Дипеш Чакрабарти

Провинциализируя Европу

Проект реализован при поддержке эндаумент-фонда Музея «Гараж».

Книга издана в рамках исследовательской лаборатории Музея «Гараж» «Пространство 1520».

Перевод с английского Петр Бавин

Под научной редакцией Вячеслава Морозова

На обложке: женщина в традиционном костюме с кувшином на голове исполняет народный танец. Бупур, штат Западная Бенгалия, Индия. 2019 г.

Все права защищены

© Музей современного искусства «Гараж», 2021

© Дипеш Чакрабарти, текст, 2000

© Константин Ерёменко, дизайн-макет, 2021

* * *

Благодарности

Арджун Аппадураи, Хоми Бхабха, Гаутам Бхадра, Кэрол Брекенридж, Файсал Девджи, Саймон Дьюринг, Лила Ганди, Энн Хардгроув, Прадип Джеганатан, Дэвид Ллойд, Лиза Лоу, Удай Мета, Меган Моррис, Стивен Мекке, Раджьяшри Пандей, Шелдон Поллок, Санджай Сет, Аджай Скариа и Камала Висвесваран вырастили эту книгу, обеспечив меня эмоциональным, критичным и постоянно доступным дискуссионным сообществом. Ранаджит Гуха всегда был рядом – учитель, заинтересованный критик, благожелатель и друг одновременно. Ашок Сен своим примером показал, как сочетать критику, открытость сознания и подбадривание в правильных дозах. Том Лакер прочитал несколько глав в черновой версии и дал мне исключительно дружеские и честные критические советы. Рон Инден, Стив Коллинз, К. С. Наим, Клинтон Сили, Норман Катлер, Джеймс Чандлер, Лорен Крюгер, Мириам Хансен, Джон Келли и все коллеги по Университету Чикаго помогали мне своими реакциями, критическими или не очень, в разных аспектах реализации этого проекта. Филип Госсет – замечательный, поддерживающий декан. Мои самые теплые благодарности им всем.

Друзья в разных уголках мира перепиской и беседами часто помогали мне найти свои собственные точки зрения. Я остро осознаю, как многим я обязан каждому, но из-за недостатка места могу персонально упомянуть только часть из них. Я благодарен ученым, собравшимся вокруг журналов: Scrutiny2 в Южной Африке (особенно Леону де Коку); Historia y Grafia в Мексике, Public Culture в США, Postcolonial Studies в Австралии и группе «постколониальная география» из Великобритании, а также Shiso в Японии за интерес, проявленный к моей работе. На протяжении многих лет мне выпала большая привилегия состоять в редакционной коллегии журнала Subaltern Studies. Из последующих страниц станет очевидно, как многим я обязан своим коллегам по редакции. Шахид Амин, Дэвид Арнольд, Гаутам Бхадра, Парта Чаттерджи, Дэвид Хардиман, Шайл Майярам, М. С. С. Пандиан, Гьян Пракаш, Сьюзи Тару, Аджай Скариа и Гаятри Спивак – я благодарю всех вас.

Этот проект я начинал, еще будучи преподавателем в Университете Мельбурна, в Австралии. За последние десять лет Австралийский Национальный университет несколько раз выделял мне краткосрочные стипендии. Я благодарен руководству обоих университетов за финансовую и моральную поддержку. Мои друзья в Австралии помогли мне ощутить эту страну своим вторым домом. Иэн Анг, Дэвид Беннетт, Пурушоттама Билимориа, Джон Кэш, Чарльз Коппел, Филипп Дерби, Грег Денинг, Рашми Десай, Майкл Даттон, Марк Элвин, Антония Финнейн, Джон Фитцджеральд, Джон Фостер, Дебжани Гангули, Мари Готтшальк, Крис Хилу, Барри Хиндесс, Жанетт Хорн, Джейн Джейкобс, Робин Джеффри, Мириам Ланг, Дженни Ли, Бен Мэддисон, Вера Макки, Брайан Массуми, Льюис Майо, Иэн Макколмэн, Гэвен Маккормак, Джонатан Ми, Донна Мервик, Тони Милнер, Тесса Моррис-Сузуки, Клаус Нойманн, Мэри Куилти, Бенджамин Пенни, Питер Фиппс, Кристофер Пинни (в АНУ), Калпана Рам, Энтони Рид, Крэйг Рейнольдс, Майкл Робертс, Джон Ранделл, Кен Рутвен, Ренука Шарма, Санджай Шривастава, Джули Стивенс, Хелен Верран, Эндрю Уэллс и Патрик Вольф – остаюсь глубоко признателен всем вам за вашу интеллектуальную, исследовательскую и личную щедрость. Энтони Лоу стал для меня больше, чем учителем. Его поддержка, воодушевление и добрые советы всегда приходили мне на помощь, когда я больше всего в них нуждался.

Академическое сообщество Соединенных Штатов постепенно становилось для меня родным на протяжении последних десяти лет. Я хочу выразить признательность за те идеи, критику и дружбу, которые ждали меня на этом пути. Лила Абу-Луход, Пранаб и Калпана Бардхан, Тани Барлоу, Кристал Бартолович, Дилип Басу, Сугата Бозе, Элис Буллард, Сара Кастро-Кларен, Дипанкар Чакраварти, Чонгму Чой, Джеймс Клиффорд, Лауренс Коэн, Розмари Кумбе, Фернандо Коронил, Николас Диркс, Саураб Дубе и Ишита Банерджи-Дубе, Сандриа Фрайтаг, Кейя Гангули, Дилип Гаонкар, Маитриш Гхатак, Майкл Хардт, Гэйл Хершаттер, Линн Хант, Кадри Исмаил, Винай Лал, Патриция Лимерик, Джордж Липсиц, Саба Махмуд, Лата Мани, Роб Маккарти, Аллан Мегилл, Том и Барбара Меткалф, Уолтер Миньоло, Тим Митчелл, Альберто Морейрас, Аамир Муфти, Марк Постер, Арвинд Раджагопал, Сумати Рамасвами, Наоки Сакаи, Энн Столер, Джулия Томас, Ли Шлезингер и Стивен Властос – благодарю всех, кто делился со мной мыслями и идеями, пока я был увлечен обдумыванием этого проекта. Николас Диркс, Петер ван дер Веер и Гаури Висванатан прочитали и прокомментировали рукопись целиком. Алан Томас, Тимоти Бреннан и Кен Виссокер на протяжении длительного времени выражали интерес и энтузиазм в отношении проекта, возможно, даже не подозревая, как это меня воодушевляло.

Для меня также большая радость вспомнить доброту и интеллектуальную поддержку, которой я имел счастье пользоваться на протяжении многих лет в своем родном городе – Калькутте. Анил Ачарья, Прадуюмна Бхаттачарджи, Гоури Чаттерджи, Рагабендра Чаттопадхай, Аджит Чодури, Субенду и Кейя Дас Гупта, Арун и Манаши Дас Гупта, Сусанта Гхош, Друба Гупта, Сушил Ханна, Индранат Маджумдар, Бхаскар Мухопадхай, Рудраншу Мукерджи, Тапан Райчодури, Продип Сетт, друзья, связанные с газетами Naiya и Kathapat, коллеги по факультету истории Калькуттского университета и Центра по изучению общественных наук – я благодарен всем вам. Мне всегда будет не хватать страстной критики, которую наверняка высказали бы Хитесранджан Саньял и Ранаджит Дас Гупта, если бы они были с нами. Я благодарен Баруну Де за его интеллектуальную щедрость, которой я всегда с радостью пользовался. Визит в университет Джавахарлала Неру в Дели в 1998 году запомнился мне теплым приемом и словами поддержки, которые я получил от Сабьясачи Бхаттачарья, Кунала и Шубры Чакрабарти, Муширула и Зои Хасан, Маджида Сиддики, Музаффара Алама, Ниладри Бхаттачарья и Читры Джоши, Прабу Мохапатры, Дипанкара Гупты и Ани Лумба. Надеюсь, они увидят, что их постоянный интерес к моей работе оправдался появлением этой книги. Мой дорогой друг Ахмед Камаль, историк из университета Дакки (Бангладеш) стал моим наставником по социальной истории бенгальских мусульман. Без его доброго и критичного интереса к этой работе я не осознал бы неизбежную индуистичность моего воображения.

Мне выпала большая удача преподавать у нескольких очень талантливых студентов в Австралии и Соединенных Штатах. Любопытные, критичные, интеллектуально смелые, они обеспечили мне лучшую аудиторию, которую можно представить. Аманда Хэмилтон, Спенсер Леонард и Авадхендра Шаран помогли мне как исследователи-ассистенты в этом проекте. Мои благодарности и наилучшие пожелания им всем.

«Глобализированная» жизнь, тонким слоем разбросанная по трем континентам, и некоторые природные уязвимости моего организма придавали еще большую ценность дружбе и привязанностям, которые мне, к счастью, довелось испытать в своей личной жизни. Я, как и всегда, благодарен моим родителям, сестре и ее семье за то, что они оказывались там, где мне это было необходимо. Кавери и Арко с любовью принимали меня во время моих визитов в Австралию последние несколько лет. Эта книга, надеюсь, объяснит Арко, в чем состоит эта «постмарксистская, постмодернистская чепуха», которой он часто дразнил меня. Санджай Сет, Раджьяшри Пандей и Лила Ганди в Мельбурне, Камаль и Тун в Дакке на протяжении долгого времени составляли мою большую субконтинентальную семью. Мои друзья Шилу и Рита Чаттопадхай, Деби и Тандра Базу, Гаутам Бхадра и Нараяни Банерджи (все они из Калькутты) позволили мне просить их о том, о чем обычно просят только братьев и сестер. Дружба Фионы Николл и ее интерес к изучению австралийских аборигенов обогатили мою жизнь во многих отношениях, даже больше, чем я могу сказать. Робин Джеффри щедро делилась своей дружбой с первого дня моего приезда в Австралию. Эту книгу я не смог бы написать без любви, дружбы и повседневных бесед с Энн Хардгроув. Некоторым из них эта книга с благодарностью и признательностью посвящена.

Я благодарен персоналу Национальной библиотеки Калькутты, Индийской библиотечной службы и Британской библиотеки в Лондоне (особенно – Грэму Шоу), Библиотеки Байльё в Университете Мельбурна, библиотеки Мензис в Австралийском национальном университете, библиотеки Регенстайн в Университете Чикаго (особенно – Джеймсу Ни) за помощь и содействие, которые они мне оказали. Мэри Маррелл, мой редактор в издательстве Университета Принстона была образцом ума, терпения и понимания в доведении этой рукописи до стадии финальной публикации. Могу только подтвердить те похвалы, которые высказывали в ее адрес другие авторы. И моя огромная благодарность Маргарет Кейс, чья внимательная и точная редактура рукописи помогли придать тексту ясность и фокусировку, которых не было бы без ее помощи.

Некоторые главы книги – это переработанные версии статей, публиковавшихся ранее. Первая глава в более длинной версии публиковалась в журнале Representations № 37, зима 1992 г. Третья глава была опубликована в сборнике под редакцией Лизы Лоу и Дэвида Ллойда The Politics of Culture in the Shadow of Capital (Durham: Duke University Press, 1997). Четвертая глава впервые была опубликована краткими тезисами в Humanities Research, зима 1997, и в Perspectives № 35, no. 8 (ноябрь 1997), а впоследствии в исправленной версии – в Economic and Political Weekly № 33, no. 9 (1998); Scrutiny2, 3, no. 1 (1998); и Postcolonial Studies № 1, no. 1 (апрель 1998). Ранняя версия пятой главы публиковалась в сборнике под редакцией Тимоти Митчелла и Лилы Абу-Лугход Contradictions of Modernity (Minneapolis: University of Minnesota Press, 1999). Седьмая глава публиковалась в Public Culture № 11, no. 1 (1999). Восьмая глава основана на моей статье «Различие-отсрочка колониальной модерности: публичные дебаты о домохозяйстве в Британской Индии» (The Difference-Deferral of Colonial Modernity: Public Debates on Domesticity in British India) в History Workshop Journal № 36 (1993). Я признателен редакторам всех этих журналов и сборников за разрешение опубликовать эти статьи в их нынешнем виде в этой книге.

Чикаго

31 июля 1999 г.

Введение

Концепция провинциализация Европы

Европа… с 1914 года становится провинцией … только естественные науки способны вызвать живой международный отклик.

Ханс-Георг Гадамер, 1977

Запад – это одновременно и именование субъекта, собирающего себя в дискурсе, и предмет, конституируемый дискурсивно; это наименование, всегда ассоциирующееся с определенными территориями, общинами и народами, которые кажутся политически или экономически находящимися выше, чем другие территории, общины и народы. В принципе, это же справедливо и для слова «Япония». <…> Оно заявляет, что способно поддерживать, если не превзойти, импульс к выходу за пределы любых частностей.

Наоки Сакаи, 1998

«Провинциализация Европы» – это не книга о части света, которую мы называем «Европа». Та Европа, можно сказать, уже провинциализирована ходом самой истории. Историки давно признали, что так называемый век Европы в современной истории начал уступать место другим региональным и глобальным конфигурациям уже к середине XX века[1]. История Европы более не рассматривается как воплощение «всеобщей истории человечества»[2]. Ни один крупный западный мыслитель в настоящее время публично не разделяет «вульгаризированный гегельянский историцизм» Фрэнсиса Фукуямы, который увидел в падении Берлинской стены конец истории для всего человечества[3]. Контраст с прошлым проступает еще острее, если вспомнить осторожную, но теплую ноту одобрения, с которой Кант увидел во Французской революции признаки «морального начала в человечестве», а Гегель видел отпечаток «мирового духа» в весомости этого события[4].

По образованию я специалист по новой истории Южной Азии, и это формирует мой архив и мое поле для анализа. Европа, которую я стремлюсь провинциализировать или децентрировать, – это воображаемая фигура, по-прежнему прочно укорененная в виде клише и условных знаков в повседневных привычках мышления, неизменно приводящих к срезанию углов в попытках обществоведов поставить вопрос о политической модерности в Южной Азии[5]. Феномен «политической модерности» – управление через модерные государственные, бюрократические институты и капиталистическое производство – в любом уголке мира невозможно помыслить без упоминания определенных категорий и концептов, генеалогия которых уходит далеко в глубь интеллектуальной и даже теологической европейской традиции[6]. Такие понятия, как гражданство, государство, гражданское общество, публичная сфера, права человека, равенство перед законом, индивид, разделение частного и публичного, идея субъектности, демократия, народный суверенитет, социальная справедливость, научный рационализм и так далее, – все несут на себе груз европейской мысли и истории. Невозможно осмыслять политическую модерность без этих и связанных с ними понятий, которые обрели свои окончательные формы в эпоху европейского Просвещения и в XIX веке.

Эти понятия влекут за собой неизбежный и в каком-то смысле необходимый, универсалистский и секулярный образ человека. Европейский колонизатор XIX века одновременно поклонялся гуманизму Просвещения и отрицал его в своей деятельности. Но этот образ был весьма влиятельным с точки зрения его последствий. В исторической перспективе он обеспечил прочный фундамент, на котором базировалась – и в Европе, и за ее пределами – критика социально несправедливых практик. Марксистская и либеральная мысль являются наследниками этой интеллектуальной традиции. Сегодня это наследие стало всемирным. Модерный бенгальский образованный средний класс, к которому принадлежу я сам и фрагменты истории которого я затрону далее в этой книге, был охарактеризован Тапаном Райчодури как «первая значительная по численности азиатская социальная группа, ментальный мир которой был изменен взаимодействием с Западом»[7]. Длинная череда блестящих представителей этой группы – от Раджи Раммохана Роя, которого иногда называют «отцом современной Индии», до Манабендры Ната Роя, спорившего в Коминтерне с Лениным, – с воодушевлением приняли темы рационализма, науки, равенства и прав человека, которые продвигало европейское Просвещение[8]. Модерную социальную критику кастового порядка, угнетения женщин, отсутствия прав у трудящихся и угнетенных, субалтерных классов в Индии и других подобных явлений – да и саму критику колониализма – нельзя полностью осмыслить вне пределов наследия, сформировавшегося в ходе усвоения европейского Просвещения на субконтиненте. Показательно, что конституция Индии начинается с повтора нескольких универсальных просвещенческих тем, превозносимых и в конституции США. Полезно помнить, что самые язвительные критические тексты, посвященные институту «неприкасаемых» в Британской Индии, отсылают нас к исходно европейским идеям свободы и равенства людей[9].

Я тоже пишу находясь внутри этого наследия. Постколониальная система образования была почти по определению посвящена освоению универсалий – например абстрактного образа человека или Разума, – выкованных в Европе XVIII века и лежащих в основе социальных наук. Этот процесс освоения наложил отпечаток, например, на тексты тунисского философа и историка Хишама Джаита, обвинявшего империалистическую Европу в «отрицании своего собственного взгляда на человека»[10]. Борьба Фанона[11] за верность просвещенческому идеалу человека – вопреки пониманию того, что европейский империализм свел этот идеал к образу белого поселенца-колонизатора, – сегодня стала частью глобального наследия постколониальной мысли[12]. Борьба начинается потому, что в условиях политической модерности не так просто обходиться без этих универсалий. Без них не было бы социальных наук, которые ставят проблемы модерной социальной справедливости.

Вовлеченность в европейскую мысль обусловлена и тем обстоятельством, что так называемая европейская интеллектуальная традиция остается сегодня единственной живой традицией на кафедрах социальных наук большинства, если не всех, современных университетов. Слово «живая» я использую здесь в специальном значении. Только в рамках нескольких отдельных традиций мышления мы изучаем давно умерших фундаментальных мыслителей не только как людей, принадлежавших своему времени, но и так, как будто они являются нашими современниками. В социальных науках есть такие мыслители, с которыми ты неизбежно сталкиваешься, оказываясь внутри традиции, которая привыкла называть себя «европейской» или «западной». Мне известно, что нечто, именуемое «европейской интеллектуальной традицией», якобы уходящей в прошлое вплоть до древних греков, была сфабрикована относительно недавней европейской историей. Мартин Бернал, Самир Амин и другие справедливо критиковали претензии европейских мыслителей как на само существование такой неразрывной традиции, так и на то, что ее можно назвать собственно «европейской»[13]. Дело однако в том, что в эту генеалогию, сфабрикованную или нет, встроены социальные науки. Столкнувшись с задачей анализа развития социальных практик в Индии в Новое время, немногие существующие индийские обществоведы или специалисты, занимающиеся Индией, стали бы всерьез спорить, скажем, с Гангешей – логиком XIII века, Бхартрихари – грамматиком и философом-лингвистом V–VI веков, или с Абхиванагуптой – эстетиком X–XI веков. Как это ни печально, но одним из итогов европейского колониального правленияв Южной Азии стало то, что интеллектуальные традиции, выживавшие и поддерживавшиеся на санскрите, фарси или арабском языке, остались для большинства – а возможно и для всех – работающих в этом регионе современных обществоведов лишь предметом исторических исследований[14]. Ученые относятся к этим традициям как к подлинно мертвым, как к истории. Хотя категории, служившие предметом детального теоретического осмысления и изучения, сегодня существуют как практические понятия, утратившие связь с теоретической традицией, но встроенные в повседневные практики в Южной Азии. Современные южно-азиатские обществоведы редко обладают достаточной подготовкой, чтобы превратить эти концепты в источник критического осмысления актуальных процессов[15]. А европейские мыслители прошлого и их категории анализа никогда не оказываются для нас в такой же степени мертвыми. Южноазиатские обществоведы и специалисты по региону будут яростно спорить с Марксом или Вебером, не ощущая потребности историзировать их или помещать в их собственный европейский интеллектуальный контекст. Иногда, хотя это скорее редкость, они будут даже спорить с античными, средневековыми или раннемодерными предшественниками этих европейских теоретиков.

Однако сама история политизации населения или наступления политической модерности за пределами ареала западных капиталистических демократий создает глубокую двусмысленность в истории политического развития. История призывает нас переосмыслить два концептуальных понятия Европы XIX века, ключевых для понятия модерности. Первое – историцизм. Представление о том, что для понимания какого-либо явления его следует рассматривать одновременно и в своей целостности, и в историческом развитии. Второе – сама идея «политического». Именно опыт политической модерности в стране вроде Индии и позволяет осуществить такой проект, как «провинциализация Европы». Европейская мысль находится в противоречивых отношениях с проявлениями политической модерности. Она и необходима, и недостаточна для осмысления разнообразных жизненных практик, составляющих «политическое» и «историческое» в Индии. Изучение как в теоретическом, так и в фактологическом регистре одновременной недостаточности и необходимости общественно-научной мысли – это задача, стоящая перед данной книгой.

Политика историцизма

Тексты философов-постструктуралистов (в частности, Мишеля Фуко) стали одним из стимулов для глобальной критики историцизма[16]. Но было бы ошибкой считать постколониальную критику историцизма простой производной от критики, уже разработанной постмодернистскими и постструктуралистскими мыслителями Запада. На самом деле размышления в таком ключе сами по себе подразумевают историцизм, поскольку они во многом воспроизводят темпоральную структуру тезиса «сначала на Западе, затем – по всему миру». Говоря об этом, я не собираюсь уклоняться от недавних споров вокруг историцизма. Критики, принимающие участие в этих спорах, констатируют упадок историцизма на Западе, который произошел в силу «культурной логики позднего капитализма»[17]. Культуролог Лоуренс Гроссберг задается очень точным вопросом: не ставят ли консюмеристские практики современного капитализма под угрозу саму историю? Как производить историческое наблюдение и анализ, «когда любое событие потенциально служит доказательством, детерминантой и в то же время меняется слишком быстро, чтобы его можно было комфортно критиковать с академической обстоятельностью?»[18]. Но даже эти, вполне достойные, аргументы обходят стороной тему истории политической модерности в третьем мире. От Манделя[19] до Джеймисона – никто не рассматривает «поздний капитализм» как систему, мотор которой может находиться в третьем мире. Коннотации слова «поздний» заметно различаются в зависимости от того, идет ли речь о развитых или о «развивающихся» странах. «Поздний капитализм» – это название явления, относящегося преимущественно к развитому капиталистическому миру, хотя его влияние на остальные части земного шара никогда не отрицалось[20].

Западные критики историцизма, опирающиеся на характеристики «позднего капитализма», упускают из виду глубокие связи, скрепляющие историцизм как образ мышления и формирование политической модерности в бывших европейских колониях. Историцизм сделал возможным европейское господство в мире XIX века[21]. Можно сказать, что это была одна из важнейших форм, которые идеология прогресса, или «развития», принимала в XIX веке и позднее. Именно историцизм позволил модерности или капитализму предстать не просто глобальным явлением, но таким, которое стало глобальным с течением времени, которое зародилось в одном месте (Европа) и распространилось за ее пределами. Такая структура глобального исторического времени – «сначала в Европе, затем в остальном мире» была историцистской. Различные незападные националистические движения позднее порождали локальные версии этого нарратива, в которых место «Европы» занимали локально сконструированные центры. Именно историцизм позволил Марксу[22] сказать, что «страна, промышленно более развитая, показывает менее развитой стране лишь картину её собственного будущего»[23]. Именно историцизм привел выдающихся историков, в частности Филлис Дин, к описанию развития промышленности в Англии как «первой» промышленной революции[24]. Таким образом, историцизм установил меру культурной дистанции (по крайней мере, в институциональном развитии), которая, как считалось, существует между западным и незападным мирами[25]. Он оправдывал тезис о принесении цивилизации в колонии[26]. В самой Европе историцизм сделал возможным создание исторических работ, полностью замкнутых на истории Европы, где Европа описывается как место возникновения капитализма, модерности или Просвещения[27]. Эти «события», в свою очередь, объясняются главным образом через «события», происходившие в географических пределах Европы (при всей размытости ее границ). Во временно́й структуре «Сначала в Европе, затем – в остальном мире» жителям колоний отводилось место «остального мира». Такое развитие историцизма Йоханнес Фабиан назвал «отрицанием одновременности»[28].

Историцизм и, более того, модерное, европейское понимание истории пришли к неевропейским народам в XIX веке как человек, который приходит к другому со словами «пока нет»[29]. Возьмем классические либеральные, но историцистские труды Джона Стюарта Милля «О свободе» и «Размышления о представительном правлении». В этих работах он провозгласил самоуправление как высшую форму правления. Одновременно с этим Милль возражал против предоставления самоуправления жителям Индии или Африки, по сути, на историцистском основании. По его словам, индийцы и африканцы «еще не» достаточно цивилизованны, чтобы управлять самостоятельно. Должно пройти какое-то историческое время, требующееся на развитие и цивилизацию (колониальное управление и образование, если говорить точнее), прежде чем можно будет счесть их готовыми к решению подобной задачи[30]. Историцистские аргументы Милля помещают индийцев, африканцев и другие «варварские» народы в воображаемый зал ожидания истории. И, поступая так, он превращает всю историю в некое подобие зала ожидания. Мы все движемся к одной и той же конечной точке, заявляет Милль, но одни народы достигли ее раньше других. С точки зрения сторонников историцизма, жителям колоний рекомендовалось подождать. Обретение исторического самосознания, обретение общественного духа, который Милль считал абсолютно необходимым для искусства самостоятельного управления, – всё это также требовало обучения искусству ожидания. Ожидание служило реализацией принципа «еще не», провозглашенного историцизмом.

Антиколониальные демократические требования самоуправления, зазвучавшие в XX веке, напротив, во временно́м горизонте действия упирали на «прямо сейчас». Со времен Первой мировой войны и вплоть до движения за деколонизацию пятидесятых и шестидесятых годов антиколониальные национализмы опирались на срочность этого «сейчас». Историцизм не исчез с лица земли, но его «еще не» сегодня вступает в противоречие с глобальным требованием «прямо сейчас», характерным для всех народных движений за демократию. В поиске массовой поддержки антиколониальные национальные движения неизбежно вводили в сферу политического широкие классы и группы, которые по стандартам европейского либерализма XIX века не могли считаться подготовленными к политической ответственности за самостоятельное управление государством. Это были крестьяне, туземцы, полу- или неквалифицированные промышленные рабочие в незападных городах; мужчины и женщины из подчиненных социальных групп – короче говоря, все субалтерные классы третьего мира.

Критика историцизма обращается к базовому вопросу о политической модерности незападного мира. Как я более подробно покажу ниже, европейская политическая и общественная мысль как раз и создавала пространство для политической модерности субалтерных классов, прибегая к той или иной версии стадиальной исторической теории, от простых эволюционистских схем до продвинутых представлений о «неравномерном развитии». Нельзя сказать, что этот теоретический посыл начисто лишен смысла. Если политическую модерность понимать как ограниченный, поддающийся определению феномен, то имело смысл использовать его определение как линейку для измерения общественного прогресса. Внутри этого конструкта всегда можно было найти основания, чтобы сказать, будто одни нации более модерные, чем другие. Поэтому вторым требуется подготовительный период, время на ожидание, прежде чем можно будет признать их полноценными участниками модерной политики. Но ведь таким был и аргумент колонизаторов, то самое «еще не», которому национальные движения колонизированных противопоставляли свое «прямо сейчас». Достижение политической модерности в третьем мире могло происходить только через противоречивые отношения с европейской общественной и политической мыслью. Национальные элиты часто пересказывали – и до сих пор пересказывают, если это позволяют политические структуры, – своим субалтерным классам стадиальную теории истории, на которой базируются европейские идеи политической модерности. Однако в борьбе национальных движений произошло два важных изменения которые, если не на теоретическом, то на практическом уровне привели к отторжению историцистских различий между домодерным (или немодерным) и модерным. Во-первых, национальные элиты отвергли версию истории с «комнатой ожидания», когда столкнулись с тем, что европейцы используют ее как аргумент против предоставления самоуправления колонизированным народам. Вторым изменением, произошедшим в XX веке, стало полноценное вовлечение в политическую жизнь крестьянина (сначала в качестве участника национального движения, затем – как гражданина независимой страны) задолго до того, как он мог получить формальные знания о доктринальных и концептуальных аспектах понятия гражданства.

Ярким примером отказа от историцистской истории во имя национализма стало принятое сразу после обретения Индией независимости решение о всеобщем избирательном праве как основе индийской демократии. Это было прямым нарушением предписания Милля. В «Размышлениях о представительном правлении» он писал: «всеобщее образование должно предшествовать всеобщему праву голосования»[31]. Даже Индийский комитет по избирательному праву (1931 год), включавший нескольких членов-индийцев, придерживался позиции, которую можно назвать модифицированной версией тезиса Милля. Члены Комитета согласились, что, хотя всеобщее голосование взрослых было бы идеальной целью для Индии, общий недостаток грамотности в стране является огромным препятствием на пути к ее реализации[32]. И все-таки менее чем через два десятилетия Индия ввела всеобщее избирательное право для взрослых, хотя население оставалось преимущественно неграмотным. Защищая новую конституцию и принцип «народного суверенитета» перед общенациональным Учредительным собранием накануне формального обретения независимости, Сарвепалли Радхакришнан, будущий первый вице-президент Индии, возражал против тезиса, будто индийцы являются народом, еще не готовым к самостоятельному управлению страной. По его мнению, индийцы, как грамотные, так и неграмотные, всегда были способны управлять собой самостоятельно. Он заявил: «Мы не можем сказать, что республиканские традиции чужды духу этой страны. Они существовали здесь с самого начала нашей истории»[33]. Как еще можно трактовать эту позицию, если не как национальный жест упразднения воображаемого зала ожидания, куда поместила индийцев европейская историческая мысль? Нет необходимости напоминать, что историцизм продолжает жить в полную силу во всех практиках и девелопменталистских проектах Индийского государства[34]. Значительная доля институциональной активности индийских властей базируется на повседневной практике историцизма: крестьян в прямом смысле все еще обучают и развивают, чтобы они стали гражданами. Но каждый раз, когда имеет место очередная популистская/политическая мобилизация населения на индийских улицах, становится видимой одна из версий «массовой демократии», а историцистское течение времени ставится на паузу. А раз в пять лет – или чаще – народ устраивает политическое представление в форме избирательной демократии, которое отбрасывает в сторону все мысли об историцистском восприятии времени. В день выборов каждый совершеннолетний житель Индии считается индивидом, наделенным навыками для совершения ключевого гражданского выбора, вне зависимости от уровня образования.

История и природа политической модерности в бывших колониальных странах, подобных Индии, порождают напряжение между двумя аспектами положения субалтерна или крестьянина как гражданина. С одной стороны, крестьянина следует образовывать, чтобы сделать из него гражданина и таким образом вписать его во время историцизма; с другой стороны, крестьянин, несмотря на отсутствие формального образования, уже является гражданином. Это противоречие сродни тому противоречию между двумя аспектами национализма, которое Хоми Бхабха определил как педагогическое и перформативное[35]. Национальная историография в педагогическом регистре изображает крестьянский мир – с его кровнородственными связями, богами и сверхъестественным – как анахроничный. Но «нация» и политическое исполняются в карнавальном аспекте демократии – в форме восстаний, протестных маршей, спортивных состязаний – и во всеобщем праве голоса. Как именно мы мыслим политическое в те моменты, когда крестьянин или субалтерн возникает в модерной сфере политики со своими правами в качестве участника национального движения против британского правления или полноценного члена политической организации, не проведя никакой «подготовительной» работы для получения квалификации «буржуа-гражданин»?

Я должен прояснить, что, употребляя слово «крестьянин», я отсылаю не только к социологическому понятию. Я нагружаю это понятие более широким смыслом. Этот «крестьянин» фигурирует здесь как символ всех внешне немодерных, сельских, несекулярных отношений и жизненных практик, постоянно оставляющих отпечаток даже в жизни представителей индийской элиты и правительственных институтов. Крестьянин символизирует собой всё не-буржуазное (в европейском смысле) в индийском капитализме и индийской модерности. В следующем разделе я разверну этот тезис.

Subaltern Studies и критика историцизма

Проблема концептуализации исторического и политического в контексте, когда крестьянин уже стал составляющей политики, была одной из ключевых для развития исследовательского проекта Subaltern Studies[36]. Моя расширенная интерпретация слова «крестьянин» следует за основополагающими тезисами, изложенными Ранаджитом Гухой. Он вместе со своими коллегами пытался демократизировать индийскую историографию, посмотрев на подчиненные социальные группы как на самостоятельных вершителей своей судьбы. Мне представляется глубоко значимым тот факт, что Subaltern Studies были вынуждены начать с фиксации принципиального несогласия с тем пониманием «политического», как оно было изложено в воспринятой ими традиции англоязычной марксистской историографии. В ясном виде это проявилось в критике категории «дополитического», развернутой Ранаджитом Гухой в книге «Элементарные аспекты крестьянского восстания в колониальной Индии»[37].

С появлением крестьян в сфере модерной политики категория «дополитического» продемонстрировала собственную ограниченность. Дальше поставленных границ историцистская марксистская мысль не решалась пойти в ответе на вызов, брошенный европейской политической мысли с появлением крестьян в сфере модерной политики. Хобсбаум признавал специфические черты политической модерности в третьем мире. Он с готовностью соглашался с тем, что именно «обретение политического самосознания» крестьянами «сделало наш век самым революционным в истории». Однако он упустил те следствия, которые вытекали для историцизма из его собственного анализа. Действия крестьян чаще всего организовывались по линиям родства, религии, касты, и наряду с людьми в политические действия включались боги, духи и сверхъестественные существа. Однако эти действия оставались для него проявлением такого типа сознания, который не вполне стыкуется с секулярно-институциональной логикой политического[38]. Он называл крестьян «до-политическими людьми, которые еще не обрели или только начали обретать специфический язык для самовыражения. [Капитализм][39] приходит к ним извне, вероломно, посредством экономических сил, действия которых они не понимают». В историцистском дискурсе Хобсбаума социальные крестьянские движения XX века остались «архаичными»[40].

Аналитический импульс работы Хобсбаума принадлежит к той версии историцизма, которую западный марксизм развивал с момента своего зарождения. Западные интеллектуалы-марксисты и их последователи в других частях мира разработали богатый набор изощренных стратегий, позволяющих им находить доказательства «неполноты» капиталистической трансформации в Европе и на других континентах. Однако они не отказались от идеи общего исторического движения от домодерной стадии к модерности. К этим стратегиям прежде всего относится старая и ныне дискредитированная эволюционистская парадигма XIX века с ее акцентом на «выживании» и «пережитках», следы которой можно увидеть даже в текстах самого Маркса. Но существовали и другие стратегии. К ним следует отнести все вариации тезиса о «неравномерном развитии», который берет свое начало, как показал Нил Смит, из тезиса Маркса о «неравномерной степени развития» в его «Критике политической экономии» (1859 г.) и из последующего использования этого концепта Лениным и Троцким[41]. Дело в том, что как бы мы ни формулировали – «неравномерное развитие», или, вслед за Эрнстом Блохом, «синхронность и не-синхронность», или, по Альтюссеру, «структурная причинность», – все эти стратегии содержат в направлении своей мысли элементы историцизма (несмотря на декларируемую Альтюссером оппозицию историцизму). Все они приписывают историческому процессу и историческому времени как минимум структурное единство, что позволяет определять отдельные элементы настоящего как «анахроничные»[42]. Как проницательно заметил Джеймс Чандлер в своей работе о романтизме, тезис о «неравномерном развитии» идет «рука об руку» с «устаревшей шкалой однородного пустого времени»[43].

Открыто критикуя тезис о «дополитичности» крестьянского сознания, Гуха был готов предположить, что сама природа крестьянского коллективного действия в современной Индии была такова, что растягивала категорию «политического» далеко за пределы, обозначенные для нее в европейской политической мысли[44]. Сфера политики, в которой принимали участие крестьяне и их хозяева, была модерной. Ибо чем еще является национализм, как не современным политическим движением к самоуправлению? Но все-таки эта политика в логике секулярно-рациональных расчетов, свойственной модерным концепциям политики. Эта крестьянская-но-модерная политическая сфера не утратила представления об агентности богов, духов и сверхъестественных существ[45]. Социологи могут записывать действие этих сил в рубрику «крестьянские верования», но крестьяне-граждане не разделяют онтологических предпосылок, которые общественные науки принимают по умолчанию. В формулировке Гухи эта сфера принадлежала модерности, и, как следствие, политическое поведение или сознание крестьян нельзя было называть «дополитическим». Он настаивал на том, что крестьянин – это не анахронизм в модернизирующемся колониальном мире, а подлинный современник колониализма, основополагающая часть той модерности, которую породило колониальное правление в Индии. Сознание крестьян не было «отсталым» – менталитетом, оставшимся от прошлого, сознанием, сбитым с толку модерными политическими и экономическими институтами и тем не менее устойчивым к их воздействию. Восприятие крестьянами отношений власти, с которыми им приходилось сталкиваться в этом мире, по мнению Гухи, ни в коей мере не было ни нереалистичным, ни реакционным.

Разумеется, всё это формулируется не сразу и не проступает с полной ясностью, которой можно достичь задним числом. В «Элементарных аспектах крестьянского восстания в колониальной Индии» есть фрагменты, где Гуха следует общим тенденциям европейского марксизма или либерального учения. Иногда он оценивает не-демократические отношения – в ситуациях прямого «доминирования и подчинения», включающих так называемое религиозное, или сверхъестественное, – как пережитки докапиталистической эпохи, как что-то не вполне модерное и, следовательно, указывающее на проблему при переходе к капитализму[46]. Подобные нарративы часто появляются и в первых томах журнала Subaltern Studies. Я, однако, утверждаю, что эти суждения не могут адекватно отобразить радикального потенциала, свойственного гуховской критике категории «дополитического». Если бы они подходили для анализа индийской модерности, то существовали бы доводы и в пользу Хобсбаума с его категорией «дополитического». Можно было бы указать – в духе европейской политической мысли, – что категория «политического» не подходит для анализа крестьянских протестов, поскольку в докапиталистических отношениях господства сфера политического едва ли когда-нибудь отделялась от сферы религиозного и кровнородственного. Повседневные отношения власти, где важны родственные связи, боги и духи, ярким примером которых служит мир крестьянина, можно было бы тогда с полным основанием назвать «дополитическими». Все еще существующий в Индии крестьянский мир можно было бы легитимно оценивать как признак неполноты перехода Индии к капитализму. А самого крестьянина справедливо считать «предшествующим типом», без сомнения активным сторонником национализма, но на деле уже получившим от всемирной истории повестку о предстоящем вымирании.

Моя мысль, однако, следует в противоположном направлении, намеченном Гухой и его неудовлетворенностью в отношении категории «дополитическое». Крестьянские восстания в модерной Индии, по словам Гухи, «были политической борьбой»[47]. Я выделил слово «политической» в этой цитате, чтобы подчеркнуть творческое напряжение между марксистским наследием группы Subaltern Studies и более сложными вопросами о природе политического в рамках индийской колониальной модерности, которые группа начала ставить с начала своего существования. Так, изучив более сотни случаев крестьянских бунтов в Британской Индии с 1783 по 1900-е годы, Гуха показал, что практики обращения к богам, духам и другим нематериальным, божественным существам были частью отношений власти и престижа, внутри которых в Южной Азии действовали как субалтерны, так и элиты. Эти сущности не были всего лишь символами некой «более реальной» секулярной действительности[48].

Политическая модерность Южной Азии, как утверждал Гуха, соединяет две несоизмеримые логики власти, причем обе являются модерными. Первая – это логика квазилиберальных правовых и институциональных рамок, установленных в стране в результате европейского правления, рамок, которые во многих отношениях устраивали как элитные, так и субалтерные классы. Я не собираюсь недооценивать значимость этого процесса. Однако с ним переплетается логика другого набора отношений, в которые вовлечены и элиты, и субалтерны. В этих отношениях через практики прямого и явного подчинения менее сильных более сильным выстраивается четкая иерархия. Первая логика секулярна. Иными словами, она происходит из секуляризованных форм христианства, сформировавших западную модерность, и демонстрирует ту же тенденцию к выделению «религии» из пестрой смеси индуистских практик, чтобы затем секуляризировать формы этой религии, встроив их в жизнь модерных институтов Индии[49]. Вторая логика не содержит секуляризма как необходимой составляющей. Она просто последовательно включает богов и духов в область политического. (Ее следует отличать от секулярно расчетливого использования «религии», которым заняты многие современные политические партии на южноазиатском субконтиненте.) Если прочитывать эти практики как пережиток предшествующего способа производства, это неизбежно приведет нас к стадиальным, элитистским концепциям истории, вернет нас обратно к историцизму. Включение крестьян в национальные движения XX века и их превращение после обретения независимости в полноправных граждан модерного национального государства стало вызовом для политической мысли и философии. Внутри рамки историцизма историография не может иначе ответить на этот вызов.

Критика категории «дополитического», высказанная Гухой, делает историю власти в рамках всемирной модерности фундаментально более многообразной и отделяет ее от универсалистского нарратива истории капитала. Историография субалтернов ставит под сомнение предпосылку, будто капитализм обязательно приводит к гегемонии буржуазных властных отношений[50]. В рамках индийской модерности буржуазное оказывается рядом с тем, что кажется добуржуазным; сверхъестественное, не-секуляризированное существует в непосредственной близости от светского, и всё это остается в рамках политического. И дело совсем не в том, что капитализм или политическая модерность в Индии остались в состоянии «незавершенности». Гуха не отрицает связей колониальной Индии с глобальными капиталистическими силами. Его идея состоит в том, что кажущееся «традиционным» в рамках этой модерности было «традиционным только в том смысле, что его корни можно проследить вплоть до доколониальных времен. Но это понятие ни в коем случае нельзя считать архаичным и не устаревшим»[51]. И политическая модерность постепенно привела к росту и расцвету электоральной демократии, даже при том, что «обширные секторы жизни и сознания народа» избежали какой бы то ни было «[буржуазной] гегемонии»[52].

Под влиянием этого мощного наблюдения в проекте Subaltern Studies появляется необходимая, хотя местами лишь зачаточная, критика как историцизма, так и самой идеи «политического». Мои доводы в пользу «провинциализации Европы» непосредственно следуют из моей вовлеченности в этот проект. История политической модерности в Индии не может быть написана простым применением аналитики капитала и национальных движений. Мы не можем, следуя за некоторыми историками национальных движений, противопоставить историю реакционного колониализма мощному национальному движению, стремящемуся распространить буржуазное мировоззрение на остальное общество[53]. В терминах Гухи, в Южной Азии не было класса, сравнимого с европейской буржуазией из марксистских метанарративов. Не было класса, способного произвести гегемоническую идеологию, которая утвердила бы его интересы в качестве всеобщих. В более позднем эссе Гуха утверждает, что «индийская культура колониальной эпохи» не может быть понята «ни как репликация либерально-буржуазной культуры Британии XIX века, ни как пережиток предшествующей, докапиталистической культуры»[54]. Это был настоящий капитализм, но без неоспоримой гегемонии буржуазных отношений; это было доминирование капитализма без гегемонической буржуазной культуры, или, используя знаменитую формулировку Гухи, «доминирование без гегемонии».

Без радикального сомнения и переосмысления природы исторического времени невозможно ни осмыслить эту плюралистичную историю власти, ни найти место для всех субъектов политической модерности в Индии. Представления о социально справедливом будущем человечества обычно принимают как данность, как идею единого, гомогенного секулярного исторического времени. Модерной политике часто приписывают смысл истории обретения человеком суверенитета в контексте непрерывно разворачивающегося единого исторического времени. Я утверждаю, что такой подход не может служить адекватной интеллектуальной опорой в условиях политической модерности в колониальной и постколониальной Индии. Мы должны отказаться от двух онтологических посылок, вытекающих из секулярных концепций политического и социального. Первая состоит в том, что человек существует в рамках единственного и секулярного исторического времени, охватывающего все виды времени. Я утверждаю, что задача концептуализации практик социальной и политической модерности в Южной Азии зачастую требует от нас противоположных посылов. Первый – историческое время не является цельным, внутри него существуют разрывы. Второй, пронизывающий современную европейскую политическую мысль и общественные науки, состоит в том, что человек онтологически сингулярен, что боги и духи – это, в конце концов, «социальные факты». А существование социального некоторым образом предшествует их существованию. Я стараюсь, напротив, рассуждать без предустановки о приоритете социального, даже логическом. Эмпирически мы знаем, что ни одно общество никогда не существовало без присутствия богов и духов рядом с человеком. Бог монотеистов получил несколько чувствительных, хотя и не смертельных, ударов на протяжении европейского XIX века. Но боги и другие существа, наличествующие в так называемых суеверных практиках, нигде не умирали. Я считаю богов и духов экзистенциально ровесниками людей и рассуждаю, исходя из посыла о том, что вопрос бытия человека включает вопрос сосуществования с богами и духами[55]. Быть человеком в числе прочего означает, говоря словами Рамачандры Ганди, раскрывать «возможность взывать к Богу [или богам] без навязанной необходимости сперва установить его [или их] реальность»[56]. Это одна из причин, по которой я отказываюсь в своем анализе от какой-либо социологии религии.

План книги

Как теперь уже ясно, провинциализация Европы – это не отказ от европейской мысли, которой человек в значительной мере обязан своим интеллектуальным существованием. Поэтому нельзя поступать по принципу, который Лила Ганди метко назвала «постколониальной местью»[57]. Европейская мысль одновременно и необходима, и недостаточна в качестве опоры для осмысления опыта политической модерности у незападных народов. Провинциализация Европы превращается в проект по изучению того, как эту мысль, под влиянием которой мы все находимся и наследниками которой являемся – можно было бы обновить, подойдя к ней с окраин и во имя окраин.

Но окраин, как и центров, может быть, разумеется, несколько. Европа выглядит по-разному из разных уголков мира, в зависимости от конкретного опыта колонизации или ущемления. Постколониальные ученые, выступая каждый из своей колониальной географии, говорили о разных Европах. Недавние критические работы специалистов по Латинской Америке, Карибскому бассейну и Африке обращают внимание на империализм Испании и Португалии, чей триумф в качестве политических держав пришелся на эпоху Возрождения, а упадок – на конец эпохи Просвещения[58]. Вопросам постколониализма отводится значительное место в работах, посвященных изучению Юго-Восточной Азии, Восточной Азии, Африки и Океании[59]. Однако, какими бы сторонами ни раскрывалась Европа, каким бы разнообразным ни был колониализм, проблема преодоления европоцентричной истории остается общей для любых территорий[60].

Проблему капиталистической модерности отныне нельзя рассматривать просто как социологическую проблему исторического перехода (как в знаменитых «спорах о переходе к капитализму» в рамках европейской истории): это еще и проблема перевода. Были времена – еще до того, как наука сама стала глобальной, – когда процесс перевода разных форм, практик, представлений о жизни в универсалистские политико-теоретические категории европейского происхождения казался большинству социологов самоочевидной задачей. Какая-то аналитическая категория – например «капитал», – мыслилась как выходящая за пределы того фрагмента европейской истории, в котором она появилась. В лучшем случае мы довольствовались осознанно «грубым» переводом, считая его адекватным познавательной задаче.

Классическим примером такой установки служат англоязычные регионоведческие монографии. По стандарту в конце монографии по азиатским исследованиям или регионоведению всегда располагался механически составленный, редко читаемый глоссарий. Никто не ожидал всерьез, что какой-то читатель будет отрываться от чтения, чтобы периодически листать страницы и сверяться с этим глоссарием. В глоссарии воспроизводился ряд «грубых переводов» местных терминов, подчас заимствованных у самих колонизаторов. Эти колониальные переводы были грубыми не только в своей приблизительности и, следовательно, неточности, но и в том, что они понимались как подходящие для наспех сколоченных методов колониального управления. Побороть модель «грубого перевода» можно только критическим и неустанным вниманием к самому процессу перевода.

Мой проект обращен к новым горизонтам, на которые указывают многие талантливые ученые, работающие с темой политики перевода. Они показали, что перевод формирует из кажущихся «несоизмеримостей» не отсутствие отношений между доминирующей и подчиненной формами знания и не эквиваленты, успешно налаживающие связи между разными сущностями, а те частично непрозрачные отношения, которые мы называем «различие»[61]. В этой книге я хочу показать примеры нарративного и аналитического письма, результатом которого была бы просвечиваемость – но не прозрачность – в отношениях между незападной историей и европейской мыслью с ее аналитическими категориями.

Эта книга по необходимости строится вокруг центрального разлома в современной европейской мысли – и даже, если можно так сказать, пытается воспользоваться этим разломом. Я имею в виду водораздел между аналитической и герменевтической традициями в социальных науках. Это разделение, без сомнения, несколько искусственно, поскольку большинство ключевых мыслителей принадлежат к обеим традициям одновременно, но я подчеркиваю его здесь для прояснения моей собственной позиции. В широком смысле это различие можно описать следующим образом. Аналитические социальные науки в основе своей стремятся «демистифицировать» идеологию, чтобы предложить критику, нацеленную на формирование более справедливого социального порядка. В качестве классического примера этой традиции я беру Карла Маркса. Герменевтическая традиция, в свою очередь, любовно исследует детали в поиске понимания различий в жизненных мирах людей. Она производит то, что можно назвать «аффективными историями»[62]. Первая традиция склонна устранять локальное, ассимилируя его в абстрактных универсалиях; это никак не влияет на мою задачу, если язык анализа остается эмпирическим. Герменевтическая традиция, напротив, полагает, что мысль тесно связана с местом и конкретными формами жизни. Она по определению критикует нигилизм чистой аналитики. Для меня образцом второй традиции служит Хайдеггер.

В этой книге я стремлюсь наладить своего рода диалог между двумя ключевыми представителями европейской мысли, Марксом и Хайдеггером, поместив их в контекст осмысления политической модерности Южной Азии. Маркс совершенно необходим для моего предприятия. Его категория «капитал» дает нам способ осмысления как истории, так и секулярной фигуры человека в глобальном масштабе, одновременно делая историю ключевым инструментом для понимания мира, созданного капитализмом. Маркс дает нам действенный инструмент для противостояния существующей поныне западной тенденции считать европейскую и капиталистическую экспансию примером западного альтруизма. Но в ключевой главе о Марксе (вторая глава) я стараюсь показать то, как, обращаясь к проблеме историцизма через призму идей Маркса, мы оказываемся вынуждены занять двойственную позицию. С одной стороны, мы признаём ключевую значимость образа абстрактного человека в построениях Маркса именно как наследие философии Просвещения. Этот образ имеет центральное значение в Марксовой критике капитала. С другой стороны, эта фигура абстрактного человека заслоняет вопросы о принадлежности и разнообразии. Моя цель – пошатнуть этот абстрактный образ универсального человека посредством привнесения в свое прочтение Маркса несколько мыслей Хайдеггера о принадлежности человека и об исторических различиях.

По существу, первая часть книги, от первой до четвертой главы, написана под знаком Маркса. Я назвал ее «Историзм и нарратив модерности». В сумме в этих четырех главах представлены критические размышления об историцистском понимании истории и исторического времени, а также о том, как оно соотносится с нарративами капиталистической модерности в колониальной Индии. В этих главах я разворачиваю критику историцизма, настаивая на том, что в исторических спорах о переходе к капитализму, чтобы избежать воспроизводства структур историцистской логики, следует осмыслять этот переход в том числе как процесс «перевода». В первой главе я в сокращенном виде воспроизвожу свою программную статью о провинциализации Европы, опубликованную в 1992 году в журнале Representations[63]. С тех времен этот манифест уже приобрел определенную известность. Нынешняя книга во многих важных аспектах отличается от этой статьи, но она представляет собой также попытку реализации исследовательской программы, намеченной в этой предыдущей работе. Я включил в книгу сокращенную версию этой статьи, но добавил короткий постскриптум, показывающий, как настоящий исследовательский проект использует ее как отправную точку и в каких значимых аспектах он от нее отклоняется. Вторая, третья и четвертая главы вращаются вокруг одного вопроса: как можно раскрыть марксистский нарратив капиталистической модерности для работы с проблемами исторического различия. Третья и четвертая главы приводят конкретные примеры, тогда как во второй главе («Две истории капитала») представлен теоретический стержень аргумента как целого.

Вторая часть книги, которую я озаглавил «Истории принадлежности», создана под знаком Хайдеггера. В ней представлены исторические изыскания по некоторым сюжетам модерности на примере образованных бенгальцев-индуистов из высшей касты. Эти сюжеты как таковые могут считаться универсальными для структур политической модерности: идея гражданина-субъекта, «воображение» как аналитическая категория, идеи гражданского общества, патриархальные братства, различие между частным и публичным, светское мышление, историческое время и так далее. Главы (с 5-й по 8-ю) разрабатывают историографическую повестку, намеченную в статье 1992 года. Я стараюсь показать на конкретных примерах, как категории и стратегии, усвоенные нами из европейской мысли (включая стратегии историзации), одновременно необходимы и недостаточны для описания этого конкретного варианта неевропейской модерности.

Следует добавить несколько слов о специфической смене фокуса между первой и второй частями книги. Первая часть в большей мере опирается на исторические и этнографические исследования крестьян и племен, т. е. групп, которые можно называть «субалтернами» в строго социологическом смысле этого слова. Во второй части книги внимание сосредоточено на истории образованных бенгальцев, группы, которая в контексте истории Индии часто именовалась (иногда неточно) «элитой». Критики могут задаться вопросом, зачем в проекте, выросшем из истории угнетенных классов Британской Индии, обращаться к отдельным историям образованного среднего класса? Я отвечу следующим образом. В этой книге я прорабатываю некоторые теоретические затруднения, которые возникли в ходе моего участия в работе группы Subaltern Studies, однако это не попытка представить повседневные практики субалтерных классов. Моя цель состоит в изучении потенциала и пределов применения некоторый европейских социальных и политических категорий при концептуализации политической модерности в контексте неевропейских жизненных миров. Для демонстрации этого я обращаюсь к историческим деталям тех конкретных жизненных миров, которые мне в определенной степени знакомы изнутри.

Главы второй части представляют собой мои попытки начать движение от того, что я ранее обозначил как принцип «грубого перевода», к разработке плюралистичных или сочлененных генеалогий для наших аналитических категорий. С методологической точки зрения эти главы служат лишь началом такого пути. Привести существующие архивы повседневных практик Южной Азии в соответствие с современными реалиями и создать ответственно, при помощи исторических методов что-то вроде того, что Ницше называл «историей жизни» – это гигантская задача, лежащая далеко за пределами возможностей одного человека[64]. Она предполагает уверенное владение несколькими языками для изучения различных регионов Южной Азии. Это невозможно сделать, не уделяя тщательного, пристального внимания языкам, практикам и интеллектуальным традициям, существующими в Южной Азии. Задача состоит не в том, чтобы отбросить категории социальных наук, а в том, чтобы впустить в пространство, оккупированное частными европейскими историями, отложившимися в этих категориях, другой тип нормативной и теоретической мысли, закрепленный в иных жизненные практиках и их архивах. Только на этом пути мы сможем создать множественные нормативные горизонты, соответствующие нашему существованию, релевантные нашей собственной жизни и ее возможностям.

Развивая эту мысль, я обращаюсь во второй части книги к материалу о среднем классе Бенгалии. Чтобы привести детальные исторические иллюстрации моих тезисов, мне понадобилось рассмотреть группу людей, которая осознанно находилась под влиянием универсалистских теорий европейского Просвещения, таких как права человека, гражданство, братство, гражданское общество, политика, национализм и другие. Задача осторожного подхода к проблемам лингвистического и культурного перевода, неизбежного в истории политической модерности в неевропейском контексте, потребовала от меня достаточно хорошего знания какого-либо неевропейского языка, поскольку английский обеспечивал мне доступ к европейской мысли. Мой родной язык – бенгальский – отвечал этой исследовательской потребности. В силу особенностей и пробелов в моем образовании бенгали, точнее очень особый вариант бенгали, остается единственным языком, который я могу использовать в повседневном смысле на достаточном уровне исторической глубины и языкового разнообразия. К сожалению, ни на одном другом языке мира (включая английский) я так работать не могу. Я опирался на свое владение бенгали, чтобы избежать пугающих академических обвинений в материализме, ориентализме и «моноязычии». По иронии судьбы именно попытка глубоко изучить какой-либо язык разбивает в процессе ощущение единства этого языка. Ты осознаёшь, как неизбежно язык оказывается плюралистичным, как он не может существовать иначе, чем в форме гибрида из многих «других» языков (включая, в случае современного бенгали, и английский)[65].

Таким образом, использование в этой книге исторического материала из специфического контекста бенгальского среднего класса носит методологический характер. Я не заявляю о какой-то исключительности Индии или Бенгалии и не говорю от их имени. Я не претендую даже на то, что я написал историю «среднего класса Бенгалии», в чем сегодня иногда упрекают ученых из группы Subaltern Studies. Истории, которые я пересказал во второй части книги, относятся к крайне малочисленному меньшинству индуистских реформаторов и писателей, по преимуществу мужчин, которые были первопроходцами политической и литературной модерности в Бенгалии (в ее мужском мире). В этих главах не излагается современная история бенгальских индуистов, принадлежащих к среднему классу, поскольку обсуждаемая мною модерность отвечала устремлениям лишь меньшинства даже внутри среднего класса. Если подобные устремления еще и можно встретить в закоулках бенгальской жизни, то их «срок годности» уже давно истек. Я говорю изнутри того слоя истории бенгальского среднего класса, который постепенно – и, вероятно, неизбежно – становится все тоньше. Мне очень грустно осознавать тот исторический разрыв, существующий между бенгальцами-индуистами и бенгальцами-мусульманами, который я поневоле воспроизвожу в этой книге. На протяжении более чем ста лет мусульмане представляли для индуистских летописцев «забытое большинство», как это метко охарактеризовал один историк[66]. Я не мог преодолеть это историческое ограничение, поскольку забвение мусульман глубоко укоренилось в той системе воспитания и образования, которые я получил в независимой Индии. Индийско-бенгальский антиколониальный национализм негласно провозглашал «индуизм» как норму. Подобно многим другим, оказавшимся в той же ситуации, я жду того дня, когда нарратив бенгальской модерности перестанет быть по умолчанию исключительно или даже преимущественно индуистским.

В заключении этой книги я постарался изложить новые принципы осмысления истории и будущего. Здесь становится очевидно, сколь многим я обязан Хайдеггеру. Я обсуждаю возможность совмещения секулярно-историцистского подхода к миру с несекулярным и неисторицистским, всерьез поднимая вопрос о различных путях «бытия-в-мире». Эта глава служит кульминацией объединяющего всю книгу стремления решить двойную задачу: принять «политическую» необходимость размышлять в терминах всеобщности, при этом постоянно расшатывая тотализирующую мысль и вводя в оборот не-тотализирующие категории. Опираясь на идею «фрагментарности» Хайдеггера и его интерпретацию выражения «еще не» (в разделе II «Бытия и времени»), я стараюсь найти место для постпросвещенческого рационализма в излагаемых мною историях принадлежности бенгальцев. «Провинциализация Европы» начинается и заканчивается с признания необходимости европейской политической мысли для отображения неевропейской политической модерности, и при этом книга борется с теми проблемами, которые такая необходимость неизбежно порождает.

Заметки к термину «историцизм»

У термина «историцизм» долгая и сложная история. Его применяли в отношении многих ученых, зачастую таких разных, противоположных друг другу по своим взглядам, как, например, Гегель и Ранке. Этот термин не имеет четкого и простого определения. На его современное употребление также повлияло его возрождение в последнее время в работах «нового историцизма», первопроходцами которого стали Стивен Гринблатт и другие ученые[67]. Он особенно значим в спорах между идеями Ранке о внимании к уникальности любой исторической личности или события и задачами выявления общих исторических трендов, которые выдвигала на первый план гегельянско-марксистская традиция[68]. Эта напряженность теперь унаследована нами как часть понимания ремесла и функций академического историка. Помня о сложной истории термина, я постараюсь ниже объяснить, как использую его сам.

Иэн Хэкинг и Морис Мандельбаум дали следующие определения термина:

[Историцизм – это] теория, согласно которой социальные и культурные явления обусловлены исторически. У каждого исторического периода есть собственные ценности, которые нельзя напрямую применить к другим эпохам (Хэкинг)[69].

Историзм – это вера в то, что адекватное понимание природы любого явления и адекватная оценка его значения достигаются путем его рассмотрения в терминах того места, которое оно занимает, и той роли, которую оно играет в процессе развития (Мандельбаум)[70].

Взяв за основу эти и другие определения, а также несколько дополнительных уточнений, сделанных учеными, уделившими отдельное внимание изучению историзма, мы можем сказать, что историзм – это способ мышления, обладающий следующими характеристиками. Он говорит нам, что для понимания природы чего-либо в этом мире мы должны рассматривать его в качестве исторически развивающейся целостности. То есть, во-первых, как нечто индивидуальное и уникальное (и, как минимум в потенциале, обладающее некоторым единством), а во-вторых, как нечто, развивающееся со временем. Историцизм обычно допускает неоднозначные пути и зигзаги на этом пути развития, но он стремится найти общее в частном и не влечет обязательной посылки целеполагания. Но идея развития и посылка, что сам процесс развития происходит в течение определенного отрезка времени, являются ключевыми для этого способа понимания действительности[71]. Нет нужды уточнять, что течение времени, определяющее и для нарратива, и для понятия развития, составляет, согласно знаменитому выражению Вальтера Беньямина, секулярное, пустое и гомогенное время истории[72]. Старые и новые идеи о скачкообразных изменениях, разрывах, сдвигах в историческом процессе время от времени бросали вызов доминирующему историцизму, но большая часть историографии остается глубоко укорененной в этой традиции. Иначе говоря, она все еще полагает свой объект исследования как внутренне единый и рассматривает его развитие во времени. Это справедливо, при всех отличиях от классического историцизма, для исторических нарративов, опирающихся на марксистское или либеральное мировоззрение. Именно этот взгляд лежит в основе описаний/объяснений, создаваемых в жанре «история чего-то» – капитализма, индустриализации, национализма и так далее.

Часть первая

Историцизм и нарратив модерности

Глава 1

Постколониальность и уловка истории

Доводить мысль до крайностей.

Луи Альтюссер

Недавно в качестве похвалы постколониальному проекту Subaltern Studies сказали, что он демонстрирует «возможно, впервые в истории с момента колонизации», что «индийцы вновь обрели способность к саморепрезентации [в рамках исторической науки]»[73]. Как историку и члену группы Subaltern Studies комплименты, содержащиеся в этой реплике, мне приятны, но кажутся преждевременными. Цель настоящего эссе как раз и состоит в проблематизации идеи «индийцев», занятых «саморепрезентацией в истории». Отложим на время запутанный вопрос идентичности в таком транснациональном проекте, как Subaltern Studies, где гражданство, контракты и прочие обязательства затуманивают этнические различия настолько, что многие назвали бы эту ситуацию типичной для постмодерна. Мне хочется выдвинуть еще более причудливый тезис. До тех пор, пока мы задействуем академический дискурс истории, то есть говорим об истории как о дискурсе, производимом в институциональных рамках университета, сувереном в нем остается «Европа»: она остается теоретическим субъектом любой истории, будь то история Индии, Китая, Кении или любой другой территории. Каким-то удивительным образом все эти другие истории стремятся к тому, чтобы стать вариациями господствующего нарратива, который можно назвать «история Европы». В этом смысле «история Индии» оказывается заведомо в подчиненном, субалтерном, положении; от имени этой истории можно выражать только субалтерные субъектные позиции.

На протяжении всей главы я буду развивать этот тезис, но в начале позвольте мне сделать несколько оговорок. «Европа» и «Индия» будут использоваться как гиперреальные термины в их отсылке к некоторым воображаемым образам, географические границы которых остаются несколько неопределенными[74]. Как и любые воображаемые образы, они могут быть предметом спора, но я в дальнейшем буду оперировать ими так, будто они являются заранее данными, овеществленными категориями, парной оппозицией в структуре власти-подчинения. Я понимаю, что, трактуя их таким образом, я оказываюсь под угрозой обвинений в нативизме, национализме или даже больше того, в самом страшном грехе – в ностальгии. Либерально настроенные ученые немедленно выразили бы протест, заявив, что идея гомогенной, бесспорной «Европы» растворится в процессе анализа. Это так, но подобно тому, как феномен ориентализма не исчез только потому, что некоторые из нас смогли его критически осознать, так и определенная версия «Европы», овеществленная и прославленная в феноменальном мире повседневных отношений власти в качестве сцены, на которой рождается модерность, по-прежнему преобладает в историческом дискурсе. Анализ не способен ее изгнать.

То, что Европа служит молчаливой отсылкой для всего исторического знания, очевидно из самых заурядных наблюдений. Существует по меньшей мере два повседневных симптома субалтерности незападной истории, истории третьего мира. Специалисты по истории третьего мира ощущают необходимость ссылаться на работы по европейской истории; специалисты по европейской истории не ощущают никакой потребности в симметричных ссылках. Возьмем наугад любое имя из числа наших современников – Эдвард Томпсон или Ле Руа Ладюри, Жорж Дюби или Карло Гинзбург, Лоуренс Стоун или Роберт Дарнтон, или Натали Дэвис – «великие» образцы ремесла историка как минимум по культурной принадлежности, «европейцы». «Они» создают свои труды, оставаясь в относительном неведении о незападных историях[75], и это, кажется, никак не вредит качеству их работы. Мы, однако, не можем ответить тем же. Мы не можем позволить себе равенства или симметричного неведения на том же уровне, не рискуя показаться старомодными или устаревшими.

Эта проблема, добавлю на полях, касается не только историков. Одна фраза из недавнего эссе о Салмане Рушди в рамках дискуссии о постмодернизме демонстрирует неосознанный, но от этого не менее яркий пример подобного «неравенства в неведении» применительно к литературоведению: «Хотя Салем Синай [из романа «Дети полуночи»] ведет повествование на английском… его интертексты как в историческом, так и в художественном письме, удвоены: они, с одной стороны, происходят из индийских легенд, фильмов и литературы, а с другой, – из западного мира – „Жестяного барабана“, „Тристрама Шенди“, „Ста лет одиночества“ и так далее»[76]. Интересно отметить, как в этой фразе присутствуют точные ссылки только на «западные» источники. Автор не чувствует себя обязанным указывать с минимальной точностью и определённостью на индийские аллюзии, «удваивающие» интертекстуальность у Рушди. Это неведение, общее и негласное, служит частью договора, позволяющего «легко» включить Рушди в курс по кафедре английской литературы на тему постколониализма.

Проблема асимметричного незнания состоит не только в «культурном раболепстве» с нашей стороны или культурного высокомерия со стороны европейских историков. Эти проблемы существуют, но их относительно легко преодолеть. Я также ни в коем случае не хочу принизить достижения упомянутых мной историков. Наши сноски содержат многочисленные свидетельства тех глубоких мыслей, которые мы извлекли из их познаний и творческого воображения. Доминирование «Европы» как предмета любой истории – это часть гораздо более фундаментальных теоретических обстоятельств, в которых производится историческое знание в третьем мире. Эти обстоятельства обычно проявляются парадоксальным образом. Именно этот парадокс я называю вторым повседневным симптомом нашей субалтерности, и отсылает он к самой природе высказывания в социальных науках.

На протяжении нескольких поколений философы и мыслители, определявшие природу социальных наук, разрабатывали теории, охватывавшие человечество в целом. Как мы прекрасно знаем, их тезисы разрабатывались в условиях относительного, а иногда и абсолютного незнания о жизни большинства человечества – всех тех народов, которые жили за пределами западной культуры. В этом еще нет парадокса, ибо наиболее сознательные европейские философы старались теоретически оправдать такую позицию. Повседневный парадокс социальных наук в третьем мире состоит в том, что мы считаем эти теории, несмотря на свойственное им игнорирование «нас», в высшей степени полезными для понимания наших обществ. Что позволяло модерным европейским мудрецам освоить ясновидение в отношении обществ, относительно которых они не обладали эмпирическим знанием? Почему мы не можем в свою очередь ответить им взаимностью?

Ответ на этот вопрос содержится в текстах тех философов, которые вчитывают в европейскую историю энтелехию универсального разума, если посмотреть на такую философию как на самоосознание социальных наук. Аргумент, по всей видимости, заключается в том, что только «Европа» является теоретически (то есть на уровне фундаментальных категорий, формирующих историческое мышление) познаваемой; все остальные истории служат материалом для эмпирических исследований, облекающих плотью теоретический скелет, который содержательно и есть «Европа». Одну из версий такой аргументации сформулировал Гуссерль в венской лекции 1935 года. Он предположил, что фундаментальное различие между «восточными философиями» (говоря точнее, индийской и китайской) и «греческо-европейской наукой» (или, добавляет он, «вообще говоря, философией») состояло в способности последней производить «абсолютные теоретические воззрения», то есть theoria (универсальную науку). Первые сохраняли «универсальную практическую установку», и, следовательно, «религиозно-мифический» характер. Эта «практически универсальная» философия была направлена на мир как «наивная» и «естественная установка», тогда для theoria мир «тематизирован», и это делает возможной практику, которая «должна силой универсального научного разума привести человечество к нормам истины»[77].

Сходная эпистемологическая предпосылка лежит в основе использования Марксом таких категорий, как «буржуазный» и «добуржуазный» или «капиталистический» и «докапиталистический». Приставка «до-» здесь означает и хронологическое, и теоретическое соотношение. В «Экономических рукописях» и других работах Маркс утверждает, что возникновение буржуазного или капиталистического общества порождает историю, постигаемую через философскую и универсальную категорию – «капитал». История становится, впервые за все время, теоретически познаваемой. Все предшествующие исторические процессы теперь следует познавать (то есть познавать теоретически) с точки зрения этой категории, то есть в терминах отличия прежней истории от нынешней. Все вещи проявляют свою категориальную сущность только достигая своего наиполнейшего развития, или, как сформулировал Маркс в своей знаменитой фразе из «Рукописей…»: «Анатомия человека – ключ к анатомии обезьяны»[78]. Категория «капитал», как я уже указывал в другом месте, содержит в себе субъекта права, сформированного просвещенческой мыслью[79]. Неудивительно, что в насквозь гегельянской первой главе первого тома «Капитала» Маркс сказал, что секрет «капитала» как категории «может быть расшифрован лишь тогда, когда идея человеческого равенства уже приобрела прочность народного предрассудка»[80]. Продолжим словами Маркса:

…даже самые абстрактные категории (несмотря на то, что они – именно благодаря своей абстрактности – имеют силу для всех эпох) … представляют собой… продукт исторических условий. <…> Буржуазное общество есть наиболее развитая и наиболее многообразная историческая организация производства. Поэтому категории, выражающие его отношения, понимание его структуры, дают вместе с тем возможность заглянуть в структуру и производственные отношения всех тех погибших форм общества, из обломков и элементов которых оно было построено. Некоторые еще не преодоленные остатки этих обломков и элементов продолжают влачить существование внутри буржуазного общества, а то, что в прежних формах общества имелось лишь в виде намека, развилось здесь до полного значения и т. д. Намеки же на более высокое у низших видов животных могут быть поняты только в том случае, если само это более высокое уже известно. Буржуазная экономика дает нам, таким образом, ключ к античной и т. д.[81]

Я утверждаю, что вместо «капитал» или «буржуазный» следует читать «Европа» или «европейский».

Историцизм как нарратив перехода

Ни Маркс, ни Гуссерль не говорили, – по крайней мере, в цитатах, приведенных выше, – в духе историцизма. Напомню на полях, что Марксово видение эмансипации предполагало выход из-под власти капитала и даже за пределы понятия юридического равенства, священное для либерализма. Максима «от каждого по способностям, каждому по потребностям» вступает в противоречие с принципом «равная оплата за равный труд», и именно поэтому Маркс – и до, и после падения Берлинской стены – оставался и остается актуальным и глубоким критиком как капитализма, так и либерализма, и это ключевой пункт для любого постколониального, постмодерного историографического проекта. Однако методологические и эпистемологические тезисы Маркса не всегда успешно противостояли историцистскому прочтению. В них оставалось достаточно двусмысленности, чтобы смогли появиться «марксистские» исторические нарративы. Эти нарративы вращаются вокруг темы исторического перехода. Большинство модерных историй стран третьего мира написаны в рамках проблематики, вытекающей из нарратива перехода, где всегда преобладали (пусть зачастую и имплицитно) темы развития, модернизации и капитализма.

Эту тенденцию можно заметить и в нашей работе в рамках проекта Subaltern Studies. С этой проблемой борется моя книга об истории рабочего класса[82]. «Модерная Индия» Сумита Саркара (моего коллеги по проекту Subaltern Studies), справедливо считающаяся одним из лучших учебников по истории Индии, написанных для индийский университетов, открывается следующей фразой: «Шестьдесят лет, пролегающих между основанием Индийского национального конгресса в 1885 года и достижением независимости в августе 1947 года, стали свидетелями возможно, величайшего перехода в долгой истории нашей страны. Этот переход, однако, остается во многих отношениях трагически незавершенным, и именно с этой ключевой двойственности кажется наиболее уместным начать наше исследование»[83]. Что же это за переход, который остался «трагически незавершенным»? Саркар указывает на три возможных элемента: «Как много ожиданий, возникших в период национальной борьбы, осталось нереализованными – мечта Ганди о крестьянине, вступающем в свой собственный Рама-раджья [правление легендарного, идеального бога-царя Рамы], равно как и мечты левых о социальной революции. И как постоянно показывает история независимых Индии и Пакистана (и Бангладеш), даже проблема окончательной буржуазной трансформации и успешного капиталистического развития не была полностью решена при передаче власти в 1947 году»[84]. Крестьянская мечта о легендарном королевстве, идеалы социальной/социалистической революции левых, полная буржуазная трансформация – вот три несбывшихся цели, три «трагически незавершенных» сценария, в которые Саркар помещает историю модерной Индии.

С таких же отсылок к «отсутствию», к «неспособности» истории достичь собственного предназначения (не пора ли снова вспомнить про «ленивого туземца»?) начинался и наш проект Subaltern Studies: «Изучение исторической неудачи нации на пути к обретению себя, неудачи, вызванной несоответствием буржуазии и рабочего класса задаче возглавить нацию и привести ее к окончательной победе над колониализмом и буржуазно-демократической революции по классической модели XIX века… или [модели] „новой демократии“ – именно изучение этой неудачи составляет ключевую проблематику историографии колониальной Индии»[85].

Тенденция прочитывать историю Индии в терминах лакуны, отсутствия или неполноты, превращающихся в «несоответствие», проступает совершенно явно в этих отрывках. Этот древний троп восходит к самому началу колониального правления Индии. Британцы покоряли и переописывали все разнообразие прошлого страны через гомогенизирующий нарратив перехода от Средневековья к Новому времени. Со временем термины менялись. Средневековье когда-то называлось «деспотией», а Новое время – «верховенством закона». Более поздним вариантом стала оппозиция «феодальный – капиталистический».

Когда этот нарратив перехода еще только формулировался в исторических работах о колониальной Индии, он был неприкрытым восхвалением способностей империалистов к завоеваниям и насилию. В XIX–XX веках несколько поколений индийских националистов находили свою субъектную позицию внутри нарратива перехода. Он в разное время и в зависимости от идеологии представителя растягивал ковер «истории Индии» между двумя полюсами в наборе гомологичных оппозиций: деспотический/конституционный, Средневековье/модерн, феодальный/капиталистический. Внутри этого нарратива, общего для воображения империалистов и националистов, «индийское» всегда оставалось образом недостаточности. Другими словами, в этой истории всегда отводилось место персонажам, которые воплощали, выступая от лица местных жителей, образ несоответствия или неудачи.

Нет необходимости напоминать, что этот принцип оставался краеугольным камнем имперской идеологии на протяжении многих последующих лет – подданство, но не гражданство, потому что местные никогда не соответствовали образу гражданина, – и постепенно он стал отдельным направлением либеральной теории как таковой[86]. По этому пункту националисты, разумеется, были не согласны. Для Раммохана Роя и Банкима Чандры Чаттопаддхая, двух наиболее выдающихся националистических интеллектуалов XIX века, британское правление было необходимым периодом воспитания, который должны пройти индийцы, чтобы хорошо подготовиться к статусу, в котором британцы им отказывали, но сами превозносили как конец всякой истории: гражданство и государство-нация. Десятилетия спустя, в 1951 году, «неизвестный» индиец, успешно продавший свою «непонятность», предварил историю своей жизни таким посвящением:

В память

О Британской Империи в Индии,

Даровавшей нам подданство,

Но отказавшей в гражданстве;

Которой каждый из нас

Все-таки бросил вызов

Civis Britanicus Sum[87],

Потому что

Всё хорошее и живое

Внутри нас

Было создано, слеплено и ускорено

Тем же Британским правлением[88].

Как показал Парта Чаттерджи, в националистических версиях этого нарратива крест «несоответствия» суждено было нести крестьянам и рабочим, субалтерным классам, ибо, по этой версии, именно эти классы предстояло обучить, вывести из состояния неведения, провинциальности, или, в зависимости от ваших предпочтений, ложного сознания[89]. И сегодня англо-индийское понятие «коммунализм»[90] описывает тех, кто якобы не смог соответствовать светским идеалам гражданства.

Невозможно отрицать, что именно британское правление установило практики, институции и дискурс буржуазного индивидуализма на индийской земле. Первые свидетельства желания быть «субъектом права», еще до зарождения национализма, показывают, что для индийцев 1830–1840-х годов быть «современной личностью» стало значить «быть европейцем». The Literary Gleaner – журнал, издававшийся в колониальной Калькутте, – опубликовал в 1842 году стихотворение, написанное по-английски 18-летним бенгальским школьником. Источником вдохновения для автора, безусловно, послужил вид кораблей, покидающих берега Бенгалии «навстречу славным берегам Англии»:

Часто, как грустная птица, вздыхаю.

Покинуть эту страну, пусть она и моя;

Ее одетые зеленью луга, веселые цветы и безоблачное небо,

Хоть и прекрасны на вид, мало очаровывают меня.

Ведь я мечтаю о крае более ярком и свободном,

Где обитает доблесть и небеснорожденная свобода

Даже самого низшего делает счастливым, где глаз

Не мутнеет от вида преклонивших колено

Пред подлой выгодой; о крае, где цветет наука

И гений получает награду;

Где человек живет в истиннейшей славе

И лик природы изысканно мил:

О тех честных краях испускаю я нетерпеливый вздох,

Где хотел бы я жить и хотел бы умереть[91].

В этом отзвуке Мильтона и английского радикализма XVII века слышится фрагмент колониальной стилизации[92]. Майкл Мадхусудан Датта, юный бенгальский автор этих строк, в итоге осознал невозможность стать европейцем и вернулся в бенгальскую литературу, став одним из наших самых тонких поэтов. Позднее индийские националисты отбросили это униженное желание стать европейцами, поскольку националистическая мысль исходила из положения об универсальности проекта становления личности. Она также исходила из посыла, что права на личное и абстрактное равенство универсальны и могут реализоваться в любой точке мира, что можно быть одновременно «индийцем» и гражданином. Вскоре мы рассмотрим некоторые противоречия, заложенные в этом проекте.

Многие частные и публичные ритуалы модерного индивидуализма стали заметны уже в Индии XIX века. Их можно видеть, к примеру, во внезапном расцвете в этот период четырех основных жанров, который позволяют выразить себя модерной личности: роман, биография, автобиография и история[93]. Одновременно развивается модерная промышленность, технологии, медицина и квазибуржуазная (но все-таки колониальная) правовая система, поддерживаемая государством, которое национализму предстояло захватить и присвоить. Нарратив перехода, обсуждавшийся выше, подкреплял словами эти институции и, в свою очередь, подпитывался ими. Размышление об этом нарративе было размышлением в терминах этих институций, на вершине которых находилось модерное государство[94], а размышления о модерном или национальном государстве стали размышлениями об истории, теоретическом субъектом которой являлась Европа. Ганди осознал это уже к 1909 году. В ответ на требования националистов строить больше железных дорог, развивать современную медицину и буржуазное законодательство он осторожно замечает в книге «Хинд Сварадж, или Индийское самоуправление», что это все равно что «делать Индию английской» или иметь «английское правление без англичанина»[95]. Та Европа, как показывает юная и наивная поэзия Майкла Мадхусудана Датта, была, разумеется, ничем иным, как фрагментом сказки, которую колонизаторы рассказывали колонизируемым в процессе установления колониальной власти[96]. Критиковавший такую Европу Ганди во многих отношениях был скомпрометирован своим национализмом, и я не собираюсь обожествлять его текст. Но его жест кажется мне полезным для развития проблемного поля историй за пределами метрополии.

Прочитать «недостаток» наоборот

Теперь я вернусь к темам «неудачи», «недостатка» и «несоответствия», которые на каждом шагу характеризуют разговор об «индийской» истории. Как и в практике крестьянских восстаний в колониальной Индии, первый шаг в критическом усилии должен следовать из жеста инверсии[97]. Начнем с конечного пункта в нарративе перехода и прочитаем слова «полнота» и «созидание» там, где этот нарратив заставлял нас читать «недостаток» и «несоответствие».

Согласно тексту конституции, все индийцы сегодня являются «гражданами». В конституции принято близкое к классическому либеральное определение гражданства. Если, как утверждает Уильям Коннолли в работе «Политическая теория и модерность», модерное государство и модерный индивид, гражданин суть не что иное, как две неразделимые стороны одного явления, то может показаться, для нас, в Индии, конец истории уже близок[98]. Однако этот модерный индивид, чья политическая/публичная жизнь проходит в статусе гражданина, по идее, должен иметь также интериоризированную частную личность, которая беспрерывно изливается в дневниках, письмах, автобиографиях, романах и, разумеется, в рассказах нашим психоаналитикам. Буржуазный индивид в период становления открывает для себя радости приватности. Но это весьма специфическая «частная личность» – она по сути является отложенной «публичной» личностью, поскольку буржуазная частная личность, как напомнил нам Юрген Хабермас, «всегда уже обращена к публике»[99].

Индийская общественная жизнь может на бумаге подражать буржуазной юридической фикции гражданства – а вымышленные сюжеты в Индии обычно исполняются в виде фарса, – но как обстоит дело с буржуазной частной личностью и ее историей? Любой, кто пробовал написать социальную историю во «французском» стиле на индийском материале, знает, насколько неподъемно сложной оказывается эта задача[100]. Дело не в том, что с европейским правлением к нам не пришла эта форма буржуазной частной личности. Индийские романы, дневники, письма и автобиографии появляются с середины XIX века, но в них редко можно увидеть образ бесконечно интериоризированной личности. Наши автобиографии удивительно «публичны» (притом что конструкты публичной жизни далеко не обязательно соответствуют стандартам модерности), если они написаны мужчинами, и рассказывают историю большой семьи, если они написаны женщинами[101]. В любом случае автобиографии в исповедальном ключе блистают своим отсутствием. Из двух томов (963 страниц) знаменитой, удостоенной наград автобиографии Нирад Чаудхури отвел лишь один абзац во втором томе описанию своего опыта в свадебную ночь. Это один из лучших примеров, достойный того, чтобы его процитировать целиком. Я должен пояснить, что это был договорной брак (Бенгалия, 1932 год), и Чаудхури опасался, как бы его жена не возмутилась его недавно появившимся дорогим хобби – покупкой записей западной классической музыки. Наше прочтение Чаудхури отчасти страдает из-за недостаточного знания всех интертекстуальных аспектов его прозы – не исключено, что мы имеем дело с прочно усвоенным пуританским отвращением к раскрытию «слишком многого». И все-таки этот пассаж остается впечатляющим упражнением в конструировании памяти, если обратить внимание на то, что Чаудхури «вспоминает» и «забывает» из «опыта первой ночи». Он отгораживается от интимных моментов выражениями в стиле «я не помню» или «я не знаю, как» (не говоря уже о совершенно фрейдистском «очищая совесть от…»), и эта самостоятельно возведенная ширма является составной частью говорящего:

Мне было чудовищно неуютно в ожидании знакомства с женой, с девушкой, совершенно мне не знакомой, и когда ее привели… и оставили стоять передо мной, я не знал, что ей сказать. Я увидел только очень скромную улыбку на ее лице, она скромно подошла и села рядом со мной на край постели. Я не знаю, как после этого мы вдвоем очутились на подушках, лежа рядом друг с другом. [В примечании Чаудхури добавляет: «Разумеется, полностью одетые. Мы, индусы… считаем пристойными два предельных состояния – полностью одетое и полностью обнаженное тело, а всё, что между ними, вульгарным бесстыдством. Ни один приличный мужчина не хочет, чтобы его жена была соблазнительной. Затем мы обменялись первыми словами. Она взяла мою руку, потрогала ее и сказала: «Ты такой худой. Я буду заботиться о тебе». Я не поблагодарил ее и не помню, был ли тронут чем-то помимо слов. Недоговоренность о европейской музыке вновь пробудилась в моем сознании, и я решил очистить совесть раз и навсегда и посмотреть жертве, если она от меня потребуется, прямо в лицо, чтобы начать любовные отношения на тех условиях, которые мне предложат. Я робко спросил ее спустя какое-то время: «Ты когда-нибудь слушала европейскую музыку?». Она покачала головой в знак отрицания. Тем не менее я решил пойти наудачу и на этот раз спросил: «Тебе знаком Бетховен?». Она кивнула, что означало «да». Я успокоился, но не полностью удовлетворившись, спросил ее снова: «Можешь произнести это по буквам?». Она медленно сказала: «Бэ-Е-Тэ-Ха-О-Вэ-Е-Эн». Я почувствовал воодушевление… и [мы] задремали»[102].

Желание быть «современным» прорывается в каждом предложении двух томов автобиографии Чаудхури. Его легендарное имя стало символом культурной истории индо-британского взаимодействия. И тем не менее на полутора тысячах страниц, написанных им по-английски о своей жизни, этот фрагмент – единственный, где повествование об участии Чаудхури в публичной жизни и литературных кружках прерывается, уступая место чему-то похожему на личное. Как нам следует читать его текст? Это повествование о самореализации индийского мужчины в публичной жизни, который практически никогда не воспроизводил на бумаге другую сторону жизни модерного гражданина – интериоризированную частную личность, непрерывно ищущую слушателя? Публичное без частного? Еще один пример «неполноты» буржуазной трансформации в Индии?

Эти вопросы порождаются нарративом перехода, который помещает модерную личность в самый конец исторического времени. Я не хотел бы наделять автобиографию Чаудхури репрезентативностью, которой этот текст, возможно, не обладает. Женские повествования, как я уже говорил, построены иначе, и специалисты только начали изучать мир автобиографий как часть индийской истории. Тогда как одним из порождений европейского империализма в Индии стало модерное государство и идея нации в совокупности с дискурсом «гражданства». Он, исходя из идеи «гражданских прав» (а соответственно, и «верховенства закона») делит образ модерного индивида на публичную и частную стороны (об этом некогда написал Маркс в своей работе «К еврейскому вопросу»). Эти темы сосуществовали – в соперничестве, союзе и смешении – с другими нарративами о себе и об общине. Они не рассматривали связку «государство – гражданин» как высшую форму социального[103].

С этой идеей я не спорю, но мой тезис идет дальше. Он заключается в том, что эти самые другие конструкции личности и общины, пусть они и находят документальное подтверждение, никогда так и не добьются права быть метанарративами или телеологией (исходя из того, что не бывает нарратива без телеологии, как минимум имплицитной) наших историй. Отчасти это объясняется тем, что такие нарративы априори обладают антиисторическим сознанием – то есть подразумевали такие субъектные позиции и конфигурации памяти, которые оспаривали и подрывали авторитет субъекта, говорящего от имени истории. «История» – это именно та площадка, где происходит борьба за присвоение от имени модерности (моя гиперреальная Европа) других мест расположения памяти.

История и различие в индийской модерности

Культурное пространство, к которому взывало антиисторическое сознание, не было ни гармоничным, ни бесконфликтным, как об этом писали националистические мыслители. Антиисторические нормы патриархальной расширенной семьи, например, могли существовать только в полемике – как с борьбой женщин за свои права, так и с борьбой угнетенных классов. Но эта борьба совершенно не обязательно шла по тем рельсам, которые вели к созданию нарративов эмансипации, которые недвусмысленно ставили бы «патриархальное» по одну, а «либеральное» по другую сторону баррикад. Так история модерной личности в Индии увязла в слишком большом количестве противоречий.

Я ограничусь лишь одним примером, он взят из автобиографии Рамабаи Ранаде, жены М. Г. Ранаде, знаменитого социального реформатора XIX века из Бомбейского президентства. Борьба Рамабаи Ранаде за самоуважение отчасти была борьбой против «старого» патриархального порядка расширенной семьи. Она агитировала за «новый» патриархат партнерского брака (companionate marriage), который ее реформаторски настроенный муж считал наиболее цивилизованной формой супружеской связи. В рамках реализации этого идеала Рамабаи стала делить со своим супругом общественные обязательства и в 1880-е годы часто принимала участие в публичных собраниях и дискуссиях социальных реформаторов, где присутствовали как мужчины, так женщины. Об этом она писала следующее: «Именно на этих собраниях я научилась тому, как вести себя на подобных мероприятиях и в чем их смысл»[104]. Интересно, однако, что помимо мужчин в числе главных противников устремлений Рамабаи были женщины из ее собственной семьи. Разумеется, нет никаких сомнений в том, что ее свекровь и сёстры мужа выступали за патриархальную большую семью. Полезно услышать их голос, проступающий в текстах Рамабаи, поскольку они тоже говорили о самоуважении в своем понимании, о собственных формах борьбы против мужчин: «Тебе не следует ходить на эти собрания [говорили они Рамабаи]. <…> Даже если мужчины хотят от тебя этого, ты должна не замечать их. Тебе необязательно говорить „нет“: но в конце концов ты не обязана это делать. Тогда они сдадутся, им просто станет скучно. <…> Ты перещеголяла даже европейских женщин». Или вот еще цитата:

Она [Рамабаи] любит фривольность этих собраний. Дада [м-р Ранаде] не так уж рад этому. Не следует ли ей обрести некоторое чувство пропорции в том, сколько должна делать женщина? Если мужчины говорят тебе сделать сотню разных вещей, ты должна сделать максимум десять. В конце концов, мужчины ничего не понимают в практических вещах! <…> Добропорядочная женщина [в прошлом] никогда не позволяла себе таких фривольностей. <…> И поэтому большая семья… могла жить вместе подобающим образом. <…> Но теперь всё по-другому! Если Дада предлагает одно, эта женщина готова сделать три дела. Как мы сможем обеспечить себе самоуважение, как мы сможем вынести всё это?[105]

В этих голосах противоречиво сочетались национализм, патриархальная клановая идеология, борьба женщин против мужчин и одновременно противодействие дружбе между мужем и женой. Это напоминает нам о глубокой амбивалентности, которой отмечена траектория развития модерной буржуазной индивидуальности в колониальной Индии. И все-таки историкам удается с помощью уловок, напоминающих старый «диалектический» карточный трюк «закон отрицания отрицания», отказывать этим амбивалентным голосам в субъектной позиции. Их труды свидетельствуют о том, что я назвал «отрицание буржуазной приватности и исторической субъектности». Но они занимают второстепенное положение по отношению к провозглашаемой высокой цели сделать историю Индии похожей на еще один эпизод всемирной истории, наступления (на их взгляд, победных) идей гражданства, государства-нации и тем освобождения человека, провозглашенных в ходе европейского Просвещения и в последующие эпохи. Этими историями с нами говорит именно фигура гражданина. И пока происходит так, моя гиперреальная Европа будет постоянно возвращаться к доминированию в этих историях. Модерность будет и дальше пониматься, по словам Меган Моррис, анализирующей близкий ей австралийский контекст, «как известная история, что-то, что уже произошло где-то в другом месте, то, что надо воспроизвести, механически или как-то иначе, на местном материале». Нам остается только задача воспроизводства того, что Моррис назвала «проектом позитивной неоригинальности»[106].

Однако «оригинальность» (признаю, что это не самый удачный термин) языков и стилей, посредством которых велась борьба на Индийском субконтиненте, зачастую принадлежала к не-модерной сфере. Необязательно быть сторонником идеологии клановой патриархальности, чтобы признать, что метафора получившей благословение расширенной семьи была одним из ключевых элементов культурной политики индийского национализма. В борьбе против британского правления именно использование этой метафоры – в песнях, стихах и других формах национальной мобилизации – зачастую позволяло индийцам формировать ощущение общности и вернуть себе ту субъектную позицию, с которой они хотели обращаться к англичанам. Чтобы подчеркнуть политическое значение этого культурного шага со стороны индийцев, я приведу пример из жизни Махатмы Ганди, «отца нации». В 1946 году в Калькутте шли жуткие столкновения между индуистами и мусульманами из-за возможного разделения страны на Индию и Пакистан. Ганди находился в городе и соблюдал пост в знак протеста против поведения собственного народа. Вот как индийский интеллектуал вспоминал об этом опыте:

Мужчины вечером возвращались домой с работы и находили еду, приготовленную семьей [то есть женщинами]; но вскоре выяснялось, что женщины, живущие в доме, не ели целый день. Они [по всей видимости] не ощущали голода. После дополнительных расспросов жена или мать признавались, что они не могли понять, как можно продолжать [принимать пищу] в то время, когда Гандхиджи умирает за их преступления. Рестораны и центры развлечений теряли клиентов, некоторые из них закрылись по собственному желанию владельцев. <…> Восстановилась острота ощущений; все начинали чувствовать боль. <…> Гандхиджи знал, когда начать процесс искупления.[107]

Это описание не обязательно воспринимать буквально, но природа общины, изображаемой в этих строках, проступает четко. В ней смешиваются, говоря словами Гаятри Спивак, «чувство общности, которое принадлежит к национальным связям и политическим организациям» с «другой разновидностью чувства общности, структурной моделью которой является [клан или расширенная] семья»[108]. Колониальная история Индии изобилует моментами, когда индийцы без достаточных оснований приписывали себе субъектность как раз путем мобилизации инструментов коллективной памяти, причем делали они это в контексте модерных институтов, а иногда и под флагом модернизационного национального проекта[109]. Речь не идет об отрицании способности индийцев действовать в качестве субъектов, наделенных тем, что мы в университетах опознали бы как «чувство истории» (а Питер Берк называет «ренессансом прошлого»): я, однако, настаиваю, что существовали и противоположные тенденции, что в рамках многогранной борьбы, протекавшей в колониальной Индии, антиисторические представления о прошлом подчас порождали мощные формы коллективной памяти[110].

Итак, существует противоречивая двойная связь, через которую должен заявить о себе субъект индийской истории. С одной стороны, это и субъект, и объект модерности, поскольку он выступает от имени сущности, которая носит название «индийский народ», всегда разделенной (сущности) на две части: модернизирующую элиту и еще-не-модернизированное крестьянство. Будучи разделенным субъектом, он, однако, говорит в рамках метанарратива, возвеличивающего национальное государство-нацию. Теоретическим субъектом такого метанарратива может быть только гиперреальная «Европа», Европа, выстроенная на основе тех сказок, которые империализм и национализм рассказывали колонизированному населению. Тот единственный способ саморепрезентации, который «индиец» может избрать в этой ситуации, Хоми Бхабха справедливо назвал «миметичным»[111]. В каких бы преданных социалистическому или либеральному делу руках ни оказалась индийская история, она останется мимикрией некоего «модерного» субъекта «европейской» истории и будет обречена на репрезентацию печального образа недостатка и неудачи. Нарратив перехода навсегда останется «трагически незавершенным».

С другой стороны, в пространстве мимесиса, а следовательно, и внутри проекта под названием «история Индии» пытаются показать «отличие» и «оригинальность» индийца. Именно ради этого происходит освоение антиисторических инструментов памяти и антиисторических «историй» субалтерных классов. Тем самым сконструированные рабочими или крестьянами «мифические» царства, «мифическое» прошлое или будущее нашли свое место в текстах, объявленных «индийской» историей при помощи процедуры, подчиняющей эти нарративы правилам доказательной науки, светскому, линейному календарю, которым обязано следовать «историческое» письмо. Антиисторический, антимодерный субъект, следовательно, не может говорить от имени «теории» в рамках университетских процедур познания, даже когда эти процедуры признают и документируют его существование. Подобно субалтернам Спивак (или крестьянам антрополога, которые получают закавыченное высказывание только в рамках более широкого высказывания, принадлежащего самому антропологу), такой субъект не может говорить самостоятельно, за него и о нем говорит нарратив перехода, который всегда остается исключительной привилегией модерна, то есть – «Европы»[112].

До тех пор, пока мы оперируем в рамках дискурса «истории», порождаемого в университете как институционально заданной позиции, мы не можем просто взять и выйти из тайного сговора, прочно связывающего «историю» и модернизационный нарратив (или нарративы) гражданства, буржуазного публичного и частного пространства и государства-нации. «История» как система знания плотно встроена в институциональные практики, которые на каждом шагу взывают к государству-нации – посмотрите на организацию и политику преподавания, найма на работу, продвижения по службе и публикации на исторических кафедрах, политику, которой не страшны редкие смелые и даже героические попытки отдельных историков освободить «историю» от метанарратива государства-нации. Достаточно спросить: почему история сегодня стала обязательным элементом образования модерного человека во всех странах, включая те, которые прекрасно обходились без этого вплоть до XVIII века? Почему детям во всем мире приходится трудиться над усвоением предмета под названием «история», хотя мы знаем, что эта обязательность не является ни естественной, ни древней?[113].

Не требуется большого воображения, чтобы увидеть, что причина коренится в совместном достижении европейского империализма и национализма стран третьего мира: универсализации национального государства как самой востребованной формы политического объединения. Национальные государства обладают способностью навязывать свои игры вокруг истины, а университеты, несмотря на свою критическую дистанцию от государства, являются частью системы институтов, вовлеченных в этот процесс. «Экономика» и «история» – две формы знания, соответствующие двум основным институтам, которые дали миру (а затем сделали универсальными) буржуазный порядок: капиталистический способ производства и национальное государство (где «история» обращается к образу гражданина)[114]. У критически настроенного историка нет другого выбора, кроме освоения этого знания. Поэтому граждане нуждаются в понимании государства в терминах этого государства, то есть в терминах самооправдывающих нарративов гражданства и модерности. Эти сюжеты всегда будут возвращать нас к универсалистским утверждениям «модерной» (европейской) политической философии – даже такая «практическая» наука, как экономика, которая сегодня выглядит естественным элементом мироустройства, теоретически укоренена в идеях этических учений Европы XVIII века[115]. Историк третьего мира обречен на знание истории «Европы» как родины «модерна», в то время как «европейский» историк не сталкивается с подобными затруднениями в отношении прошлого большей части человечества. Отсюда и повседневная субалтерность не-западных историй, которую я хочу проаналиизировать.

Однако понимание того, что все «мы» занимаемся «европейской» историей на материале различных, зачастую неевропейских архивов, открывает возможность для проекта политического союза между доминантной историей метрополий и многообразием периферийного прошлого субалтернов. Назовем этот проект провинциализацией «Европы», той Европы, которую совместные усилия и насилие со стороны модерного империализма и национализма стран третьего мира сделали универсальной. С философской точки зрения этот проект должен основываться на радикальной критике и преодолении либерализма (то есть бюрократических конструкций гражданства, модерного государства и буржуазной собственности, созданных классической политической философией). Это то основание, на котором оказываются рядом поздний Маркс, некоторые элементы постструктуралистской мысли и философии феминизма. В частности, мне придает смелости храброе заявление Кэрол Пейтмен в книге «Сексуальный контракт», что сам концепт модерной личности относится к патриархальным категориям мышления[116].

Провинциализация Европы?

Проект «провинциализация Европы» отсылает к истории, которой пока еще не существует; поэтому я могу говорить о нем только в режиме программного заявления. Чтобы устранить возможное недопонимание, я должен сначала обозначить, чем он не является, а потом уже обрисую, каким он может быть.

Он не призывает к упрощенному, бездумному отказу от модерности, либеральных ценностей, универсалий, науки, разума, больших нарративов, тотализирующих объяснений и так далее. Джеймисон недавно напомнил нам о «пагубности» отождествления «философской концепции тотальности» с «политической практикой тоталитаризма»[117]. Между этими двумя позициями как раз и вторгается история – все те противоречивые, многообразные, гетерогенные формы борьбы, исход которых никогда нельзя предсказать даже ретроспективно, в соответствии со схемами, которые пытаются приручить, ассимилировать эту гетерогенность. В этой борьбе были эпизоды применения силы (как во имя, так и против модерности) – физического, институционального, символического насилия, зачастую осуществлявшегося с мечтательным идеализмом. Это насилие играет решающую роль в установлении смысла, в создании режимов истины, в определении, какая или чья версия «универсального» празднует победу. Как интеллектуалы, функционирующие в академической среде, мы не можем занимать нейтральную позицию в этой борьбе и претендовать на место вне познавательных процедур, принятых в университетах.

Следовательно, проект провинциализации Европы не может быть проектом культурного релятивизма. Он не может произрастать из утверждения, будто разум/наука/универсалии, которые помогли утвердить Европу как модерн, всего-навсего отражают «культурную специфику» и потому принадлежат только европейской культуре. Аргумент не в том, что рационализм Просвещения всегда оказывается неразумным сам по себе, скорее, необходимо задокументировать, как именно – в ходе какого исторического процесса – его «разум», далеко не всегда и не всем очевидный, превратился в очевидный для всех. Если язык – это не более чем диалект, подкрепленный армией, то же самое можно сказать и о нарративах «модерности», которые сегодня уже почти повсюду указывают на некоторую «Европу» как на первичный габитус модерна.

Можно предположить, что Европа, как и «Запад», воображаемое бытие, но это предположение само по себе никак не ослабляет ее привлекательности или влияния. Проект провинциализации Европы должен включить несколько дополнительных шагов: во-первых, признание того, что приобретение Европой характеристики «модерная» – это неотъемлемая часть истории европейского империализма в рамках всемирной истории; и, во-вторых, осознание того, что отождествление Европы с модерностью произошло усилиями не только самих европейцев – национализмы стран третьего мира, как модернизационные идеологии par excellence, были равноправными партнерами в этом процессе. Я не предлагаю игнорировать антиимпериалистические моменты в биографиях этих национализмов; я всего лишь подчеркиваю, что проект «провинциализация Европы» не может быть националистическим, шовинистическим или атавистическим. Освобождая историю – упорядоченную, институционально регулируемую форму коллективной памяти – от ее неизбежного переплетения с большими нарративами прав, гражданства, национального государства, публичной и частной сфер, нельзя не проблематизировать «Индию» по мере того, как мы развенчиваем «Европу».

Идея состоит в том, чтобы вписать в историю модерности двойственность, противоречия, насилие, трагедии и иронию, которые ее сопровождают. Невозможно отрицать, что риторика и призывы к (буржуазному) равенству, гражданским правам, самоопределению в суверенном национальном государстве во многих ситуациях придавали сил маргинальным социальным группам в их борьбе, и признание этого – неотъемлемая часть проекта Subaltern Studies. Однако в этих историях, приветствующих наступление эры модерного государства с его идеей гражданства, постоянно замалчивается сюжет о том, что подавление и насилие были столь же действенны в победе модерна, сколь и сила убеждения, присущая его риторическим стратегиям. Этот парадокс – недемократические основания «демократии» – нигде не проявился (парадокс) так явно, как в истории современной медицины, общественного здоровья и личной гигиены, дискурсов, сыгравших центральную роль в локализации телесности модерной личности, формировавшейся на пересечении общественного и частного (в границах, определяемых государством или при участии государства). Однако триумф этого дискурса всегда зависел от мобилизации и эффективных мер физического принуждения. Я говорю «всегда», потому что это принуждение является одновременно изначальным/основополагающим (то есть историческим) и пандемичным, повседневным. Дэвид Арнольд в недавней статье об истории тюрьмы в Индии приводит хороший пример базового насилия. Арнольд показывает, что принуждение в колониальной тюрьме было необходимым элементом ранних новаторских исследований медицинской, пищевой и демографической статистики в Индии, поскольку именно в тюрьме организмы индийцев были доступны модернизационным исследователям[118]. Недавний пример принуждения, которое по-прежнему осуществляется от имени нации и модерности, можно увидеть в кампании по борьбе с оспой, которая шла в Индии в 1970-е годы. Два американских врача, один из которых, вероятно, был индийцем по происхождению, описывают свои действия в штате Бихар, в деревне племени Хо, следующим образом:

Посреди нежной индийской ночи незваный гость врывается в простую глинобитную хижину через бамбуковую дверь. Это уполномоченный правительством вакцинатор с приказом сломить сопротивление вакцинации от черной оспы. Лакшми Сингх проснулась с криком и полезла прятаться. Ее муж выскочил из постели, схватил топор, и выгнал непрошеного визитера во двор. Но там отряд врачей и полицейских быстро справился с Моханом Сингхом. В мгновение ока он был пригвожден к земле, и другой вакцинатор вколол дозу противооспенной вакцины ему в плечо. Мохан Сингх, жилистый 40-летний вождь племени Хо, увернулся от иглы, из-за чего место укола стало кровоточить. Правительственный отряд удерживал его, пока ему не ввели полную дозу вакцины. <…> Пока двое полицейских удерживали его, остальной отряд усмирил других членов семьи и вакцинировал каждого по очереди. Лакшми Сингх сильно укусила за руку одного из врачей, но всё это было бесполезно.[119]

Никуда не деться от идеализма, который сопровождал это насилие. Подзаголовок цитируемой статьи неосознанно воспроизводит как военные, так и филантропические инстинкты, двигавшие этим предприятием. Он звучит так: «Как армия самаритян изгнала черную оспу с планеты».

Истории, которые ставят своей целью вытеснить гиперреальную Европу из центра, к которому постоянно тяготеет любое историческое воображение, должны неустанно выискивать связи между насилием и идеализмом, лежащие в основе процесса, посредством которого нарративы гражданства и модерности обрели свое естественное место в рамках «истории». Я хочу зафиксировать свое фундаментальное несогласие с позицией, занятой Ричардом Рорти в споре с Юргеном Хабермасом. Рорти критикует Хабермаса за тезис «история модерной философии – это важная часть попыток демократического общества вернуть себе чувство уверенности в себе»[120]. В своей позиции Рорти следует практике многих исследователей Европы, рассуждающих об истории «демократических обществ» так, как будто их истории самодостаточны и завершены внутри себя, так, словно самоформирование Запада происходило только в пределах начерченных им самим географических границ. Рорти как минимум игнорирует роль, которую сыграл в процессе порождения этой уверенности в себе «колониальный театр» (как внешний, так и внутренний), где темы «свободы» – в понимании модерной политической философии – постоянно призываются на помощь идеям «цивилизации», «прогресса», а позднее и «развития». Я вижу свою задачу в борьбе с идеями, легитимирующими модерное государство и обслуживающие его институции, в том чтобы вернуть политической философии ее категории, глобальную ценность которых более нельзя принимать как данность, – подобно тому, как на индийском базаре возвращают покупателю сомнительные монеты[121].

И наконец, поскольку «Европа» не может быть провинциализирована в институциональных рамках университета, где процедуры знания всегда возвращают нас на территорию, где любые очертания следуют за моей гиперреальной Европой, то проект провинциализации Европы должен осознавать внутри себя свою невозможность. Тем самым он обращается к истории, которая воплощает политику отчаяния. Читателю уже понятно, что это не призыв к культурному релятивизму или к атавистической, шовинистической истории. Это и не программа простого отказа от модерности, который во многих ситуациях был бы политическим самоубийством. Я призываю поддерживать историю, которая самой структурой своих нарративных форм делает видимой собственные стратегии и практики подавления. Я поддерживаю историю, делающую видимой роль, которую она играет в сговоре с нарративами гражданства, подчиняя все проекты человеческой солидарности проектам модерного государства. Это история, которая попытается сделать невозможное: вглядеться в собственную смерть, отслеживая то, что сопротивляется и ускользает от любых усилий человека, осуществить перевод между культурными или любыми другими семиотическими системами, с тем, чтобы снова стало бы возможным вообразить гетерогенность мира. Как я уже сказал, это невозможно в рамках познавательных процедур академической истории, поскольку глобальность академической науки не является независимой от глобальности, созданной европейским модерном. Попытка провинциализировать Европу предполагает внимание к тому, что модерность всегда оспаривается, она требует вписать поверх заранее данных привилегированных нарративов гражданства другие нарративы человеческих отношений, которые находят питательную среду в воображаемом идеальном прошлом и будущем, где общности людей не определяются ни гражданскими ритуалами, ни кошмаром «традиции», созданном «модерностью». Разумеется, (инфра)структурных позиций, способных приютить эти мечты, попросту не существует. Но мечты будут возвращаться вновь и вновь, пока темы гражданства и государства-нации доминируют в наших нарративах исторического перехода, ибо именно эти мечты модерность должна подавлять ради собственного бытия.

Постскриптум 1999 года:

Эта глава в кратком варианте воспроизводит мою первую попытку (в 1992 году) сформулировать проблему провинциализации Европы. Исходный тезис остается отправной точкой для всех последующих глав. Некоторые сюжеты, намеченные в этой главе – необходимость критики историцизма и поиска стратегий осмысления исторических различий без отказа от обязательств перед теорией, – обрастают плотью по ходу книги. Но «политика отчаяния», к которой я когда-то пылко призывал, перестала быть движущей силой для основного аргумента книги.

Вторая глава

Две истории капитала

В этой главе представлено избирательное прочтение Маркса. Его критика «капитала» встраивает в одну категорию два элемента европейской мысли XIX века, являющиеся центральными для истории интеллектуальной модерности в Южной Азии. Эти две категории: абстрактный человек Просвещения и идея истории[122]. Более того, Маркс превращает эти категории в критические инструменты для понимания капиталистического способа производства и модерного европейского империализма. Споры о привилегиях и социальной справедливости в Индии до сих пор подогреваются рационализмом, гуманизмом, историзмом и антиимпериализмом этого наследия. Проект Subaltern Studies был бы немыслим без наличия в Индии живой традиции марксистской историографии[123]. Тексты Маркса, таким образом, являются одним из основополагающих элементов в истории антиимпериалистической мысли. Перечитать их – значит еще раз проработать связи между постколониальным мышлением и интеллектуальным наследием постпросвещенческого рационализма, гуманизма и историзма.

Есть несколько способов осмысления факта о том, что всемирный капитализм демонстрирует несколько общих характеристик, хотя у каждого момента развития капитализма есть своя уникальная история. Кто-то полагает, что все существующие различия в длительной перспективе неизбежно преодолеваются капиталом. Тезис о неравномерном развитии, с другой стороны, говорит нам о том, что эти различия удерживаются и становятся предметом взаимодействия – но не всегда преодолеваются – внутри структуры капитала. Третий вариант – представить сам капитал как силу, производящую и преумножающую различия. Историцизм присутствует во всех этих трех формах мысли. Все они склонны осмыслять капитал через образ единства, которое появляется в одной части света в конкретный период, а затем развивается глобально с течением исторического времени, сталкиваясь и соотносясь в ходе этого процесса с историческими различиями. И даже когда «капиталу» приписывают «всемирное», а не только европейское начало, он по-прежнему рассматривается в рамках гегельянской идеи тотализирующего единства, развивающегося вместе с историческими процессами.

Заслуженно прославленная работа Э. П. Томпсона «Время, трудовая дисциплина и промышленный капитализм» – хороший пример историцизма. Тезис Томпсона в своей основе примерно таков: у рабочего в истории развитого капитализма нет другого выбора, кроме как отбросить докапиталистические трудовые привычки и «интериозировать» трудовую дисциплину. Та же судьба ждет рабочего и в третьем мире. Различия между двумя образами рабочих – это вопрос секулярного исторического времени, которое протекает внутри глобальной биографии капитализма. Томпсон пишет: «Без временно́й дисциплины не было бы настойчивой энергии промышленного рабочего. В какой бы форме эта дисциплина ни навязывалась – методизмом, сталинизмом или национализмом, – она все равно встроится в развивающийся мир»[124].

В этом тезисе капитализм предстает силой, которая сталкивается с историческими различиями, но они оказываются внешними относительно его структуры. В борьбе, следующей за этим столкновением, капитал постепенно стирает или нейтрализует случайные различия между конкретными историями. Сколь бы мучительным ни был этот процесс, он превращает эти особенности в исторически различные механизмы распространения его собственной логики. Эта логика в итоге представляется не просто единой и гомогенной, но и разворачивающейся в (историческом) времени, поэтому каждый может создать нарратив о мнимо единственном капитализме в знакомом жанре «история того-то». Аргументация Томпсона одновременно и признаёт, и нейтрализует различия, и ему трудно избежать стадиального взгляда на историю.

Даже либеральный взгляд на капитализм как явление, которое не отменяет исторические различия, а преумножает их и превращает в набор предпочтений, в разницу во вкусах, может скрывать веру в историзм. Хороший пример такого взгляда нам дает недавняя дискуссия об индийском рынке в финансовой прессе. «Повторяйте за мной, – говорит американцам, желающим открыть для себя индийский рынок, индийский гуру маркетинга Титу Алувалиа в номере Wall Street Journal от 11 октября 1996 года, – Индия другая, Индия другая, Индия другая»[125]. Алувалиа принадлежит к миру бизнеса, он явно не успел впитать академический страх перед «ориентализмом»! Цель этого заявления – помочь транснациональному капиталу оценить и переработать исторические и культурные отличия (в данном случае индийские) с тем, чтобы их можно было превратить в меру предпочтений или вкусов. Жизненный выбор тогда будет подобен выбору брендов или продуктов.

Поначалу в этой дискуссии между капиталистами различие предстает неподатливым. В том же номере Wall Street Journal цитирует Даралуса Ардешира, управляющего директора компании Nestle India, местного подразделения швейцарской продовольственной компании: «Когда я приезжаю в дом к отцу, то по-прежнему целую его ноги». Колумнист газеты замечает: «Индийцы, получившие образование в США или Великобритании, зачастую возвращаются домой и вступают в договорные браки. Даже те, кто сами выбирали себе партнера, остаются жить вместе со своей расширенной семьей. Столь традиционные семейные связи затрудняют доступ для западных маркетологов. Яппи, полагающиеся на своих родителей, не принимают в домохозяйствах решений о покупках». Индийские социальные практики, по всей видимости, привносят задержку (deferring) – и тем самым различие (making different) – в принятие Индией некоторых тем, которые обычно считаются каноническими и в классической, и в позднекапиталистической модерности. Индия, кажется, сопротивляется капиталистическим идеалам распада иерархии поколений (у индийцев уважают патерналистский/родительский авторитет), суверенитету индивида (сохраняются нормы расширенной семьи), потребительскому выбору (яппи подчиняются старшему поколению). Устойчивость этих черт индийского общества настолько ставит в тупик экспертов Wall Street Journal что они, в конце концов прибегают к образу парадокса, хорошо знакомого по всем спорам об Индии. «Индийцы способны жить одновременно в нескольких столетиях»[126] – троп, характеризующий индийского капиталистического и потребительского субъекта как способного совершить невозможное.

Эти цитаты показывают, насколько плотно и непреклонно определенный взгляд на историю и историческое время как индикатор прогресса/развития вжился в повседневный язык, которым журналисты в ведущей американской капиталистической газете пытаются объяснить природу индийского рынка. «Несколько столетий», упомянутых выше, так легко идентифицируются говорящим потому, что у него в голове существует представление о дистанции между ними в другой, европейской, истории. И это позволяет ему заявить, что в Индии эти различные исторические периоды кажутся сжатыми в одно историческое мгновение. Это не более чем вариант тезиса о «неравномерном развитии». Подобные образы весьма популярны в модернистских описаниях Индии. Уже почти клише описывать Индию как государство противоречий, где древние храмы стоят рядом с современными заводами, а «физик-ядерщик» может начинать день «с подношения пуджи (церемониального дара) глиняному богу»[127].

Такие прочтения взаимоотношений между логикой капитала и историческим различием воспроизводят историцизм несколькими способами. С позиции Томпсона, историческое время – это период ожидания, через который должны пройти страны третьего мира, чтобы исполнить логику капитала. Позицию Томпсона можно видоизменить с помощью тезиса о «неравномерном развитии» и провести различия между «формальным» и «реальным» подчинением труда капиталу[128]. Но при этом идея пустого, однородного исторического времени не исчезает, поскольку именно течение такого времени сокращает разрыв между двумя формами подчинения. (Иными словами, подразумевается, что «реальный» капитализм означает «реальное» подчинение.) Можно, оказывается, говорить и об образе исторического времени, схлопнувшегося в парадокс, где индийцы «живут одновременно в нескольких столетиях».

Мой анализ отношений между историческими различиями и логикой капитализма нацелен на дистанцирование от подобного историцизма. Далее я проследую за философским понятием концепта «капитала» у Маркса, чтобы подробно разобрать две из его идей, которые неотделимы от его критики капитала: идею «абстрактного труда» и взаимосвязь между капиталом и историей. Философская категория «капитал» у Маркса глобальна по своим историческим притязаниям и универсальна по своей структуре. Его категориальная структура, если следовать аргументации самого Маркса, основана на идеях Просвещения о правовом равенстве и абстрактных политических правах гражданина[129]. Труд, свободный юридически и политически – но не социально, – это понятие, закрепленное в Марксовой категории «абстрактного труда». Идея «абстрактного труда» тем самым сочетает просвещенческие темы юридической свободы (права, гражданство) и понятие универсального, абстрактного человека, носителя этой свободы. Еще более важно, что этот концепт является ключевым для Маркса при объяснении, почему капитализм, реализуясь в истории, самостоятельно создает почву для собственного падения. Изучение идеи «абстрактного труда» позволит нам впоследствии увидеть, что стоит на кону как для Маркса, так и для последователей его учения в гуманистическом наследии европейского Просвещения.

Идея «абстрактного труда» также подводит нас к вопросу, как логика капитализма соотносится с проблемой исторического различия. Хорошо известно, что идея «истории» была ключевой для Маркса в его философском понимании капитализма. «Абстрактный труд» дал Марксу возможность объяснить, как капиталистическому способу производства удалось извлечь из культуры разных народов и исторических периодов однородную и общую меру человеческой деятельности. Таким образом, понятие «абстрактного труда» становится частью рассуждений о том, как логика капитала снимает историческое различие. Во второй части этой главы я постараюсь развить марксовский тезис о различии между двумя разновидностями историй: историями, «утверждаемыми капиталом», и историями, не принадлежащими к «жизненному циклу» капитала. Я буду называть их «История 1» и «История 2». На примере различия между ними я хочу показать, как идеи Маркса могут быть использованы для борьбы с представлением о том, что логика капитализма снимает различия. В заключение я постараюсь раскрыть вместе марксистские категории и размышления Хайдеггера о политике разнообразия в человеческом обществе.

Капитал, абстрактный труд и снятие различия

В основе рассуждений Маркса о капитализме лежит идея товара, а для концепции товара основополагающее значение имеет вопрос о различии. Маркс подчеркивает, что процесс всеобщего обмена, посредством которого вещи принимают товарную форму, связывает существующие в мире различия. Другими словами, товарный обмен – это обмен вещами, различными по своей истории, физическим свойствам и потребительной стоимости. Но товарная форма по самой своей природе предполагает в целях обмена превращение различий – сколь бы материальными они ни были в своих исторических проявлениях – в нематериальные. Товарная форма не отрицает различия, но приостанавливает его, чтобы мы могли обмениваться такими разными вещами, как кровати и дома. Как это становится возможным? Таков исходный вопрос Маркса. Как могут вещи, не имеющие ничего общего, становится предметами, участвующими в цепочке капиталистического обмена, цепочке, которую Маркс впоследствии будет интерпретировать как непрерывную и бесконечную.

Напомним читателю Марксовы возражения Аристотелю по этому поводу. Аристотель рассуждает в «Никомаховой этике» о таких проблемах, как справедливость, равенство и пропорциональность. Обмен, утверждает он, играет ключевую роль в формировании общественных взаимоотношений[130]. Но общественные взаимоотношения всегда формируются между людьми «разными и неравными». На исходном уровне мы имеем только бесконечные несоразмерности. Каждый индивид уникален. Чтобы обмен стал базисом общественных взаимоотношений, необходимо найти общую меру, нужно уравнять неравное. Аристотель подчеркивает этот императив: «…а их-то и нужно приравнять [относительно некой меры]. Поэтому всё, что участвует в обмене, должно быть каким-то образом сопоставимо». Без эквивалентной меры, позволяющей вести сравнение, не было бы обмена, а следовательно, и общественных взаимоотношений[131].

Аристотель решил эту проблему, прибегнув к идее «уговора» или закона. Символом этого уговора для него становятся деньги: «Для этого [обмена распределенными благами] появилась монета, которая служит в известном смысле посредницей… и тем самым [определяется] сколько башмаков равно дому или еде»[132]. Монета, по Аристотелю, являла собой вид общего соглашения, уговора. Это соглашение, в высшей степени произвольное, сохраняется исключительной силой закона, просто отразившего волю общества. Тем самым Аристотель добавляет в эти рассуждения элемент радикальной политической воли, который, как замечает Касториадис, отсутствует в тексте «Капитала». По словам Аристотеля, «и, словно замена потребности, по общему уговору появилась монета; оттого и имя ей „номисма“, что она существует не по природе, а по установлению (nomoi) и в нашей власти изменить ее или вывести из употребления»[133]. Английский переводчик Аристотеля подчеркивает, что греческое слово, обозначающее «монета» – «номисма», происходит от того же корня, что и слово «номос» – закон, уговор[134].

Маркс начинает «Капитал» с критики Аристотеля. Для Аристотеля башмаки и дом вступали в отношения обмена по уговору – «замена с практическими целями», как перевел его слова Маркс. Маркса не устраивало, что различия между товарами могли быть улажены с помощью простого уговора, то есть произвольного выражение политической воли. Упоминая тезис Аристотеля, что между ложем[135] и домом не может быть «одинакового, общей субстанции», Маркс задается вопросом: «Почему? Дом противостоит ложу как что-то равное, поскольку он представляет то, что действительно одинаково в них обоих – и в ложе, и в доме. А это – человеческий труд»[136].

Человеческий труд, общая субстанция, посредствующая между различиями, это и есть Марксова концепция «абстрактного труда», которую он описывает фразой «тайна выражения стоимости». Только в том обществе, где буржуазные ценности приобрели статус гегемона, эта «тайна» может быть раскрыта. «Она может быть расшифрована лишь тогда, когда идея человеческого равенства уже приобрела прочность народного предрассудка, – пишет Маркс. – А это возможно лишь в таком обществе, где товарная форма есть всеобщая форма продукта труда и, стало быть, отношение людей друг к другу как товаровладельцев является господствующим общественным отношением». Рабовладельческая природа общества в Древней Греции, по словам Маркса, ограничивала теоретический горизонт Аристотеля. И, следуя той же логике, гегемония буржуазии, которая привела ко всеобщем равенству договороспособности, создала исторические условия для рождения прозрений Маркса[137]. Таким образом, идея абстрактного труда становится частным случаем идеи абстрактного человека как, например, носителя прав, – которую продвигали философы эпохи Просвещения.

Маркс противопоставляет абстрактный труд – общую меру производительности человека – реальному или конкретному труду, той форме, которую принимает труд в рамках конкретной деятельности. Говоря проще, абстрактный труд «не зависит от конкретного вида труда». Сам по себе он не создает капитализма. «Варварское» общество (выражение Маркса) может быть отмечено отсутствием развитого разделения труда, поскольку его члены от природы «могут быть ко всему приспособлены»[138]. В логике Маркса можно допустить, что в таком обществе существует абстрактный труд, хотя его члены и не способны теоретически сформулировать это. Теоретическое осмысление возможно только при капиталистическом способе производства, при котором сама деятельность по абстрагированию становится наиболее общей чертой для большинства видов труда.

Что же такое абстрактный труд? Иногда Маркс пишет так, словно абстрактный труд – это в чистом виде физиологический расход энергии. Например: «Если отвлечься от определённого характера производительной деятельности и, следовательно, от полезного характера труда, то в нём остаётся лишь одно, – что он есть расходование человеческой рабочей силы. Как портняжество, так и ткачество, несмотря на качественное различие этих видов производительной деятельности, представляют собой производительное расходование человеческого мозга, мускулов, нервов рук и т. д. и в этом смысле – это один и тот же человеческий труд»[139]. Или так: «Всякий труд есть, с одной стороны, расходование человеческой рабочей силы в физиологическом смысле, – и в этом своём качестве одинакового, или абстрактно человеческого, труд образует стоимость товаров. Всякий труд есть, с другой стороны, расходование человеческой рабочей силы в особой целесообразной форме, и в этом своём качестве конкретного полезного труда он создаёт потребительные стоимости»[140]. Но разные по своим воззрениям последователи Маркса, такие как И. Рубин, К. Касториадис, Ю. Эльстер и М. Постон, показали, что рассматривать абстрактный труд как сущность, как картезианское res extensa[141] и сводить его к «нервной и мускульной энергии» означает либо неправильное чтение Маркса (Рубин и Постон), либо повтор ошибки Маркса (Касториадис и Эльстер)[142]. Маркс действительно говорит об абстрактном труде как о «социальной сущности», обладающей объективностью, но тут же характеризует эту объективность скорее как «призрачную», нежели вещную: «Рассмотрим теперь, что же осталось от продуктов труда. От них ничего не осталось, кроме одинаковой для всех призрачной предметности, простого сгустка лишённого различий человеческого труда, т. е. затраты человеческой рабочей силы безотносительно к форме этой затраты. Все эти вещи представляют собой теперь лишь выражения того, что в их производстве затрачена человеческая рабочая сила, накоплен человеческий труд. Как кристаллы этой общей им всем общественной субстанции, они суть стоимости – товарные стоимости»[143]. Далее в тексте «Капитала» он объясняет это так: «В прямую противоположность чувственно грубой предметности товарных тел, в стоимость не входит ни одного атома вещества природы. …Товары обладают стоимостью лишь постольку, поскольку они суть выражения одного и того же общественного единства – человеческого труда, то поэтому их стоимость имеет чисто общественный характер»[144].

Как же в таком случае следует концептуализировать абстрактный труд? Если мы не разделяем посылки Маркса, что обмен товарами при капитализме с неизбежностью формирует непрерывную и бесконечную цепочку, тогда абстрактный труд, возможно, лучше всего понимать как перформативную, практическую категорию. Чтобы организовать жизнь под знаком капитала, нужно действовать так, как если бы труд можно было бы в самом деле абстрагировать от всех социальных тканей, в которые он всегда вплетен и которые делают любой реальный труд – даже труд по абстрагированию – конкретным. «Варвары» Маркса владели абстрактным трудом: любой человек в таком обществе мог заниматься любым видом деятельности. Но их «безразличие к специфическому труду» было не так заметно для аналитика, как в капиталистическом обществе, потому что в случае этих гипотетических варваров не приходится говорить о самом безразличии как повсеместно выполняемом отдельном, специализированном виде труда. Иными словами, сам конкретный труд по абстрагированию не мог наблюдаться как общая черта для многих разных видов специфического труда, совершавшегося в этом обществе. И напротив, в капиталистическом обществе особенная работа по абстрагированию стала сама по себе элементом большинства других видов конкретного труда, и вследствие этого она стала более заметной для наблюдателя. Как пишет Маркс: «Таким образом, наиболее всеобщие абстракции возникают вообще только в условиях наиболее богатого конкретного развития, где одно и то же является общим для многих или для всех. Тогда оно перестает быть мыслимым только в особенной форме»[145]. Маркс продолжает: «Такое состояние в наиболее развитом виде имеет место в самой современной из существующих форм буржуазного общества – в Соединенных Штатах. Таким образом, лишь здесь абстракция категории „труд“, „труд вообще“, труд sans phrase[146], этот исходный пункт современной политической экономии, становится практически истинной»[147]. Отметим выражение «абстракция… становится практически истинной». Маркс просто не мог бы яснее высказать тезис, указывающий, что абстрактный труд не являлся ни содержательной сущностью, ни физическим трудом, ни подсчитываемой суммой мускульной или нервной энергии. Он отсылает к практике, к деятельности, к конкретному исполнению работы по абстрагированию, сходной с той, что имеет место в стратегии экономического анализа, когда идет речь об абстрактной категории «труд».

Иногда Маркс пишет так, будто абстрактный труд получается путем сознательного и намеренного процесса – подобного некоторым математическим процедурам, – нацеленного на мысленную очистку товаров от их материальных свойств:

Если отвлечься от потребительной стоимости товарных тел, то у них остаётся лишь одно свойство, а именно то, что они – продукты труда. <…> В самом деле, раз мы отвлеклись от его потребительной стоимости, мы вместе с тем отвлеклись также от тех составных частей и форм его товарного тела, которые делают его потребительной стоимостью. Теперь это уже не стол, или дом, или пряжа, или какая-либо другая полезная вещь. Все чувственно воспринимаемые свойства погасли в нём. <…> Вместе с полезным характером продукта труда исчезает и полезный характер представленных в нём видов труда, исчезают, следовательно, различные конкретные формы этих видов труда; последние не различаются более между собой, а сводятся все к одинаковому человеческому труду, к абстрактно человеческому труду.[148]

Словесные конструкции «если отвлечься», «раз мы отвлеклись», «более не различаются» могут создавать впечатление того, что Маркс пишет о человеческом субъекте, который то отвлекается, то различает. Но рассуждения Маркса о фабричной дисциплине ясно показывают, что он не считал абстракцию труда, изначально присущую процессу обмена товарами, масштабной умственной операцией. Абстракция происходит во время и посредством практики. Она предшествует осознанному признанию ее существования. Как пишет Маркс: «Люди сопоставляют продукты своего труда как стоимости не потому, что эти вещи являются для них лишь вещными оболочками однородного человеческого труда. Наоборот. Приравнивая свои различные продукты при обмене один к другому как стоимости, люди приравнивают свои различные виды труда один к другому как человеческий труд. Они не сознают этого, но они это делают»[149]. Логика Маркса здесь, как и во многих других случаях, ретроспективна[150].

Маркс соглашался с Аристотелем в большей мере, чем готов был это признать: можно и в самом деле сказать, что абстрактный труд это и есть капиталистический уговор, так что средний термин в товарном обмене остается предметом уговора. Но убежденность Маркса, что уговор не был результатом предшествующего сознательного решения, не допускает волюнтаризма Аристотеля: «в нашей власти изменить ее или вывести из употребления». Касториадис воздвигает образ волюнтаристской революционной политики, добавляя к своему марксизму этот тезис Аристотеля.[151] Маркс декодирует абстрактный труд как ключ к герменевтической матрице, через которую капитал заставляет нас воспринимать мир.

Выполнение абстракции – труда по абстрагированию – становится видимым благодаря процессу установления дисциплины как основополагающей черты капиталистического способа производства. Типичное разделение труда на капиталистической фабрике, правила поведения, взаимодействия между машинами и людьми, государственное законодательство, направляющее жизнь фабрик, работу бригадиров и мастеров – всё это составляет то, что Маркс называет дисциплиной. Разделение труда на фабрике, по словам Маркса, приводит к тому, что «создаются совершенно иные, чем в самостоятельном ремесле и даже в простой кооперации, непрерывность, единообразие, регулярность, порядок и, в особенности, интенсивность труда»[152]. За сто лет до формулирования Фуко основной темы книги «Надзирать и наказывать», Маркс описывает, как «Кнут надсмотрщика за рабами заменяется штрафной книгой надзирателя. Все наказания, естественно, сводятся к денежным штрафам и вычетам из заработной платы»[153].

Важную роль в дисциплинарном абстрагировании играет фабричное законодательство. Во-первых, по словам Маркса, оно «разрушает все старинные и переходные формы, за которыми еще отчасти скрывается господство капитала, и заменяет их прямым, неприкрытым господством капитала… принуждая отдельные мастерские к единообразию, регулярности, порядку и экономии». Это способствует поддержанию уверенности в том, будто деятельность человека действительно измерима по некой единообразной шкале[154]. Посредством закона государство и класс капиталистов делит рабочих на биологические категории «взрослых», «взрослых мужчин», «женщин» и «детей» и тем самым выполняет работу по редукционистскому абстрагированию труда от окутывающих его социальных покровов. Эта форма воображения, как показывает Маркс, структурирует изнутри процесс производства. Ею пропитано свойственное капиталу видение взаимодействия рабочего и машины.

В первом томе «Капитала» Маркс использует риторический прием инсценировки, вводя в текст «голос» рабочего, чтобы сделать более выпуклыми черты категории «труд». Этот голос объясняет, до какой степени категории «рабочий» и «труд» абстрагированы от социальных и психических процессов, которые мы называем «повседневностью». Во-первых, понятия возраста, детства, здоровья, силы и тому подобные сводятся к биологическим или физиологическим признакам, отделяясь от разнообразного, исторически уникального опыта старения, детства, здоровой жизни и так далее. «Не говоря уже о естественном изнашивании вследствие старости и т. д. У меня должна быть возможность работать завтра при том же нормальном состоянии силы, здоровья и свежести, как сегодня», – говорит капиталисту абстрактный рабочий Маркса голосом, одновременно обращенным также и внутрь себя. Абстрагирование подразумевает, что «чувства» более не являются частью этого воображаемого диалога между рабочим и капиталистом, который тоже является абстрактной фигурой. Голос рабочего произносит: «Итак, я требую рабочего дня нормальной продолжительности и требую его, взывая не к твоему сердцу, так как в денежных делах сердце молчит. Ты можешь быть образцовым гражданином, даже членом общества покровительства животным и вдобавок пользоваться репутацией святости, но у той вещи, которую ты представляешь по отношению ко мне, нет сердца в груди»[155]. С помощью этой рациональной собирательной фигуры рабочего Маркс опускает с небес на землю вопрос о единстве рабочего класса, потенциальном или существующем. Вопрос о единстве рабочего класса это не вопрос об эмоциональной или душевной солидарности эмпирических данных рабочих, как это часто представляли себе многочисленные гуманисты среди марксистских историков рабочего вопроса, начиная с Э. П. Томпсона. «Рабочий» – это абстрактный и коллективный субъект[156]. И именно в рамках этого коллективного и абстрактного субъекта, как напоминает нам Гаятри Спивак, разворачивается диалектика класса-в-себе и класса-для-себя[157]. «Специфическим для мануфактурного периода механизмом остается сам совокупный рабочий, составленный из многих частичных рабочих»[158], – пишет Маркс.

Маркс строит пусть и фрагментарную, но увлекательную, наводящую на размышления историю механизации фабрик на первой стадии промышленной революции в Англии. Его история показывает два процесса, одновременно происходящих при капиталистическом способе производства, критически важных для понимания Марксом категории «рабочего» как абстрактной, овеществленной. Машина осуществляет «техническое подчинение рабочего однообразному движению средства труда»[159]. Двигательная сила производства переходит от человека или животного к машине, от живого труда – к мертвому. Это может происходить лишь при выполнении двух условий: сначала рабочего сводят к его биологическому, следовательно – абстрактному телу, а затем движения этого абстрактного тела разбивают на составляющие и индивидуально вписывают в форму и движения машины. «Капитал, поглощающий живой труд, – пишет Маркс в своих „Экономических рукописях“[160], цитируя далее Гете, – „как будто под влиянием охватившей его любовной страсти“»[161]. Тело, которым владеет машина, – это абстрактное тело, которое, для начала, она сама приписала рабочему. Маркс пишет: «развитие крупной промышленности парализовалось до тех пор, пока сама машина – характерное средство производства крупной промышленности – была обязана своим существованием личной силе, личному искусству, т. е. зависела от мускульной силы, верности глаза и виртуозности рук, с которыми частичный рабочий внутри мануфактуры или ремесленник вне ее оперирует своим карликовым инструментом»[162]. Как только способность к труду может быть переведена в набор практик, отчуждающих личное от социального, машина может присвоить абстрактное тело, которое эти практики репрезентируют. Одна из тенденций этого процесса состоит в том, чтобы сделать избыточной саму человечность труда: «С того времени, как человек, вместо того чтобы действовать орудием на предмет труда, начинает действовать просто как двигательная сила на рабочую машину, тот факт, что носителями двигательной силы являются человеческие мускулы, становится уже случайным, и человек может быть заменен ветром, водой, паром и т. д.»[163]. Однако в то же время капитал, в Марксовом понимании его логики, не смог бы обойтись без живого, человеческого труда.

Абстрактный труд как критика

Универсальная категория «абстрактный труд» имеет у Маркса двойную функцию: это одновременно и описание, и критика капитала. Если капитал делает абстракции реальными, Маркс использует те же самые абстракции, чтобы дать нам ощущение повседневного мира, создаваемого капиталистическим производством. В качестве примера можно привести использование Марксом таких редукционистски биологических категорий, как «женщины», «дети», «взрослые мужчины», «детство», «семейные обязанности» или «затраты домашнего труда»[164]. Идея абстрактного труда воспроизводит центральную характеристику герменевтики капитала: как капитал считывает деятельность человека.

Но «абстрактный труд» – это также и критика той же самой герменевтики, поскольку он – абстрактный труд – определяет для Маркса некоторую разновидность несвободы. Он называет ее «деспотизм». Этот деспотизм структурно присущ капиталу, это не просто его историческая черта. Так, Маркс пишет: «Капиталу постоянно приходится бороться с нарушением субординации со стороны рабочих». Он также говорит, что дисциплина, «мелочные постановления, которые регулируют время, пределы и перерывы работы по-военному, звоном колокола… постепенно развивались из данных отношений как естественные законы современного способа производства. Формулировка их, официальное признание и провозглашение государством явились результатом длительной классовой борьбы»[165]. Маркс рассуждает здесь не только о конкретной исторической стадии, переходе от ручного производства к мануфактурному в Англии, когда «полное осуществление присущих ей [мануфактуре] тенденций наталкивается на разнообразные препятствия… и терпит крушение благодаря сопротивлению взрослых рабочих мужчин, привычкам которых она противоречит»[166]. Он пишет также о «сопротивлении капиталу» как черте, присущей самому капиталу. В другой работе Маркс пишет, что самовоспроизводство капитала «движется в противоречиях, которые постоянно преодолеваются, но столь же постоянно полагаются». Капитал идеально выходит за пределы всякой границы, налагаемой на него «национальной ограниченностью и национальными предрассудками», однако, из этого «вовсе не следует, что капитал преодолел ее реально»[167].

Из чего же возникает такое сопротивление? Многие историки рабочего движения полагают, что сопротивление фабричному труду стало результатом и столкновения требований производственной дисциплины с доиндустриальными привычками рабочих на первой стадии промышленной революции, и повышения уровня самосознания рабочих на более поздних стадиях. Другими словами, они считают его результатом достижения определенной исторической стадии капиталистического производства. Маркс же, напротив, вписывает это сопротивление в саму логику существования капитала. Иначе говоря, он помещает его в структурное «бытие» капитала, а не в его историческое «становление». В основе этого тезиса у Маркса лежит понятие «деспотизма капитала», которое никак не связано ни с исторической стадией развития капитализма, ни с самосознанием эмпирически данных рабочих. Для тезиса Маркса не имеет значения, на какой стадии развития находится капиталистическая страна. Сопротивление – это Другой деспотизма, присущий логике капитала. Оно также, по мнению Маркса, объясняет, почему, если когда-нибудь капитализму удастся полностью реализоваться, он будет нести в себе залог собственного распада.

Власть капитала самодержавна, пишет Маркс. Сопротивление коренится в самом процессе присвоения капиталом воли рабочего. Маркс пишет, что в «фабричном кодексе» «капитал в частноправовом порядке и самовластно… формулирует свое самодержавие над рабочими»[168]. Это самовластие, воплощенное в трудовой дисциплине, Маркс называет «чисто деспотическим» и использует армейскую аналогию для описания силы принуждения, лежащей в его сердцевине: «Как армия нуждается в своих офицерах и унтер-офицерах, точно так же для массы рабочих, объединенной совместным трудом под командой одного и того же капитала, нужны промышленные офицеры (управляющие, managers) и унтер-офицеры (надсмотрщики, foremen, overlookers, contre-maitres), распоряжающиеся во время процесса труда от имени капитала. Работа надзора закрепляется как их исключительная функция»[169].

Зачем называть капиталистическую дисциплину «деспотической», если она всего лишь действует так, как если бы труд мог быть абстрагирован и гомогенизирован? В текстах Маркса по этому вопросу подчеркивается значимость концепта «абстрактный труд» – версии образа абстрактного человека эпохи Просвещения – как инструмента критики. Он осмыслил абстрактный труд как составную категорию, призрачно объективную и все же собранную из человеческих физиологии и сознания, отделенных от любой эмпирической истории. Сознание в этом ракурсе становилось чистой волей. Маркс пишет: «Машинный труд, до крайности захватывая нервную систему, [ради специализации и приоритета, отдаваемого машине] подавляет многостороннюю игру мускулов и отнимает у человека всякую возможность свободной физической и духовной деятельности. Даже облегчение труда становится средством пытки»[170].

Почему актуальна свобода для кого-то, сведенного к физиологическому образу «нервной системы» и «многосторонней игры мускулов»? Потому что, объясняет Маркс, труд, «который предположен капиталом в качестве его противоположности, в качестве противоположного капиталу существования и который, с другой стороны, предполагает капитал», – это особый вид труда: «Труд не как предмет, а как деятельность; (…) как живой источник стоимости»[171]. «По отношению к капиталу труд есть всего лишь абстрактная форма, всего лишь возможность деятельности, создающей стоимость. Деятельности, которая существует только как способность, как потенция в организме рабочего»[172]. Наука помогает в абстрагировании живого труда от капитала: «Присвоение живого труда капиталом приобретает при машинном производстве непосредственную реальность… С одной стороны, именно проистекающий из науки анализ и применение механических и химических законов делают машину способной выполнять ту же самую работу, которую раньше выполняли рабочие. Однако развитие системы машин на этом пути начинается лишь тогда, когда… все науки поставлены на службу капиталу»[173].

Ключевым моментом является то, что труд, абстрагируемый капиталистом в поисках общей меры человеческой деятельности, является живым. Маркс кладет в основу сопротивлению капиталу этот загадочный фактор под названием «жизнь». Связи между языком классической политической экономии и традициями европейской мысли, которые можно назвать виталистскими, – это недостаточно изученная тема, особенно в приложении к Марксу. На язык Маркса и его биологические метафоры оказал большое влияние витализм XIX века: «Труд – это дрожжи, брошенные туда [в капитал] и начинающие там бродить». А рабочая сила как «товар существует в живой личности рабочего. Для того чтобы изо дня в день поддерживать свою жизнедеятельность, рабочий… должен потреблять определенное количество жизненных средств, возмещать израсходованную кровь и т. д. <…> То количество овеществленного труда, которое содержалось в его жизнедеятельности, оплачено ему капиталом»[174]. Эти жизненные силы служат основой постоянного сопротивления капиталу. Они являются абстрактным живым трудом – суммой мускулов, нервов и сознания/воли, – который, согласно Марксу, капитал полагает как свою противоположную точку отсчета. При таком виталистском понимании жизнь со своей биологически сознательной способностью к волевым действиям («многосторонняя игра мускулов») – это избыток, в котором капитал нуждается. Однако при всех своих дисциплинарных процедурах капитал никогда не может его полностью контролировать или приручить.

Это напоминает об обсуждении Гегелем в «Науке логики» Аристотелевой категории «жизнь». Гегель принимает тезис Аристотеля, что «жизнь» – это выражение всеохватности или единства в живом организме. «Члены и органы живого тела… – пишет Гегель, – есть то, что они есть, лишь в их единстве… Простыми частями становятся члены и органы лишь под рукой анатома, но он тогда имеет дело уже не с живыми телами, а с трупами»[175]. Только со смертью это единство распадается, и тело становится добычей объективных сил природы. Со смертью, как объясняет этот параграф Гегеля Чарльз Тэйлор, «механика и химия» выходят из подчинения, в котором их держали, «пока жизнь продолжалась»[176]. Используя выражение Гегеля, можно сказать, что жизнь – это постоянная борьба против возможного распада, которым смерть угрожает единству живого тела[177]. Жизнь в рамках анализа капитала Марксом – это такая же «постоянная борьба» против процесса абстрагирования, ключевого процесса для категории «труд». Получается, что процесс абстрагирования и последующего присвоения тела рабочего при капиталистическом способе производства постоянного угрожает распадом единству «живого тела».

Единство тела, выражаемое «жизнью», – это нечто большее, чем физическое единство членов. «Жизнь» подразумевает сознание, которое в своей абстрактной и врожденной способности к волеизъявлению предстает как чисто человеческое. Эта воплощенная и специфически человеческая «воля» – отраженная в «многосторонней игре мускулов» – отказывается прогнуться перед лицом технической субординации, которую капитал постоянно стремится навязать рабочему. Маркс пишет: «Предпосылкой отношения господства является присвоение чужой воли». Животные не могут обладать волей, потому что животные не могут быть частью политики признания, подразумеваемой отношениями господина и раба по Гегелю. Собака может подчиняться человеку, но человек никогда не узнает наверняка, не смотрит ли собака на него просто как на другую, более крупную и сильную «собаку». Как пишет Маркс, «животное, способно, правда, нести службу, но это не делает из собственника господина». Диалектика взаимного признания, вокруг которой вращаются отношения господина и слуги, может иметь место только между людьми: «отношения господства и подчинения тоже входят в эту формулу присвоения орудий производства. <…> В капитале они воспроизводятся (в опосредствованной форме) и образуют, таким образом, фермент и его разложения, являясь в то же время символом его ограниченности»[178].

Критика Марксом капитала начинается в той самой точке, где зарождается жизнь капитала, – в момент абстрагирования труда. Однако этот труд, хотя и абстрактный, всегда изначально является живым. «Живое» качество труда означает, что капиталист покупает не фиксированное количество труда, а скорее переменную «способность к труду», и «живое» состояние труда делает его источником сопротивления процессу капиталистического присвоения. Поэтому со стороны капитала мы видим постоянное стремление заместить по возможности живой труд объективированным, мертвым. Так в итоге капитал сталкивается с внутренним противоречием: он нуждается в абстрактном, но живом труде как точке начала цикла воспроизводства, но он также хочет свести к минимуму количество живого труда, в котором он нуждается. Поэтому капитал будет стараться развивать технологии, чтобы сократить свою потребность в живом труде до минимума. Именно это и создает необходимые условия для освобождения труда и в итоге полной отмены категории «труд». Но в этом также заложено и условие разложения капитала: «капитал здесь – совершенно непреднамеренно – сводит к минимуму человеческий труд, затрату силы. Это пойдет на пользу освобожденному труду и является условием его освобождения»[179].

Следующая часть аргументации Маркса строится следующим образом. Именно тенденция капитала к замене живого труда наукой и технологиями, то есть «его понимание природы и господство над ней в результате его бытия в качестве общественного организма», дает толчок к развитию «общественного индивида», величайшей потребностью которого станет «свободное развитие индивидуальностей». Ибо происходит «сведение необходимого труда общества к минимуму, чему (…) соответствует художественное, научное и т. п. развитие индивидов благодаря высвободившемуся для всех времени и созданным для этого средствам». Капитал тогда раскроет себя как «совершающее процесс противоречие»: он добивается того, «чтобы свести рабочее время к минимуму», и в то же время «делает рабочее время единственной мерой и источником богатства». В результате капитал «работает над разложением самого себя как формы, господствующей над производством»[180].

Таким образом, Маркс замыкает круг в критике капитала, которая путем внимательного анализа противоречий логики капитала заглядывает за его пределы, т. е. в будущее. Маркс использует образ абстрактного человека, заложенный в капиталистической практике «абстрактного труда», для разработки радикальной критики капитала как такового. Он признаёт, что буржуазные общества, в которых идея «равенства людей» приобрела характер «стойкого народного предрассудка», позволили ему использовать ту же самую идею для критики этих обществ. Но в рамках этой конкретной критики историческое различие остается снятым и приостановленным.

Истории и аналитика капитала

Тем не менее Маркс всегда усиленно подчеркивал значение истории для своей критики капитала: «наш метод показывает те пункты, где должно быть включено историческое рассмотрение предмета», и далее: «буржуазная экономика, являющаяся всего лишь исторической формой процесса производства, содержит выходящие за ее пределы указания на более ранние исторические способы производства»[181]. Маркс пишет о прошлом капитала в терминах различения между его «бытием» и «становлением». «Бытие» отсылает к структурной логике капитала, то есть к состоянию, в котором капитал достиг вершины саморазвития. Иногда Маркс называет его, пользуясь терминами Гегеля, «действительный капитал», «капитал как таковой» или бытие-для-себя капитала. «Становление» отсылает к историческому процессу, в котором и посредством которого реализуются логические предпосылки бытия капитала. «Становление» – это не просто календарный или хронологический период, предшествующий капиталу, это прошлое, ретроспективно устанавливаемое этой категорией. Например, если в какой-то момент не разорвать связь между землей/инструментом и работником, то капиталу не будет доступна рабочая сила. Такой разрыв происходил повсюду, где возникало капиталистическое производство. В этом смысле исторический процесс такого рода действительно является процессом, в ходе которого реализуются логические предпосылки капитала. Таково прошлое, логически полагаемое категорией «капитал». До тех пор, пока это прошлое продолжает разворачиваться, капиталисты и рабочие еще не принадлежат «бытию» капитала. На языке Маркса их называют «не-капиталистами» или «не-рабочими»[182]. Маркс пишет: «Условия и предпосылки становления, возникновения капитала предполагают как раз то, что капитал еще не существует, а только лишь становится; следовательно, они исчезают при действительном капитале, при том капитале, который, исходя из собственной действительности, сам полагает условия своего собственного осуществления»[183].

Нет нужды говорить, что не фактический исторический процесс выстраивает логические предпосылки капитала. Они могут быть осознаны только тем, кто ухватил саму логику капитала. В этом смысле интеллектуальное осмысление структуры капитала – предварительное условие такого исторического знания. Ибо только для нас, исследователей, история становится иллюстрацией логических предпосылок капитала, хотя сам капитал, как сказал бы Маркс, нуждается в том, чтобы эта реальная история произошла, пусть даже прочитать ее можно только ретроспективно. «Только на известной стадии этого процесса человек становится человеком. Но раз человек уже существует, он, как постоянная предпосылка человеческой истории, есть также ее постоянный продукт и результат, и предпосылкой человек является только как свой собственный продукт и результат»[184]. Таким образом, Маркс дает нам не столько историческую телеологию, сколько точку зрения, с которой следует читать архивы.

Этой истории Маркс дал название в своих заметках о «доходе и его источниках», в собранных и опубликованных посмертно томах, получивших название «Теории прибавочной стоимости»: назвал ее «предпосылкой, положенной им самим». Свободный труд оказывается одновременно и условием капиталистического производства, и его «постоянным продуктом»[185]. Такова всеобщая и необходимая история, которую мы связываем с капиталом. Она формирует становой хребет привычных нарративов о переходе к капиталистическому способу производства. Назовем эту историю – прошлое, положенное самим капиталом в качестве своей предпосылки – «Историей 1».

Истории 1 Маркс противопоставляет другой тип прошлого, который мы назовем «История 2». Элементы Истории 2, по словам Маркса, также предшествуют капиталу, капитал «застает их как предпосылки», но – и вот это ключевое различие я хочу подчеркнуть – «не как им самим установленные предпосылки, не как формы своего собственного жизненного процесса»[186]. Если нечто не относится к жизненному процессу капитала, значит, оно не способствует самовоспроизводству капитала. Исходя из этого, я понимаю Маркса так, что «предпосылки капитала» – это не только те отношения, которые составляют Историю 1, но и другие отношения, которые не поддаются вовлечению в воспроизводство логики капитала. Только История 1 представляет собой прошлое, «установленное» капиталом, потому что История 1 участвует в воспроизводстве капиталистических отношений. Другими словами, Маркс признает, что вселенная прошедших эпох, с которой сталкивается капитал, шире, чем сумма элементов, в которую складываются логические предпосылки капитала.

Примеры Истории 2, приводимые самим Марксом, могут удивить читателя. Это деньги и товар – два элемента, без которых капитал невозможно даже помыслить. Маркс ранее описывал товарную форму как явление, относящееся к «клеточной» структуре капитала. А без денег не может существовать всеобщего обмена товарами[187]. И тем не менее Маркс, видимо, предполагает, что столь близкие и необходимые для функционирования капитала сущности, как деньги и товар, не обязательно естественным образом связаны с жизненным процессом капитала или с прошлым, положенным капиталом. Маркс признаёт, что деньги и товар как отношения могли бы существовать в истории. И их наличие могло никак не повлиять на возникновение капитала. Поскольку они не обязательно предвосхищают капитал, то относятся к тому типу прошлого, который я назвал История 2. Гетерогенность, которую Маркс видит в истории денег и товара, иллюстрирует тот факт, что отношения, не способствующие воспроизводству логики капитала, могут быть тесно переплетены с отношениями, которые такому воспроизводству содействуют. Капитал, говорит Маркс, должен разрушить первый комплекс отношений как независимую форму и подчинить его себе (используя, при необходимости, насилие, то есть мощь государства). «Он [капитал] первоначально застает товар, но не как свой собственный продукт, и денежное обращение, и не как момент своего собственного воспроизводства. <…> Но как самостоятельные формы капитал, приносящий проценты, и торговый капитал должны быть сначала сломлены и подчинены промышленному капиталу. По отношению к капиталу, приносящему проценты, применяется административная власть (государство), осуществляется насильственное понижение процентной ставки, так что он уже не может диктовать условия промышленному капиталу»[188].

Тем самым Маркс вписывает в плотное пространство капитала элемент глубокой неопределенности. В процессе воспроизводства своих жизненных процессов капитал должен столкнуться с отношениями, открывающими двоякие возможности. Эти отношения могут как быть ключевыми для самовоспроизводства капитала, так и оставаться ориентированными на структуры, не способствующими такому воспроизводству. История 2, таким образом, не является отдельными от капитала прошлыми эпохами. Она свойственна капиталу, но тем не менее прерывает и перебивает развитие его собственной логики.

История 1, говорит Маркс, должна подчинить или сломать многообразие возможностей, существующих в рамках Истории 2. Однако ничто не гарантирует, что подчинение Истории 2 логике капитала когда-либо будет доведено до конца. Маркс действительно писал о буржуазном обществе как о «противоречивом развитии»: «отношения предшествующих форм [общества] встречаются в нем часто лишь в совершенно захиревшем или даже шаржированном виде». И в то же время он охарактеризовал остатки «предшествующих форм» как «еще не преодоленные»[189], обозначая метафорой преодоления, что места выживания того, что кажется до- или не-капиталистическим, могут являться местом продолжающейся битвы[190]. В этом фрагменте текста Маркса, конечно, сохраняется определенная двойственность и неясность в отношении времени. «Еще не преодоленные» – это скорее «пока еще не преодоленные» или «в принципе непреодолимые»?[191]

Мы должны быть настороже к некоторым двусмысленностям в текстах Маркса, но они также могут быть полезны. На первый взгляд кажется, что Маркс предлагает нам историцистское прочтение, версию «нарратива перехода», сущность которого я объяснил в предыдущей главе. Категории «не-капиталист» и «не-рабочий», кажется, однозначно относятся к процессу становления капитала, фазе, когда «капитал еще не существует, а только лишь становится»[192]. Но отметим двусмысленность этой фразы: какой временной промежуток обозначен словами «еще не»? Если прочитать «еще не» как слова из лексикона историка, мы увидим в этих рассуждениях историцизм. Они отсылают нас к представлению об истории как о зале ожидания, периоду, необходимому для перехода к капитализму в конкретном месте в конкретное время. Период, в который, как я указал выше, часто заключают третий мир.

Но уже сам Маркс предостерегает нас от интерпретаций капитала, подчеркивающих историческое в ущерб структурному и философскому. Он напоминает нам, что «капиталистическое производство движется в противоречиях, которые постоянно преодолеваются, но столь же постоянно полагаются»[193]. Словно именно то самое «еще не» и поддерживает движение капитала. В заключительной главе я смогу более подробно обсудить неисторицистские варианты осмысления конструкции «еще не». Теперь же отметим, что сам Маркс позволяет нам прочитать выражение «еще не» в режиме деконструкции, как отсылающее к процессу отсрочки, внутренней по отношению к самому бытию (то есть логике) капитала. «Становление», вопрос о прошлом капитала, необязательно осмыслять как процесс, лежащий вне и ранее «бытия» капитала. Если мы описываем «становление» как прошлое, полагаемое самой категорией «капитал», то мы делаем «бытие» логически первичным по отношению к «становлению». Другими словами, если рассматривать Историю 1 и Историю 2 совместно, то разрушается привычное топологическое различение внешнего и внутреннего, характерное для любых споров о том, справедливо ли утверждать, что весь мир попал в подчинение к капиталу. Различие при таком понимании не является для капитала чем-то внешним по отношению к капиталу, но и не включается в него как составная часть. Оно живет в тесных и многообразных отношениях с капиталом, простирающихся от оппозиции до нейтралитета.

Такова возможность, к рассмотрению которой, как я полагаю, подталкивают нас не до конца развернутые идеи Маркса, связанные с Историей 2. История 2 не провозглашает программу написания историй, которые стали бы альтернативой нарративам о капитале. Иначе говоря, Истории 2 не формируют диалектического Другого логике необходимости, представленной в Истории 1. Думать так – значит подчинять Историю 2 Истории 1. Лучше осмыслять Историю 2 как категорию, нагруженную функцией постоянного прерывания тотализирующего напора Истории 1.

Позвольте мне проиллюстрировать свой тезис при помощи логической задачки, связанной с категорией «рабочая сила». Давайте представим, как воплощение рабочей силы – работник/работница – входит в ворота завода каждое утро в 8 часов и выходит в 5 часов вечера, отдавая свой обычный восьмичасовой день на службе капиталисту (дозволяющему часовой перерыв на обед). Эти часы определены и ограничены юридически – контрактом о заработной плате. Теперь, следуя моим определениям Истории 1 и Истории 2, можно сказать, что работник/работница несет с собой каждое утро практики, воплощающие два типа прошлого – Историю 1 и Историю 2. История 1 – это прошлое, находящееся внутри структуры бытия капитала. Рабочий/ая на заводе фактически служит примером исторического отделения своей способности к труду от необходимых инструментов производства (принадлежащих теперь капиталисту) и тем самым воплощает историю, в которой реализовались логические предусловия капитала. Этот рабочий не представляет, таким образом, отрицания всеобщей истории капитала. Всё, что я уже сказал об «абстрактном труде», применимо к нему/ней.

Однако, входя в заводские ворота, мой вымышленный персонаж воплощает и другие типы прошлого. Эти типы, собранные в моем анализе воедино под термином «История 2», могут институционально подчиняться логике капитала и существовать в тесной взаимосвязи с ним, но они не принадлежат к жизненному процессу капитала. Они позволяют человеку, обладателю рабочей силы, задействовать и другие способы бытия в мире, а не только служить обладателем рабочей силы. Мы не можем даже надеяться на то, что когда-нибудь нам удастся составить полный список этих типов прошлого. Отчасти они реализованы в телесных привычках, в неосознанных коллективных практиках, в рефлексии о смысле отношений человека с предметами в мире. Ничто из этого автоматически не встраивается в логику капитала.

Дисциплинарный процесс на заводе отчасти предназначен для окончательного подчинения/разрушения Истории 2. Капитал – абстрактная категория Маркса – говорит работнику: «Я хочу свести тебя к чистому живому труду – мускульная энергия плюс сознание – на те восемь часов, на которые я выкупил твою способность к труду. Я хочу осуществить разделение твоей личности (то есть личных и коллективных историй, воплощенных в тебе) и твоей воли (которая есть характеристика чистого сознания). Мои машины и дисциплинарные правила устроены так, чтобы это произошло. Когда ты работаешь на станке, представляющем собой объективированный труд, я хочу, чтобы ты стал живым трудом, сгустком мускулов, нервов и сознания, лишенным всякой памяти за исключение памяти о тех навыках, которые необходимы для требуемой работы». В знаменитой работе, посвященной критике инструментального разума, Хоркхаймер пишет: «Механизация требует такого типа ментальности, который концентрируется на настоящем и может обойтись без памяти и путаного воображения»[194]. В той мере, в какой и далекое, и недавнее прошлое рабочего – включая объединение рабочих в профсоюзы, а также гражданский опыт – готовят его к превращению в образ, полагаемый капиталом как свое условие и противоречие, все эти виды прошлого действительно составляют Историю 1. Но идея Истории 2 предполагает, что даже в самом абстрактном присвоенном пространстве завода, созданном капиталом, возможности бытия человека являются способами, не сочетающимися с воспроизводством логики капитала.

Было бы ошибкой думать об Истории 2 (или Историях 2) как о необходимо докапиталистической или феодальной или даже сущностно несовместимой с капиталом. Если бы дело обстояло так, то у человека при власти капитала не было бы способа ощутить себя дома, не было бы пространства для радости, желаний, потребительских соблазнов[195]. В таком случае капитал действительно стал бы царством беспросветной, абсолютной несвободы. Идея Истории 2 позволяет нам освободить внутри Марксова анализа капитала место для политики человеческой принадлежности и разнообразия. Она дает нам основу, на которой можно строить рассуждения о различных способах бытия человеком и их отношениях с глобальной логикой капитала. Сам Маркс не думал об этой проблеме подробно, но если мой тезис верен, то его метод позволяет нам признать ее существование. В методе Маркса, на мой взгляд, осталось слепое пятно – это проблема статуса категории «потребительной стоимости» в его рассуждениях о стоимости[196]. Позвольте мне объяснить.

Рассмотрим, например, фрагмент из «Экономических рукописей», где Маркс, пусть и кратко, обсуждает различие между изготовлением фортепьяно и игрой на нем. Из-за своей приверженности идее «производительного труда» Маркс считает необходимым теоретически осмыслить работу фортепьянного мастера в терминах создания им ценности/стоимости. Но в чем состоит труд пианиста? По Марксу, он относится к категории «непроизводительного труда», которую он позаимствовал (и развил) у своих предшественников по политэкономии[197]. Прочитаем внимательно соответствующий фрагмент:

Решение вопроса о том, какой труд является производительным трудом или не является таковым, – вопроса, о котором много спорили вкривь и вкось с тех пор, как Адам Смит установил это различие, – должно вытекать из анализа различных сторон самого капитала. Производительный труд – это всего лишь такой труд, который производит капитал. Разве не дико, вопрошает, например (по крайней мере, что-то в этом роде), г-н Сениор, что фортепьянного мастера следует считать производительным работником, а пианиста нет, хотя без пианиста фортепьяно было бы абсурдом? Однако дело обстоит именно так. Фортепьянный мастер воспроизводит капитал; пианист обменивает свой труд только на доход. Но ведь пианист производит музыку и удовлетворяет наше музыкальное чувство, а в известном смысле также и производит его? Действительно, он это делает: его труд что-то производит; но из-за этого он еще не становится производительным трудом в экономическом смысле; он так же мало производителен, как и труд помешанного, производящего бредовые фантазии.[198]

Здесь Маркс ближе, чем когда бы то ни было, подходит к хайдеггеровской интуиции относительно людей и их взаимоотношений с инструментами. Он признаёт, что наше музыкальное чувство радуется музыке, произведенной пианистом. Он делает даже еще один шаг, говоря, что музыка пианиста действительно – «в известном смысле» – производит это музыкальное чувство. Иными словами, в тесных, взаимно продуктивных отношениях между музыкальным чувством человека и частными музыкальными формами улавливается проблема исторического различия, проблема тех способов, которыми История 2 всегда модифицирует Историю 1. У каждого из нас свои музыкальные пристрастия. Более того, эти пристрастия часто формируются непостижимым для нас образом. Такое историческое, но случайное отношение между музыкой и нашими чувствами, в «производстве» которых она принимает участие, похоже на отношения между людьми и инструментами, которые Хайдеггер назвал «подручными»: это наши повседневные, доаналитические, необъективирующие отношения к инструментам, критичные для создания мира из земного бытия. Это отношение принадлежит к Истории 2. Хайдеггер не преуменьшает значимость объективирующих отношений (сюда относится История 1), которые он называет «наличными»[199], но в рамках подлинно хайдеггеровской конструкции и наличное, и подручное сохраняют свою значимость, ни одно из них не имеет эпистемологического преимущества над другим[200]. История 2 не может ассимилироваться внутри Истории 1.

Смотрите, что происходит в цитируемом фрагменте. Маркс признаёт деятельность, создающую музыку, и отстраняется от нее как от бесполезной. Для его целей это не более чем «труд помешанного, производящего бредовые фантазии». Приравнивание музыки к бреду сумасшедшего, однако, играет злую шутку. Она скрывает от взора то, что сам Маркс как раз и помог нам увидеть. А именно истории, с которыми капитал повсюду, даже на Западе, сталкивался в качестве своих предпосылок и которые не являются частью его жизненного процесса. Элементом таких историй может быть и музыка, несмотря на ее последующую коммодификацию, потому что она – одно из средств, с помощью которых мы строим свои «миры» из земного бытия. А в «сумасшедшем» мы можем по контрасту увидеть глобальных бедняков. Он ярко высвечивает проблему человеческой принадлежности. Разве печальные фигуры бездомных, часто психически больных, на улицах американских городов – запущенных, одиноких людей, толкающих в никуда магазинные тележки, наполненные случайным набором сломанных, бесполезных вещей, – разве они и их имущество не изображают в явном виде кризис фактической принадлежности, на которую осужден «сумасшедший» эпохи позднего капитализма? Приравнивание Марксом труда пианиста к выработке бредовых фантазий помешанного свидетельствует то, насколько мимолетным было внимание Маркса к Истории 2. Она исчезает из его мыслей едва ли не сразу же после появления.

Если мой тезис верен, то в исторических объяснениях приобретает большое значение признание неопределенности, которое мы теперь можем задним числом «вчитать» в высказывание Томпсона, приведенное в начале главы: «Без временно́й дисциплины мы не смогли бы получить насущной отдачи от промышленного рабочего; в какой бы форме эта дисциплина ни навязывалась – методизмом, сталинизмом или национализмом, – она все равно придет в развивающийся мир». Если любая эмпирическая история капиталистического способа производства – это История 1, модифицированная разными и не всегда документированными способами Истории 2, то главный вопрос о капитале остается с точки зрения исторического анализа неразрешимым. Даже если бы предсказание Томпсона сбылось и такие страны, как Индия, вдруг наводнились бы людьми, подобными гипотетическим носителям протестантской этики в своем презрении к «лени», нам все равно не удалось бы решить окончательно одну проблему. Мы никогда не смогли бы узнать наверняка, произошло ли это потому, что временна́я дисциплина, описанная Томпсоном, действительно является универсальной функциональной характеристикой капитала, или потому, что мировой капитализм произвел насильственную глобализацию того фрагмента европейской истории, когда протестантская этика обрела особую ценность. Победа протестантской этики, сколь бы глобальной она ни оказалась, безусловно, не будет победой того или иного универсального. Вопрос, являются ли кажущиеся общими и функциональными требования капитала специфическим европейским компромиссом между Историей 1 и Историей 2, остается неразрешимым. Хорошим примером служит тема «эффективности» и «тунеядства» (laziness). Мы знаем, например, что даже после многих лет принуждения сталинистами, националистами и свободным рынком мы не смогли избавить капиталистический мир от постоянного звучащей темы тунеядства. Она остается обвинением, выдвигаемым в адрес той или иной группы со времен появления той особой формы, которую капитал приобрел в Западной Европе[201].

Ни одна историческая форма капитала, сколь бы глобальных масштабов она ни достигала, не сможет стать универсальной. Ни один глобальный (или локальный) капитал не сможет воспроизвести универсальную логику капитала, поскольку любая исторически наличная форма капитала представляет собой временный компромисс, сформированный из Истории 1, которая, в свою очередь, модифицирована чьей-то Историей 2. Универсальное в данном случае может существовать только в форме местоблюстителя, место которого всегда узурпировано частной исторической формой, стремящейся представить себя как универсалия. Это не значит, что мы отказываемся от универсалий, закрепленных в рационализме и гуманизме эпохи пост-Просвещения. Имманентная критика капитала Марксом стала возможной именно благодаря универсальным характеристикам, которые он распознал в самой категории «капитал». Без этого распознавания могли бы существовать только частные критики капитала. Но частная критика не может по определению быть критикой капитала, поскольку такая критика не может выбрать «капитал» своим объектом. Охватить категорию «капитал» – значит охватить ее всеобщее устройство. Мое прочтение Маркса ни в коей мере не избавляет от необходимости проявлять внимание к универсальному. Я попытался создать такое прочтение, при котором сама категория «капитал» становится местом, где универсальная история капитала и политика человеческой принадлежности получают возможность прерывать нарратив друг друга.

«Капитал» – это философско-историческая категория, а это значит, что историческое различие – не внешний по отношению к нему элемент, а скорее его составляющая. Его истории – это История 1, существенно, но неравномерно модифицированная более или менее влиятельное Историей 2. Истории капитала в этом смысле не могут избежать политической проблемы различных вариантов бытия человеком. Капитал привносит в каждую историю некоторые из универсальных тем европейского Просвещения, но при внимательном взгляде универсальное оказывается пустым местоблюстителем. Неясные контуры слегка намечаются лишь в момент, когда подкидыш узурпирует это место, предъявляя права на господство. Такова, как мне кажется, неудержимая и неизбежная политика исторического различия глобального капитала. В то же самое время борьба за заполнение вечно пустующего места Истории 1 другими историями, с помощью которых мы стремимся изменить и обустроить эту пустую, универсальную историю, полагаемую логикой капитала, в свою очередь, привносят намеки на эту универсальную историю в наши разнообразные жизненные практики.

Итоговый процесс и есть то, что историки обычно описывают как «переход к капитализму». Такой переход – это также и процесс перевода разнообразных жизненных миров и концептуальных горизонтов человеческого бытия в категории философии Просвещения, которые изначально были присущи логике капитала. Осмыслить индийскую историю в терминах марксистских категорий означает перевести в эти категории существующие архивы идей и практик человеческих отношений на субконтиненте, а также и изменить эти идеи и практики с помощью данных категорий. Политика перевода, подразумеваемая этим процессом, работает в обе стороны. Перевод дает возможность возникновения универсального языка социальных наук. Но он должен сходным образом запускать проект сближения категорий социальных наук с обоих концов процесса перевода, чтобы создать пространство для двух типов историй. Один состоит из аналитических историй, которые с помощью абстрагирующих категорий капитала стремятся к тому, чтобы в итоге все места стали взаимозаменяемыми. История 1 – это и есть аналитическая категория. А идея Истории 2 влечет нас к более аффективным нарративам человеческой принадлежности, где жизненные формы, хотя и проницаемые друг для друга, не кажутся взаимозаменяемыми через третий термин эквивалентности вроде абстрактного труда. Перевод/переход к капитализму в рамках Истории 1 включает игру с тремя терминами, где третий термин выражает меру эквивалентности, которая и делает возможным всеобщий обмен. Но исследование подобного перевода/перехода в рамках Истории 2 подразумевает осмысление перевода как взаимодействия между двумя категориями без вмешательства какой-либо третьей категории. Перевод в данном случае оказывается скорее бартером, чем процессом всеобщего обмена. Мы должны мыслить одновременно в обоих модусах перевода, поскольку вместе они создают условия для возможной глобализации поверх различных – проницаемых и конфликтующих – историй принадлежности человека. Но глобализация капитала – это не то же самое, что универсализация капитала. Глобализация не означает, что История 1 – столь важная для критики Маркса универсальная и необходимая логика капитала – реализовалась. Самореализацию капитала прерывают и отсрочивают разнообразные формы Истории 2, которые всегда видоизменяют Историю 1, тем самым становясь основанием для предъявления прав на историческое различие.

Третья глава

Перевод жизненных миров в труд и историю

По правде говоря, историк никогда не может избавиться от проблемы времени в истории: время прилипает к его мозгу, как земля к лопате садовника.

Фернан Бродель

Вульгарное представление о времени как точном однородном континууме выхолостило марксистскую концепцию истории.

Джорджо Агамбен

История, как предмет секулярный, сталкивается с определенными проблемами, когда имеет дело с практиками, где действуют боги, духи или сверхъестественные существа. Мои главные примеры взяты из истории труда в Южной Азии. Труд в Индии редко бывает полностью секулярным и часто подразумевает заклинания посредством больших и малых ритуалов божественных или сверхчеловеческих сущностей. Секулярные истории обычно создаются путем игнорирования знаков присутствия этих сущностей. Такие истории представляют собой встречу двух систем мышления, в одной из которых мир расколдован, а в другой люди – не единственные осмысленно действующие лица. Для целей историографии первая – секулярная – система переводит вторую внутрь себя. Именно этот перевод – его методы и проблемы – и интересует меня как часть более масштабных усилий по определению места для истории субалтернов в рамках постколониальной критики модерности и самой истории.

Эта критика вытекает из дилеммы: написание истории субалтернов, то есть документирование сопротивления притеснениям и эксплуатации, должно быть частью масштабных усилий по созданию социально справедливого мира. Лишить изучение субалтернов острого ощущения социальной справедливости, которое и породило проект Subaltern Studies, означало бы изменить чувству долга и интеллектуальной энергии. На самом деле это лишение означало бы изменить истории реалистической прозы Индии, поскольку можно с полным правом утверждать, что распределение справедливости модерными институтами требует от нас представлять мир расколдованным, т. е. посредством языка социальных наук.

Время истории

Собственное время истории безбожно, непрерывно и, если следовать Беньямину, пусто и однородно. Так, полагаясь на модерное историческое сознание (как в рамках академического текста, так и за его пределами), мы мыслим о мире, который, согласно характеристике Вебера, уже расколдован. Боги, духи и другие «сверхъестественные» силы не могут претендовать на агентность в наших нарративах. Это время – пустое, потому что оно работает как бездонная бочка: его можно наполнить любым количеством событий. Оно гомогенно, потому что на него не влияет ни одно конкретное событие. Его существование независимо от событий, и в каком-то смысле время предшествует событиям. События происходят во времени, но время не подвержено их влиянию. Историческое время человека, как говориться в любой популярной книге об эволюции, сливается с доисторическим временем, эволюционными и геологическими изменениями, восходящими к началу мира. Время – это часть природы. Именно это позволило Дж. Б. С. Холдейну некогда написать книгу «Всё обладает историей»[202]. Следовательно, время ньютоновской науки не отличается от времени, которое, как по умолчанию предполагают историки, дает онтологическое оправдание их работе. События в этом времени могут происходить быстрее или медленнее – это всего лишь вопрос скорости. А время может быть цикличным или линейным – недели относятся к цикличному времени, английские годы проходят столетними циклами, в то время как года выстраиваются в линию. Историки могут говорить о разных областях времени: домашнее время, рабочее время, время государства и так далее. Но все эти времена, как циклические, так и линейные, быстрые и медленные, обычно трактуются не как элемент конвенции или культурная кодировка репрезентации, а как нечто более объективное, нечто, принадлежащее самой «природе». Это противопоставление между природой и культурой станет яснее, если мы посмотрим, как в XIX веке, например, археология использовалась для датировки тех историй, которые не содержали удобных хронологических систем.

Нельзя сказать, что историки и философы истории были не в курсе столь банального факта о том, что модерное историческое сознание, или академическая история, – это недавние по происхождению жанры (как и любые формы воображения модерной науки). Не замешкались они и с признанием тех изменений, которые эти жанры претерпели с момента их зарождения[203]. Натурализм исторического времени, однако, основывается на вере в то, что всё можно историзировать. Несмотря на то что история как дисциплина, очевидно, не принадлежит к сфере естественного. Предполагаемая универсальная применимость ее метода ведет за собой дальнейшее предположение, будто всегда возможно вписать людей, места и объекты в существующий естественным образом непрерывный поток исторического времени[204]. В итоге вне зависимости от того, как само общество воспринимало время, историк мог всегда провести временну́ю линию в глобальном пространстве, вследствие чего для любого данного промежутка времени можно было привести примеры событий в регионах X, Y и Z. Не имеет значения, были ли эти регионы населены такими народами, как гавайцы или индийцы, у которых, как говорят, до прибытия европейцев «не было ощущения хронологии истории» – в отличие от других форм памяти и понимания историчности. Вопреки тому, как эти народы сами осмысляли или организовывали свою память, историк всегда был способен поместить их в определенное время, общее для всех. Код истории подразумевает естественное, гомогенное, секулярное, календарное время, без которого рассказ об эволюции человека и цивилизации – то есть о единой истории человечества – попросту невозможен. Другими словами, в правила секулярного календаря, задающего рамку историческим объяснениям, встроено следующее утверждение: независимо от культуры и сознания, люди существуют в историческом времени. Именно поэтому всегда можно открыть «историю» (скажем, после контакта с европейцами), даже если ты не знал о ее существовании в прошлом. Предполагается, что история существует столько же времени, сколько и сама Земля.

Напротив, это время, базовый код истории, не принадлежит природе, то есть оно не является совершенно независимым от человеческих систем репрезентации. Оно символизирует специфический процесс становления модерного субъекта. Я не хочу сказать, что такое понимание времени ложно или что от него можно произвольно отказаться. Но очевидно, что та взаимосвязь, которая существует между нашим чувственным миром и ньютоновским представлением о Вселенной, между нашим опытом секулярного времени и природным временем, разрушается во многих постэйнштейновских конструкциях. В ньютоновской Вселенной, как и в историческом воображении, события более или менее отделимы от их описания: факты видятся как поддающиеся переводу с языка математики в прозу или между естественными языками. Элементарное изложение физики Ньютона может быть написано полностью бенгальскими буквами и цифрами с использованием минимального количества математических символов. Но с постэйнштейновской физикой это уже не так: язык дико корежит, когда он пытается передать в прозе то математическое воображение, которое содержится в выражении «искривленное пространство» (поскольку, если говорить с позиции здравого смысла, где бы такое пространство могло существовать, если не внутри самого пространства?). Во втором случае можно сказать, что посыл о переводимости не вполне реализуется, что воображение эйнштейновской физики лучше учить через язык математики, поскольку мы говорим о вселенной событий, в которой события нельзя отделить от их описаний. Можно сказать, что в начале XX века модерная физика совершила лингвистический поворот. Постэйнштейновская космология, как говорит физик Пол Дэвис, даже с математической точки зрения сохраняет смысл лишь до тех пор, пока мы не пытаемся охватить Вселенную «с высоты Бога» (то есть когда никто не старается обобщить или увидеть «целое»). «Я привык иметь дело со странным и поразительным миром относительности, – пишет Дэвис. – Идеи искривления пространства, искажений во времени и пространстве и множественности вселенных стали повседневными инструментами в удивительной работе физика-теоретика. <…> Я полагаю, что реальность, обнаруженная современной физикой, фундаментально чужда мозгу человека и превосходит все наши способности к прямой визуализации»[205].

Историки, работающие после так называемого лингвистического поворота, возможно, уже не думают, что события полностью доступны языку, но самые трезвомыслящие среди них пытаются избежать безумия, скрываясь за смягченными версиями этой позиции. Книга «Говорить правду об истории» предлагает историкам, вынужденным считаться с влиянием постмодернизма, ориентироваться на идеал «работоспособных истин». То есть ориентироваться на аппроксимации фактов, с которыми были бы согласны все, даже с учетом понимания того, что язык и репрезентации всегда формируют пленку (тонкую?) между нами и миром (точно так же мы в нашей повседневной практической деятельности можем обходиться без знания о прозрениях Эйнштейна или квантовой физики). Более высокий идеал – переводимость между языками (например, с вьетнамского на бенгали) – остается достойной целью, несмотря на то что язык всегда срывает эти планы. Этот идеал – видоизмененное ньютонианство, – по мнению авторов работы, служит историкам защитой от чистого безумия постмодернистского и культурно-релятивистского дискурса «непереводимости», «несоизмеримости» и тому подобного[206].

Итак, в отличие от мира физики Пола Дэвиса, в исторической науке воображение реальности зависит от способности «человеческого ума» (the human mind), его способности к визуализации. Использование здесь определенного артикля the принципиально, поскольку эта реальность стремится достичь статуса прозрачности по отношению к отдельным языкам, идеала объективности, установленного ньютоновской наукой. В ней перевод между разными языками требует посредничества языка более высокого статуса – языка самой науки. Так, между pani на хинди и английским water посредничает H_2O. Нет нужды говорить, что только такой, высший язык, способен оценить, если не выразить, способности человеческого ума. Я полагаю, что идея безбожного, протяженного, пустого и гомогенного времени, общий фундамент для истории, всех социальных наук и модерной политической философии, принадлежит к той же модели высшего, всеобъемлющего языка. Она символизирует структуру обобщенности, претензию на научность, встроенную в любые разговоры, в которых модерное историческое сознание принимается как данность.

Соответственно, тезис о радикальной непереводимости создает проблемы для универсальных категорий, составляющих основу работы историка. Но это ложная проблема, созданная самой природой универсального, которое ставит себе целью работать как общая конструкция, надстроенная над всеми частными историями и посредничающая между ними. Секулярная рамка исторического и гуманистического времени, то есть времени, лишенного богов и духов, и есть одна из таких универсалий. Утверждения о религиозной, сверхъестественной, божественной, призрачной агентности необходимо опосредовать в терминах этой универсалии. Социальный историк полагает, что конкретных богов можно объяснить через контекст: если бы у всех нас был одинаковый контекст, у нас были бы одинаковые боги. Но есть одна проблема. Если мы можем гарантировать тождественность наук во всем мире, то подобие богов и духов не может быть доказано с помощью тех же объективных методов (вопреки протестам благонамеренных людей, будто все религии говорят об одном и том же Боге). Итак, можно сказать, что науки выражают некоторое сходство в понимании разных культур, боги выражают различия (вынося пока за скобки историю обращения в другую религию, о которой я коротко скажу в одном из последующих разделов). Поэтому писать о наличии богов и духов секулярным языком истории или социологии было бы подобно переводу на универсальный язык того, что принадлежит сфере различий.

История труда в Южной Азии дает нам интересный пример этой проблемы. «Труд» или «работа» – слова, глубоко укорененные в построении универсальной социологии. Труд – одна из ключевых категорий в самопрезентации капитализма как такового. Подобно тому, как становление капитализма можно помыслить в самых разных контекстах, можно также вообразить, что модерные категории «труд» и «работа» проявляются во всех типах историй. Именно это делает возможным исследования в знакомом жанре «история труда в…». В этом смысле труд или работа обладают тем же статусом в рамках моей постановки проблемы, какой имеет H_2O в отношении между water и pani. Однако, как известно каждому историку труда в Индии, модерный термин «труд» переводит в общую категорию целый куст слов и практик, имеющих разные, несводимые друг к другу ассоциации. Ситуация усложняется тем, что в таком обществе, как индийское, человеческая деятельность (включая ту, которую с социологической точки зрения принято считать трудом) часто ассоциируется с присутствием и действием богов и духов внутри самого процесса труда. Например, «Хатхияр пуджа» – «почитание инструментов» – распространенный и хорошо известный праздник на многих фабриках Северной Индии. Как мы – я имею в виду историков, изучающих субалтерные классы в Индии, – справимся с проблемой присутствия божественного или сверхъестественного в истории труда, когда мы изображаем этот заколдованный мир нашей расколдованной прозой? А ведь такое изображение требуется в интересах социальной справедливости. И как нам в процессе построения этой картины удержать субалтернов (в деятельности которых боги и духи появляются постоянно) в качестве субъектов своей истории? Я разберу этот вопрос на примере работы трех историков Subaltern Studies. Гьяна Пракаша, Гьяна Пандея и я создали фрагменты историй индийского труда во время «перехода к капитализму».

Отображение деятельности как «труда»

Позвольте мне начать с примера из моего собственного исследования. Рассмотрим сделанное в 1930-х годах описание одного из празднеств (до сих пор весьма распространенного в Индии), в ходе которого рабочие поклоняются машинам. «На некоторых джутовых мельницах около Калькутты механики в это время года [осенью] часто приносят в жертву козлов. Механики возводят отдельный алтарь… На него кладут разные инструменты и символические изображения. <…> Воскуряют благовония. <…> Ближе к вечеру козла тщательно моют… и готовят… к финальному жертвоприношению. <…> Животное обезглавливают одним ударом… а голову погружают… в воды священного Ганга»[207]. Такого рода ритуалы устраивают как официальный праздник рабочего класса в день божественного мастера Вишвакармана во многих районах северной Индии[208]. Как нам его интерпретировать? Поскольку этот день является официальным выходным, он, очевидно, был предметом переговоров между работодателями, рабочими и государством. Также поскольку идеи восстановления сил и досуга входят в дискурс эффективности и производительности труда, то можно утверждать, что такого рода «религиозный» праздник становится составной частью процесса управления трудом и его дисциплинирования и, следовательно, – частью истории появления абстрактного труда в товарной форме. Сама публичная природа праздника показывает, что он был вписан в формирующийся национальный секулярный календарь производства. Так мы можем создавать секулярный нарратив, который можно применить к религиозным праздникам рабочего класса в любой точке мира. Рождество или мусульманский праздник Ид[209] можно представить в том же свете. Разницу между пуджей (поклонением) Вишвакарману и Рождеством или Идом тогда можно объяснить антропологически, то есть с использованием другого постоянного и универсального высшего порядка – «культуры» или «религии». Различия между религиями по определению не способны повергнуть категории «культура» или «религия» в какой бы то ни было кризис. Мы знаем, что эти категории являются проблемными, что не все люди обладают «культурой» или «религией» в том смысле, который заложен в значения этих английских слов. Однако, мы должны оперировать ими так, словно эта ограниченность не имеет большого значения. Именно так я и поступил по отношению в своей книге. Вторжение пуджи Вишвакарману, прерывающей ритм производства, не угрожало ни моему марксизму, ни секуляризму. Вслед за своими коллегами по истории труда я трактовал поклонение машинам – от такси до моторикш, микроавтобусов и токарных станков – как факт повседневной жизни Индии. Наличие в так называемом религиозном воображении (как и в языке) избыточности – огромного и с точки зрения строгой функциональности бесполезного изобилия изображений и ритуалов – доказывает несостоятельность чисто функционального подхода. Но это ни разу не заставило меня остановиться в своем секулярном нарративе. Вопрос, обладают ли рабочие осознанной, доктринальной верой в богов и духов, также бьет мимо цели: в конце концов, боги не более и не менее реальны, чем идеология, – иначе говоря, они воплощаются в практиках[210]. Их присутствие проявляется гораздо чаще в коллективных ритуалах, а не в осознанной вере.

История ткачества в штате Уттар-Прадеш в колониальный период, которую изучил Гьянендра Пандей в книге «Строительство коммунализма в колониальной Северной Индии», дарит нам еще один пример напряжения, возникающего между секулярным временем истории и сингулярными временами богов и духов[211]. В работе Пандея речь идет о группе мусульманских ткачей в Северной Индии, которая называлась джулаха. Это исследование осуществляет оригинальный и радикальный пересмотр стереотипного образа джулаха как религиозных фанатиков. Этот образ в свое время придумали британские колониальные чиновники. Джулаха, как показывает Пандей, столкнулись с постепенным вытеснением их ремесла вследствие колониальной экономической политики конца XIX – начала XX века, и это оказало большое влияние на их культурные практики. В тексте Пандея мы, однако, обнаруживаем проблемы перевода специфического жизненного мира в универсальные социологические категории, сходные с теми, которые были присущи и моей работе по истории труда. С одной стороны, он обращается к обобщенному персонажу, абстрактному ткачу периода ранней индустриализации. Этот персонаж лежит в основе его компаративистских отсылок к европейской истории. Фраза «История ткачей XIX века пропитана легендой о лучших днях», с которой начинается глава «Ткачи» в книге «Создание английского рабочего класса», и обобщающая цитата из Маркса служат каркасом для соответствующей главы у Пандея. «По природе своих занятий ткачи повсюду зависели от заимодавцев и других посредников и были уязвимы перед лицом рыночных сил, особенно в эпоху развития промышленного капитализма». Далее он добавляет: «История ткачей в Северной Индии XIX века пропитана, как сказал Э. П. Томпсон в другом контексте, легендой о лучших днях»[212]. Затем в стиле Томпсона добавляет о «борьбе ткачей за сохранение… своего экономического и социального статуса» и об «их памяти и гордости», питавших эту борьбу[213].

С другой стороны, собственная чувствительность Пандея, его крайне ответственное отношение к источникам ставят вопрос об историческом различии так резко, что сама возможность компаративистской позиции становится проблематичной. «Легенда о лучших днях» в анализе Томпсона является полностью секулярной. Она отсылает к «золотому веку», состоящему из историй о «личных и тесных» отношениях между «подмастерьями и их хозяевами», о «прочно организованных ремесленных обществах», относительном материальном благополучии и «глубокой привязанности [ткачей] к ценностям независимости»[214]. Уэслианская методистская церковь в сельской общине если и имела значение в этом контексте, то лишь в смысле установления физической и экзистенциальной дистанции между ткацким станком и богом, и ткачи, по словам Томпсона, часто критиковали «приходскую церковную камарилью»[215]. Бог, напротив, всегда существует в феноменологии ткачества в северной Индии, описываемой Пандеем, и этот бог совсем не похож на бога Томпсона. В самом деле, как поясняет Пандей, работа и молитва были двумя неразделимыми формами активности джулаха. Настолько неразделимыми, что можно задаться вопросом, стоит ли приписывать им идентичность, которая только в секулярных и взаимосвязанных языках переписи, бюрократии и социологии превращается в название их «профессии», т. е. в ткачество.

Как объясняет Пандей, его ткачи называют себя «нурбаф» – ткачи света. Ссылаясь на исследование Дипака Мехты «Мусульманские ткачи в двух деревнях округа Бара Банки», он отмечает «тесную связь между работой и молитвой в жизни ткачей и центральное место главного религиозного текста (так называемого китаба[216]) «Муфид-уль-моминин»[217] в практике обоих. Далее Пандей добавляет, что «Муфид-уль-моминин» «повествует о том, как искусство ткачества пришло в этот мир в самом его начале» (через историю Адама, Хаввы [Евы] и Джебраила [Гавриила]), и «приводит список молитв XIX века, которые следует произносить на разных стадиях процесса ткачества»[218]. Во время инициации учеников, отмечает Пандей, «читают все молитвы, связанные с ткацким станком. <…> Глава общины ткачей, в доме которого проходит инициация, зачитывает все вопросы Адама и ответы Джебраила, приведенные в „Книге“ в первые шесть дней месяца, когда и ткацкий станок, и „кархана“ (мастерская) ритуально очищаются». Когда станок переходит от отца к сыну, то снова «зачитывается священным человеком вся беседа между Адамом и Джебраилом»[219]. Это не похоже ни на театрализованное воспроизведение фрагмента памяти о прошлом, ни на ностальгию, как у Томпсона, пропитанную «легендой о лучших днях». Книга «Муфид-уль-моминин» не пришла к современным джулаха из седой древности. Дипак Мехты высказал Пандею мнение, что она «вполне может датироваться периодом после Независимости»[220]. Сам Пандей придерживается мнения, что «Муфид-уль-моминин» заняла место «Книги» ткачей относительно недавно, не раньше конца XIX или начала XX века, поскольку только с этого момента имя «Мумин» (правоверный) становится распространенным среди сообщества ткачей[221].

Итак, джулаха у Пандея одновременно и похожи, и непохожи на ткачей Томпсона, и именно различия между ними позволяют нам поднять вопрос о том, как можно пересказать специфику их жизненного мира в ситуации, когда она постепенно всё больше подчиняется глобализирующим потребностям капитала. Был ли их Бог тем же богом, что у методистов Томпсона? Как перевести одного в другого? Можем ли мы осуществить этот перевод посредством идеи универсального, свободно взаимозаменяемого Бога, иконы нашего гуманизма? Я не могу ответить на этот вопрос по причине незнания – я недостаточно близко знаком с богом джулаха. Но исследование Ричарда Итона, посвященное исламскому мистицизму на плато Декан в Индии, позволяет нам еще на несколько шагов приблизиться к пониманию того, что я называю несекулярной и феноменологической историей труда[222].

Итон цитирует песни из суфийских манускриптов XVII, XVIII и начала XIX веков, которые мусульманские женщины Декана напевали, занимаясь прядением, дроблением проса и укачиванием детей в колыбелях. Все они, по словам Итона, раскрывают «онтологическую связь между Богом, Пророком, пиром [суфийским учителем] и [трудом]»[223]. «Когда чакки [жернов] вращается, мы находим Господа». Итон цитирует песню начала XVIII века: «он показывает его жизнь во вращении, как мы показываем при дыхании». Божественное иногда проявляется в виде аналогий:

Ручка чакки похожа на «алеф», что означает «Аллах»,

А вал – это Мухаммед.

Зачастую эти проявления таковы, что телесный труд и молитва становятся совершенно неразделимым опытом, как предполагается в песне, которую принято петь за прядильным колесом:

Когда берешь ты хлопок, произноси зикр-и-джали

[ «зикр» – упоминание Бога],

Когда разделяешь ты хлопок, произноси зикр-и кальби,

Когда наматываешь нить на шпульку, произноси

зикр-и айни.

Зикр следует произносить от желудка через грудь

И протягивать нитью через горло.

Нити дыхания надо считать одну за другой, сестра,

До двадцати четырех тысяч.

Делай это днем и ночью

И вручи это своему пиру как дар[224].

Если мы хотим продолжить наше путешествие по художественному богатству феноменологии вращения чакки, нам потребуется исследовать различия между разными видами зикра, упомянутыми в этой песне. А потом войти в своем воображении в «мистицизм» (снова – генерализирующий термин!), объединяющий их все. Но на каком основании мы предполагаем, еще до всякого исследования, что божественное присутствие, к которому взывают при каждом повороте чакки, можно гладко перевести в секулярную историю труда так, чтобы, – возвращая ситуацию в контекст фабричных рабочих, поклоняющихся машинам, – рабочие современных фабрик могли выглядеть субъектами мета-нарратива марксизма, социализма или даже демократии?

Монография Гьяна Пракаша об истории закрепощенного труда в штате Бихар в колониальную эпоху содержит воображаемую дискуссию «бхутов» (духов), которые, как считалось, обладают сверхъестественной властью над человеком, хотя и не принадлежат к пантеону божественных существ. Пракаш описывает то, как бхуты участвуют в аграрных производственных отношениях в Гая[225]. В первую очередь этим занимается особая категория бхутов под именем «малик девата» (духи мертвых землевладельцев). Но монография Пракаша – это разговор с академическим миром. Этот разговор – неотъемлемая часть процесса, посредством которого книги и идеи отражают свое превращение в товар. Все они участвуют во всеобщей экономике обмена, ставшей возможной благодаря появлению абстрактных, генерализирующих категорий. Поэтому полезно рассмотреть, как протоколы этого разговора по необходимости структурируют объяснительную рамку Пракаша и тем самым скрывают из поля зрения некоторое напряжение неустранимой множественности, которую я пытаюсь визуализировать в истории труда. Пракаш пишет: «В этих фантастических образах воссоздается власть малика [землевладельца]. Подобно Тио – дьяволу, которому поклоняются боливийские шахтеры, – малик символизировал подчинение бхуинья [работников] землевладельцам. Но если Тио выражал отчуждение шахтеров от капиталистического производства, как красноречиво показал Майкл Тауссиг, то малик девата в колониальной Гае отражал власть землевладельцев над камия[226], основанную на распоряжении землей»[227].

Здесь Пракаш не ошибается в прямом смысле этого слова; его чувствительность к «логике ритуальной практики» на самом деле может служить образцом. Дело лишь в том, что я читаю этот отрывок, чтобы распознать условия интертекстуальности, которые управляют его структурой и позволяют установить диалог между исследованием Пракаша, локализованном в индийском штате Бихар в колониальную эпоху, и работой Тауссига о труде на боливийских оловянных шахтах. Как сочетаются специфическое и общее в этой игре интертекстуальности?

Интертекстуальность фрагмента из Пракаша основана на одновременном утверждении сходства и различия между малик девата и Тио: обратите внимание на противоречие, заложенное в двух выражениях: «подобно Тио» и «но если Тио». Они сходны в своих отношениях с «властью»: оба «выражают» и «отражают» ее. А различие между ними вбирает в себя более широкое теоретически-универсалистское различение двух типов власти – капиталистического производства и «распоряжения землей». Доведенная до предела, «власть» сама должна проявиться как последний рубеж универсально-социологической категоризации (как это происходит в текстах, которые ищут социологию у Фуко). Но это «различие» уже принадлежит к сфере всеобщего.

Обычным условием для диалога между историками и обществоведами, работающими в разных регионах, служит структура всеобщего, внутри которой содержатся специфические черты и различия. Различение Поля Вена между «специфичностью» и «неповторимостью» здесь вполне применимо. Как пишет Вен: «История интересуется индивидуализированными событиями… но ее интересует не их индивидуальность как таковая: она стремится их понять, то есть обнаружить их некие общие, точнее, их специфические (видовые) черты; то же касается естественной истории: ее любознательность неисчерпаема, для нее важны все виды, но она не предлагает нам получать удовольствие от их неповторимости, по примеру средневековых бестиариев, где описывали благородных, прекрасных, странных и жестоких животных»[228].

Иными словами, само понятие «специфического», как оно принято в академической истории, принадлежит к структуре всеобщего, которое по необходимости перекрывает нам взгляд на уникальное. Разумеется, ничто не существует как «уникальное-в-себе». Уникальность зависит от точки зрения. Она обретает посредством сопротивления нашим попыткам увидеть в чем-либо конкретное проявление общей идеи или категории. С философской точки зрения это ограничивающий концепт, поскольку язык чаще говорит о всеобщем. Столкновение с уникальным может заставить нас бороться с языком. Уникальное, например, может заставить размышлять о том, как мир остается непроницаемым для обобщений, свойственных языку. Под «уникальным» я подразумеваю то, что противостоит генерализирующему порыву социологического воображения. Чтобы показать, к чему может привести борьба за наблюдение над уникальным применительно к историографии, мы вывернем наизнанку тезисы Пракаша (и Тауссига) и заявим, во-первых, что «отчуждение [боливийских] шахтеров от капиталистического производства» выражало дух Тио, а во-вторых, что «власть землевладельца над [бихарскими] камия» отражала власть малик девата. Диалог заходит в тупик. Почему? Потому что мы не знаем, каково отношение между малик девата и Тио. Они не принадлежат ко всеобщим структурам, нет никакой гарантии, что между ними могут существовать какие-либо отношения без посредничества языка социальных наук. А вот между «капиталистическим производством» и «властью землевладельца» отношения известны – или, по крайней мере, мы так считаем, – благодаря всем великим нарративам о переходе от докапитала к капиталу. Эти отношения как минимум подразумеваются в социологизации, которой пропитан сам язык социально-научного письма.

Две модели перевода

Позвольте внести ясность: в этой части моих рассуждений вовсе не пытается поднять свою уродливую голову злобная Медуза культурного релятивизма. Допустить множественность, которая иллюстрирует разных богов, – означает рассуждать в терминах уникальности. Поскольку многие ученые в наши дни склонны видеть местечковость, эссенциализм, культурный релятивизм в каждом утверждении о присущем не-Западу различии, рассуждать в терминах уникальности не значит выступать против доказуемой, документируемой проницаемости культур и языков. Это означает обращение к моделям кросс-культурного и кросс-категориального перевода, которые не принимают как данность универсальный средний термин. Pani может быть переведено на английский как water без посредничества превосходящей их позитивности H_2O. В этом плане в Индии, может быть, и в других странах, нам стоило бы поучиться на немодерных примерах кросс-категориального перевода.

Я приведу здесь пример перевода индуистских богов в исламское божество. Этот перевод можно найти в бенгальском религиозном тексте XVIII века «Шуньяпуран». (Этот пример относится к истории обращения в Бенгалии в ислам). В тексте есть хорошо известное изучающим бенгальскую литературу описание исламского гнева, обрушившегося на группу восставших браминов. Описание содержит фрагмент об обмене идентичностями между отдельными индуистскими божествами и их исламскими аналогами. Нам здесь интересен способ, при помощи которого осуществляется перевод божеств:

Дхарма, покоившаяся в Вайкунтхе, глубоко опечалилась, увидев всё это [недостойное поведение браминов]. Он пришел в мир как Мухаммадан… и его звали Хода. <…> Брахма воплотился в Мухаммеде, Вишну – в Пайгамбаре, а Шива стал Адамфой [Адамом]. Ганеша пришел как Гази, Картика как Кази, Нарада стал Сехой, а Индра – Мауланой. Небесные Риши стали Факирами… богиня Чанди воплотилась как Хайя Биби [жена первого мужчины], а Падмавати стала Биби Нур [ «нур» – свет][229].

В недавней работе Итона об исламе в Бенгалии можно найти гораздо больше таких примеров перевода богов. Рассмотрим случай двуязычной арабо-санскритской надписи в мечети XIII века в прибрежном Гуджарате, которую цитирует Итон. Арабская часть надписи датируется 1264 годом и «упоминает божество, которому поклоняются в мечети, как Аллаху», тогда как, по словам Итона, «санскритский текст в той же надписи обращается к верховному божеству по именам Вишванатан [ «правитель мира»], Суньярупа [ «тот, чья форма – пустота»] и Висварупа [ «имеющий много форм»]»[230]. Далее Итон приводит еще один пример: «Поэт XVI века Хаджи Мухаммад идентифицировал арабского Аллаха с Госаи [санскр. «Властитель»], Саид Муртаза идентифицировал дочь Пророка Фатиму с Джагатджанани [санскр. «Мать мира»], а Сайид Султан идентифицировал Бога Адама, Авраама и Моисея с Прабху [санскр. «господин»]»[231].

В том же русле в работе Карла Эрнста о суфизме в Южной Азии упоминается монета, отчеканенная султаном Махмудом Газневи (ок. 1018 г.), на которой есть «санскритский перевод исламского символа веры». На одной стороне монеты есть арабская надпись, а на другой – санскритский текст: avyaktam ekam muhamadah avatarah nrpati mahamuda (что Эрнст переводит как «Есть Один неограниченный [неявленный?], Мухаммед есть аватар, царь есть Махмуд»). Эрнст комментирует надпись, выражая, несомненно, модерное восприятие: «выбор термина „аватар“ для перевода арабского „расул“ – посланник – поражает, поскольку „аватар“ – это термин, предназначенный в индийской мысли для воплощения бога Вишну в земную форму. <…> Трудно испытать большее удивление, чем при мысли о теологической оригинальности отождествления Пророка с аватаром Вишну»[232].

Для наших целей и нашего языка интересно то, что переводы в приведенных фрагментах берут за образец схему бартера, а не всеобщего обмена товарами, который всегда нуждается в посредничестве универсального, гомогенизирующего среднего термина (например, «абстрактный труд» в марксизме). Эти переводы основываются на сугубо местном, частном обмене один к одному, подчиняющемся несомненно – по крайней мере, в случае Шуньяпурана, – поэтическим требованиям аллитерации, метра, риторических конвенций и так далее. При таких обменах, разумеется, существуют свои правила, но суть в том, что даже если я не могу их все расшифровать, – или если они вообще не поддаются расшифровке, иначе говоря, даже если сами процессы перевода включают определенную степень непрозрачности, – можно с уверенностью утверждать, что эти правила не могут и не будут претендовать на «универсальный» характер, которым обладают те правила, что поддерживают диалог между антропологами, работающими в разных уголках света. Как писал Гаутам Бхадра: «Одну из главных характеристик этих типов культурного взаимодействия [между индуистами и мусульманами] следует искать на языковом уровне. Здесь при трансформации одного бога в другого скорее прибегали к созвучиям или сходству образов, то есть к процедуре… более свойственной народной традиции аллитерации, рифмы и других риторических приемов, – нежели к какой бы то ни было развернутой структуре рассуждений и доказательств»[233].

Одним из ключевых аспектов этого способа перевода является отказ от обращения к любым имплицитным универсалиям, присущим социологическому воображению. Когда, к примеру, кто-то, принадлежащий к религиозной традиции (бхакти), провозглашает, что «Рама индуизма – это то же, что Рахим в исламе», при этом не утверждается, что некая третья категория выражает атрибуты Рамы и Рахима лучше, поэтому может служить посредником в отношениях между ними. Именно такого рода утверждение и означало бы, что акт перевода совершается по модели ньютоновской науки. Этот акт состоял бы не только в том, что H_2O, water и pani ссылаются на одну и ту же сущность или вещество, но и в том, что H_2O лучше всего выражает или улавливает атрибуты, основополагающие свойства этого вещества. «Бог» стал таким термином универсальной эквивалентности в XIX веке, но это не свойственно тем кросс-категориальным переводам, с которыми мы имеем дело в этом разделе.

Рассмотрим еще один пример немодерного перевода богов, который приводит Эрнст. Он упоминает «санскритский текст XV века, написанный на языке гуджарати как инструкция для индийских архитекторов, нанятых для строительства мечетей. В нем бог Вишвакарман говорит о мечети: „Там нет образа, и они молятся посредством дхьяны[234]… бесформенному, беспредметному, всепроникающему Верховному Богу, которого они зовут Рахамана“»[235]. Выражение «Верховный Бог» не выступает здесь в качестве научного третьего термина, поскольку оно не претендует на превосходную описательную способность и не отсылает к более истинной реальности. В конце концов, если верховный Некто был без атрибутов, то как язык человека мог бы претендовать на отражение атрибутов этого божества лучше, чем слово на другом языке, также принадлежащем людям? Примеры подобных переводов не предполагают обязательные мир и гармонию между индуистами и мусульманами, но коды в этих переводах переключаются на локальном уровне, не прибегая к универсальному набору правил. Не существует перекрывающих цензурирующих/ограничивающих/определяющих систем мысли, которые нейтрализовали или вытесняли бы различия. Нет ничего подобного перекрывающей категории «религия», которой положено быть выше любых различий между сущностями, которые она пытается назвать и тем самым удержать в себе. Неясность процесса перевода сама по себе позволяет включение того, что остается непереводимым.

Историческое время и политика перевода

Очевидно, что с таким несоциологическим способом перевода удобнее работать в художественной литературе, особенно в распространенной сегодня нереалистической или магически-реалистической жанре. В этих вымышленных нарративах боги и духи могут быть действующими лицами. Но как же тогда быть с историей? Как быть с ее неизменной привязанностью к секулярному, протяженному, пустому, гомогенному времени? И как быть с проектом марксистской истории субалтернов, частью которого является эта книга? Я не хочу повторять постмодернистский тезис о смерти истории и рекомендовать всем историкам начинать писать художественную прозу. Поскольку, не говоря даже о личных талантах, существует достойная причина, оправдывающая тренировку мозга в рамках модерного исторического сознания, даже с точки зрения субалтернов. Речь идет о переплетении логик секулярных гуманитарных наук и бюрократии. Невозможно иметь дело с современной бюрократией и другими инструментами государственного управления, не прибегая к секулярному времени и нарративам истории и социологии. Угнетенным классам требуются эти знания для ведения борьбы за социальную справедливость. Поэтому было бы неэтичным не делать историческое сознание доступным всем, и в особенности представителям субалтернов.

Однако историцизм несет с собой, именно благодаря тесной связи с бюрократической логикой принятия решений, присущий модерну элитизм, который без лишнего шума внедряется в наше повседневное сознание[236]. Итон начинает последнюю главу своего подробнейшего исследования ислама в Бенгалии с историцистской сентенции, обращенной к натренированному эстетическому чувству всех историков: «Подобно информации в слое геологических ископаемых, названия мест, нанесенные на поверхность карты, молчаливо свидетельствуют об исторических процессах прошлого»[237]. Однако вопрос не в том, как отдельные историки размышляют об историческом времени, потому что не самолюбование историков творит историю как предмет, значимый за пределами академического мира. История важна как форма сознания в модерную эпоху (историки, возможно, хотят считать себя ее хранителями и вершителями, но это другой вопрос). Позвольте мне показать при помощи обычного, случайного примера, как определенное чувство исторического времени работает в повседневной речи и публичной жизни модерных обществ.

Рассмотрим фрагмент из статьи культуролога Саймона Дьюринга в номере мельбурнской ежедневной газеты Age от 19 июня 1993 года: «Размышляя о таких фильмах как „О мышах и людях“[238] и „Последний из могикан“[239], мы видим более ясно, куда движется современная культура»[240]. Предмет моего комментария – не сам Дьюринг. Мои ремарки относятся к тем мыслительным привычкам, которые иллюстрирует его фраза: воображение исторического времени, построенное на использовании слова «современный». Очевидно, это слово двойного действия, одновременно включающее и исключающее. Оно подразумевает согласие с таким действием и выступает условием, при котором фраза достигает своей коммуникативной цели. С одной стороны, «современный» отсылает ко всему, что принадлежит к культуре в какой-то определенный момент на (секулярном) календаре, к которому привыкли автор и потенциальный читатель фразы. В этом смысле все являются частью «современности». Однако при этом не провозглашается, что все элементы культуры двигаются в ту сторону, которую автор определил для указанных фильмов. Как быть, например, с греческими крестьянами, если вообразить их переселившимися в «сейчас» спикера? Я упомянул греков, потому что они составляют одну из самых крупных европейских диаспор в Австралии. Они могут населять «сейчас» спикера, не двигаясь при этом в направлении, намеченном фильмом «Последний из могикан»[241]. Имплицитный тезис спикера состоит не в том, что эти люди не двигаются вперед, а в том, что какое бы будущее эти люди себе ни строили, оно все равно будет затоплено и повержено тем будущим, которое автор предвидит на основе имеющихся у него данных. Таково действие исключения, встроенного в подобное использование слова «современный».

Если такое утверждение звучит слишком категорично, попробуйте провести следующий мысленный эксперимент. Предположим, мы утверждаем, что современность множественна, настолько радикально множественна, что невозможно утверждать, будто какой-то отдельный элемент или аспект может претендовать на любую репрезентацию целого (даже будущего). При таких условиях утверждение, подобное фразе Дьюринга, станет попросту невозможным. Вместо этого мы должны были бы сказать, что «современная культура», будучи множественной и равной внутри этой множественности, идет в совершенно разные точки в одно и то же время (меня не совсем устраивает «в одно и то же время», но пока остановимся на этом). Тогда у нас не окажется способа говорить о чем-то «передовом», об авангарде, о чем-то, что олицетворяет будущее, о самом актуальном и так далее. Однако без подобной риторики, без всего словарного и понятийного запаса, с ней связанного, невозможно будет реализовать многие из наших повседневных политических стратегий, нацеленных на поиск материальных ресурсов. Как получить правительственную поддержку, средства на научные исследования, институциональное одобрение, если вы не можете сказать про какую-то идею, что она олицетворяет собой «динамическую» часть современности, которая постоянно разделена на две части, где одна часть бежит вперед, в будущее, а вторая застревает в прошлом, подобно ходячему мертвецу?

Определенный вид историцизма – метанарратив прогресса – настолько плотно впечатался в нашу институциональную жизнь, несмотря на культивирование недоверия со стороны интеллектуалов. Это поражение признаёт Лиотар в работе «Состояние постмодерна»[242]. Мы должны развивать критику институций в их собственных терминах, то есть секулярную критику секулярных институтов и властей. Идеи Маркса, и поныне наиболее действенная секулярная критика капитала, остаются необходимыми при обсуждении вопроса о социальной справедливости в капиталистических обществах. Но мой тезис заключается в том, что необходимое остается недостаточным, поскольку нам по-прежнему приходится переводить в историческое время и универсальный, секулярный нарратив «труда», и истории о бытии человеком, которые включают в себя деятельное участие богов и духов.

Я хочу напомнить о существовании способов перевода, которые я назвал немодерными, и поучиться у этих бартероподобных обменов термина на термин, которые обходят стороной всю имплицитную социологичность наших нарративов капитализма. Такой способ перевода – это антисоциология, и по этой причине он не обязан быть секулярным. Прошлое – это чистый рассказ, вне зависимости от того, кто в нем действует. Художественная проза и кино, как я уже сказал, являются лучшими модерными медиа для реализации этого способа перевода. Но для историка, чье письмо преследует цели социальной справедливости и равенства, эта возможность закрыта. Критика в историцистском ключе, даже когда она не помещает человека как субъекта в центр истории, стремится развеять и демистифицировать богов и духов, равно как и многие уловки секулярных отношений власти. В тот момент, когда мы осмысляем мир расколдованным, мы устанавливаем границы того, какими способами мы можем рассказать о прошлом. Практикующий историк должен серьезно относиться к этим границам. Например, есть случаи крестьянских восстаний в Индии, когда крестьяне говорили, что на мятеж их вдохновили наставления богов. Для историка такое заявление ни в коем случае не может служить объяснением, и он чувствует себя обязанным перевести заявление крестьян в контекст понятных (то есть секулярных) причин восстания. Я полагаю, что такой перевод неизбежен, поскольку мы пишем не для крестьян. Вопрос в другом: как нам осуществить этот перевод таким образом, чтобы сделать видимыми все проблемы перевода разнообразного и заколдованного мира на универсальный, расколдованный язык социологии?

Поучительной здесь для меня оказалась дискуссия о политике перевода между Висенте Рафаэлем и Гаятри Спивак[243]. Мы знаем, что с учетом множественности богов перевод с божественного времени во время секулярного труда может происходить различными путями. Но какова бы ни была природа такого пути, этот перевод (заимствуя мысль из диалога Спивак и Рафаэля) должен сохранять толику «сверхъестественного». Двусмысленность должна сопровождать перевод труда поклоняющихся машинам рабочих на джутовой фабрике в универсальную категорию «труд»: он должен быть достаточно сходен с секулярной категорией «труд», чтобы перевод имел смысл. Но присутствие богов и духов, равно как и их множественность, должно делать труд индийских рабочих «достаточно непохожим, чтобы шокировать»[244]. В каждом переводе остается что-то от «скандала» – что-то шокирующее, – и только тесная связь с обоими языками позволяет нам оценить степень этой скандальности.

Это свойство перевода – то, что мы лучше осознаём скандальные аспекты, только если мы близко знаем оба языка, – отлично описано Майклом Гелвеном:

Если англоговорящий студент… приступает к изучению немецкого, то сначала он находит в разговорнике или словаре несколько простейших немецких слов. В этот момент, однако, немецкие слова еще не являются, в сущности, немецкими. Они не более чем звуки, замещающие английские значения. Они являются, в самом прямом смысле, английскими словами. Это означает, что они приобретают свое контекстуальное значение из… совокупности смыслов английского языка. <…> Если начинающий изучать немецкий возьмет экземпляр книги Шопенгауэра и задастся вопросом, что означает в заглавии слово Vorstellung[245], то ему наверняка придется обратиться к словарю, и там он найдет, в числе прочего, значение «размещение впереди». И хотя ему может показать странным заглавие книги «Мир как воля и размещение впереди», тем не менее у него уже будет какое-то представление о смысле этой замечательной работы. Но если новичок глубже погрузится в язык и познакомится с несколькими вариантами перевода слова Vorstellung, а потом начнет употреблять его сам… то, возможно, он, к своему собственному удивлению, осознает, что, хотя он и знает теперь значение этого термина, он не может перевести немецкий термин обратно на свой собственный язык – и это будет явным указанием на то, что слово более не отсылает к английскому смыслу, как это было при первой встрече с этим словом.[246]

Зачастую, по крайней мере, в работах по Южной Азии, марксистские или светские ученые, переводящие божественные сущности, оказываются на месте этого студента, который хорошо знает только один из двух языков, с которыми ему приходится работать. Тем насущнее необходимость читать наши секулярные универсалии таким образом, чтобы они оставались открыты к своей собственной конечности, чтобы скандальные аспекты наших неизбежных переводов не заглушались, а резонировали в текстах наших исследований проблем субалтернов. Само признание существования этого «скандала» в самом формировании наших социологических категорий станет первым шагом на пути к работе с универсалистскими и глобальными архивами капитала. Таким образом мы сможем «вырвать из однородного течения истории» времена, создающие трещины в самой структуре этой однородности[247].

Труд как история различения в переводе на капиталистический язык

В заключительном разделе главы, читая Маркса с помощью понятия «следа», позаимствованного у Деррида, я постараюсь показать, как мы можем сохранить открытость наших категорий в процессе перевода. Ведь именно в переводе из многообразного прошлого субалтерных классов производится то, что несомненно является универсальной историей труда при капиталистическом способе производства[248].

Оглядываясь на свою собственную работу, посвященную истории индийского «рабочего класса», выполненную несколько лет назад, я вижу, что мне удалось продумать проблему только наполовину. Я описал историю, нарратив(ы) которой создал несколько точек напряжения с телеологиями «капитала». В своем исследовании рабочих на джутовых фабриках в колониальной Бенгалии я старался показать, как производственные отношения на таких фабриках структурировались как бы изнутри через целую цепь отношений, которые можно было назвать только докапиталистическими. Наступление эпохи капитала и товара очевидно не привело к появлению политики равноправия, которое Маркс считал внутренней сущностью этих категорий. В частности, я имею в виду принципиальное разграничение между «конкретным» и «абстрактным» трудом, которое Маркс вводит, объясняя производство товара и товарную форму. Эти различия отсылают к тому, что мы сегодня называем вопрос политики различия. Для Маркса вопрос стоял так: если люди индивидуально различаются по своей трудоспособности, то как капиталу создать в этом поле различий абстрактную, единообразную меру труда, которая сделала бы возможным всеобщее производство товаров?

Вот как я тогда понимал различие между конкретным и абстрактным трудом (этим пониманием я обязан Мишелю Анри и И. И. Рубину)[249]:

Маркс помещает вопрос субъектности в самую сердцевину категории «капитал», потому что конфликт между «конкретным трудом» и «абстрактным трудом» является одним из ее центральных противоречий. «Конкретный труд» отсылает к рабочей силе фактического индивида, рабочей силе, «которая существует в личности рабочего»[250], – то есть в том виде, как он существует в «непосредственной исключающей единичности»[251] индивида. Подобно тому, как различаются личности, рабочая сила одного индивида отличается от другого. «Конкретный труд» отсылает к сущностной гетерогенности индивидуальных способностей. «Абстрактный», или всеобщий, труд, в свою очередь, отсылает к идее единообразного, гомогенного труда, который капитализм навязывает гетерогенности понятия «всеобщий труд», лежащий в основе «меновой стоимости». Именно это делает труд измеряемым, а всеобщий товарный обмен – возможным. Это выражается… в капиталистической дисциплине, единственной целью которой является сделать конкретный труд индивида – гетерогенный по своей природе – «единообразным и гомогенным» благодаря надзору и технологиям, применяемым в ходе рабочего процесса. <…> С политической точки зрения… понятие «абстрактного труда» – это расширение буржуазного понятия «равных прав» «абстрактных индивидов», политическая жизнь которых отражена в практике и идеалах «гражданства». Политика «равных прав», таким образом, – это именно та «политика», которую можно увидеть в категории «капитал»[252].

Сегодня мне кажется, что в категории товара у Маркса заложена открытость различию, которую я недостаточно полно раскрыл в своем изложении. Мое прочтение термина «докапиталистический», несмотря на все мои усилия, осталось безнадежно историцистским, а моему нарративу не удалось избежать (ложного) вопроса – «Почему индийскому рабочему классу не удается поддерживать на протяжении длительного времени классовое сознание?» Метапроблема «неудачи» произрастает из хорошо известной марксистской традиции определять рабочий класс как транскультурный субъект. Из вышеприведенной цитаты также очевидно, что в моем прочтении понятия «индивид» и «личность» фигурируют как непроблематичные данности, а слово «конкретный» (в словосочетании «конкретный труд») как нечто исконно природное (и, следовательно, не социальное).

Более критической ошибкой была моя неспособность увидеть в слове слово «конкретный» не просто отсылку к руссоистскому «естественный» – а скорее нечто, ставящее под вопрос различение природы и культуры. Благодаря этому открываются новые возможности, в том числе и возможность обратно вписать в философию Маркса понятие «различия». Потому что при таком прочтении слово «конкретный» должно отсылать к другим видам «социального», в том числе включающим богов и духов, – а следовательно, и к другим порядкам темпоральности. Это позволяет допустить возможность взаимной несоизмеримости этих темпоральных горизонтов. Тогда переход от «конкретного» к «абстрактному» становится вопросом перехода/перевода из нескольких, возможно несоизмеримых темпоральностей в гомогенное время абстрактного труда, перехода от не-истории к истории. Категория «конкретный труд», сама по себе универсальная, должна тем не менее обладать способностью соотноситься с тем, что не заключено в тесные рамки знака «товар», даже если то, что не включено, постоянно присуще этому знаку. Иными словами, размышляя о категории «товар» как сформированной постоянной напряженности между «конкретным» и «абстрактным» трудом, Маркс как бы встраивает память в эту аналитическую категорию – память о том, что эта категория не сможет полностью охватить. Разрыв между конкретным и абстрактным трудом и силой («фабричной дисциплины», говоря словами Маркса) порождает различия внутри самого устройства товара и тем самым навечно откладывает достижение его подлинного/идеального облика.

Маркс объясняет, что «товар» как знак всегда будет носить в своей внутренней структуре универсальные освободительные нарративы. Если упустить из виду напряженность, заложенную Марксом в сердцевину этой категории, то нарративы вполне могут породить стандартные телеологии, которые мы обычно находим в марксистском историцизме: телеологии гражданства, юридического субъекта философии Просвещения, субъекта политической теории права и так далее. Я не пытался здесь отрицать практическую полезность этих нарративов в модерных политических структурах. Более интересной для марксистского историка, как мне кажется, является проблема темпоральности, которую категория «товар» предлагает нам помыслить. Если конкретный труд принадлежит к сфере гетерогенности и темпоральности, которые нельзя замкнуть внутри знака «история» (как показала работа Майкла Тауссига о боливийских шахтерах, эти темпоральности даже не обязательно будут секулярными, то есть лишенными богов и духов), то он (труд) может найти свое место в историческом нарративе производства товара только в качестве дерриданского «следа». То есть труд существует в качестве элемента, изнутри бросающего вызов претензиям капитала и товара – а следовательно, и истории – на единство и универсальность[253].

Приставка «до» в слове «докапиталистический» – это не отсылка к чему-то просто хронологически предшествующему на гомогенной шкале исчислимого времени. «Докапиталистический» говорит об особых отношениях с капиталом, отмеченных напряжением различия. Исходя из этого тезиса, «докапиталистическое» можно представить только как существующее в темпоральном горизонте капитала. Докапиталистическое разрывает течение этого времени, предлагая другое время, не отмеченное в секулярном, гомогенном календаре. Именно поэтому докапиталистическое не является хронологически предшествующим капиталу, ему просто нельзя найти точку на той же непрерывной линии времени. Это другое время теоретически могло быть совершенно неизмеримо в единицах безбожной, бездуховной истории – идеи, уже подразумеваемой в секулярных концептах «капитала» и «абстрактного труда».

Истории субалтернов, основанные на проблеме различия, никогда не будут целостными нарративами. С одной стороны, это «истории» построены с помощью господствующего кода секулярной истории и используют академические коды письменной истории (и тем самым волей-неволей подчиняют себе все другие формы памяти). С другой стороны, они никогда не смогут себе позволить согласиться с притязанием этого господствующего кода на статус образа мысли, который развивается у всех людей. Следовательно, истории субалтернов конструируются внутри особого типа историзированной памяти – такого, который помнит саму историю как деспотический код, сопровождавший цивилизаторскую миссию – всемирно-историческую задачу, поставленную в XVIII веке европейским Просвещением. Недостаточно историзировать «историю» как научную дисциплину, это никак не влияет на понимание времени. Стоит задаться вопросом о том, как этот кажущийся деспотическим, всеохватным код применить или осмыслить таким образом, чтобы увидеть его конечность. Стоит анализировать историю как дисциплину и другие формы памяти вместе для того, чтобы они помогли получить ответы друг от друга. Стоит разработать способы сопоставления этих несовместимых друг с другом форм обращения к прошлому в работе с модерными институтами. Стоит поставить под сомнение нарративные стратегии академической истории, которые создают видимость успеха в ассимиляции и включении в себя воспоминаний, которые, строго говоря, не могут быть ассимилированы. Это задачи, которые истории субалтернов должны решать в таких странах, как Индия. Разговор о мощном потрясении, которое пришлось вынести воображению, чтобы перенестись из темпоральности, где бок о бок обитают не-люди и люди, в ту, откуда изгнаны боги, – это не просто выражение неизлечимой ностальгии по утраченному навеки миру. Даже для представителей индийских высших классов этот опыт путешествия через темпоральности никоим образом не может быть описан просто как исторический.

Разумеется, историки-эмпирики, создающие эти истории, сами не являются ни крестьянами, ни туземцами. Они производят историю как отдельную форму памяти именно потому, что их перенесли и поместили в глобальный нарратив гражданства и социализма в результате британской деятельности в Индии. Иначе говоря, они могут написать историю только после того, как их социальное существование посредством труда было включено в процесс превращения в абстракцию на всемирном рынке интеллектуальных товаров. Следовательно, субалтерн – это не эмпирический крестьянин или туземец в прямом смысле этого слова, как его могла бы вообразить популистская программа исторического письма. Образ субалтерна всегда опосредован проблемами репрезентации. Можно сказать, что субалтерн раскалывает изнутри те самые знаки, которые говорят нам о появлении абстрактного труда; субалтерн – это тот, кто постоянно, изнутри нарратива капитала, напоминает нам об иных, несводимых к труду способах человеческого бытия. В Марксовой критике капитала все это собрано в понятие «конкретный труд», тот символ различия, который правительственность[254] (то есть, в терминах Фуко, преследование целей модерных правительств) по всему миру должна подчинить и цивилизовать[255].

Из этого вытекают некоторые следствия. Истории субалтернов, написанные с учетом различия, не могут быть всего лишь еще одной попыткой, в рамках долгой универсалистской традиции «социалистических» историй. Поднять субалтерна на пьедестал как субъекта модерных демократий – значит расширить историю модерна так, чтобы сделать ее более представительной в отношении общества в целом. Это достойная цель, несомненно актуальная в глобальном масштабе. Но мысль не должна останавливаться на политической демократии или понятии равного распределения богатства (хотя достижение этих целей законно подпитывает многие неотложные политические сражения). С философской точки зрения истории субалтернов включаются в разговор о проблемах различия, которые замалчиваются в преобладающих традициях марксизма. В то же время, подобно тому, как конкретный труд не может быть осмыслен за пределами проблематики абстрактного труда, история субалтернов не может быть осмыслена за пределами глобального нарратива капитала – включая нарратив о переходе к капитализму, – хотя она и не основана на этом нарративе. Рассказы о том, как та или иная группа в Азии, Африке или Латинской Америке сопротивлялась «проникновению» капитализма, не являются историями субалтернов, поскольку эти нарративы предполагают наличие пространства внешнего по отношению к капиталу – хронологическое «до» капитала, – которое является частью историцистской, унитарной временной рамки. Когда я говорю «за пределами» (outside), я подразумеваю нечто иное, чем простое «до или после капитала». Вслед за Деррида, я понимаю «внеположенность» (outside) как своего рода приложение к самой категории «капитал», нечто находящееся по обе стороны пограничной зоны темпоральности, подчиняющейся темпоральному коду, в котором происходит становление капитала. Мы способны увидеть нечто, разрушающее этот код, только потому, что мы можем осмыслить/теоретизировать «капитал». В этом смысле истории субалтернов не отсылают к сопротивлению, предшествующему и внешнему по отношению к нарративному пространству капитала; поэтому они не могут быть определены без отсылки к категории «капитал». Исследования проблем субалтернов в моем понимании могут разместиться лишь на теоретическом перекрестке, где мы не отказываемся ни от Маркса, ни от «различия». Поскольку, как я уже сказал, сопротивление, о котором они рассказывают, может происходить только внутри временного горизонта капитала и при этом должно осмысляться как нечто, разрывающее единство этого времени. Обнаружение скрытой напряженности между конкретным и абстрактным трудом говорит о том, что капитал/товар обладает гетерогенностью и несоизмеримостями, которые вписаны в самое его ядро.

Конкретный труд моих фабричных рабочих – скажем, их отношение к собственному труду во время дня пуджи Вишвакарману, – это, очевидно часть того мира, в котором в каком-то смысле существуют и рабочие, и бог Вишвакарман (было бы глупо сводить их сосуществование к вопросу осознанной веры или психологии). История не способна воспроизвести гетеротемпоральность этого мира иначе, чем посредством перевода и связанной с ним утратой статуса и смысла переводимого. История как код вступает в игру в тот момент, когда реальный труд преобразуется в гомогенный, дисциплинированный мир абстрактного труда, обобщенного мира обмена, где знак «товар» посредничает при каждом обмене. И все-таки, как показывает праздник пуджи Вишвакарману на фабриках Калькутты, «конкретный» труд остается составной частью товара и его секуляризованной биографии. Его всегда косвенное присутствие оставляет свой отпечаток в проломе, который создает вмешательство богов или духов в историческую систему репрезентации. Как я уже говорил, этот пролом не может быть замощен антропологическими булыжниками, поскольку это всего лишь сдвигает методологические проблемы секулярных нарративов на другую, родственную территорию. Разрабатывая марксистские истории после краха марксизма коммунистических партий (а мы не можем избежать написания истории), мы должны писать и думать в терминах этого пролома. Если истории суждено стать местом, где соревнуются множественности, то нам необходимо разработать этику и политику такого письма, которое покажет, что история – этот дар модерности многим народам – внутри своего внутреннего устройства имеет этот пролом.

Другими словами, практика истории субалтернов должна довести историю, этот код, до его пределов, с тем чтобы показать, как история дает сбой.

Четвертая глава

Истории меньшинств, множественное прошлое субалтернов

Недавние сражения и дебаты в западных демократиях вокруг довольно-таки умозрительного понятия мультикультурализма служат подпиткой для дискуссий об историях меньшинств. Эти дискуссии появились после второй мировой войны, и историческое письмо стало частью дискурса «политики и производства идентичности». Так во всех демократических странах возник вопрос, включать ли в национальную историю истории ранее исключенных групп. В 1960-е годы этот список обычно содержал названия несколько субалтерных групп и классов, таких как бывшие рабы, рабочий класс, узники и женщины. Такой метод исторического письма стал известен в семидесятые годы как «история снизу». Под давлением растущего запроса на дальнейшую демократизацию академической истории в семидесятые и восьмидесятые список был расширен за счет включения так называемых этнических групп, туземных народов, детей и пожилых, геев, лесбиянок и других меньшинств. Выражение «история меньшинств» стало отсылать к множественному прошлому всех этих групп, от имени которого демократически настроенные историки боролись с исключениями и умолчаниями в базовом национальном нарративе. Официальные или официально одобренные трактовки национального прошлого во многих странах подверглись критике сторонниками истории меньшинств. Чтобы подвергнуть сомнению единые национальные нарративы, использовалась и постмодернистская критика «больших нарративов». Можно сказать, что истории меньшинств отчасти олицетворяют борьбу за инклюзию и представительность, свойственные либеральным и представительным демократиям.

Истории меньшинств сами по себе не обязаны поднимать фундаментальные вопросы о предмете академической истории. Практикующие академические историки больше озабочены различением между хорошими и плохими работами, чем вопросом о принадлежности того или иного фрагмента прошлого. Иногда предполагается, что плохие исторические работы дают почву плохой политике. Как сказал Эрик Хобсбаум, «плохая историческая работа – это не безобидная история. Это опасно»[256]. Предполагается, что «хорошие исторические работы» обогащают субъективную ткань истории и делают ее более репрезентативной по отношению к обществу в целом. «Истории меньшинств», изначально задуманные в оппозиционном ключе, могут в конце концов оказаться дополнительным примером «хорошей истории». Трансформация некогда оппозиционной истории меньшинств в «хорошие исторические работы» иллюстрирует, как работает механизм приобщения в академической истории.

Истории меньшинств: ассимиляция и сопротивление

Процесс обретения текстами канонического статуса в рамках академической истории в англо-американских университетах отличается от соответствующего процесса на кафедрах английского языка и литературы. История – это предмет, преимущественно сосредоточенный на мастерстве нарратива. В общепринятый исторический дискурс может быть включен любой рассказ о прошлом, если получены утвердительные ответы на два вопроса: может ли история быть рассказана/создана? Допускает ли она рационально оправданную точку зрения или позицию, с которой может быть рассказана эта история? Первый вопрос, о создании рассказа, обогащал историческую дисциплину на протяжении длительного времени, заставляя историков быть изобретательными и применять воображение как в исследовательской, так и в нарративной стратегии. Как вы напишете историю угнетенных групп? Как вы сконструируете нарратив группы или класса, который не оставил собственных источников? Вопросы такого рода положительно влияют на практическую работу историков. Пункт о рациональной оправданности авторской позиции также имел ключевое значение. Авторская позиция может отражать какую-то идеологию, моральный выбор или политическую философию, но набор вариантов не безграничен. Бред сумасшедшего – это не история. Произвольно выбранная или чисто личная позиция, – например, основанная исключительно на вкусе автора, – также не может стать основанием для рационально оправданных принципов рассказа (в лучшем случае иначе он будет считаться художественной прозой, но никак не историей). Опора на определенный тип рациональности и особое понимание «реального» говорит о том, что свойственные истории как дисциплине исключения являются в конечном счете эпистемологическими.

Рассмотрим для примера результаты приобщения к историческому дискурсу прошлого крупных групп, таких как рабочий класс и женщины. В момент, когда Томпсон и Хобсбаум взялись за перо, чтобы придать трудящимся классам статус важнейших участников общественной жизни, история изменилась безвозвратно. Феминистская историография последних двух десятилетий также оказала воздействие на современное историческое воображение.

Меняет ли включение этих радикальных течений в главный поток академической истории саму природу исторического дискурса? Разумеется, да. Но вот ответ на вопрос «вызвало ли такое включение какой-то кризис в академической науке?» уже не так прост. Овладевая мастерством рассказа историй угнетенных – особенно в условиях отсутствия традиционных архивов, – дисциплина обновляется и укрепляет свои позиции. Эта инклюзия апеллирует к демократическому разуму, который предписывает академической истории все дальше отступать от своего ядра.

Так, в книге «Говорить правду об истории» говорится о том, что исторические нарративы предполагают некоторый обязательный минимум приверженности рациональному подходу[257]. В центре внимания этой книги, написанной тремя ведущими американскими историками-феминистками, лежит вопрос отношений между постмодернизмом, историями меньшинств и послевоенными демократиями. Авторы приветствуют влияние постмодернизма в той мере, в какой они видят в нем возможность множественных нарративов и множественных путей создания этих нарративов. Однако книга выдает крайнее замешательство авторов, когда они сталкиваются с доводами, в которых идея множественности нарративов используется с целью поставить под сомнение идею истины или факта. Если истории меньшинств доходят до того, что ставят под сомнение саму идею факта или доказательства, то, вопрошают авторы, как же нам в общественной жизни делать выбор между различными непримиримыми утверждениями? Не угрожает ли отсутствие какого-то минимума согласия относительно целостности политического организма Соединенных Штатов Америки и не повредит ли это, в свою очередь, способности нации функционировать как единое целое? Исходя из этого, авторы рекомендуют прагматичный подход «работоспособных истин», которые могли бы основываться на общем, рациональном понимании исторических фактов и документов. Чтобы нация могла эффективно функционировать, при этом избегая претензий на всеобъемлющий большой нарратив, эти истины следует защищать, чтобы институции и отдельные группы были способны делать выбор между конфликтующими рассказами и интерпретациями.

Историки, вне зависимости от идеологических пристрастий, демонстрируют примечательный консенсус, когда дело касается защиты методологических связей истории с определенным пониманием рациональности. В работе Георга Иггерса об историографии XX века подчеркивается связь между фактичностью и рациональностью в определении того, что может, а что не может считаться историческим доказательством: «Петер Новик, на мой взгляд, верно утверждает, что объективность в истории недостижима; историк может надеяться не более чем на правдоподобность. Но эта правдоподобность, очевидно, не покоится на произвольном изобретении исторических объяснений – она предполагает рациональные стратегии определения правдоподобия факта»[258]. Хобсбаум выражает сходные со своими коллегами по ремеслу эмоции: «Мода на то, что (по крайней мере, в англо-саксонском академическом дискурсе) известно теперь под туманным термином „постмодернизм“, к счастью, не так сильно проникла в сообщество историков, как это произошло с филологами, культурологами и социальными антропологами, даже в США. <…> Он [постмодернизм] подвергает сомнению различие между фактом и вымыслом, объективной реальностью и концептуальным дискурсом. Это глубокий релятивизм»[259].

Эти историки ставят в вину постмодернизму его неспособность, по крайней мере, на их взгляд, соответствовать условию рациональности, необходимому при включении нарративов в академическую историю. В книге «Рассказывая правду об истории» показана неизменная актуальность двух условий поддержания связи истории с общественной жизнью: демократия требует, чтобы свою историю рассказали группы, которыми ранее пренебрегали, а эти разные истории приняли бы разделяемые всеми правила рациональности и доказательности. Успешно встроенные «истории меньшинств» можно было бы тогда сравнить со вчерашними революционерами, ставшими сегодняшними джентльменами. Их успех помогает превратить инновации в рутину.

От истории меньшинств к множественному прошлому субалтернов

Спор вокруг историй меньшинств допускает альтернативные понимания самого слова «меньшинство». Как мы знаем, большинство и меньшинство – это не природные сущности, это наши конструкты. Повседневное значение слов «большинство» и «меньшинство» задано статистически. Но семантические поля этих слов содержат и другую идею: быть «младшим» или «старшим» в заданном контексте.[260] Например, европейцы, если опираться на числа, – это меньшинство в составе современного человечества, и они были таковым на протяжении длительного времени. Однако в XIX веке их колониальная политика основывалась на определенном представлении о старшем и младшем. Например, европейцы часто полагали, что их истории представляют высшие образцы норм, к которым должны стремиться другие общества. По сравнению с ними, другие общества являются «младшими» и «несовершеннолетними», о которых должны позаботиться «взрослые». Так что численное превосходство само по себе – это еще не гарантия старшинства или большинства. Иногда вы можете состоять в более многочисленной группе, но ваша история все равно будет соответствовать критериям «малой истории» или «истории меньшинства».

Таким образом, проблема истории меньшинств подводит нас к вопросу о том, что можно назвать «меньшинством» применительно к тому или иному конкретному прошлому. Отдельные конструкции и события прошлого остаются «младшими» в том смысле, что само их включение в исторические нарративы делает их прошлым «меньшей значимости» в сравнении с преобладающими представлениями о том, что есть факт, доказательство и принцип рациональности в практике профессионального историка. «Малое» прошлое составляют варианты прошедшего опыта, которым всегда отводится «низшая» или «маргинальная» позиции при переводе на академический исторический язык. Это моменты прошлого, к которым относятся, говоря словами Канта, как к моментам человеческой «незрелости». Это моменты, которые не подводят ни к демократии, ни к гражданским практикам, потому что они не были моментами проявления разума в общественной жизни[261].

Я, таким образом, использую слово «малый» в значении, описанном в работе Делеза и Гваттари о творчестве Кафки. Стоит отметить, что в литературоведении слово «малый» подразумевает «критику нарративов идентичности» и отказ «представлять достижение автономной субъективности, являющееся конечной целью большого нарратива», в моем случае «малый» стремится поставить «большое» под сомнение[262]. Для меня оно описывает отношения с прошлым, которые «рациональность» исторических методов по необходимости делает «малыми» или «низшими» как нечто «нерациональное». Я утверждаю, что эти отношения все же возвращаются как имплицитный элемент тех предпосылок, которые делают историзацию возможной. Предвосхищая собственные выводы, скажу, что постараюсь показать, как способность модерного человека историзировать на самом деле зависит от от его способности участвовать в не-модерных отношениях с прошлым, которые становятся подчиненными в момент историзации. Историческое письмо подразумевает множественность способов бытия в мире.

Давайте назовем это прошлое множественным «субалтерным» прошлым. Оно маргинализируется не намеренно, а потому, что описывает такие моменты или точки, в которых архив, разрабатываемый историком, проявляет неподатливость в отношении целей, преследуемых профессиональной историей. Другими словами, это такие моменты прошлого, которые сопротивляются историзации точно так же, как иногда моменты в ходе этнографического исследования сопротивляются методам этнографии[263]. Субалтерное прошлое, в моем понимании, не принадлежит только к социально подчиненным или субалтерным группам или к тем, кто идентифицирует себя как меньшинства. Элиты и господствующие группы также могут обладать субалтерным прошлым в той мере, в какой они причастны к жизненным мирам, подчиненным «большими» нарративами господствующих институтов. Проиллюстрирую свой тезис конкретным эпизодом субалтерного прошлого, взятым из очерка основателя группы Subaltern Studies Ранаджита Гухи. Поскольку Гуха и его коллеги во многих отношениях были моими учителями, я делюсь своими наблюдениями не в порядке враждебной критики, а в режиме самоанализа. Моя цель – понять, чего достигает историзация прошлого и на что она не способна. Я продолжу с учетом этой оговорки.

Пример множественности субалтерного прошлого

Хорошо известно, что заявленной целью Subaltern Studies было вписывание истории субалтерных классов в историю национализма и нации, а также борьба с любыми элитарными предрассудками в историческом письме. Сделать субалтернов суверенным субъектом истории, услышать их голоса, всерьез отнестись к их опыту и мыслям (а не только к материальным условиям жизни) – таковы были цели, которые мы сознательно и публично поставили себе. Эти изначальные интеллектуальные амбиции и желание реализовать их были политическими в том смысле, что они были связаны с модерным пониманием демократической общественной жизни. Они не обязательно исходили из жизненных миров самих субалтерных классов, хотя, как и у «истории снизу», одной из их целей было создание основы для борьбы за демократизацию Индии на базе истории субалтернов. Оглядываясь назад, я вижу, однако, что проблема множественного прошлого субалтернов неотступно преследовала предприятие Subaltern Studies с самого начала. В самом деле можно утверждать, что проект Subaltern Studies отличается от более ранней традиции «истории снизу» самокритичным осознанием этой проблемы в текстах историков, связанных с группой.

Хорошо известная и блестящая статья Ранаджита Гухи «Проза борьбы с повстанцами» была опубликована в одном из первых номеров Subaltern Studies и сегодня справедливо считается классикой жанра. Предпринятый Гухой анализ, как мне кажется, никак не может избавиться от некоторого парадокса, вытекающего из попытки историка включить истории субалтерных классов в мейнстрим исторического дискурса. Главной целью статьи Гухи была демонстрация основополагающего принципа субалтерной истории на примере восстания санталов 1855 года. Он хотел сделать сознание мятежников опорным пунктом нарратива о восстании. (Санталы – это племенная группа в Бенгалии и Бихаре, которая восстала против британцев и неместных индийцев в 1855 году.) Гуха такими словами выражает дух ранних Subaltern Studies: «Однако это сознание [сознание мятежных крестьян] нашло слабое отражение в литературе. Историография довольствовалась образом мятежного крестьянина как эмпирической личности и представителя класса, но не как сущности, воля и разум которой определяли называемую восстанием практику. <…> Мятеж рассматривается как внешний по отношению к сознанию крестьян, а Причина вводится как призрачный суррогат, чтобы заместить Разум и логику этого сознания»[264].

Ключевая фраза этого фрагмента – «логика этого сознания». Она отмечает ту аналитическую дистанцию, которую Гуха как историк вынужден держать относительно объекта своего исследования – этого самого сознания. В процессе изучения истории восстания санталов Гуха ожидаемо столкнулся с привычным для крестьянской жизни явлением – действием сверхъестест венных существ. Лидеры санталов объясняли восстание при помощи сверхъестественных терминов – как действие, совершенное по повелению Тхакура, бога санталов. Гуха привлекает наше внимание к соответствующим свидетельствам и подчеркивает, какое большое значение оно имело для самих мятежников. Лидеры восставших Сидху и Кану говорили, что Тхакур заверил их, что британские пули безвредны для набожных мятежников. Гуха тщательно избегает какого бы то ни было инструментального или элитистского прочтения этих заявлений. Он пишет: «Это не были публичные заявление, которые должны были произвести впечатление на последователей. <…> Это были слова пленников накануне казни. Они были адресованы вражеским дознавателям в военном лагере и вряд ли могли послужить пропагандистским целям. Слова, произнесенные людьми из племени, которое, по всем свидетельствам, еще не научилось лгать, они представляли истину и ничего кроме истины для говорящих»[265].

В этом анализе Гухи чувствуется напряжение, свойственное всему проекту Subaltern Studies. Его выражение «логика сознания», как и идея о том, что истина была всего лишь «истиной для говорящих», – всё это попытки занять критическую дистанцию от того, в чем он пытается разобраться. В буквальном прочтении утверждение мятежных крестьян приписывает самому субалтерну отказ от способности к действию, от субъектности. «Я восстал, – говорит он, – потому что Тхакур явился и сказал мне восстать». По их собственным словам, записанным колониальным писцом, «Кану и Седу Манжи не сражаются. Сам Тхакур будет сражаться». Получается, что, согласно его собственному рассказу, субалтерн не является необходимым субъектом своей истории, но в истории Subaltern Studies или любой другой демократически задуманной истории он (или она) должен быть таковым. Что же тогда получится, если мы одновременно отнесемся к словам субалтернов всерьез – они приписывают агентность в своем мятеже некоему божеству – и захотим придать субалтернам агентность или субъектность в их собственной истории, т. е. субъектность, которую они сами отрицают?

Стратегия Гухи в отношении этой дилеммы работает следующим образом. На первом шаге, вопреки обычным для секулярной или марксистской историографии практикам, он воздерживается от анализа религии просто как вытесненного проявления человеческих отношений, которые сами по себе были секулярными, светскими (класс, власть, экономика и так далее). Гуха осознавал, что его задача состоит не просто в демистификации:

По общему мнению, религиозность лежала в основе «хула» (мятежа). Идея власти, вдохновившая его… [была] эксплицитно религиозной по своему характеру. Власть не была содержанием, обернутым во внешнюю по отношению к ней форму, называемую религией… Отсюда и приписывание причины восстания божественному приказу, а не какому-то конкретному недовольству; проведение ритуалов как до мятежа (искупительная церемония для предотвращения апокалипсиса Первородных Змеев), так и во время (поклонение богине Дурга, купание в Ганге и т. д.); порождение и циркуляция мифа в его характерном виде – через молву.[266]

Но несмотря на всё желание Гухи всерьез прислушаться к голосу мятежа, его анализ не может предоставить Тхакуру той действующей роли в рассказе о восстании, которую отдавали божеству рассказы санталов. Нарративная стратегия, которую можно рационально обосновать с помощью модерного понимания публичной сферы – а историки ведут речь в публичной сфере – не может базироваться на отношении, допускающем прямое воздействие на мирские дела божественного или сверхъестественного начала. Понимание мятежа лидерами санталов не служит напрямую историческому делу демократии, гражданства или социализма. Его необходимо переинтерпретировать. Историки готовы предоставить сверхъестественному место в чей-то системе верований или ритуальных практик, но приписывать ему реальную агентность в исторических событиях является нарушением правил доказательности, которые помогают историческому дискурсу разрешать споры о прошлом.

Труды протестантского теолога-герменевтика Рудольфа Бультманна хорошо разъясняют эту проблему. «Исторический метод, – замечает он, – включает предпосылку единства истории как замкнутого континуума воздействий, в котором индивидуальные события связаны последовательностью причины и следствия». При этом Бультманн не сводит историческую науку к механистическому пониманию мира. Он снабжает свой тезис следующей оговоркой:

Это не означает, что исторический процесс детерминирован причинным законом и нет никаких свободных решений людей, чьи действия определяют течение исторических событий. Но даже свободное решение не возникает без причины, без мотива; и задача историка состоит в том, чтобы прийти к знанию мотивов действия. Все решения и деяния имеют свои причины и последствия; а исторический метод предполагает, что в принципе возможно выявить эти причины, следствия и связь между ними и таким образом понять весь исторический процесс как замкнутое единство.

Далее Бультманн приходит к заключению, позволяющему нам увидеть разрыв, который отделяет набор принципов, используемых историком для объяснения восстания санталов, и тем набором объяснений, которые могут использовать сами санталы (даже при допущении, что в чем-то эти объяснения могут совпадать). Я считаю, что вывод Бультманна полностью уместен в нашей дискуссии о прошлом субалтернов:

Эта замкнутость [предполагаемое «замкнутое единство» исторического процесса] означает, что континуум исторических происшествий не может быть разорван вмешательством сверхъестественных, трансцендентных сил, и соответственно, не может быть никакого «чуда». Чудо стало бы событием, причина которого лежит вне истории. Тогда как, к примеру, нарратив Ветхого Завета говорит о вмешательстве Бога в историю, историческая наука не может доказать факт божественного вмешательства, но лишь констатирует, что существуют те, кто верит в это. Бесспорно, как историческая наука она не может заявить, что эта вера является иллюзией, и что Бог никогда не действовал в истории. Но, будучи наукой, она не может постигнуть такое действие и принять его в расчет. Она может только предоставить каждому человеку свободу определять, хочет ли он видеть промысел Божий в историческом событии, которое сама наука понимает в терминах имманентных исторических причин.[267]

Следовательно, утверждение санталов, что Бог был главным вдохновителем восстания, по существу, необходимо антропологизировать (то есть переосмыслить как чью-то веру или сделать объектом антропологического анализа), прежде чем поместить его в исторический нарратив. Позиция Гухи в том, что касается восприятия события самими санталами, становится сочетанием антропологической вежливости – «я уважаю ваши верования, но они не мои» – и марксистской (или модерной) тенденции рассматривать «религию» в общественной жизни как форму отчужденного или вытесненного сознания. «В итоге, – пишет Гуха, – в данном случае невозможно говорить о мятеже иначе как о религиозном сознании». Но тут же спешит добавить: «то есть стоит говорить как о массовом проявлении самоотчуждения (если позаимствовать термин Маркса для описания самой сути религиозности), которое заставляло мятежников смотреть на свой проект как на движимый чьей-то волей, отличной от их собственной»[268].

Перед нами случай, который я назвал множественным прошлым субалтернов – прошлым, которое никогда не сможет войти в академическую историю как позиция самого историка. В наши дни возможна разработка стратегии многоголосной истории, в которой голоса субалтернов будут слышны яснее, чем на ранней стадии проекта Subaltern Studies. Можно даже воздержаться от поглощения этих разных голосов каким-либо одним и намеренно оставить недосказанности в нарративе (как это делает Шахид Амин в книге «События, память, метафора»)[269]. Но суть заключается в том, что историк не может быть санталом и поэтому не может привлечь сверхъестественное для описания/объяснения события.

Политика субалтерного прошлого

Выступая под знаменем историй меньшинств, мы открыли для себя множественное субалтерное прошлое, те конструкции историчности, которые помогают нам различить пределы академической истории. Почему? Потому что академическая история, как утверждают многие (от Грега Денинга до Дэвида Коэна, если ограничиться недавними работами), – только один из способов воспоминания о прошлом[270]. В статье Гухи сопротивление, которое «исторические свидетельства» оказывает попыткам историка интерпретировать прошлое (бог санталов Тхакур, оказавшийся между демократически-марксистским историком и санталами в деле решения, кто является субъектом истории), создает множественное малое или субалтерное прошлое в ходе самого процесса плетения модерного исторического нарратива. Субалтерное прошлое подобно прочным узлам, выпирающим на ровно вытканном полотне. Когда мы занимаемся историей меньшинств в рамках демократического проекта по включению всех групп и народов в основной исторический поток, мы одновременно и слышим, и антропологизируем санталов. Мы не можем написать историю изнутри позиции, которую мы считаем их верованиями. Поэтому мы создаем «хорошие», не подрывные истории, соответствующие академическим протоколам.

Оценка масштабов этой проблемы привела к серии попыток выстроить истории по-другому, допустив некоторую меру равноправия между историями историков и другими конструкциями прошлого. Некоторые ученые сегодня по-разному исполняют (perform) пределы истории: преобразуя прошлое в художественные произведения, экспериментируя с тем, как фильмы и история могут взаимно пересекаться в рамках новой дисциплины – культурологии (cultural studies); изучая скорее память, чем просто историю, играя с формами письма и используя другие подобные приемы[271]. Вид академического консенсуса относительно методов историка, который некогда, скажем, в шестидесятые годы был представлен (по крайней мере, в англо-американских университетах) курсами по «теории» и «методам», систематически кормившими студентов Коллингвудом, или Карром, или Блоком в качестве основы интеллектуального рациона историка. Теперь эта основа начала подвергаться сомнению, по меньшей мере теми, кто занят написанием историй маргинализированных групп или не-западных народов. Это совершенно не обязательно ведет к методологической анархии (хотя некоторые чувствуют себя настолько неуверенно, что боятся и этого) или утрате актуальности Коллингвудом и его коллегами. Но это действительно означает, что вопрос Э. Х. Карра «Что такое история?» нужно задавать снова, исходя из потребностей нашего времени. Давление плюрализма, присущего языкам и приемам историй меньшинств, привело к методологическим и эпистемологическим сомнениям в самих основах исторического письма как рода занятий.

Только будущее покажет, как разрешатся эти вопросы, но одно уже ясно: вопрос о включении меньшинств в национальную историю оказался гораздо сложнее, чем простая операция по применению уже отработанных методов к новому массиву архивов и добавлению результатов к существующей коллективной историографической премудрости. Аддитивный, «строительно-блочный» подход к знанию дал сбой. Остался открытым вопрос: существуют ли опыты прошлого, которые невозможно ухватить академическими методами или которые по меньшей мере показывают пределы академической науки?. Опасения, будто подобные вопросы приведут к всплеску иррационализма, что по всей исторической ойкумене распространится постмодернистское безумие, кажутся преувеличенными, поскольку академическая наука сохраняет прочные связи с позитивистскими импульсами модерной бюрократии, судебной системы и инструментами правительственности. Хобсбаум, например, свидетельствует о тесной связи истории с правом и другими инструментами государственной власти. Он пишет: «судебные процедуры, настаивающие на примате доказательств столь же уверенно, как и исследователи истории показывают, что различие между историческим фактом и ложным утверждением не является идеологическим. <…> Когда невиновного обвиняют в убийстве, и он хочет доказать свою невиновность, ему требуются не мастерство „постмодернистского“ теоретика, а методы старомодного историка»[272]. Именно поэтому Хобсбаум склонен настаивать, что истории меньшинств должны также соответствовать протоколам «хорошей истории», поскольку историк обращается к формам представительной демократии и социальной справедливости, которые либерализм и марксизм – пусть и совершенно разными путями – уже сделали знакомой и близкой.

Но истории меньшинств могут добиться большего. Именно под давлением усиливающегося запроса на демократию задача по производству историй «меньшинств» обретает второе измерение. Я бы сказал так: «хорошая» история меньшинств расширяет рамки социальной справедливости и представительной демократии, но разговор о «пределах истории», с другой стороны, это также разговор о борьбе за формы демократии вне государства, о попытках нащупать эти формы, которые мы пока не можем ни понять, ни представить в сколько-нибудь полной мере. Это происходит потому, что, работая в режиме повышенного внимания к множественному прошлому «меньшинств», или субалтернов, мы сохраняем приверженность разнообразию, не пытаясь свести его к какому-то всеобъемлющему принципу, говорящему от лица заранее данного целого. Третий голос мог бы объединить два разных – Гухи и лидера санталов. Мы должны сохранить оба голоса, а также разрыв между ними, оповещающий о нередуцируемой множественности нашего собственного опыта историчности.

Прошлое живое и мертвое

Позвольте мне несколько подробнее исследовать вопрос гетерогенности, как она мне видится. Мы можем применить – и в историческом письме обычно применяем – к санталу XIX века некоторую меру историцизма и антропологического подхода. Другими словами, мы можем относиться к нему как к означающему других эпох и других обществ. Эта позиция поддерживает субъектно-объектные отношения между историком и историческим свидетельством. В этой позиции прошлое остается подлинно мертвым; историк «оживляет» его, рассказывая сюжет[273]. Но сантал со своим утверждением «Я сделал то, что велел мне сделать мой бог» предстает перед нами как один из возможных способов бытия в этом мире. И мы могли бы задаться вопросом: возможен ли такой способ бытия в нашей жизни и в том, что мы определяем как наше настоящее? Помогает ли нам сантал понять принципы, по которым в определенные мгновения живем и мы? Этот вопрос не историзирует и не антропологизирует сантала, поскольку иллюстративная сила сантала в настоящем не зависит от его инаковости. В данном случае сантал оказывается нашим современником, и субъектно-объектные отношения, обычно определяющие отношения историка с его архивами, исчезают, когда мы делаем этот шаг. Такая позиция сродни позиции Кьеркегора в его критике объяснительных моделей, трактовавших библейскую историю о жертвоприношении Авраамом своего сына Исаака либо как требующую исторического или психологического объяснения, либо как метафору или аллегорию, но никогда не как возможность, существующую в современной жизни для верующего человека. «Стоит ли помнить такое прошлое, – спрашивал Кьеркегор, – которое не может стать сегодняшним настоящим?»[274].

Приверженность гетерогенности того момента, когда историк встречается с крестьянином, означает тем самым не упустить различия между двумя этими позициями. Первая – историзировать сантала в интересах истории социальной справедливости и демократии; вторая – отказаться от историзации и увидеть в сантале образ, высвечивающий одну из возможностей жизни в настоящем. Взятые вместе, две эти позиции позволяют нам прикоснуться к множественным формам бытия, составляющим наше собственное настоящее. Тем самым архивы помогают вывести на свет несвязную природу любого конкретного «сейчас», в каком бы из них мы ни жили, – такова функция множественного субалтерного прошлого.

Множественность своего собственного бытия – это базовая предпосылка герменевтического понимания того, что кажется иным. Вильгельм фон Гумбольдт хорошо сформулировал это в 1821 году в своем докладе «О задаче историка», прочитанном в Берлинской академии наук: «Там, где два существа разделены пропастью, там нет моста к их взаимному пониманию; для взаимного понимания необходимо, чтобы это понимание в некоем ином смысле уже существовало»[275]. Мы не похожи на санталов XIX века, и сантала невозможно полностью понять по нескольким приведенным здесь цитатам. У эмпирических и исторических санталов были к тому же и другие отношения с модерном и капитализмом помимо тех, что я рассмотрел. Можно с легкостью предположить, что сегодня санталы заметно отличаются от самих себя в XIX веке, что они обитают в весьма отличных социальных обстоятельствах. Возможно, среди них даже появились профессиональные историки; никто не станет отрицать этих исторических перемен. Но санталы XIX века – а если мой тезис верен, то и люди из любых других временных периодов и регионов – всегда в каком-то смысле остаются нашими современниками: это непременное условие, без которого мы не можем даже приблизиться к тому, чтобы постигнуть их мир. Таким образом, историческое письмо должно имплицитно подразумевать множественность времен, существующих одномоментно, и сепарирование настоящего от себя самого. Множественное прошлое субалтернов позволяет нам сделать видимой эту точку сепарирования.

Подобный тезис на самом деле лежит в основе модерной историографии. Например, можно утверждать, что историография средневековой Европы зависит от предполагаемой со-временности со средневековьем, или – что то же самое, – не-современности настоящего с самим собой. Средневековье в Европе имеет прочную ассоциацию со сверхъестественным и магическим. Но историзация Средневековья возможна лишь потому, что его основные характеристики не совсем чужды нам как жителям модерного общества (что не отрицает исторических изменений, разделяющих эти две эпохи). Историки средневековой Европы не всегда говорят об этом осознанно или эксплицитно, но нетрудно заметить, что эта посылка работает как часть их метода. В работах Арона Гуревича, например, модерное заключает пакт со средневековым посредством антропологии – то есть через использование современных антропологических свидетельств вне Европы для осмысления европейского прошлого. Строгое темпоральное отделение Средневековья от Нового времени опровергается здесь глобальной одновременностью. Представляя труды Гуревича, Питер Берк размышляет об этом интеллектуальном обмене между средневековой Европой и современными антропологическими свидетельствами. По словам Берка, Гуревича «уже в 1960-е годы можно было назвать историческим антропологом, и он действительно черпал вдохновение в антропологии, особенно в экономической антропологии Бронислава Малиновского и Марселя Мосса, чей знаменитый „Опыт о даре“ начинается с цитаты из средневековой скандинавской поэмы „Эдда“»[276].

Сходные двойные шаги – историзация Средневековья и рассмотрение его как современника настоящему – могут быть отмечены и в следующих строках из труда Жака Ле Гоффа. Он пытается объяснить в них отдельные аспекты европейской средневековой чувствительности: «Наши современники, даже те, что ходят к ясновидящим и гадалкам, вызывают призраков за вращающимся столом или участвуют в черных мессах, признают границу между видимым и невидимым, естественным и сверхъестественным. У средневекового человека это было не так. Мало того, что видимое было для него всего лишь следом от невидимого; сверхъестественное проникало в повседневную жизнь на каждом повороте»[277]. Это сложный фрагмент. На первый взгляд, речь идет о том, чем средневековое отличается от модерного. Но это различие делает средневековое постоянно присутствующей возможностью, преследующей практики модерна – если бы только мы, модерные люди, сумели забыть о «границе» между видимым и невидимым, в терминах Ле Гоффа, мы смогли бы оказаться по другую сторону границы. Люди, обращающиеся сегодня к гадалкам, остаются модерными вопреки самим себе, они участвуют в «средневековых» практиках, но не способны преодолеть привычки модерна. Однако в слове «сегодня» содержится отсылка к тому удивлению, которое ощущается при осознании анахронизма, как будто само существование сегодня таких практик открывает лакуну в континууме настоящего, вводя туда нечто напоминающее Средневековье, но все-таки не вполне средневековое. Ле Гофф спасает настоящее, говоря, что даже в практике этих людей сохраняется что-то принадлежащее модерну – то, что они различают видимое и невидимое. Но оно сохраняется только в качестве границы, барьера, определяющего разницу между средневековым и модерным. А поскольку различие всегда именует отношение, оно разделяет в той же мере, что и соединяет (как и любая граница), то можно утверждать, что рядом с настоящим, модерным, сохраняется и средневековое, пусть даже оно существует только в качестве предела или барьера в практиках и дискурсах, определяющих модерн.

Множественное прошлое субалтернов – столбы на этой границе. Благодаря ему мы достигаем пределов исторического дискурса. Причина в том, что, как я уже говорил, субалтерное прошлое не дает историку никакого принципа для повествования, который можно было был рационально защитить в модерной публичной сфере. Если сделать еще один шаг, то мы увидим, что требование рационального принципа, в свою очередь, отмечает глубокую связь между модерными конструкциями публичной сферы и проектами социальной справедливости. Неудивительно, что ученый-марксист Фредрик Джеймисон должен был начать свою книгу «Политическое бессознательное» с призыва: «Всегда историзируйте!». Джеймисон описывает «этот слоган» как «единственный абсолютный, и можно даже сказать, “„транс-исторический“ императив любой диалектической мысли»[278]. Если мой тезис верен, то в этом лозунге проблемным является не призыв «историзируйте!», а слово «всегда». Именно посылка о наличии протяженного, гомогенного, бесконечно тянущегося времени позволяет вообразить некое «всегда», а множественное субалтерное прошлое ставит этот посыл под сомнение и делает настоящее, говоря словами Деррида, «разомкнутым»[279].

Об узлах времени и историческом письме

Историзация возможна только в той степени, в какой пишущий принадлежит к способу бытия в мире, который выстроен по принципу «расколдованной вселенной». Именно этот принцип лежит в основе знания в социальных науках (я различаю здесь знание и практику)[280]. Но «расколдовывание» – это не единственный принцип, с помощью которого мы делим планету на миры. Мир может быть населен сверхъестественным в других формах бытования миров, и не всегда это вопрос или результат осознанной веры или идей. Этот аргумент выдвигает байка о поэте У. Б. Йейтсе, интерес которого к эльфам и другим необычным существам из мира ирландского фольклора хорошо известен. Я расскажу эту историю так, как мне пересказал ее мой друг Дэвид Ллойд:

Однажды, в период масштабных изысканий в области ирландского фольклора в сельской глуши Коннемары, Уильям Батлер Йейтс нашел сокровище. Сокровищем этим оказалась некая миссис Коннолли, обладательница самого роскошного запаса историй об эльфах, который когда-либо встречал У. Б. Он просидел с ней с рассвета до темноты в ее небольшом домике, слушая и записывая ее истории, присказки и предания. Когда спустились сумерки и наступило время идти домой, он поднялся, все еще завороженный всем услышанным. Миссис Коннолли стояла в дверях. Он дошел до ворот, повернулся и тихо сказал: «Еще один вопрос, миссис Коннолли, если можно. А вы верите в эльфов?». Миссис Коннолли встряхнула головой и рассмеялась. «Нет, конечно, мистер Йейтс, совсем не верю». У. Б. замер, повернулся и ссутулившись пошел по тропинке. А затем, уже на тропинке, его снова настиг голос миссис Коннолли: «Но они существуют, мистер Йейтс, они существуют.[281]

Миссис Коннолли хорошо знала то, что часто забывают обществоведы – боги и духи не зависят от веры человека в их существование; их присутствием мы обязаны нашим практикам[282]. Они принадлежат к различным способам бытия, с помощью которого мы делаем настоящее множественным. Именно нестыковки в настоящем позволяют нам быть с ними рядом. Эти другие способы бытия не чужды вопросов власти или справедливости, но эти вопросы задаются – в той мере, в какой модерные политические институты оставляют для них место, ибо они идут вразрез друг с другом, – на иных условиях, чем те, что заданы политическим модерном.

В заключение я хочу сказать, что то, что я называю многообразным прошлым субалтернов, и практика историзации не находятся в отношении взаимного исключения. На самом деле мы можем историзировать только потому, что у нас уже есть опыт, в котором настоящее становится не-современным самому себе. Именно тот факт, что средневековье или античность никогда полностью не исчезают, и позволяет историкам историзировать эти миры. Мы населяем фрагменты этих миров, даже когда называем себя модерными и секулярными. Только потому, что мы живем в узлах времени, мы и можем предпринять попытку распрямления, условно говоря, одной из частей узла (это один из возможных способов помыслить хронологию)[283].

Время помещает нас, если пользоваться выражением из моего родного языка, внутрь структуры «грантхи». Отсюда бенгальское слово «шомой-грантхи», где «шомой» значит «время», а «грантхи» отсылает к разного типа соединениям, от сложно устроенных костяшек на наших пальцах до колец на стволе бамбука. Благодаря этому мы можем установить два типа отношений с санталом. Во-первых, мы можем занять позицию модерного субъекта, для которого жизненный мир сантала – предмет исторического изучения и объяснения. Но мы также можем посмотреть на сантала как на того, кто открывает возможности наших собственных жизненных миров. Если мой тезис верен, то второй тип отношений предшествует первому. Именно он делает первый тип отношений возможным.

Множественное прошлое субалтернов тем самым действует как дополнение к множественному прошлому историка. Оно дополнительно в дерриданском смысле: оно позволяет истории как дисциплине быть такой, какая она есть, и в то же время помогает понять, где находятся ее пределы. Привлекая внимание к пределам историзации, субалтерное прошлое помогает нам дистанцироваться от деспотических инстинктов академической науки – идеи, что историзировать можно всё или что историзировать нужно всегда. Множественное прошлое субалтернов возвращает нам понимание того, что польза, которую приносит модерное историческое сознание, небезгранична. Некогда Гадамер хорошо сказал об этом при обсуждении философии Хайдеггера: «Исторический опыт, которым мы обладаем… лишь в небольшой степени охватывается тем, что мы называем историческим сознанием»[284]. Субалтерное прошлое напоминает нам, что именно отношение со-временности между не-модерным и модерным, общее и постоянное «сейчас». Оно выражает себя в исторической плоскости и одновременно имеет онтологический характер, позволяя историческому времени развертываться. Это онтологическое «сейчас» предшествует историческому разрыву между «там-и-тогда» и «здесь-и-сейчас», который исторические методы одновременно и предполагают, и устанавливают. В основе нашей способности историзировать лежит наша способность не делать этого. Мы обладаем точкой входа во времена богов и духов – времена, выглядящие совсем по-другому в сравнении с пустым, секулярным и гомогенным временем истории – благодаря тому, что эти времена не полностью нам чужды; начнем с того, что мы в этих мирах обитаем.

Герменевтика историка, как предложил Гумбольдт в 1821 году, проистекает из невысказанной, но подразумеваемой предпосылки идентификации, которая впоследствии дезавуируется в субъектно-объектном отношении. То, что я называю множественным прошлым субалтернов, может быть помыслено как косвенные свидетельства (получаемые нами в процессе конкретной деятельности по историзации) об общем, неисторизируемом, онтологическом «сейчас». И это «сейчас», как я постарался показать, фундаментальным образом разрывает серийность исторического времени и делает каждый отдельный момент исторического настоящего несостыкованным с самим собой.

Часть вторая

Истории принадлежности

Пятая глава

Домашнее насилие и рождение субъекта

Литературный журнал «Экшан», издающийся в Калькутте, опубликовал в одном из номеров за 1991 год очерк под названием «Байдхабья кахини» – «Сказки вдовства»[285]. Автор очерка – Калиани Датта, бенгалка, с 1950-х годов собирает у знакомых пожилых бенгальских вдов истории о том, какому давлению и маргинализации они подвергались после смерти мужа. В статье Датты рассказы вдов воспроизводились их собственными словами, на основе записей, сделанных в ходе неформальных интервью. Исследование Датты не было поддержано или инициировано ни одной академической институцией, но оно показало, как глубоко укоренено в модерном бенгальском обществе желание засвидетельствовать и задокументировать страдания в угоду интересам читающей публики. Это желание и архив, сложившийся благодаря ему за последние сто лет, стали частью модерности, начало которой положило британское колониальное правление в Индии XIX века.

За желанием документальной фиксации стоял образ бенгальской вдовы из индуистской семьи высшей касты как общий символ страдания. Сам по себе этот символ – абстракция относительно недавнего времени. Разумеется, женщинам в бенгальских семьях из высших каст случалось оставаться вдовами и ранее. Верно и то, что с незапамятных времен существовали малозаметные, но пагубные обычаи, регулирующие и подчиняющие жизнь вдов. Это не означает, что каждая бенгальская вдова высшей касты страдала одинаково и в равной степени на протяжении всей истории или что положение вдов не менялось с течением времени. Многие вдовы добивались неоспоримой власти в семье за счет добровольного соблюдения всех предписанных режимов и ритуалов вдовства. Многие также сопротивлялись общественным предписаниям, нацеленным на контроль за их жизнями. Кроме того, снижению уязвимости положения вдов способствовали женское образование, участие женщин в общественной жизни, последующее снижение доли детских браков и общий рост продолжительности жизни. Частный проект Калиани Датты по записи голосов некоторых из вдов сам по себе служит свидетельством исторических изменений, которые невозможно отрицать.

И все-таки нет никаких сомнений, что статус вдовы создает для женщин реальные проблемы в патрилинейной, патрилокальной системе родства, принятой в высших кастах бенгальского общества. Предписанные ритуалы вдовства показывают, что его считают состоянием, предвещающим дурное (поскольку женщин часто обвиняли в способности навлечь беду и даже вызвать смерть мужчины из своей же семьи). Ритуалы принимают форму радикального и пожизненного искупления вины со стороны вдовы: целибат, запрет на употребление мяса, необходимость избегать определенных видов пищи, частые посты. Неукрашенное тело с определенными отличительными признаками (отсутствие украшений, бритая голова или коротко стриженые волосы, белые сари без каймы или с черной каймой) должно было сделать вдов непривлекательными и заставить их держаться поодаль от других людей. Истории, которые тянутся еще с XIX века, содержат упоминания пыток, жестокости и угнетения, которые часто, если не всегда, сопровождали вдовий опыт.

До введения колониального правления, однако, вдовство не было в бенгальском обществе темой для обсуждения. Добританская бенгальская литература и тексты обращали внимание на многие аспекты жизни женщины: страдания невестки под властью свекрови и золовок, вопросы женского целомудрия, ревность и ссоры между женами одного мужа. Но проблема вдовства если и привлекала общественное внимание, то происходило это крайне редко[286]. Колониальное правление изменило ситуацию. Начиная со спора о сати (обряда самосожжения вдов), разразившегося в 1820-е и 1830-е годы, затем с принятием в 1856 году Закона о повторном замужестве вдов и, наконец, в ранних бенгальских романах, созданных в период с 1870-х по 1920-е годы, тема вдов и их трудного положения сохраняла особую значимость. В дополнение к этому в течение примерно последних 130 лет многие бенгальские индуистские вдовы рассказывали свои истории в разных жанрах – прозе, мемуарах и автобиографиях. С XIX века и поныне вопрос притеснения вдов оставался важным аспектом модерной критики бенгальской системы родства. Короткое эссе Калиани Датты в журнале «Экшан» было частью этого длительного коллективного акта документирования страданий, в которые по традиции вдовство повергало женщин.

История вдовства в модерную эпоху интересовала многих исследователей бенгальского колониального общества. Они показали связь между «колониальным дискурсом» – в особенности использованием британцами понятия «условия жизни женщин» как показателя при измерении качества цивилизации – и зачатками модерных форм социальной критики в Бенгалии, сосредоточившейся на таких проблемах, как обряд сати и повторный брак[287]. Здесь в отличии от предыдущих исследователей я предлагаю задаться несколько иными вопросами. Очевидно, что обобщенный образ страдающей вдовы сформировался в бенгальской истории путем создания коллективного «публичного» прошлого многих индивидуальных и семейных воспоминаний об опыте вдовства. Это коллективное прошлое было необходимо в борьбе за справедливость в условиях модерной общественной жизни. Какой субъект получился на пересечении этих двух типов памяти – общественной и семейной? На что должен быть похож этот субъект, чтобы быть заинтересованным в документировании страданий? Как следует писать историю модерного и коллективного бенгальского субъекта, отмеченного желанием засвидетельствовать и задокументировать угнетение и ущерб?

Сострадание и субъект Просвещения

Способность заметить и описать страдание (даже если это твое собственное страдание) с позиции абстрактного, по необходимости бестелесного наблюдателя, служит отметкой момента рождения модерной личности, модерного «я». Это «я» должно в принципе поддаваться обобщению; иными словами, оно должно быть таким, чтобы указывать на позицию, которую мог бы занять любой человек после соответствующей подготовки. Если говорилось бы, например, что только конкретный тип личности – скажем, Будда или Христос, – способен замечать и сострадать другому, речь не шла бы об обобщенной субъектной позиции. Позиция Будды или Христа не достижима для каждого только лишь путем обучения или тренировки. Способность к симпатии[288] необходимо рассматривать как потенциальное свойство природы человека вообще, а не как уникальную черту отдельной личности. Подобная «естественная теория чувств», как мы увидим далее, была предложена философами эпохи Просвещения, в частности Дэвидом Юмом и Адамом Смитом.

Следует провести критическое различение между показным актом страдания и наблюдения или встречи со страдальцем. Изобразить страдание, чтобы вызвать симпатию или получить помощь – это очень древняя, существующая сегодня и, вероятно, универсальная практика. Искалеченные попрошайки средневековой Европы, городов современной Индии или США являются субъектами страдания, но они не бесплотные субъекты. Страдалец в данном случае присутствует во плоти, это всегда конкретная личность, конкретное «я», облеченное в то или иное тело. Точно так же симпатия, которую вы испытываете к конкретному страдальцу (будь то родственник или друг), не будет «модерной» в моем понимании. Позицию модерного субъекта занимает человек, который не является непосредственным страдальцем, но обладает способностью стать вторичным страдальцем через симпатию к обобщенному образу страдания и документирует это страдание с целью возможного общественного вмешательства. Другими словами, момент модерного наблюдения страдания – это некий момент признания себя в качестве части абстрактного, обобщенного человека. То есть конкретный человек, способный увидеть в себе обобщенного человека, словно бы признаёт тот же образ в конкретном страдальце, так что момент признания – это момент, когда обобщенный человек разделяется на две фигуры – страдальца и наблюдателя, которые формируют и признают друг друга. Однако в первые десятилетия XIX века утверждалось, что такого не могло случиться без помощи разума, поскольку привычка и обычай – без противодействия разума – могли притупить естественную способность человека к симпатии. Разум, то есть обучение навыкам рациональной аргументации, считался фактором, имеющим критическое значение для пробуждения в модерной личности способности видеть общее.

Нечто подобное такой естественной теории чувств сформулировали два наиболее значимых бенгальских социальных реформатора XIX века, бившихся над проблемой тяжелого положения вдов – Раммохан Рой (1772/4–1833)[289] и Ишвар Чандра Видьясагар (1820–1901). Рой сыграл важную роль в принятии закона о запрете обряда сати в 1829 году, а Видьясагар успешно выступал за наделение вдов правом повторно выходить замуж, которое было закреплено в итоге в законе о повторном замужестве индуистских вдов 1856 года. Эти законодательные интервенции также позволяют нам провести еще одно различие между страданием с точки зрения религии (например, буддизма) и страданием как предметом модерной общественной мысли. В религиозной мысли страдание экзистенциально. Оно следует тенью за человеком на протяжении всей его жизни. В общественной мысли страдание – это не экзистенциальная категория. Она специфична, а следовательно, открыта для вмешательства со стороны светских властей.

Хорошо известный трактат Раммохана Роя «Краткие заметки относительно современных посягательств на древнее право женщин» был одним из первых в модерной Индии письменных обоснований права женщин иметь собственность. Обсуждая право собственности, этот документ также задается вопросом о месте в человеческих отношениях таких чувств, как жестокость, огорчение, обида, мука и других. Обе линии рассуждений – о правах и о чувствах – переплетались с мыслями Роя, связывая проблемы собственности с темой чувств, и в обеих линиях страдание изображалось как историческая и подлежащая искоренению общественная проблема:

Другими словами, вдова, согласно [текущему] положению закона не может ничего получить… [если только ее супруг не умрет], оставив двух и более сыновей, которые оба выживут и будут согласны выделить долю своей матери. <…> Как следствие, женщина, на которую сегодня смотрят как на единственную госпожу в семье, завтра становится зависимой от своих сыновей и превращается в объект пренебрежения со стороны невесток. <…> Жестокие сыновья часто ранят чувства зависимых матерей. <…> Мачехи, коих часто много по причине полигамии, еще более постыдно игнорируются своими приемными сыновьями и иногда ужасно третируются золовками. <…> Ограничения на женское наследование в значительной мере поощряют полигамию, частый источник глубочайшей нищеты в туземных семьях.[290]

У этого документа есть две интересные особенности, показывающие, что он создан модерным наблюдателем за страданиями. Во-первых, наблюдая за жестокостью в отношении женщин и вдов, Рой ставит себя в трансцендентальную позицию модерного субъекта. Это становится ясно, если вчитаться в следующее предложение из его текста: «Как огорчительно должно быть для женского сообщества и для тех, кто выступает в их интересах, наблюдать ежедневно, как несколько дочерей из богатой семьи не могут заявить о своем праве ни на какую долю собственности… оставленную усопшим отцом; в то время как их… могут отдать замуж за тех, у кого уже есть несколько жен и нет средств, чтобы их содержать»[291]. Рой предстает здесь одновременно и как субъект, переживающий эмоцию – огорчение, – и как представитель тех, кто «выступает в их [женщин] интересах». Именно способность к симпатии объединяет представителя и представляемых: они одинаково испытывают «огорчение». Вторая часть цитаты отсылает к новому типу репрезентации: люди, озаботившиеся условиями жизни женщин от имени женщин. Но кто были эти женщины? Это не какие-то отдельные, конкретные женщины, отмеченные принадлежностью к определенным семьям или определенным сетям родства. Женщины здесь – это коллективный субъект; выражение «женское сообщество» является обобщающим понятием. Именно это «обобщенное сообщество» и разделяет огорчение Раммохана Роя, наблюдателя, следящего за ситуацией от лица этого коллективного сообщества. Соответственно, и чувство «огорчения» отсылает к новому типу сострадания, такому, которое может быть вызвано страданием постороннего, не близкого родственника. Назовем его «сострадание вообще».

Но что становится источником сострадания и симпатии? Что дало возможность Раммохану или Видьясагару испытывать «сострадание вообще», которое еще (вероятно) не испытывали большинство членов их общины? Как общество готовило себя к тому, чтобы сделать такое сострадание моделью поведения для всех, в результате чего сострадание стало повсеместно присутствующим в обществе чувством? На этот вопрос и Раммохан, и Видьясагар дали ответ, примечательный своей прочной связью с европейским Просвещением. Разум, утверждают они, смог высвободить поток сострадания, от природы присущий всем людям, поскольку только разум способен рассеять сумрак, созданный обычаем и привычкой. Разумные люди увидят страдание, и это приведет в действие природную способность человека к симпатии, состраданию и жалости.

Раммохан прямо поставил вопрос о сострадании в своем ответе на полемический трактат Кашинатха Таркабагиша «Бидхайак нишедхак шомбад», в котором оспаривалась позиция Раммохана относительно сати. «Достоин сожаления тот факт – говорит он, – что наблюдение своими собственными глазами за женщинами, переживающими такое уныние и принуждение, не вызвало у вас даже малой толики сострадания, необходимого, чтобы насильственное сожжение [вдов] могло быть остановлено»[292]. Почему так получилось? Почему акт созерцания не привел к симпатии? Раммохан дает ясный ответ на эти вопросы в трактате 1818 года, озаглавленном «Взгляды на сожжение вдов живьем», направленный против защитников этой практики. Здесь Раммохан делает акцент на том, что в ходе ритуала сати вдов насильственно привязывают к погребальному костру, и напрямую ставит вопрос о милосердии и сострадании («дая»): «Вы полны безжалостной решимости совершить грех убийства женщины». Его оппонент, «сторонник» сати, возражает: «Вы неоднократно утверждали, что по причине бесчувственности мы выступаем за уничтожение женщин. Это неверно. Ибо сказано в нашей Веде и в законах, что милосердие есть корень добродетели, и благодаря нашей практике гостеприимства и т. д. наше сострадательное расположение хорошо известно»[293].

Ответная реплика Раммохана вводит аргумент, не подкрепленный ссылками на авторитет священных текстов, поэтому в спорах того времени он остается без ответа. Раммохана говорит о «привычке к нечувствительности». Подобно мыслителям европейского Просвещения, а возможно, и под их влиянием, Раммохан утверждал, что именно из-за того, что практика сати стала обычаем – примером слепого повторения, – люди перестали испытывать симпатию, даже наблюдая за тем, как кого-то насильственно заставляют исполнять сати. Природная связь между зрением и чувством жалости блокируется привычкой. Если эту привычку исправить или устранить, то уже сам акт наблюдения за тем, как женщину заставляют умирать, вызовет сострадание. Рой писал:

В других приводимых вами примерах милосердное поведение встречает признание. Но когда вы с младых лет становитесь свидетелем добровольного самосожжения женщин среди ваших старших родственников, соседей, жителей окрестных деревень и наблюдаете безразличие остальных в тот момент, когда женщины корчатся в языках пламени, у вас формируется привычка к нечувствительности. По той же причине, когда мужчины или женщины страдают от боли на смертном одре, вы не чувствуете к ним сострадания, подобно почитателям женских божеств, которые, наблюдая с детства за убийством детей и быков, не чувствуют сострадания к ним в момент их мучительной смерти.[294]

Тот же аргумент о связи между созерцанием и состраданием мы находим в текстах Ишвара Чандры Видьясагара, бенгальского реформатора, автора закона 1856 года, позволившего индуистским вдовам снова выходить замуж. Рассуждения Видьясагара о путях решения проблем вдов имеют несколько важнейших отличий от позиции Раммохана Роя, но он также отмечает, что именно обычай и привычка мешают возникновению естественной в других случаях связи между зрением и состраданием[295]:

Народ Индии! <…> Привычка так затмила и подавила ваш ум и здравый смысл, что трудно соку сострадания достичь ваших вечно черствых сердец, даже когда вы видите мучения несчастных вдов. <…> Да не родится ни одна женщина в стране, где у мужчин нет сострадания, нет чувства долга и справедливости, нет представления о добре и зле, нет уважения, где только сохранение обычая – главная и верховная религия – пусть ни одна обреченная женщина не появится на свет в такой стране.

Женщины! Я не могу сказать, какие грехи [в прошлых жизнях] привели к тому, что вы родились в Индии![296]

Итак, и Рой, и Видьясагар были приверженцами естественной теории сострадания, идеи, что сострадание – это всеобщее чувство, свойственное тому, что называют «природой человека», даже если в конкретных ситуациях выражение сострадания может быть заблокировано. Это напоминает Адама Смита, который так поясняет свою теорию симпатии: «Какую бы степень эгоизма мы ни предположили в человеке, природе его, очевидно, свойственно участие к тому, что случается с другими… Оно-то и служит источником жалости или сострадания и различных ощущений, возбуждаемых в нас несчастьем посторонних»[297]. Юм также определяет «жалость» как общее чувство: «Жалость есть сочувствие к несчастью других… не вызванное ни дружбой, ни враждой», – и связывает ее с общей способностью человека к симпатии. Он пишет: «Ни одно из качеств человеческой природы не является более примечательным… чем эта склонность у нас симпатизировать другим»[298]. Именно и только на базе такого понимания Рой и Видьясагар определили разуму ключевую роль в борьбе против силы обычая. Разум не выработал чувство сострадания; он только помог придать чувствам их естественное течение, убрав препятствия в виде бессмысленных обычаев. Нет смысла добавлять, что в основе этого лежало поистине универсальное видение человека.

Дополнение к субъекту Просвещения: перевод различия

Бенгальская адаптация естественной теории сострадания применительно к семейной жестокости по отношению к вдовам столкнулась с двумя проблемами. Одна из них была присуща самой теории: представляя подлинно человеческие чувства как естественные и всеобщие, она наполняла то пространство, которое позднее назовут пространством субъективности человека, одним лишь только разумом. Но разум, будучи универсальным и публичным, никогда не мог очертить границы частной стороны модерной личности. К этой проблеме я обращусь в следующем разделе.

Вторая проблема состояла в том, что история Бенгалии не была чистой доской, на которой можно было бы произвольно написать вопросы и ответы Просвещения. Нельзя сказать, что вопрос сострадания никогда не обсуждался в бенгальской истории до прихода англичан. Существовали альтернативные варианты понимания проблемы, определявшие ответ бенгальцев на вопрос эпохи Просвещения: «Из чего рождается сострадание?». В этом контексте любопытно, что бенгальские биографии Раммохана Роя или Видьясагара часто дают нам ответ на этот вопрос, заметно отличающийся от того, который предлагали они сами. Одним из центральных вопросов, на который биографы считали себя обязанными ответить при создании жизнеописаний Роя и Видьясагара, звучал так: как стало возможным, что эти два бенгальских мужчины смогли увидеть страдание женщин, которое было невидимым даже для родителей этих женщин? Что придало им сострадания? Обычно биографы давали два разных ответа. Первый звучит в духе Просвещения: роль разума в снятии с глаз повязки, надетой обычаем. Но они давали и второй ответ – сердце («хридай»). Они утверждали, что Раммохан и Видьясагар родились с таким «сердцем», которое сделало их сострадательными.

Биография Раммохана Роя, написанная Нагендранатом Чаттопадхаем и опубликованная в 1881–1882 годах, называется «Махатма Раджа Раммохан раер джибанчарит»[299]. В ней «симпатия и сострадание» рассматриваются как часть характера Роя от рождения: «Раммохан Рой был полон симпатии («шаханбхути») и доброты («дая») к страдающим беднякам. От их нищеты у него всегда плакало сердце»[300]. Биография Видьясагара, написанная Чандичараном Бандиопадхаем и опубликованная в 1895 году («Видьясагар»), описывает несколько эпизодов, свидетельствующих о том, какое сострадание ощущал Видьясагар к страдающим группам человечества. В самом деле, одной из примечательных черт биографий этого выдающегося общественного деятеля Бенгалии XIX века было то, что все они без исключения с одобрением и в деталях описывают его склонность плакать на публике – далеко не самая одобряемая черта, как мы увидим, по стандартам Адама Смита. Плач служит доказательством его добросердечности. Происшествие за происшествием излагаются, чтобы показать, насколько полным сострадания («дая» или «каруна») было сердце Видьясагара. Для этих биографий типичны такие фразы: «Мы уже видели, как, будучи учеником Санскритского колледжа, он показал доброту своего сердца, раздавая пищу и одежду нуждающимся»[301]. Или такая история, которую предлагалось считать типичной для жизни Видьясагара. Когда Видьясагар был студентом в Калькутте, его уважаемый наставник, Шамбхучандра Бачаспати, учивший Видьясагара философии Веданты, который был уже пожилым и немощным человеком, женился на юной девушке. Видьясагар, как говорят, противился этому браку и отговаривал от него учителя. Биографы единодушно описывают, как, познакомившись с этой девушкой, Видьясагар «не мог сдержать слез», думая о вдовстве, в котором она обречена на страдание[302]. «Ишвар Чандра только бросил взгляд на прекрасное лицо девушки и немедленно вышел из комнаты. Зрелище взволновало его доброе сердце, и слёзы потекли у него из глаз. Он предвидел несчастную, исковерканную жизнь, которая предстоит девушке уже в самое ближайшее время, и всхлипывал и рыдал как ребенок»[303]. Чандичаран пишет об этом событии так: «Одно это происшествие помогает нам понять, каким добрым было сердце Ишварчандры и как остро его задевали страдания других людей»[304].

Эти биографии объясняют способность Раммохана или Видьясагара к обобщению своего сострадания ссылками на особенное качество их сердец («хридай»). Они умели возводить свои симпатии от частного случая к общему, потому что их сердце не испытывало недостатка в симпатии. В этом плане они отличались от таких людей, как скажем, Раджа Раджбаллабх в XVIII веке правивший Викрампуром близ Дакки, который, как говорят, однажды безуспешно попробовал выдать повторно замуж овдовевшую дочь; или «некий Сьяма Чаран Дас»[305] из Калькутты, планы которого сделать то же самое были в начале 1850-х годов сорваны местными пандитами[306]. Эти люди обладали состраданием, но мера его была не столь велика, чтобы увидеть за проблемами своих дочерей потенциальную проблему всех женщин из высших каст. А Раммохан и Видьясагар оказались способны вывести из частного общий случай, потому что они были рождены с полной мерой «каруны» (сострадания). Видьясагар на самом деле даже получил от бенгальского поэта Майкла Мадхусудана Датта прозвище «карунасагар» («океан сострадания») – по аналогии со своей фамилией Видьясагар («океан учености»)[307]. Биографы цитируют несколько ключевых свидетельств из времен детства, подтверждающих, что «каруна» – это врожденная черта характера обоих. Нам объясняют, что Раммохан впервые проникся отвращением к ритуалу сати, когда узнал, что женщину из ближнего семейного круга заставили пойти на это мужчины из той же семьи[308]. Сходным образом решительный настрой Видьясагара на борьбу за улучшение положения вдов восходит к детскому переживанию, когда он узнал, что юная девушка, с которой он когда-то вместе играл, овдовела и вынуждена подчиняться многочисленным запретам, налагаемым на вдов. «Он ощущал такое сочувствие к маленькой девочке, что там и тогда, решил отдать свою жизнь за то, чтобы избавить вдов от страданий. Ему было тогда 13 или 14 лет»[309].

Обобщенное сочувствие здесь рассматривается как дар со стороны Видьясагара: «отдаст свою жизнь за то, чтобы избавить вдов от страданий». Это дар его сердца. Такое понимание сочувствия как врожденной способности человека к «шаханубхути» (от слов «шаха» – равный и «анубхути» – чувства) отличалось от воззрений Смита и Юма, считавших его общей составляющей природы каждого человека. Бенгальское слово санскритского происхождение «шаханубхути» обычно переводится на английский как sympathy (симпатия, сочувствие), но они разительно друг от друга отличаются. Идея «сочувствия» ведет за собой практику и способность к (еще одно очень европейское слово) «воображению» (imagination). Мы сочувствуем чьему-то несчастью, потому что мы, благодаря способности к воображению, ставим себя на место страдающего человека – это и есть со-чувствие. Как пишет Адам Смит: «Иногда мы чувствуем к другому что-то… потому что, когда мы ставим себя на его место, то страсть поднимается в нашей душе от воображения»[310]. Способность к воображению в рассуждениях Смита предстает как часть человеческой природы: «природа научает постороннего человека воображать себя на месте несчастного»[311]. Бенгальские же авторы, объясняя прирожденный характер Роя или Видьясагара как «шахридай» (от «хридай» – сердце) и тем самый отмеченный способностью к «шаханубхути», на практике, хотя и неявно, опирались на санскритское эстетическое учение о «раса шастра» (эстетика, буквально – «наука настроений»), согласно которому не каждому дано по достоинству оценить различные «раса» (настроения) жизни (включая «каруна» – сострадание). Способность к «шаханубхути», в отличие от европейской теории симпатии, не зависит от данной природой ментальной способности, такой как «воображение»; она считалась скорее характеристикой человека с «хридай» – в XIX веке это слово ассимилировалось с английским словом heart – «сердце». Способность быть с «хридай» называлась «шахридаята». Человек, которого можно охарактеризовать как «расика» – то есть способного оценить различные настроения («раса»), – обладал этой загадочной сущностью под названием «хридай». Именно в этом смысле кто-то подобный Раммохану или Видьясагару мог быть назван «шахридай вьякти» – человек с «хридай»[312]. Каким бы ни был точный статус категории «хридай» в сложных построениях санскритской эстетики, в «раса шастра» не было теории общей человеческой природы, которая объясняла бы появление этого качества. Для авторов биографий реформаторов XIX века обладание «хридай» было скорее исключением, чем правилом. Рой и Видьясагар такими родились. Это делало их особыми, богоподобными, помещало их выше обычных людей. С этой точки зрения естественная теория сострадания была невозможна.

Таким образом, в бенгальских биографиях Видьясагара и Раммохана Роя соперничают друг с другом два отдельных, не связанных между собой теоретических пути соотнесения сострадания и личности. Один – пришедшая из Европы естественная теория чувств. Другой путь берет начало в индийской эстетике и прописан бенгальскими и санскритскими словами, используемыми для описания способности к сочувствию и состраданию. Слова, происходящие из санскритских текстов учения о «раса шастра», циркулировали в бенгальских текстах как форма практического сознания, как слова из лексикона повседневных взаимоотношений. Они представляли собой другую герменевтику социального, дополнявшую ту, что происходила из философии европейского Просвещения. В конце концов, теории Адама Смита и Дэвида Юма с их сознательной апелляцией к опыту как основе для генерализации, и часто подавали как универсально применимые гипотезы, со всей очевидностью почерпнутые из весьма специфических и конкретных культурных практик известных им обществ. Смит, к примеру, небрежно полагал универсальным положение «Человек, который в крайнем несчастье умеет сдержать свою скорбь, заслуживает нашего восхищения»; или «Ничего не может быть тягостнее обнаружения перед людьми нашего несчастья». С такими установками мы никогда не смогли бы объяснить, почему бенгальцы высоко ценили тот факт, что человек статуса Видьясагара плачет на публике[313]. Утверждения европейских мыслителей были в равной мере теориями и результатом предрассудков (в гадамеровском смысле), поскольку также были интерпретацией[314]. Между ними и уже существующими объяснительными моделями, структурирующими жизнь бенгальцев, возникало поле, в котором и разыгрывалась политика перевода различия.

Эту политику можно увидеть в двойственности оценок, высказываемых авторами биографий. Биографические тексты XIX века в Бенгалии вдохновлялись викторианской идеей о то, что биографии способствуют улучшению общества, предъявляя образцы характера, которым члены общества могли бы подражать. Естественная теория сострадания была полезна в этом отношении, поскольку в ее свете модерное обучение (то есть привитие навыков рациональной аргументации) могло считаться предписанным оружием для борьбы с последствиями обычаев. Биографии служили инструментом такого воспитания. Но, с другой стороны, если сострадание-вообще было функцией такой случайной, редкой черты, как «хридай», с которой человек был рожден, то есть по определению было в дефиците, то как можно научить человека искусству этого чувства? Как каждый может взрастить в себе то, что по своей природе могло быть получено только как специальный дар, достойный почитания? Биографы и сторонники бенгальских реформаторов зачастую оказывались в тупике в попытках разрешить это противоречие.

Биограф, подобный Бандиопадхаю, был вынужден делать два противоречивых заявления разом. Он давал понять, что величие Видьясагара основано на природной уникальности такого человеческого типа – не каждый рождается с сердцем, столь преисполенным сочувствия. Но все-таки он хотел, чтобы его биография сделала жизнь Видьясагара примером для других, пусть и менее одаренных. «Если будет на то воля господина нашей судьбы, – пишет он ближе к концу книги, – пусть чтение жизни [Видья]сагара… распространит желание подражать [его]… достоинствам»[315]. Иногда его текст прямо обращен к читателю, побуждая того упражнять свое «воображение» и подражать благородному примеру Видьясагара[316]. В других случаях он подчеркивает врожденную природу сострадательности и чувств Видьясагара, сохраняя определенную двусмысленность: то ли сострадание ко всему следовало из природной способности человека к симпатии, включавшейся благодаря зрению и разуму, то ли это чувство, которое могут испытывать только исключительные люди.

Не сумев разрешить противоречие между теорией «хридай» как квазибожественного дара и приверженностью викторианскому пониманию «улучшения» общества путем обтачивания индивидуальных характеров через распространение историй о положительных примерах, бенгальские биографии «великих людей» зачастую оказывались где-то между биографией и агиографией. При всем своем секулярном гуманизме биографы совершали акт поклонения, выражая «бхакти» (почитание) по отношению к своему герою. Бандиопадхай в предисловии ясно указывает, что создание жизнеописания Видьясагара было для него сродни приношению «пуджи» (божеству). Он принимает позу ревностного верующего («бхакта»), чей смиренный язык по необходимости умаляет собственное достоинство пишущего: «Видьясагар заслуживает почитания сообщества ученых людей; к сожалению, его настоящий биограф в сравнении мог бы претендовать только на место среди лидеров дураков. <…> Он был очень ласков со мной… и я буду по этой причине всю мою жизнь совершать „пуджу“ в его честь. Эта биография началась как часть… „пуджи“, и лишь по этой причине я беру на себя право рассказывать историю его преисполненной святости жизни»[317].

Это соответствовало представлению, что избыток сострадания в чьем-то характере – редкостный дар, пришедший из мира богов. Такое представление имело свои исторические корни в эстетических теориях и религиозных практиках, не связанных с философией Просвещения, но оно неизменно сопровождало и дополняло идеи, пришедшие из Европы. В результате на вопрос «в ком созерцание порождает сочувствие или сострадание?» имелось как минимум два ответа. Один – в субъекте Просвещения, второй – в том, кто обладает редким даром, качеством, которое называется «хридай». Два разных ответа сталкиваются в рамках одного текста, но не вытесняют друг друга, а существуют в отношениях взаимного дополнения, составляющем одну из сторон бенгальской модерности.

Вдова как модерный субъект: внутренний мир и проблема чистоты

Раммохан и Видьясагар видели вдову извне, не ее глазами. Архив рассказов о страданиях вдов, в формирование которого они внесли вклад, не содержал непосредственного опыта вдовы. Ее субъектность не стояла на повестке дня. Но к 1991 году, когда публиковала свой очерк Калиани Датта, запись голоса вдовы превратилась в главную цель исследования. Страдания документировала не только Калиани Датта, наблюдатель; страдалица сама рассказывала о своей ситуации. Она оказалась в позиции наблюдателя за собой. Одна из архивных ценностей в очерке Датты возникает благодаря другой, пожилой женщине, которая обращается к читателю изнутри текста. Так исторические архивы вдовы-как-страдалицы в конце концов стали включать субъектность самой вдовы. Вдова стала одновременно и объектом, и субъектом пристального взгляда, свидетельствовавшего об угнетении и страдании.

Это соответствует ожиданиям, которые формирует у нас стандартный взгляд на модерного субъекта в рамках европейской политической мысли, например, история субъектной позиции гражданина. Теории чувств Смита или Юма не создавали индивидуальной субъектности. Природа человека для них была столь же универсальна, как и его биологический организм. Субъектность как таковая, или то, что многие комментаторы называют «внутренним миром» (interiority) субъекта, формируется через напряжение между личным опытом и желаниями (чувствами, эмоциями, ощущениями) и универсальным, или общественным, разумом. Можно сказать, что именно эта оппозиция проявляется в рамках модерности в разрыве между частным и публичным.

«Политическая теория собственнического индивидуализма» К. Б. Макферсона отслеживает один из источников модерного субъекта, возводя его к распространившейся в XVII веке идее о праве частного владения своей собственной личностью. Субъект, наделенный таким правом, однако, может быть только бестелесным частным субъектом, ибо объект, на который это право распространяется, – его собственное тело[318]. Эта основанная на теории естественного права идея в XVII веке еще не предполагала, что субъект этого права наделен глубоким внутренним миром. «Частному я» такого субъекта и в самом деле следовало бы быть пустым. Но с конца XVIII века это «частное я» наполнилось содержанием, создав то, что в итоге и станет сферой субъектности. В статье «К еврейскому вопросу», полемизирующей с Бруно Бауэром и построенной на «Философии права» Гегеля, молодой Маркс обращает внимание на разделение частное/публичное, заложенное в самой концепции гражданина, как она была сформулирована в 1791–1793 годах во Французской декларации прав человека и гражданина. Гражданин – это публично-универсальная и политическая грань человека, обладающего «естественными правами» на личные интересы в качестве члена гражданского общества. Религия может быть только частью его частной, эгоистической сферы личных интересов[319]. Уильям Коннолли в своей генеалогии субъекта в европейской политической мысли прослеживает процесс, в ходе которого объяснения «раздоров и конфликтов в гражданском обществе» постепенно локализуются в «пространстве внутри самого индивида». К концу XIX века личность становится более знакомой фигурой, «частное я» которой, как теперь считается, сформировано историей психологического подавления и может быть раскрыто навстречу любопытному взгляду только методами психоанализа. По словам Коннолли: «Модерная теория стратифицированного субъекта, с уровнями несознательной, досознательной, сознательной и самосознательной деятельности, с запутанными переключениями между страстями, интересами, желаниями, ответственностью и виной, помещает внутрь человека те конфликты, которые Гоббс и Руссо распределяли между разными социальными порядками»[320].

Рождение модерного субъекта в европейской теории XIX века требовало конфликтного внутреннего мира, где разум боролся за контроль и управление тем, что отличало одного субъекта от другого, и что при этом одновременно отличалось от разума. Это был (изначально) сознательный и (позднее) подсознательный мир страстей, желаний и чувств, составляющих субъектность человека. Без этого шага трудно было бы развить в индивидах сознание, что они и человеческие существа, и в то же время уникальные субъекты. Человек разумен, но разум не может формировать индивидуальную субъектность, потому что по умолчанию универсален и публичен. Чтобы возник модерный субъект, страсти, чувства должны размещаться и внутри мышления, и внутри весьма конкретного понимания взаимосвязи между ними и разумом. Эта взаимосвязь – педагогическая. Эмоции и страсти, если их носитель претендует на статус модерной личности, требуют направляющей руки разума. В то же самое время это взаимоотношения борьбы между ними ввиду их противоположного, противоречивого характера. Именно эта борьба обозначает внутренний мир субъекта. Коннолли так описывает этот переход в тексте о Руссо: «Руссо… сдвигает раздоры и конфликты от гражданского общества к пространству внутри самого индивида. Требуя от личности большего, чем Гоббс, он должен распознать внутри нее ту же борьбу, которую распознал Гоббс, и заняться поиском пути к более полной победе внутреннего голоса добродетели. Политика интериоризируется. <…> Руссо изымает политику из сферы общей воли и незаметно перемещает ее внутрь тех самых „я“, из воли которых исходят эти общие законы»[321].

Почему было так важно концептуализировать модерную личность в терминах внутренней борьбы между страстями/чувствами и разумом? Тимоти Митчелл предлагает наводящий на размышления ответ в своем анализе Дюркгейма в «Колонизации Египта». Разбирая тексты Дюркгейма, Митчелл говорит, что сама концепция модерного индивида создает угрозу понятию социального и общего, ибо если индивиды наделены бесконечной индивидуальностью (что предположительно и должна была раскрыть драма страстей – каждый человек одновременно и автор своего романа, и объект психоанализа), то что может гарантировать единство социального? Что убережет социальное царство, состоящее из подобных индивидов (то есть не просто людей, подчиненных социальной практике, каковыми полагается быть людям в примитивных обществах), от схлопывания в кошмар аномии?[322]Ответ на индивидуальном уровне должен быть: разум. Разум, фокусируя интеллект на общем и универсальном, направляет страсти индивида в отведенное им место социального царства. Эта мысль, взятая сама по себе, не обязательно является модерной, но ее распространение на всё общество отмечает наступление модерности.

Создание архива и наблюдение за бенгальской вдовой как субъектом модерности подразумевало документирование не только внешних условий ее жизни, но и ее внутренних страданий, того, как внутри нее страсти борются с разумом, чтобы обозначить ее как субъект модерности. Этот элемент отсутствовал в построениях ранних реформаторов. Обратимся снова к фрагменту текста Видьясагара, который я уже частично цитировал ранее:

Люди Индии! <…> Откройте наконец глаза и взгляните, как Индия, некогда страна добродетели, теперь утопает в грехах прелюбодеяния и убийства нерожденных. <…> Вы готовы обречь ваших дочерей… на невыносимый костер и муки вдовства. Вы готовы смотреть сквозь пальцы на их поведение, когда, под влиянием неукротимых страстей, они становятся жертвами прелюбодеяния. Вы готовы помочь им совершить убийство плода, отбрасывая все страхи аморального поведения и всего лишь из страха быть выставленными на публичное обозрение, и все-таки – чудо из чудес! – вы не готовы следовать предписаниям „шастра“, выдать их снова замуж, освободить их от нестерпимой боли вдовства и себя от риска всякого рода опасностей. Вы, возможно, воображаете, что с утратой мужа тела женщин превращаются в камень, что они теряют все ощущения боли и печали, что их страсти уничтожаются раз и навсегда. <…> Да не родится ни одна женщина в стране, где у мужчин нет сострадания.[323]

Я должен пояснить, что аборт и прелюбодеяние занимали столь значимое место в тексте Видьясагара потому, что адресатом этого текста – к кому Видьясагар в обобщающей и преувеличенной манере обращается как к «народу Индии», – были принадлежавшие к среднему классу бенгальские мужчины-домовладельцы в Калькутте середины XIX века. Это был текст об их новообретенном ощущении респектабельной домашней жизни, обращенный к их страхам перед нежелательной и недозволенной беременностью в результате сексуальной связи между юными вдовами и мужчинами как внутри семьи, так и за ее пределами. «Опасностями», на которые намекал Видьясагар, были скандалы, вызванные прелюбодеянием и абортами, – бенгальское слово «келенкари» (позор, бесчестье) происходит от слова «каланка», означающего «пятно». Когда в семье среднего класса появлялась молодая вдова, она (семья) подвергалась риску такого «келенкари», а вдова рисковала навлечь на себя стигму («каланка») в результате противозаконной связи, которая разрушит респектабельность семьи. Где в этом тексте субъектность/агентность молодой вдовы? Ответ Видьясагара недвусмысленен: настоящие проблемы заключены в женском теле, в позывах и страстях молодости, которые слишком сильны, чтобы их можно было утихомирить очистительными, жертвенными ритуалами целибата. Вспомним эти слова Видьясагара: «Вы, возможно, представляете, что с утратой мужа тела женщин превращаются в камень, что они теряют все ощущения боли и печали, что их страсти уничтожаются раз и навсегда». Видьясагар был не одинок в своем мнении. Бенгальские пьесы того времени, посвященные теме повторного брака вдов, показывают, что такой взгляд был широко распространен[324].

Чтобы создать архив внутреннего мира вдовы, увидеть ее «я» глубоким и многослойным, как бы услышать ее собственный голос, требовалось развитие целой системы техник наблюдения, изучения и описания психологии человека. Эту роль по преимуществу играла художественная литература. Все три столпа ранней бенгальской литературы – Бонкимчондро Чоттопаддхай (1838–1894), Рабиндранат Тагор (1861–1941) и Шоротчондро Чоттопаддхай (1876–1938) – выбрали запретную любовь вдов сюжетом своих произведений. Проблема романтической любви уже сама по себе была проблемой истории демократии. Идея выбора партнера своей жизни – или любви как акта самовыражения субъекта – входила в противоречие с нормами социального регулирования, закрепленными в обычае договорных браков. В самом деле, образ вдовы обладал особой притягательностью для ранних бенгальских писателей, в частности, потому, что не признаваемые желания вдов представляли собой случай полного подчинения индивида обществу. В образе вдовы можно было увидеть экспрессивистского субъекта, требующего (само) признания. Углубиться во внутренний мир вдовы, чьи сокровенные чувства общество отказывалось признать, означало вписать стремление к свободе и самовыражению в саму структуру нового бенгальского субъекта. Но, вступая на этот путь, бенгальские писатели одновременно выносили на всеобщее обозрение проблему внутреннего мира вдовы. Таким образом, задолго до появления таких дисциплин, как история и социология, которые выражали модерную волю к документальному описанию угнетения, литература гуманистов уже экспериментировала с инструментами модерного описания «опыта» и совершенствовала их[325].

Поле, в котором происходит этот литературный процесс, было сложно устроено. В романе Рабиндраната Тагора 1903 года «Песчинка»[326], посвященном теме безответной любви молодой вдовы, мы видим осознанный шаг в направлении описания внутреннего мира человека как абсолютной и автономной внутренней стороны субъекта. «Песчинка» – это история страсти молодого человека по имени Махендра, женатого на Аше, но воспылавшего любовью к молодой вдове Бинодини, приехавшей из деревни, чтобы жить с Махендрой, Ашей и матерью Махендры в Калькутте. Это история и о собственных любовных чувствах Бинодини, о том, как ее первоначальное влечение к Махендре уступило место любви к лучшему другу Махендры – Бихари. В отличие от персонажей повестей Бонкимчондро, Бинодини обучена грамоте; мы видим, как она запоем читает повесть Бонкимчондро «Ядовитое дерево» (о ней пойдет речь ниже). В предисловии к более позднему изданию своей книги Тагор описал, как появление «Песчинки» возвестило о внезапных переменах в бенгальской литературе. Новизна состояла в сосредоточенности на внутреннем пространстве человека. Та или иная роль все еще отводилась телу и органам чувств, а также идее «рипу» – традиционного индуистского представления о шести страстях, разрушающих человека, – но всё это в повестях Тагора подчинялось действию психологических сил. Как писал сам Тагор: «Именно ревность матери двигает повествование в „Песчинке“ изнутри и придает ему интенсивность. Именно эта ревность дала рипу Махендры возможность раскрыться, показать клыки и когти, что не произошло бы в нормальных обстоятельствах. <…> Метод новой литературы уже не описывает события в их правильной последовательности, он анализирует их с тем, чтобы извлечь истории о внутренней стороне человека. Этот новый метод и явил себя в „Песчинке“»[327].

Это высказывание можно прочитать как акт водворения в бенгальской художественной литературе модерного субъекта, наделенного внутренним миром. У Видьясагара желание вдовы понималось как похоть, чисто физическое влечение молодости, управляемое законами природы и потому не поддающееся контролю человека. Усилиями Бонкимчондро, Рабиндраната и Шоротчондро началась новая, осознанная дискуссия о романтической (гетеросекуальной) любви («прем»), отличной от темы похоти. Однако в истории рождения модерного субъекта в бенгальской литературе был один своеобразный поворот. Этот поворот и его история сегодня сконцентрированы в одном слове, которое вошло в широкий обиход в период между 1870 и 1920 годами. Это слово «пабитра», которое использовалось как спецификатор в отношении мирской, человеческой любви. Его обычно переводят как «чистый», но в нем сочетаются коннотации «священный», «благоприятный», а также «незапятнанный», «непорочный» – незапятнанный физической страстью. Это слово использовалось многими бенгальскими писателями для обозначения любви, превосходящей физическую страсть. Любовь («прем») с характеристикой «пабитра» – это наивысший тип любви, которая может возникнуть между мужчиной и женщиной. Бонкимчондро определял словом «пабитра» то, что покорило, превзошло чувства («джитендрия»). Эта мысль сама по себе была древней. Она восходит к некоторым течениям философии веданта, но она стала центральной в националистических дискуссиях XIX века о поведении и личности, где образ «джитендрия» – буквально: тот, кто поборол свои физические ощущения – постулировался в качестве идеала[328]. Бенгальская дискуссия о любви в конце XIX века, однако, находилась под более непосредственным влиянием средневековой поэзии вайшнавов – последователей бога-хранителя Вишну и его воплощений, – которую бенгальские авторы все в большей мере открывали для себя заново начиная с 1870-х годов[329].

Значительная часть поэзии вайшнавов была сосредоточена вокруг темы запретной любви, которую Радха, замужняя героиня, испытывала к Кришне, воплощению бога Вишну в человеческом обличье. Эта внебрачная любовь навлекла на Радху посрамление («каланка»), от которого многие вайшнавские поэты освобождали героиню, изображая любовь Радхи как символ духовного поклонения, стремящегося к союзу с богом и потому имеющего мало общего с узко понимаемой физической страстью или потаканием своим желаниям. Именно в направлении такой идеальной любви как духовного чувства, лишенного даже намека на похоть, бенгальские авторы разрабатывали тему любви между полами. В очерке, посвященном сравнению двух средневековых поэтов-вайшнавов – Джайядевы (XII век) и Видьяпати (XV век), Бонкимчондро проводит различение между двумя типами природы («пракрити»): внешняя («бахихпракрити») и внутренняя («антахпракрити»). Тело и его страсти принадлежат к внешней природе, царству чувств. Внутренний мир относится к внутренней природе человека, и в этой сфере человек может освободиться от власти чувств и превратить любовь в духовную – пабитра. Бонкимчондро писал:

Авторов лирической поэзии на бенгальском языке можно разделить на две группы: одни помещают человека в контекст природной красоты, вторые интересуются только сердцем человека, оставляя внешнюю природу на расстоянии. <…> У Джаяведы и похожих на него преобладает внешняя природа („бахихпракрити“), в то время как у Видьяпати мы обнаруживаем внутреннюю сторону природы („антахпракрити“). И Джайядева, и Видьяпати воспевают любовь между Радхой и Кришной. Но любовь, воспеваемая Джайядевой, слушается внешних органов чувств. А стихи Видьяпати и особенно Чандидаса выходят за пределы внешних чувств… и становятся „пабитра“, то есть лишенными какой бы то ни было связи с чувствами и потаканием своим желаниям.[330]

В этих дискуссиях учение вайшнавов смешивалось с европейским романтизмом. Бонкимчондро, например, в том же очерке упоминает Вордсворта как поэта духовной «антахпракрити» (внутренней природы). В качестве иллюстрации романтической любви в модерных бенгальских текстах постоянно упоминается популярная – судя по всему с XVII века – история о скандальной с общественной точки зрения любви между знаменитым бенгальским поэтом Чандидасом, брахманом-вайшнавитом, и прачкой из низшей касты по имени Рами[331]. Сам Чандидас сравнивал любовь к Рами с чистейшим «золотом без шлака», без духа желания. Когда Тагору едва исполнилось двадцать лет, он написал оказавшую большое влияние статью, в которой с одобрением отозвался об этих строках Чандидаса как описании идеальной любви между мужчиной и женщиной: «Как чиста была любовь Чандидаса! Он умел отделить любовь от потакания слабостям. Именно поэтому он говорил, что в красоте его любимой не было даже духа [физического] желания. <…> Я буду с ней, но не коснусь ее тела. <…> Это не любовь мира внешнего, мира зрения и прикосновений. Это сокровище снов. Она закутана в сны и не имеет отношения к бодрствующему миру. Это любовь в своей абсолютной чистоте и ничто иное. Строки Чандидаса принадлежат не [только] той эпохе, когда он написал их»[332].

Историки бенгальской литературы, от Динеша Чандры Сена в начале XX века до недавних работ Асита Бандиопадхая, следовали за Тагором в этой оценке[333]. Таким образом, пока документально точный взгляд бенгальских прозаиков создавал и открывал внутренний мир вдов, понятие о модерной секулярной и романтической любви формировалось в свете учения вайшнавов о «чистоте». В повестях вдовам дозволили испытывать любовь, но только после того, как любовь была теоретически осмыслена как духовная борьба за освобождение желания от любого намека на физиологию. Разум поставили на службу духовному миру. Маргинализация материальной стороны в значительной степени определила специфическую природу субъекта в бенгальской литературе эпохи модерна.

У Бонкимчондро, Рабиндраната и Шоротчондры тело – это то, что угрожает сфере внутреннего; оно угрожает способности субъекта быть чистым («пабитра»). Однако между ними есть и различия. Хотя у Бонкимчондро разум и борется со страстью, и, хотя эта борьба – ключевой факт внутреннего мира человека, тело все-таки обладает автономным существованием (автономным от интеллекта) благодаря используемой Бонкимчондро категории красоты или внешнего вида («руп»), которая связана с его пониманием внешней природы («пракрити»). Согласно Бонкимчондро, в природе мужчины заложена тяга к «руп». В романе «Ядовитое дерево», опубликованном в 1873 году, «руп» молодой красивой вдовы по имени Кунда играет роковую роль, привлекая счастливо женатого мужчину по имени Ногендро, который летит как мотылек на огонь. Ногендро бросает жену и женится на Кунде. Образ отношений мотылька и огня были для Бонкимчондро олицетворением того, как внешняя природа, или бахихпракрити, искушает человека и ведет навстречу судьбе. Как он сам писал в цикле ироничных, остроумных юмористических очерков «Камалакантер даптар»[334]:

С этого момента мне казалось, что все мужчины – это всего лишь насекомые. У каждого из них есть свой источник огня, в котором он хочет умереть… одни умирают, других останавливает стекло. Для одних этот огонь – знание, для других – богатство, статус, красота, религия, органы чувств – весь мир заполнен огнями. Но мир заполнен и стеклом. Свет, притягивающий нас, свет, в который мы хотим броситься под воздействием этого притяжения – что ж, мы не достигаем его, не так ли? Мы снуем туда-сюда только чтобы возвращаться снова и снова. Только благодаря этому стеклу мир до сих пор не сгорел дотла.[335]

Внутренний мир Ногендро, трагического героя романа «Ядовитое дерево», описан через историю, в которой его разум/воля безуспешно борется с внешней природой («бахихпракрити»). Свобода человека, полагает Бонкимчондро, заключается в способности различать при помощи моральных размышлений то, что принадлежит к внутреннему миру субъекта, его внутренней природе («антахпракрити»), и то, что принадлежит к природе внешней («бахихпракрити»). Люди склонны испытывать влечение к физической красоте. Ногендро, герой романа Бонкимчондро, называет это «чокхер бхалобаша» – в буквальном переводе «любовь глазами»[336]. Этой «любви глазами»[337] Банким противопоставляет то, что можно назвать «любовью ума». Эта теория разрабатывается через другого персонажа повести, Хородеба Гошала, шурина Ногендро. Легко увидеть, как идеальная «пабитра прем» (чистая любовь) обеспечивает рамку, с помощью которой бенгальские авторы впитывали также и европейскую литературу. Хородеб говорит Ногендро: «Нам свойственны разнообразные переживания, многие люди принимают их за любовь. …Чувственная страсть, вызванная красотой, еще не любовь. <…> Сила… ниспослана нам богом. Она заложила первый камень Вселенной, она обладает для всех живых существ неотразимой силой. Ее воспели Калидаса, Байрон, Джайдева… Но это – не любовь. Любовь – это сознательное влечение. <…> Сначала сознательная оценка достоинств, затем общение, близость, любовь и, наконец, самопожертвование. Вот что я называю любовью. Шекспир, Валмики и автор Бхагават Пураны – ее поэты»[338].

Мы упустим всё богатство мысли Бонкимчондро, если увидим в этом тексте всего лишь повторное изобретение противопоставления между природой и культурой в европейской социологии, в котором женщину помещают в сферу природы. Бонкимчондро действительно проводит различение между внешней и внутренней природой – «бахихпракрити» и «антах-пракрити». Но слово «пракрити» у Бонкимчондро всегда резонирует в двух отдельных регистрах, симптоматичных для процессов культурной трансляции, которые сопровождали модерность в колониальной Бенгалии. Категория пракрити у Бонкимчондро становится посредником между модерным научным пониманием природы как собрания инертных тел, двигающихся согласно слепым, неосознанным физическим законам, и древним тантрическим пониманием «пракрити» как формы сознания, женской силы, одушевляющей мир, творящей его в сотрудничестве с «пурушей», мужчиной или мужской силой, искушающей мужчину жизнью и смертью[339].

Проблема внешней красоты («руп») постепенно отмирает в творчестве Тагора и Шоротчондро. В «Песчинке» нет никакой «любви глазами». Физическая красота, как мы видели, остается частью космологии Бонкимчондро. Он предостерегает от ее воздействия на ум именно потому, что считает ее по-настоящему мощной силой. Тагор же, в свою очередь, не оставляет нам никаких сомнений в том, что его героиня Бинодини – это новая женщина, наделенная внутренним миром и субъектностью. Как бы ни была она физически привлекательна, Бинодини – это продукт нового образования и Просвещения. В отличие от повестей Бонкимчондро, в «Песчинке» не изображается разум, силящийся различить любовь, рожденную от «руп», и любовь, рожденную от «способности ума». Словно бы в ответ на идею Бонкимчондро, будто любовь или привязанность могут быть вызваны неспособностью глаза человека сопротивляться влиянию физической красоты, Тагор саркастически вопрошает устами Бинодини: «Почему всевышний дал мужчинам глаза, но лишил их проницательности?»[340]. Подчиняя зрение проницательности (sight to insight), Тагор смещает драму чувств из пространства внешнего, физиологического, в пространство внутреннего мира субъекта.

Понятие «чистота» – «пабитрата» – возникает в бенгальской литературе как набор техник внутренней работы, с помощью которых человек может сделать свои самые сокровенные эмоции (например, любовь) «чистыми» и тем самым помочь им стать сильнее любой реалии, внешней по отношению к внутреннему миру субъекта – телу, интересам, социальным условностям и предрассудкам. Невозможно отрицать вклад, который это понятие внесло в одухотворение опыта индивидуальности. Оно довело статус аффекта до предельной автономии и придало субъекту мощное ощущение решимости. Ведь обретение качества «пабитрата» не обошлось без решительной борьбы с чувствами, связывавшими человека с внешним миром. «Пабитрата» также придала этой борьбе индивидуальные и духовные характеристики. Тагору удалось в своих произведениях создать исключительно сильные персонажи вдов, чья борьба против социальной несправедливости получила ореол духовной бдительности. В «Песчинке» примером может служить персонаж по имени Аннапурна, тётя Аши, которая, как и «традиционная» вдова, решает поселиться в священном городе Бенаресе. Она – пожилой человек и остается вне круга молодежных романтических историй повести. Но ее беседы с Ашей не оставляют сомнений, что личность Аннапурны – ее собственная и ничья больше. Твердая решимость сохранить свое сокровенное «я» в чистоте сочетается с тихим, но гордым пренебрежением социальными конвенциями:

– Тетя, ты вспоминаешь своего мужа? – спросила однажды Аша.

– Мне было одиннадцать лет, когда я овдовела, – ответила Аннапурна. – Я смутно помню его.

– О ком же ты все время думаешь?

Аннапурна слегка улыбнулась.

– О всевышнем, мой муж слился с ним.

– Ты счастлива?

Аннапурна ласково погладила по голове племянницу.

– Разве ты сможешь понять, дитя, что таю я в своем сердце? Это знает лишь оно само да Тот, о ком все мои думы.

<…> И тетка твоя в былые годы вела свои счеты с миром. Тогда я, как и ты, считала, что тот, о ком я забочусь, кому поклоняюсь, должен чувствовать себя счастливым. Почему он не милостив ко мне? <…> Но постепенно я поняла, что напрасно жду этого. И пришел день, когда у меня не осталось сил терпеть. Мне показалось, будто все, что я делаю, лишено смысла. В тот день я решила уйти из мира. Теперь же, оглядываясь назад, я вижу, что мои усилия не пропали даром. <…> Знай я тогда, что, выполняя свой долг перед семьей, я служу всевышнему и что, посвящая себя ему, я тем самым отдаю свое сердце миру, никто не мог бы причинить мне горя! <…> Вот тебе мой совет. Какие бы испытания ни выпали на твою долю, держись веры и неуклонно выполняй свой долг. И пусть твое чувство «дхармы» [правильного действия] останется непоколебимым.[341]

Творивший позднее Шоротчондро Чоттопаддхай исповедовал взгляды, близкие Тагору. Подобно тому, как Тагор преобразовал проблему (мужского) «глаза» (sight) в «проницательность» Саратчандра вытесняет столь значимую для Бонкимчондро проблематику красоты («руп»), чтобы ввести идею «пракрито руп» – истинной, или действительной, красоты. Она отсылала к внутреннему миру человека, более красивому, чем внешняя красота или внешний вид. С гневом вспоминая отношение окружающих к своей знакомой из детства, молодой вдове, которая буквально в одну ночь полностью потеряла свое положение в обществе из-за того, что в ее спальне застали мужчину, Шоротчондро писал в 1932 году:

Возможно, у нее не осталось того, что называют целомудрием. Допустим, я принимаю это. Но как быть с ее женственностью? То, что она ухаживала за больными денно и нощно… ее щедрые дары бедным разве не имеют значения? Неужели только тело женщины имеет значение, неужели ее внутренний мир („антар“) ничего не стоит? Даже если эта женщина, овдовевшая в детстве и движимая нестерпимыми порывами молодости, не смогла сохранить чистоту („пабитрата“) своего тела, неужели это делает все ее внутренние достоинства фальшивыми? <…> Где следует нам искать подлинную красоту („пракрито руп“) человека? Во внешнем облике его или ее тела или под покровом его или ее внутреннего мира? – Ответьте мне.[342]

Детали высказывания Саратчандры заслуживают внимания, поскольку они помогают нам увидеть, как работала эстетическая маргинализация тела в раннемодерной литературе Бенгалии. Шоротчондро не спорит с идеей целомудрия как такового – более типично, но также более фундаментально то, что он видит в этом практику ума, а не мозга. Молодая вдова, возможно, была с другим мужчиной, но разрушило это только чистоту ее тела. Более значимая чистота – чистота ума, выражающаяся в актах сострадания и самопожертвования. Именно это, а не тело, придает ей действительную красоту («пракрито руп»). Довод о «пабитрата» (чистоте) относится к внутреннему «я», взращивание которого делает женщину самостоятельной личностью. Саратчандра видел во внутренней чистоте доброй женщины знак ее индивидуальности. Он использует ее как основу для оспаривания не подвергавшихся сомнению прав мужчин в отношении женщин. Он писал одной своей корреспондентке: «та, кто стала вдовой в шестнадцать или семнадцать лет, больше не имеет права на любовь или замужество с другим. Но почему? Достаточно хоть немного подумать, чтобы увидеть в этом не более чем предрассудок, заложенный [в предпосылке], будто жена – это собственность мужа»[343].

Итак, в романах утвердилась идея о развоплощенной, частной, но способной быть предметом коммуникации сфере внутреннего мира – ключевой идеи для категории модерного субъекта в европейской мысли[344]. Бенгальская литература признавала существование похоти как животной страсти, обитающей в теле. Ей она противопоставляла идею любви («прем»). «Прем» превратилась в примету автономии вдовы как индивида благодаря тому, что в достижении чистоты, или «пабитрата», в любви видели акт отделения «я» от телесности. Общество может подавлять индивида, в данном случае – вдову, но оно не может лишить ее индивидуальности. Художественная литература, таким образом, излучала свет, при котором можно было увидеть (и занести в архив) образ вдовы как отдельного субъекта, наделенного внутренним миром. То есть вдова теперь может и писать о себе, и быть описана.

Тело остается в этой литературе нерешенной проблемой. Оно или полностью маргинализируется как вместилище похоти, которую истинная/чистая любовь («пабитра прем») побеждает, или возвращается (например, у Бонкимчондро) в виде проблемы «руп» (формы, видимости) в роли фатума, дразнящего и искушающего внутреннюю природу человека («антахпракрити»). Ни в том, ни в другом случае мы не видим ничего подобного фрейдистской категории «сексуальность», служащей посредником между телом и внутренним миром субъекта. В «Песчинке» Тагор дает имя той форме разума, которая борется с физической страстью, формируя практики чистоты: «картабьябуддхи» («картабья» – долг и «буддхи» – интеллект). Иными словами, это такой способ рассуждения, который сохраняет привязанность человека к его мирским обязанностям, что-то вроде здравого смысла в жизни домовладельца расширенной семьи. Даже если это не работает на практике, то идеально определяет горизонт благополучия. Как замечает сам Тагор, вмешиваясь на правах автора в собственное повествование: «Любовь как цветок: она не может жить своими соками; когда ее отрывают от стебля сложных домашних обязанностей, она начинает сохнуть и постепенно увядает»[345].

Борьба, определяющая внутренний мир субъекта, воображаемый в рамках бенгальской модерности, разворачивается между страстями, с одной стороны, и семейными или родственными обязательствами, с другой. Именно в этой борьбе чувствам требуется направляющая рука (нравственного) разума. Вопрос был в респектабельности не одной лишь влюбленной пары, но расширенной семьи. Тема «респектабельной домашней жизни», поднятая Видьясагаром, сохраняется и в текстах Тагора. Стремление к «пабитрате» дало модерному субъекту внутреннее пространство для борьбы, автономию относительно тела, но оно же питало и характерно бенгальские любовные отношения внутри семьи. Они не имели ничего общего с европейским психологическим треугольником «мать – отец – ребенок», который Фрейд схематизировал и популяризировал в начале XX века. Бенгальское модерное «я» не вполне равно европейскому буржуазному модерному «я». Категория «пабитрата», связанная с идеализацией родства и патриархальной расширенной семьи, позволяла избежать появления такой категории, как «сексуальность», которая могла бы служить посредником между физическими и психологическими аспектами сексуальной привлекательности.

Таким образом, бенгальская модерность отражает некоторые фундаментальные темы европейской модерности: например, модерный субъект обладает собственностью (Раммохан Рой выступал за признание права собственности для женщин). Субъект – это самостоятельное действующее лицо (и это показано в бенгальской литературе). Страдание может быть зафиксировано с позиции гражданина (Калиани Датта приложила много усилий к этому). И все-таки любовные отношения внутри семьи говорят нам о принципиально ином субъекте. В одной из последующих глав, где мы детально рассмотрим эти отношения, мы увидим, как они подводят к идеям личности и братства, фундаментально отличающимся от предложенных, скажем, Локком. А пока мы сосредоточимся на том, как присутствие этих особых тем семьи и личности привнесло ощущение множественности| в историю модерного наблюдателя за страданием. Было бы опрометчиво включать очерк Калиани Датты 1991 года в прямолинейный нарратив прав и гражданства.

Кого призывают в свидетели страдания?

Итак, модерная бенгальская литература сыграла ключевую роль в генерализации стремления зафиксировать страдания вдовы и предложила несколько способов разглядеть их. Роман как жанр прекрасно подходил для воспроизводства общего и обобщающего настроения, одновременно бережно сохраняя и питая идею частного и индивидуального. Его техники создания правдоподобия продвигали ощущение индивидуального, но при этом создавали и картину общего. Все более тесная связь между литературой, читательскими практиками среднего класса и новыми формами личностного все еще остается малоисследованной темой. Например, к 1930-м годам читатели бенгальских романов уже, как кажется, успели сравнить множество персонажей вдов, созданных литературой, и ментально выстроили их в ряд, отражающий прогрессивную эволюцию модерной индивидуальности. Такой историцистский и сравнительный способ чтения, усвоенный читателем, хорошо иллюстрируют следующие строки из письма редактора бенгальского литературного журнала «Сахитья» Суреша Самаджпати, адресованного Саратчандре:

Есть существенная разница между Рохини, персонажем Бонкимчондро, и созданной вами Сабитри. Во-первых, Рохини была племянницей Брахмананды, она не могла пожаловаться на недостаточный статус в обществе. Ее единственное преступление состояло в том, что она, будучи вдовой, полюбила Гобиндалала. Ваша… Сабитри не могла наслаждаться таким социальным положением. Во-вторых, [Бонкимчондро] потребовалось тщательно выстраивать [события], чтобы роман между Гобиндалаломи Рохини выглядел неизбежным. <…> Как минимум, в глазах общества существовало оправдание любви между Рохини и Гобиндалалом. Для любви Сабитри и Сатиша таких оправданий быть не могло. Первое зависело от совпадения событий, второе – только от одного желания.[346]

Читатели, включая женщин, такой гуманистической беллетристики, стали видеть и свою жизнь в литературном свете. В автобиографической книге «Я в молодые годы» («Ком бойошер ами») современная писательница Манаши Дас Гупта говорит о пожилой вдовствующей тете, Итупиши (т. е. сестре или кузине отца по имени Иту). Она словно бы «сошла напрямик со страниц бенгальской прозы». Дасгупта так пишет о своей тете: «Она осталась вдовой в молодости, теперь она работала в государственном департаменте образования после того, как сама закончила школу. <…> Она с легкостью поддерживала беседу с моим отцом по таким темам, как промахи ООН, одновременно помогая моей матери готовить „нимки“ [популярную закуску]»[347]. Исследования Калиани Датты о положении бенгальских вдов в 1950-е и 1960-е годы тоже вдохновлялись художественной литературой: «Вдовство было нескончаемой темой в бенгальской литературе на протяжении последних полутора веков. <…> Мой интерес к жизни вдов вырос из детства как результат близкого знакомства с персонажами, напоминавшими тех, что я встречала на страницах повестей и рассказов»[348].

Если предположить, что разные практики описания вдовства – художественная проза, автобиографии, дневники, воспоминания, документальная проза о страданиях – создали в Бенгалии что-то похожее на публичную сферу европейской буржуазии, населенную дискурсивным и коллективным субъектом модерности, то из этого вытекает интересная проблема. Как нам следует понимать этого коллективного субъекта? Был ли он идентичен субъекту европейской политической мысли? Нет сомнений, что колониальное право само по себе направляло отдельные аспекты поведения и субъектности вдов. Так, бенгальская поэтесса Прасаннамайи Деви (1857–1939), ставшая вдовой в двенадцать лет, рассказывает историю о жившей в XIX веке смелой крестьянке по имени Кашисвари, которая, овдовев в раннем возрасте, успешно добилась юридической защиты от возможных притеснений и домогательств со стороны мужчин[349]. Собственные рассказы вдов о домашнем насилии, однако, соединяют два типа памяти, которые вместе складываются в модерный архив семейного угнетения в бенгальском индуистском среднем классе. Есть общественно-публичная память, к которой обращается историк-гражданин, документирующий страдания и социальные травмы во имя более справедливого общественного устройства, и есть семейные воспоминания, артикулируемые в конкретных точках системы родства[350]. Работа Калиани Датты сама служит здесь примером, поскольку она фиксирует в печатном слове – делая тем самым объектом публичной памяти – воспоминания, многие из которых стали ей доступны только как члену определенной родственной сети.

В стандартных нарративах буржуазной европейской модерности эти два типа памяти – семейная и публичная – будут в конце концов согласованы друг с другом. Так семьи, созданные на основе романтической любви, заменят расширенную родственную структуру Эдиповым треугольником по Фрейду. А монологичный, наделенный правами буржуазный субъект разделится на частное и публичное «я». Все, что не выстраивалось по законам общественной жизни, в итоге ассимилируется в частную репрессивную структуру. В результате история репрессивности и сексуальности составит частную историю субъекта общественной жизни. Как показывает «История сексуальности» Фуко, подобная гипотеза подавления и вытекающее из нее побуждение к речи имели ключевое значение для рождения модерного субъекта и документальной фиксации буржуазного внутреннего мира[351]. В бенгальском случае адресаты этих двух типов памяти – общественно-публичный и семейно-частный, субъект-гражданин и субъект родственных отношений – остаются гораздо менее согласованными или соотнесенными друг с другом. Коллективный субъект, которого мы могли бы назвать бенгальским модерным субъектом, наверное, может быть концептуализирован как подвижная точка в сложной сети, где пересекаются многие субъектные позиции и даже не-буржуазные, неиндивидуалистические практики субъектности. В тексте Калиани Датты перешептываются разнообразные, гетерогенные голоса, которые она может свести вместе только в общей попытке найти справедливость. Дискурсивный коллективный бенгальский субъект модерности слеплен из многочисленных, несоизмеримых практик, причем некоторые из них отчетливо немодерны по стандартам модерной политической мысли.

Прежде всего, это был голос субъекта, чей крик боли был обращен к уникальному субъекту (а не к стандартному гражданину), который может принять и оценить «каруна» (сострадание) как одно из «раса» (настроений). Того, кто слышит этот крик, призывают занять позицию человека с «хридай» – это может быть Раммохан, Видьясагар, Иисус, Чайтанья[352] или Будда. Рассмотрим для примера рассказ бенгальской вдовы: «у женщины, потерявшей отца, мать, мужа и сына, не осталось никого в этом мире. Только если другие члены домохозяйства будут в добром расположении, жизнь вдовы может быть счастливой. В противном случае это все равно что стучаться в дно ада»[353]. Условная клауза – «только если» – ясно дает понять, что сострадание не было в нормальном порядке вещей для автора этих слов. Его проявления непредсказуемы. Это и в самом деле говорит вдова, но не гражданин-субъект, ищущий надежды и защиты у закона.

Еще бывают голоса, обращающиеся к богам в поисках силы и поддержки. Послушаем голос Гьянадасундари Деви, говорившей с Калиани Даттой примерно в 1965 году. Вдова с детства, никогда даже не видевшая своего супруга, она была отправлена к свёкрам, чтобы провести остаток жизни в статусе вдовы. Здесь она вспоминает опыт лишений, когда ключевую роль в ее выживании сыграла индуистская богиня Кали:

Я шла на кухню [говорит она, описывая свои повседневные обязанности] сразу после утреннего умывания, [чтобы готовить] на всю большую семью. К тому моменту, когда работа была закончена, день уже клонился к вечеру. Комната была заполнена приготовленной едой, и я не могу описать, какое чувство голода во мне пробуждал запах риса и карри. Иногда я испытывала искушение отправить кусочек в рот. Но тетя моего [покойного] супруга рассказала мне историю о жене некоего [умершего] человека. Эту женщину поразила слепота за то, что она тайно ела на кухне. Истории подобного рода помогали мне контролировать голод. Каждый день я молилась [богине] Кали: «Матушка, забери, пожалуйста, мою жадность». Возможно, именно милостью богини я постепенно потеряла всякий аппетит, что был раньше.[354]

Какова здесь природа человеческого субъекта? Каким способом мы опознаём себя в Гьянадасундари Деви? Какова позиция Кальани Датты – и позиция читателя – в этом тексте? Очевидно, она неоднозначна. Целью Датты (или читателя) могло быть документальное описание страдающего субъекта с целью возможного общественного вмешательства. Ее предполагаемая позиция могла быть позицией модерного, светского, историзирующего человека. Она могла принять религиозную отсылку к богине в духе толерантности, с которой светский субъект подходит к религии: «это вздох угнетенного, душа бездушного мира»[355]. Но разве голос Гьянадасундари не помещает нас рядом с другим человеком, который действует так, словно имплицитно знает, что быть человеком означает быть тем, кто может обращаться к богам, не доказывая прежде их существование в реальности?[356]. Такое позиционирование уводит нас за пределы логики социальных наук.

Жестокость по отношению к вдовам в условиях расширенной семьи постоянно способствовала появлению позиций и голосов как агентов жестокости, так и ее жертв, иногда стирая различие между ними. Калиани Датта рассказывает историю о матери, которая одновременно заняла позиции жертвы и агента, когда ее дочь, шести- или семилетний ребенок, потеряла своего супруга. Именно на мать выпала обязанность проследить, чтобы дочь соблюдала все ритуалы самоотречения вдовы, хотя та даже не понимала изменение своего статуса. Происшествие касалось рыбы, которую запрещено было есть вдовам. Она считалась деликатесом в кухне речной Бенгалии. Калиани Датта так рассказывает эту историю:

Мать [девочки] обычно кормила ее вдовьей пищей. Мальчики, жившие в доме, сидели на другой стороне комнаты, и им подавали рыбу. Однажды они сказали девочке: «А почему тебе не дают рыбу?». Мать указала пальцем на жареные шарики чечевицы и сказала: «Вот твоя рыба». Озорные мальчишки обсасывали рыбьи кости и спрашивали девочку: «А как это твоя рыба может быть без костей?». Девочка спросила у мамы: «Мама, а почему в моей рыбе нет костей?» <…> Потом мать стала ломать бамбуковые отростки из корзины, втыкала их в чечевичные шарики, и девочка могла гордо показывать их мальчикам. <…> Это произошло задолго до того, как она поняла, в чем обман.[357]

Мать, которая обманула своего ребенка, страдала, полагаем мы, не меньше девочки. Эту же историю можно прочитать как дань изобретательности любящей матери: столкнувшись с жестокостью обычая и зловредностью мальчишек, она сумела сохранить достоинство дочери. Но как бы мы ни прочли эту историю, ясно, что действия мальчиков (необязательно сыновей женщины), матери и девочки-вдовы создают в ней динамичную сеть взаимоотношений, выходящих за пределы образа одинокой жертвы[358].

В самом деле, одним из самых интересных аспектов критики со стороны самих вдов той жестокости, которую им – жившим в XIX и XX веках – приходилось испытывать от рук своих родственников, была апелляция к идеальному субъекту расширенной семьи. Как должен вести себя брат по отношению к овдовевшей сестре или деверь (брат мужа) по отношению к невестке? Или племянник по отношению к овдовевшей тете? Придание жалобам вдов формы печатного слова, а также чтение этих текстов зачастую были способом участия в более широкой дискуссии о чувствах идеальной ненуклеарной бенгальской семьи. Показателен в этом отношении случай Индумати, тети Калиани Датты. Индумати, родившаяся ок. 1872 года, была юной вдовой в семье «заминдара» (землевладельца) и решила поселиться в священном городе Бенарес – традиционном убежище многих несчастных вдов, – чтобы жить на ежемесячный доход с наследства покойного супруга. Впоследствии ее обманом лишили наследства. Ее содержание сократилось с 250 рупий в месяц до 10 рупий, обрекая ее на положение попрошайки. Калиани Датта в последний раз видела Индумати в Бенаресе в 1955 году (а мы читаем ее слова в печатной форме в 1991-м). К тому моменту она уже дошла до края нищеты и жила в приюте. «Я не узнала ее», – говорит Датта:

Наша тетя, жена „заминдара“, владевшая 50-процентной долей имения, сидела голой в темной комнате без окон, проклиная Бога невнятным бормотанием. Она уже не очень хорошо видела. Чувствуя себя беспомощной, я громко прокричала свое имя и имя своего отца. Она узнала меня и тут же зарыдала. <…> Спустя какое-то время она спросила, давно ли я в Каши [Бенарес]. Когда она поняла, что я приехала двадцать дней назад и зашла к ней только за день до отъезда, слезы снова навернулись у нее на глаза. «Вот я, – сказала она, – надеялась, что смогу [теперь] поплакать и провести несколько дней в твоей приятной компании, а ты предлагаешь мне только лишь это ложное [поверхностное] чувство родства. Я даже не хочу видеть твое лицо». Так сказала она и повернулась ко мне спиной.[359]

Весь этот пассаж может служить примером модерного разговора о том, что бенгальцы называют «атмията» (родство, принадлежность к какому-то роду). Эта принадлежность очень ценилась Тагором и другими модерными писателями[360]. Заметьте, как в рассказе Калиани Датты проступает субъектный голос, абсолютизирующий модерного и реляционного (relational) субъекта родства, и делает он это, помещая само ощущение обязательства в родственных отношениях выше интереса или поверхностной социальной формы. Индумати/Калиани Датта – в данном случае два этих голоса неразделимы – очевидно, проводят различие между поддельным проявлением родственного чувства и личность индивида, поскольку его следует требовать от любого члена родственной группы, без ссылок на различия в их индивидуальных особенностях. И все же такой язык позволяет взывать к привязанности другого человека таким образом, какой, строго говоря, был бы невозможен в контексте типично экспрессивистского индивидуализма, где чувства, если они уже однажды умерли в отношении конкретного человека, далее считаются неподлинными, лицемерными. Субъект этого эмоционального перехода принадлежит модерну, но, как я уже говорил, он не похож на буржуазного европейского индивида, вписанного в типичный треугольник взаимных привязанностей нуклеарной семьи[361]. Я не утверждаю, что этот идеализированный субъект родства – это непременно модерная конструкция. Модерным здесь является то, как появление публичной сферы открывает пространство в общественной жизни для модерного субъекта расширенной системы родства, бок о бок со сферой возможного юридического вмешательства и идеей индивида – носителя прав.

Итак, субъект бенгальской модерности, демонстрирующий волю к тому, чтобы засвидетельствовать и описать угнетение – это по своей сути множественный субъект, чья история включает значимые моменты сопротивления и несговорчивости, если подходить к ней с позиций секулярного анализа, корни которого лежат в самопонимании субъекта европейской модерности. Таким образом, мы можем интерпретировать авторскую позицию Калиани Датты двояким образом. И в роли автора, и в личном качестве, создавая свой текст, она, вполне возможно, действует как гражданин-субъект, участвующий в борьбе за демократию и социальную справедливость в семейной сфере. В том же ключе можно прочитать ее работу как еще одну главу в биографии/истории некоторой более масштабной коллективной сущности, такой как «бенгальские женщины среднего класса», или «бенгальские бхадрамахила» (так называют женщин респектабельных сословий). Но и в ее работе, и в других текстах, благодаря решимости засвидетельствовать страдание, характерной для модерного движения за социальную справедливость, задокументированы также «практики себя», отсылающие нас к иным способам быть учтивым и гуманным. Когда эти практики себя переводятся в политику или на язык политической философии, которой мы обязаны европейской интеллектуальной традиции, то всегда остается некоторый интеллектуально не улавливаемый остаток. Само колониальное горнило, в котором рождалась бенгальская модерность, гарантировало невозможность исторического объяснения рождения этой модерности без воспроизводства того или иного аспекта европейских нарративов модерного субъекта – ибо европейская модерность присутствовала при рождении бенгальской. Колониализм гарантирует Европе – либеральной или марксистской – этот приоритет. Все, что историк колониальной модерности – профессионально освоивший (европейское) искусство историзирования – может сделать сегодня, это наполнить новой энергией слово «рождение», придав ему всю ту двигательную силу ницшеанской мысли, которую оживил для нас в последние десятилетия Мишель Фуко[362]. Увидеть в рождении генеалогию, а не четко определенную исходную точку, сделать видимым, как сказал Ницше, инаковость обезьяны, которая всегда стоит на пути любой попытки проследить происхождение человека непосредственно от Бога, – значит поднять вопрос отношений между разнообразием жизненных практик или жизненных миров и универсализирующими политическими философиями, являющимися глобальным наследием Просвещения[363]. Работа Калиани Датты «Байдхабья кахини» может рассматриваться как часть архива рождения гражданина-субъекта в Бенгалии. Место рождения находится там, где свидетельства угнетения вдов, спрятанные в закоулках семейных воспоминаний, возвращаются в публичную сферу для всеобщего обсуждения и распространения. Но этот единый субъект при внимательном изучении разламывается на многообразные способы бытия человеком, что не позволяет нам свести момент рождения к одному конспективному нарративу перехода от домодерной стадии к модерности.

Глава шестая

Нация и воображение

Эта глава выстроена по трем концентрическим окружностям. Внутренний круг – это история одной литературной дискуссии в Бенгалии в первые десятилетия XX века. Это был спор о различиях между прозой и поэзией и статусе реальности в обоих жанрах, в центре которого находились произведения Рабиндраната Тагора. В эти дебаты – и тут возникает второй круг – я вписываю глобальную историю слова «воображение». Бенедикт Андерсон в своей книге «Воображаемые сообщества» показал всем нам, какое решающее значение имеет категория «воображение» для анализа национализма[364]. Однако, в сравнении с понятием сообщества, в научных работах о национализме воображению все еще уделяется мало внимания. Андерсон предупреждает, что слову «воображение» не следует придавать значение «ложное»[365]. В остальном, однако, предполагается, что значение слова самоочевидно. Одна из целей настоящей главы – раскрыть это понятие для дальнейшего изучения, выявить гетерогенные практики созерцания, которые мы подводим под это единственное европейское слово – «воображение». Третий и последний круг в этой главе состоит в обосновании концепции политического на основе критики идеи воображения. Вдохнуть гетерогенность в слово «воображение», на мой взгляд, означает допустить возможность, что поле политики по самому своему устройству не сингулярно. Итак, начнем с литературных дебатов.

Национализм как способ зрения

Не требуется больших усилий, чтобы показать, что фотографический реализм или убежденный натурализм никогда не могли стать способом репрезентации, который отвечал бы всем требованиям, предъявляемым модерным национализмом. С националистической точки зрения проблема состоит в следующем: если нацию, народ или страну следует не просто наблюдать, описывать и критиковать, но еще и любить, то что гарантирует, что они окажутся достойны этой любви? Что, если реальность, естественность и историческая точность не породили чувства привязанности или восхищения? Объективистский, реалистичный взгляд может привести только к дезидентификации. В таком случае можно сказать, что национализм представляет вопрос видения и воображения в более сложном свете, чем может показаться при прямолинейном отождествлении реализма и фактичности с политическим.

Проблема видения нации была поставлена в острой форме в выступлении Рабиндраната Тагора на митинге в Калькутте, организованном в 1911 году по случаю смерти сестры Ниведиты. Сестра Ниведита была ирландской националисткой, ее настоящее имя – Маргарет Нобл. Она приехала в Индию в качестве ученицы индийского святого XIX века Свами Вивекананды и посвятила свою жизнь служению колонизированным индийцам. Она оказалась способна полюбить индийцев, сказал Тагор, потому что была способна «пронзить завесу» объективной реальности: «Нам рассказывают о европейцах, которые приехали в Индию с чувством преклонения перед ней, привлеченные нашими текстами или характером слов некоторых из наших святых людей <…> но они вернулись с пустыми руками, чувство преданности потускнело со временем и в конце концов было отброшено. Они не смогли пронзить завесу бедности, неполноты страны как целого и увидеть то, что они читали о ней в священных текстах или увидели в личностях святых»[366].

Тагор не пытается заявить, что европейцы, которых оттолкнуло увиденное в Индии, просто неправильно поняли страну или ее народ. На реалистичный взгляд, Индия действительно может разочаровать, и такая реакция европейцев была вполне оправданной. Далее Тагор говорит: «Нам не дано понять, как наши манеры, разговоры, повседневные практики могут быть невыносимо оскорбительны для европейца, и поэтому мы полагаем, что их грубость по отношению к нам совершенно беспричинна». Его тезис состоял как раз в том, что под реалистическим взглядом Индия может оказаться совсем не достойна любви. Чтобы полюбить Индию, надо выйти за пределы реализма, пронзить, говоря словами Тагора, завесу реального. Тагор полагал, что именно этот барьер объективности или реальности пришлось преодолеть Ниведите, чтобы обнаружить в себе подлинную любовь к Индии: «Мы должны помнить, что каждая минута дня и ночи, проведенная сестрой Ниведитой в мрачном бенгальском доме, в переулках бенгальского района Калькутты, скрывала в себе историю боли. <…> Нет никаких сомнений, что она была остро обеспокоена нашей инертностью, вялостью, нечистотой, плохим управлением и общим нежеланием прилагать усилия – качествами, которые на каждом шагу говорят о темной стороне нашей природы». Но «это не смогло сломить» Ниведиту, потому что она умела видеть сквозь реальность, она могла пронзить занавес бедности и незавершенности, в который упирается взгляд реалиста[367].

Что означало пронзить завесу реального или посмотреть за него? Как мы увидим далее, смешивая языки европейского романтизма и индуистской метафизики, Тагор зачастую объяснял такой взгляд как способность увидеть вечное, лежащее за пределами «занавеса» повседневности. О любви Ниведиты к Индии он говорил, используя религиозный язык, отсылающий к преданности индуистской богини Сати своему супругу Шиве: «Ее любовь к доброй [Тагор на самом деле использует более звучное слово «мангал», которое также имеет коннотацию доброго предзнаменования] стороне Индии была подлинной, это не было слепое увлечение; так Сати посвятила себя целиком Шиве, присутствующему в каждом мужчине»[368]. В скобках мы должны также отметить, что использование эпитета «вечный» выводило предложение Тагора за рамки проблематики националистического видения, поскольку любовь ирландки Ниведиты к Индии и индийцам нельзя, разумеется, назвать «националистической» в прямом значении этого слова[369].

Проза, поэзия и вопрос реальности

Как примирить потребность в двух таких разных и противоречивых взглядах на нацию: критический взор, подмечающий все недостатки нации, подлежащие устранению и реформированию, и восхищенный взор, перед которым она предстает прекрасной и безупречной? Тагор уже на начальном этапе своей карьеры разработал «романтическую» стратегию для решения этой проблемы. Его изначальным решением – я говорю «изначальным», поскольку позднее он колебался в этом выборе, – было разделение труда между прозой и поэзией, или, точнее, между прозаическим и поэтическим. Эту стратегию иллюстрируют его тексты, написанные в националистическом ключе между 1890-м и примерно 1910 годами, когда он, к примеру, способствовал созданию двух совершенно противоположных образов типичной «бенгальской» деревни.

На одной стороне были его прозаические произведения, особенно короткие рассказы о сельской жизни Бенгалии из сборника «Галпагучха», где видны острая социальная критика и ясное желание политических реформ. В бенгальской литературной критике часто отмечалось, что «Галпагучха» «содержит [рассказы о] вреде выкупа за невесту, подчинении жён мужьям, угнетении женщин, эгоизме семей, поставляющих друг другу женихов и невест… о ссорах между братьями из-за собственности». Критики также отмечают разнообразие персонажей и социальных слоев, представленных в сборнике: «Рамсундар, отягощенный необходимостью выдать свою дочь замуж («Денапаона»[370]), религиозно настроенный Рамканай («Рамканаиер нирбудхита»[371])… скромный писатель Тарапрасанна («Тарапрасаннар кирти»[372]), верный слуга Райчаран («Хокабабур протьябортон»[373])[374].

Тагор испытывал значительную гордость за реализм этих рассказов. «Люди говорят обо мне, – жаловался он в преклонном возрасте, – он родом из богатой семьи, что он может знать о деревне?»[375]. Недвусмысленный ответ прозвучал в очерке, написанном в 1940–41 годах:

Позвольте произнести мое последнее слово. Пришло время дать объяснение тем, кто жалуется, что не находит следов среднего класса («моддхобитто» – «средние собственники») в моих текстах. <…> Было время, когда я месяц за месяцем писал рассказы о жизни в деревне. Я уверен в том, что никогда ранее в бенгальской литературе не было такого цикла картин. В писательской среде никогда не было недостатка в выходцах из средних классов, [но] они почти все были поглощены созерцанием [романтических исторических] фигур, таких как Ратапсингх или Пратападитья. Я опасаюсь того, что когда-нибудь «Галпагухча» станет неприкасаемой «нелитературой» за то, что она связана с «буржуазным писателем». Уже теперь [я замечаю, что] о них даже не упоминают, словно их и не было, когда выносятся суждения о классовом характере моих текстов[376].

На деле Тагор никогда не избегал реалистической критики при описании сельской жизни, и он существенно повлиял на создание реалистичного, негативного стереотипа бенгальской деревни. Позднее, в 1920-х и 1930-х годах, вовлеченный в работы по переустройству сельской округи вблизи своего образовательного учреждения в Шантиникетане, он несколько раз вспоминал о своем реалистичном знании сельской жизни: «Я провел много времени в деревнях, я не хочу говорить что-то только для того, чтобы понравиться. Картина, которую я видел в деревне, была исключительно уродливой. Зависть, соперничество, обман, мошенничество находили множество проявлений среди людей. Я своими собственными глазами видел, как глубоко пустила там корни коррупция»[377]. Или вот еще один критический пассаж из поздней статьи (ок. 1938 г.): «У меня была возможность… [как у восточно-бенгальского землевладельца] близко познакомиться с бенгальскими деревнями. Я видел… нехватку питьевой воды в домах сельчан и замечал… на их телах следы болезней и недостатка подходящей пищи. Много раз я получал доказательства того, что их угнетают и обманывают на каждом шагу, их мозг поражен невежеством и инерцией»[378]. Такие негативные образы сельской жизни были визитной карточкой реалистической прозы социально озабоченных националистических писателей XX века. Одним из самых знаменитых примеров этого жанра стала повесть «Паллисамадж»[379] Сарата Чандры Чаттопадхая, написанная в 1916 году[380].

Тогда как свои прозаические тексты Тагор использовал для фиксирования социальных проблем, поэтические произведения (не обязательно в стихах) и песни имели совершенно другую цель. В них создавались и разворачивались образы того же общего предмета – бенгальской деревни, – но на этот раз это была гармоничная, пасторальная красота, переполненная ощущением того, что Тагор все чаще, начиная с 1880-х годов, называет «сердцем Бенгалии»[381]. Это была «золотая Бенгалия» из его знаменитой песни 1905 года, позднее ставшей гимном Бангладеш:

Мать-Бенгалия! Край золотой!

Твой небосвод в душе поет свой гимн святой.

Меня пьянит весной рощ манговых цветенье.

Я твой, навеки твой!

Осенних нив убор блистает красотой.

Чарует взор сиянье зорь, узор теней.

Цветет покров твоих лугов, твоих полей.[382]

Или возьмем знаменитые строчки из стихотворения «Два бигха земли», которое Тагор написал в 1895 году, путешествуя в качестве землевладельца по Восточной Бенгалии. Упен, главный герой стихотворения – крестьянин, согнанный со своей земли жадным грабителем-землевладельцем. В горе и печали Упен покидает деревню, но потом однажды возвращается и, увидев ее издалека, в состоянии восторга произносит следующие строки, которые навсегда вошли в бенгальские школьные хрестоматии:

Привет, привет тебе, мать! Как не узнать бенгальской земли!

Рокот Ганга и воздух родной, полный ласковой тишиной, счастье мне возвратить смогли.

Вот поле… Вот лес… Голова небес склонилась к твоим стопам,

А в манговых рощах птицы поют, надежен там прохладный приют, приготовленный пастухам.

Деревни, как птичьи гнезда, хранят из теней сплетенный наряд и покой,

А водоемы, что с детства знакомы,

Зовут зачерпнуть прохладу рукой[383].

Таким образом, в произведениях Тагора существует разделение труда между прозаическим и поэтическим. Проза говорит о бедности, нездоровье, раздробленности, невежестве, кастовом сознании, «феодальном» угнетении и так далее, а поэзия изображает бенгальские дом и деревню как место божественной красоты и благодати, мирное убежище нежных бенгальских сердец, золотую Бенгалию националистов. Первая поддается историцистскому и объективистскому осмыслению; она выдает знакомое политическое желание модерна выровнять весь мир по линейке реального и рационального. Поэтическое же, уверяет Тагор, уводит нас за пределы исторического времени. А соединившись, проза и поэзия задают вопрос о двух способах зрения в бенгальском национализме и сами же на него отвечают.

Многие ученые отмечали связь между политическим и социальным реформизмом в Бенгалии XIX века и расцветом описательного реализма в бенгальской прозе. Обобщающее исследование истории бенгальской прозы «Бангла шатийе упанияшер дхара»[384], принадлежащее перу Шрикумара Бандиопадхая, было впервые опубликовано в нескольких номерах бенгальского журнала в 1923–1924 годах. В нем автор установил такого же рода связь между реализмом в художественной литературе и наступлением новой, модерной политики демократической чувствительности[385]. «Главной отличительной чертой романа, – ишет Бандиопадхай, – стало то, что это был совершенно модерный объект». Он свидетельствовал о переходе от средневековья к модерности.

Из всех жанров литературы роман в наибольшей мере подвержен влиянию демократии. Демократия служит его основанием… освобождение человека от социальных оков средневековья и провозглашение индивидуализма – необходимые элементы романа. Роман появляется в тот же момент, что и ощущение индивидуализма. Во-вторых, пробуждение самоуважения в умах низших классов, сопровождающее развитие [в их среде] индивидуальности, которое другие классы были рано или поздно вынуждены признать, также составляет важнейший ингредиент романа.[386]

Еще одной характерной чертой романа, объясняет далее Бандиопадхай, была его приверженность натурализму и реализму – бенгальское слово «бастабата» (от «бастаб» – настоящий) обозначает и то и другое. Реализм подразумевал избегание богов и сверхъестественных сил, а также ненатуральности древних индийских сказок (например, «Панчатантры»), где звери говорят мудрые фразы человеческим голосом, никак не давая читателю представления о своей «подлинной форме/природе» («прокрито руп»)[387]. Таким образом, первичная составляющая романа, по мнению Бандиопадхая, – это реалистичная точка зрения на жизнь. Он признаёт, что уже биографии средневекового бенгальского религиозного реформатора Чайтаньи, написанные его последователями в XVI–XVII веках, содержат много реалистичных деталей. Возможно, они даже взрастили в нас чувство истории. Но их портит избыток преклонения: «страсть к выражению преданных чувств смела [в них] осторожную тщательность научной дискуссии»[388].

Доводы Бандиопадхая повторил Хумайун Кабир, министр образования Индии, в своих лекциях в честь столетия Тагора, произнесенных в Висконсинском Университете в Мэдисоне в 1961 году. «Общественная жизнь в Индии, – сказал Кабир, обильно заимствуя мысли Бандиопадхая, – была по существу традиционной и консервативной. <…> Этот факт, а также сегрегация полов были двумя главными причинами, по которым роман относительно поздно пришел в индийскую литературу. <…> Разумеется, существовали «Джатаки», проникнутые определенным демократическим духом, но реализм и сверхъестественное в них так тесно переплетаются, что их нельзя рассматривать как предшественников романа»[389]. Вторя Бандиопадхаю, он добавил: «Роман – это преимущественно модерная форма искусства, и он не мог появиться, пока демократический дух не овладел европейским обществом». Роману требуется «демократический нрав», «индивидуальность» и «развитие научного склада ума»[390]. Таким образом, новая художественная проза – романы и короткие рассказы – рассматривалась в тесной связи с вопросами политической модерности. Она была привязана к появлению представления о реальном и олицетворяла реалистичный, объективистский подход к миру.

К 1940-м годам такое различие между прозой и поэзией стало восприниматься как естественное. Уже, казалось, не имеет значения, что санскритское слово «гадья», обозначающее в бенгальском языке прозу, некогда считалось ответвлением «кавья» – слова, обозначающего стихи и поэзию[391]. Молодой одаренный поэт Суканта Бхаттачарья использовал это смыслоразличение в политическом стихотворении, посвященном голоду 1943 года. «В царстве голода живет только проза», гласит его бессмертная строка. Короткое, но мощное произведение играет на различии между прозой и поэзией, которое к сороковым годам было уже обиходным для бенгальских поэтов и прозаиков:

О Великая Жизнь, теперь довольно этих

поэтических фантазий («кавья»),

Введите прозу, твердую и суровую,

Пусть умолкнет очаровательный перезвон стихов,

Ударим мощным молотом прозы!

Нет нужды в нежном касании поэзии —

Стих, я отпускаю тебя сегодня,

В царстве голода живет только проза —

Полная Луна похожа на подгоревший «чапати»[392],[393].

Проза в этом стихотворении уравнивается с реальностью, голодом и борьбой за справедливость, с моментом, когда надо творить историю и политику. Поэзия, в свою очередь, обречена на отсутствие реализма, на ощущение дистанции от политики, хотя ирония того факта, что Бхаттачарья высказал эту мысль в стихах, не ускользнула от внимания его современников[394].

Проза, поэзия и модернизм в Калькутте

Функциональное различие между прозой и поэзией, которое Тагор помог обнаружить и разработать на рубеже веков и которое было обращено к национально-политическим формам зрения начала XX века, в конце концов привело к оживленным спорам в истории бенгальского литературного модернизма. Я понимаю термин «модернизм», следуя подходу Маршалла Бермана, в котором оно указывает на эстетические средства, с их помощью городской образованный класс при столкновении с модернизацией стремится создать, пусть и неуверенно, ощущение дома в условиях современного города[395]. Поэзия Тагора, жаловались в 1920-е годы и позднее многие поэты, мало дала Калькутте такого, что Парижу XIX века дал Бодлер[396]. Текстам Тагора, и прежде всего его поэзии, как говорили, не хватало реализма.

Этот упрек звучал постоянно с тех самых пор, как Тагор приобрел известность в XIX веке. Иногда эти упреки звучали в форме завистливых обвинений, что богатство предков позволило Тагору и его родственникам заниматься изящными искусствами, избавив от привычной борьбы за жизнь, которую вел средний класс Калькутты. В коротком рассказе, опубликованном в журнале «Сахитья» в 1898 году, с почти явной отсылкой к талантливому семейству Тагоров в саркастическом тоне выведен будто бы автобиографический голос: «Мы могли позволить себе резкую оппозицию школе и университету потому, что не обязаны были беспокоиться о том, чем наполнить желудок. Подобно тому как люди разводят голубей, ездят на рыбалку или катаются на лошадях… в качестве хобби, кто-то из нас, чтобы удовлетворить свои прихоти, стал художником, кто-то-поэтом, а кто-то – философом»[397].

В XX веке, примерно в то время, когда Тагор получил Нобелевскую премию (1913 год), все громче стало звучать обвинение в отсутствии в его текстах чувства «бастаб» – реального. Одним из первых эти обвинения выдвинул националистический лидер Бипин Чандра Пал, который в 1910-е годы сблизился с идеями социализма. В 1912 году он писал в журнале «Бангадаршан»: «Многое в творчестве Рабиндраната иллюзорно. Его поэзия редко бывает материалистична («бостутантрик»); можно также заметить недостаток материализма у созданных им персонажей. Рабиндранат написал много коротких рассказов и несколько больших романов, но все-таки в реальности (“бастаб”) очень редко сталкиваешься с подобием какого-либо из описанных им персонажей»[398].

Пала объясняет это, снова делая акцент на материальном достатке семьи Тагора: «Современная аристократия Калькутты живет внутри узкого круга. Обычные люди не могут попасть во внутренние покои их жизни, но и они не могут проникнуть в жизнь простых людей»[399]. Эта же претензия повторяется в цикле статей бенгальского социолога Радхакамала Мукерджи, также утверждавшего, что «тексты Тагора не имеют никакого материалистического качества». «То, что он изобразил в „Ачалаятан“[400] и „Горе“[401], не имеет отношения к реальной жизни („бастаб джибан“)»[402]. Его роман «Чар адхьяй»[403] подвергся критике за то, что не воздал должное крупным политическим движениям тех лет – «движению „Хариджан“, рабочему движению, движению „хаддар“[404] и другим массовым движениям». Автор последней цитаты Биной Гхош, позднее ставший известным бенгальским социальным историком, едко критиковал «абстрактно-мировой гуманизм» Тагора, считая его не более чем идентификацией «любви к миру с любовью к Богу»: «Это просто витание в облаках, спиритуализм стал его прибежищем из-за оторванности от реальности. Это невозможно, абсурдно и противоположно истории человека»[405]. Реализм и историзм идут рядом в этих спорах как два столпа, поддерживающие идеи демократии и исторического материализма.

Некоторые из этих взглядов были крайностями и во многих случаях в немалой степени задевали Тагора. Он зачастую не отвечал на них прямо, но ему пришлось обратить внимание, когда молодое поколение писателей, связанное с новыми авангардистскими журналами «Каллол» (1923 год), «Каликалам» (1926), «Прагати» (1927), «Паричай» (1931) и «Кабита» (1935), начало говорить, часто с уважением, но весьма громко, о недостаточном внимании к бедности и сексуальности в эстетике Тагора. Как вспоминал позднее Ачинтьякумар Сенгупта, один из основателей «Каллола»: «„Каллол“ отошел в сторону от Рабиндраната… в миры нижнего среднего класса, угольных шахт… трущоб, мостовых, в те кварталы, где жили отвергнутые и обманутые»[406]. Поэт Буддхадев Бозе так описывал этот процесс: «Главным признаком так называемой эры Каллола был мятеж, а главной мишенью этого мятежа – Рабиндранат. <…> Было ощущение, что его поэмы не имели тесной связи с реальностью („бастаб“), не обладали напряжением страсти, в них не было признаков муки существования, что его философия жизни несправедливо игнорировала неоспоримую телесность людей»[407]. Джибанананда Дас, один из самых значимых поэтов посттагоровской эпохи, написал письмо Тагору, в котором говорил о том же ощущении дистанции: «Я молодой бенгалец, который иногда пишет стихи. Я видел вас много раз, но затем терялся в толпе. Ваше мощное свечение и моя незначительная жизнь создавали разрыв между [нами], который я никогда не был способен преодолеть»[408].

Отсюда уже всего один шаг до утверждения, что Тагор не принадлежал к бенгальскому среднему классу, что он был экзотичен и, что любопытно, слишком «западным». Критика могла быть резкой, как в письме одного бенгальца, цитируемого в книге Эдварда Томпсона о Тагоре. Томпсон не раскрывает имя корреспондента, нам говорят только, что автор нижеследующих строк был «выдающимся ученым»:

Его [Тагора] образ мысли настолько английский по сути, что авторский перевод «Гитанджали» на английский я ценю гораздо выше, чем бенгальский оригинал. <…> Среди нас его почитают только те, кто потерял контакт с древней родной литературой и жизнью народа, кто читает только английские книги. <…> Если наша страна безрассудно потеряет себя в море иностранной культуры, он, безусловно, станет предвестником новой литературной эпохи. Но если произойдет обратное, я уверен, его слава померкнет. <…> Европейские восторги не слишком высоко ценятся у нас, это показывает только, что он обрел политическую сноровку для высказываний такого рода, которые апеллируют к европейскому уму. Это не Бенгалия дала миру Рабиндраната – скорее, Европа подарила его бенгальцам. Восхваляя его, европейские ученые восхваляют свой собственный дар. Я больше гордился бы, если бы наши собственные поэты получили такое признание за границей.[409]

Сегодня мы знаем от Э. П. Томпсона, изучавшего книги отца о Тагоре, что автор этого письма 1922 года – не кто иной, как знаменитый литературовед Динеш Чандра Сен, часто пользовавшийся щедростью и покровительством Тагора[410].

Тень от наблюдений Динеша Чандры, если не буквальная антипатия его слов, протянулась вплоть до 1960-х годов, когда Буддхадев Бозе и Судхиндранат Датта, значимые поэты, заявляли следующее:

Труды Рабиндраната – это европейская литература, написанная на бенгальском языке, и это первый опыт такого рода.

В руках [Рабиндраната] бенгальская литература стала западной во всем, кроме языка.[411]

Если оставить в стороне проблемы индивидуального вкуса или личной враждебности, в основе споров о нехватке реализма у Тагора лежал вопрос модернизма в бенгальской литературе. Бенгальский средний класс в Калькутте возник и вырос в условиях убогих правительственных институтов колониального капитализма. Школьный и университетский опыт, экзамены, которые давали скорее степени, чем образование, работа скромным конторским клерком, необходимость уживаться с переполненными улицами и устаревшими видами транспорта, сажа, жара, пыль, грязь и болезни, расцветавшие в антисанитарных городских условиях, – всё это ключевым образом влияло на повседневное самовосприятие представителей бенгальского среднего класса. А вот величайший бенгальский поэт едва ли всерьез сталкивался с этими институтами в своей частной жизни, будучи отгороженным от них счастливым случаем рождения в состоятельной семье городской землевладельческой аристократии.

Более того, сравнения и метафоры, использованные Тагором в цикле статей 1920-х годов в защиту своего понимания соотношения между поэтическим и реальным («бастаб»), дают понять, что он не видел ничего эстетического в опыте городской жизни среднего класса. Ему не дано, если воспользоваться метафорой Беньямина из работы о поэзии Бодлера, «пополнять свой гербарий» на асфальте Калькутты[412]. Тексты Тагора оставляют ясное ощущение дистанции от мира бенгальского конторского клерка или школьного учителя. Он видел мало достойного поэзии в работе по найму или в институтах гражданского общества. Отметим, к примеру, как в приведенных ниже фрагментах Тагор использует слова, обозначающие «чакури» (труд по найму) или контору, экзамены, комитеты и собрания, трамвай, фабрики, общественную жизнь, грипп и так далее. Они неизменно служат сниженным элементом в парных оппозициях, где такие слова как «гриха» (дом), «грихалакшми» (образ домохозяйки, воображаемой как сулящее добро воплощение богини Лакшми), небо (обозначающее природу) и другие подобные имеют высший статус:

Идентичность человека, работающего главным клерком в конторе, очевидна из его папок и бумаг, а женщина становится грихалакшми благодаря пунцовой полоске пробора в волосах и браслету на запястье. Другими словами, женщина нуждается в метафорах и «аламкаре»[413], потому что это не просто голая информация, [наша] встреча с ней происходит не только на уровне знания, но и в сердце. То, что мы можем назвать грихалакшми Лакшми[414], передается легким словесным намеком. Но у нас никогда не возникает желания назвать главного клерка «керани-нарайян»[415], хотя религиозная теория гласит, что Нараяна присутствует в каждом мужчине. Очевидно, что у главного клерка в конторе нет ничего неизъяснимого над ним.[416]

Нельзя сравнить бедную красотой комнату в конторе с простым изяществом «антахпура»[417].[418]

Почему играет флейта в праздничный день? <…> Словно уродливые повозки больше не гремят по железным рельсам ради контор, как будто все эти купли-продажи и скидки привели в пустоту. Он [звук флейты] скрыл это всё.[419]

Нет других людей, настолько же лишенных набожности, как бенгальцы. <…> Они даже не могут представить себе, что может быть какая-то другая цель в этом огромном мире, если сойти с путей, проложенных колесами направляющихся в конторы машин.[420]

Участок неба, окаймленный стеной, навсегда пойман в моей рабочей комнате. Его можно продавать и покупать по той же ставке, что и меру земли, его даже можно сдавать в аренду. А неразделенное небо, раскинувшееся над звездами и планетами, осталось снаружи, и радость от его бесконечности существует только в моем сознании.[421]

Задачу донести эту проблему до самого Тагора очень мягко, с любовью и уважением, взял на себя Амийя Чакраварти, в то время личный секретарь Тагора. Сам Чакраварти был известным поэтом конца тридцатых годов. В письме Тагору, написанном в марте 1925 года, Чакраварти упоминает свою беседу с Хэвлоком Эллисом. Эллис признавал, что считает «решительное осуждение» модерной цивилизации Тагором «вдохновляющим». Но он удивлялся, почему поэт не написал ничего о «высокой романтике» технологий, острых ощущений, «внешней красоте» аэроплана, например[422]. Буддхадев Бозе говорит об этом более прямо в статье 1929 года в журнале «Прагати»: «Наши кухни, чайные палатки, наши улицы, заполненные трамваями, автобусами и машинами, поезда – почему все это не находит себе места в нашей поэзии? <…> Если вдруг вы полагаете, что это неподходящие темы для поэзии, просто прочитайте два стихотворения Руперта Брука[423] – «Великий любовник» и «Чайная комната»[424]. Поэты тридцатых обращались к творчеству Бодлера, Элиота, Паунда, Хопкинса и других европейских авторов, чтобы очертить свое ощущение города и возможностей, которые он дает для поэзии. В 1931 году Буддхадев Бозе объявил, что «эпоха Тагора прошла»[425]. Несколько лет спустя, в 1941 году, Джибанананда признал, что Тагор больше не удовлетворяет современных бенгальских поэтов[426].

Несколько молодых поэтов попробовали новый, ироничный метод, включая фрагменты поэм Тагора в свои откровенно «неромантичные» описания города. Бишну Дей, известный поэт и профессор английской литературы, так встроил строчку из Тагора («О, птица…») в описание движения в час пик на улицах Калькутты:

Что за клаксонное упрямство автобуса!

Что за капризность машины!

Осталось каких-то двадцать пять минут —

О птица, моя птица[427].

В поэме Самара Сена «Шварга хоте бидай» иронически используется строчка из Тагора с отсылкой к мифическим небесам для разговора об усталой городской сексуальности развратных мужчин, каждый вечер переходящих через мост Калигат, чтобы отправиться к проституткам:

На мосту Калигат

Слышишь ли ты

Шаги развратных,

Слышишь ли шорох летящего времени,

О город, серый город?

В стихотворении Сена обыгрываются знаменитые строки из стихотворения «Слышишь ли шорох летящего времени?»[428], завершающего его роман «Последняя поэма»[429].

Если бы история литературного модернизма в Калькутте на этом завершилась, я мог бы составить относительно беспроблемное повествование о том, как реалистичное сознание в конце концов заняло должное место в бенгальской литературе, пройдя сначала через простительную, а может, и неизбежную, стадию идеализма/романтизма под влиянием английской поэзии, что и выразилось в фигуре Тагора. В таком случае поэзия встала бы наконец в один ряд с историческим и реальным – а может быть, даже и с демократией, – как это было предписано сделать роману. И тогда различение между поэзией и прозой, которое Суканта Бхаттачарья столь памятно ввел в оборот в 1940-е годы, было бы уже тогда чересчур устаревшим для продуктивного использования.

Кое-что из этого и в самом деле случилось. В старости сам Тагор иногда признавал в своих текстах историзирующее различие между «модерным» и его противоположностью – тем, что символизирует ушедшую эпоху, живущую заимствованным временем, – и считал себя воплощением уходящего века. Сочиняя в 1937 году по просьбе Амийя Чакраварти поэму об Африке для всемирной аудитории, Тагор выразил в письме свое предельное чувство одиночества: «Вы попросили меня написать поэму об Африке, я выполнил просьбу. Но я не понимаю, с какой целью. Я не привык к современным строфам. Язык иностранца не достанет туда, где течет „раса“ [букв. – сок] моего родного наречия»[430].

Но тот факт, что тагоровское разделение поэтического и прозаического дожило до 1940-х годов и столь мощно проявило себя в стихотворении Бхаттачарии, предполагает, что проблемы националистического видения, с которыми Тагор столкнулся на раннем этапе карьеры, продолжали быть актуальными в антиколониальном национализме бенгальской литературы. В самом деле, сложные отношения между Тагором и его младшими современниками указывают на значительно более глубокие проблемы бенгальской модерности, чем предполагает теория стадиального развития, которая утверждала, что на смену отсутствию политики у Тагора пришел более высокий уровень политического сознания. Большинство, если не все, молодых ниспровергателей оставались одновременно его тайными, а иногда и явными поклонниками. Буддхадев Бозе позднее писал о своем враждебном отношении к Тагору в молодости: «Я знаю минимум одного молодого человека, кто каждую ночь в кровати читал наизусть „Пураби“[431] как безумец, а дни проводил за критикой Тагора на бумаге»[432]. Судхиндранат Датта, редактор журнала «Паричай», объяснявший, почему Тагор неприемлем в послевоенной ситуации и почему его идеализм утратил привлекательность, позднее в исповедальном жанре отрекся от своих слов. Он писал: «Потерпев в молодости неудачу в создании поэзии согласно идеалам Тагора, под влиянием подсознательной зависти, я не упускал ни единой возможности заявить, что Рабиндранат не только уступает западным поэтам, но еще и является их безуспешным подражателем»[433].

В этом контексте весьма любопытно, что молодые поэты, требовавшие от поэзии уловить реальность городов и модерной жизни, никогда не отказывались от идиллического взгляда на сельскую Бенгалию, воспетую в националистических стихах Тагора. Все тот же Джибанананда Дас, что обращался к европейским поэтам в поисках модернистских акцентов, написал цикл сонетов, посмертно опубликованных в 1950-е годы под названием «Рупаши Бангла» – «Прекрасная Бенгалия». Они пережили второе рождение в период войны за независимость Бангладеш 1970–1971 годов. Сонеты были написаны в середине тридцатых, когда Бенгалия была разорена сельскохозяйственным кризисом 1930–1934 годов[434]. И тем не менее Дас писал об изобилии бенгальской провинции, о птицах, деревьях, богинях, которые населяли ту самую вечную Бенгалию, что существовала лишь в чисто националистических конструкциях:

Я смотрел на лицо Бенгалии – и мировую красоту

Мне не надо было дальше искать: в темноте я проснулся и заметил

На фиговой пальме сидящую под зонтичной листвой

Утреннюю сороку – я вижу вокруг груды листьев,

Ямс, баньян, хлебное, кешью, ашваттха[435] лежат;

Тень падает на заросли кактусов, на рощу сати.

Я не знаю, когда Чанд из Чампы со своей лодки «Хониби»

Увидел роскошные красоты Бенгалии, те же синие тени[436].

Или вот еще строки, вышедшие в 1962 году из-под пера Шубхаша Мухопадхая – поэта, который в остальном придерживался историцистских и коммунистических взглядов. Он словно фотокамерой делает моментальный снимок бенгальской мазанки как вечного бенгальского дома, благословенного присутствием богини домашнего очага Лакшми:

Как бы далеко я ни шел —

привязанными

к моим векам

остаются

ряды следов Лакшми,

нарисованные

во дворе

чисто вымытом навозом и водой[437].

Пронзая завесу, заглянуть за предел

Уязвленный упреками в том, что его концепции поэзии недостает способов отображения убогих реалий повседневной жизни Калькутты и Бенгалии, Тагор изобрел новую прозаическую форму, получившую название «гадьякабита», или «прозопоэзия». Момент изобретения обычно датируется периодом создания стихов для сборника «Липика»[438] (1918–1922), хотя большинство произведений, использующих эту форму, были изданы между 1932 и 1936 годами («Пунаша», «Шес Шаптак», «Патрапут» и «Шьямали»[439])[440]. Внутренние причины, побудившие Тагора к изобретению этой формы, были связаны с литературными экспериментами. Он говорил, что в процессе перевода сборника «Гитанджали» на английский он осознал возможность письма «ритмической прозой» и захотел реализовать это на бенгальском языке. Не умаляя ни в коем случае значимость объяснений, приведенных самим Тагором, легко увидеть – и некоторые бенгальские критики указывали на это, – что это формальное нововведение имело полемическую нагрузку. Оно помогло Тагору высказать свое мнение по вопросу особого отношения между поэтическим и реальным («бастаб»). То, что эти стихи были написаны прозой, позволило ему встроить в отдельные произведения те самые темы, которых он ранее, по мнению критиков, избегал как слишком прозаичных: грязь и сажа Калькутты, жизнь низших средних слоев, их повседневные разочарования. Как написал Удживал Маджумдар: «В гадьякабите неразрывно переплелись повседневная реальность и мир эстетики»[441]. Однако, оставаясь в границах царства поэзии, Тагор смог продемонстрировать свои взгляды на функцию поэтического в мире модерна. Следует помнить, что именно в эти годы Тагор отпускал злые реплики относительно «карри-порошка реализма» и «похвальбы бедностью и похотью», которые, по его мнению, использовались, чтобы придать остроты литературной продукции на бенгальском языке[442].

Для прояснения своей позиции я разберу только одно стихотворение – «Банши» («Флейта») из сборника «Пунаша». Стихотворение посвящено реалиям повседневной жизни нижнего среднего класса[443]. Оно начинается с прозаического, почти медицинского описания убогой жизни и жизненных условий скромного чиновника, обитающего в мрачном калькуттском переулке. Название улицы все еще несет на себе печать ее бесславной истории. Переулок называется «Кину гоала» (Кину-молочник). Вероятно, этот молочник даже когда-то сколотил состояние, но отцы города так и не стерли из публичной памяти его скромное происхождение. Наш рассказчик, чиновник Хорипода, столь беден, что у него, по сути, нет дома. Он снимает маленькую комнату в этом переулке. Его жизнь состоит из переулка и конторы в городе. Хорипода сбежал от собственной свадьбы, потому что не решился взять на себя ответственность. Но женщина, на которой он так и не женился, и его родной дом в речной провинции восточной Бенгалии продолжают преследовать его в городской жизни.

Тагор начинает в описательном, реалистичном ключе:

Узкий переулок.

Дом двухэтажный.

Внизу, за решеткой – окно,

Двери – прямо на улицу,

Стены в мутных подтеках,

Обветшалые и облупленные.

Над дверью пришпилен ярлык

С ликом Ганеши,

Покровителя всех начинаний.

В этой комнате я живу и плачу за нее.

Здесь же ящерица обитает,

От меня отличаясь лишь тем,

Что всегда обеспечена пищей.

Я – младший клерк в конторе.

Двадцать пять рупий – жалованье.

Столуюсь я в доме Дотто —

Даю уроки их сыну.

А вечера коротаю

На вокзале – и мне

Не надо платить за свет.

Шипенье паровика,

Рев гудка,

Толкотня пассажиров,

Клики кули…

Но бьют часы —

Десять тридцать.

Домой…

Тьма. Тишина. Одиночество.

На берегу Дхалешвари, в деревне, тетка живет,

У ее деверя – дочка.

Была назначена свадьба,

Благоприятный час

Был избран – но я сбежал

Именно в этот час,

Спас девушку – и себя…

Она не вошла в мой дом,

Но в душу мою вошла.

Даккское сари на ней,

На лбу, у пробора, – киноварь…

Дожди, дожди… Надо

Тратиться на трамвай.

А тут еще вычеты, вычеты…

В переулке гниют

Манго объедки, рыбьи жабры,

Дохлая кошка и прочая дрянь.

Дырявый мой зонтик похож

На жалованье, изрешеченное

Вычетами.

<…>

Темная тень ненастья,

Как зверь в западню, попадает

В мою угрюмую комнату.

<…>

Канто-бабу живет на углу.

Тщательная прическа,

Выразительные глаза.

Он прихотлив и нежен.

Обожает игру на флейте.[444]

В этом месте стихотворение меняет настроение и регистр. Тагор, воспользовавшись прозопоэтической формой для включения фрагмента реалистичного, почти прозаического описания, затем использует прием, который кинокритики назвали бы «наезжающий кадр», когда рамка одного кадра наезжает на предыдущий, подвергая испытанию наши зрительные способности. Стихотворение предпринимает ни много ни мало полномасштабную атаку на историческое и объективное восприятие. Тагор говорит, что этот переулок – и факт, и не факт. И в этом, утверждает он далее, состоит функция поэзии, чтобы помочь нам заглянуть за занавес, пронзить завесу реального. Здесь Тагор возвращается к разделению между прозой и поэзий, которое он провел в 1890-е годы. Функция поэтического – создать цезуру в историческом времени и перенести нас в царство, выходящее за пределы исторического. И это, другое, царство Тагор назовет вечным. Корнет производит сдвиг в настроении стихотворения. Тагор использует всю мощь исторической иронии в освоении этого европейского инструмента в жизни низшего среднего класса в бенгальской Калькутте. Корнетист из стихотворения не обладает величием, а название стихотворения, «Банши», превращает корнет в сельский музыкальный инструмент, обычно приукрашенно именуемый флейтой. Но Тагор заставляет европейский инструмент исполнять индийскую рагу,[445] которая и улавливает пафос жизни, протекающей в этом заброшенном районе Калькутты, и выходит за его пределы. Дочитаем стихотворение до конца:

И в мерзости переулка нашего

Иногда – средь ночи поникшей,

Иногда – во мгле предрассветной

Возникают внезапные звуки…

А то – на закате, вечером,

Небеса обнимая,

Вековая печаль разлуки

Вдруг запоет протяжно.

И начинает казаться

Нелепостью, бредом пьяного

Переулок этот зловонный.

И кажется – разницы нет

Меж мною, клерком Хориподом,

И падишахом Акбаром.

И в струях грустящей флейты

Влекутся к единому раю [ «Вайкунтха»][446]

Мой зонтик – и зонт царя…

Но это – мираж.

А там,

Где эта песня, – действительность,

Там,

В бесконечных мгновениях вечера,

Тамал расстилает тени

На берегу Дхалешвари.

И во дворе – она.

Даккское сари на ней.

На лбу, у пробора, – киноварь[447].

Тагор задействовал эклектичный набор аргументов для теоретической защиты своей позиции в отношении поэтического. Он апеллирует к европейскому романтизму, в частности к стихотворению Китса 1819 года «Ода к греческой вазе». Он также обращается к «Упанишадам» и санскритской эстетике, проводя различие между «босту» (полезными вещами) и «раса» – бескорыстными, обобщенными эмоциями, которые, согласно теории санскритской поэтики, вызывает к жизни эстетическая практика[448]. Дополнением к этому служит его собственная философия, основанная на «Упанишадах». Она постулирует существование трансцендентального или космического чувства, называемого «лила», «игра» и выступающего в качестве верховного критика разума, тем самым прерывая – но не устраняя – действие сугубо политического[449]. Однажды он объяснил, что предпочитает выражение «джибан лила» – жизнь-игра – западному «борьба за существование (или выживание)», потому что в его понимании борьба – это менее полное описание треволнений существования, нежели лила. В случае с «лила», в итоге, речь идет о пределах разума. Тагор однажды сказал, игриво и как бы обращаясь к самому себе:

Ну и за что же, мой друг, эта ненужная борьба?

За выживание.

Но зачем мне выживать любой ценой?

Иначе ты умрешь.

А что, если умру?

Но я не хочу этого.

Почему ты не хочешь?

Не хочу, потому что не хочу.

Если свести этот ответ к одному слову,

получится «лила»[450].

В целом Тагор проводил различие между «пратьяхик» (повседневностью) и «нитья», или «чирантан», – вечностью. Первое было «анитья» – непостоянным, подверженным историческим изменениям[451]. Царство поэзии прошивает повседневность насквозь, но его требуется открыть с помощью особого поэтического глаза. Однажды Тагор объяснил это Дхурджатипрасаду Мукхерджи, использовав любимый пример домохозяйки, или грихини, в образе которой (в отличие от образа конторского клерка) он всегда видел возможность поэтического):

Нам зададут вопрос: с помощью какого правила прозаическое может быть возвышено до уровня поэтического? Ответ прост. Если представить прозу похожей на «грихини» [хозяйку «грихи» – дома], то вы узнаете, что именно она гнет свою линию, пересчитывает одежду, отданную в прачечную, страдает от приступов кашля, озноба, лихорадки и так далее, читает ежемесячник «Басумати» – это относится к повседневности в категории «информация». И посреди всего этого выплескивается поток нежности, подобно источнику, пробившемуся через камни. Что не становится предметом новостей, становится темой поэзии. Можете выбирать и использовать в прозопоэзии.[452]

Соответственно, поэтическое – это то, что среди повседневности позволяет возвыситься до уровня трансцендентального. Прозаическое же, напротив, принадлежит царству потребностей и полезности. Это царство населяют «босту» – попросту «вещи». «Босту» – это чисто утилитарная сторона предмета. Также предмет можно назвать «босту», если он полностью исчерпал свою утилитарную ценность. Тагор не оставляет у своих читателей сомнений в иерархическом расположении поэтического и прозаического. «С помощью какого правила, – вопрошает он, – прозаическое может быть возвышено до уровня поэтического?». В статье «Тахтья о сатья» («Факт и истина»), написанной примерно в 1925 году, он ссылается на «Оду к греческой вазе» Китса и говорит:

Английский поэт Китс написал стихотворение, адресованное греческой вазе. Художник, создавший вазу, не просто изготовил сосуд. Эта ваза была создана не только для того, чтобы в нее можно было положить подношения храму. То есть она не была создана в первую очередь для удовлетворения потребностей человека. Разумеется, какая-то потребность с ее целью удовлетворялась, но обслуживанием потребности суть ее не исчерпывалась. <…> Китс дает нам понять, как эта урна делится своей идентичностью с единством вселенной:

Ты, безмолвная форма, дразнишь нас из мысли

Как вечность![453]

Специалисты по европейскому романтизму не удивятся критике «полезности», сформулированной Тагором в ходе дискуссии об утилитарных вещах – «босту»[454]. Тагор в данном случае, вероятно, следует критике утилитаризма (по Бентаму), которая была основой романтических аспектов бенгальского национализма. Бонкимчондро Чоттопаддхай высказывал точно такую же критику еще в XIX веке. Если версия утилитаризма от Джона Стюарта Милля, выступавшего за эмансипацию женщин и представительное правление, нашла в Бенгалии много сторонников, то учение Бентама, как показал несколько лет назад Эрик Стоукс, формировало идеологическое оправдание имперского авторитаризма после 1830-х годов, и эту ветвь идеи «полезности» бенгальские интеллектуалы высмеивали[455]. Если у Милля была даже отдельная теория поэзии, то расчетливость Бентама – «под полезностью понимается то свойство предмета, по которому он имеет стремление приносить благодеяние, выгоду, удовольствие, добро или счастье» – считалась некоторыми выдающимися бенгальцами слишком примитивной, даже чтобы называться «даршан» (система взглядов, философия)[456]. По существу, они спрашивали: что такого прекрасного или возвышающего в полезности? Бонкимчондро называл ее «удар-даршан» – «философией желудка», и высмеял в сборнике сатирических статей «Камалакантер даптар»:

Каково значение слова «utility» [полезность]? Есть ли у него бенгальский аналог? Сам я не знаю английского, а Камалаканта ничего не сказал, поэтому я спросил сына. Он сверился со словарем и объяснил его так: «U» – значит «ты», «till» – «возделывать землю», «it» – значит «есть» [eat], а про значение «y» он ничего не смог сказать. Но, возможно, Камалаканта и имел это виду под «полезностью» – «вы все живете, возделывая землю и принимая пищу». Какой мошенник! Он всех назвал крестьянами! <…> Мой сын оказался хорош в изучении английского, иначе мы не разобрались бы в значении такого сложного слова.[457]

Отголосок такой антибентамовской позиции виден в эстетических воззрениях Тагора. Для обозначения реализма он часто использовал бенгальское слово «бастабата» и работал с его корнем – «босту» (вещь). Для него «бастаб» – натуралистическое, реальное – относилось к миру вещей, который, в свою очередь, имел отношение только к прозаическому миру полезного (здесь Тагор использовал бенгальское слово «пройоджон» – «потребности»)[458]. Поэзия помогает преодолеть вещность вещей, позволяя нам заглянуть за пределы реального, или бастаб. Это правда, что Тагор не дал бенгальскому среднему классу необходимых литературных ресурсов для прямой эстетизации его наемного труда, хрупких институтов гражданской жизни и других жизненных возможностей в городском ландшафте Калькутты. Бенгальский литературный модернизм не смог бы стать собой, если бы не пошел дальше Тагора. Но – и в этом мой главный тезис – идеалистический романтизм Тагора оставался необходимым элементом литературных стратегий, наполнявших удовольствиями городскую жизнь образованного человека.

Тагор обеспечил себе место в жизни среднего класса, сделав язык средством удовольствия, инструментом для преобразования реальности. Язык был тем единственным материальным измерением бенгальской модерности, которую он в большей мере, чем кто-либо иной, помог эротизировать (libidinize). Нет такого аспекта языка, который Тагор бы не исследовал, над которым не поработал: грамматика, фольклор, метрика, произношение, орфография и так далее[459]. Он не стеснялся вводить санскритские слова и стиль в бенгальскую поэзию, чтобы преодолеть проблему неразличимости долгих и кратких гласных в бенгальской речи и справиться с тем, что обычно бенгальские слова имели ровное ударение на всех слогах[460]. Он собирал народные песни и присказки, чтобы найти в бенгальской сельской жизни те чувства, в которых нуждались бенгальские горожане для изобретения модерного чувства домашнего уюта[461]. Он сочинял песни, где музыка должна была помочь словам добраться до того, что было невыразимым, хотя и повседневным[462]. Его песни и стихи проложили себе путь к домам и сердцам бенгальцев, несмотря на то, что в этих текстах никогда не говорилось о повседневности, окружающей представителей этой прослойки[463].

Дело обстоит так, словно бы на вопрос «Какую поэзию следует создать бенгальскому поэту, чтобы помочь справиться с городом – с экзаменами, конторами, зарплатой, постоянным шумом ветхих трамваев и автобусов, с мусором, скапливающимся на меланхоличных, соскучившихся по солнцу калькуттских переулках?» Тагор дает практически единственный ответ. Этот ответ состоял в эротизации самой материальности языка таким образом, чтобы каждый раз при обращении к поэтическому языку он приобретал бы силу, способную перенести читателя из мира реального. Поэзия позволяет пережить минуты откровения и создает наезжающий кадр, идею которого Тагор так блестяще реализовал в стихотворении «Флейта». Тем самым он также обманул любые историцистские ожидания касательно прихода модернизма на смену романтизму в истории модерных городов. В текстах Тагора поэтическое и его власть над реальностью предстают именно как ресурс для жизни в городе, мощным средством преображения реальной и исторической Калькутты. В этом качестве оно было современным реалистичному и политическому модернизму и становилось ресурсом для городской жизни, подобно любому модернизму.

Такое компенсаторное использование поэтического можно увидеть в нескольких бенгальских реминисценциях, где действуют Тагор и/или его произведения. В качестве иллюстрации приведу два таких случая. В книге «Кабитар мухурта» («Момент поэзии») поэт Шанкха Гош рассказывает историю о своем отце и о месте Тагора в его жизни. Отец Гоша преподавал в колледже. Однажды врачи сказали ему, что одному из его сыновей осталось жить всего несколько часов. Охваченный горем отец пошел в класс и просто читал одно за другим стихотворения Тагора из книги «Найбедия» («Подношения»)[464]. Очевидно, что Тагор помог превратить саму материальность языка в источник глубокого утешения для опустошенного, отчаявшегося отца.

Второй пример я взял из воспоминаний художника Бенодбехари Мухопадхьяя, некогда изучавшего искусство в школе Тагора в Шантиникетане, а позднее ставшего учителем кинорежиссера Сатьяджита Рая. Мухопадхай так пишет о своих первых днях в школе Тагора:

В дождливые дни домики студентов в Шантиникетане оказывались почти под водой. Дождевая вода лилась струями сквозь ненадежные крыши и разбитые окна и заливала кровати. Однажды, в порыве крайнего раздражения после нескольких бессонных ночей, некоторые из нас, студентов, сказали ему [Тагору] о наших проблемах. Рабиндранат ответил спокойным голосом: «Садитесь. Сквозь мою соломенную крышу прошлой ночью тоже текла вода.

Поэтому я сел и написал песню. Послушайте ее и скажите свое мнение». И сказав это, Рабиндранат запел:

Ого духо джаганиа томай ган шонабо

Таито амай джагийе рахо

[О вы, кто будит во мне печаль,

Не дайте заснуть, чтобы я мог спеть для вас].

Окончив песню, Рабиндранат сказал: «Художники и поэты страдают от тех же невзгод. Никто о нас не заботится». Это правда, что в комнате Рабиндраната также немного капало. Но мы все вышли из его комнаты в приподнятом настроении и сказали себе: «Мы бы не смогли это сделать». Сегодня я практически убежден, что Рабиндранат ничего не предпринимал для починки наших жилищ. Или я уже не помню, чтобы он что-то предпринимал. Но его песня заставила нас забыть обо всех страданиях той ночи.[465]

И Тагор, и Мухопадхай, а также потенциальный читатель этой истории используют поэзию в качестве компенсаторного жеста. Они используют материальность языка – звуки, ритмы, мелодии – для реконструкции (не для отрицания) реальности, содержащей материальные или другие формы лишений.

Воображение как проблема истории национализма

В какой мере фраза «пронзить завесу реального», использованная Тагором для описания того способа видения, при котором Индия становится достойной любви, совпадает с идеей «воображения», изложенной Бенедиктом Андерсоном в книге о национализме?

Давайте вернемся к националистической поэзии Тагора, где применен этот способ видения – зрительный акт, преодолевающий объективное и историческое видение. Как правило, в этих произведениях Бенгалия предстает в образе любящей, защищающей, всё дающей, сильной матери-богини индуистов, Дурги или Лакшми. Во многих песнях Тагора, написанных для движения свадеши (1905–1908 годы), выступавшего против первого раздела Бенгалии, страна/нация живо предстает в образе этих двух богинь. Вот описание Бенгалии как Дурги:

Послание храбрости светится в твоей правой руке,

Твоя левая рука избавляет от любого страха.

Улыбка любви в двух твоих глазах,

А глаз на лбу полыхает огненным цветом.

О Мать, сколько бы я ни смотрел,

Я не могу отвести глаз от тебя.

Сегодня открылись двери в твой золотой храм[466].

В стихотворении «Бангалакшми (Бенгалия-Лакшми) описание Бенгалии следует образу Лакшми, богини-хранительницы домашнего благополучия:

В твоих полях, у твоих рек, в тысяче домов, стоящих глубоко в манговых рощах, на твоих пастбищах, откуда раздается звук дойки, в тени баньяна, в двенадцати храмах у Ганга, о, вечномилосердная Лакшми, о Бенгалия, мать моя, ты вершишь свои повседневные заботы денно и нощно с улыбкой на лице[467].

Или рассмотрим такие строки. Их читали наизусть школьники в Калькутте еще в конце 1960-х годов, а может быть, и позднее, в честь наступления осени, когда богине Дурге поклонялись по всей Бенгалии:

Сегодня, на заре осени,

Вижу ли я милые очертания

Матери моей, Бенгалии, как твои зеленые члены сверкают

Безупречной красотой?

Переполненная река не может течь,

Поля больше не вместят зёрен

Доэль зовет, коэль поет,[468]

При твоем лесном дворе

Среди всего этого ты стоишь, Мать,

На заре осени[469].

В северо-индийских языках есть целое семейство терминов для обозначения этой способности заглянуть за пределы реального, находиться в присутствии божества. Одно из них – «даршан» («видеть») обозначает обмен взглядами человека и божества, которое, как предполагается, происходит внутри храма или в присутствии образа («мурати»), в котором является божество[470]. Лично Тагор не был верующим и не практиковал поклонение идолам. Его семья принадлежала к брахмоистам, религиозному течению, в начале XIX века отвергшему идолопоклонническую сторону индуизма[471]. Но для обозначения «очертаний» Матери, которые он якобы видит осенним утром, Тагор использует слово «мурати», которое Томпсон ошибочно переводит как «форма». «Мурати» в своем буквальном значении – это материальная форма воплощения или явления. Слово используется обычно применительно к образу божества (хотя в светской прозе оно также стало эквивалентом слова «статуя»). Когда Тагор видит «мурати» Матери Бенгалии, он переживает «даршан». И дело не в том, что он был верующим индуистом или что он хотел испытать «даршан»: в его националистическом «взгляде сквозь» реальные, общие для многих людей практики, седиментированные в языке, – а не его личные или идейные убеждения – говорят через избранные Тагором фигуры речи. «Даршан» как таковой не был эстетической практикой, но Тагор эстетизировал его с целью заместить одну рамку реальности другой. В самом деле, как утверждали некоторые древние индийские теоретики эстетических практик, внезапные смены рамки и «приостановка обычного исторического мира» имели ключевое значение для наслаждения расой (эстетическим настроением). Мыслитель X века Абхинавагупта вывел теорию формирования эстетического опыта, которую один из его европейских переводчиков изложил следующим образом: «Общая идея для этих слов [ «чаматкара» и «висмайя» – слова, используемые для объяснения работы «расы»]… в том, что и мистический, и эстетический опыт подразумевают приостановку мира – обычного исторического мира, сансары – и его внезапную смену новым измерением реальности»[472]. Переживание националистической «расы» требовало вдохнуть жизнь в подобные древние практики.

Я не собираюсь сводить идею Тагора о «взгляде за пределы реального» к практикам, существовавшим до эпохи британского правления в Индии, и делать таким образом индийский национализм пространством непреодолимых различий между Востоком и Западом. Тагор (и национализм вообще) очевидно многое почерпнули из европейского романтизма. Его идея трансцендентного была однозначно идеалистической. Мой тезис состоит в том, что видение, порождающее «приостановку исторического мира», включало множественные и гетерогенные способы зрения, которые ставят под вопрос аналитическую глубину европейской категории «воображения».

То, как Бенедикт Андерсон использовал слово «воображение» для обозначения ролей романа, газеты, карты, музея и переписи в создании пустого, гомогенного исторического времени, которое позволяет разным частям нации существовать синхронно в воображаемой национализмом единовременности, заставляет всерьез задуматься. Андерсон, как я уже замечал выше, считает значение слова «воображение» самоочевидным, но предупреждает, что его не следует читать как указание на ложность[473]. Однако слово «воображение» имеет длинную и сложную историю в европейской мысли. К тому же его статус как критерия суждения о литературных достоинствах подвергался сомнению в дискуссиях о санскритской эстетике[474]. Обсуждая теории восприятия в индуистской и буддистской логиках, Матилал использует санскритские аналоги слова «воображение», близкие тому, что Кольридж в своей «Литературной биографии» (1815–1817 годы) назвал «фантазией» (fancy) – ассоциативная связь, сформированная памятью, но не полностью определяемая ею[475]. Как указывали многие наблюдатели, в европейскую философию это слово пришло из психологических теорий XVII века и проложило свой путь через анализ у Юма, Канта, Шеллинга и других – к теории Кольриджа в его «Литературной биографии» о «первичном» и «вторичном воображении»[476]. Использование этого слова европейским романтизмом было глубоко связано с христианскими концепциями божественного, и даже более поздняя секулярная форма не смогла вполне преодолеть более древнее разделение между умом и чувствами. Как точно заметил Томас Макфарленд, в основе этого слова (и его использования Кольриджем) сохраняется различение и напряжение между «я есть» (I am) и «оно есть» (it is), поскольку слово обозначает взаимодействие между наблюдающим мозгом и окружающими его объектами. Всё это отсылает к старому спору, повторенному у Кольриджа в аргументах против традиции Спинозы: был ли Господь субъектом, наделенным способностью, именуемой «воображением», или просто существовал в мире, не собираясь в нечто единое, субъектное по природе?[477]. Я предлагаю считать, что в подходе к национализму у Андерсона воображение остается менталистской, субъектно-ориентированной категорией.

Но «даршан» или «дивьядришти» (божественный взгляд) – я использую эти названия для обозначения комплекса зрительных практик – в модерных бенгальских националистических текстах не обязательно являются субъектно-ориентированными, менталистскими категориями. Не обязательно быть верующим, чтобы испытать «даршан». Как я уже говорил, когда Тагор видит «милое мурати» Матери-Бенгалии, его язык отсылает к «даршану» по почти неосознанной привычке. «Даршан» в данном случае принадлежит к истории практик и к габитусу. Для понимания этого не обязательно даже выстраивать категорию «сознание». Кольридж улавливает нечто, сходное с этим практическим моментом, когда пишет о «языке как таковом… как если бы он думал за нас» – процессе, который он уподобляет работе «с логарифмической линейкой, служащей механической безопасной заменой знанию арифметики»[478]. Если следовать более современным аналитическим интуициям Делеза, то можно сказать, что момент практики – это момент, который обходит – а не просто упраздняет – субъектно-объектные различия[479].

Практика «даршан» или «дивьядришти» может войти в сознание модерного субъекта, вызывая, как давно указал Фрейд, шок от неизвестного, дать сознанию мощную встряску[480]. Рассмотрим пример, взятый из статьи «Бхаратварша»[481] бенгальского писателя С. Ваджида Али, написанной в 1930-е годы. Квинтэссенция секулярного национализма – исламский автор пишет об индуистских эпических поэмах и разворачивает категории индуистской мысли, – эта статья оставалась обязательным чтением для старших школьников с 1930-х по середину 1960-х годов. Историцистский и политический взгляд сегодня, возможно, не увидит в этой статье ничего, кроме грубого националистического эссенциализма, поскольку даже для описания своего субъекта она использует английское слово «традиция». Такое прочтение не будет неверным. Любопытно, однако, то, каким образом «традиция» сама утверждается здесь как вопрос «божественного взгляда», взгляда, который, как объясняет Ваджид Али, упраздняет историческую точку зрения. В статье упоминаются два эпизода из жизни автора. Когда Ваджиду Али было 10–11 лет, в 1900–1901 годах, он совершил поездку в Калькутту, где в местной бакалейной лавке встретил старика, читавшего индуистский эпос «Рамаяна» нескольким детям. Он вернулся в город четверть века спустя и надлежащим образом отметил все признаки исторических изменений в том же квартале: автомобили, особняки и электричество пришли на смены тихим улицам, газовым фонарям и лачугам. Однако историческое чувство Ваджида Али испытало глубокое потрясение, когда в той же бакалейной лавке он застал совершенно ту же самую сцену – детям вслух читали буквально тот же самый отрывок из «Рамаяны», который он слышал двадцатью пятью годами ранее. В ответ на вопрос Ваджида Али об этом удивительном опыте старик, читавший «Рамаяну», объяснил, что в прошлый раз книгу его детям читал его отец, а теперь он читает эпос своим внукам. Сама книга принадлежала его дедушке. Ваджид Али почувствовал, как историческое время растворяется вокруг него. Он пишет: «Я пожелал старику здоровья и ушел из лавки. Мне как будто явилось божественное видение. Идеальная картина подлинной/реальной «Бхаратварши» предстала моим глазам! Древняя tradition[482] поддерживалась неразрывной, нигде не изменившись!»[483]

Ваджид Али ясно переживал шок неизвестности: «Мне как будто явилось божественное видение». Говоря «как будто», он оставляет открытой возможность того, что это созерцание могло целиком происходить в его сознании, быть работой «калпаны» – воображения. Но ведь остается и возможность того, что «калпана» Али не имеет отношения к зрительной практике, которую он пережил как сверхъестественное явление. Создавая историю специфического зрения, сделавшего возможным романтический национализм на субконтиненте, мы должны сохранить этот момент неразрешимости в тексте Ваджида Али между «воображением» в его менталистском значении и «божественным зрением», дивьядришти, относящимся к исторической практике. Нет никаких сомнений, что шаг в духе Тагора по преодолению исторического, с тем чтобы увидеть Индию сразу достойной обожания, обязан своим появлением европейскому романтизму и его менталистским категориям. Его ссылка на Китса и критика «полезности», равно как и разделение на духовное и материальное, смешивают мысль веданты с европейским романтизмом. Однако мой главный тезис таков. Если момент «заглядывания за» включает такие явления, как «даршан» или «дивьядришти», которые не обязательно исходят из наличия субъекта, это может иметь интересные следствия для роли категории «воображение» в пост-колониальных исторических работах.

Хорошо известен опыт Джавахарлала Неру, который в молодости ездил по индийской провинции и разговаривал с крестьянами о национальных проблемах. Неру описывает случаи, когда крестьяне приветствовали его криками «Бхарат Мата ки джай – Победу Матери Индии» («Бхарат» – «Индия», «Мата» – «Мать»)[484]. Как минимум в одном случае этот боевой крестьянский клич пробудил в Неру его педагогические инстинкты и модернистское сопротивление суевериям. Подобно школьному учителю, желающему проверить, как его ученики владеют определениями, он спросил собравшихся крестьян, кто такая «Бхарат Мата», «чьей победы они желают». Вопрос привел крестьян в замешательство, они не смогли дать внятного ответа. Неру пишет с восторгом учителя, которому удалось наконец завладеть вниманием класса: «Мой вопрос, вероятно удивил их, и точно не зная, что ответить, они смотрели друг на друга и на меня. Наконец смелый Джат, обрученный с землей несчетными поколениями, сказал, что это означает „дхарти“, добрая земля Индии». Неру, согласно его собственным словам, попытался объяснить им прямое значение этого выражение. Его триумфальные слова достойны повторения:

Какая земля? Их собственный надел в деревне, или все наделы в округе или в провинции, или во всей Индии? <…> Я пытался… объяснить, что Индия – это всё, о чем они думали, но при этом еще и гораздо больше. Горы и реки Индии, леса и обширные поля, дававшие нам пищу, всё было дорого нам, но в конце концов главное значение имел народ Индии, такие люди, как они и я, разбросанные по всей этой просторной земле. Бхарат Мата, Мать-Индия, в сущности, была этими миллионами людей. <…> И когда эта идея просочилась в их мозг, глаза их зажглись, словно от великого открытия.[485]

По мысли Неру, весь вопрос «бытия вместе» с «Бхарат Мата», бытия в ее присутствии, был как бы концептуальной проблемой, проблемой мышления. Он игнорировал тот факт, что слово «дхарти», означающее «землю», не может быть сведено к географическим границам Британской Индии, и счел его концептом с пустым содержанием. Далее он заполнил его материалом, подходящим для националистической мысли. Это был, говоря словами Бхабхи, педагогический момент национализма[486]. Но если интерпретировать употребление выражения «Бхарат Мата» крестьянами как отсылающее к практикам, седиментированным в языке, а вовсе не обязательно к понятиям, выработанным разумом или содержащим подтвержденные на опыте истины, то мы увидим оправдание крестьянского, или субалтерного, национализма. Их практика жизни в присутствии «Бхарат Маты» не была основана на упражнении ума, которому капитализм эпохи книгопечатания подвергает получившего формальное образование националистического субъекта. Они также не утверждали, что на своем опыте знакомы с землей как материнской фигурой. «Индия» – «Бхарат» – может быть матерью, потому что задолго до того, как появились газета и роман, существовала древняя практика «даршана», составлявшая ключевой элемент «перформативной» стороны крестьянского национализма. В качестве практики она оставляла в стороне вопрос о субъектности опыта.

Образованные представители элиты, подобно Тагору или Ваджиду Али, не были крестьянами. Для них национализм был неотделим от собственного эстетического переживания этого феномена. Но эстетический момент, сопротивляющийся реализму истории, создает определенную нередуцируемую гетерогенность при учреждении политического. Гетерогенность проявляется в отсылках к таким практикам, как «даршан» или «дивьядришти», встречающимся в двух разных регистрах в текстах Тагора и Ваджида Али. До тех пор, пока эти авторы творили как познающие на опыте, воображающие субъекты национализма, эти практики представляли для них опыт сверхъестественного. Статья Ваджида Али служит здесь примером. Но практика «даршан» также вошла в их словарь в форме, не обязательно в связи с непосредственным опытом, как в том стихотворении, где Тагор говорит о созерцании божественного образа матери-Бенгалии («Сегодня на милой заре…»). Тагор использует в значении «образ» идолопоклонническое слово «мурати» просто по языковой ассоциации, как привычный речевой оборот, как элемент, относящийся к его габитусу. Взятые вместе, эти способы восприятия предполагают, что «воображение» может быть и субъектно-ориентированной, и бессубъектной практикой. В этом смысле эта категория оказывается имманентно гетерогенной, в ней выживают и борются антагонистические духи Спинозы и Кольриджа.

Свойственный категории «воображение» плюрализм в конце концов делает невозможным рассмотрение политического как чего-то, что учреждает «единство» или целое. Давайте еще раз обратимся к стихотворению Суканты Бхаттачарьи. На поверхности кажется, что оно направлено против поэзии: «В царстве голода мир прозаичен». Поэзию следует запретить, изгнать, для того чтобы литература, теперь лишь в форме прозы, стала равняться на борьбу за избавление мира от несправедливости и эксплуатации, символом которых служит голод. Беспокойство Бхаттачарии по поводу рисков поэзии движимо историцизмом. Оно принадлежит к знакомому набору сетований: романтизм привел к росту апатии, или того хуже – фашизма, поэтому крайне опасно эстетизировать политику. К миру следует подходить под правильным углом посредством прозы, не подверженной оптическим иллюзиям параллакса. Но все-таки представьте, какой банальной и слабой оказалась бы критика Бхаттачарии, если бы он произнес это в прозе, если бы он не сделал выбор в самой практике письма в пользу тех самых качеств стиха, которые он так дерзко отвергает. Другими словами, стихотворение достигает своего политического эффекта именно потому, что оно не доводит до предела ни одно из понятий политического. Вместо этого оно прерывает одно определение политики – то, что равняет политику на реализм и прозу – чтобы скрытно ввести в текст тот политический заряд, который только поэзия и способна породить. Тем самым оно придает политике действенность, превращая ее в «не-одну». Именно в этом, на мой взгляд, состоит гетерогенность в самом строении политического, которую формулирует Тагор, уверяя соотечественников, что националистический глаз нуждается в обладании двумя прямо противоположными способами видения. Один отвечает за помещение политического внутрь исторического времени; другой создает форму политического, противостоящую историзации. Эта органическая гетерогенность политического отражает нередуцируемые множественности, которые соперничают друг с другом в истории слова «воображение».

Глава седьмая

«Адда»: история социальности

И это хороший знак,

что мне до сих пор нравится

«адда», ибо «адда»

неотделима от молодости.

Манаши Дас Гупта, 1957 год

Сегодня, в конце тысячелетия, когда уже ясно, что ни в одной точке мира нельзя скрыться от правления капитала, заданный Маршаллом Берманом несколько лет назад вопрос стал еще более актуальным. В своей знаменитой книге «Всё твердое растворяется в воздухе» Берман попытался разобраться в попытках «современных людей стать субъектами, а вместе с тем и объектами модернизации», в том, как людям удается «вцепиться в модерный мир и устроиться в нем, как дома»[487]. Я не уверен, что этого можно добиться на основе какой-либо конкретной программы, поскольку контроль над капитализмом распределен между различными группами неравномерно и зависит от глобального разделения институциональной власти. Но борьба за то, чтобы сделать капиталистическую модерность удобной для себя, найти в ней чувство общности, быть в ней, говоря словами Бермана, как дома, – это продолжающийся, непрерывный процесс для каждого. Как бы мы сегодня ни критиковали метафизику, процесс воспроизводства для себя метафизических идентичностей – по отдельности и коллективно – остается характерной чертой этой борьбы. И борьба эта ни в коем случае не проста. Как напоминает философ Дж. Л. Мехта, «апроприация того, что принадлежит нам и только нам, происходит только как возвращение домой из путешествия к чему-то чуждому, другому; таков закон, согласно которому „быть дома“ означает осваиваться и осваивать „дом“ [the law of being at home as a making oneself at home]»[488]. Это подразумевает вечную неполноту, незавершенность возвращения.

Представленная в этой главе история социальной практики «адда», распространенной в Калькутте в первой половине XX века, – это конкретное историческое исследование борьбы за обретение дома в эпоху модерна. Слово «адда» переводится бенгальским лингвистом Сунитикумаром Чаттопадхаем как «место» для «беззаботной беседы с приятными товарищами» или «болтовни близких друзей» (ниже я подробнее остановлюсь на такой взаимозаменяемости беседы и места)[489]. Грубо говоря, это практика встречи друзей для долгой, неформальной, вольной беседы.

Более точно историю «адды» можно было бы описать как историю желания – или нежелания – «адды» (desire for – or against – adda). По многим стандартам оценки в эпоху модерности, «адда» – небезупречная социальная практика: в ее современной форме в общественной жизни она по преимуществу мужская; она не обращает внимания на материальность труда при капитализме. «Адды» среднего класса обычно пренебрегают трудящимися классами. Некоторые бенгальцы считают, что эта практика способствует распространению ничем не прикрытой лености. И все-таки кажущееся постепенное исчезновение этой практики из городской жизни Калькутты в последние три-четыре десятилетия, без сомнения связанное с изменениями политэкономии города, сегодня вызывает огромное сожаление и ностальгию. Словно вместе с медленным умиранием «адды» умирает идентичность бенгальца.

Поскольку «адда» сегодня считается отмирающей практикой, то в Калькутте в последнее время наблюдался целый ряд сознательных попыток собрать и сохранить воспоминания и описания бенгальских «адд» за последнее столетие. В интернете можно найти несколько сайтов с чатами бенгальцев как из Западной Бенгалии, так и из и Бангладеш, которые называются «адда»[490]. Сборник статей «Колькатар адда» («„Адды“ Калькутты»), опубликованный к трехсотлетию Калькутты, отвечает существующему запросу. Он начинается с указания на «пугающую возможность» того, что бенгальцы вскоре забудут радость «адды», что жизнь их заполнится суетной, всепожирающей трудовой этикой[491]. Сайед Муджтаба Али, выдающийся бенгальский писатель-юморист, в связи с возможным исчезновением «адды» уже в 1970-е годы, писал: «Нельзя не согласиться, что подлинно выдающиеся „адды“ теперь все равно что мертвы, даже если кажутся нам живыми. Сколько этих пяти-, десятиэтажных строений, вырастающих сегодня в Калькутте, имеют помещения для „адды“?»[492] Даже каталог бенгальской печатной книги, сделанный Гильдией книгоиздателей Калькутты по случаю книжной ярмарки 1997 года, начинался с оплакивания утраты духа «адды» в этой профессии. Вступительная статья, в которой прослеживаются последние пятьдесят лет книгоиздательства в Калькутте, заканчивается на ностальгической и меланхолической ноте: «Дизайн обложек [бенгальских книг] изменился, равно как и художественное оформление публикаций. Теперь увеличилось разнообразие тем. Вместе с новыми писателями придут новые издатели. <…> Вернем ли мы то, что теперь уже исчезло навсегда из мира бенгальской литературы – литературные „адды“? Возможно, кому-то больно об этом думать. Но может ли быть иной путь, кроме как идти вперед, даже когда сердце наше болит?»[493].

Мне не интересна интерпретация этой ностальгии как какой-то ошибки. Будучи мигрантом в первом поколении с навсегда искореженным домашним инстинктом, я не способен быстро определить, в какой состоянии находится архив ностальгии по «адде». На архиве строится мой анализ, смешанный с моим личным желанием – как иммигранта, живущего в Австралии или в Соединенных Штатах, – почувствовать себя дома в былой Калькутте. Подобная ностальгия может быть обращена только в будущее. Она помогает мне быть дома, живя в другом месте. Поэтому я не могу предложить поверхностной критики ностальгии[494]. Очевидная сегодня в Калькутте ностальгия по «адде» должна заместить другую, неартикулированную тревогу: как подпевать постоянно меняющейся мелодии капиталистической модернизации, сохраняя в то же время комфортное ощущение, что ты находишься дома? Во многих индийских городах сегодня заметны симптомы того, что Арджун Аппадурай выразительно назвал «урбанистическим истощением»[495]. Свое собственное модернистское лицо, которое каждый из индийских мегаполисов сумел обрести в первой половине XX века, теперь рискует быть утраченным из-за демографических изменений и – в сравнении с прошлым – большей глобализации в сфере экономики и медиа. История «адды», смешанная с желанием «адды», может стать реквиемом по практике городского модернизма, погребенной другими удовольствиями и опасностями большого города.

Соответственно, неудивительно, что в последние десятилетия бенгальские интеллектуалы в своих спорах об «адде» ненамеренно породили немало метафизических измышлений. «Адду» часто рассматривают как нечто сущностно бенгальское, как неотъемлемую часть бенгальского характера, составной элемент таких метафизических понятий как «жизнь» и «жизненная сила». Беной Шакар, социолог 1940-х годов, многие работы которого созданы в форме диалога, словно это фрагменты бесед, проведенных в «адде», говорил в 1942 году о жизненной силе «адды», которая помогла бенгальцам «сохранить и обогатить» свои природные народные инстинкты. «Нам нужна именно „адда“», – провозгласил он в одной из таких бесед[496]. В предисловии к книге «„Адды“ Калькутты» историк Ниситхранджан Рай описывает бенгальцев как «аддофилов»[497]. Бенгальский писатель Нрипендра Кришна Чаттопадхай хвалебно писал в 1970-е годы об этом институте: «Бенгальцы пользуются в мире заслуженной репутацией как лучшие умельцы в практике „адды“. Ни одна другая раса не смогла выстроить институтов, подобных „адде“, возвышающейся над идеями необходимости и полезности. Наслаждение „аддой“ – это исконный и вечный принцип жизни. Ни одному другому народу не удалось принять этот принцип в свою жизнь так, как бенгальцам». И еще через страницу добавляет: «так глубока духовная связь между „аддой“, водой и воздухом Бенгалии, что „адда“ … распространилась на [Калькуттскую] Корпорацию, офисы, государственные совещания, рауки [веранды, террасы зданий], кофейни, спортивные залы, окружные организации политических партий, школы и колледжи – повсюду. Повсюду, по капиллярам любой деятельности течет „адда“ во многих разнообразных обличьях»[498]. По подсчетам Сайеда Муджтабы Али, по степени увлеченности «аддой» мужчины Калькутты уступают только каирцам. Каирские мужчины, как восторженно пишет Али, нехотя проводят дома по шесть часов в день (с полуночи до шести утра), остальное время они предпочитают проводить на работе или в кофейнях, наслаждаясь беседой со своими друзьями-мужчинами[499].

Я не ставлю своей целью защитить метафизическую бенгальскую претензию на уникальность практики «адды» именно для Бенгалии. Традиция, по которой мужчины и женщины собираются в определенных общественных пространствах для наслаждения обществом друг друга и непринужденной беседой, разумеется, не может быть монополией какого-то одного народа. Даже само слово существует не только в бенгальском языке – оно есть и в хинди, и в урду и означает «место сбора» (так, автобусные вокзалы в Северной Индии называются «бус-адда»). Если в дискуссиях об «адде» в Бенгалии XX века и есть что-то специфически бенгальское, то это именно утверждение, что практика «адды» уникальна для Бенгалии, что она служит первичной национальной характеристикой бенгальцев до такой степени, что «бенгальский характер» не может быть даже помыслен без нее. Именно это утверждение я буду изучать в данной главе, отталкиваясь от вопроса Бермана: как человеку удается создать себе ощущение дома в условиях капиталистических городов?

Мое внимание к истории практики «адды» будет ограничено в данном случае миром и культурой литературного модернизма Бенгалии XX века. Именно этот мир, как мы увидим, в результате осознанного националистического выбора стал домом для этой практики. Калькутта когда-то была ведущим центром бенгальского литературного процесса. Это одна из причин, по которой я сосредоточусь прежде всего на городской жизни Калькутты.

Бенгальские споры об «адде»

Широкое признание «адды» в качестве ключевого признака бенгальского характера не означает, что бенгальские интеллектуалы были едины в своем мнении относительно ценности этой практики. Поэтому позвольте начать с того, чтобы дать представление о сути споров, которые эта практика порождала тогда и порождает до сих пор. Отправной точкой нам послужат два противоположных мнения хорошо известных в истории модерной Бенгалии культурных деятелей – критика Нирада Чаудхури и писателя Буддхадева Бозе, основателя сравнительного литературоведения в Индии.

В знаменитой книге Чаудхури «Автобиография неизвестного индийца» «адда» рассматривается как признак глубокого и давнего нездоровья бенгальского характера. Чаудхури использует слово «стадность» как для описания «адды», так и для объяснения того, что, по его мнению, не так с калькуттскими мужчинами. Он начинает с замечания, насколько древней и повсеместной является бенгальская культурная практика «адды». «Каликата камалалая», книга Бхабани Чарана Бандиопадхая, опубликованная в 1823 году и представляющая собой заметки о бенгальской общественной жизни на раннем этапе истории колониальной Калькутты, служит ему убедительным доказательством того, что распространенная бенгальская практика «утренних сплетен, полуденного периода деловой активности или сиесты, послеобеденного отдохновения и вечерней встречи за разговором, все пришли в неизменном виде» из 1820-х годов в Калькутту 1930-х[500]. Чаудури описывает расположенность бенгальцев к компаниям весьма эмоционально, и его тон выдает моральное неодобрение, с которым он взирает на такое культивирование стадности:

То, чего жителю города недостает в социальности, он добирает стадностью. Нигде в мире вы не найдете лучшего ценителя дружеской компании, и никто другой так не зависит от сходства с приятелями в полном непонимании взаимных обязательств. Мужчина в Калькутте нашел компанию, в которой он страстно и постоянно нуждается, уже готовой, собранной безо всяких усилий с его стороны – на работе, или в баре-библиотеке, или в колледже, – местах, предназначенных для бессмысленной болтовни ничуть не меньше, чем для работы. <…> Возможно, стадность – это единственное бескорыстное свойство калькуттского общества. За пределами рабочего времени настоящий местный житель всегда слоняется в поисках компании, и это стремление зачастую обманывает само себя. Каждый трудоспособный человек, возвращаясь с работы, второпях моется, пьет чай и убегает из дома с намерением встретиться с друзьями, а эти друзья находятся в таком же постоянном метании, и может так случиться, что они не найдут друг друга. Наиболее распространенная практика, позволяющая избежать подобной неудачи, это фиксированные рандеву, или, как мы их называем на бенгальском, – «адда». У каждой «адды» есть свой фиксированный круг завсегдатаев. <…> Местом встречи чаще всего служит внешняя гостиная у одного из наиболее состоятельных членов группы, но иногда встреча может проходить в конторе после окончания работы или, что реже, в чайной. <…> По общему правилу, место встречи находится в квартале, где проживает большинство завсегдатаев. Но совершенно не редкость встретить человека, который преодолевает 5–6 миль на трамвае, чтобы присоединиться к своей компании. <…> Человеку может оказаться внутренне сложнее вступить в другую «адду», чем перебраться в новый дом в новом квартале.

В осуждающем тоне Чаудхури несложно различить колониально-викторианские предрассудки. В описании Чаудхури «адда» – это, во-первых, сама праздность, она указывает на летаргию духа. «В остром противоречии с демонической энергией, заметной в спешке на рандеву, – пишет он, – медлительность самого действия поразительна». Во-вторых, практика «адды», на его взгляд, выдает недостаток индивидуальности, наличие «стадного инстинкта». Он пишет так: «Я не понимал этого поведения до 1922 года, когда впервые прочитал „Социальную психологию“ Макдугалла, где нашел ясно очерченное и должным образом подчеркнутое различение между социальным и стадным инстинктом. Усилив свой критический арсенал благодаря этой книге, я начал называть ведущих стадный образ жизни уроженцев Калькутты „быками Гальтона“, то есть быками африканского Дамараленда. Кажется, будто эти животные даже не подозревают о существовании других, но, будучи отделенными от стада, проявляют явные признаки беспокойства»[501].

В-третьих, «адда» означала для Чаудхури отсутствие контролируемой социальности, которой, по его мнению, может достичь только человек с развитым чувством индивидуальности. У жителей Калькутты была «адда», потому что у них «было очень мало» того, что Чаудхури понимает под термином «общественная жизнь»: «Никаких послеполуденных или вечерних приемов, званых обедов, домашних ужинов, никаких танцев – ничего, что оживляло бы их существование». И наконец, «адда», согласно Чаудхури, враждебна буржуазному чувству дома. «Мощный стадный инстинкт жителей Калькутты практически убил семейную жизнь. У них нет такого обычая, чтобы мужчина вечерами сидел со своей женой и детьми. Едва ли возможно застать их дома в любой момент, подходящий для телефонного звонка, потому что день их делится на три больших выхода – утренние блуждания в поисках ненавязчивой болтовни, дневное пребывание в конторе и систематическое пребывание в компании по вечерам». Очевидно, что Чаудхури высоко ценит и не находит в жизни своих современников в Калькутте знаменитой триады буржуазного стиля жизни дом – работа – отдых, с помощью которой многие учебники по социологии и пытаются описать модерность. Тексты Чаудхури напоминают нам, что такая триада была как минимум объектом желания, если не практики, в жизни модерной Бенгалии. Критика Чаудхури не экзогенна, он видит картину изнутри.

В тот же период, в 1950-е годы, когда Чаудхури опубликовал свое разоблачение «адды», Буддхадев Бозе написал эссе на эту же тему. Едва ли можно представить себе два более противоположных по тону текста. Два первых абзаца статьи Бозе достойны цитирования целиком, хотя бы для того, чтобы зафиксировать тонкую природу привязанности, которую испытывали многие бенгальские интеллектуалы в отношении института «адды»:

Я не пандит, я не знаю этимологии этого слова. На слух оно не санскритское, [а] мусульманское. Если мы его хиндизируем и назовем «сабха», оно потеряет всё. Если англизируем и назовем party, мы убьем его дух. [Подходящая] одежда для встреч – хаки или «хади» [грубый, спряденный вручную хлопок], тогда как одежда для party должна быть легкой и отглаженной, а для «сабхи» – белой, нарядной, неудобной. Не знаю, существуют ли еще французские салоны, но их описания предполагают определенную степень изощренности, что не вполне подходит. Имеет ли «адда» точный синоним в каком-нибудь другом языке мира? Даже не будучи лингвистом, я могу сказать: нет. Потому что ни в одной другой стране мира не будет духа «адды», правильной атмосферы. Люди в других странах произносят речи, бросают шутки, предлагают аргументы, веселятся всю ночь, но они не занимаются «аддой». <…> Что делать в клубе тем, у кого есть «адда»?

Бозе в своем тексте отчетливо говорит, что «они» в его описании – это исключительно бенгальцы. Он идет дальше и подобно Нрипенде Кришне Чаттопадхаю, которого я уже цитировал, буквально натурализует саму эту практику, видя в ней отражение мягкой аллювиальной почвы Бенгалии:

«Адда» – это всеиндийское явление, но только на влажной, мягкой почве Бенгалии она может достичь своего наиполнейшего выражения. Подобно тому, как наш климат взращивает поэзию, так же он и помогает «адде» сохранять свою силу. Поздние вечера «чайтры»[502], наполненные шелестом дождя послеполуденные часы «сравана»[503], умытые луной осенние ночи, приятные, яркие зимние утра – все они оглашаются звонким колоколом «адды»; одни его слышат, другие – нет. В странах с крайне жарким или холодным климатом дух «адды» неизбежно обречен на увядание. <…> Мое сердце трепещет, когда я должен идти на «сабху», я убегаю прочь при упоминании party, но «адда»? Я не могу жить без нее. <…> Поэтому я не могу быть только ее поклонником, я должен быть ее служителем и проповедовать ее славу.[504]

Сознательно лиричный панегирик духу «адды», созданный на противоположном по отношению к Чаудхури полюсе чувствования, – сравнительно редкое явление. В конце концов, есть и другие бенгальские слова – «гултани» или «гьяджано», – которые обыкновенно означают «бессмысленную болтовню». Они предполагают наличие критического отношения к «адде», не относящегося к модерному капиталистически-колониальному сюжету «ленивого туземца». Вполне возможно, что характерный для среднего класса упор на дисциплину, преобладающий с колониальных времен, основывается не только на викторианском понятии лени, но и на существовавших ранее представлениях о том, что такое «работа» и «праздность». Как бы то ни было, даже такие убежденные адепты «адды», как Сунитикумар Чаттопадхай и Буддхадев Бозе, упоминают, что слово «адда» никогда не было популярным среди «опекунов и родителей», которые, вероятно, связывали его как минимум с пренебрежением своими обязанностями, если не с пустой тратой времени[505]. В то же время существует достаточно оснований предполагать, что в рамках бенгальской модерности «адда» предоставляла многим людям место для самовыражения, создания определенного стиля жизни в глазах других. Успех в «адде» имел также свою культурную ценность. Знаменитого бенгальского физика Сатьендру Ната Бозе (одного из авторов статистики Бозе – Эйнштейна) современники часто уважительно называли «аддар раджа» – «король „адды“». А писателя Сайеда Муджтабу Али, который и в речи, и в текстах часто использовал стиль популярного на «адде» рассказчика, почитатели наградили шутливым титулом «адда-чакрабарти», или «император „адды“»[506]. Разнообразные линии напряжения, определяющие модерное понимание в Бенгалии термина «адда», собраны в семантический диапазон, приписываемый этому слову бенгальско-английскими словарями. Вот пример из словаря 1968 года издания:

Адда – сущ. Жилое помещение; часто посещаемое место; (фиксированное или постоянное) место встречи, рандеву; место или учреждение для каких-либо занятий («ганер адда»: [ «адда» для музыкантов]); клуб; группа праздно болтающих, место их встречи или разговора; место для собраний, станция или стоянка («гарир адда» [ «адда» для автомобилей]). Адда гара – гл. поселяться (обыч. постоянно), селиться. Адда деойя, адда мара – гл. присоединяться к групповому разговору; заниматься праздной беседой с другими. Аддадхари – сущ. Владелец или главный человек в клубе; завсегдатай клуба. Аддабадж – прил. Падкий на праздные беседы с другими или посещающий клубы, где ведут такие беседы.[507]

Читатель заметит, как в этой статье следы раздражительности Нирада Чаудхури сохраняются в морализирующем описании «адды» как «праздной беседы». С другой стороны, сохранилась и претензия на «модерность», выразившаяся в сравнении с английским клубом. Санскритизированное слово «аддадхари» и фарсизированное слово «аддабадж» указывают на образ бытия, определенный темперамент или характер, связанные с корневым понятием, притом что само понятие сохраняет старый смысл: «место жительства», «место сбора», «поселение», указывая на возможную диалектику оседлости и номадологии, полный смысл которой сегодня нам уже недоступен.

Столь различные значения слова свидетельствуют о гетерогенности прошлого, связанного с практикой «адды», – институтом городской жизни Калькутты, одновременно прославляемым и осуждаемым, но в любом случае повсеместным. Было бы упрощением видеть в «адде» только пережиток древнего феодального образа жизни, рудимент сельского, догородского прошлого, сохранившийся как препятствие на пути к бенгальской модерности. Точно так же ошибкой было бы воспринимать восторженный текст Бозе об «адде» как защиту докапиталистического отношения к времени и социальности. И столь же неверно было бы слышать в прозе Чаудхури голоса призраков Лютера или Вебера. Институт «адды» сопротивляется анализу в жестких рамках истории о переходе от феодализма к капитализму. В самом деле адептами практики зачастую оказывались те же люди, которые формировали модерную бенгальскую читающую публику в Калькутте и внесли большой вклад в модерное понимание национального.

«Адда» и рождение демократической речи: генеалогия

В современном бенгальском языке слова «адда», «маджлиш» (от арабского «маджлис» – собрание, встреча, вечеринка), «байтхак» (собрание; «байтхакхана» – гостиная) и другие подобные используют почти как синонимы. Для обозначения человека, который рад быть частью «адды» или «маджлиша», могут употребить как слово «маджлишли», так и «аддабадж». Однако эта взаимозаменяемость – по крайней мере, в бенгальском узусе – явление относительно недавнего времени. В текстах XIX века «адда» гораздо реже встречается как синоним «маджлиша», чем в наше время. В текстах XIX века мне не приходилось наблюдать примеров использования слова «адда», в которых эта практика подавалась бы как заслуживающая уважения. Респектабельным слово «адда» стало в XX веке, благодаря своей связи с пространствами, где происходило формирование модерной бенгальской читающей публики.

Обычай собираться вместе для неформального обсуждения всех событий повседневной жизни – это древняя традиция в сельской Бенгалии. Она практиковалась как мужчинами, так и женщинами, только женщины собирались в отдельных общественных пространствах. Об этом свидетельствует слово «чандимандап», обозначавшее постоянное место поклонения богине Чанди, но использовавшееся сельскими старейшинами в других ситуациях в качестве места встречи. Интересно, что дискуссии об институте «адды» часто напоминают бенгальским авторам об этом древнем элементе бенгальской сельской жизни[508]. Одно из типовых пространств Калькутты, ассоциирующееся с «аддой», – это «раук», или «ровак», – веранды, пристроенные к старым калькуттским домам. Именно там собиралась молодежь квартала и устраивала свои шумные «адды». Это вызывало большое недовольство домовладельцев из среднего класса, видевших в этих буйных «аддах» угрозу своей респектабельности, особенно если в доме жили молодые женщины. Внешняя веранда была характерной чертой бенгальских домов, пока ее не вывел из моды рост цен на землю. Структурно она брала свои корни в «даоа» – веранде, окружавшей традиционную мазанку в бенгальских деревнях. Точно так же и практика мужских собраний в подобных местах могла иметь какое-то отношение к более древним практикам. Но в «аддах» на городских «рауках» участвовала в основном молодежь, не связанная с литературным процессом. В XIX веке на многих таких «аддах» тон задавали общественные лидеры квартала[509]. Бенгальский писатель Преманкур Атарти оставил нам живописные зарисовки о молодых людях, собиравшихся на «рауках» в разных кварталах Калькутты в середине XX века:

У одного из домов в квартале была просторная веранда-«раук». Парни собирались там на свою «адду» по воскресеньям и в праздники. <…> Беседы касались любых тем: патриотизм, борьба, спорт, Англия, Германия, Швейцария…

Часто споры, начинавшиеся в дружеском тоне, становились такими злобными и оскорбительными, что жители дома опасались случаев физического насилия. Но люди в те дни были настолько преданы «адде», что все равно приходили на свою «адду», несмотря на эти стычки[510].

В книге «Воспоминания о моих школьных днях», написанной в 1870-е годы, но описывающей события 1830-х, Лал Бехари Дей использует слово «адда» для обозначения места отдыха и упоминает его в рассказе о своей первой поездке в Калькутту из родной деревни Тальпур (Сонапалаши): «Мы проехали только восемь миль. Мы остановились в „адде“, или на постоялом дворе, помылись, приготовили еду, поели и выпили (только эль Адама[511]), побездельничали, снова приготовили еду, поели вечером, помыли ноги в горячей воде и разместились на земле – лишь тонкая пальмовая циновка отделяла наши тела от глиняного пола»[512].

В известных социальных сатирических сценках «Хутом пьянчар накша»[513], написанных Калипрасанной Сингхой и впервые опубликованных в 1861/1862 годах под английским названием «Сценки от Хутома, изображающие повседневную жизнь каждого дня»[514], слово «адда» уже четко отделяется от слова «маджлиш». «Адда» в «Хутоме» обозначает место собрания людей, но его использование не предполагает уважения – как, например, в случае, когда автор насмехается над коллективными формами молитвы, построенными по образцам христианских практик и введенных в Калькутте индуистской реформистской сектой Брахмо Самадж: «Почти невозможно понять смысл Брахма дхармы [религии] в эти дни. <…> Что же, Всемогущий – не то переселенец из глубинки, не то брахман из Махараштры, который не слышит, пока к нему не обратятся [коллективно] от имени „адды“?»[515]. Другие случаи использования слова «адда» в «Хутоме» связаны с жизнью низов, «притонами», где употребляют опиум и марихуану: «чарасер адда», «ганджар адда». Такое словоупотребление подтверждается и в мемуарах Пьяримохана Мухопадхая о Калькутте первых десятилетий XX века. Он говорит о районах неподалеку от кремационных «гхатов»[516] и моста Ховрах в северной части города как местах «адды» тех, кто употребляет опиум и марихуану[517]. Такое словоупотребление созвучно со значениями в старых бенгальских словарях, увязывающих «адду» с маргинальным образом жизни. Они определяют «адду» как место сбора «плохих» людей или людей дурных занятий («кулок», «дурбритта»)[518].

В свою очередь, употребление слова «маджлиш» – как в «Хутоме», так и в других текстах, – предполагает формы социальных собраний, по умолчанию связанных с благосостоянием и патронажем, и часто сопровождается иллюстрациями, изображающими мужчин, собравшихся в гостиной богатого человека («байтхак» или «байтхакхана»). В «Хутоме», например, «маджлиш» сопровождается вином, танцующими девушками, канделябрами, дорогими нарядами и пьяными стычками – всеми атрибутами нуворишей Калькутты начала XIX века и их «испорченных» потомков[519]. Многие из этих ассоциаций ослабевают в XX веке, но «маджлиш» как место сохраняет структурную привязку к патрону, состоятельному человеку, вне гостиной (или «байтхакханы») которого собрание просто не смогло бы состояться. И чаще всего это слово связано с местом, где проходят какие-то представления – пение, танцы, декламация стихов и так далее. Разговоры здесь если и не были исключительно подобострастными, то уж точно не были полностью демократичными, поскольку само наличие патрона разными путями влияло на речевые паттерны всей группы. Неудивительно, что в словаре Субала Митры, впервые опубликованном в 1906 году, «маджлиш» объясняется как «картабхаджа далер сабха», или «встреча тех, кто поклоняется хозяину» («картабхаджа», между прочим, было еще и названием бенгальской религиозной секты)[520].

Напротив, невзирая на позднейшее перекрытие семантических полей слов «адда» и «маджлиш», та «адда», которой в 1950-е годы восхищается Буддхадев Бозе, безусловно имеет демократический характер, связанный с жизнью среднего класса. «Каждый пользуется в „адде“ равным статусом», пишет Бозе и продолжает:

Различий между людьми в тех аспектах жизни, которые касаются размеров заработка, нельзя избежать. Но те, кто не умеет отбросить это чувство розни подобно тому, как снимают с себя рабочую одежду, никогда не смогут прочувствовать вкус «адды». Если случится так, что среди гостей окажется тот, чей статус столь высок, что мы никак не можем об этом забыть, то мы сядем у его ног как верные почитатели, но его не пригласят [разделить] нашу радость, поскольку сам источник «адды» превратится в лед в тот момент, когда взор этого человека обратится к нему. И сходным образом, если окажутся люди, чей умственный уровень значительно ниже, чем у других, то им следует держаться в стороне, и так будет удобней для всех.[521]

Разумеется, ни одна «адда» никогда не была лишь такой, лишь чистой демократической практикой. На многих «аддах» собирались важные люди, которые представляли для собраний свои гостиные. «Адда» в XX веке оставалась гибридом, сочетавшим элементы «маджлиша» с элементами разговоров в кофейне. Но появление демократической чувствительности отделяет речевые паттерны «адды» в «байтхакхане» патрона от «адды» в публичном месте.

Интересные примеры бесед на вымышленной «адде», собирающейся регулярно в чьей-то «байтхакхане», можно найти в коротких шутливых рассказах «Ламбакарна» и «Дакшинрай», опубликованных в 1915–16 и в 1928–29 годах соответственно. Парашурам (Раджшекар Бозе) написал оба рассказа в период антибританского националистического движения. Роль хозяина в обеих историях отведена состоятельному бенгальскому землевладельцу, представленному как «Рой Бангшалочан Банерджи Бахадур, заминдар и почетный магистрат, судья Белегхаты[522]». В первом рассказе, «Ламбакарна», нам представляют набор персонажей «адды», регулярно собирающихся у Бангшалочана:

На вечерней «адде», собиравшейся в «байтхакхане» у Бангшалочан-бабу можно было каждый вечер услышать много громких слов. Губернатор Сурен Банруджи[523], «Мохунбаган»[524]; духовные истины, похоронная церемония местного жителя, старика Адхара, новый крокодил в Алипоре[525] – нет таких тем, которые остались бы без внимания. Недавно, на протяжении последних семи дней, предметом дискуссии был тигр. Наген, шурин Бангшалочана, и Удай, какой-то его далекий «племянник», прошлым вечером чуть из-за этого не подрались. С большим трудом другие члены группы убедили их угомониться.[526]

В этом описании уловлен дух бенгальской «адды». «Чистая „адда“, – пишет Радхапрасад Гупта, член хорошо известной „адды“ 1940-х годов, – не имеет… прочной, постоянной agenda <…> Нет никакой уверенности, какая тема будет поднята во время „адды“ в конкретный день, что вызовет споры и стычки и чем это всё закончится. Предположим, в одну минуту идет беседа о сверхновой за пределами Солнечной системы, а уже в следующую минуту могут спорить о работе Плеханова „К вопросу о роли личности в истории“»[527].

Вселенской широтой затрагиваемых тем, простирающихся от националистического движения до бенгальских тигров, посетители гостиной Бангшалочана фиксируют тот факт, что существо их встречи – это сама практика «адды». Во втором рассказе речь идет о той же гостиной с теми же персонажами, но теперь действие происходит где-то в 1920-х годах. Этот рассказ, в свою очередь, показывает, как патрон «маджлиш-адды» мог вмешиваться в критические моменты разговора, вследствие чего он перестает соответствовать стандартам демократического диалога, которые Буддхадев Бозе идеализировал в своей похвале модерной «адде». Приведем начало второго рассказа, «Дакширнай»; темой разговора снова был тигр. Отметим, насколько мимолетным, но определяющим было участие в разговоре Бангшалочана:

Господин Чаттерджи сказал: «Если говорить о тиграх, то лучшие в „Рудрапраяге“[528]. Крупные, гигантские зверюги. <…> Но такова [священная] сила этого места, что они ни на кого не нападают. В конце концов, ведь все [люди там] это паломники. Они ловят и едят только „сахибов“ [европейцев, белых людей]. <…> Адвокат Бинод сказал: «Какие замечательные тигры! Нельзя ли сюда завезти нескольких? „Сварадж“[529] быстро наступил бы. „Свадеши“, бомбы, прялки, раскол в законодательных советах[530] – без всего этого можно было бы обойтись». Такой разговор шел однажды вечером в «байтхакхане» у Бангашлочан-бабу. Он был поглощен чтением английской книги «Как быть счастливым, даже будучи женатым». Его шурин Наген и племянник Удай также были здесь.

Чаттерджи затянулся кальяном на целую минуту и сказал:

– А почему вы полагаете, что этого еще не попробовали?

– Правда? Но в отчете Роулетта[531] об этом не упоминается.

– То есть вы читали отчет? Послушайте, разве правительство обо всем знает? Есть многое на свете – или как там поговорка гласит.

– Почему бы вам не рассказать нам об этом?

Чаттерджи помолчал какое-то время, а затем произнес:

– Хм-м-м…

Наген просительным тоном:

– Почему бы и нет, мистер Чаттерджи?

Чаттерджи встал, выглянул за дверь, посмотрел в окно, и, вернувшись на место, повторил:

– Хм-м-м.

– Что вы там искали? – спросил Бинод.

– Только удостоверился, что внезапно тут не появился Харен Гхосал. Это полицейский шпион, лучше быть осторожным с самого начала.

Бангшалочан отложил книгу и произнес:

– Лучше бы вам не обсуждать эти темы здесь. Не должны такие истории звучать в доме магистрата.

В итоге Чаттерджи все-таки рассказывает свою историю, но лишь согласившись с условием Бангшалочана, что он опустит «излишне крамольные» моменты[532]. Мне хотелось бы подчеркнуть здесь две вещи. Во-первых, редакторско-цензорская роль хозяина, которая становится ясна только в конце диалога, когда патрон собрания Бангшалочан произносит всего несколько слов, но тем самым определяет правила обсуждения на «адде». Это относит пространство данного собрания ближе к «маджлишу», чем к демократической, модерной «адде». Второй важный для меня момент – то, как аккуратно, через название книги, которую читает Бангшалочан, автор рассказа привлекает наше внимание к гендерной природе пространства. К этой теме я еще вернусь ближе к концу главы.

Если в «маджлише» гостеприимство хозяина давало ему власть мягко (а иногда не слишком мягко) поправлять ход беседы, то на другом полюсе находилась «адда» в кофейне или в чайной, где в отсутствие патрона было принято правило «угощения по-голландски»[533] (приношу бенгальские извинения голландцам!)[534]. Однако, здесь мы видим интересный поворот, с которым бенгальцы адаптируют демократию и индивидуализм к культуре «адды». Бенгальское выражение, соответствующее «угощению по-голландски», представляет собой цепочку бессмысленных английских слов: his his, whose whose[535]. Это буквальный (перевернутый) перевод «джар джар тар тар» («чей чей, его его»). Это выражение было в ходу уже в 1960-е годы. Я не знаю, когда оно появилось, но Сагармай Гхош, редактор известного бенгальского литературного журнала «Деш», упоминает это выражение в своих воспоминаниях об «адде», которая собиралась еще в 1950-е годы[536].

Зачем обычному выражению «сидеть по-голландски» давать смешное, звучащее по-английски название? Глубокий анализ этого явления, несомненно, потребует изучения вопроса об использовании другого языка и механизмах основанного на игре слов юмора у бенгальцев. Но мне кажется, что юмористическое использование английских слов в данном случае прикрывает ощущение дискомфорта из-за отсутствия гостеприимства, что как раз и предполагает такой способ оплаты. Бенгальское выражение «джар джар тар тар» – это неодобрительное описание того, что считается эгоистическим отношением. Глубокая связь между едой и щедростью в бенгальской культуре привела к чувству неудобства, с преодолением которого в сознании среднего класса было связано принятие индивидуализма, подразумеваемого ситуацией, когда каждый сам платит за свою еду. Намеренно абсурдная грамматика выражения «чей чей его его», вероятно, помогало собиравшимся в кофейнях «аддам» преодолеть смущение, возникавшее именно в момент, когда становилось очевидным исчезновение фигуры патрона. В этом плане демократическая «адда» как бы сохраняла в своей структуре ностальгию по «маджлишу». Не удивительно, что эстетика «адды» XX века всегда будет связана с гибридной формой, которая так и не сможет полностью оторваться от «маджлиша».

«Адда» и формирование городского пространства

Итак, между «маджлишем» и «аддой» пролегла история модерности, возникновение бенгальского среднего класса, общественная жизнь которого была отмечена его литературными и политическими устремлениями. Слово «адда», как я уже говорил, обрело респектабельность благодаря связи с литературными и политическими группами, которые процветали в городе в 1920-е, 1930-е годы и позднее. Но связующим звеном здесь, в свою очередь, стало развитие институтов и пространств, характерных для модерности в любой точке мира.

Первым таким институтом стала старшая школа и то пространство, которое она создавала для литературной близости мужчин – пространство, без сомнения, гомосоциальное, а иногда, возможно, и находящееся на грани гомоэротического. Ранние следы такой дружбы можно увидеть в письмах молодого Майкла Мадхусудана Датта, которые он в 18 лет, в 1842 году, писал своему школьному другу Гоуру Дасу Бисаку, также учившемуся в это время в Хинду-колледже. Они написаны по-английски, под явным влиянием английского романтизма. Все выделенные слова в тексте подчеркнуты самим Даттом:

Мое сердце бьется, когда я вспоминаю, что ты – мой друг. Ты говоришь, что почтишь мое жилище… своим «Королевским присутствием». Твое присутствие, Гоур Дас, больше, чем Королевское. О, оно ангельское! о! нет! Это нечто еще более изысканное!

В прошлую среду я ходил на механику – нет, не учиться черчению, «О! нет! Это нечто еще более изысканное!» – чтобы увидеть тебя. <…> Увижу ли я тебя завтра на механике? О! приходи ради меня![537]

Позднее в том же веке, мы видим пример столь же тесной дружбы между Бипином Чандрой Палом и Сундаримоханом Дасом или Динешем Чандрой Сеном и неким юношей по имени Рамдаял[538]. В XX веке существуют свидетельства подобной дружбы между Ачинтьякумаром Сенгуптой и Премендрой Митрой, которых в молодые годы связывало чувство привязанности, которое сложно было отличить от романтической любви[539]. С возникновением женских школ такая дружба расцветала и среди девушек, но их истории, по понятным причинам, сложнее восстановить. Я хочу сказать, что история модерной бенгальской «адды» имеет некоторые корни в том, как литература проникала в пространство дружбы и задавала новые рамки для чувства близости.

Первопроходцами и покровителями многих форм литературных объединений были Тагоры. В этих собраниях сочетались более формальные структуры – тогда они получали название «ашар» или «саммилани», имеющее санскритские корни, – и некоторые из более спонтанных элементов «адды»[540]. В семье Тагоров удовольствие от общения с родственниками приправлялось общей страстью к литературе. Сарала Деви, племянница поэта Рабиндраната Тагора, позднее описала семейный праздник 1887 или 1888 года в Дарджилинге, когда поэт читал всей семье, собиравшейся каждый вечер на «ашар», английскую литературу. «Мои литературные вкусы были сформированы Рабимамой[541]. Он стал человеком, развернувшим мое сердце к художественным сокровищам Мэттью Арнольда, Браунинга, Китса, Шелли и других. Я помню, как мы собирались в Кастлтон-хаусе в Дарджилинге каждый вечер в течение месяца, и [он] читал вслух и объяснял [нам] „Пятно на гербе“ Браунинга. Так я впервые познакомилась с Браунингом»[542].

Истории из жизни националистического писателя Бонкимчондро Чоттопаддхая также свидетельствуют о том, как литература просачивалась в пространство дружеского и социального общения. Бенгальский эссеист Акшой Чандра Саркар вспоминает, как однажды провел с Бонкимчондро несколько часов в зале ожидания на железнодорожном вокзале, обсуждая литературный жанр романа-загадки: «Из обмена эстетическим удовольствием («раса») родилось чувство взаимного уважения между нами. Со временем оно переросло в… особую дружбу. Он превосходил меня по возрасту, касте, образованию, успехам, но это никак не препятствовало нашей дружбе»[543]. Племянник и биограф Бонкимчондро Саши Чандра Чоттопаддхай рассказывает историю бурного спора между Бонкимчондро и его литературным приятелем, который продолжался без остановки с девяти вечера за полночь, и комментирует это так: «При упоминании Гюго, Бальзака, Гете, Данте, Чосера и других я всегда вспоминаю тот вечер». Саши Чандра также рассказывает о том, как «байтхакхана» Бонкимчондро иногда превращалась в место литературной «адды» (он действительно использует оба этих бенгальских слова в тексте 1911/1912 года), где встречались писатели[544].

Рис. 1

Было еще две институции, которые подталкивали дискуссию на «байтхаке» к общемировым проблемам. Одной из них стала газета «Хутом», которая упоминает, что «англизированные» люди в 1860-е годы всегда живо интересовались «лучшими новостями дня», но в те годы газета служила отличительным признаком именно англизированной публики[545]. Рисунок 1920-х годов бенгальского художника Чару Рая изображает типичную сцену «байтхака», и здесь газета, как и книга, уже выглядят определяющим, повседневным атрибутом новой «байтхакханы» XX века (Рис. 1)[546]. Сравните его с рисунком Сунити Чаттопадхая, где изображена «адда» в студенческом общежитии в Калькутте 1913 года, а также с описанием Чаттопадхая обычного порядка обсуждения на типичной «адде». Процесс демократизации литературных вкусов у молодежи среднего класса и их индигенизации, обращения к локальному культурному контексту, проступает все более явно[547]. В отличие от сдержанного, аристократичного «байтхака», атмосфера тут оживленнее, мебель скромнее и далеко не такая удобная. Энергетика сцены достигается при помощи вытянутых рук, указующих пальцев и сосредоточенных глаз на переднем плане, предполагающих напряженный спор. Как объясняет Чаттопадхай, в спорах рождалась новая связка между литературой и формированием «я» бенгальцев:

Вечером в общежитии жизнь заметно оживляется. <…> Нет конца беседам и спорам по любым темам, шуткам, песням. <…> Любимые литературные темы – господин Рабиндранат Тагор и покойный господин Д. Л. Рой как поэты, место Хема Чандры Банерджи и Майкла Мадхусухана Датта в бенгальской поэзии, драматический гений позднего Гириша Чандры Гоша. <…> Первая тема лидирует по популярности с отрывом, в каждом общежитии есть свои «рабииты» и «дижуиты», столь же несогласные со своими оппонентами, как виги и тори в прошлом.[548]

Рис. 2

Важно отметить в вышеприведенной цитате, что все литературные отсылки уже бенгальские, что указывает на следующий шаг в популяризации литературы в жизни бенгальцев. Вскоре этот процесс ускорится, когда бенгальская литература появится как отдельная дисциплина в 1919 году в программе Калькуттского университета[549]. Споры молодежи на «аддах» имели ключевое значение для продвижения литературы в повседневную жизнь среднего класса. А это в свою очередь добавило респектабельности «адде» как форме социальной активности. Сунити Чаттопдахай так вспоминал о студенческих днях: «Студент обладал большим набором гибридных слов [смеси бенгальского и английского], которые изобретались в любой момент. Слова addify и addification не имели никакого отношения к математической операции сложения (addition), они получили значение „наслаждаться беседой“ … и произошли от бенгальского слова „адда“»[550].

В начале XX века можно наблюдать тенденцию к тому, что образованные бенгальские мужчины стали создавать некое подобие клубов, где можно было обсуждать литературу, а позднее и политику. Одним из таких клубов был Monday Club, названный по дню недели, когда он возник. О нем в последние годы много написано; его членами были такие будущие знаменитости, как писатель Сукумар Рай (отец кинорежиссера Сатьяджита Рая), математик Прасанта Чандра Маханолобис, лингвист Сунити Кумар Чаттопадхай и другие. В описании Хирана Кумара Саньяла[551] говорится, что это был «регулярный клуб» с формальным членством и ежемесячным взносом в четыре анны[552]. Деятельность клуба включала дискуссии «обо всем, начиная с Платона и Ницше, и заканчивая поэзией Банкима, Вивекананды, вайшнавов и Рабиндры», а также музыку, застолья и пикники[553].

Рабиндранат Тагор получил Нобелевскую премию по литературе в 1913 году. Можно только представить, в какой мере это помогло укоренить литературу в повседневной жизни «обычных» бенгальцев. Если в XIX веке развитие литературного таланта оставалось в основном занятием относительно состоятельных людей, то молодые националисты, радикалы или социалисты 1920-х и 1930-х годов уже далеко не обязательно были богаты. Говоря социологически, они были маленькими людьми, часто жившими в стесненных финансовых условиях, однако их любовь к своей литературе и литературе других частей света имела очевидный оттенок идеализма. Тагор был великим поклонником гетевской идеи «мировой литературы», и, судя по всему, получение им Нобелевской премии демократизировало статус литературы как призвания и профессии. Отныне быть литератором, даже безработным, означало быть человеком респектабельным, поскольку литературная активность отныне по определению имела глобальную значимость. По крайней мере, это можно было использовать как аргумент.

Тем самым «адда» могла стать пространством, в котором представители среднего и нижнего среднего класса могли практиковать литературный космополитизм. В 1921 году двое молодых людей, Динеш Ранджан Дас и Гокул Чандра Наг, основали новую организацию «Клуб четырех искусств», куда намеревались привлечь и женщин. Под «четырьмя искусствами» подразумевались литература, музыка, ремёсла и живопись. Ни у Даса, ни у Нага не было аристократических корней. Дас работал в лавке спортивных товаров в городском квартале Чоуринги, а позднее в лавке аптекаря; Наг работал в цветочной лавке на Новом рынке. У них в распоряжении просто не было доступной гостиной, и уже в этом можно углядеть демократизацию и определенный социальный радикализм этой формы «адды». Джибендра Сингха Рай, изучавший историю клуба, пишет: «Главной проблемой после открытия клуба стало помещение. Многие отказывались сдавать комнаты для собраний, куда приходили бы и мужчины, и женщины. В результате свою гостиную за небольшую плату им сдали сестра Динеша и ее супруг Сукумар Дас Гупта»[554].

Примечателен идеализм основателей клуба, окрашенный мощной дозой посттагоровской веры бенгальцев в искупительную силу литературы и искусства для жизни среднего класса. Позднее Динеш Раджан описывал происхождение клуба в словах, в которых обнаруживает себя идеализм, стремящийся охватить ни много ни мало весь мир. Сам он, возможно, был безвестным бенгальским писателем, но полагал, что его действия принесут благо всему человечеству. Он считал себя гражданином глобального литературного мегаполиса. Описание Даса свидетельствует, как литература, мужская дружба и определенный гуманизм соединились, превратив литературные «адды» в Калькутте 1920-х годов в пространства, где могли воспитываться и поддерживаться демократические и космополитичные взгляды на устройство мира:

Идеальная и воображаемая форма этого клуба постепенно складывалась у меня в голове на протяжении многих лет. Наблюдая признаки молчаливой боли на лицах многих мужчин и женщин в этой стране идеалистов, я проникся сердечным желанием вывести свои фантазии на свет из темных пещер моего разума. <…> Мой энтузиазм, вероятно, отбрасывал тень на лицо. Гокул однажды спросил меня: «Что происходит у тебя в голове? Я чувствую, будто у меня вертится точно такая же мысль, как у тебя, но я не могу ее точно сформулировать». И я ответил: «Я представляю нечто вроде гостевого дома, куда могут прийти отдохнуть люди, уставшие от жизненных тягот, и где национальность, пол и положение в обществе не могут служить барьером, где люди радостно занимаются своим делом, свободно общаясь друг с другом, находят полноту жизни в легком воплощении своих желаний». Гокул положил свою руку поверх моей, похлопал ее и закричал от радости: «Это и есть мечта всей моей жизни тоже, но я до сих пор не мог представить себе ее в ясной форме!»[555]

Растущая в городе книготорговля – то есть рынок мировой литературы – тоже была организована вокруг культуры «адды». Устные лекции и беседы оставались важным фактором формирования и распространения литературных вкусов в городе, где производство и чтение книг продолжало базироваться на личных связях. Каждый книжный магазин, каждая небольшая редакция литературного журнала принимала у себя «адду», где собирались писатели, критики, издатели и читатели[556]. Живой образ этой небольшой, но значимой субкультуры мы можем увидеть в зарисовке, оставленной нам Нрипендрой Кришной Чаттопадхаем:

Сразу за площадью Колледж-сквер находился большой книжный магазин The Book Company. К началу этого века вокруг Колледж-сквер открылось несколько подобных ему новых книжных лавок. Эти магазины играли большую вспомогательную роль в распространении culture той эпохи. Они начали завозить недавно изданные книги из Европы и Америки по различным литературным, поэтическим и научным сюжетам; благодаря их усилиям молодежь и писатели того времени получили возможность познакомиться с тенденциями в мировой литературе и научной мысли.

Чаттопадхай реконструирует типичную сценку в таком магазине. Его история, даже если она и апокрифична, подчеркивает тесную связь между «аддой» и литературным космополитизмом Калькутты середины XX века. В местами драматическом нарративе Чаттопадхая владелец нового магазина, Гирин-бабу, внезапно окликает знакомого клиента, которого он замечает снаружи на мостовой. Оказывается, этот клиент – не кто иной, как известный бенгальский социолог, профессор Лакхнауского университета, известный корреспондент Тагора Дхурджати Прасад Мукерджи. Гирин-бабу предлагает Мукерджи зайти на склад в дальней части магазина, где регулярно собирается «адда» избранной группы заядлых библиофилов Калькутты: «Заходите, Наду искал вас». Работник магазина Наду занимается тем, что распаковывает ящики со свежей литературой, прибывшей из-за моря. Он знает личные вкусы всех читателей. Согласно реконструкции Чаттопадхая, Мукерджи, войдя на склад, стал свидетелем следующей сцены:

Наду-бабу занят распаковкой только что прибывшего ящика. Вокруг него двое «аддахари» [центральные персонажи «адды» – см. ниже] пристально смотрят на деревянную коробку, их глаза блестят, как у любителя алкоголя при виде бутылки шампанского. Младший из этих двоих совсем молод. <…> Старший – среднего возраста. Аристократ с головы до ног, он одет в превосходный бенгальский костюм, белый, как журавлиные перья, и держит двумя пальцами, видимо по чистой привычке, пустой золотой мундштук. Приглядевшись, можно было увидеть, что пальцы у него дрожат – это Прамата Чаудхури[557]. «Знаете, – говорит он, обращаясь к юноше, – эта новая поэзия, что сегодня сочиняют в Англии и Франции, скрывает очень большую трагедию за видимым беспорядком в метре и ритме. Пришла Великая война и разрушила верования старого мира в умах их молодежи, их неспокойному мозгу требуется новое убежище. Я покажу вам пример, если эта книга пришла с этой доставкой. <…> О, это вы, Дхурджати, добро пожаловать![558]

И для рынка, и для вкуса к новой литературе главной средой, как в этом рассказе, были беседы на «адде».

Практика «адды», по-видимому, сыграла также ключевую роль в формировании и распространении вкусов в сфере кино и живописи. Историк Арун Дас Гупта вспоминает об «адде», собиравшейся в 1950-е годы по адресу «3-В, Южный парк Калигат», где всё вращалось вокруг личности Бималя Гхоша, по прозвищу «Кануда»: «Все время, пока он жил среди нас, Кануда оставался для нас экспертом, советником, гидом по всем темам, связанным с кино»[559]. Артист-коммунист Дебрабата Мухопадхай вспоминает в своих мемуарах о кофейне College Street Coffee House, что именно с «адды» в кофейне Central Avenue Coffee House (постоянными участниками которой были Сатьяджит Рай и будущий кинокритик Чидананда Дас Гупта) «началось обновление бенгальского кинематографа». А говоря о развитии собственного вкуса в кино, Мухопадхай еще более прямо настаивает на модерном характере «адды»: «У меня не было академической подготовки, – говорит он. – Мое образование, как в искусстве, так и в целом в сфере культуры, в значительной мере было почерпнуто из „адды“»[560].

Эти изменения шли в тандеме с другими преобразованиями общественных пространств в городе. Нашего внимания заслуживают прежде всего два из них. В первую очередь, нам необходима история городских парков. В материалах XIX века парки практически не упоминаются, по крайней мере, не используется это слово. «Хутом», очень подробный источник во всем, что касается улиц, веранд, гостиных, опиумных «адд», о парках молчит. Однако парк на Корнуоллис-стрит, который жители Калькутты называли «Хедо» или «Хедуа», играет весьма заметную роль во многих литературных воспоминаниях двадцатого века. Книга «Пуратан прасанга» Бипина Бехари Гупты, обязательный источник по истории XIX века, в сущности, представляет собой серию бесед между автором и Кришной Камалем Бхаттачарья (современником и знакомым Бонкимчондро и Тагоров), которые велись именно в этом парке («Бидон Гарденс/Хедуа») приблизительно в 1910–1911 годах[561]. Физик Сатьендра Нат Бозе во время обучения в университете, то есть в 1910-е годы, был участником литературной «адды», встречавшейся обычно на крыше здания – еще один неисследованный пласт Калькутты – дома Гириджапати Бхаттачарьи. Позднее Бозе и Бхаттачарья стали выдающимися членами другой знаменитой литературной «адды», сформировавшейся вокруг журнала «Паричой». Нам рассказывают, что иногда эта «адда» перемещалась в парк «Хедуа». Основным времяпровождением этой «адды» было обсуждение рассказов Тагора, чтение его стихов, исполнение песен[562]. Журнал «Прабаши» в его более поздней реинкарнации под редакцией Ашоки Чаттопадхая, был задуман во время «адды» в этом же парке в 1924 году. Необходимы дополнительные исследования относительно роли парков и крыш домов в культурной жизни города в XX веке[563].

Следующий важный вопрос: когда именно чайные, кофейни и рестораны получают распространение в Калькутте и когда они становятся основными местами для встречи литературных «адд»?[564]. Были, конечно, такие места, как лавка «Пунтирам» на Колледж-стрит на севере Калькутты, которой уже более ста лет, хотя ее конкретная история тоже не изучена. Политик-коммунист и литератор Музаффар Ахмад упоминает в мемуарах, посвященных поэту Кази Назрулу Исламу, о чайных, куда они с друзьями могли зайти для беседы в начале 1920-х годов[565]. Однако, согласно замечаниям Нирада Чаудхури, «адды» в чайных в ту пору были относительно редким явлением в сравнении с домашними собраниями. Во введении к воспоминаниям Хиранкумара Саньяла о литературном журнале «Паричой», основанном около 1932 года, историк Сушобхан Саркар пишет: «В нашей институтской жизни места для встреч нам дарили главным образом улицы и переулки в центре Калькутты. Обедать в ресторанах тогда еще не было распространенной практикой»[566].

Эти наблюдения подтверждаются и ремаркой Радхи Прасада Гупты. Гупта вспоминает, как в конце тридцатых годов многие чайные «от Шьямбазара до Калигата» (то есть от северной до южной оконечности города) рекламировали на красных растяжках свои отчаянно низкие цены: «Только две анны за чашку чая, два куска хлеба и омлет из двух яиц»[567]. По всей видимости, существовало несколько кафе, пестовавших культуру «адды» среди студентов университета уже в середине – второй половине 1930-х: Гупта упоминает «чайную Гьян-бабу», Favourite Cabin на Мирзапур-стрит, Basanta Cabin напротив корпусов Калькуттского университета и ресторан YMCA на Колледж-стрит. Однако сеть кофеен, а также ресторанов Sangu Valley Restaurants, которые станут главной городской ареной «адды» вскоре после обретения независимости, появилась только в конце тридцатых годов или уже во время войны[568]. Большие кофейни были основаны Кофейным советом Индии как способ расширения рынка кофе в городе, который принадлежал – и принадлежит до сих пор – в основном любителям чая. Однако практика потребления кофе, по словам Гупты, появилась в бенгальской культуре Калькутты в тридцатые годы благодаря приезжим с юга (бенгальское слово «дакшини» относится к жителям южных штатов – Тамилнад, Керала, Андхра-Прадеш и других), которые в это время стали открывать небольшие заведения в квартале Баллигандж. Драматургию знакомства с культурой «кофейни» лучше всего передает Гупта:

Однажды вечером в 1941–1942 году я пошел… на Ватерлоо-стрит к моему другу детства, дантисту Гопалу Банерджи. Это был молодой человек, который, хотя и вырос… в Коннагаре[569], в те дни временами выдавал себя за подлинного сахиба, а временами – за чистокровного бенгальского денди – воспитанника Калькутты. В тот день, когда я появился, он был уже ready к выходу… одетый в тонкие «дхоти»[570] и «курту»[571]. Увидев меня, он произнес: «Пойдем, покажу тебе новое место». Когда я спросил его, что это за место, он сказал: «О нет, в данном случае я останусь „спикти нот“ [шутливое бенгальское выражение, основанное на английском „не скажу“]. Это близко, почему бы тебе не пойти? Скоро сам увидишь». И с этими словами он провел меня мимо… Бентинк-стрит к только что открывшемуся India Coffee House на перекрестке Мередит-стрит и Сентрал-авеню. Сегодня молодежь, даже детей, кажется, можно изумить чем угодно. Но и у меня в мои «взрослые» годы упала челюсть при виде этой кофейни, ее огромных размеров, ливрейных подавальщиков с нагрудными значками, чистоты, начищенных до блеска столов и стульев, изящно одетых клиентов за каждым столиком. <…> College Street Coffee House открылся вскоре после этого.[572]

Основываясь на данных художественной литературы, можно предположить, что хотя «адда» и была распространенной плебейской практикой среди жителей Калькутты, ее более респектабельная форма, сознательно имитирующая форму европейских кафе, только начала появляться в тридцатые годы XX века. Знаменитый рассказа Парашурама «Ратарати» («Ночь напролет»), написанный в 1931 году, описывает забавную ситуацию в вымышленном ресторане под названием The Anglo-Mughlai Cafe («Англо-могольское кафе»), расположенном где-то в Дхарматале, центральном деловом квартале города. Уже само расположение заведения определяет его культурную дистанцию от повседневной жизни средних классов. Юмор ситуации проявляется во многих аспектах. С одной стороны, «Англо-могольское кафе» стремится европеизировать «адду», превратить ее в нечто вроде беседы в европейском кафе. В то же время недостаток знакомства бенгальцев с европейскими традициями проступает через невежество управляющего, проявляющееся во время беседы с клиентом, Бантло, который, напротив, гордится своим превосходным знанием этих вещей:

Управляющий:

– Вы знаете, что это англо-могольский «кеф»?

Бантло терпеть не мог неправильного произношения. Он сказал:

– Это не «кеф», это каафе.

Управляющий:

– Это одно и то же. Вы понимаете, что это не обычное место, это респектабельный рес-тау-рант?

Бантло:

– Рес-то-ра [пытается произнести на французский манер].

Управляющий:

– Это одно и то же. Вы понимаете, что это место, где у образованных людей «рен-дес-вос»?

Бантло [по-французски]:

– Ран-де-ву[573].

Устное общение и общность в «адде»

Существует легко объяснимое напряжение между идеалами «адды» и идеалами модерного гражданского общества. Как формы организации места и времени они выступают антитезой друг другу. Гражданское общество в своей идеальной конструкции встраивает в саму идею человеческой деятельности телос результата, продукта и цели и структурирует использование времени и места в соответствии с этой прогрессистской и утилитарной логикой (даже если сама эта логика не всегда линейна). Беседы на «адде», в свою очередь, по определению противостоят идее достижения какого бы то ни было определенного исхода. Радость «адды» – это наслаждение ощущением времени и пространства, не подверженных гравитационному притяжению какой-то явной цели. Постановка цели, которая делала бы беседу орудием достижения какого-то результата, помимо поддержания социальной жизни «адды» как таковой, убивает, как утверждают, сам дух и принципы «адды». Буддхадев Бозе говорит примерно о том же в своей статье об «адде»: «Предположим, мы решаем, что собираем литературную встречу раз в неделю или дважды в месяц, чтобы сведущие, талантливые люди могли прийти и обсудить приятные темы. <…> Хорошая идея, вне всяких сомнений, и, возможно, первые заседания будут столь успешны, что мы и сами удивимся. Но спустя какое-то время мы станем замечать, как ситуация спускается с небес „адды“ и превращается в земное бремя „долга“»[574].

Центр притяжения «адды» находился в прямо противоположном направлении относительно целей продуктивности или развития (в данном случае – целеустремленной дискуссии). Хиранкумар Саньял вспоминает, как однажды на собрании клуба Monday для разрушения планов Прасанты Чандры Махаланобиса придать происходящему ощущение цели была использована еда (а я бы добавил – еще и гендерное разделение труда). Саньял пишет:

Каждая [встреча] включала трапезу. Но однажды Прасанта Чандра заупрямился: «Еда делает дискуссию невозможной. Зачем вы тратите так много времени на еду? Я подам вам только чай и дешевое печенье». В тот день встреча проходила у него в доме. Там были только крошечные печеньки, которые тогда продавались под названием «бусинки» – их обычно давали домашним кошкам или собакам. И все подняли хай и вой. Татада [Сукумар Рай] понял, что протесты ни к чему не приведут, потому что Прасанта просто не будет слушать. Он прошептал мне: «Иди внутрь и скажи сестре Прасанты, что Прасанта пригласил людей на чай, но не подал никакой еды. Просто скажи и возвращайся». Спустя каких-то пятнадцать или двадцать минут появилась разнообразная еда. <…> Прасанта сказал: «Что это? Кто это всё принес?». А Татада ответил: «Какое тебе до этого дело? Еда здесь, и мы будем ее есть».[575]

Но и в отсутствие еды беседы на «адде» могли сами по себе гарантировать, что спор никогда не достигнет завершения. Обратимся к записи от 24 января 1936 года из опубликованных дневников Шьямала Гхоша, в которых он вел учет бесед на высоколобой «адде», чьи участники были связанны с журналом «Паричой». Здесь поднимались самые масштабные вопросы, но без каких-либо планов найти ответ:

Айюб спросил:

– Если оставить в стороне физические реакции, есть ли качественные различия между такими эмоциями, как гнев, страх, любовь и так далее?

Малликда задал встречный вопрос:

– Можешь ли ты отделить эмоции от тела?

Даже после часового спора оказалось невозможно достичь какого-либо заключения.

Я слышал, как Айюб однажды сказал:

– Давайте представим, что без посредства тела невозможна никакая эмоция, и все-таки я хочу знать, почему, если все эмоции относятся к одному типу, кто-то в один момент, когда его называют «свиньей», тут же выходит из себя, а в другой момент – и бровью не ведет. <…> Как это происходит?

Гош завершает эту запись прозаической ремаркой, показывающей, как он привык к подобным дискуссиям: «В подобных дебатах выводов быть не может»[576].

Сосредоточенная на устной форме бенгальская «адда» олицетворяла способность своих участников получать удовольствие от чистого искусства ведения беседы[577]. По самой своей природе такое удовольствие было коллективным. В мемуарах писателя Хемендры Кумара Рая проводится различие между стилем разговора на деловой встрече и в «байтхакхане». Редактор журнала «Сабуджпатра» Прамата Чаудхури как раз славился своим стилем речи в духе «байтхаки»: «именно в маленьких комнатах его разговор в стиле „байтхаки“ становился столь пленительным»[578]. Жизнь «адды» всегда вращалась вокруг человека, обладающего каким-либо особенным речевым талантом, умеющего рассказать хорошую историю, придумать новое слово, интересно повернуть фразу, добавить остроты, которая произведет впечатление на слушателей. Были такие люди, которые умели, согласно бенгальскому выражению, заставить «адду» «сгуститься» или «уплотниться» (подобно сюжету фильма или романа). Хиранкумар Саньял так говорит о Сукумаре Рае в контексте клуба Monday Club: «Он… обладал замечательной способностью помогать „ашару“ [„маджлишу“, дружескому собранию] вступить в свои права. В дни, когда в Monday Club не находилось отдельной темы для дискуссии, он завоевывал наше внимание, рассказывая самые разные истории»[579]. Таким образом, в основе «адды», вероятно, лежали более древние стили речи, такие как «катхаката» – традиционная практика пересказа благочестивых историй[580]. Еще одна история о Сукумаре Рае, поведанная Саньялом, подчеркивает, насколько важным было именно удовольствие от беседы. Суровый наставник учения Брахмо Херамба Чандра Маитра однажды спросил Сукумара Рая: «Сукумар, можешь ли ты сказать, что должно быть идеалом в жизни?». Говорят, что Сукумар ответил по-английски: «Серьезный интерес к жизни». Маитра был настолько обрадован этим ответом, что тут же заказал «сандеш» (популярная разновидность бенгальских сладостей, изготовляемая из сыра рикотта) для всех присутствующих[581]. Общность удовольствия от обмена меткими репликами подчеркивается тем фактом, что удачный ответ отмечается всеми и служит поводом отведать сладостей: еще одно упражнение в практике публичной речи.

Связь между устной традицией и определенной разновидностью эстетического удовольствия от общности было тем самым изначально задано в самой форме «адды». Пришествие английской литературы (или литературы, доступной на английском языке) в повседневную жизнь низших слоев среднего класса сделало возможной некоторую характерную вариативность в устной форме «адды» в среде образованных людей. «Адда» стала ареной для развития техник самопрезентации в роли персонажа – от Уайльда и Шоу до Джойса или Фолкнера, – что выражалось в тех или иных повадках (с целью позабавить остальных), манере речи и жестах. В мемуарах об «адде» люди чаще всего изображены не так, как это принято в жанре «истории» или «биографии», рассказанные ими (так сказать, объемно), а скорее как почти одномерные персонажи, которых помнят по манере их саморепрезентации на «адде». Удачным примером могут служить воспоминания Радхи Прасада Гупты об одном из участников его «адды», которого звали Амитабха Сен:

Его владение математикой, физикой, литературой и искусством часто ставило нас в тупик. Все передовые достижения в [разных] областях науко-знаний [я дословно перевожу бенгальское выражение] были у него словно на кончиках пальцев благодаря хорошим книгам и зарубежным журналам. Именно у него мы впервые увидели привычную сегодня шариковую ручку. Возможно, это вообще была первая шариковая ручка в мире, она называлась «Рейнольдс». Мы безмолвно застыли над ней. Каждый по очереди взял ее и что-то написал. Ей можно было писать как угодно. На лице Амитабха-бабу была его знакомая мягкая улыбка. Глядя на нас, он только заметил [по-английски]: «Человечество наконец освободилось от тирании наклона пера».[582]

Женщины, «адда» и публичная культура

Было ли пространство «адды», открывшееся с появлением университетов, студенческих общежитий, профессионального литературного процесса, ресторанов, чайных, кофеен и парков, – было ли это пространство мужским?

Бенгальская художественная и литературная критикесса Манаши Дас Гупта указала мне, что даже сами публичные акты орального – речь и трапеза, – посредством которых «адда» и создавала ощущение общности, часто создавали «традиционные» барьеры для участия женщин в мужской «адде». Если женщины придерживались принятых в XIX веке в средних классах представлений о респектабельном поведении на публике (то есть старались избегать прямых взглядов мужчин извне родственного круга), то им был закрыт доступ к такого рода практикам. Это не означало, что женщины вообще не получали удовольствия от практик «адды». Во-первых, следует помнить, что и до, и после британского правления разделение на мужскую и женскую сферы подразумевало, что женщины могли проводить собственные «адды», и это отчасти практикуется до сих пор. Эти «адды» собирались в других местах – в тех пространствах, где могли встречаться женщины. Обсуждаемые темы также могли отражать разделение социальных сфер. Сборник 1990 года «Колькатар адда» содержит и тексты, написанные женщинами, а также эссе о «женской „адде“». Женщины, работавшие в Калькутте и приезжавшие в город каждый день на поезде в специальных «женских купе», создали собственное представление об «адде»[583].

Но мужские «адды» середины XX века, говоря практически, исходили из разделения мужского и женского пространств. Нрипенда Кришна Чаттопадхай без обиняков утверждал: «Главный естественный враг „адды“ – женщины!». Этот тезис не такой женоненавистнический, как может показаться. Автор на самом деле говорит о гендерной проблеме как о «недостатке» и сочувствует положению, уготованному в структуре «адды» женщинам: «Естественным недостатком „адды“ является то, что это мир близкого общения мужчин. Однако эта слабость служит одновременно и охранным амулетом. „Адда“ рушится, когда женщина оказывается в десяти „кубитах“[584] от нее. <…> Каждая замужняя женщина смотрит на “адду” глазами, полными яда. В конце концов, именно из-за мужей-„аддахари“ они вынуждены сидеть и ждать в ночной тиши. Каждый муж, возвращающийся домой после „адды“, готовится отвечать на единственный [саркастичный] вопрос: „Ну что, закончилась «адда» наконец?“»[585].

Эта (воображаемая) враждебность жен к «адде» вытекает из культурно обусловленного противоречия между миром и словом, между «мирскими заботами» – миром домашних забот, где правит необходимость, – и непрактичным удовольствием от компании и беседы, которое давала «адда». Говоря о роли «аддадхари» – буквально: того, кто удерживает «адду» вместе, – Нрипенда Кришна изображает его как человека, который искусно и непреклонно избегает всего, что имеет отношение к домашним и социальным обязанностям. Бенгальский текст Нрипенды, где описан идеальный «аддадхари», исполнен юмора и иронии:

У каждой «адды» есть своя главная персона, тот, кого называют «аддадхари». (…) Он – это солнце в солнечной системе «адды», вокруг него «адда» вращается. «Аддадхари» подобен стабильному центру мира, в остальном остающемуся без опоры. У него нет конторы, в которую нужно ходить, его не ждут приглашения на свадьбу, он не должен произносить речь на митинге, у него нет страстного желания отправиться в кино, у него нет обязательств, связанных со свадьбой его невестки или церемонией первого риса[586] у сына брата его жены, у него нет ни Дарджилинга, ни Пури[587], его единственная работа – сидеть там неподвижным идолом, освящающим «адду». Улицы Калькутты может затопить, асфальт на них может расплавить солнце, японцы могут сбросить несколько бомб, но каждый «аддабадж» [страстный участник «адды»] уверен в своем знании, что на «адде» будет как минимум один человек. И этот человек – «аддадхари».[588]

Это, однако, еще не конец истории. Образование женщин и их вхождение в общественную жизнь – процесс, начавшийся в 1850-е годы, – изменили ситуацию. Напряжение между старым делением всех на мужское и женское царства и новым идеалом дружеского брака стало темой юмористического рассказа Парашурама (наст. имя – Раджшехар Бозе) «Двандик кобита» («Диалектическая поэзия»), написанного в 1957 году. В названии рассказа пародируются ритуальные аспекты бенгальского марксизма, а сам он представляет собой рассказанную на «адде» историю персонажа по имени Дхурджати и его жены Шанкари. Дхурджати читает лекции по математике, но посвятил свою жизнь сочинению любовных стихов, обращенных, в духе бенгальского романтизма эпохи Тагора, к неизвестным, никогда не виденным, совершенно воображаемым женщинам из воображаемых заморских стран. Нет нужды говорить, что практика обращать романтические чувства к вымышленным женщинам, осознанно называемым «неизвестная» («аджана», «ачена»), уже отражает дистанцию между чувствами и повседневностью, бытовыми заботами домашнего хозяйства. После свадьбы Дхурджати, главный герой рассказа Бозе, попытался пробить брешь в этой традиции. На какое-то время он сделал адресатом романтической поэтической любви свою жену, но оставил с горечью эти попытки, когда обнаружил, что Шанкари куда больше интересуется младенцем, появившимся вскоре после свадьбы, чем его поэтическими излияниями: «Дхурджати постепенно понял, что „леди любовь“ в его семье не имеет ничего общего с возлюбленной в его [поэтической] фантазии. Шанкари не понимает прелести поэзии, в ее сердце нет никакой романтики. Она получила гору дешевых подарков… по случаю свадьбы и относилась к адресованным ей стихам Дхурджати так, словно это были такие же банальные подарки. Она была поглощена домашними хлопотами и новорожденным сыном». Дхурджати снова стал адресовать свои стихи воображаемой прелестнице, а Шанкари посвятила себя домашнему хозяйству.

Если бы рассказ Бозе на этом заканчивался, он описывал бы то, как напряжение между домашним хозяйством и модерным, экспрессивным мужчиной разрешалось в XIX веке: мужчина оставляет свой литературный космополитизм для друзей-мужчин, а с женой поддерживает практические, земные отношения. Но Бозе писал в тот период, когда литература уже стала частью жизни и женщин в том числе. Поэтому здесь появляется Бисакха, подруга Шанкари по университету, и сеет в ее голове сомнения. Однажды она говорит:

– Твой муж, в конце концов, знаменитый поэт. (…) Можешь ответить мне, для кого написаны все его любовные стихи? Разумеется, не для тебя, поскольку тогда он не написал бы что-то вроде «моей неизвестной прелестнице, с которой я познакомился во сне».

Шанкари ответила:

– Он пишет не для кого-то. Поэты – люди с фантазией, они сооружают кого-то в своем воображении и обращаются к ней.

– <…> Ты не чувствуешь обиды?

– Мне все равно.

– <…> Ты пожалеешь об этом потом. <…> Предприми что-то немедленно.

– Что ты предлагаешь?

– Начни писать стихи, обращенные к воображаемому мужчине.

Шанкари никогда не писала стихов, поэтому Бисакха предлагает писать за нее. Вскоре в литературных журналах появляются стихи под именем Шанкари. Они посвящались таким персонажам, как «воинственный юноша из Красного Китая» («Я хочу найти приют на твоей безволосой груди») или «юноше из Пуштунистана»[589]:

Прими меня на свою заросшую джунглями грудь,

Обними меня крепко своей коленчатовальной рукой,

Пусть ребра мои хрустят и трещат,

Ломай меня, ломай.

Один из друзей Дхурджати спрашивает его однажды: «А скажи, Дхурджати, Шанкари Деви это не твоя жена? Какие выдающиеся стихи она пишет, такой hot stuff. <…> Профессор Бхар, психолог, сказал [позавчера], что это libido разгулялось». Последующий диалог между Дхурджати и Шанкари просто не мог бы состояться в XIX веке. Дхурждати сказал:

– Что за чепуху ты пишешь? Люди болтают.

– Пусть болтают. Она хорошо продается, у меня уже следующая книга в типографии.

Дхурджати покачал головой и сказал:

– Говорю тебе, так не может продолжаться.

– Это смешно. Если ты пишешь, это не страшно, а если я… <…> зачем ты пишешь свою чепуху?

– Ты сравниваешь себя со мной? Мужчине нормально писать о воображаемых любовницах, но женщине так делать очень плохо.

– Хорошо. Ты прекращаешь писать стихи и сжигаешь все свои книги, и я поступаю так же.

Оказавшись неспособным разрешить конфликт на своих условиях, Дхурджати отказывается от поэзии и начинает писать книги по алгебре, а Шанкари принимает решение отныне писать только рецепты для вкладок в воскресные газеты[590].

Решение, предлагаемое Бозе, не может полностью разрушить разделение на женские и мужские пространства в модерной общественной жизни. Однако, оно заставило бы «адду» рассмеяться, и этот смех послужил бы ресурсом, благодаря которому бенгальцы могли справиться с изменениями и напряжением, порожденным вторжением женщины в общественную жизнь. Но даже став таким ресурсом, смех не мог служить ответом на вопрос, почему негласный принцип гендерной сегрегации продолжает существовать в общественной жизни.

Проблема публичной дружбы между мужчинами и женщинами – это часть сложной истории модерных гетеросексуальных практик в Бенгалии. В своем влиятельном обзоре истории бенгальского романа литературовед Шри Кумар Бандиопадхай сделал проницательное предположение, что именно в рамках мужской дружбы – а не дружбы между мужчинами и женщинами – европейские романтические и космополитичные чувства поселились впервые в нашей истории, расширив и углубив пространство такой дружбы. Изучая романы, написанные на рубеже XIX–XX веков, Бандиопадхай заметил:

С учетом закрытой природы наших социальных установлений, дружба [между мужчинами, в противоположность романтической, гетеросексуальной любви] стала единственной брешью, через которую перелом может войти в жизнь бенгальской семьи извне. Только статус друга или одноклассника позволяет нам преодолевать барьеры… [женского пространства] другой семьи и устанавливать с ней близкие отношения. Чем меньше возможностей для свободного общения между мужчинами и женщинами, тем шире простор возможностей для мужской дружбы. Именно поэтому в бенгальских романах мы видим избыток дружбы [между мужчинами], и в большинстве случаев конфликт нарастает из действия и противодействия привязанности, чувства комфорта и духа напряженного соревнования, порождаемого такой дружбой.[591]

Это справедливо не только для XIX века. Даже в 1960-е годы появление женщины на «адде» среди мужчин в College Street Coffee House было достаточно редким явлением, чтобы породить такой комментарий и рисунок от художника-коммуниста Дебабраты Мухопадхая: «Девушки только начали появляться на полуденной „адде“ [в Coffee House]. Но их были единицы. Примерно в это время некая группа парней устроила регулярную “адду” вокруг одной конкретной девушки. Мы, „аддахари“, державшиеся всегда без женщин, почувствовали легкую ревность. Мы назвали девушку „пчеломаткой“. Однажды я набросал ее портрет» (рис. 3)[592].

Рис. 3

Бенгальская модерность по целому комплексу причин никогда полностью не преодолела структурную оппозицию между домашним пространством и «аддой». Я позволю себе вырвать из контекста выражение Анри Лефевра и придать ему чуть больше иронии, чем намеревался автор, и скажу, что литературная модерность и сопровождающие ее пространства школ, университет, кофейн, книжных магазинов и журналов помогли расширить, углубить и модернизировать гомосоциальное пространство «адды» и даже позволили проникнуть в него женщинам. Но ее мужской характер не был до конца стерт, и это часто оставляло гетеросексуальных мужчин, участвовавших в литературном процессе, с ощущением – и вот здесь я должен воздать должное находке Лефевра – «фаллического одиночества»[593]. «Человек», от имени которого Гокул Наг и Динеш Дас сочиняли свои космополитичные мечты, едва ли подразумевал бенгальских женщин.

«Адда» и обживание капиталистической модерности

Итак, модерное и гибридное пространство бенгальской «адды» никоим образом не снимало напряжения, привнесенного дискурсами модерности и капитализма. Тематически «адда» стала местом, где разыгрывалось несколько классических и бесконечных споров эпохи нового времени – дисциплина против лености, заключение женщин в сфере домашних дел против их участия в общественной жизни; разделение мужской и женской сфер против общей социальной сферы для обеих групп; праздные классы против трудящихся классов; открытость миру против домашних обязанностей и так далее. Как я сказал уже в начале этой главы, идея «адды» сегодня в бенгальских текстах часто взывает к чувству ностальгии и сожаления об уходящем знакомом мире.

Вполне возможно, что оплакиваемый сегодня мир никогда не был реальным. Культурная локализация «адды», возможно, имеет больше отношения к истории того, как этот институт сумел стать символом – проблемным и противоречивым – особенного пути обживания модерности, почти что зоны комфорта внутри капитализма. Несмотря на все уверения почитателей «адды», мы знаем, что она никогда не служила одинаково интересам каждого, что в самой ее структуре имелись аспекты исключения и доминирования. Однако, несмотря на все проблемы, этот институт сыграл достаточно заметную роль в бенгальской модерности, чтобы пометить его как «бенгальский». Бенгальцы, кажется, продолжают наделять «адду» метафизическим смыслом – это жизненная сила, сущность и молодость. В конце концов, не просто так автором эпиграфа к этой главе стала женщина, Манаши Дас Гупта. Профессиональная исследовательница, активная участница многих литературных и политических «адд» с конца 1940-х годов и до настоящего времени[594], доктор Дас Гупта лично столкнулась с теми способами, которыми «адда» стремилась подчинить, если не исключить женщин. От нее сложно ждать «романтизации» «адды». И ее строчки, которые я цитирую выше – «И это хороший знак, что мне до сих пор нравится „адда“, ибо „адда“ неотделима от молодости», – взяты из стихотворения, написанного в 1957 году. В нем она описывает свою жизнь в Корнеллском университете, где она защитила диссертацию[595]. Почему культуролог и феминистка, остро чувствующая и осознающая мужскую природу пространства «адды», до сих пор ассоциирует это пространство с таким витальным, метафизическим понятием, как молодость? Почему упоминание «адды» вызывает столько теплых эмоций в большинстве бенгальских текстов об отличительных особенностях бенгальской модерности?

Приведенный в этой главе исторический набросок пытается ответить на этот вопрос. В нынешней бенгальской ностальгии по «адде», я полагаю, остается сокрытым нерешенный вопрос настоящего: как чувствовать себя дома в условиях глобального капитализма. Идеализированный образ «адды» указывает на настоятельную злободневность этой тревожащей многих проблемы.

Глава восьмая

Семья, братство и наемный труд

Рабиндранат Тагор был не одинок в своем мнении, что образ благодатной домохозяйки, «грихалакшми», в большей мере заслуживает поэтического внимания, чем пространство деловой конторы, в которой большинство бенгальских мужчин среднего класса проводили значительную часть своего рабочего времени. Бенгальская модерность воздала должное дому, практике «адды», созданию пьес, романов, фильмов и политической мобилизации. Но офисная работа и требования капиталистической трудовой дисциплины редко вызывали нежные или восторженные чувства в бенгальских текстах. В 1874 году, когда Тагор еще был подростком, бенгальский интеллектуал Раджнараян Бозе жаловался: «Мы никогда не сможем работать так упорно, как англичане. <…> Английский стиль постоянного напряжения не годится для этой земли. Обычай работать постоянно с десяти до четырех, введенный нынешними правителями, никак не подходит этой стране. Тело быстро истощается, если его постоянно напрягать, когда солнце еще высоко»[596].

Неприятие конторской дисциплины для мужчин, однако, шло в конце XIX века рука об руку с вдохновенным потоком восторженных чувств в отношении домашней работы («грихакарма» или «грихакарья») женщин. «Грихалакшми», домохозяйка, уподобляемая божественной Лакшми, богине домашнего благополучия, стала еще одним объектом националистической эстетизации. Брошюра 1877 года о женском образовании утверждала, что хотя «необразованная женщина не может достичь мастерства в „грихакарья“… женщина, которая пренебрегает „грихакарья“ ради образования, обнаружит, что ее образование бесполезно»[597]. Тот же Раджнараян Бозе, который сетовал на то, что конторская работа при британцах была слишком суровым испытанием для мужчин, жаловался, что «современные» бенгальские домохозяйки трудятся недостаточно усердно: «В наши дни женщины в обеспеченных семьях полностью зависят от своих служанок и не расположены к „грихакарья“. В прежние времена женщины были не такими. <…> Образованные женщины нашей страны сегодня избегают физического труда, или „грихакарья“»[598].

Историки справедливо объясняют одновременное отвращение к «чакри» (наемному труду) и прославление домашнего труда женщин соображениями капитализма, патриархальности или обоими факторами. Комментируя дисциплинарный аспект «чакри», Сумит Саркар предположил, что сопротивление бенгальского среднего класса капиталистической дисциплине проистекало из самой природы колониального капитализма. Колониальное правление, утверждает он, нарушило размеренный ритм перехода к капиталистическому производству. А это, по его словам, затрудняло воспроизводство в Бенгалии опыта – как предполагается, европейского – усвоения рабочими и наемными сотрудниками рабочей этики, необходимой для успешного функционирования капитализма. Саркар пишет: «Что делало „чакри“ невыносимым – это его связь с обезличенными денежными отношениями и властью, воплощенной прежде всего в новой строгой дисциплине труда, регулируемого по часам. Дисциплинарность времени стала особенно резким и чуждым нововведением для колониальной Индии. Европа прошла эту фазу гораздо медленнее, поэтапно, в течение около пятисот лет. <…> Колониальное правление сжало весь этот процесс до жизни одного-двух поколений. <…> „Чакри“ стал „хронотипом“ [sic!] отчужденного времени и пространства»[599].

Сходные обвинения в адрес колониализма лежат в основе предложенного Таникой Саркар (и некоторыми другими учеными) объяснения, почему бенгальские писатели сосредоточились на домашнем хозяйстве и сентиментальном подчеркивании добродетелей хозяйки в XIX веке[600]. Европейское доминирование в общественной жизни и гражданском обществе в Бенгалии, утверждает Таника Саркар, сделало «дом» единственным (концептуальным) пространством, где националистически настроенный бенгальский мужчина мог ощущать какую-то автономию и власть над женщиной и другими социальными группами, формально подчиненными ему. «Индусский дом оказался единственной сферой, где он мог проводить улучшения по собственной инициативе, где можно было что-то менять, где образование приносило конкретные, управляемые и желаемые результаты. Дом, таким образом, стал заменой внешнему миру, работе и всем тем отношениям, которые остались за пределами его понимания и контроля»[601].

Саркары правы в своем подчеркивании колониального контекста бенгальской модерности. Нет никаких сомнений, что, как и во многих других колониях, по мере укрепления колониального правления бенгальские мужчины сталкивались с многочисленными проявлениями расовых предрассудков и ситуациями унижения со стороны европейцев. Поэтому понятно, что, как проницательно заметили Парта Чаттерджи и Таника Саркар, идея дома обрела особое, компенсаторное значение в модерности, в той ее разновидности, которую бенгальские националисты переживали в условиях европейского колониального доминирования[602].

В таком случае, вероятно, не вызовет полемики и утверждение, что бенгальская модерность не была классически буржуазной. Бенгальская модерность не породила ничего похожего на протестантскую этику как широко практикуемую систему ценностей. Верно и то, что на протяжении длительного времени романтическая идеализация расширенной семьи не оставляла места для развития языка индивидуализма в европейском духе, вне зависимости от того, каковы на самом деле были повседневные практики. Колониальное правление привнесло многие из устремлений и институций европейской буржуазной модерности, но, по всей видимости, без семейной романтики буржуазной Европы (см. главу 5). Однако можно поспорить о причинах того, почему бенгальская модерность воплотила капиталистический порядок без гегемонии буржуазной мысли.

Объяснение, которое Сумит Саркар дает исторически сложившемуся неприятию наемного труда бенгальцами, очевидно, принимает определенные привнесенные нарративы истории индустриализации в Европе как норматив. Помимо этого, есть и сложности с аргументом, что проблемы бенгальцев с работой в конторе и с «дисциплинарностью времени» вытекали из природы колониального капитализма. Вопреки ожиданиям, следующим из аргументов Саркара, наиболее рьяные бенгальские критики «дисциплины» и конторской работы сами полностью отдавались тяжелой работе и придерживались дисциплины в своей личной жизни. Рабиндранат Тагор и Раджнараян Бозе, издевательски отзывавшиеся о работе в конторе, или Буддхадев Бозе, воспевавший «адду», лично не проявляли никакого сопротивления дисциплине, которое предположительно должно было стать симптомом колониальной политэкономии. Ритм перехода к капитализму в колонии, кажется, не породил у них никакого отвращения к «труду». И все-таки они считали конторскую работу непривлекательной и омертвляющей душу.

Аргументы, объясняющие патриархальный характер индуистского бенгальского национализма, обычно подчеркивают «реактивную» сторону этого дискурса. Бенгальские националисты, как говорят, вынуждены были конструировать «дом» как автономное пространство, потому что европейцы не оставили им соответствующего места в общественной жизни. Для националистов воспевание «грихи» (дома) и «грихалакшми», по всей видимости, выполняло компенсаторную функцию. «Колониальная маскулинность», используя метко выражение Мриналини Синхи, действительно могла привести бенгальских мужчин к лирическому приукрашиванию достоинств «грихалакшми»[603].

Это очень сильное объяснение, но, на мой взгляд, оно страдает одним серьезным недостатком. Пытаясь объяснить риторику и эстетику семейных отношений в бенгальском национализме через ее «умиротворяющую» функцию для мужчин и как что-то вроде ложного сознания, если его выражали женщины, оно сводит эстетику к чисто идеологическим функциям. Обсуждение «гриха» и «грихалакшми» националистами тогда выглядит идеологической уловкой, инструментом политики гендерных отношений в колониальной Бенгалии. Разумеется, невозможно отрицать патриархальную природу бенгальских представлений о доме и роли домохозяек в этот период, и позднее я скажу об этом подробнее. Но сводить популярные категории националистической эстетики к одним только идеологическим функциям означало бы упустить историю содержащихся в них противоречивых желаний, даже если мы осудили некоторые из этих устремлений как реакционные по нашим сегодняшним стандартам. Воображение и желание – это всегда нечто большее, чем рационализация выгоды и власти.

Если домохозяйка в эстетике бенгальских националистов XIX – начала XX веков объявляется прекрасной, а пространство конторы непривлекательным, то, возможно, более продуктивно посмотреть на эту эстетику в поисках ключей к пониманию общих жизненных форм (включая идеи политического), которые это воображение стремится поддержать. Я хочу предложить дополнительное объяснение – помимо преобладающих функциональных, – почему парные образы «грихалакшми» и «гриха» ценились выше образа гражданского общества в той конкретной ветке бенгальской модерности, которую мы сейчас рассматриваем. Я не отрицаю, что эти термины принадлежали к развивающемуся словарю новых патриархальных и гендерных отношений в Бенгалии эпохи британского правления. Моя цель состоит в том, чтобы создать окно возможности для предположения, что бенгальская модерность могла воображать жизненные миры таким образом, который никогда не стремился дословно воспроизвести политический или домашний идеал модерной европейской мысли. Эта проблема отсылает к сути проекта, воплощением которого стала моя книга. Если бенгальский субъект модерности не был классическим буржуа, то не следует считать этот факт недостатком, как бы ни хотелось нам много и справедливо критиковать эту модерность. Возможная критика должна исходить из других предпосылок. Чтобы понять высокую ценность дома и «грихалакшми» как часть особой истории модерности и патриархальности, необходимо провести исследование возможных форм воображения жизни, оживлявших творческий дух этого исторического явления, которое сегодня, кажется, изжило себя естественным образом.

Индусские бенгальские националистические писатели конца XIX века, подобно националистам в других странах той же эпохи, воображали политическую общность нации как братство, содружество мужчин и в этом смысле как структуру модерной патриархальности. Но важно отметить, что эта концепция братства в значительной мере отличалась от того братства, что описывал, скажем, Джон Локк в своей работе «Два трактата о правлении» (1690 год) – тексте, который долгое время считался ключевым для истории модерной буржуазии, «собственнических», патриархальных индивидов Запада[604].

Братство в схеме Локка вытекало из возникновения частной собственности и политической смерти родительской/отцовской власти. Концептуальная история модерной патриархальности в бенгальском национализме отличается от Локковой схемы в этих ключевых моментах. Хотя частная собственность и была условием возникновения нового братства, воображаемого бенгальскими националистами, в их философии никогда не предполагалось требования, чтобы политическая власть отца была уничтожена, прежде чем братский договор сможет вступить в силу. Братство в трактате Локка основано на том же принципе/мифе, что лежит в основе гражданского общества – мифе о договоре. Братство в бенгальском национализме понималось скорее как реализация природной, а не договорной солидарности. Европейские буржуазные предпосылки, рассматривающие автономную личность, укорененную в личном интересе, контракте и частной собственности, в Бенгалии подчинялись такому «природному» братству. Желание модерной патриархальности у бенгальцев (мужчин) логически вытекало из отказа от модели «индивида-собственника» в философии Локка[605]. Тем самым история этого национализма позволяет нам анализировать колониальную модерность, которая была тесно связана с европейской модерностью, но не воспроизводила автономного «индивида» европейской политической мысли как воплощение своего собственного желания. Это заставляет задать несколько ключевых вопросов относительного того, как в такой модерности следует мыслить место либерализма. Я вернусь к этому вопросу в конце этой главы и в Заключении к книге. Но осмыслять эту модерность как неполно-буржуазную или же просто как компенсаторную реакцию на колониальное правление, или отвергать ее как не более чем идеологическую уловку для маскировки грубых фактов эксплуатации, угнетения и жестокости в бенгальском обществе означает значительно сокращать пространство для исторического анализа.

Должен прояснить, что я ни в коей мере не защищаю то, что пытаюсь прояснить на этих страницах. Многие из националистических конструктов, обсуждаемых здесь, уже давно устарели и утратили свою полезную сущность. Более того, как я возьму на себя смелость показать, они доказали свою недейственность почти сразу после того, как были обрисованы. Но это конструирование оказалось успешным в проработке ряда жизненных практик вокруг своих центральных понятий, и этот процесс продолжался еще долго после наступления XX века. Современная критика справедливо вгоняет последний гвоздь в гроб воображаемого мира, лежавшего в основе бенгальской литературной модерности, но она не должна при этом отрицать те жизненные практики, которые однажды стали исторически возможными благодаря этой модерности.

Предки, боги и сфера гражданского общества

Чтобы написать историю отказа бенгальцев от признания ценности гражданского общества, появление которого стало следствием колониального правления, мне следует начать с подробного рассказа о некоторых стратегиях, с помощью которых бенгальские мужчины строили свою жизнь в условиях британского правления задолго до появления модерного национализма. Донационалистические представители высшей индуистской касты, работавшие для британцев и вместе с ними в первые десятилетия XIX века, обладали отчетливо выраженным прагматизмом, который помог им приспособиться к некоторым значимым изменениям в стиле жизни, вызванным британским правлением. Этот прагматизм оформился как ответ на вопросы повседневной жизни, в особенности на те, которые были связаны с ритуальными обменами, которые мужчины из высших классов должны были, как ожидалось, совершать и с богами, и с предками по мужской линии своих семейных кланов. Этот прагматизм в общем виде описан в книге Бхабаничарана Бандиопадхая «Каликата камалалайя»[606], опубликованной в 1823 году. Бхабаничаран, брамин, издававший влиятельный журнал новостей «Самачар чандрика», был светилом «публичной сферы», зарождавшейся в Калькутте в этот период.

«Каликата камалалайя» (далее – КК) написана в форме диалога между «городским жителем», брамином, живущим и работающим в Калькутте, и «чужеземцем», недавно приехавшим из провинции, взаимодействующим с городом с определенной долей тревоги и трепета. «Я слышал, что в Калькутте многие люди отказались от надлежащих правил поведения», – говорит чужеземец. Правда ли, говорит он, что они слишком рано едят, «проводят весь день за работой», поздно возвращаются домой и ложатся спать сразу после вечерней трапезы?[607]. Перечень его жалоб был длинным. Он говорит, что слышал, будто представители высших каст в Калькутте забыли обо всех правилах, предписанных их кастам:

[Они] больше не соблюдают церемонии жизненного цикла… забыли ежедневный ритуал «сандхьябандана» [вечерних молитв] и другие подобные действия. <…> Они не думают о том, что носят, едят, и заботятся только о своем удовольствии. <…> Они бросили читать древние тексты и учат только персидский и английский. Они не умеют читать и писать по-бенгальски и не считают древние священные тексты, написанные на бенгальском, достойными своего внимания. <…> По смерти своих родственников они посылают кого-то вместо себя для участия в погребальных церемониях, находя их отталкивающими. <…> Единственный признак траура на них – нестриженые волосы, некоторые даже бреют бороду под предлогом того, что им надо ходить в контору. <…> Они отказались от дхоти и принялись носить туники, штаны и черные кожаные туфли… со шнурками. Они могут нанять любого чужеземца, который придет и заявит, что был поваром у брамина. <…> Их речь – это смесь их собственного языка и языка чужих рас. <…> Возможно, они не читали в жизни ни одной шастры [священной книги] на санскрите, иначе почему они хотят использовать наречия «яваник» [мусульман или иностранцев], когда их собственный язык мог бы им прекрасно подойти?[608]

Все эти обвинения, выдвинутые против оперяющегося среднего класса Калькутты, выглядят понятными сами по себе. Но мне все-таки хотелось бы подчеркнуть те, что значимы для нашего анализа: наемный труд, требующий длительного присутствия на работе в определенные часы; утрата чистоты языка, одежды и пищи; пренебрежение ежедневными ритуалами, связанными с духами предков и индуистскими божествами. Городской житель отвечает на эти обвинения, сначала обесценивая их: «То, что вы слышали, правда, но индус, который ведет себя так, индус только внешне». Он объясняет, что, несмотря на новый распорядок дня, диктуемый колониальным гражданским обществом, настоящий индус стремится поддерживать критически значимую символическую границу между тремя сферами вовлеченности и действия («карма»), определяющими течение жизни. Эти три сферы – «дайвакарма» (действие, связанное с миром богов), «питрикарма» (действие по отношению к мужским предкам) и «вишайкарма» (действия, предпринимаемые для решения мирских задач – поддержание благосостояния, средств к существованию, репутации и светской власти). Достойные похвалы члены «вишайи бхадролок» (то есть респектабельные люди с мирскими интересами), говорит горожанин, смогли отделить свою вовлеченность в «вишайкарму» от двух других сфер повседневной деятельности:

Люди важных профессий, таких как «девани» [управление финансами] или «мутасуддишип» [торговое представительство], просыпаются рано, встречаются с… разного рода людьми после выполнения утреннего омовения. <…> Позднее они натирают тело маслом. <…> Перед едой они совершают разные пуджи [молитвенные ритуалы], включая жертвоприношение хома, «валишайю» и т. д. <…> Они не остаются на работе дольше необходимого. <…> По возвращении домой они переодеваются, умываются и касаются воды Ганга для очищения. <…> Те из среднего класса, кто небогат… следуют тому же распорядку с той разницей, что работать им приходится больше, а на милостыню они могут отдавать меньше, и они могут позволить себе меньшее количество [докучливых] посетителей. Малоимущие «бхадралок» живут по тем же принципам. Но им приходится еще больше работать, и у них еще меньше еды для себя и для раздачи[609].

Отдельный интерес вызывает вопрос, как горожанин разобрался с вопросом загрязнения языка иностранными словами. Верно, говорит он, многие иностранные слова имеют аналоги в бенгальском или санскрите, и средние классы в Калькутте следует упрекнуть за то, что они их не используют. Но «что нам делать, – задается он вопросом далее, – когда мы сталкиваемся со словами, у которых нет перевода на бенгальский или санскрит?». В «КК» даже приводится список непереводимых слов. Из английских в него попали такие слова: non-suit, summons, common law, company, court, attachment, double, decree, dismiss, due, premium, collector, captain, judge, subpoena, warrant, agent, treasury, bills, surgeon [sergeant?], discount[610],[611]. В этих словах мы видим растущее присутствие в Бенгалии британского законодательства и зарождающегося гражданского общества, внутри которого средним классам предстояло найти способ зарабатывать себе на жизнь. Все упомянутые слова принадлежат к той сфере, где человек получал средства к существованию, к сфере «вишайкармы». Можно сказать, что и само британское правление принадлежало к этой сфере, как и любое другое государственное управление, и цель горожанина состояла в том, чтобы не дать засорить этими словами ритуально чистые сферы, где происходит взаимодействие с богами и предками («дайвакарма» и «питрикарма»). Использование вод Ганга, одежды и других предметов для обозначения границ между сферами стало обычной практикой для высших каст Калькутты в начале XIX века. Вот описание Калькутты тех времен Раммохана Роя (1784–1833):

Брамины-вишайи Калькутты вели свою «вишайкарму» при британцах, но проявляли отдельную заботу о защите своей власти и престижа как браминов в глазах своего народа. Они совершали омовение каждый вечер, возвращаясь с работы домой, и это снимало с них дурное воздействие («доша») контакта с «млечха» [неприкасаемые, британцы]. Затем они завершали свою «сандхью» [вечернюю молитву] и другие пуджи [ритуалы] и ели в восьмой части дня. Те, кто считал такой распорядок слишком трудным, завели привычку совершать вечернюю молитву, «хома» и другие пуджи утром, перед уходом на работу.[612]

Какое место было отведено государству, публичной сфере и гражданскому обществу – или даже тому, что позднее можно рассматривать как политическую сторону национализма, – в этом «искусстве жизни», которое Бхабаничаран и его современники выработали, чтобы справляться с требованиями модерного, но колониального гражданско-политического общества? Во-первых, следует отметить, что мирская – «вишайи» – часть «я» не могла быть в конструкции Бхабаничарана националистической, поскольку она с самого начала отказалась от способности править в материальном мире (без отказа от стремления к материальному успеху). Перед лицом британского правления автор «КК» мог сослаться только на бессилие перед лицом обстоятельств. Король должен поддерживать дхарму, а долг брамина – содействовать королю в решении этой задачи, поэтому брамин должен научиться жить так, как велит иностранный король – таков аргумент автора «КК» в пользу английского образования для индийцев. «Я не вижу „доши“ [дурных последствий] от изучения языка правителей страны, если иначе невозможно продолжать вести государственные дела („раджкарма“)»[613]. Примерно так же защищает автор и использование бенгальцами английских слов: «Правители каждой расы („джати“) вводят в обращение слова и выражения, принадлежащие их собственному языку. Что еще можно сделать, кроме как принять их, особенно в делах, связанных с отправлением королевского правосудия („раджбичар“)?»[614]. Оцените его прагматизм, а также несколько жалостное заявление о беспомощности в использовании английских слов, непереводимых на бенгальский или санскрит, но неизбежных в деле достижения материального благополучия. В «КК» утверждается: «„Доша“ накапливается у человека, если он использует эти [английские, арабские или персидские] слова при осуществлении „дайвакармы“ и „питрикармы“. Но какой ущерб они нанесут, если использовать их при осуществлении „вишайкармы“ или тем более в шуточном контексте или легковесной беседе?»[615].

Таким образом, «КК» не разделяет позднейшие требования националистов переводить на индийские языки английские слова, относящиеся к сфере модерного искусства государственного управления, институционального управления и технологий. Этот безошибочный признак националистического и гражданского устремления присвоить инструменты модерного правления отсутствует в данном тексте. Вместе этого «КК» маргинализирует государство (и по умолчанию нацию), переводя их в подчиненное положение относительно ритуально более чистых аспектов домашних обязанностей мужчины в отношении богов и предков. Государство и гражданское общество рассматриваются здесь как случайность и как внешнее ограничение, одно из многих, с которым приходится разбираться в сфере «вишайкармы». В другом тексте, посвященном моральному поведению домохозяина-индуиста, говорится так: «можно иметь дело с нечистой кармой, если это необходимо для содержания семьи»[616].

К тому же в «КК» нет ничего, что указывало бы на привлекательность идеи, будто время в рамках дома должно следовать ритму гражданско-политического общества. Вопросы дисциплины, распорядка, пунктуальности – все эти черты, которые «прогресс» и «цивилизация» провозглашают желательными и необходимыми и которые часто встречаются в более поздних националистических текстах о домашней жизни, – просто отсутствуют в «КК». Скорее, этот текст настаивает на обратном. В мире, обрисованном «КК», глава семьи никогда не проводит в конторе больше требуемого минимума времени и сосредоточен на служении нуждам богов и предков. Его «я» в своей наивысшей форме визуализируется как часть мужской линии рода – «кула»– и таким образом прочнее связано с мифо-религиозными временными практиками, чем с темпоральностью секулярной истории. Гражданское общество здесь выступает как источник принуждения, несвободы, вынужденного прерывания более значимых и возвышенных занятий.

В рамках той системы, которую Бхабаничаран разработал в «КК», национализм выглядел бы аномалией. Чистый прагматизм, в рамки которого горожанин помещает свою вовлеченность в гражданское и политическое общество, просто не мог бы создать достаточную основу для националистического вмешательства в эти сферы. Ведь националистическая политика – это участие в общественной жизни, включенность в инструменты мирской власти, действие посредством институтов гражданского общества. Как таковая она не относилась ни к «вишайкарме», ни к «дайвакарме», ни к «питрикарме». Национализм подразумевал несомненную и секулярную вовлеченность в мир, но он должен был оставаться выше преследования узкого личного интереса. На самом деле конструкция, разработанная в «КК», даже не объясняла вовлеченность самого Бхабаничарана в тогдашнюю волонтерскую ассоциацию Гауарадешийя Самадж. Она явно была создана по образцу европейских «обществ», следовала европейским правилам проведения публичных встреч и посвящала европейской теме «улучшения общества»[617].

Национализм и тема домашней жизни

Интеллектуальная рамка «КК» никогда не была полностью вытеснена из мужских практик бенгальских высших каст. Я родился в независимой Индии, в бенгальской семье, относящейся к высшим кастам и среднему классу, и вырос, окруженный ритуалами, практиками и оценками, которые ретроспективно кажутся очень похожими на все, что происходило в городе героя «КК». Писатель XIX века Бхудев Мухопадхай написал сборник статей «Ачара прабандха» об индуистских ритуалах, в котором содержится целый ряд аргументов, напоминающих о «КК». Бхудев критикует влияние британского правления на повседневные ритуалы и церемонии жизненного цикла высших каст индийцев, но его текст также можно прочесть как мощную критику гражданско-политического общества как такового, а также капитализма, буржуазных режимов труда и исторического времени. Для Бхудева все это составляет попросту множество внешних и исторических ограничений, налагаемых на более древний и глубокий ритм жизни, предполагаемый индуистскими циклами «нитьячар» (ежедневных ритуалов) и «наймиттикачар» (обряды перехода). Вот, например, как Бхудев трактует проблему «наемного труда», отнимающего целый день:

Первая половина третьей части дня, то есть время с 9 до 10:30, есть время [отведенное священными книгами] для работы, дающей средства к существованию. Как отличаются наши нынешние обстоятельства от жизни древних! Полуторачасовой работы было достаточно, чтобы заработать денег. А сегодня кажется уже и двадцати четырех часов не хватит. <…> Сегодня работники на жаловании [ «чакурия»] вынуждены завтракать между 9 и 10:30, чтобы они могли быть на работе вовремя. Поэтому многие из них вынуждены завершать свои послеполуденные и вечерние молитвы на следующее утро.[618]

Эти слова, написанные примерно спустя шестьдесят лет после «КК», показывают мощное и неумолимое присутствие нового трудового порядка и гражданского общества и их способность сурово нарушить определенный дхармой распорядок времени мужчины из высшей касты. Бхудев принимает гражданское общество, но не удостаивает его места в высшем царстве жизни. Приходится склоняться перед его требованиями, но не следует впускать его к себе в душу. Нет лучшего примера на эту теме в истории «бхадралока», чем учение индуистского святого XIX века Рама Кришны, который последовательно осуждал систему наемного труда как конфликтный и испорченный мир[619].

Однако национализм внес свои изменения в эту схему миропонимания. Националистические авторы, даже критикуя требования гражданского общества, писали в пределах более общей рамки, принимающей европейскую идею «улучшения» – как нации в целом, так и ее отдельных членов[620]. Именно это делает «национализм» модерным, ибо он не может обойтись без опоры на какой-либо вариант оппозиции «частное-публичное», которой просто не существовало в мире «КК». Это очевидно из литературы о «домашней жизни» и женском образовании, которая издавалась в Бенгалии во второй половине XIX века. «Дом» в этой литературе предстает как пространство реформ, где от образованной, прогрессивной матери ожидали, что она подготовит индийского мальчика-бенгальца к роли достойного субъекта национализма. В этом смысле новое «домашнее» пространство стало по определению ориентированным на «публичную» сферу. Пускай европейцы доминировали в сфере наемного труда, национальная деятельность создавала свою «публичную сцену» для националиста. В этом смысле дом сам по себе уже становился ареной публичного действия. Один автор XIX века так писал о «женских обязанностях»: «Не может быть никакого улучшения в государстве или нации без улучшений сперва в домашней и политической сферах. Послушание – это фундаментальный аспект жизни, как в политике, так и в семье. В последней хозяином является муж и отец. Степень, в которой общество слушается правил, зависит от [практик], принятых на более фундаментальном уровне»[621].

Викторианские фетиши дисциплины, соблюдения режима, порядка вскоре стали самыми любимыми и желанными элементами бенгальских фантазий об устройстве домашней и личной жизни. Это еще одна причина того, что, вопреки доводам Сумита Саркара, критика конторской дисциплины не обязательно была критикой идеи дисциплины как таковой. Даже любовь Бхудева к индуистским домашним ритуалам, опираясь на которую он критиковал требования гражданского общества, происходила из националистического желания дисциплинировать субъектов. Используя английские слова drill[622] и discipline, он старался объяснить, как практика ежедневного индуистского ритуала может на самом деле способствовать «жизненной силе и трудоспособности»[623]. Внутренний порядок «европейского дома» восхвалялся в националистических текстах и рассматривался как ключ к европейскому преуспеванию и политической власти[624]. Порядок как таковой был связан с такими понятиями, как здоровье, чистота, гигиена. Как писал автор одного из ранних текстов о «домашней науке» Анукул Чандра Датта, «хорошо вышколенный ребенок – гордость страны. <…> При плохом воспитании и испорченной морали они принесут только бесчестье семье… и нации»[625]. Теперь домохозяйку призывали ввести для детей распорядок, который регулировал бы их питание, игры, работу и манеры[626].

Сущностью этого распорядка было время. Правильное управление временем теперь превозносилось как ключевой фактор цивилизации в стране. В книге Датты о домашней науке мать говорит дочери: «Как англичане умеют ценить время! Они работают в правильное время, едят в правильное время, приходят в контору в правильное время и играют в правильное время. Все, что они делают, подчиняется правилам. <…> Благодаря этому качеству у англичан появляется время столь многого добиться. Среди образованных, цивилизованных наций ты нигде не встретишь людей, пренебрегающих ценностью времени или неправильно его использующих, как мы»[627]. Без чувства времени, пишет другой автор, даже ухаживать за больными будет сложно. Давая им лекарства, «не следует отклоняться от интервалов, предписанных врачом. <…> Вот почему совершенно необходимо, чтобы в каждом доме были часы и чтобы женщины были обучены читать по ним время»[628]. Некоторые авторы выражали сожаление, что так мало книг на бенгальском языке посвящено домашней науке. «В нашей стране, – пишет Датта, – у нас нет обучения домохозяйству. А перспективы нашего улучшения на 100 процентов зависят от этого». «Страна ни в чем так не нуждается для возрождения, как в хороших матерях», провозглашает эпиграф на титульном листе его книги[629].

Поправку в адаптацию бенгальскими националистами буржуазного и модерного различения между публичным и частным, однако, внес еще один аспект споров о домашней жизни и новой женщине. Отдельной навязчивой темой в литературе XIX века о женском образовании в Бенгалии было формирование «приятности» как части очарования и красоты модерной женщины. Поэтому эти тексты постоянно твердили о двух опасностях: предполагалось, что недостаток образования делает женщину сварливой, а его избыток порождает непокорность. Образованию предписывалось исправлять чувства «злобы и враждебности», «ужасную склонность к склокам», которые, как утверждалось, обнаруживались «особенно у необразованных»[630]. Но западное образование в неподходящих дозах могло также сделать женщину «мухара» (острой на язык), эгоистичной, невнимательной к домашним обязанностям. Когда получившие формальное образование казались такими, их сравнивали с «мемсахиб» – европейскими женщинами. Кундамала Деви писала в журнале для женщин в 1870 году: «О мои дорогие! Если вы обрели подлинное знание, то не оставляйте в душе места для подобного „мемсахиб“ поведения. Это не подобает бенгальской домохозяйке»[631]. Добродетель, или скромность («ладжжа»), и послушание выделяются в этой литературе как два признака благодати в женщине. «Подлинную скромность», говорит одна книга о женском образовании, следует отличать от «нецивилизованной» скромности необразованных женщин. Правильное образование выражается в «опущенных глазах» и расположенности женщин «говорить мягко и немного»[632].

Эта связь между женской привлекательностью и приятностью прямо проговаривалась сразу в нескольких тогдашних трактатах о «новой» бенгальской женщине. Ее нрав, речь, имя —|все должно было свидетельствовать, что она не «мегера». «„Мухара“ – еще одно имя для женщины с неприятной речью, – утверждает книга с заголовком „Бенгальская женщина“. – Присутствие хотя бы одной „мухара“ может навсегда унести из дома мир»[633]. Брошюра о методах проверки потенциальных невест предупреждала, что на женщинах с именами, которые вызывают ощущение страха, не следует жениться[634]. Некоторые тексты цитировали древнего законодателя Ману, чтобы подчеркнуть связь между приятностью и благодатью в желаемых аспектах женской натуры: «Девочке следует давать такое имя, которое приятно произнести и у которого нет косвенных значений. <…> [Имя] должно наполнять сердце ощущением любви и радости. Оно должно символизировать „мангал“ [благодать и благополучие], заканчиваться на долгую гласную и нести [обладательнице] благословение от тех, кто произносит его». Вот почему, как утверждает один автор, все санскритские слова для обозначения жены звучат приятно, и, что немаловажно, заканчиваются на долгую гласную – «джайя», «бхарья», «грихалакшми», «анкалакшми», «грихини», «сахадахармини», «ардхангарупини» и так далее[635].

Слово «грихалакшми» сосредоточило в себе эстетический образ идеальной домохозяйки, ассоциируясь с красотой богини Лакшми, которая служила образцовой женой в классических индуистских текстах. Как указывает Дэвид Кинсли, богиня Шри Лакшми – «одно из самых популярных и широко почитаемых божеств индуистского пантеона в наши дни. Ее благодатная сущность и ее репутация божества, приносящего плодородие, удачу, богатство и благополучие, привлекает почитателей едва ли не в каждой деревне»[636]. Пол Гриноф и Лина Фруцетти подробно описали, какую роль играют в современной индо-бенгальской домашней жизни религиозные ритуалы, связанные с Лакшми, и как эту богиню до сих пор ассоциируют с представлениями об изобилии, богатстве, благодати, преуспевании[637].

У богини Лакшми есть антипод, Алакшми (анти-Лакшми) – ее темная, злонамеренная Другая. «Пураны», разнородные мифические индуистские тексты, приписывают происхождение этой злонамеренной антибогини различным источникам. Ее генеалогия сложна и, как показал Упендранат Дхал, тесно связана с утверждением и оспариванием деления на касты и с вопросом ритуального верховенства браминов: «Лингапурана… гласит, что Вишну создал вселенную двояким способом. Одна часть состояла из Шри Падма, четырех Вед, обрядов, предписываемых Ведами и Брахманами. А вторая часть состояла из Алакшми, Адхармы и обрядов, осуждаемых Ведами»[638].

Каково бы ни было ее происхождение, Алакшми стала воплощением гендерно-дифференцированной и элитистской концепции неблагодати, противоположной всему, что индуистские законодатели считали дхармой (правильным нравственным поведением) главы семьи. Говорилось, что, когда Алакшми входит в дом, она приносит с собой зависть и злобу. Братья ссорятся, семьи и родовые кланы по мужской линии («кула») разоряются и разрушаются. Как пишет Дхал, опираясь на «Падмапурану»: «Выбор Алакшми падает на жилище, где постоянно идет семейная вражда, где не почитают гостей, где полно воров и мерзавцев, где люди… занимаются неправедной любовью; другими словами, все то, что запрещено законотворцами Ману, Яджнавалкьей, оказывается наиболее благоприятным для Алакшми»[639]. Лакшми и Алакшми – взаимоисключающие фигуры. Дом, где возобладала Алакшми, становится невыносим для Лакшми, она всегда оставляет такой дом и оделяет своими милостями другие, те, где никто, и в первую очередь женщины, не нарушает правил, и где соблюдают ритуалы, обеспечивающие благодать.

Истории Лакшми и Алакшми, однако, были – и во многих домах все еще остаются – частью религиозных обрядов, отмеченных на ежедневных, еженедельных и ежегодных календарях женской религиозной деятельности в индуистских бенгальских семьях. С тех пор как стал доступен печатный станок, книги с историями Лакшми и Алакшми и предназначенные для использования женщинами в ритуальных ситуациях непрерывно издаются небольшими дешевыми калькуттскими издательствами[640]. В дискуссиях о женском образовании в Бенгалии конца XIX века примечательна секуляризация парного образа Лакшми и Алакшми, в результате которой Лакшми стала означать все привлекательное, гармоничное и женственное в бенгальском доме, а Алакшми – все противоположное. Бенгальские тексты XIX века о домашней жизни подчеркивают эту связь: «Женщины – это Лакшми общества. Если они займутся улучшением себя в сфере дхармы и знания… произойдет автоматическое улучшение в общественной жизни»[641].

Само наличие слов Лакшми и Алакшми в книгах о женском образовании подсказывает нам, что речь, в итоге, идет о дискуссии вокруг идеалов модерного бенгальского патриархата. Модерная женщина должна быть приятна в общении, потому что склочные, ревнивые жены, как считалось, в духе соперничества настраивают брата против брата, а это ломает солидарность клана – «кулы». Рональд Инден в исследовании, посвященном бенгальским системам родства и иерархии, определил «кулу» как сообщество «людей, происходящих из тела одного и того же мужского предка»[642]. Основополагающей задачей «грихалакшми» было поддержание единства «кулы». «Грихалакшми», таким образом, стала синонимом слова «кулалакшми», некогда обладавшего коннотациями с «богиней благополучия семьи и клана», но теперь употребляемого и в отношении смертной женщины в ее замужнем статусе[643]. В своих хорошо известных очерках о семье в сборнике «Парибарик прабанда»[644] 1882 года Бхудев Мухопадхай советовал родителям выбирать в невестки женщин, которые уже показали первые признаки способности когда-нибудь стать «кулалакшми». Это, как писал Бхудев, предупредит раздоры, часто возникающие между братьями после смерти родителей[645]. В самом деле, в дискуссиях той поры противопоставление между «куластри» (женщина, вошедшая в «кулу» через замужество) и «кулата» (женщина, потерявшая свою «кулу» или потерянная для «кулы», а также проститутка) было осью, вокруг которой вращались все аргументы, высказываемые в спорах о женском образовании. Вот как в одном тексте излагались различия между двумя категориями:

«Куластри»: спокойные, сдержанные движения; размеренная речь; взгляд опущен; избегает мужчин; прикрывает тело; без похоти; одевается просто.

«Кулата»: беспокойная, болтливая; рыскает взглядом повсюду; ищет компании мужчин; части тела открыты; похотлива, одевается напоказ[646].

Таким образом, в размышлениях бенгальских националистов XIX века о новом устройстве домашней жизни и женском образовании сочетались буржуазное разделение на сферу частного и публичного, домашнего и национального с идеей «кулы», родословной по мужской линии. В этом заключалось ключевое отличие идеологии бенгальской модерности от критических посылок патриархального либерализма в Европе. В следующем разделе мы рассмотрим эту проблему подробнее.

Братство, патриархат и политическая мысль

Эстетизация – и последующая секуляризация – богинь помогли сформировать исторически устойчивые маркеры национальной идентичности в модерной Бенгалии. Мы уже видели, как в националистической поэзии Бенгалия могла изображаться как Бангалакшми, то есть как богиня Лакшми собственной персоной. Даже будучи формально атеистом и коммунистом, бенгальский поэт Субхаш Мухопадхай мог выразить свое ощущение бытия бенгальцем путем представления религиозного ритуала домашнего благополучия – практики рисования следов ног Лакшми, указывавших на ее приход в пространство домашней жизни – в качестве секулярного символа идентичности. Вспомним строки, которые я уже цитировал ранее:

Как бы далеко я ни шел —

привязанными

к моим векам

остаются

ряды следов Лакшми,

нарисованные

во дворе,

чисто вымытом навозом и водой[647].

В основе тенденции думать о стране как Матери, вездесущей в бенгальском и индийском национализме, лежала идея братского договора. Со времен Бонкимчондро, индийские националисты изображали себя как детей, «сантан», этой матери. В популярных песнях, сочиненных на рубеже веков Тагором или Двиджендралалом Роем, была уловлена аффективная сторона братского единства, на которое опирался патриархальный национализм:

Нас объединяет Матери призыв

Сколько еще братья из одного дома,

Могут жить раздельно, словно чужие?[648]

Или:

Однажды выкрикни: «Мать!»,

Выкрикни «Мать» полной грудью

<…>

И посмотрим, как долго Мать сможет не замечать

Крики своих сыновей[649].

Миф о братстве, лежавший в основе идеи природного единства братьев, составляет одно из ключевых различий между патриархальными посылками националистической политики в Бенгалии и классическими сюжетами европейской политической мысли. В остальном бенгальские авторы приняли многие важные аспекты европейского буржуазного «я». Разделение на публичное и частное, как мы видели, было адаптировано в их дискуссии о домашней жизни. Даже идеи «индивидуальной собственности» или «естественных прав» женщин на часть родительской собственности были приемлемы для так называемых консервативных мыслителей, в частности для Бхудева Мухопадхая: «По законам природы у женщин есть некоторые права на родительскую собственность. Наши юридические тексты не отрицают такого естественного права»[650]. Он также рекомендовал равное деление собственности и при необходимости даже полюбовное разделение расширенной семьи. Но все эти либерально звучащие шаги подчинялись высшей идее сохранения единства братьев, братского договора, на который опирался национализм:

Отделите родство от всех соображений материальной выгоды. <…> Ты и [твой] младший брат поклоняетесь одному и тому же богу, одной и той же богине в образе отца и матери. Вы двое должны сесть вместе отдельно от всех и вспомнить родителей – какие священные чувства вспыхнут у вас![651]

Братья разделяются, когда женятся и когда умирают родители. Но такого зачастую не случается в семьях, которые хорошо управляются и где родительская собственность четко поделена. Если братья подлинно едины в душе, то и жены их не могут быть злонамеренны друг к другу.[652]

Братья в трактате Джона Локка о «гражданском правлении» – это самостоятельные индивиды с правами личной собственности, которые собираются вместе, чтобы сформировать «политическое или гражданское общество» на основе контракта в интересах сохранения своей жизни и собственности[653]. А подводит братьев к формированию этого контракта особый дар Господа человечеству – разум. Как пишет Локк: «Бог, отдавший мир всем людям вместе, наделил их также разумом, чтобы они наилучшим образом использовали этот мир для жизни и удобства»[654]. Именно одарив человека разумом, Господь смог отступить в тень и позволить человеку взять власть над историей в свои руки, зная, что разум направит эту историю согласно божьему замыслу. Так началась секулярная история суверенного человечества на земле: «Земля и всё на ней находящееся даны людям для поддержания и облегчения их существования»[655].

Господь не только отошел от дел человеческих, оставив лишь дар «разума» как след своего постоянного присутствия, но и сам разум не может функционировать в схеме Локка, пока родительская [parental] (т. е. отцовская [paternal]) политическая власть – иначе говоря, право наказывать – не прекратит свое существование. Локк настаивает, что люди, наделенные разумом, являются самостоятельными взрослыми и таковыми вступают в гражданско-политическое общество. Родительская/отцовская власть временна. Она нужна, чтобы помочь детям впитать разум через образование, и родители заслуживают благодарности и почитания на протяжении всей жизни за то, что они сделали для своих детей. Но их политическая власть – право наказывать – должна прекратиться, чтобы вступил в свои права братский договор: «Следовательно, первая часть отцовской власти или скорее обязанности, которая состоит в воспитании детей, принадлежит отцу таким образом, что она заканчивается в определенный период. Когда дело воспитания выполнено, она исчезает сама по себе. <…> В заключение следует сказать, что отцовская власть повелевать распространяется только на время несовершеннолетия детей и может проявляться только в той степени, в какой это необходимо для дисциплинирования этого возраста и для управления им»[656].

Кэрол Пейтмэн в своей книге «Сексуальный контракт» указала, что тезис Локка о смерти отцовской власти стал мифом происхождения для модерной патриархальности христианского Запада, родившейся под знаком формального равенства всех людей (то есть – братьев)[657]. В бенгальском же братском договоре смерть родительской власти никогда не подразумевалась. Способность отдавать приказы («адеш», «аджна») принадлежит родителям, а через них – всей мужской линии предков без возрастных ограничений. Политическая власть в такой модерности создавалась по модели родительской власти, которая никогда не прекращалась. Приведем фрагмент из Бхудева Мухопадхая на эту тему:

Без покорности не бывает единства. <…> Бенгальцы – не воинственная раса. Именно поэтому подлинный дух покорности редко можно встретить у бенгальцев. Послушание и вежливость, которые слабый выказывает в отношении сильного, не могут быть названы покорностью. <…> Покорность основана на почитании – ей следует учить в детстве. Родители, будучи получателями почитания [со стороны ребенка], могут сеять и взращивать это чувство. Бенгалец, научившийся одновременно бояться и почитать своих родителей, сможет также покориться и лидеру.[658]

Обратим внимание, насколько этот взгляд на власть отца отличается от понимания Локка. Основа подчинения ребенка отцу/родственнику в тексте Бхудева называется «бхакти» – чувство почитания и преклонения. В этой модели даже совершеннолетний сын остается покорным отцу. «Бхакти» – это добровольная покорность, рожденная из почитания и преклонения. В схеме Локка отец – это совершенно другая фигура. Он пользуется абсолютной властью. В трактате «Мысли о воспитании» Локк говорит: «Я полагаю, никто не станет отрицать, что маленькие дети должны видеть в своих родителях безусловных господ и распорядителей и испытывать в силу этого почтительный страх к ним»[659]. Здесь основой покорности ребенка служит почтительный страх перед отцовской властью, как раз то самое чувство, которое Бхудев не рассматривал как подходящую основу для покорности сына отцу на протяжении всей жизни. Националистические авторы, подобные Бхудеву, превратили «бхакти» – преданность, основанную на любви и почитании, – в одно из модерных политических чувств.

Политическое единство в понимании Бхудева, соответственно, основывается на воспитании «естественных» семейных чувств: любви между братьями и покорности родителям. Единство не искали в следовании договору, соревновании или выгоде[660]. Как пишет Тапан Райчодури в своей работе о Бхудеве, «чрезмерная озабоченность деньгами была для Бхудева одной из наименее приемлемых черт западного общества. <…> Культ денег заставлял жителя Запада колебаться при приеме или оказании финансовой помощи, даже когда дело касалось близких родственников»[661]. Индийцы сплотятся, потому что, будучи детьми единой Матери, были связаны естественным образом. В одном из художественных произведений Бхудев говорит устами лидера маратхов[662]:

Наша родина всегда опалялась пожаром внутренней распри; этот пожар сегодня будет потушен. <…> Даже если Индия родная мать только для индусов… мусульмане все-таки больше не чужие ей, так долго держала она их у своего сердца и кормила их. Поэтому мусульмане также ее приемные дети. Если один ребенок родился из лона женщины, а второй вскормлен ее грудью, разве не являются они братьями? <…> Следовательно, индусы и мусульмане, живущие в Индии, стали братьями. И отношения будут разрушены, если начнутся ссоры.[663]

Заключение

Современное неодобрительное отношение не должно заслонять от нас креативные стороны патриархального, нелиберального и все-таки модерного гуманизма, выстроенного субъектами модерности, чью деятельность мы проанализировали. Тема «природного братства», подкреплявшая использование националистами древних патрилинейных категорий – «кула», «вамса»[664], «пурбапуруш»[665], – продолжала быть актуальной в XX веке для значительной части «бхадралок» – представителей бенгальского среднего класса. В нескольких самых популярных романах 1920–1930-х годов (позднее экранизированных) разрабатывали тему кризиса братской любви и расширенной семьи[666].

Было бы также ошибкой считать модерность, консолидировавшуюся в вопросе женского образования вокруг идеологии «грихалакшми», железной клеткой несвободы. Знаковым в данном вопросе может считаться малоизвестный, но отнюдь не уникальный текст XIX века, брошюра с названием «Патибрата дхарма» (и английским подзаголовком «Трактат о женском целомудрии»), написанная около 1870 года женщиной по имени Дайямайи Дази. В этой книге мы безошибочно распознаем отпечаток буржуазного проекта европейской модерности – проекта воспитания женщин в духе одновременно и товарищества, и верности мужу. Название книги и наличие английского подзаголовка помещают книгу в рамки традиции бенгальской викторианы. Поддерживаемая супругом в своем желании читать и писать, Дайямайи Дази сочинила трактат об обязанностях женщин, принадлежащих определенной «куле» – «куламинир картабайя». «Кула» в данном этом тексте служит термином, соединяющим домашнее с национальным. Чтобы выразить свое понимание национализма, Дази взяла цитату из «Брахмавайварта-пураны»[667]: «Земля, благословенная женщинами [преданными своим мужьям] <…> сравнима с небесами, а люди в этой стране должны почитать своих женщин как богинь»[668].

Сам акт написания таких книг подразумевает участие не только в патриархальной модели «новой женщины», но и в общественной жизни как таковой. Несмотря на то, что женщины часто воспроизводят патриархальный язык, они могут использовать его как ширму, изображая «скромность» на глазах у публики, но выражая своим текстом чувство индивидуальности, которое никогда не получило бы одобрения доминирующей мужской идеологии. К примеру, Дайямайи пишет нижеприведенный фрагмент как похвалу обобщенному образу мужа. На одном уровне она говорит разрешенным языком модерного патриархального субъекта. А на другом уровне это, возможно, зашифрованный способ говорить о личном со своим супругом на публике, выражая свое личное желание и эротизм. Что именно хотела сказать автор, мы никогда не узнаем. Фрагмент звучит так:

У женщины нет лучшего друга, чем ее супруг. Ведь именно потому, что он помогает прикрыть [женский стыд], его называют «бхарта». Он и «пати», потому что он кормит. Он и «свами», потому что ему принадлежит тело. <…> Он исполняет желания [женщины] и поэтому называется «канта». Он и «банту», потому что делится счастьем, и «парамприйя», потому что дарит любовь, и «раман», потому что дает удовольствие. Посредством своего семени он возвращается через сына. И поэтому так ценится его сын. Но для «куластри» ее супруг дороже, чем даже сотня сыновей.[669]

В предисловии к книге, которая во всем прочем остается в рамках идеологии братского договора бенгальского модерного субъекта, Дайямайи Дази создает момент удивительной индивидуальности, настолько радикальной, что ее нельзя привязать ни к одному социально-политическому проекту. Она вспоминает восторженное ощущение чистой свободы, появившееся у нее с обретением грамотности. Но это еще не все. В загадочной фразе она вспоминает, как радость свободы заставила ее забыть о мире, включая обязанности по отношению к супругу. Ее мысль не завершена, мы никогда не узнаем полную версию этой истории. Но ее слова останутся свидетельством возможностей альтернативных субъектных позиций, выбивающихся из голоса модерных бенгальцев или как минимум прерывающих его. Дайямайи Дази писала: «Я никогда даже не мечтала, что смогу научиться распознавать буквы алфавита или читать книги. <…> Но в конце концов у меня проснулась такая жажда прозы и поэзии, что я начала пренебрегать моими обязанностям к „самсар“ [миру, домашнему хозяйству, семье] и моему супругу»[670].

Движение свадеши (1905–1908) – волнения, направленные против первого раздела Бенгалии, осуществленного в 1905 году, – раматически высветило как креативные аспекты политических возможностей этой бенгальской модерности, так и ее ограниченность. В этом движении было много символизма, связанного с образом Матери-земли, и национального единства как братского союза. Женские обряды и формы деятельности, связанные с благополучием «кулы», – такие, как религиозные обеты и надзор за семейным очагом, – использовались для выражения национального чувства траура от разделения провинции[671]. Когда движение только началось, Рабиндранат Тагор предложил, чтобы традиционный индуистский обряд братства, когда сестры завязывают нитки вокруг запястья братьев как защитный знак, превратился «в символ братства и единства народа Бенгалии». Сумит Саркар, подробно изучавший это движение, замечает: «Бенгалия, и в особенности Калькутта, в тот день [16 октября 1905 года] стали свидетелями запоминающихся сцен братания, от которых не остались в стороне ни муллы, ни полицейские, ни даже белые жители. С самого утра огромные толпы шли босиком (традиционный знак траура) к Гангу, чтобы омыть себя в священных водах, не знавших каст. Год за годом повторялся этот ритуал, возможно, и в меньшем масштабе, пока раздел не отменили»[672].

Саркар сам был тронут этим выражением политической позиции через эстетическую. Комментируя политическое использование «традиционных» обрядов братства, он пишет: «Воображение величайшего поэта Индии одарило политическое движение подлинно редкостной красотой»[673]. Однако, как показано в его книге, теоретический аппарат этой модерности оказался недостаточно мощным, чтобы справиться с теми проблемами политического представительства и индуистско-мусульманского единства, которые вскоре поставили перед индийским национализмом свободные выборы и другие механизмы нарождающейся демократии. Мусульмане не купились на риторику – по большому счету, риторику индуистских высших каст – о естественном братстве. Не поддержали эту риторику, как показал XX век, и низшие касты. В момент обретения независимости в 1947 году Бенгалия вновь была более или менее точно разделена между индуистами и мусульманами, а низшие касты выработали сложную стратегию участия в этой вызывающей раскол истории[674].

За объяснением теоретической неудачи верхнекастовой (мужской) бенгальской модерности далеко ходить не надо. Теория естественного братства не могла приспособиться к историческим различиям между классами, полами и религиями, не поглотив и не сдерживая их в картине природного единства. Какой-нибудь Бхудев мог поучать мусульманина, что тот – такой же сын отчизны, но от этого он не переставал быть мусульманином. Либеральное договорное братство Локка имело хотя бы то теоретическое преимущество в том, что позиционировало это объединение как союз немаркированных, универсальных индивидов – мужчин, разумеется, но все же потенциально универсальных – и можно было использовать универсальное определение (человек, индивид) в попытке преодоления исторических различий. Локк полагал основой универсализма разум, ключевую способность взрослого, самостоятельного, договороспособного человека. Разум, в свою очередь, основывался на христианской концепции Бога. Это был дар конкретного бога людям. История секуляризации разума – это история секуляризованного христианства.

За двумя концепциями братства, рассмотренными выше, скрываются также два разных типа власти. В случае Локка братство основано на контракте, который становится возможен после отмирания власти отца. Можно сказать, что в смерти отцовского авторитета умирает история и рождается пространство для героического акта «творения истории». Каждое поколение братьев творит историю заново. В истории братской солидарности в рамках бенгальской модерности братство означает не смерть, а передачу во времени власти предков по мужской линии, длинной, мифической линии отцов – «пурбапурушей», линии мужчин, которой принадлежит и мать. Мужчины прошлого и настоящего вместе образуют линию «кулы». Следовательно, вся проблема традиции в бенгальском случае предстает совершенно в ином свете. Размышляя о том, как устроено гражданское общество и как оно связано с жизнью домохозяйства, бенгальские националисты не следовали локковскому тезису о разделении родительской и политической власти. Модерное политическое сознание в большей мере произрастало у них из чувства «бхакти», а не из чувства индивидуальной автономии.

Традиционные объяснения различий между европейской буржуазностью и бенгальской модерностью в той или иной мере страдают историцизмом. Они склонны видеть в Бхудеве и его сторонниках «реакционеров», предлагавших бессмысленное в длительной перспективе сопротивление неумолимому движению прогресса. Но с таким взглядом есть одна большая проблема. Наступление эпохи «массовой демократии» в Индии, по необходимости подорвавшее в XX веке наставнический, иерархичный проект модерности, начатый высшими индуистскими кастами в XIX веке, совершенно не означал окончательного триумфа разума и эмансипаторной политической мысли, пришедшей из Европы. Как писал Судипта Кавирадж: «чем сильнее разворачивается модерность, тем неизбежно более плюралистичной она кажется. <…> Нарративы перехода создают все более несостоятельную иллюзию, будто при наличии всех правильных условий Калькутта превратилась бы в Лондон, а бенгальские богачи и бедняки „поняли бы“ правильным образом принципы разделения на частное и публичное. На самом деле этот мощный нарратив о переходе только закрывает нам глаза на обязанность смотреть, какие именно формы и виды приобретает наша модерность»[675].

Я полностью согласен с Кавираджем. Однако проблема состоит в том, что наши системы знания склонны априори высоко оценивать «разум». Большинство профессиональных академических ученых пишут от имени той или иной формы либерально-секулярного сознания не потому, что они лично воплощают именно либеральные добродетели в большей степени, чем кто-то другой из смертных, а потому, что эта позиция встроена в их протоколы знания и институциональные процедуры. Вопрос стоит так: на что опирается «разум», неизбежно связанный с социальными науками, если не на историзующее понимание истории? Если мы признаем множественность способов бытия человеком, воплощенных нами самими, где нам в таком случае поместить разум?

Связь между разумом и самостоятельным, суверенным, имущим индивидом, постулированная Локком, коренится в христианском теологическом понимании отношений между человеком и его творцом. Со временем, как отмечали многие комментаторы, теологические посылки Локка был секуляризованы и превратились в фундаментальные аксиомы модерной европейской либеральной и марксистской политической мысли[676]. Но история секуляризации мысли в Бенгалии шла иным путем, чем в Европе. К тому же и боги и богини, подвергшиеся секуляризации в рамках бенгальской модерности, ничуть не были похожи на христианского, наделенного разумом, Бога христианства. Кто-то может сказать, что теологические различия не играют роли. Разум трансцендентен, и ему могут быть причастны все люди, потому что они обладают общей способностью к коммуникации. Но даже если допустить такую предпосылку в интересах дискуссии, следует ли из нее, что история отношений между разумом и теологической мыслью и воображением должна быть единой для всего мира? Можем ли мы наделить разум общей исторической миссией для всего мира? Действительно ли появление разума неизбежно ведет нас к одному и тому же, универсальному способу бытия человеком – либеральному и рациональному? Историцистская мысль утверждает, что этот процесс и есть история модерности. Много раз история «бенгальского ренессанса» XIX века, например, писалась как история повторения популярного сюжета европейской истории: «освобождение ума от ослепляющей повязки суеверий и обычаев Средневековья»[677]. Борьба против историцизма как раз и состоит в том, чтобы постараться рассказать другую историю разума.

Эпилог

Разум и критика историцизма

Ученые, размышлявшие над предметом под названием «история Индии», часто заново переживали былые страсти «борьбы Просвещения против суеверия», о которой Гегель писал в своей «Феноменологии»[678]. Для того чтобы Индия могла функционировать как нация, основанная на институтах науки, демократии, гражданства и социальной справедливости, предполагали они, «разум» должен возобладать над всем «иррациональным» и «суеверным». Историцизм выступал ближайшим союзником такого подхода. К примеру, жизнь крестьян, включая политическую жизнь, была наполнена практиками, кажущимися «суевериями» рациональному, светскому наблюдателю. Как могла история – рационально-секулярная наука – понять и описать подобные практики? Какое место в рамках этого образа мысли мог найти политеизм, окрашивающий повседневную жизнь на субконтиненте? В зависимости от политических установок авторов склонность субалтерных социальных групп относиться к своим богам, духам и другим сверхъестественным сущностям как к действующим агентам в мире людей вызывала в историзирующих нарративах, создаваемых секулярными рациональными исследователями, либо суровое осуждение, либо симпатию. Но даже оценки симпатизирующих ученых актуализировали разделение – субъектно-объектное различие – между академическим субъектом-наблюдателем и «суеверными» людьми, которые служили объектом его изучения.

В Европе и других странах существует почтенная традиция считать «рациональный образ мыслей», «дух науки» и «свободное исследование» установочными «прогрессивными» аспектами модерности. Светские индийские интеллектуалы-марксисты длительное время придерживались такого же взгляда[679]. Вскоре после войны несколько ведущих бенгальских интеллектуалов леволиберальных убеждений организовали цикл лекций в Калькутте для обсуждения природы модерности в Индии. Материалы этого обсуждения были опубликованы в 1950 году в виде сборника статей «Эпоха модерна и Индия»[680]. Один из его авторов, Трипурари Чакраварти, характерным образом увязывал модерность и европейский путь развития: «Эпоха модерна во всем мире вне всяких сомнений произрастает из модерной европейской истории»[681]. Физик Сатьендра Нат Бозе характеризовал науку как знание, «обязанное противостоять религии, когда бы религия ни бралась говорить о вещах на этой планете»[682]. Воспоминания об атомной бомбардировке Хиросимы и Нагасаки умерили пыл тех, кто в иных обстоятельствах, вероятно, проявил бы безграничный энтузиазм в отношении науки (см., в частности, статьи Сатьендры Ната Бозе и Нарешчандры Сен Гупты). Но вера в способность духа науки избавить человечество от всех земных проблем и суеверний проходит красной нитью через весь сборник.

Склонность видеть в разуме и рациональной аргументации модернистское оружие против «домодерных» суеверий в конце концов приводит к преувеличениям в проведении границы между модерным и домодерным. Ведь вопрос противопоставления разума тому, что кажется иррациональным, было не только одной из проблем в битве между образованными и крестьянскими классами в модерной Бенгалии. Разум нашел себе и другие объекты подчинения, помимо крестьян. Например, гендерные отношения, характерные для средних классов, так же часто оказывались под натиском исторического нарратива, как и якобы суеверные крестьяне. В своих мемуарах бенгальский интеллектуал Дилипкумар Рай приводит рассказ о том, как он в молодости пришел к рационализму. История достаточно типичная – многие представители даже моего поколения прошли через такие же стадии на пути превращения в рационалистов и марксистов-атеистов, – это одновременно печальный и комичный рассказ. Как и в жизни многих бенгальских мужчин до и после Рая, его обращение в рационализм и атеизм в юношеском возрасте сопровождалось немедленным открытием того, что женщины в его доме, особенно тетя и бабушка, были «иррациональными» людьми, которых ему следует избегать[683]. Мизогиния Рая типична для истории «научных нравов» в модерной Бенгалии.

Я не собираюсь высказывать предположение, что разум как таковой – элитарное понятие. Разум становится элитарным, когда мы позволяем отождествлять не-разум и суеверие с отсталостью, то есть когда разум вступает в сговор с логикой историцизма. Ибо тогда мы смотрим на наших «суеверных» современников как на «более древний вид», как на людей, воплощающих идею анахронизма. В пробуждении чувства анахронизма лежит исток модерного исторического сознания. В самом деле, анахронизм можно считать отличительной чертой этого сознания[684]. Исторические свидетельства (архивы) сформированы благодаря нашей способности увидеть нечто современное нам – будь то практики, люди, институты, надписи на камнях или документы – как реликт другого времени или места. Человек, наделенный историческим сознанием, смотрит на эти предметы как на нечто, принадлежавшее своему историческому контексту, а сейчас существующее во времени наблюдателя как фрагмент прошлого. Таким образом конкретное прошлое объективируется во времени наблюдателя. Если этот предмет продолжает действовать в настоящем, человек с историческим сознанием видит в этом действие прошлого. Именно через такую объективацию, обусловленную принципом анахронизма, глаз участника превращается в глаз свидетеля. Так участник исторического события становится «очевидцем» для историка, подтверждая тем самым «правило доказательства» в историографии. Сходным образом этнографическое наблюдение основывается на постоянном перемещении этнографа между двумя ролями – участника и наблюдателя, – но и здесь посредством анализа включенный, ангажированный взгляд участника превращается в отстраненный и нейтральный взгляд наблюдателя.

Если рассматривать историческое или антропологическое сознание как продукт рационального образа мысли, то оно может только объективировать, и тем самым отрицать, уже имеющиеся у субъекта-наблюдателя живые отношения с чем-то, что он идентифицирует как принадлежащее историческому или этнографическому времени и пространству, отличающемуся от его собственного времени и пространства, в которых он пребывает как аналитик. Другими словами, этот метод не позволяет исследующему субъекту распознать себя как образ, который он/она исследует. Это не дает субъекту увидеть свое настоящее как разорванное внутри себя[685]. Мы увидим, что этот мысленный путь блокирован идеей, будто аналитика дает нам нечто вроде рентгеновского луча, пронизывающего социальное и открывающего нам доступ к реальности, лежащей значительно глубже повседневности. Эпистемологический приоритет, который социальные науки по привычке отдают аналитическим отношениям с миром (хайдеггеровская «наличность») над живыми, доаналитическими («подручность» в терминах Хайдеггера), формирует в марксистской и либеральной историографии разные версии тезиса о «неравномерном развитии»[686]. Какие-то отношения в повседневных взаимодействиях теперь могут носить характер «непреодоленных пережитков» прошлого (если вспомнить выражение Маркса). Но, как мы уже показали в первой части книги, это в итоге лишь воспроизводит полезную, но пустую и гомогенную хронологию историцизма[687].

Подводя эту книгу к завершению, я хочу поднять вопрос о том, как отыскать такую форму социальной мысли, которая брала бы аналитический разум на вооружение в борьбе за социальную справедливость, но при этом не позволяла бы вычеркнуть вопрос гетеротемпоральности из истории модерного субъекта. Для этого я сначала хотел бы идентифицировать ряд общепринятых аналитических стратегий социальных наук, имеющих целью скрыть фрагментарную природу «сейчас», в котором обитает исследующий субъект. С этой целью я обращусь к текстам трех значимых интеллектуалов постколониального направления – Джомо Кениаты[688], Энтони Аппиа[689] и Д. Д. Косамби[690].

Читая Кениату, Аппиа и Косамби

Рассмотрим тему суеверия и магии, как она представлена в классическом труде лидера кенийского национального движения Джомо Кениаты «Лицом к горе Кения». Задолго до изучения антропологии в Лондоне Кениата близко познакомился с практиками, которые первые европейские антропологи классифицировали как «магические» и «суеверные». Его взгляд подлинного участника был призван «свидетельствовать». Смешивая два способа соотнесения себя со своим объектом – позицию «ученика» и позицию «очевидца», – Кениата пишет: «Что касается магии, я воочию наблюдал исполнение магических обрядов в своем родном доме и других местах. Мой дедушка был ясновидящим и колдуном, и, путешествуя вместе с ним, нося за ним сумку с инвентарем, я служил кем-то вроде подмастерья в этом виде искусства»[691].

Однако смешение этих двух способов в контексте, где живая, доаналитическая вовлеченность Кениаты в мир магии постоянно прорезалась сквозь объективирующий взор антрополога, в итоге сформировало двойное сознание. Практики его дедушки, при котором он был подмастерьем, никогда не могли стать для него полностью объективированным прошлым. При этом он был достаточно далек от них, чтобы искать им оправдания в таких терминах, в которых его дедушка вряд ли нуждался. Двойственность его голоса хорошо заметна в строках, посвященных субъекту магии:

На основе личного опыта… разных вариантов магического воздействия, можно с уверенностью сказать, что это один из способов передачи мыслей телепатически из одного мозга в другой. <…> Внушения мага легко передаются посредством вибраций в мозг и далее – в сознание. Если функции и методы магии изучить внимательно и с научным подходом, то, по всей вероятности, будет доказано, что в ней есть что-то, что можно назвать оккультизмом, и в таком качестве это нельзя просто отвергнуть как суеверие[692].

Этот пассаж привел в большое смущение профессора Малиновского, антрополога, преподававшего в Лондоне, которого Кениата пригласил написать вводное слово к своей книге. Малиновский взялся за это дело, но по тому, насколько его введение отличается от собственного предисловия Кениаты, видно, каким ощутимым было напряжение между Кениатой, «туземцем, превратившимся в антрополога», и Малиновским – интеллектуалом, не имевшим живых отношений с объектом исследования. Удвоение голоса у Кениаты мощно контрастирует с цельным неодобрительным голосом, которым Малиновский выражает свое ощущение замешательства. В предисловии, поддерживая критическую, но вежливую дистанцию от текста, он пишет: «некоторые антропологи могут поставить под вопрос подлинные процессы, лежащие в основе магии. <…> Г-ну Кениате еще предстоит представить доказательства того, как формируются эти „вибрации“, как они воздействуют на мозг и сознание человека». В ссылке Кениаты на «оккультизм» – европейскую практику – Малиновский нашел способ выйти из того замешательства, в котором он оказался, будучи вынужденным критиковать африканского антрополога, бывшего своего студента, чью книгу он благородно согласился представить читателю. «В самом деле, – пишет он, – как мы, европейцы, можем критиковать г-на Кениату за веру в… оккультизм», если «Европа столь же глубоко погружена» в него? Теперь Малиновский мог представить свою критику оправданной, заявляя, что: «суеверия, слепая вера и полная дезориентация – это язва в сердце нашей Западной цивилизации, столь же опасная, как и в Африке»[693]. Чем больше мы принимаем точку зрения Малиновского, тем больше язык социальных наук словами «участие» и «наблюдение» стирает множественность путей бытия человеком – в сторону «мирности» планеты, говоря языком Хайдеггера.

В рассуждениях Кваме Энтони Аппиа о некоторых практиках ашанти, напоминающих то, что Кениата назвал «причащением к предкам»[694], удвоение голоса почти не слышно, но все-таки и не заглушено полностью. «Когда мужчина открывает бутылку джина, – пишет Аппиа, – он проливает немного на землю, просит предков выпить и защитить семью человека и его деяния». У Аппиа также есть свои живые отношения с этой практикой. Так, говорит он, поступал его отец, каждый раз в качестве подношения предкам проливая «несколько капель из открытой бутылки скотча на ковер». Аппиа вырос рядом с этой практикой. Именно таким образом определенный способ бытия-в-мире ашанти участвует в воспитании модерного, космополитичного, получившего формальное образование Энтони Аппиа. Однако детское ощущение присутствия рядом с повторяющимся набором практик превращается в тексте Аппиа в сообщение антрополога, когда взгляд участника преобразуется во взгляд очевидца: «Всю свою жизнь я видел и слышал церемонии, [включающие]… ритуальные призывы к невидимым духам». В отличие от текста Кениаты, феноменология доаналитических отношений Аппиа с наблюдаемой им практикой, имевших место задолго до того, как он научился быть наблюдателем, тщательно скрыта голосом антрополога, усиленным в данном случае ссылкой на Тайлора[695]: «Если я прав, – пишет Аппиа в попытке „объяснить“ привычку своего отца делиться виски с предками, – именно приверженность (как утверждал Тайлор) идее бестелесного действующего начала ключевым образом определяет религиозные верования, лежащие в основе описанных мной ритуалов»[696]. Нет нужды говорить, что саморазоблачительное слово «верования» уводит ашанти Аппиа и его отца от живых, доаналитических отношений и помещает их в объективирующие отношения социальных наук, где отец и сын оказываются противопоставлены друг другу как субъект и объект.

Сходное предпочтение аналитического опыта живому усмиряет радикальный потенциал попыток индийского историка Д. Д. Косамби написать историю Индии на материале практик повседневной жизни. Косамби размышлял, например, об историческом значении такого повсеместно распространенного и привычного приспособления, как ручная мельница в форме седла – каменное орудие, использовавшееся на южноазиатских кухнях для измельчения пряностей. Косамби заинтересовало, как этот выглядящий древним предмет продолжает существовать в том же пространстве, что и электрическая плита, настоящий символ модернизации Индии 1950-х годов. Роль ручной мельницы не ограничивалась повседневным использованием: вокруг нее, сообщает Косамби, сложились «ритуалы», в которых участвовали женщины и маленькие дети из браминских семей, таких, как семья Косамби. Он пишет: «С этим приспособлением [мельницей]… совершалась церемония, обязательная даже среди браминов, хотя о ней не говорится ни в одном из браминских текстов, расписывающих все обряды от рождения и до смерти. В день именин ребенка или накануне… верхний жернов наряжают и обносят вокруг колыбели с ребенком, а затем кладут у ног младенца в колыбель. Объясняют этот обряд, ссылаясь на симпатическую магию, т. е. в таком случае ребенок вырастет сильным как камень, без изъянов, будет жить долго и без болезней»[697].

Из истории с камнем Косамби извлекает интересный социальный факт, который на самом деле его удивляет. Чувство удивления выдают слова «даже среди браминов», поскольку жернова ручной мельницы задействуются в ритуалах, не прописанных в священных текстах. Историзирующий инстинкт подсказывает Косамби, что за этим может скрываться какая-то интересная социальная история. Но что это значит для восприятия настоящего самим Косамби, когда он пишет свою книгу в 1950-е годы? Он не описывает какую-то мертвую практику из далекого прошлого, он пишет о своем собственном классе, о «магических» практиках в жизни женщин из образованного среднего класса, пользующихся современными технологиями. Насколько мы можем судить, Косамби, вполне возможно, и сам помогал в организации этого обряда. Поэтому ручной жернов в описании Косамби принадлежит, говоря нашими словами, к теме переплетенного времени, он попал в «узел времени», о котором я писал выше[698]. Он сделан из камня, напоминает орудие каменного века и поэтому мог иметь отношение к другой эпохе и при этом существует в том же времени, что и электрическая или керосиновая плита. Более того, он оказывается посредником во взаимоотношениях между высшими и низшими кастами, помещая их в пространство общей практики: «Можно предположить, что церемония пришла к нам из каменного века вместе с этим орудием и была заимствована семьями браминов у окружающего населения»[699]. Историцизм закрывает Косамби глаза на проблему темпоральности, которую выявляет ручная мельница. Он видит в этом орудии только нечто «появившееся вместе с началом земледелия, еще до окончания каменного века». Отношения между плитой и ручной мельницей могут для него строиться только внутри однонаправленного потока времени.

Спустя время можно увидеть, что отношения Кениаты с магией своего дедушки, Аппиа – с жертвованием скотча предкам, и Косамби – с каменной ручной мельницей указывают на одну и ту же проблему. Они отсылают нас к множественности, заложенной в понятии «сейчас», к отсутствию целости, к постоянной фрагментарности, которые лежат в основе нашего настоящего. Этому противостоит наша способность применять историцистский или этнографический взгляд, который задействует чувство анахронизма, с тем чтобы превратить предметы, институции и практики, с которыми у нас сохранились живые отношения, в пережитки других эпох. Как мы уже говорили, способность выстраивать для всего единый исторический контекст – это необходимое условие возникновения модерного исторического сознания, способного видеть прошлое как ушедшее и овеществленное в качестве объекта изучения. Именно умение увидеть прошлое подлинно мертвым, отделенным от времени наблюдателя, привело к росту утопических и герменевтических (но все равно – этических) потуг модерного исторического воображения – залезть прошлому под кожу, увидеть, «как это было на самом деле», воспроизвести прошлое в сознании историка и так далее. Я не собираюсь обесценивать эту борьбу и тот высокий уровень мастерства, который возник благодаря ей[700]. Но не менее верно – и, надеюсь, мои примеры это доказали, – что модерное чувство «анахронизма» мешает нам при осмыслении истории подойти к проблеме темпоральной гетерогенности «настоящего момента». Нам необходимо разобраться, почему мы считаем анахронизм продуктивным.

Что вкладывается в понятие «анахронизм»?

Поскольку я не собираюсь утверждать, что чувство анахронизма – это простая ошибка сознания, возникает вопрос: что вкладывается в понятие анахронизма, что позволяет нам овеществлять прошлое, превращая его в объект изучения? Разрешите предложить вам очень общий ответ. Если рост модерного исторического сознания говорит о наступлении определенного модерного и политического способа обживания этого мира, то, на мой взгляд, это говорит одновременно об очень специфическом отношении к прошлому. Это желание субъекта политической модерности одновременно и создать прошлое как поддающееся объективации, и в то же время освободиться от объекта под названием «история». В сущности, можно утверждать, что попытка объективировать прошлое – это выражение стремления быть свободным от него, стремления создать то, что Поль де Ман некогда назвал «подлинным настоящим». Что такое «подлинное настоящее»? «Современность [modernity] существует в форме желания смыть все, что было раньше, – пишет Поль де Ман, – в надежде прийти, наконец, в ту точку, которую бы можно было назвать подлинным настоящим, в точку начала, означающую новый исход»[701]. Подлинное настоящее – это то, что появляется на свет, когда мы действуем так, словно можем свести прошлое к нулю. Это своеобразный аналог нулевой отметки в истории – время без прошлого, tabula rasa или terra nullius. Оно отражает стремление модерного политического субъекта действовать, преследуя цель достижения социальной справедливости, с определенной степенью свободы относительного прошлого.

C начала XIX века постижение политической модерности ставило перед индийскими интеллектуалами, радикально настроенными в социальных вопросах, многочисленные тревожные вопросы о прошлом. Свойственна ли нашей истории возможность модерности и реализации «разума»? Или они основаны на чем-то, лежащем за пределами историй, привязанном ко времени и месту, например, находящемся в «нравственном характере» человека или его «коммуникативной компетенции»? Как вести себя в отношении тех «неправедных» социальных практик, которые часто оправдывают традицией, обычаем или самим прошлым? Касты, сати, неприкасаемость, религиозные конфликты – примеров не счесть. С какой позиции модерный интеллектуал должен созерцать это прошлое?

На этот вопрос нет однозначного ответа. В фабуле Локка о братском договоре, лежащем в основе гражданско-политического общества, уже сама политическая свобода была свободой от давления прошлого. Отца, в той мере, в какой он выступает представителем прошлого в истории детства сына, следует почитать. Но у него нет «власти приказывать» сыновьям, которые, достигая совершеннолетия и приобретая разум, пользуются «свободой действия в соответствии со своей волей». Их свобода опирается на разум[702]. Разум здесь – вне истории, и его приобретение говорит о свободе от любой политической инстанции из прошлого, воплощенной в образе отца. Когда прекращается детство, локковский индивид начинает жизнь с нулевой отметки истории. Он постоянно стремится привнести в свое бытие «подлинное настоящее». Исторические возможности теперь создаются только силой разума. Точно так же модерный индивид не привязан к прошлому. Обычай не имеет «власти приказывать» или наказывать его. Фабула Локка о братском договоре, лежащая в основе модерного гражданско-политического общества, была совершенно справедливо названа не-исторической или антиисторической[703].

В марксистской и социально-научной историографии считается, в свою очередь, что возможности, за которые человек борется, рождаются из конфликтов, разворачивающихся в истории. Они не являются полностью внешними по отношению к ней, но и не определяются ею полностью. В этой мыслительной рамке неразрешимый вопрос, каким объемом власти обладает прошлое, может вызвать в сознании модерного индивида крайнюю степень двусмысленности. Ведь для такого способа мышления прошлое может оказаться одновременно и подкрепляющим ресурсом, и парализующими оковами. Маркс сам становится примером такой двойственности, когда пишет: «Традиции всех мертвых поколений тяготеют, как кошмар, над умами живых». Почему «кошмар»? Почему описание мертвых поколений одержимо тревогой? Тревога произрастает из того, что модерный индивид в положении Маркса никогда не будет полностью свободным от прошлого, как братья в теории гражданско-политического правления Локка. Марксова модерность оказывается пленницей противоречия в отношении прошлого. С одной стороны, революционер, живущий в каждом модерном индивиде, стремится превзойти и искоренить прошлое, создать «что-то, чего никогда не существовало». Однако новое можно вообразить и выразить только посредством языка, созданного из уже доступных языков. Политическое действие, таким образом, отягощено риском: то, что мыслилось как разрыв с прошлым – «что-то, чего никогда не существовало» – в итоге может оказаться возвращением мертвецов. Именно неуверенность в этом разрыве делает голос модерных текстов Маркса таким тревожным. Как писал Маркс: «И как раз тогда, когда люди как будто только тем и заняты, что переделывают себя и окружающее и создают нечто еще небывалое, как раз в такие эпохи революционных кризисов они боязливо прибегают к заклинаниям, вызывая к себе на помощь духов прошлого, заимствуют у них имена, боевые лозунги, костюмы, чтобы в этом освященном древностью наряде, на этом заимствованном языке разыгрывать новую сцену всемирной истории»[704].

В 1930-е годы в споре о кастовой системе в Индии Махатма Ганди и Б. Р. Амбедкар, лидер так называемых неприкасаемых, воспроизводили – при всех известных расхождениях между ними – элементы двух позиций, обозначенных выше. Они оба видели путь достижения социальной справедливости через создание возможностей, независимых от прошлого. Ганди, например, недвусмысленно заявлял, что для его критики каст история этой практики не имеет большого значения. «Каста, – говорил он, – не имеет отношения к религии. Это обычай, происхождение которого мне неизвестно, и для удовлетворения моего духовного голода знать его мне необязательно. Но я знаю, что он вреден как для духовного, так и для национального роста»[705]. Амбедкар рекомендовал полный пересмотр индуизма, чтобы привести его в соответствие «с демократией». Он призывал к «полному изменению фундаментальных понятий жизни», «мировоззрения и отношения к людям и вещам» для «уничтожения каст» и для полной перестройки индийского общества на основе триады принципов «свободы, равенства и братства»[706].

То самое ощущение свободы в отношении к прошлому, которое артикулировали и Ганди, и Амбедкар, предполагает, однако, и возможность другого отношения к нему. Свобода от прошлого может означать, что с прошлым можно обращаться как с вместилищем ресурсов, постоянным резервом, к которому субъект политической модерности может прибегать по необходимости в борьбе за социальную справедливость. Это понимание свободы характерно для отношения Ганди к священным текстам. «Священные книги в строгом смысле этого наименования, – писал Ганди, – могут иметь дело только с внутренними истинами и взывать к любому сознанию. <…> Ничто не может быть принято, как слово Божье, что нельзя проверить разумом или пережить духовно». Ганди утверждал, что у человека есть выбор в вопросе религии: «Религию следует судить не по ее худшим образцам, а по тому лучшему, что она смогла создать. И только это может служить стандартом, к которому следует стремиться и который следует превосходить»[707].

Амбедкар в свою очередь цитировал Джона Дьюи – «моего учителя, которому я столь многим обязан» – и говорил: «Каждое общество обременено тривиальным, мертвой древесиной прошлого, а также тем, что вне всякого сомнения порочно». Задача «просвещенного» общества состояла «в том, чтобы сохранить и передать в целости не все существующие достижения, а только те, что способствуют лучшему будущему общества». Соответственно, индуисты:

…должны рассудить, не следует ли им прекратить поклоняться прошлому как поставщику идеалов <…> Проф. Дьюи… говорит: «Любой индивид может жить только в настоящем. Настоящее – это не просто то, что наступает вслед за прошлым или производное прошлого». <…> Индуисты должны рассудить, не пришло ли для них время признать, что нет ничего постоянного, ничего вечного, ничего «санатам»[708]. Всё меняется. <…> должна происходить постоянная революция ценностей, и индуисты должны осознать, что если существуют стандарты для оценки деяний человека, то должна существовать и готовность пересмотреть эти стандарты.[709]

В этих фрагментах исповедуются два вида отношения к прошлому. Одно – это историцизм, идея, что для овладения вещами мы должны знать их историю, процесс пройденного ими развития на пути к тому, чем они стали. Историцизм сам по себе обещает человеку определенную степень автономии относительно истории. Идея состоит в том, что если познать причинные структуры, действующие в истории, то можно в какой-то степени стать их господином. Другой тип отношения к прошлому, который исповедуется здесь, я называю «децизионистским» типом. Под «децизионизмом» я понимаю такую диспозицию, которая позволяет критику говорить о будущем и о прошлом так, будто они были конкретными, ценностно нагруженными моментами выбора или решениями, которые предстоит принять в отношении и прошлого, и будущего. Здесь не идет речь об исторических законах. Критик руководствуется своими собственными ценностями при выборе наиболее желаемого, здорового, разумного будущего для человечества и смотрит на прошлое как на склад ресурсов, из которого он черпает по необходимости. Подобное отношение к прошлому включает революционно-модернистскую позицию, когда реформатор старается свести какую-то отдельную историю к нулю, чтобы построить общество с чистого листа. Однако децизионизм необязательно связан с иконоборчеством в отношении прошлого. Оно позволяет иметь несколько позиций в отношении прошлого – от уважения до отвращения – и при этом не быть им связанным. Он использует «традицию», но это использование руководствуется критикой настоящего. Таким образом, оно представляет собой свободу от истории, но также и свободу уважать те аспекты «традиции», которые будут сочтены полезными для строительства желаемого будущего.

Децизионизм и историцизм могут на первый взгляд показаться противоположными друг другу. Известный индийский критик Ашис Нанди убедительно возражал историцистским взглядам, которые в моем понимании являются «децизионистскими». В недавнем эссе, озаглавленном «Забытые двойники истории», Нанди критикует исторические методы. В отличие от субъектов антропологии, «субъекты истории почти никогда не восстают, потому что они в основном мертвы»[710]. Нанди беспокоит недиалогичная природа «беседы» между прошлым и настоящим, которая происходит в текстах историка. Он отстаивает идею «принципиальной беспамятности и молчания». Объясняя свой тезис, Нанди вплотную подходит к позиции, которую я описал как децизионистскую. Он говорит, что желаемые конструкции прошлого «в основе своей ответственны перед настоящим и будущим; они не придуманы ради архивистов или археологов. Они стараются расширить возможности человека, переделывая прошлое и преодолевая его с помощью творческих импровизаций. <…> Прошлое определяет настоящее и будущее, но и настоящее с будущим определяют прошлое. Некоторые ученые готовы переопределить и даже преобразовать прошлое, чтобы открыть будущее. Это выбор не когнитивный, а моральный и политический, в наилучшем смысле этих терминов»[711].

Представляя прошлое как вопрос «морального и политического» выбора для модерного субъекта, Нанди занимает децизионистскую позицию. Он явным образом вводит ее в действие в противоборстве с тем, что можно назвать социально-научной историей, в которой исторические процессы устанавливают пределы свободе человека. Он пишет: «Хотелось бы знать, не подтолкнуло ли некоторое смутное понимание асимметрии между субъектами и объектами [в рамках академической истории], между знающими и знаемым, Ганди к отрицанию истории как руководства к моральному действию и к выведению такого руководства из чтения текстов и легенд. <…> Ганди, подобно Блейку и Торо до него, бросил вызов этому новому фатализму [то есть идее исторических законов] нашей эпохи»[712].

Даже при наличии между ними некоторого напряжения, особенно по вопросу об исторических доказательствах, децизионизм и историцизм не исключают друг друга для субъекта политической модерности. Как показывают цитаты из Амбедкара, он совмещал децизионистское отношение к прошлому с модерным взглядом на историю как академическую дисциплину, призванную объяснять корни и процессы социальных изменений. Он выступал за то, чтобы сдать в утиль обремененное кастами прошлое Индии, и в этом был децизионистом. Но человек модерна в Амбедкаре не был против истории как академической дисциплины. Всё меняется, говорил он, нет ничего «фиксированного» или «вечного». И главная задача исторической науки – ответить на вопрос «почему». Это историцистское понимание истории. В одной из ранних работ, эссе «Касты в Индии», представленном вниманию участников «Антропологического семинара доктора А. А. Гольденвейзера в Колумбийском университете» в 1916 году, он сожалеет об отсутствии приемлемой истории практики сати, «вынужденного вдовства» и «замужества девочек» в Индии. «У нас нет недостатка в философии, рассказывающей нам, почему эти обычаи следует почитать, но никто не говорит нам о причинах их зарождения и существования»[713].

Децизионизм, таким образом, не может служить основой фундаментальной критики историцизма. Они оба ставят на модернистскую мечту о «подлинном настоящем», которое всегда обращено к проекту желаемого будущего и в свою очередь, детерминировано последним. Анахронизм – это, интегральная часть историцистской чувствительности, которая сопровождает эту политическую программу. Анахронизм сопровождает наши поиски социальной справедливости. Но историцизм и сопутствующая ему идея анахронизма создают также и проблему для процесса, который мы назвали «проектом провинциализации Европы». Историцизм может функционировать только в условиях фрустрации, отчаяния и ресентимента[714]. До тех пор, пока историцизм сохраняет свои позиции, задача концептуализации природы политической модерности в колониальной и постколониальной Индии ставит нас в тупик. Крестьянин в роли гражданина продолжает выглядеть пережитком других времен, хотя мы и знаем, что он однозначно принадлежит тому же самому настоящему, что и модерный гражданин. Вызов состоит в том, чтобы реконцептуализировать настоящее. Чтобы переориентировать наш проект на поиск выхода за пределы ресентимента в отношении европейской мысли, мы должны мыслить за пределами историцизма. А чтобы сделать это, надо не отбрасывать разум, а посмотреть на него как на один из многих способов бытия в мире. В следующем разделе мы подробнее остановимся на этом тезисе.

За пределами историцизма

Критиковать историзм во всех его проявлениях означает отучиться мыслить историю как процесс развития, при котором возможное становится актуальным как тенденция в будущее, которая мыслится сингулярно. Говоря другими словами, это значит научиться мыслить настоящее – «сейчас», проживаемое нами в момент высказывания – как нередуцируемое не-единственное. Сделать этот шаг означает переосмыслить вопрос исторического времени и пересмотреть отношения между возможным и актуальным. Нижеприведенные мысли проистекают из анализа, сделанного во втором разделе «Бытия и времени» Мартина Хайдеггера. Сердцевину этого мысленного упражнения составляет озабоченность тем, как можно мыслить прошлое и будущее в нетотализирующей манере.

Хайдеггер напоминает нам, что мы обычно мыслим возможное как нереализованное акутальное. Однако если видеть настоящее принципиально не-единственным, множественным, то и «сейчас» предстает перед нами в состоянии частичной раскрытости, без намека или обещания того, что любой принцип – будь то дхарма, капитал или гражданство – сможет или захочет преодолеть эту гетерогенность и незавершенность, став тотальной сущностью. Множественные возможности, следовательно, нельзя рассматривать как ожидающие воплощения, подобно возможности созревания, заложенной в плоде. Не получится уловить множественность возможностей и через понятия «недостаточности» или «неполноты», которые подразумевают понятие целости как совокупности добавлений. Мы можем оценивать нечто как «всего лишь неполное», только если подписываемся под принципом всеобщности, которая может быть явлена при условии добавлении определенных элементов в хронологическое время, следующее за «сейчас». Мы уже встречали такие суждения в некоторых марксистских версиях истории Индии, где говорилось о «неполных переходах» к капитализму и модерности[715]. Если думать о «еще не» и о «сейчас» как о форме «нереализованной актуальности», то мы останемся в ловушке историзма. Чтобы возможность не осмыслялась ни как то, что ждет воплощения в актуальность, ни как нечто всего лишь неполное, следует осмыслять ее как то, что уже есть и наличествует только как «еще не» актуального. Другими словами, возможное – это то, что делает не-целость основополагающей характеристикой «сейчас». В этом радикальном смысле «сейчас» и является «постоянно фрагментарным» и не-единственным[716].

Хайдеггер также помогает нам увидеть, что проблема прошлого не может быть осмыслена до того, как мы осмыслим проблему будущего. Человек не может просто избежать ориентации на будущее. И все-таки факт уже имевшего место бытия, которое Хайдеггер называет «я есмь-бывший», также находится вне пределов контроля человека. Следовательно, все наши прошлые времена оказываются будущностными[717] (futural) по своей направленности. Они помогают нам совершать неизбежное путешествие в будущее. В этом смысле нет такого «стремления вернуться назад», нет такой «патологической» ностальгии, которые не были бы одновременно желанием будущности. Будущность – это нечто, что находится с нами в каждое мгновение, в момент каждого предпринимаемого действия[718].

Но здесь следует проводить различение между осознанной мыслью о будущем, к которому мы обращаемся в гонке за социальной справедливостью, и будущностью (futurity), связывающей каждый момент существования человека. К первому типу будущего обращаются как историцизм, так и децизионизм. Вспомним слова Нанди: «подобные конструкции [прошлого] изначально отвечают настоящему и будущему»[719]. Это будущее, у которого мы знаем как минимум основополагающие принципы, даже если перед нами нет чертежа. Давайте назовем это будущее таким будущим, которое «сбудется» (will be). Оно отличается от будущности, которая уже есть в наших действиях в каждое мгновение. Будущность мы можем охарактеризовать как множественное будущее, которое уже «есть»[720].

Будущее, которое сбудется, выстраивается в единую линию с тем, что я назвал «Историей 1» в главе «Две истории капитала». Это универсальная и необходимая история, постулированная логикой капитала. Этой истории принадлежат универсалии эпохи Просвещения. Как модерные субъекты, желающие социальной справедливости и сопутствующих ей институтов, мы – как историцисты, так и децизионисты – не можем обойтись без общей приверженности этим универсалиям (при всех разногласиях между либерализмом и марксизмом). Именно с этой приверженности, уже встроенной в нашу жизнь, и начинается наш поединок с европейской мыслью. Проект провинциализации Европы вырастает из этой приверженности. Но такое начало еще не определяет проект целиком. Проект определяется его отсылкой к другим прошлым временам, то есть к «Истории 2» – множественному прошлому, с которым «капитал сталкивается как с предшественниками, не принадлежащими к его собственному жизненному процессу».

«Историей 2» я назвал то самое множественное будущее, которое уже есть. Это будущность, равнения на которую человечество не может избежать. Это будущее плюралистично, оно не рисует никакой идеи целого или единого. Множественное будущее делает невозможным суммирование настоящего как целостного явления. Оно делает «сейчас» постоянно фрагментарным, но эти фрагменты не дополняют друг друга, они не предполагают всеобщности или целого. Постоянная, с неопределенным концом модификация «сбывающегося» будущего разными предстоящими событиями, которые уже есть, происходит аналогично модификации «Истории 1» «Историей 2», как показано во второй главе.

Множественное будущее, которое уже есть, совершенно не обязательно смотрит в то будущее, которое «сбудется», которое формируется в расчетах и желаниях субъекта политической модерности. Будущее, которое есть, плюралистично, оно не позволяет себе быть представленным каким-либо тотализирующим принципом и не всегда подвластно объективирующим процедурам исторического письма. Ведь мое «я есмь-бывший» включает множественное прошлое, существующее посредством способов, которые не могу увидеть или представить или могу это сделать иногда только ретроспективно. Множественное прошлое наличествуют во вкусах, практиках воплощения, культурной подготовке, которую органы чувств получили за время жизни предшествующих поколений. Оно наличествует в практиках, вовлеченность в которые я подчас даже не осознаю. Так архаика вплетается в модерн, не как пережиток других времен, а как составной элемент настоящего. Какой бы ни была природа уже множественного прошлого, которое уже есть, оно всегда ориентировано на множественное будущее, которое уже есть. Их существование не зависит от моего децизионистского решения. Современный бенгальский поэт Арункумар Саркар пишет, вспоминая о своем детстве: «Еще с той поры, когда я был ребенком, меня привлекало звучание [языка], и из этого влечения выросло мое стремление писать стихи. Моя мать читала наизусть разные стихи, отец – санскритские строфы хвалы [божествам], а моя бабушка – сто восемь имен Кришны. Я не понимал значения этих слов, но меня поглощали звуки»[721].

Воспоминание Аруна Саркара тонко улавливает не-децизионистский аспект отношений с прошлым и будущим, внутри которых развивается «сейчас» его поэтического письма. «Былое» чтения стихов его матерью, чтения санскристких строф отцом и произнесения бабушкой имен индуистского бога Кришны [пере] собрано здесь в движение экзистенции, направленной к будущности. Направление к будущности определяется фразой «стремление писать стихи». В рамках этой будущности и происходит поэтическое письмо Саркара.

Множественности будущего, которое уже есть, противостоит будущее модерной политической позиции. Это будущее, которое «сбудется». Это будущее постулирует такое «сейчас», в котором от нас требуется увидеть в настоящем способность к выработке принципа тотализации. Это, в свою очередь, призывает нас быть децизионистами и/или объективировать прошлое. Такой жест неизбежен для модерного политического субъекта. Нет никаких оснований отказываться от этого жеста как такового. Но мы должны признать ограниченность таких методов при осмыслении прошлого. Прошлое, по причинам приведенным выше, никогда не будет полностью подвластно объективирующим протоколам историографии. Говорить так не значит отрицать эвристическую ценность понятий «класс», «патриархальность» или «технологии» в социально-критическом анализе прошлого. Но ясность модели это не то же самое, что ясность объекта, к которому модель применяется.

У нас всегда имеется, говоря в терминах Хайдеггера, предпонимание того факта, что мы живем в окружении нескольких «будущих», которые уже есть и идут вразрез с тем будущими, которое отлито в форму «сбывающегося». В конечном счете, это вопрос разных способов «бытия-в-мире», которые изобретает человек. Объективирование – это лишь один из способов бытия, хотя и доминирующий в глобальном масштабе в наше время. Проблема возникает лишь тогда, когда требуют, чтобы объективация стала единственной формой нашего отношения к прошлому, ибо тогда возврат к любой другой форме отношений представляется «возвращением к мертвецу», говоря словами Маркса. Для тех, кто полностью подчинил себя объективирующему образу мысли, прошлое сохраняет за собой власть кошмара, грозящего шоком сверхъестественного[722]. Возьмем, к примеру, опыт и рассуждения французского теоретика-марксиста Анри Лефевра – ирония в том, что он был проницательным критиком капиталистической объективации – во время посещения им небольшой, знакомой с детства церкви около Наварренса, его родного провинциального городка: «Я знаю, что я там найду: пустое, гулкое пространство с укромными уголками, забитыми сотнями предметов, каждый из которых молчаливо плачет, превращаясь в знак. Какая удивительная мощь! Я знаю, что не могу ошибаться в понимании „значения“ этих знаков, потому что мне их объяснили много лет назад. Невозможно отгородиться от этих символов, закрыв глаза и уши. <…> У меня нет возможности освободиться от этого». «Бывшие», создающие для Лефевра «сейчас» в церкви, направляют это «сейчас» к тому будущему, которым когда-то было его детство. Но его марксизм предписывает ему отгородиться от этого момента, от его множественности. Вместо этого он хочет быть поглощенным сбывающимся будущим, называемым «социализмом». Вытекающая из этого борьба заметна в следующем фрагменте текста Лефевра: «Но именно потому, что я ощущаю эту непонятную эмоцию, я могу начать осознавать ее смутные причины. Я не должен отчаиваться, борьба продолжается… религия… – это реакционная, деструктивная критика. Марксизм предлагает эффективную, конструктивную критику жизни. И только марксизм!»[723].

«Постоянно фрагментарная» и нередуцируемо множественная природа «сейчас» представляет проблему для социальной науки, которая формулирует будущее человека как проект, где в той или иной форме – в частности, в рамках понятий «демократия», «либерализм», «права», «социализм» – реализует себя разум. Из-за этого не одобряемые нами практики – те, которые мы считаем суеверными, или приписывающие действующее начало богам и духам, – в свою очередь, выглядят анахроничными, если не реакционными. Как мы уже видели, это происходит, даже если исследующий субъект имел живой опыт приобщения к этим практикам. Разум в данном случае обретает форму обобщающего принципа, с помощью которого специалисты в социальных науках могут создать только антропологизирующие отношения, даже с теми практиками, с которыми он или она был(а) связан(а) до, во время и после процесса исследования.

Интересно, что практикующие индийские ученые и, как я полагаю, ученые других стран зачастую не ощущают никакой интеллектуальной или социальной обязанности найти единую, всеохватную рамку, которая включала бы в себя все разнообразие их собственных жизненных практик (в отличие от практик профессиональных). Иными словами, научная практика совершенно не обязательно призывает исследователя к развитию «научного самообладания» за пределами собственно академических практик. Фольклорист А. К. Рамануджан некогда написал о своем отце, астрономе, которому не составляло труда одновременно быть и астрологом:

Он был математиком, астрономом, специалистом по санскриту и видным астрологом. У него бывали экзотические гости двух типов: американские и английские математики, заходившие к нему во время поездок в Индию, и местные астрологи, ортодоксальные пандиты, носившие роскошные расшитые золотом платки, подаренные махараджами. Незадолго до этого я стал сторонником «научного подхода» Рассела. <…> Меня беспокоила его способность сочетать в одном мозгу астрономию и астрологию; я искал в нем последовательность. Его, кажется, это совершенно не заботило, он даже об этом не думал. Когда я спросил его о том, как повлияли на архаичную девятипланетную астрологию открытия Нептуна и Плутона, он ответил: «Делаешь необходимые корректировки, вот и всё». Или в ответ на вопрос, как он может, совершив омовение, читать Гиту как религиозный текст, а… затем аргументированно рассуждать о Бертране Расселе и даже Ингерсолле, он заметил: «… а ты не знал, что у мозга два полушария?[724]

Стратегии жизни отца Рамануджана, которая состояла в том, чтобы жить в лишенном целости «сейчас» – его острота о двух противостоящих полушариях на деле сводила единство мозга к пустой, случайной оболочке. Такой же концепции, очевидно, следовал и индийский физик, лауреат Нобелевской премии С. В. Раман. Рассказывают, что в 1930-е годы Раман спешил домой из своей лаборатории в Калькутте, чтобы «совершить ритуальные омовение перед солнечным затмением». Когда его спросили об этом, он насмешливо ответил: «Нобелевская премия? Это была наука, а солнечное затмение – это личное»[725].

Мы не обязаны безоговорочно верить в эти анекдоты из жизни индийских ученых. Но эти, возможно апокрифические, истории об отце Рамаджунана и о сэре Рамане помогают мне вообразить альтернативное место расположения «разума», когда я размышляю об «истории Индии». Эти истории, в терминах Хайдеггера, задают пред-понимание того, как мы можем провинциализировать Европу как символ нашего желания быть модерными. Так мы сможем выделить разуму иное место, которое будет отличаться от определенного ему историзмом и модернистской мысли. Старший Рамаджунан и Раман были серьезными учеными. Однако при этом они не нуждались в обобщении академической рамкой всех разнообразных жизненных практик, внутри которых они жили и к которым ощущали призвание. Эти истории – даже если они не вполне истинны в отношении конкретных людей – говорят о возможном осмыслении практик, при которых сбывающееся будущее никогда полностью не затапливает множественное будущее, которое уже есть.

Провинциализировать Европу в рамках исторической мысли означает бороться за поддержание постоянного напряжения в диалоге между двумя противоречивыми точкам зрения. На одной стороне – необходимый и универсальный нарратив капитала – «История 1» в моей терминологии. Этот нарратив дает нам критику капиталистического империализма и позволяет увидеть трудноуловимые, но неизменно ободряющие проблески просвещенческого обещания абстрактной, универсальной человечности, которой никогда не суждено воплотиться. Без этих трудноуловимых проблесков, как я уже говорил раньше, не было бы политической модерности. А на другом полюсе находится мысль о разных способах бытия человеком, бесконечных несоразмерностях, внутри которых мы ведем борьбу – вечную, рискованную, но неизбежную – за то, чтобы достичь «мирности мира», чтобы жить со своими столь разными ощущениями онтической[726] принадлежности. Эта борьба становится – при соприкосновении с капиталом – Историями 2, которые на практике всегда видоизменяют и прерывают тотализирующие порывы Истории 1.

Хотя эта книга не посвящена конкретно ни Марксу, ни Хайдеггеру в каком-либо доктринальном или догматическом смысле, дух их мысли и направляющие понятия царят над двумя полюсами, определившими развитие аргументации в этой книге. Как я уже говорил в начале, Маркс и Хайдеггер воплощают для меня две противоречивые, но глубоко связанные тенденции, сосуществующие внутри модерной европейской социальной мысли. Аналитическое наследие, практика абстрагирования помогает нам это обобщать. Универсалии необходимы нам для производства критических интерпретаций социальной несправедливости. Однако универсальное и аналитическое производят такие формы мысли, которые высвобождают локальное. Ничего не меняется, даже если это делается на эмпирическом языке, поскольку эмпирическое может зачастую быть результатом универсального, подобно тому, как особенное следует из всеобщего. Эти формы мысли склонны разрывать отношения между мыслью и способами человеческой принадлежности.

Другим элементом европейского наследия служит герменевтическая традиция, склонная восстанавливать внутри самой мысли отношения между мыслью и местом обитания. В этой книге я попытался вписать несколько частных способов бытия-в-мире – называя их бенгальскими только условно – в некоторые универсальные, абстрактные, европейские категории капиталистической/политической модерности. Для меня провинциализация Европы стала вопросом о том, как мы можем создать соединенные и расходящиеся генеалогии для европейских категорий политической модерности, наблюдая неизбежную фрагментарность историй принадлежности человека, которые никогда не смогут составить единства или целостности.

Из всего вышесказанного, надеюсь, стало очевидно, что провинциализация Европы никогда не станет проектом отмежевания от европейской мысли. После падения европейского империализма европейская мысль осталась подарком для всех нас. Мы можем говорить о ее провинциализации только в антиколониальном духе благодарности[727].

Примечания

1

См. Halecki O., The Limits and Divisions of European History. Notre Dame, Indiana: University of Notre Dame Press. 1962. Глава 2 и далее.

2

Abu-Lughod J., Before European Hegemony: The World System A.D. 1250–1350. New York and Oxford: Oxford University Press, 1989; Wolf E., Europe and the People without History. Berkeley and Los Angeles: University of California Press. 1982; Chaudhuri K. N., Asia before Europe: Economy and Civilisation of the Indian Ocean from the Rise of Islam to 1750. Cambridge: Cambridge University Press. 1990. Недавние работы см.: Blaut J. M., The Colonizer’s Model of the World: Geographical Diffusionism and Eurocentric History. New York, London: Guilford Press. 1993; Lewis M. W., Wigen K. E., The Myth of Continents: A Critique of Metageography. Berkeley and Los Angeles: University of California Press. 1997. См. также Subrahmanyam S., Connected Histories: Notes towards a Reconfiguration of Early Modern Eurasia / Modern Asian Studies 31, no. 3 (1997). P. 735–762

3

Roth M., The Nostalgic Nest at the End of History / The Ironist’s Cage: Memory, Trauma and the Construction of History. New York: Columbia University Press. 1995. P. 163–174.

4

Кант И. Спор факультетов. Калининград: Изд-во КГУ. 2002. C. 202. Hyppo lite J., Genesis and Structure of Hegel’s ‘Phenomenology of Spirit’. Evanston: Northwestern University Press. 1974. P. 426. См. также Taylor Ch., Hegel. Cambridge: Cambridge University Press. 1978. P. 416–421.

5

Следует помнить, что в мои цели здесь не входит обсуждение длительной истории и генеалогии фундаментальных категорий европейской социальной и политической мысли. Двумя подобными генеалогиями, созданными для понятий «публичная сфера» и «гражданское общество» могут служить работы: Хабермас Ю., Структурное изменение публичной сферы. Исследования относительно категории буржуазного общества. М.: Весь мир, 2016 и Colas D., Civil Society and Fanaticism: Conjoined Histories. Stanford: Stanford University Press. 1997. Однако эти генеалогии написаны «изнутри» европейской интеллектуальной истории. По вопросу о постколониальной истории европейской (французской) мысли см.: Bullard A., Exile to Paradise: Savagery and Civilization in Paris and the South Pacific, 1790–1900. Stanford: Stanford University Press. 2000.

6

Здесь я разделяю теорию и практику. Если вы хотите стать членом индийского парламента, от вас не потребуется сколько-нибудь подробно знать историю «парламента вообще». И тем не менее учебник для индийских детей, объясняющий суть парламента, не смог бы решить эту задачу без обращения к европейской истории.

7

Raychaudhuri T., Europe Reconsidered: Perceptions of the West in Nineteenth Century Bengal. Delhi: Oxford University Press. 1988. P. 9.

8

О Раммохане Рое см.: V. C. Joshi, ed., Raja Rammohun Roy and the Process of Modernization in India. Delhi: Nehru Memorial Museum and Library, 1973; о М. Н. Рое см.: Seth S., Marxist Theory and Nationalist Politics: The Case of Colonial India. Delhi: Sage Publications. 1995.

9

См. последнюю главу этой книги.

10

Djait H., Europe and Islam: Cultures and Modernity. Berkeley and Los Angeles: University of California Press. 1985. P. 101.

11

Франц Фанон (1925–1961) – вест-индский и французский социальный мыслитель, психолог, идеолог борьбы за деколонизацию. Родился на Мартинике, работал в Алжире, где поддержал движение за независимость от колониальной власти Франции. Основные работы «Черная кожа, белые маски» (1952), «Проклятьем заклейменные» (1961) (прим. пер.).

12

См. Заключение к Fanon F., The Wretched of the Earth. New York: Grove Press. 1963.

13

О «мифах греческих предков» см.: Bernal M., The Black Athena: The Afroasiatic Roots of Classical Civilization, vol. 1. London: Vintage. 1991; Amin S., Eurocentrism. New York: Zed. 1989. P. 91–92. Я понимаю, что некоторые из утверждений Бернала оспариваются современной наукой. Но его тезис о вкладе не-греков в «греческую» мысль остается в силе.

14

Я не отрицаю того факта, что изучение санскрита пережило краткий ренессанс при британском правлении в начале XIX века. Но это возрождение санскрита не следует путать с вопросом об оживлении интеллектуальной традиции. Научные работы на санскрите в Новое время создавались в интеллектуальных рамках европейских гуманитарных наук. Книга Шелдона Поллока напрямую обращается к проблематичному интеллектуальному наследию этой практики: Pollock S., The Language of the Gods in the World of Men: Sanskrit Culture and Power in Premodern India. Berkeley: University of California Press. 2006. См. также статьи Поллока: Pollock S., The Death of Sanskrit / Comparative Studies in Society and History. Vol. 3. No. 2. P. 392–426; Idem. The New Intellectuals of Seventeenth-Century India / Indian Economic and Social History Review. Vol. 38. No. 1. P. 3–31. См. также: Kelly John D., What Was Sanskrit for? Metadiscursive Strategies in Ancient India; Pollock Sh., The Sanskrit Cosmopolis, 300–130 °C. E.: Transculturation, Vernacularization, and the Question of Ideology; Bhate S., Position of Sanskrit in Public Education and Scientific Research in Modern India / Jan E. M. Houben, ed., Ideology and Status of Sanskrit Leiden. New York, Cologne: E. J. Brill. 1996. P. 87–107, 197–247 и 383–400, соответственно. Мне кажется, уже само использование слова «идеология» в названии этого сборника подтверждает мой тезис. Для XVIII века сходные проблемы относительно науки и интеллектуальной традиции можно обнаружить применительно к персидскому и арабскому языкам. К сожалению, я меньше знаю о современных исследованиях этой проблемы в отношении этих двух языков. Следует также упомянуть весьма уважаемую плеяду модерных индийских философов, которые на протяжении нескольких поколений предпринимали попытки наладить диалог между европейской и индийской традициями мысли. Два современных представителя этой плеяды – это Дж. Н. Моханти и покойный Б. К. Матилал. К сожалению, их размышления до сих пор не оказали заметного влияния на социальные науки в Южной Азии.

15

Несколько примеров этого я привожу в пятой главе.

16

Young R., White Mythologies: History Writing and the West. London and New York: Routledge. 1990.

17

Jameson F., Postmodernism, or, the Cultural Logic of Late Capitalism. Durham: Duke University Press. 1991. Первая глава.

18

Лоуренс Гроссберг цит. по: Morris M., Metamorphoses at the Sydney Tower / New Formations 11. Summer 1990. P. 5–18. См. более подробный анализ в моей статье: The Death of History? Historical Consciousness and the Cul ture of Late Capitalism / Public Culture 4, no. 2. Spring 1992. P. 47–65. См. также: Grossberg L., History, Imagination and the Politics of Belonging: Between the Death and Fear of History / Paul Gilroy, Lawrence Grossberg, and Angela McRobbie, eds., Essays in Honor of Stuart Hall. London and New York: Verso, forthcoming; Morris M., Too Soon Too Late: History in Popular Culture. Bloomington: Indiana University Press. 1998.

19

Эрнест Мандель (1923–1995) – бельгийский экономист-марксист, автор работ о позднем капитализме (прим. пер.).

20

Harvey D., The Condition of Postmodernity: An Enquiry into the Origins of Cultural Change. Oxford: Basil Blackwell. 1990. Главы 8–9.

21

Introduction / Lisa Lowe and David Lloyd, eds., The Politics of Culture in the Shadow of Capital. Durham: Duke University Press. 1997. Gyan Prakash, Introduction / Prakash, ed., After Colonialism: Imperial Histories and Postcolonial Displacements. Princeton: Princeton University Press. 1995. P. 3–17.

22

Здесь и далее все ссылки на работы Маркса даются по изданию: К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения. Издание второе. М., Госполитиздат. 1960.

23

К. Маркс. Капитал. Указ. соч. Т. 23. С. 9. Отличная подборка недавних статей о проблеме европоцентризма у Маркса содержится в сборнике: Jessop B., Wheatley R., eds., Karl Marx’s Social and Political Thought: Critcal Assessments – Second Series, vol. 6. London and New York: Routledge. 1999.

24

Deane Ph., The First Industrial Revolution Cambridge: Cambridge University Press. 1979.

25

На это обращают внимание и Наоки Сакаи в книге Translation and Subjectivity: On “Japan” and Cultural Nationalism. Minneapolis: University of Minnesota Press. 1997, и Самир Амин в Eurocentrism: Modernity, Religion, and Democracy: A Critique of Eurocentrism and Culturalism. Monthly Review Press; 2nd edition. 2010.

26

Mehta U. S., Liberalism and Empire: A Study in Nineteenth-Century British Liberal Thought. Chicago: University of Chicago Press. 1999. P. 99–100. Мехта предлагает актуальное прочтение эссе Милля о «цивилизации». Анализ роли идеи цивилизации в организации американской академической дисциплины «региональных исследований» см. Sartori A., Robert Redfield’s Comparative Civilizations Project and the Political Imagination of Postwar America / Positions: East Asia Cultures Critique 6, no. 1. Spring 1998. P. 33–65.

27

См.: Coronil F., The Magical State: Nature, Money and Modernity in Venezuela. Chicago: University of Chicago Press. 1997. P. 387–388. Мощная попытка подвергнуть евроцентризм сомнению предпринята в Dussel E., The Invention of the Americas: Eclipse of “the Other” and the Myth of Modernity. New York: Continuum. 1995.

28

Fabian J., Time and the Other: How Anthropology Makes Its Object. New York: Columbia University Press. 1983. Главы 1 и 2. Сходную, и убедительную интерпретацию антропологии XIX в., которая развивает эту линию аргументации, см. в Wolfe P., Settler Colonialism and the Transformation of Anthropology: The Politics and Poetics of an Ethnographic Event. London and New York: Cassell. 1999.

29

О европейских корнях «истории» как академической дисциплины см. Burke P., The Renaissance Sense of the Past London: Edward Arnold. 1969; Pocock J. G. A.,The Ancient Constitution and the Feudal Law: A Study of English Historical Thought in the Seventeenth Century. Cambridge: Cambridge University Press. 1990; Koselleck R., Futures Past: On the Semantics of Histori cal Time. Cambridge: MIT Press. 1985. Козеллек пишет (C. 200): «Понятие, обозначаемое сегодня словом „история“ с его многочисленными… смысловыми ассоциациями, сложилось лишь к началу XVIII века в результате длительной эволюции теоретической мысли Просвещения. До этого существовало, скажем, представление об истории, которую Бог устраивает совместно с человеком. Но история, субъектом которой было бы человечество, или история как субъект самое себя была немыслима». (цит. по: Козеллек Р. Можем ли мы распоряжаться историей? (Из книги «Прошедшее будущее. К вопросу о семантике исторического времени») // Отечественные записки. 2004. № 5 (https://strana-oz.ru/2004/5/mozhem-li-my-rasporyazhatsya-istoriey-iz-knigi-proshedshee-budushchee-k-voprosu-o-semantike-istoricheskogo-vremeni). До 1780 года, добавляет Козеллек, «история» всегда означала историю чего-то конкретного. Идея «ученого-историка», то есть идея «истории вообще» – это чисто модерное, постпросвещенческое предприятие.

30

Милль Дж. С., Размышления о представительном правлении. Chalidze Publications. 1988. C. 119. (Перепечатка с издания Яковлева, СПб., 1863), глава 18. См. также продуктивное обсуждение Милля у Мехты в Liberalism and Empire, глава 3.

31

Цит. по: Дж. С. Милль. Размышления о представительном правлении. Chalidze Publications. 1988. C. 119 (Перепечатка с издания Яковлева, СПб., 1863). Милль предлагает список тем, знание которых «следует требовать от всех избирателей».

32

Report of the Indian Franchise Committeee. Calcutta: Government of India. 1932, vol. 1. P. 11–13.

33

Речь Радхакришнана в Учредительной ассамблее 20 января 1947 года опубликована в Shiva Rao B., et al., eds., The Framing of India’s Constitution: Select Documents Delhi: Indian Institute of Public Administration, 1967, vol. 2. P. 15.

34

См.: Gupta A., Postcolonial Development: Agriculture in the Making of Modern India. Durham: Duke University Press. 1998; Ferguson J., The AntiPolitical Machine: “Development,” Depoliticization, and Bureaucratic Power in Lesotho. Minneapolis: University of Minnesota Press. 1994; Escobar A., Encountering Development: The Making and Unmaking of the Third World. Princeton: Princeton University Press. 1995. Эти работы свидетельствуют, что в основе языка администраторов развития лежит историцизм.

35

Bhabha H. K., DissemiNation: Time, Narrative and the Margins of the Modern Nation / The Location of Culture. London: Routledge. 1994. P. 139–170.

36

Guha R., ed., Subaltern Studies: Studies in Indian Society and History. Delhi: Oxford University Press. 1983–1993, vols. 1–6.

37

Guha R., Elementary Aspects of Peasant Insurgency in Colonial India. Delhi: Oxford University Press. 1983. P. 6.

38

Я оставляю здесь без внимания литературу, посвященную теории рационального выбора, поскольку лишь немногие историки используют рамку рационального выбора при изучении истории человеческого сознания и культурных практик. Размышления в парадигме рационального выбора в большей мере преобладает на кафедрах экономики и политологии.

39

Здесь и далее в квадратных скобках приводятся конъектуры в цитаты, сделанные автором (прим. пер.).

40

Hobsbawm E. J., Primitive Rebels: Studies in Archaic Forms of Social Movement in the 19th and 20th Centuries. Manchester: Manchester University Press. 1978; first pub. 1959. P. 2–3.

41

Smith N., Uneven Development: Nature, Capital and the Production of Space. Oxford: Basil Blackwell, 1990. Смит все еще понимает «неравномерное развитие» в духе историцизма. Так, подразделение Марксом подчинения труда капиталу на «формальное» и «реальное» трактуется Смитом как вопрос исторического перехода (C. 140). Джеймс Чандлер возводит идею «неравномерного развития» к шотландскому Просвещению: Chandler J., England in 1819. Chicago: University of Chicago Press. 1998. P. 131.

42

Оригинальный анализ нацизма Эрнстом Блохом в терминах «синхронности несинхронного» предполагает «тотальность», в рамках которой «сейчас» принадлежит капиталистическому способу, а крестьянин остается «предыдущим типом», примером «подлинно несинхронного пережитка». Bloch E., Non-synchro nism and the Obligation to Its Dialectics / New German Critique №11. Spring 1977. P. 22–38. Блох, как указывает Мартин Джей, позднее развернул свою собственную критику пустого, секулярного исторического времени путем серьезного переосмысления сферы так называемого религиозного. См.: Jay M., Marxism and Totality: The Adventures of a Concept from Lukacs to Habermas Berkeley and Los Angeles: University of California Press, 1984, P. 189–190.

43

Chandler J., England in 1819, P. 131.

44

На эту тему см. мою статью: A Small History of Subaltern Studies / H. Schwarz and S. Ray eds. A Companion to Postcolonial Studies. 2005. Chapter 24. P. 467–485.

45

См. ниже, Глава 4.

46

Guha, Elementary Aspects, p. 6.

47

Ibid., p. 75.

48

Ibid., chapters 1 and 2. Консервативные историки игнорировали эту фазу крестьянского восстания как «традиционное махание камнями и палками» и потому лишенное политического измерения. Seal A., The Emergence of Indian Nationalism: Competition and Collaboration in the Later 19th Century. Cambridge: Cambridge University Press. 1968, chapter 1. Марксистские историки Индии, в свою очередь, обычно лишали религию какого бы то ни было специфического содержания, приписывая ее сути секулярную рациональность. См. статью Гухи The Prose of Counter-Insurgency / Ranajit Guha and Gayatri Chakravorty Spivak, eds., Selected Subaltern Studies. New York: Oxford University Press. 1988, P. 45–86.

49

Книга Талала Асада содержит много проницательных наблюдений о секуляризованной жизни христианства в западных демократиях: Asad T. Genealogies of Religion: Discipline and Reason of Power in Christianity and Islam. Baltimore and London: Johns Hopkins University Press. 1993.

50

При всех недоработках это был один тезисов моей книги: Rethinking Working-Class History: Bengal 1890–1940. Princeton: Princeton University Press. 1989.

51

Guha R., On Some Aspects of Indian Historiography / Guha and Spivak, eds., Selected Subaltern Studies. P. 4.

52

Ibid., p. 5–6.

53

Так в 1930-е годы утверждали индийские националисты, в частности Джавахарлал Неру. См.: Nehru J., India’s Freedom. London: Allen and Unwin. 1962. P. 66. Бипан Чандра повторяет сходный тезис в Chandra B., Nationalism and Colonialism in Modern India. Delhi: Orient Longman. 1979. P. 135.

54

Guha R., Colonialism in South Asia: A Dominance without Hegemony and Its Historiography / Dominance without Hegemony: History and Power in Colonial India. Cambridge: Harvard University Press. 1997. P. 97–98.

55

Я говорю «вопрос бытия человека», потому что этот вопрос, как мы знаем от Хайдеггера, может существовать в форме вопроса, но не может быть постулирован как ответ. Любая попытка ответа, базирующаяся на позитивных научных знаниях, в конечном счете растворяет категорию «человеческого». См. параграф «Отграничение аналитики присутствия от антропологии, психологии и биологии» в Хайдеггер М., Бытие и время. Харьков: «Фолио». 2003. C. 30–32.

56

Gandhi R., The Availability of Religious Ideas. London: Mac millan. 1976. P. 9.

57

Gandhi L., Postcolonial Theory: An Introduction. Sydney: Allen and Unwin. 1998. P. 10.

58

Об испанском посредничестве при распространении европейской мысли в Латинской Америке см.: Mignolo W., The Darker Side of the Renaissance: Literacy, Territoriality, and Colonization. Ann Arbor: University of Michigan Press. 1995; Coronil F., Introduction to Fernando Ortiz’s Cuban Counterpoint: Tobacco and Sugar. Durham: Duke University Press. 1995. P. 19. О латиноамериканских перспективах в постколониальных социальных науках см.: Coronil F.,The Magical State: Nature, Money, and Modernity in Venezuela. Chicago: University of Chicago Press. 1997; Castro-Klarén S., Historiography on the Ground: The Toledo Circle and Guaman Poma // The Latin American Subaltern Studies Reader. Durham: Duke University Press. 2001. P. 143–172; Hulme P., Colonial Encounters: Europe and the Native Caribbean 1492–1797. London and New York: Routledge. 1986; Dussel E., Eurocentrism and Modernity / Boundary 220, no. 3. 1993. P. 65–76.

59

Книга Сюдона Чжана содержит оживленную дискуссию о спорном статусе постколониальных исследований среди китайских ученых: Zhang X., Chinese Modernism in the Era of Reforms. Durham: Duke University Press. 1997, chapter 2. См. также: Zhang S., National ism, Mass Culture, and Intellectual Strategies in Post-Tiananmen China / Social Text, 6, no. 2. Summer 1998. P. 109–140. Немаловажно, что тексты Рей Чоу намечают иную траекторию. См.: Chow R. Women and Chinese Modernity: The Politics of Reading between East and West. Minneapolis: University of Minnesota Press. 1991.

60

См., к примеру: Tanaka S., Japan’s Orient: Rendering Pasts into History. Berkeley and Los Angeles: University of California Press. 1993, chapter 1; Rafael V. L., Contracting Colonialism: Translation and Christian Conversion in Tagalog Society under Early Colonial Rule. Durham: Duke University Press, 1993; Morris-Suzuki T., Re-inventing Japan: Time, Space, Nation. New York and London: M. E. Sharpe. 1998, chapter 7; Stoler A., Capitalism and Confrontation in Sumatra’s Plantation Belt, 1870–1979. Ann Arbor: Univer sity of Michigan Press. 1995, особое внимание – новое предисловие Стоулер; idem., Race and the Education of Desire: Foucault’s “History of Sexuality” and the Colonial Order of Things. Durham: Duke University Press. 1995; Mudimbe V. Y., The Idea of Africa. Bloomington and London: Indiana University Press and James Currey. 1994. Работа Наоки Сакаи безусловно принадлежит к этому же списку, и я сам предпринимал попытку поднять вопрос о не-европоцентричности истории применительно к Японии в кратком послесловии к Vlastos St., ed., Mirror of Modernity: Invented Traditions of Modern Japan. Berkeley and Los Angeles: University of California Press. 1998. P. 285–296.

61

Как сказала Меган Моррис в предисловии к работе Сакаи: «Сакаи объединяет с другими теоретиками концепция перевода как практики, создающей различия из несоизмеримости (скорее так, нежели эквивалентность из различий)». Sakai N., Translation and Subjectivity: On “Japan” and Cultural Nationalism. Minneapolis: University of Minnesota Press. 1997. P. 13. См. также эссе Политика перевода / Gayatri Chakravorty Spivak. Outside in the Teaching Machine. London and New York: Routledge. 1993. P. 179–200; Rafael V. L., Contracting Colonialism, chapter 1, “The Politics of Translation”; Asad T., “The Concept of Cultural Translation in British Anthropol ogy” в его: Genealogies of Religion, p. 171–199; Bhabha H. K., “How Newness Enters the World: Postmodern Space, Postcolonial Times and the Trials of Cultural Translation” в его: The Location of Culture, p. 212–235.

62

Я благодарю Хоми Бхабху за это выражение. Отношения между аналитической и герменевтической традициями подробно разъясняются в Palmer R. E., Hermeneutics: Interpretation Theory in Schleirmacher, Dilthey, Heidegger and Gadamer. Evanston: Northwestern University Press. 1969. Тем не менее не следует догматически держаться за это разделение.

63

Postcoloniality and the Artifice of History: Who Speaks for “Indian” Pasts? / Representations №37. Winter 1992. P. 1–26.

64

Ницше Ф. О пользе и вреде истории для жизни. Соч. В 2 тт. Т. 1. М.: Мысль, 1990.

65

См. мою статью Reconstructing Liberalism? Notes toward a Conversation between Area Studies and Diasporic Studies / Public Culture №10, no. 3. Spring 1998. P. 457–481.

66

Broomfield J. H., The Forgotten Majority: The Bengal Muslims and September 1918 / D. A. Low ed., Soundings in Modern South Asian History. London: Weidenfeld and Nicolson. 1968. P. 196–224.

67

Aram Veeser H., ed., The New Historicism Reader. New York and London: Routledge. 1994.

68

Iggers G. G., The German Conception of History: The National Tradition of Historical Thought from Herder to the Present. Hanover, N. H.: University Press of New England. 1983.

69

Hacking I., Two Kinds of ‘New Historicism’ for Philosophers / Ralph Cohen and Michael S. Roth eds., History and… Histories within the Human Sciences. Charlottesville and London: University of Virginia Press. 1995. P. 298.

70

Mandelbaum M., History, Man and Reason. Baltimore. 1971. P. 42 цит. в Ankersmit F. R., Historicism: An Attempt at Synthesis / History and Theory №36. October 1995. P. 143–161.

71

Я опираюсь на Ankersmit, Historicism; Meinecke F., Historism: The Rise of a New Historical Outlook. London: Routledge and Kegan Paul. 1972; White H., Metahistory: The Historical Imagination in Nineteenth-Century Europe. Baltimore: Johns Hopkins University Press. 1985, и статью Дройзена “Historik: Historical Writing as a Bourgeois Science” в его: The Content of the Form: Narrative Discourse and Historical Representation. Baltimore: Johns Hopkins University Press. 1990. P. 83–103; Ranke L. von, Preface: Histories of Romance and Germanic Peoples и A Fragment from the 1830s / Fritz Stern, ed., The Varieties of History: From Voltaire to the Present. New York: Meridian Books. 1957. P. 55–60; Hans Meyerhoff, ed., The Philosophy of History in Our Own Time: An Anthology. New York: Doubleday Anchor Books. 1959, см.: Introduction, p. 1–24 и параграф “The Heritage of Historicism”; Hamilton P., Historicism. London and New York: Routledge, 1996. Чрезвычайно полезным оказалось обсуждение историцизма в работе Джеймса Чандлера England in 1819. Я принял решение не обсуждать понимание «историцизма» Карлом Поппером, поскольку его использование этого термина признано слишком своеобразным.

72

«История – предмет конструкции, место которой не пустое и гомогенное время, а время, наполненное „актуальным настоящим“». Беньямин В. О понятии история // Учение о подобии. Медиаэстетическое произведение. Москва: РГГУ. С. 246. Критику Беньямина за отсутствие ответа на вопрос, почему хронология сохраняет свою значимость для историков, см. в Kracauer S., History: The Last Things before the Last. Princeton: Markus Wiener. 1995, особенно шестую главу.

73

Inden R., Orientalist Constructions of India / Modern Asian Studies №20, no. 3. 1986. P. 445.

74

Термином «гиперреальный» я обязан Жану Бодрийяру, но использую я его иначе. См. Бодрийяр Ж., Симулякры и симуляции. М. РИПОЛ-классик, 2015.

75

Далее в тексте автор систематически использует слово histories во множественном числе, чтобы подчеркнуть необходимость отказа от монологичности историцизма. В ряде фрагментов (например, в конце третей главы) очевидно, что history и histories отсылают к принципиально разным формам исторического мышления. В русском варианте мы также используем форму множественного числа («истории»); на наш взгляд, коннотация, отсылающая к английскому stories, здесь вполне уместна (прим. науч. ред.).

76

Hutcheon L., The Politics of Postmodernism. London: Routledge. 1989. P. 65.

77

Гуссерль Э., Кризис европейского человечества и философия. Цит. по источнику: http://www.infoliolib.info/philos/gusserl/crisis.html. См. также: Halbfass W., India and Europe: An Essay in Understanding. New York: State University of New York Press. 1988. Р. 167–168.

78

См. обсуждение в Маркс К., Экономические рукописи 1857–1859 годов / Собр. соч., изд. 2, т. 46, а также Маркс К. Капитал т. 3 / Собр. соч., изд. 2, т. 23.

79

См. мою книгу: Rethinking Working-Class History: Bengal 1890–1940. Princeton: Princeton University Press. 1989, chapter 7.

80

Маркс К. Капитал, т. 1 / Собр. соч., изд. 2, т. 23. С. 69.

81

Маркс К., Экономические рукописи 1857–1859 годов. Введение / Собр. соч., изд. 2, т. 46, ч. 1. С. 38.

82

Rethinking Working-Class History, глава 7 в первую очередь.

83

Sarkar S., Modern India 1885–1947. Delhi: Macmillan. 1985. Р. 1.

84

Ibid., p. 4.

85

Ranajit Guha, Gayatri Chakravorty Spivak, eds., Selected Subaltern Studies. New York: Oxford University Press. 1988. Р. 43, курсив – Д. Ч. Цитируемые слова принадлежат Гухе, но я думаю, что они отражают чувство историографической ответственности, общее для всех членов группы Subaltern Studies.

86

Hobhouse L. T., Liberalism. New York: Oxford University Press. 1964. Р. 26–27.

87

Я есмь британский гражданин» (лат.) – (прим. пер.).

88

Chaudhuri N.C., The Autobiography of an Unknown Indian. Berkeley and Los Angeles: University of California Press. 1968 [1951], страница посвящения

89

Chatterjee P., Nationalist Thought and the Colonial World: A Derivative Discourse? London: Zed. 1986.

90

Communal в данном случае переводится как «религиозно-общинный» (прим. науч. ред.).

91

Madhusudan Rachanabali (на бенгальском). Calcutta: Sahitya Samsad, 1965, p. 449. См также: Basu J.,Michael Madhusudan Datter Jibancharit. (на бенгальском). Calcutta: Ashok Pustakalay, 1978, p. 86.

92

Мое понимание этого стихотворения было значительно обогащено обсуждениями с Марджори Левинсон и Дэвидом Беннеттом.

93

Я не утверждаю, что все эти жанры обязательно появляются в связи с буржуазным индивидуализмом. См. Zemon Davis N., Fame and Secrecy: Leon Modena’s Life as an Early Modern Autobiography / History and Theory №27. 1988. P. 103–118; Boundaries and Sense of Self in Sixteenth-Century France /Heller Th. C. et al., eds., Reconstructing Individualism: Autonomy, Individuality, and the Self in Western Thought. Stanford: Stanford University Press. 1986. P. 53–63. См. также: Lejeune Ph., On Autobiography. Minneapolis: University of Minnesota Press. 1989. P. 163–184.

94

Chatterjee, Nationalist Thought, глава о Неру.

95

Gandhi M. K., Hind Swaraj. 1909 в Collected Works of Mahatma Gandhi, vol. 10. New Delhi: Publications Division, Ministry of Information and Broadcasting, Government of India. 1963. Р. 15.

96

См. обсуждение в Viswanathan G., Masks of Conquest: Literary Studies and British Rule in India. New York: Columbia University Press. 1989. Р. 128–141.

97

Guha R., Elementary Aspects of Peasant Insurgency in Colonial India. Delhi: Oxford University Press. 1983, глава 2.

98

Connolly William E., Political Theory and Modernity. Oxford and New York: Basil Blackwell. 1989.

99

Хабермас Ю., Структурное изменение публичной сферы: Исследования относительно категории буржуазного общества. М.: Весь Мир. 2016. С. 83.

100

Sarkar S., Social History: Predicament and Possibilities / Iqbal Khan, ed., Fresh Perspective on India and Pakistan: Essays on Economics, Politics and Culture. Lahore: Book Traders. 1987. P. 256–274.

101

Ввиду недостатка места я оставлю здесь это утверждение без доказательств, поскольку надеюсь, что у меня будет возможность обсудить его в другом месте детально. Я только хотел бы уточнить, что утверждение относится в основном к автобиографиям, опубликованным в 1850–1910 годах. Когда женщины были допущены в публичную сферу, их самопрезентация обрела и другие измерения.

102

Chaudhuri Nirad C., Thy Hand, Great Anarch! India 1921–1952. London: Chatto and Windus. 1987. Р. 350–351.

103

Маркс К., К еврейскому вопросу / Собр. соч., т. 1, с. 382–413.

104

Ranade R., Ranade: His Wife’s Reminiscences. Delhi: Publications Division, Ministry of Information and Broadcasting, Government of India. 1963. P. 77.

105

Ibid., p. 84–85.

106

Morris M., Metamorphoses at Sydney Tower /New Formations, № 11. Summer 1990, p. 10. Курсив в оригинале.

107

Амийя Чакраварти цитируется в Parekh B., Gandhi’s Political Discourse. London: Macmillan. 1989. P. 163.

108

Спивак Г. Ч., Могут ли угнетенные говорить? // Введение в гендерные исследования. Ч. II: Хрестоматия / Под ред. С.В. Жеребкина. Харьков: ХЦГИ, 2001; СПб.: Алетейя, 2001. С. 663.

109

Subaltern Studies, vols. 1–7. Delhi: Oxford University Press, 1982–1991; Nandy A., The Intimate Enemy: Loss and Recovery of Self under Colonialism. Delhi: Oxford University Press, 1983.

110

См. отдельные статьи в: Subaltern Studies и Ranajit Guha, Elementary Aspects

111

Bhabha H.K., Of Mimicry and Man: The Ambivalence of Colonial Discourse / Annette Michelson, et al., eds., October: The First Decade 1976–1986. Cambridge: MIT Press. 1987. P. 317–326; также: Bhabha H. K., ed., Nation and Narration. London: Routledge, 1990

112

Spivak, Can the Subaltern Speak? См. также интервью Спивак, опубликованное в Socialist Review №20, no. 3 July-September 1990.

113

О тесной связи между империалистической идеологией и преподаванием истории в колониальной Индии см.: Guha R., An Indian Historiography of India: A Nineteenth-Century Agenda and Its Implications. Calcutta: K. P. Bagchi. 1988.

114

Стоит указать на параллели между моим тезисом и утверждениями, высказанными Гьяном Пракашем и Николасом Дирксом в других работах. Prakash G., Writing Post-Orientalist Histories of the Third World: Perspectives from Indian Historiog raphy /Comparative Studies in Society and History №32, no. 2. April 1990. P. 383–408; Dirks N. B., History as a Sign of the Modern / Public Culture no. 2. Spring 1990. P. 25–33.

115

Sen Amartya Kumar, Of Ethics and Economics. Oxford and New York: Basil Blackwell. 1987. Моррис-Сузуки предлагает интересное прочтение данного сюжета: Morris-Suzuki T., A History of Japanese Economic Thought. London: Routledge. 1989. Я благодарен Гэвену Маккормаку за эту книгу.

116

Pateman C., The Sexual Contract. Stanford: Stanford University Press. 1988. Р. 184.

117

Jameson F., Cognitive Mapping / Nelson and Grossberg, eds., Marxism and the Interpretation of Culture, p. 354.

118

Arnold D., The Colonial Prison: Power, Knowledge, and Penology in Nineteenth-Century India / D. Arnold and D. Hardiman, eds., Subaltern Studies vol.8. Delhi: Oxford University Press, 1995. Некоторые из этих тем я рассматривал в статье на бенгальском языке: “Sarir, samaj o rashtra – oupanibeshik bharate mahamari o janasangskriti,” Anustup, annual no.2. 1988.

119

Brilliant L. and Brilliant G., Death for a Killer Disease, Quest, May/June 1978, p. 3. Эту книгу мне показал Пол Грино.

120

Rorty R., Habermas and Lyotard on Postmodernity / J. Bernstein R., ed., Habermas and Modernity. Cambridge: MIT Press, 1986. P. 169.

121

См. интересное ревизионистское прочтение Гегеля по этому вопросу в обмене репликами между Чарльзом Тэйлором и Партой Чаттерджи в Public Culture № 3, no. 1, 1990. Моя книга Rethinking Working-Class History дала скромное начало движению в этом направлении.

122

Эта глава касается только вопроса производства капитала, но не его обращения. Мое внимание сосредоточено на первом томе «Капитала», «Экономических рукописях» и «Теорий прибавочной стоимости». Рассуждения об обращении капитала не противоречат моему основному тезису.

123

См. мою статью Marxism and Modern India / Ryan A., ed., After the End of History London: Collins and Brown. 1992. Р. 79–84.

124

Thompson E. P., Time, Work-Discipline and Industrial Capitalism / M. W. Flinn, T. C. Smout, eds., Essays in Social History Oxford: Clarendon. 1974. Р. 66, 61.

125

Wall Street Journal, 11 October 1996. Благодарю Дипанкара Чакраварти, обратившего мое внимание на эту статью.

126

Ibid.

127

Brata Sasthi, India: Labyrinths in the Lotus Land. New York: William Morrow. 1985. P. 21, цит. по: Balagandhara S. N.,The Heathen in His Blindness: Asia, the West and Dynamic of Religion. Leiden: E. J. Brill. 1994. P. 21. Этот троп и его использование марксистским историком Д. Д. Косамби я обсуждал в своей статье на бенгальском языке: “Bharatbarsher adhunikatar itihash o shomoy-kalpana,” Aitihashik №6, no. 2, September 1997, p. 121–128.

128

Относительно идеи Маркса о категориях реального и формального подчинения труда капиталу см. его Results of the Immediate Process of Production, Appendix to KarlMarx, Capital: A Critique of Political Economy, vol.1 [hereafter Capital I]. Harmondsworth: Penguin, 1990. P. 1019–1049.

129

Моя предыдущая книга обсуждает это предложение и принимает его в качестве основополагающего жеста: Rethinking Working-Class History: Bengal 1890–1940. Princeton: Princeton University Press. 1989.

130

В оригинале – community. Мы взяли термин «[общественные] взаимоотношения», использованный в русском переводе текста Аристотеля (прим. пер.).

131

Русский текст по: Аристотель, Никомахова этика. Москва: ЭКСМО-Пресс. 1997. Книга Пятая, разделы 6–7.

132

Там же, раздел 8.

133

Там же; Castoriadis C., Value, Equality, Justice, and Politics: From Marx to Aristotle and from Aristotle to Ourselves / Crossroadsin the Labyrinth. Cambridge: MITPress. 1984. Р. 260–339, прежде всего p. 282–311.

134

Aristotle, Nichomachean Ethics. Indianapolis: Liberal Arts Press. 1981. P. 126, note 35.

135

Видимо, в издании Аристотеля, имевшемся у Маркса, в этом примере ложе заменило башмаки.

136

Маркс К. Капитал. Т. 1 // Собр. соч. Т. 23. С. 69.

137

Там же. С. 69–70.

138

Маркс К., Экономические рукописи // Собр. соч. Т. 46, ч. 1. С. 41.

139

Маркс К., Капитал // Собр. соч. т. 23. С. 52–53.

140

Там же. С. 55.

141

Букв. – «расширенная вещь» (лат.). Материя, осуществляющая мышление, согласно Декарту (прим. пер.).

142

Rubin I. I., Essays on Marx’s Theory of Value. Montreal: Black Rose Books. 1975 [1928]. Р. 131–138; Postone M., Time, Labor, and Social Domination: A Reinterpretation of Marx’s Social Theory. Cambridge: Cambridge University Press. 1993. Р. 144–146; Castoriadis, Value, Equality, Justice, and Politics. Р. 307–308; Elster J., An Introduction to Karl Marx. Cambridge: Cambridge University Press. 1995. В главе 4 Эльстер отвергает трудовую теорию стоимости Маркса, называя ее необъективной и гегельянской. См. в первую очередь с. 68.

143

Маркс К., Капитал // Собр. соч. т. 23. С. 46 (курсив Д. Чакрабарти).

144

Там же. С. 57, 83.

145

Маркс К., Экономические рукописи // Собр. соч. Т. 46, ч. 1. С. 39.

146

Sans phrase (фр.) – без дополнительных слов, без пояснений (прим. пер.).

147

Маркс К., Экономические рукописи // Собр. соч. Т. 46, ч. 1 С. 39–40.

148

Маркс К., Капитал // Собр. соч. т. 23. С. 46 (курсив – Д. Чакрабарти).

149

Там же, с. 84.

150

Meek R. L., Studies in the Labour Theory of Value London: Lawrence and Wishart. 1979. Р. 168. Меек пишет: «Процесс „усреднения“, подразумеваемый тезисом Маркса, произошел в истории до того, как он произошел в умах экономистов».

151

Castoriadis, Value, Equality, Justice, and Politicsю Р. 328–329: «Предложить новый институт обществу – это вопрос политического проекта и политической цели, которые безусловно являются предметом обсуждения и споров, но не могут быть „основаны“ на Природе или Разуме. (…) Люди не рождаются ни свободными или несвободными, ни равными или неравными. Наша воля делает их (нас) свободными и равными». Курсив оригинала.

152

Маркс К., Капитал // Собр. соч. т. 23. С. 358.

153

Там же. С. 447.

154

Там же. С. 512.

155

Маркс К., Капитал // Собр. соч. т. 23. С. 245–246.

156

Это реминисценция на утверждение Лукача, что «классовое сознание» не является категорией, отсылающей к тому, что в действительности происходит в умах отдельных, эмпирически данных рабочих. Georg Lukács, “Class Consciousness,” and “Reification and the Consciousness of the Proletariat,” в его History and Class Consciousness. London: Merlin Press. 1971. Р. 51, 197. Harvey D., The Limits of Capital. Oxford: Basil Blackwell. 1984. Р. 114. Харви пишет: «Двойственность рабочего как „объекта капитала“ и „живого, творческого субъекта“ никогда не была адекватно разрешена в теории Маркса». У меня есть возражения на то, как Харви интерпретирует Маркса по данному пункту: можно утверждать, что для Маркса рабочий никогда не мог стать вещеподобным «объектом капитала» (см. об этом ниже). Но тезис Харви достоен внимания тем, что признает реальную проблему «сознания» в марксистской истории.

157

Противопоставление «класса-в-себе» и «класса-для-себя», как поясняет Спивак, не определяет программу «идеологической трансформации сознания на базовом уровне». См. Спивак Г. Ч., Могут ли угнетенные говорить? // Введение в гендерные исследования. Ч. II: Хрестоматия / Под ред. С. В. Жеребкина. Харьков: ХЦГИ, 2001; СПб.: Алетейя, 2001. С. 663.

158

Маркс К., Капитал // Собр. соч. т. 23. С. 361.

159

Там же. С. 446, 432. Иногда примеры Маркса дают нам заманчивые намеки на то, как можно было бы выстроить историю модерной машины, содержащей в себе живое, физическое, наделенное душой тело. «Первый локомотив, сделанный до изобретения теперешних локомотивов: у него было в сущности две ноги, которые он попеременно поднимал, как лошадь. Только с дальнейшим развитием механики и с накоплением практического опыта форма машины начинает всецело определяться принципами механики и потому совершенно освобождается от старинной формы того орудия, которое превращается в машину» – Маркс К., Капитал // Собр. соч. т. 23. С. 394, С. 103.

160

Маркс К., Экономические рукописи // Собр. соч. Т. 46. ч. 2. С. 127.

161

В русском переводе соответствующая строка из Гете переведена как «Ужель она влюбилась?» («Фауст», сц. 5 «Погреб Ауэрбаха в Лейпциге») – прим. пер.

162

Маркс К., Капитал // Собр. соч. т. 23. С. 394.

163

Там же. С. 386.

164

Там же. С. 406, 415, 435, 436. С. 407, сноска 121.

165

Маркс К., Капитал // Собр. соч. т. 23. С. 380, 292.

166

Там же. С. 379–380.

167

Маркс К., Экономические рукописи // Собр. соч. Т. 46., ч. 1. С. 228. Первый курсив – Д.Чакрабарти, второй – Маркса.

168

Маркс К., Капитал // Собр. соч. т. 23. С. 435.

169

Там же. С. 343–344. Мишель Фуко в работе «Надзирать и наказывать: рождение тюрьмы» комментирует эти военные аналогии Маркса. Но если, согласно Фуко, дисциплинарная власть создает «послушное тело», то Маркс постулирует, что живой организм – это источник сопротивления дисциплине.

170

Маркс К., Капитал // Собр. соч. т. 23. С. 434. Курсив – Д. Чакрабарти.

171

Маркс К., Экономические рукописи // Собр. соч. Т. 46, ч. 1. С. 148. Именно поэтому утверждение Харви, будто «теория Маркса показывает, что с точки зрения капитала рабочие служат скорее объектами, „фактором“ производства… для создания прибавочной стоимости» (Harvey, Limits, p. 113) кажется мне ошибочным. Рабочий – это овеществленная категория, но реификация включает неустранимый элемент жизни и (человеческого) сознания.

172

Там же. С. 150

173

Там же. С. 125

174

Там же. С. 167

175

Гегель Г. В. Ф., Энциклопедия философских наук. Т. 1. Наука логики. М.: Мысль, 1974. С. 301–302.

176

Taylor Ch., Hegel. Cambridge: Cambridge University Press, 1978. Р. 332.

177

См.: Гегель Г. В. Ф., Энциклопедия философских наук. Т. 1. С. 407.

178

Маркс К., Экономические рукописи // Собр. соч. Т. 46, ч. 1. С. 286. Курсив в оригинале.

179

Маркс К., Экономические рукописи // Собр. соч. Т. 46, ч.2. С. 123.

180

Там же. С. 126–127.

181

Маркс К., Экономические рукописи // Собр. соч. Т. 46, ч. 1. С. 262.

182

Там же. С. 261. В этом смысле ничто не может быть изначально «докапиталистическим». Эта характеристика может быть дана только с точки зрения капитала.

183

Там же. С. 261.

184

Маркс. К., Теории прибавочной стоимости. // Собр. соч. Т. 26, ч.3. С. 516. Курсив оригинала. См. также Маркс К., Экономические рукописи // Собр. соч. Т. 46, ч. 1. С. 57.

185

Маркс К., Теории прибавочной стоимости // Собр. соч. Т. 26, ч. 3. С. 515–516. Курсив в оригинале.

186

Там же. С. 490. Курсив в оригинале.

187

В предисловии к первому изданию «Капитала» Маркс пишет: «Но товарная форма продукта труда, или форма стоимости товара, есть форма экономической клеточки буржуазного общества». Маркс К., Капитал // Собр. соч. т. 23. С. 6.

188

Маркс К., Теории прибавочной стоимости // Собр. соч. Т. 26, ч. 3. С. 490.

189

В английском тексте unconquered – «не завоеванные», что усиливает метафору военного противостояния. Необходимо, однако, отметить, что русский перевод ближе к варианту самого Маркса – «teils noch unüberwundne Reste» (прим. пер. и науч. ред.).

190

Маркс К., Экономические рукописи // Собр. соч. Т. 46, ч. 1. С. 30.

191

Здесь вновь необходимо отметить разницу в переводах. Наречие still, используемое в английском варианте, имеет коннотацию «до сих пор», «по-прежнему», что может указывать на невозможность преодоления предыдущих форм в принципе. Русское «еще», как и немецкое noch, указывает скорее на незавершенность действия, которое при этом стремится к завершению (прим. науч. ред.). Маркс К., Экономические рукописи // Собр. соч. Т. 46, ч. 1. С. 31.

192

Там же. С. 261.

193

Там же. С. 228.

194

Horkheimer M., The Concept of Man // Critique of Instrumental Reason. New York: Continuum. 1994.Р. 22.

195

В прошлом марксисты часто смотрели на рекламу скорее, как на проявление «иррациональности» и «расточительности», изначально присущие капиталистическому способу производства. См.: Williams R., Advertising: The Magic System / Simon During, ed., The Cultural Studies Reader. London and New York: Routledge. 1993. Р. 320–326.

196

Превосходное обсуждение «потребительной стоимости» см. в Roman Rosdolsky, The Making of Marx’s “Capital”. London: Pluto Press. 1977. P. 73–95. Оно помогает нам по достоинству оценить тот факт, что как категория, «потребительная стоимость» то вводится в политэкономический анализ Маркса, то вновь теряется. Спивак идет еще дальше, утверждая, что как и категория политэкономии, «потребительная стоимость» может проявиться «только после появления отношений обмена». Spivak G. C., Limits and Openings of Marx in Derrida / Outside in the Teaching Machine. London and New York: Routledge. 1993. P. 106. Спивак категорично – и справедливо, на мой взгляд, – утверждает, что «Маркс оставил скользкий концепт „потребительной стоимости“ теоретически непроработанным» (p. 97). Мой тезис состоит в том, что мысли Маркса о полезной стоимости не касаются вопроса принадлежности человека к тому или иному «миру» [worlding], поскольку Маркс остается верен представлению об отношениях между человеком и природой как субъектно-объектных. Природа в анализе Маркса никогда не свободна от своего «вещного» статуса.

197

Обсуждая использование Адамом Смитом категории «производительный труд», Маркс говорит, что это лишь «такой труд, который обменивается непосредственно на капитал». Непроизводительный труд – это «такой труд, который обменивается не на капитал, а непосредственно на доход». Далее он поясняет: «Актер, например, и даже клоун, является, в соответствии с этим, производительным работником, если он работает по найму у капиталиста (антрепренера)». Маркс К., Теории прибавочной стоимости // Собр. соч. Т. 26, ч. 1. С. 138–139.

198

Маркс К., Экономические рукописи // Собр. соч. Т. 46, ч. 1. С. 154. Курсив оригинала.

199

Чакрабарти ссылается на английский перевод Хайдеггера, выполненный Джоном Маккуорри, в котором «подручное» обозначено как ready-to-hand, а «наличное» – как present-at-hand (прим. науч. ред.).

200

Эти понятия объясняются в главе «Мирность мира» раздела I книги «Бытие и время» Мартина Хайдеггера: Хайдеггер М., Бытие и время. Харьков: «Фолио», 2003.

201

Классическое исследование по этой теме: Alatas S. H., The Myth of the Lazy Native: A Study of the Image of Malays, Filipinos, and Javanese from the Sixteenth to the Twentieth Centuries and Its Function in the Ideology of Colonial Capitalism. London: Frank Cass, 1977. Тема тунеядства, однако, остается постоянным сюжетом внутри любой капиталистической структуры, национальной или глобальной. Стоило бы исследовать бизнеслитературу и учебники для бизнес-школ по «мотивации», с тем чтобы выяснить, как много и беспрестанно бизнес борется с неразрешимым вопросом: что мотивирует человека к «работе»?

202

Haldane J.B.S., Everything Has a History. London: Allen and Unwin. 1951.

203

См.: Burke P., The Renaissance Sense of the Past. London: Edward Arnold, 1970; В классической работе Э. Х. Карра обсуждается трансформация жанра в течение жизни самого Карра: Carr E. H. What Is History? Harmondsworth: Penguin, 1970. Р. Дж. Коллингвуд отделяет «модерную европейскую идею истории» от других форм осознания истории или отсутствия такового: Collingwood R. G., The Idea of History. Oxford: Oxford University Press, 1976; first pub. 1946 (Рус. текст: Коллингвуд Р. Дж., Идея истории. Автобиография. М.: Наука, 1980). Марк Блок в книге «Апология истории или ремесло историка» соотносит метод историка с модерной идеей «метода сомнения»: Блок М., Апология истории или ремесло историка. М.: Наука, 1986. Фернан Бродель в «Текстах об истории» описывает «историю» как составную часть «единого интеллектуального приключения» в партнерстве с социологией: Braudel F., On History. Chicago: University of Chicago Press, 1980. P. 69. Дж. Покок возводит модерный исторический метод к специфическим корням в юридической мысли XVII века: Pocock J. G. A. The Ancient Constitution and the Feudal Law. Cambridge: Cambridge University Press, 1990; first pub. 1957.

204

Исключением является статья Джорджо Агамбена Time and History: Critique of the Instant and the Continuum / Infancy and History: Essays on the Destruction of Experience. London and New York: Verso, 1993. P. 89–108.

205

Davis P., Gribbin J., The Matter Myth: Beyond Chaos and Complexity. Harmondsworth: Penguin. 1992. Р. 103–104.

206

Appleby J., Hunt L., and Jacobs M., Telling the Truth about History. New York: Norton, 1994.

207

Buchanan D. H., The Development of Capitalist Enterprise in India. New York. 1934. Р. 409, цит. в Chakrabarty, Rethinking Working-Class History: Bengal 1890–1940. Princeton: Princeton University Press. 1989. Р. 89–90.

208

Анализ и описание этого праздника в его сегодняшней форме см. в Fernandes L., Producing Workers: The Politics of Gender, Class and Culture in the Calcutta Jute Mills. Philadephia: University of Pennsylvania Press. 1997.

209

Автор имеет в виду праздник Ид-аль-адха, который в России чаще называют Курбан-байрам – исламский праздник жертвоприношения в честь окончания хаджа, названный в честь жертвоприношения Ибрагима (Авраама) (прим. пер.).

210

Жижек С., Возвышенный объект идеологии. М: Художественный журнал, 1999. С. 38–41.

211

Pandey G., The Construction of Communalism in North India. Delhi: Oxford University Press. 1992.

212

Ibid., p. 71, 74; Thompson E. P., The Making of the English Working Class. Harmondsworth: Penguin. 1968. Р. 297. Курсив – Д. Чакрабарти.

213

Ibid., p. 99, 102.

214

См.: Thompson, Making, p. 302, 303, 305.

215

Ibid., p. 305, 323.

216

Китаб (араб.) – книга (прим. пер.).

217

Mufid-ul-mominin (араб.) – букв. «Наставление правоверных» (прим. пер.).

218

Pandey, Communalism, p. 88, 97–98. См. также: Mehta D., The Semiotics of Weaving: A Case Study / Contributions to Indian Sociology №26, no. 1. January – June 1992, p. 77–113.

219

Pandey, Communalism, p. 98–99.

220

То есть – после 1947 года (прим. пер.).

221

Pandey, Communalism, p. 97.

222

Eaton R. M., Sufis of Bijapur 1300–1700: Social Role of Sufis in Medieval India. Princeton: Princeton University Press. 1978.

223

Ibid., p. 161.

224

Ibid., p. 163–164.

225

Гая – округ в индийском штате Бихар. Столица округа – город Гая, древний город, считающийся священным местом как для индуистов, так и для буддистов (прим. пер.).

226

Камия – kamiyas – беднейшие сельскохозяйственные работники в Индии. «Камия всю жизнь работали на одного землевладельца, получая от него жалованье за те дни, когда их привлекали к работам и, ожидая помощи в случае нужды». (Г. Пракаш) – (прим. пер.).

227

Prakash G., Bonded Histories: Genealogies of Labor Servitude in Colonial India. Cambridge: Cambridge University Press. 1990. Р. 216.

228

Вен П., Как пишут историю. Опыт эпистемологии. М.: 2003. С. 70. В английском переводе друг другу противопоставлены specificity («специфичность») и singularity («уникальность, неповторимость») (прим. науч. ред.).

229

Перевод сделан Динешем Чандрой Сеном. См.: History of Bengali Language and Literature. Calcutta: Calcutta University Press. 1911. Р. 36–37. Этот фрагмент также обсуждается в Sen S., Bangala sahityer itihas (на бенгальском), vol. 1. Calcutta: Ananda Publishers, 1991, p. 114–116, и в Bhadra G. The Mentality of Subalternity: Kantanamaor Rajadharma / Guha R., ed., Subaltern Studies: Writings on South Asian History and Society. Delhi: Oxford University Press, 1994, p. 54–91.

230

Eaton R. M., The Rise of Islam and the Bengal Frontier, 1204–1760. Berkeley and Los Angeles: University of California Press. 1993 Р. 275.

231

Ibid., p. 276.

232

Ernst C. W., Eternal Garden: Mysticism, History and Politics at a South Asian Sufi Center. New York: State University of New York Press. 1992. Р. 52.

233

Bhadra, Mentality. Р. 65.

234

Дхьяна – созерцание, особый вид религиозной практики, сосредоточенный на объекте созерцания, общий для индуизма, буддизма и джайнизма (прим. пер.)

235

Ernst, Eternal Garden. Р. 32–33.

236

См. обсуждение в предыдущей главе.

237

Eaton, Rise of Islam. Р. 305.

238

Фильм 1992 года по одноименной повести Дж. Стейнбека (прим. пер.).

239

Фильм 1992 года по повести Фенимора Купера. Режиссер – Майкл Манн (прим. пер.).

240

During S. Is Literature Dead or Has It Gone to the Movies? Age. Melbourne, 19 June 1993.

241

Guha R., The Migrant’s Time / Postcolonial Studies №1, no. 2. July 1998.

242

Лиотар Ж-Ф., Состояние постмодерна. М.: Алетейя, 1998. С. 9–13.

243

Spivak G. C., Politics of Translation / Outside in the Teaching Machine. New York and London: Routledge, 1993. Р. 182, и глава “Untranslatability and the Terms of Reciprocity” в книге Rafael V. L., Contracting Colonialism: Translation and Christian Conversion in Tagalog Society under Early Spanish Rule. Durham: Duke University Press. 1993. Р. 110–135.

244

Spivak, Politics of Translation, p. 182.

245

Речь идет о работе Шопенгауэра «Мир как воля и представление». Немецкое слово Vorstellung образовано так же, как и русское «представление», но в отличие от русского, не утратило буквального значения «стоящее впереди» прим. пер.).

246

Gelven M., A Commentary on Heidegger’s “Being and Time”. De Kalb: Northern Illinois University Press. 1989. Р. 41.

247

Это выражение Беньямина. Беньямин В., О понимании истории / Озарения. М.: Мартис, 2000. С. 235.

248

Обсуждение идеи «следа» см. в Cornell D., The Philosophy of the Limit. New York and London: Routledge. 1992. Р. 72–77.

249

Henry M., Marx: A Philosophy of Human Reality. Bloomington: Indiana University Press. 1983; Rubin I. I., Essays on Marx’s Theory of Value. Montreal: Black Rose Books. 1975.

250

См. Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 23. С. 548. (прим. науч. ред.).

251

Чакрабарти использует для пояснения понятия «личность» выражение Гегеля, см.: Гегель Г. В. Ф., Философия права. М.: Мысль, 1990. С. 216 (прим. науч. ред.).

252

Chakrabarty, Rethinking Working-Class History. Р. 225–226.

253

Taussig M. T., The Devil and Commodity Fetishism in South America. Chapel Hill: University of North Carolina Press. 1984.

254

Фуко М., Правительственность // Логос, 2003, № 4–5, с. 4–22.

255

См.: Michel Foucault, Governmentality / Burchell G., Gor don C., and Miller P., eds., The Foucault Effect: Studies in Governmentality. London: Wheatsheaf. 1991. Р. 87–104.

256

Hobsbawm E., Identity History Is Not Enough / On History. London: Weikenfeld and Nicholson. 1997. P. 277. К сожалению, Хобсбаум упускает из внимания тот факт, что модерный европейский империализм в Индии и других странах использовал «хорошую историю» для оправдания порабощения людей, обладавших, согласно европейским философам, «мифами», но не понятием об истории.

257

Appleby J., Hunt L., and Jacob M., Telling the Truth about History. New York: W. W. Norton. 1994.

258

Cf. Iggers G. G., Historiography in the Twentieth Century: From Scientific Objectivity to the Postmodern Challenge. Hanover, N. H., and London: Wes leyan University Press. 1997. P. 145. Курсив – Д. Чакрабарти.

259

Hobsbawm, Identity History. Р. 271.

260

В русском языке эти коннотации менее очевидны, нежели в английских major и minor, но их можно уловить, например, сопоставив выражения «старший брат» и «нацмен» в советском контексте (прим. науч. ред.).

261

Кант И., Ответ на вопрос: что такое Просвещение? / Собр. соч. в 6 томах. Т. 6. М., 1966. С. 25–35.

262

См.: Lloyd D., Nationalism and Minor Literature: James Clarence Mangan and the Emergence of Irish Cultural Nationalism. Berkeley and Los Angeles: University of California Press. 1987. Р. 19–20. Также: Делёз, Ж. Гваттари, Ф., Кафка: за малую литературу. М.: Институт общегуманитарных исследований. 2015. Глава 3.

263

См. также: Prakash G., Subaltern Studies as Postcolonial Criticism / American Historical Review №99 no. 5. December 1994, p. 1475–1491.

264

Guha R., The Prose of Counter-Insurgency / Ranajit Guha and Ga yatri Chakravorty Spivak eds.,Selected Subaltern Studies. New York: Oxford University Press. 1988. Р. 46–47.

265

Ibid., p. 80.

266

Ibid., p. 78.

267

Bultmann R., “Is Exegesis without Presuppositions Possible?” в Mueller-Vollmer K., ed., The Hermeneutics Reader: Texts of the German Tradition from the Enlightenment to the Present. New York: Continuum, 1985, p. 244.

268

Guha and Spivak, eds., Selected Subaltern Studies, p. 78.

269

Amin Sh., Events, Memory, Metaphor. Berkeley and Los Angeles: University of California Press. 1995.

270

Dening G., A Poetic for Histories / Performances. Melbourne: Melbourne University Press. 1996. Р. 35–63; Cohen D., The Combing of History. Chicago: University of Chicago Press. 1994; Nandy A., History’s Forgotten Doubles / History and Theory №34. 1995. Р. 44–66; Neumann K., Not the Way It Really Was: Constructing Tolai Past. Honolulu: University of Hawaii Press. 1992; Healy Ch., From the Ruins of Colonialism: History as Social Memory. Melbourne: Cambridge University Press. 1997; Muecke St., The Sacred in History / Humanities Research №1. 1999. Р. 27–37; Curthoys A., Docker J., Time, Eternity, Truth, and Death: History as Allegory / Humanities Research № 1. 1999. Р. 5–26.

271

Вопрос об альтернативах прошлого освещен в недавних работах по истории Индии: Amin, Events, Memory, Metaphor; Skaria A., Hybrid Histories: Forests, Frontiers, and Wildness in Western India. Delhi: Oxford University Press. 1999; Dube S., Untouchable Pasts: Religion, Identity, and Power among a Central Indian Community, 1780–1950. Albany: State University of New York Press. 1998. Главы 5, 7, 8.

272

Hobsbawm, Identity History. P. 272.

273

См. статью Nandy A. From Outside the Imperium / Traditions, Tyranny and Utopia: Essays in the Politics of Awareness. Delhi: Oxford University Press.1987. P. 147–148, и мою рецензию в The Modern Indian Intellec tual and the Problem of the Past: An Engagement with the Thoughts of Ashis Nandy / Emergences 7/8. 1995–96, special issue on Nandy, guest edited by Vinay Lal, p. 168–177.

274

Кьеркегор С. Страх и трепет. Рус. перевод по изданию в «Библиотека “Вехи”» http://www.vehi.net/kierkegor/kjerkegor.html.

275

Гумбольдт В. фон. О задаче историка / Язык и философия культуры. М. 1985. С. 300.

276

Burke P., Editorial Preface to Aron Gurevich, Medieval Popular Culture: Problems of Belief and Perception. Cambridge: Cambridge University Press. 1990. Р. 5.

277

Le Goff J., ed. The Medieval World. London: Collins and Brown. 1990. Р. 28–29.

278

Jameson F., Preface / The Political Unconscious: Narrative as a Socially Symbolic Act. Ithaca: Cornell University Press. 1981. Р. 9

279

Деррида Ж., Призраки Маркса. М.: Logos altera, Ecce homo. 2006. С. 33.

280

Используя термин «расколдовывание», я не отрицаю всё, что было сказано о «магии» товаров или о магических аспектах самой модерности. Я, разумеется, и сам утверждаю, что так называемые люди модерна могут быть одновременно немодерными. Критическое обсуждение термина «расколдовывание» см. в Rancie`re J., The Archeomodern Turn / Steinberg M. P., ed., Walter Benjamin and the Demands of History. Ithaca: Cornell University Press. 1996. Р. 24–40.

281

Личное сообщение от Дэвида Ллойда.

282

В поучительных исследованиях «африканской мысли» Робина Хортона «религия» определяется на основе крайне европейской, возможно протестантской, категории «вера» (belief). Horton R., Patterns of Thought in Africa and the West. Cambridge: Cambridge University Press. 1995.

283

Ранаджит Гуха напомнил мне о бенгальском слове «шомой-грантхи», буквально – «время-узел».

284

Gadamer H.-G., Kant and the Hermeneutical Turn / Heidegger’s Ways. New York: State University of New York Press. 1994. Р. 58. Курсив оригинала.

285

Datta K., Baidhabya kahini. Tales of Widowhood, Ekshan № 20. Autumn 1991; перепечатано в: Datta K., Pinjare boshiya. Calcutta: Stree. 1997.

286

Muhammad Abdul Jalil, Madhyajuger bangla shahitye bangla o bangali sha maj. Dhaka: Bangla Akademi. 1986. Сhapter 6, p. 149–167.

287

Проблема вдовства в колониальной Индии изучалась в следующих работах: Mani L., Contentious Traditions: The Debate on Sati in Colonial India, 1780–1833. Berkeley and Los Angeles: University of California Press. 1998; Caroll L., Law, Custom and Statutory Social Reform: The Hindu Widows’ Remar riage Act of 1856 / Indian Economic and Social History Review №20, no. 4. 1983; Chandra S., Conflicted Beliefs and Men’s Consciousness about Women: Widow Remarriage in Later Nineteenth Century Indian Literature /Economic and Political Weekly № 31 October 1987. Р. 55–62; O’Hanlon R., Issues of Widowhood: Gender and Resistance in Colonial Western India / Haynes D. and Prakash G., eds., Contesting Power: Resistance and Everyday Social Relations in South Asia. Delhi: Oxford University Press. 1981. Р. 62–108.

288

C позиций современного языка, вероятно, было бы точнее говорить «эмпатия», но автор в своих рассуждениях следует за термином sympathy, используемый философами эпохи Просвещения, и мы сохраняем в переводе этот вариант, поскольку и в русских переводах этих философов использовано слово «симпатия» (прим. пер.).

289

Сегодня источники однозначно указывают 1772 год как дату рождения Раммохана Роя (прим. пер.).

290

Roy R., Brief Remarks Regarding Modern Encroachments on the Ancient Rights of Females / Ghosh A., ed., Rammohan rachanabali. Calcutta: Haraf Prakashani. 1973. P. 496–497.

291

Ibid., p. 496–497, 500–501.

292

Prabartak o nibartaker dvitiyo shombad /Rammohun rachanabali, p. 203.

293

Rammohan rachanabali, p. 575. Это выполненный самим автором перевод текста 1818 года Sahamaran bishaye prabartak o nibartaker shombad, ibid., p. 175.

294

Ibid. Проводя различение между «привычкой» (custom) и «разумом» (reason), Юм отождествляет первый с «навыком» (habit). Юм Д., Соч. в 2 томах. Т. 2. М.: Мысль. 1996. С. 36–37. В «Трактате…» он утверждает, что «привычка и повторение» могут обратить «страдание в удовольствие». См.: там же. Т. 1. С. 464–465. В настоящем издании custom переводится как «обычай», а habit как «привычка», что лучше соответствует контексту рассуждений автора (прим. науч. ред.).

295

Интеллектуальные взгляды Видьясагара обсуждаются с проницательностью и критической симпатией в: Sen A., Iswarchandra Vidyasagar and His Elusive Milestones. Calcutta: Ridhhi. 1975.

296

Я следовал уточненному переводу, сделанному в: Vid yasagar I., Marriage of Hindu Widows. Calcutta, 1976. Р. 107–108.

297

Смит А. Теория нравственных чувств. М.: Республика. 1997. С. 31. Редакторы английского издания Рафаэль и Макфи поясняют, что теории Смита отчасти опровергают утверждение Гоббса и Мандевиля о том, что все чувства произрастают из любви к себе. Adam Smith, The Theory of Moral Sentiments. Indianapolis: Liberty Fund. 1984. P. 14.

298

Юм Д., Указ. соч. Т. 1. С. 367.

299

«Биография Махатмы Раджи Раммохана Роя» (бенг.) – прим. пер.

300

Chattopadhyay N., Mahatma Raja Rammohon rayer jiban charit. Calcutta: Deys. 1991. Р. 273.

301

Mitra S. Ch., Isvar Chandra Vidyasagar: A Story of His Life and Work. New Delhi: Ashish Publishing House, 1975; first pub. 1902. Р. 116.

302

Chandicharan B., Vidyasagar. Calcutta: Anandadhara Pra kashan. 1970. Р. 48–49.

303

Mitra, Isvar Chandra, p. 78–79.

304

Bandyopadhyay, Vidyasagar, p. 49. См. также: p. 187.

305

Mitra, Isvar Chandra, p. 272–273.

306

Пандит – «ученый» (санскр.). Почетное звание ученого брамина (прим. пер.).

307

Ghosh B., Bidyasagar o bangali samaj. Calcutta: Orient Longman. 1973. Р. 363. Видьясагара иногда также называли «дайяр сагар» – «океан доброты».

308

Sastri S., Rammohun Roy: The Story of His Life / Chakravarti S. Ch., ed., The Father of Modern India: Commemoration Volume of the Rammohun RoyCentenary Celebrations, 1933. Calcutta: Rammohun Roy Cen tenary Committee. 1935. Рart 2, p. 20.

309

Mitra, Isvar Chandra, p. 261.

310

Смит А., Теория нравственных чувств. М.: Республика. 1997. C. 34.

311

Там же. Юм также считал симпатию всеобщим качеством природы человека.

312

Общий разбор санскритской эстетики см.: Gnoli R., The Aesthetic Experience According to Abhinavagupta. Varanasi: Chowkhamba San skrit Series Office. 1968.

313

Смит А., Теория нравственных чувств. М.: Республика. 1997. C. 67, 72. Пример бенгальской критики практики публичного плача см. в: Chattopadhyay B., Uttarcharit / Bankimrachanabali. Calcutta: Sahitya Samsad. 1973. Vol. 2, p. 159–185.

314

Гадамер Х.Г. Истина и метод. М.: Прогресс. 1988. С. 163 и далее.

315

Bandyopadhyay, Vidyasagar. Р. 478.

316

Ibid., p. 278.

317

Ibid., preface, p. 6.

318

Macpherson C. B., The Political Theory of Possessive Individualism: Hobbes to Locke. Oxford: Oxford University Press. 1974. Р. 137–142.

319

Маркс К. К еврейскому вопросу // Собр. соч. т.1. С. 382–413.

320

Connolly W. E., Political Theory and Modernity. Oxford: Basil Black well. 1989. Р. 71.

321

Ibid., p. 57–58.

322

Mitchell T., Colonising Egypt. Berkeley and Los Angeles: University of California Press. 1991. P. 121.

323

Курсив – Д. Чакрабарти.

324

В пьесах XIX века, посвященным повторным бракам вдов, их проблемы формулировались через такие бенгальские понятия как joubanjontrona – букв. «агония тела в молодости», и joubonjvala – букв. «ощущение горения под напором молодости»: Anonymous, Bidhaba bisham bipad. Calcutta, 1856; Mitra R., Bidhabamonoranjan natak, Part 1. Calcutta, 1857; Anonymous, Bidhaba shukher dasha. Mirzapur, 1861; Chattopadhyay U., Bidhabodbaho natak. Calcutta, 1857; Chattopadhyay J., Bidhababilash. Serampore, 1864. Копии этих трактатов я изучал в Лондонской библиотеке Индийского кабинета.

325

Laqueur T. W., Bodies, Details and the Humanitarian Narrative / Hunt L., ed., The New Cultural History. Berkeley and Los Angeles: University of California Press. 1989. Р. 177–204.

326

Известна также под названием «Чокербали» – букв. «соринка в глазу». Чакрабарти использует бенгальское название в латинской транскрипции (Chokher bali). В настоящем переводе мы используем заголовок, под которым русские переводы числятся в каталогах библиотек (прим. науч. ред.).

327

Tagore R., Chokher bali / Rabindrarachanabali. Calcutta: Government of West Bengal. 1962. Vol. 8, Preface.

328

Лидеры националистов Сарасвати Дайянанда, Свами Вивекананда и Ганди сыграли ключевую роль в распространении этих идей.

329

«Первым внимание гордых своей образованностью бенгальцев к поэзии вайшнавов привлек бенгальский еженедельник „Амритабазар Патрика“ от 28 марта 1870 года. А редактором первого сборника этих стихов в книжном формате стал Джагабандху Бхадра (1870)». Mukhopadhyay P., Rabindrajibani o rabindrasahitya prabeshak. Calcutta: Visva Bharati. 1960. Vol. 1, p. 68. См. также: Cha krabarti R.,Vaisnavism in Bengal 1486–1900. Calcutta: Sanskrit Pustak Bhandar. 1985, chapters 21 and 22.

330

Bidyapati o Jaydeb / Bankimrachanabali. Calcutta: Sahitya Samsad. 1973. Vol. 2, p. 191.

331

Sen S., Bangla sahityer itihas. Calcutta: Ananda Publishers. 1991. Vol. 1, p. 126. Автор считает, что история Чандидаса и Рами стала популярной начиная с XVII века.

332

Chandidas o bidyapati / Rabindrarachanabali. Calcutta: Government of West Bengal. 1962. Vol. 13, p. 635.

333

Sen D. Ch., History of Bengali Language and Literature. Calcutta: Calcutta University Press. 1911. P. 149, and Asitkumar Bandyopadhyay, Bangla shahityer shompurno itibritto. Calcutta: Modern Book Agency. 1992. P. 100–101.

334

«Камалакантер даптар» (бенг.) – «С письменного стола Камлаканты» (прим. пер.).

335

Kamalakanter daptar / Bankimrachanabali. Vol. 2. P. 58. См. также анализ в Kaviraj S., The Unhappy Consciousness: Bankimchandra Chattopadhyay and the Formation of Nationalist Discourse in India. Delhi: Oxford University Press. 1995.

336

Chattopadhyay B., Bishabriksha / Bankimrachanabali. Vol. 1. P. 261. См. перевод «Ядовитого дерева», выполненный Мэриэн Мэддерн: “The Poison Tree” в Bankim Chandra Chatterjee, The Poison Tree: Three Novellas translated by Marian Maddern and S. N. Mukerjee. New Delhi: Penguin. 1996. P. 113.

337

В русском переводе используется выражение «мимолетное увлечение»: Чоттопаддхай Б., Ядовитое дерево: романы и повести. М.: Гослитиздат. 1962. С. 110 (прим. науч. ред.).

338

Там же. С. 111. Последнее предложение цитаты опущено в русском переводе и добавлено по английскому варианту, цитируемому Чакрабарти: Chatterjee. Op. cit. P. 114 (прим. науч. ред.).

339

См. анализ Мохитлала Маджумдара в Bankimchandrer upanyash. Calcutta: Bidyoday Library. 1979. Р. 21–51.

340

Тагор Р., Песчинка (Чокербали) // Тагор Р. Собр. соч. в 12 т. Т. 3. С. 139.

341

Тагор Р. Указ. соч. С. 122–124. Последнее предложение цитаты опущено в русском переводе (прим. науч. ред.).

342

Ray G., Saratchandra. Vol. 2. Calcutta: Sahitya sadan. 1966. P. 201–2.

343

Цит. по: Khondkar Rezaul Karim, Bangla upanyashe bidhaba. Dhaka. 1979. P. 71.

344

Сегодня многие скептически относятся к идее автономной личности как очевидной фикции, но для рассматриваемого периода эта фикция играла направляющую роль.

345

Тагор Р. Указ. соч. С. 33.

346

Цит. по: Ray G., Saratchandra. Vol. 2. P. 18–19.

347

Dasgupta M., Kom boyosher ami. Calcutta: Ramayani prakash bha ban. 1974. P. 49.

348

Datta K., Baidhaibya kahini. P. 41.

349

Devi P., Purba katha. Calcutta: Subarnarekha. 1982; first pub. 1917. P. 80–81.

350

Пол Конертон обсуждает проблему артикуляции социальной и семейной памяти, опираясь на работы Мориса Хальбвакса: Conerton P. How Societies Remember. Cambridge: Cambridge University Press. 1989, Р. 38–39.

351

Фуко М., Воля к истине: по ту сторону знания, власти и сексуальности. Работы разных лет. М., Касталь. 1996. С. 111–133.

352

Чайтанья Махапрабхý (1486–1534) – основоположник гаудия-вайшнавской традиции индуизма (прим. пер.).

353

Datta K., Baidhabya kahini. Р. 43. Курсив – Д. Чакрабарти.

354

Ibid., p. 50–51.

355

Это парафраз известного выражения Маркса.

356

Gandhi R., The Availability of Religious Ideas. London: Macmillan. 1976. Р. 9.

357

“Baidhabya kahini,” p. 53.

358

О других подобных историях см.: ibid., p. 49–50; Devi N., Shekele katha. 1913 / Jana N. et al., eds., Atmakatha. Calcutta: Ananya Praka shan. 1982, vol. 2, p. 33, 35.

359

Datta, Baidhabya kahini, p. 48.

360

См. обсуждения в: Inden R. B., Nicholas R. W., Kinship in Bengali Culture. Chicago: University of Chicago Press. 1977. Р. 3–34.

361

Схожий тезис встречается в автобиографии матери бенгальского реформатора Кешуба Сена, Сарасундари Дэви (1819–1907). Даже когда она терпела невзгоды от рук родственников мужа после его смерти, Сарасундари все равно больше была озабочена своим послушанием предкам покойного супруга, чем вопросом собственности. См.: Devi S., Atmakatha. 1913, перепечатано в: Jana N., et al., eds., Atmakatha. Calcutta: Ananya Prakashan. 1981. Vol. 1, p. 14, 26.

362

Фуко М. Ницше, генеалогия, история // Философия эпохи постмодерна: Сборник переводов и рефератов. – Мн.: Изд. ООО Красико-принт. 1996. С. 74–97.

363

Ницше цит. по: там же. С. 80.

364

Андерсон Б., Воображаемые сообщества. М.: Кучково поле, 2016.

365

Андерсон Б., Воображаемые сообщества. С. 48.

366

Tagore R., Bhagini nibedita / Rabindrarachanabali. Calcutta: Government of West Bengal. 1962. Vol. 13, p. 198. Далее все ссылки на произведения Р. Тагора даются на это юбилейное издание, обозначаемое кратко RR.

367

Ibid.

368

RR, p. 198.

369

Этим наблюдением я обязан Джону Ми.

370

Погашение долга (бенг.) – Прим. пер.

371

Глупость Рамканая (бенг.) – Прим. пер.

372

Слава Тарапрасанны (бенг.) – Прим. пер.

373

Возвращение Хокабабу (бенг.) – Прим. пер.

374

Pal R., Kolloler kolahol o onnanno probondho. Calcutta. 1980. Р 9, 13. См. также статью: Majumdar U., Gapaguchher nari: abarodh theke mukti / Rabindrashanga. Calcutta: Sahitya Samidha. 1977. Р 10–14.

375

Tagore R., Galpaguchha. Calcutta: Visva Bharati. 1973. Р. 1004.

376

Sahityabichar / RR, vol. 14, p. 531–532.

377

Grambashider proti в его: Palliprakriti / RR, vol. 13, p. 524.

378

Abhibhasan, ibid., p. 532. Об историзме и ностальгии в текстах Тагора о деревнях см.: Protibhashan (1926) и Pallisheba (1940), ibid., p. 540, 560.

379

Деревенское общество (бенг.) – Прим. пер.

380

Роман Бибхутибхушана Бандиопадхая «Патер Панчали» (1927) очевидно занял промежуточное положение между этими двумя полюсами. Автору удалось поддержать образ деревни как места проявления нежных чувств, не отрицая при этом ни гнетущую бедность, ни мелочные конфликты сельской жизни. См. мою статью: “Remembered Villages: Representations of Hindu-Bengali Memories in the Aftermath of the Partition” in South Asia №18. 1995, специальный выпуск North India: Partition and Independence, приглашенный редактор D. A. Low, p. 109–129.

381

См. эссе Тагора о Loka-sahitya / RR, vol. 13, p. 663–734.

382

Перевод Евгении Бируковой цит. по: Тагор Р. Стихотворения. Рассказы. Гора. М: Художественная литература. 1974. С. 151. Чакрабарти приводит эти строки в английском переводе, выполненном Клинтоном Сили: Seely C. A Poet Apart: A Literary Biography of the Bengali Poet Jibanananda Das. 1899–1954. Newark: University of Delaware. 1990. Р. 15 (прим. науч. ред.).

383

Тагор Р. Собрание сочинений в 12 т. М. 1961–1965. Т. 2, с. 198. Об исторической основе стихотворения см. в: Sachindranath Adhikari, Shilaidaha o Rabindranath. Calcutta: Jijnasha. 1974. Р. 317–321.

384

Жанр романа в бенгальской прозе (бенг.) – Прим. пер.

385

Bandyopadhyay S., Bangasahitye upanashyer dhara. Calcutta: Modern Book Agency. 1988; first pub. 1939.

386

Ibid., p. 1.

387

Ibid., p. 3.

388

Ibid., p. 13.

389

Kabir H., The Novel in India. Calcutta: Firma K. L. Mukhopa dhyay. 1968. Р. 2

390

Ibid., p. 3, 4, 5.

391

Mishra H. R., The Theory of Rasa. Chhattarpur, M.P.: Vindhyachal Prakashan. 1964. Р. 10.

392

«Чапати» – тонкая лепешка (прим. пер.).

393

Sukanta Bhattacharya, “He mahajibon” в его Chharpatra. Calcutta: Saraswat Library, 1967; first pub. 1948. Стихотворения в этом сборнике написаны между 1943 и 1947 годами.

394

См. соображения Будхадева Бозе о Суканте Бхаттачарье в современном журнале «Kabita» / Datta M., ed., Budhhadev bosu shampadita kabita. Calcutta: Papyrus. 1989. Vol. 2, p. 104.

395

Берман М., Все твердое растворяется в воздухе. Опыт модерности. М.: Горизонталь. 2020.

396

Бодлер Ш., Парижский сплин. М.: Азбука, 2014. См. также анализ в Беньямин В., Шарль Бодлер: Поэт в эпоху зрелого капитализма /Беньямин В. Маски времени. Эссе о культуре и литературе. СПб: Symposium, 2004. С. 47–234; Берман М., Все твердое растворяется в воздухе. Опыт модерности. М.: Горизонталь. 2020. Глава 1.

397

Цит. по: Ohadedar Aditya, Rabindrabidushan itibritta. Calcutta: Ba santi Library. 1986. Р. 10.

398

Ibid., p. 28.

399

Ibid., p. 27

400

Неподвижный (бенг.) – Прим. пер.

401

Гора – имя главного героя. Буквально переводится как «Светлолицый». В русской традиции встречается как вариант перевода «Гора», так и «Светлолицый» (прим. пер.).

402

Ohadedar, Rabindrabidushan, p. 52, 54, 59. Эти тексты также анализируются в: Chattopadhyay D., Rabindrabirodhi shomalochona. Calcutta: Annapurna Prakashani. 1994.

403

«Четыре главы» (бенг.) – Прим. пер.

404

Движения Хариджан (Хариджан Севак Сангх) и хаддар (хади) – ненасильственные движения сопротивления британскому правлению, организованные Махатмой Ганди (прим. пер.).

405

Ohadedar, Rabindrabidushan, p. 108–09, 112.

406

Sengupta A., Kallolyug. Calcutta: M. C. Sarkar and Sons. 1988.Р. 47.

407

Цитируется и анализируется в: Majumdar U., “Rabindranath, shamasha may o jibanananda,” в его: Rabindrashanga, p. 25–26. См. также: Bhattacharya S., Kabir chokhe kabi: tirisher kabider rabindrabichar. Calcutta: Aruna Pra kashani. 1987. Р. 69.

408

Majumdar U., Rabindranath, shamasha may o jibanananda. Р.23.

409

Thompson E., Rabindranath Tagore: Poet and Dramatist. Calcutta: Riddhi, 1979; first pub. 1926, p. 315–316.

410

Thompson E. P., “Alien Homage”: Edward Thompson and Rabindranath Tagore. Delhi: Oxford University Press. 1993. Р. 53.

411

Цит. по: Ohadedar, Rabindrabidushan, p. 123, 125.

412

Беньямин В. Шарль Бодлер, с. 82.

413

Это слово обозначает и ювелирное украшение, и красноречие.

414

Лакшми – богиня благополучия.

415

Керани – писатель, писец; бог Нараяна – муж Лакшми.

416

Chhander artha. 1917 / RR, vol. 14, p. 153.

417

Традиционно: внутренние помещения дома, где живут женщины. Букв. – внутренний город.

418

Gadyachhanda, цит. по Majumdar U., E monihar. Cal cutta: Saibya Pustakalay. 1981. Р. 64.

419

“Sristi”. 1924 / RR, vol. 14, p. 319.

420

“Alashya o sahitya”. 1887 / RR, vol. 13, p. 835.

421

“Shahityadharma”. 1927, ibid., p. 327.

422

Bhattacharya, Kabir chokhe, p. 147. Ответ Тагора см.: Chithipatra. Calcutta: Visva Bharati. 1974. Vol. 11, p. 41–43.

423

В оригинале – Robert Brooks – но это, видимо, опечатка (прим. пер.).

424

Kabir chokhe, p. 163.

425

Ibid., p. 78.

426

Majumdar, E monihar, p. 223. Высказывание Джибанананды Даса о Тагоре см. в его Rabindranath o adhunik bangla kabita /Jibanananda daser prabandha shamagra, edited by Faizul Latif Chaudhuri. Dhaka. 1990. Р. 24–29.

427

Kabir chokhe, p. 102.

428

В русском переводе Аделины Адалис это стихотворение стало знаменитым благодаря песне композитора Алексея Рыбникова «Последняя поэма», вошедшей в фильм «Вам и не снилось» (прим. науч. ред.).

429

Sen S., Shvarga hote biday (1937) в его: Kayekti kabita. Calcutta: Anustup, 1989, p. 31. Название стихотворения – «Изгнание с небес» – подражает названию стихотворения Тагора. См.: Sheher kabita, / RR. Vol. 9, p. 713–793.

430

Тагор – Чакраварти. 1937 год. / Chithipatra. Vol. 11, p. 201.

431

Purabi (бенг.) – букв. «Восточный». Сборник стихов Тагора 1925 года (прим. пер.).

432

Цит. в: Majumdar, E monihar, p. 243.

433

Цит. в: Bhattacharya, Kabir chokhe, p. 40.

434

Исторический обзор бенгальской провинции в этот период см.: Bose S., Agrarian Bengal: Economy, Social Structure and Politics. Cambridge: Cambridge University Press. 1986.

435

Ашватта – священное и сакральное фиговое дерево в Индуизме (прим. пер.).

436

Перевод на англ. К. Сили в: A Poet Apart, p. 35.

437

Joto durei jai / Subhash mukhopdhyayer sreshtha kabita. Calcutta: Deys. 1976. Р. 71–72.

438

Lipika (бенг.) – «Письмо» – Прим. пер.

439

Поэтические сборники 1932–1936 годов, не переведенные на английский. – Прим. пер.

440

Gupta S., Rabindrakabya prashanga: gadyakabita. Calcutta: Indian Associated. 1966. P. 52, 108. См. также: Ghosh S. K., The Later Poems of Tagore. Calcutta, 1961.

441

Majumdar, E monihar, p. 65

442

Детали этих споров см.: Sengupta, Kallolyug; Shonamoni Chakrabarty, Shanibarer chithi o adhunik bangla sahitya. Calcutta: Aruna Prakashani, 1992; Jibendra Singha Ray, Kalloler kal. Calcutta: Deys, 1987; и статью Тагора “Sahitye nabatva” (1927) / RR, vol. 14, p. 334.

443

В то время шли споры о том, можно ли отнести это стихотворение к жанру гадьякабита. См.: ремарки Буддхадева Бозе в: Datta M., ed., Budhhadev Bosu shompadito kabita, vol. 1, p. 165; критическое мнение Мохитлала Моджумдара приводится в его статье: Rabindranather gadyakabita в его Sahityabitan. Calcutta: Bidyoday Library, 1962; first pub. 1942, p. 53–63.

444

В английском переводе вместо флейты Канто-бабу играет на корнете (прим. науч. ред.).

445

Рага – индийская мелодическая модель или композиция (прим. науч. ред.).

446

«Вайкунтха» – небесная обитель бога Вишну.

447

Тагор Р. «Флейта» / Собрание сочинений в 12 тт. Том 8. М.: ГИХЛ. 1964. С. 150–153.

448

См. статьи: Chhander artha in RR, vol. 14, pp. 153, 155–156; Bastab, ibid., p. 295; Kabir kaifiyat, ibid., p. 302, 305; Sahitya, ibid., p. 308–309; Tathya o satya, ibid., p. 312–316. Необычные эстетические теории Тагора убедили не всех. Критику и аргументы в защиту Тагора см.: Sanyal B., Rabindranather sahityatattva. Calcutta: Modern Book Agency. 1974. Рart 2, p. 38–40. Mukhopadhyay B., Rabindranandantattva. Calcutta: Deys. 1991. Р. 296; Bandyopadhyay A, Sahityajijnashay rabindranath. Calcutta: Karuna Prakashani. 1980. Vol. 2; Ray S., Sahityatattve rabindranath. Calcutta: Sanskrita Pustak bhandar, 1972.

449

См. статью Тагора: Kabir kaifiyat (1915) / RR, vol. 14, p. 301.

450

Tagore. “Kabir kaifiyat” Развернутое обсуждение см. в: Abu Sayeed Ayyub, Tagore and Mod ernism, translated by Amitava Ray. Delhi, 1995.

451

См. его статью 1937 года о прозопоэтической форме: “Gadyachhander pra kriti” / RR, vol. 14, p. 284.

452

Письмо Тагора Дхурджати Прасаду Мукерджи. 17 мая 1935 / RR, vol. 14. p. 280.

453

Приведен подстрочный перевод строк Китса, поскольку известные поэтические переводы (Г. Кружкова, В. Микушевича, В. Комаровского) очень далеко уходят от оригинала в этом месте (прим. пер.).

454

Напряженные отношения между романтизмом и политэкономическими идеями «полезности» XVIII века подробно рассматриваются в Chandler J., England in 1819: The Politics of Literary Culture and the Case of Romantic Historicism. Chicago: University of Chicago Press. 1998. Р. 188–189, 231, 478.

455

Stokes E., The English Utilitarians in India. Delhi: Orient Longman. 1989; first pub. 1959.

456

Robson J. M., J. S. Mill’s Theory of Poetry / J. B. Schneewind, ed., Mill: A Collection of Critical Essays. London: Macmillan. 1969. Р. 251–279. Русский перевод Бентама по: Бентам. И., Введение в основы нравственности и законодательства. М. Росспэн 1998. С. 4.

457

Chattopadhyay B., Kamalakanta / Bankimrachanabali, edited by Jogeshchandra Bagal. Calcutta: Sahitya Samsad. 1974. Vol. 2, p. 54. Поучительное обсуждение работ Бонкимчондро в контексте колониализма см. в: Kaviraj S., The Unhappy Consciousness: Bankimchandra Chattopa- dhaya and the Formation of Indian Nationalist Discourse. Delhi: Oxford University Press, 1995.

458

См. его статьи: Sahitya (1924) и Tathya o satya (1925) / RR, vol. 14, прежде всего, p. 308–309 and 312–313.

459

См. его книги Shabdatattva – о бенгальском языке и Chhanda – о метрике / RR, vol. 14; Loka sahitya – о народной литературе /RR, vol. 13.

460

«Как таковые, бенгальские слова не имеют того веса, того акцента, как это привычно в английском, и не имеют той традиции, как санскритские, поддержания долгих и кратких [гласных звуков]». Tagore, “Bangla chhande anuprash” /RR, vol. 14, p. 130.

461

См. к примеру: Phuljani / RR, vol. 13, p. 943.

462

Сатьяджит Рай делает акцент на той выразительности, которую Тагор придает словам в своих песнях. Ray S., Rabindrasangite bhabbar katha in Abdul Ahad and Sanjida Khatun, eds., Roilo tahar bani, roilo bhara shure. Dhaka: Muktadhara. 1983. P. 157.

463

Полезный источник по спорам между Тагором и его собеседниками по вопросами его теории музыки: Thakur R., Sangitchinta. Calcutta: Visva Bharati. 1966.

464

Ghosh Sh., Kabitar muhurta. Calcutta: Anustup. 1991. P. 14.

465

Mukhopadhay B., Chitrakar / Ekshan, annual number. 1978. Р. 201–202.

466

Mukhopadhyay P., Gitabitan: Kalanukramik shuchi. Calcutta: Tagore Research Institute. 1992. Мухопадхай считает годом сочинения этой песни 1905. Полную историю движения свадеши см.: Sarkar S., The Swadeshi Movement in Bengal, 1903–1908. Delhi: People’s Publishing House, 1973.

467

Thompson E., Rabindranath Tagore, p. 24. Стихотворение было написано примерно в 1898 году. См.: Mukhopadhyay P., Rabindrajibani o sahityaprabe shak. Calcutta: Visva-Bharati, 1960. Vol. 1, p. 428.

468

Доэль (сорочья славка) и коэль – названия местных бенгальских птиц (прим. пер.).

469

Thompson, Rabindranath Tagore. Р. 151.

470

Короткая книга Дианы Эк служит полезным введением в понимание термина «дарсан», но она прибегает к антропологизирующим приемам для придания этой практике смысла. Eck D. Daŕsan: Seeing the Divine in India. Chambersburg, Penn.: Anima Books. 1985.

471

Движение Брахмо Самадж основал Раммохан Рой в 1828 году. Оно было не только религиозным, но и политическим. Именно в рамках этого движения шла борьба за отмену ритуала сати (прим. пер.).

472

Gnoli R., The Aesthetic Experience According to Abhinavagupta. Varanasi: Chowkhamba Sanskrit Series Office, 1968; отредактированная версия издания 1956 года, вышедшего в Риме, p. 46. См. также анализ в Chari V. K., Sanskrit Criticism. Honolulu: University of Hawaii Press. 1990. Р. 44, 59–63; и Mishra H. R., The Theory of Rasa. Chattarpur, M.P.: Vindhyachal Prakashan. 1964. Р. 412, 415.

473

Андерсон Б. Воображаемые сообщества. С. 48.

474

Chari, Sanskrit Criticism. Р. 32.

475

Matilal B. K., Perception: An Essay on Classical Indian Theories of Knowledge. Oxford: Clarendon Press, 1986. Р. 286–291, 311–312. Матилал обращает внимание на то, как сходно употребление слова «воображение» у Юма и Канта с употреблением таких слов, как «кальпана» или «викальпа» в индийской логике. В обоих случаях, говорит Матилал, «воображение» проводит различительную черту между бесконцептуальным и концептуально-нагруженным восприятием при работе памяти. О «десинонимизации» Кольриджем слов «фантазия» (fancy) и «воображение» (imagination) см.: Coleridge S. T., Biographia Literaria. London and Vermont: Everyman. 1997. Сhapter 4, Р. 55–56.

476

В знаменитой Главе 13 «Литературной биографии» Кольридж так определяет «первичное» и «вторичное» воображение: «Итак, с моей точки зрения, существует воображение первичное и вторичное. Первичное воображение я считаю живой силой и основным фактором всякого человеческого восприятия – повторением в конечном разуме вечного акта творения в бесконечном A3 ЕСМЬ. Вторичное воображение я рассматриваю как отражение первичного, сосуществующего с сознательной волей, но всё же тождественное первичному по характеру действия и отличающееся только по степени и образу действия. Оно растворяет, разлагает, рассеивает, чтобы восстановить; а когда этот процесс невозможен, стремится во всяком случае идеализировать и объединить. По сущности, оно жизненно, даже если все объекты (как таковые) по сущности стабильны и мертвы» (Рус. перевод цитируется по: Тернер Ф. М., Европейская интеллектуальная история от Руссо до Ницше. М.: Кучково поле, 2016. – Прим. пер.). Взгляды Кольриджа породили огромное количество литературы. Следующие работы я считаю наиболее полезными: Hartman G., The Unmediated Vision: An Interpretation of Wordsworth, Hopkins, Rilke and Valery. New York: Harcourt, Brace & World. 1966; Hartman G., Reflections on the Evening Star: Akenside to Cole ridge, Fletcher А., ‘Positive Negation’: Threshold, Sequence and Personifi cation in Coleridge, и McFarland Th., The Origin and Significance of Coleridge’s Theory of Secondary Imagination / Hartman G., ed., New Perspectives on Coleridge and Wordsworth: Selected Papers from the En glish Institute. New York: Columbia University Press. 1972; Chandler J. K., Wordsworth’s Second Nature: A Study of the Poetry and Politics. Chicago: University of Chicago Press, 1984; Hill J. S., ed., Imagination in Coleridge. London: Macmillan, 1978; Leask N., The Politics of Imagination in Coleridge’s Critical Thought. London: Macmillan, 1988; and Thomas McFarland, Coleridge and the Pantheist Tradition. Oxford: Clarendon. 1969. Благодарю Дэвида Ллойда, Джонатана Ми и Джеймса Чандлера за обсуждение этих сюжетов.

477

См. McFarland T., Coleridge. Р. 308–309.

478

Coleridge, Biographia, p. 57. Кольридж относит этот момент к философии «здравого смысла» XVIII века.

479

Массуми так анализирует пример с бросанием камня: «Что есть субъект камня? Рука, что бросает его? Тело, к которому прикреплена эта рука? Мозг, заключенный в теле? Ситуация, которая привела мозг и тело к этому моменту? Всё и ничто из вышеперечисленного. А что есть объект? Окно? Здание? Законы, вершащиеся в здании? Классовые и другие властные отношения, воплощенные в законах? Всё и ничто из вышеперечисленного». Massumi B., A User’s Guide to “Capitalism and Schizophrenia”: Deviations from Deleuze and Guattari. Cam bridge: MIT Press. 1992. Р. 5; Massumi, Which Came First? The Individual or Society? Which Is the Chicken and Which Is the Egg? The Political Economy of Belonging and the Logic of Relation / Cynthia C. Davidson, ed., Anybody. Cambridge: MIT Press. 1997. Р. 175–188.

480

См. Фрейд З., Жуткое / Художник и фантазирование. М.: Республика. 1995. С. 265–281.

481

Бхаратварша (бенг.) – Индия (прим. пер.).

482

Автор цитаты использует в тексте английское слово, которое написанном бенгальскими буквами (прим. пер.).

483

Ali S. W., Bharatbarsha / Matriculation Bengali Selections. Calcutta: Calcutta University Press. 1938. Р. 322.

484

Этот эпизод анализируется в: Chatterjee P., Nationalist Thought and the Colonial World: A Derivative Discourse. London: Zed. 1986. Р. 146–147.

485

Nehru J., The Discovery of India. New York: John Day. 1946. Р. 48–49, цит. по: Chatterjee P., Nationalist Thought. Р. 146.

486

Homi K. Bhabha, DissemiNation: Time, Narrative, and the Margins of the Modern Nation / Nation and Narration. London and New York: Routledge. 1990. Р. 291–322.

487

Берман М., Всё твердое растворяется в воздухе. Опыт модерности. М.: Горизонталь, 2020. С. 5.

488

Mehta J. L., Martin Heidegger: The Way and the Vision. Honolulu: University Press of Hawaii. 1976. Р. 481.

489

Chattopadhyay S., “Hostel Life in Calcutta” (1913), приложение к его: Jiban katha. Calcutta: Jijnasha. 1979. Р. 210.

490

Ресурс Calcutta Online предлагает возможность подписаться на сайт «бенгальской „адды“». Легендарный характер «адды» в кофейне College Street Coffee House можно увидеть в том факте, что дайджест новостей, выходящий в Нью-Йорке для иммигрантов и бенгальской диаспоры разместил отдельную новость про выход на пенсию Рамучачи, рабочего человека «из глубинки», который на протяжении 45 лет служил «аддабаджем» в этом кафе. См.: Udayan. New York, 3 December 1997, p. 8: «Человек, неотделимый от всех радостей и печалей, надежд и отчаяния, поэзии и „адды“ в Coffee House на протяжении последних четырех десятилетий, формально попрощался с заведением в прошлую субботу. <…> Рамуда или Рамучача провел 45 из 70 лет своей жизни в главном зале и на балконах Coffee House. Сквозь белые усы, залитые слезами, Рамучача сказал со своим легким провинциальным акцентом: „Я неграмотный человек. Я не знаю имен тех, кого я видел здесь на протяжении последних сорока лет. Но я всегда узнаю их по лицам. Приходят студенты, потягивают кофе, болтают, пишут стихи – я только смотрю на них. Теперь я вернусь к себе в деревню и буду проводить время в обществе своих внуков“». Если бы не связь Рамучачи с местом, считающимся в памяти бенгальского среднего класса священным для истории бенгальского литературного модернизма, уход на пенсию «неизвестного» человека из низшего класса, который даже не был бенгальцем, вряд ли оказался бы среди новостей американской бенгальской диаспоры.

491

Предисловие Нишитранджана Рая к: Das Samarendra, ed., Kolkatar adda. Cal cutta: Mahajati Prakashan, 1990.

492

Ali S. M., Adda / Saiyad mujtaba ali racanabali. Calcutta: Mitra o Ghosh. 1974/5. Vol. 3, p. 396.

493

Sabitendranath Ray and Rabin Bal, Bangla prakashanar panchash bochhor, 1947–97 / Books in Print from West Bengal and Fair Directory 1997. Calcutta: Publishers’ Guild. 1997. Р. 32.

494

По этим сюжетам см.: Guha R., The Migrant’s Time / Postcolonial Studies №1, no. 2. July 1998, p. 155–160.

495

Arjun Appadurai, Body, Property and Fire in Urban India. Рaper presented at the session on “Regimes of Value,” American Anthropology Association meeting. Washington D.C., November 1997.

496

Addar darshan / Binay sarkarer baithake, edited by Haridas Mukhopadhyay. Calcutta. 1942. Р. 273.

497

Предисловие Ниситранджана Рая к: Das Samarendra, ed., Kolkatar adda. Cal cutta: Mahajati Prakashan. 1990. Р.10.

498

Chattopadhyay N., Adda / Nana katha. Calcutta: Deb Sahitya Kutir. 1978. Р. 2–3.

499

Ali S. M., Adda passport / Saiyad mujtaba ali rachanabali. Calcutta: Mitra o Ghosh. 1974/5, vol. 3. Р. 404–411.

500

Chaudhuri N., The Autobiography of an Unknown Indian. New York: Macmillan. 1989; first published 1951. P. 382.

501

Все цитаты из Чаудхури: Chaudhuri N., The Autobiography of an Unknown Indian, p. 383–386.

502

Чайтра – последний месяц бенгальского года, с середины марта по середину апреля.

503

Сраван – дождливый четвертый месяц бенгальского календаря

504

Bose B., Adda / Samarendranath Das, ed., Kolkatar adda, p. 13.

505

Chattopadhyay, Hostel Life, p. 210, и Bose, Adda, p. 13.

506

Sanyal H., Porichoyer kuribochhor o onnanno smritichitra. Calcutta: Papyrus, 1978, p. 145, и Ghosh G., “Bhumika”. Preface, Saiyad mujtaba ali granthabali. Calcutta: Mitra o ghosh. 1978, vol. 4.

507

Samsad Bengali-English Dictionary. Calcutta: Sahitya Samsad, 1968, статья adda.

508

Предисловие Нишита Ранджана Рая к: Das Samarendra, ed., Kolkatar adda. Cal cutta: Mahajati Prakashan. 1990. Р.9

509

Mukhopadhyay P., Amar dekha kolkata. Calcutta, 1980/1, p. 207–211, 222–224. Автор описывает подобные «адды» на рубеже веков.

510

Mahasthabirer galpashamagra. Calcutta. 1988. P. 231, 364–365.

511

Adam’s ale – так называют простую воду (прим. пер.).

512

Dey L. B., Recollections of My School-Days. А также Bengal Peasant Life and Folk Tales of Bengal, edited by Mahadevprasad Saha. Calcutta. 1969. Р. 464. К сожалению, Саха не приводит даты первой публикации «Воспоминаний».

513

«Картинки совы Хутома» (бенг.) – Прим. пер.

514

Далее в тексте будет использоваться краткое название этого произведения – «Хутом».

515

Satik Hutom pyanchar naksha, edited and annotated by Arun Nag. Cal cutta: Subarnarekha. 1992. Р. 52.

516

Гхат – место, где кремировали покойников-индуистов. Слово «гхат» буквально означает «ступени, спускающиеся к реке».

517

Mukhopadhyay, Amar dekha, p. 207–211.

518

См. статьи в соответствующих бенгальских словарях: Gyanendramohan Das, Bangla bhashar abhidhan, vol.1. Calcutta, Sahitya Samsad. 1988, first pub. 1916/17; Bandyopadhyay H., Bangiyo shabdakosh. Calcutta: Sahitya Akademi. 1988, first pub. 1924/5; и Mitra S. Ch., Saral bangala abhidhan. Calcutta: New Age Publishers. 1984, first pub. 1906. Схожие ассоциации с этим словом можно найти в: Hutom, p. 63 and 105, и Shastri S., Ramtanu Lahiri o tatkalin bangasamaj. Calcutta, New Age Publishers. 1957, first pub. 1903.

519

Hutom, p. 21, 23, 78–79, 87, 94, 102–103.

520

Saral bangala abhidhan, статья majlish. Не вполне ясно, является ли упоминание Митры простой отсылкой к религиозной секте.

521

Bose, Adda, p. 14.

522

Белегхата – квартал в центре Калькутты. Населен преимущественно жителями среднего класса (прим. пер.).

523

Ведущий националистический политик.

524

Футбольный клуб.

525

Зоопарк.

526

Parashuram [Rajshekhar Bosu], “Lambakarna” в его: Gaddalika. Cal cutta: M. C. Sarkar and Sons. 1974. Р. 79.

527

Gupta R., Amader jubakkaler adda: jhankidarshan / Kol kataradda. Р. 27.

528

«Рудрапраяге» – место паломничества.

529

«Сварадж» – самоуправление, независимость – слово, ассоциирующееся с Ганди.

530

«Свадеши» – элементы тактики борьбы сторонников независимости. «Свадеши» – экономический национализм.

531

Британский юрист Сидни Роулетт возглавил в 1918 году Комиссию по расследованию связей индийских сторонников независимости с зарубежными силами, в том числе с большевиками. Расследование завершилось принятием в 1919 году Акта Роулетта, ужесточившего наказания за «подстрекательство к мятежу» (прим. пер.).

532

Parashuram [Rajshekhar Bosu], Dakshinray / Kajjali. Calcutta: M. C. Sarkar and Sons. 1969. Р. 65–66.

533

Английское выражение going Dutch означает, что в ресторане или кафе каждый платит сам за себя (прим. пер.).

534

Петер ван дер Веер рассказал мне, что у самих голландцев такая вечеринка, которая в британском и австралийском английском называется going Dutch, а у американцев Dutch treat (голландское угощение – Прим. пер.) известна как «американская вечеринка»!

535

Буквально – «его его, чей чей» (прим. пер.).

536

Sagarmoy Ghosh, Hirer nakchhabi / Kolkatar adda. Р. 52.

537

Bosu J., Michael Madhusudan Datter jibancharit. Calcutta: Ashok Pustakalay. 1990. Р. 48–49, 51.

538

Pal B., Sattarbatshar: atmajibani. Calcutta: Jugajatri. 1957. Р. 202–203; Sen D., Gharer katha o juga sahitya. Calcutta: Jijnasha. 1969. Р. 95–98.

539

Sengupta A., Kallol jug. Calcutta: M. C. Sarkar and Sons. 1960. Р. 6–16.

540

Pal P., Rabijibani. Calcutta: Ananda Publishers. 1988. Vol. 3, p. 39, 60, 237, 268, 270.

541

Мама – дядя по материнской линии.

542

Chaudhurani S. D., Jibaner jharapata. Calcutta: Rupa. 1982. P. 34. См. также: Pal, Rabijibani. Vol. 3, p. 74.

543

Цит. по: Bhattacharya A., Bankimchandrajibani. Calcutta: Ananda Publishers. 1991. Р. 109.

544

Chattopadhyay S., Bankimjibani. Calcutta: Pustak Bipani. 1989. Р. 283, 311.

545

Hutom, p. 41.

546

Этот рисунок назывался Betaler baithake – «В гостиной Беталя» – и использовался в шапке постоянной колонки «Беталя» в литературном журнале «Прабаши», впервые вышедшем в 1901 году и возобновленном в 1920-е годы. Я взял его из статьи Datta H., Sahityer adda [Литературные адды] /Desh, специальный выпуск о литературе, 1975, p. 49.

547

Этот рисунок воспроизведен в: Chattopadhay, Hostel Life, p. 199.

548

Ibid., pp. 198–199.

549

См. введение к Bhattacharya J., Bangla mudrita granthadir talika. Calcutta: A. Mukherjee and Sons. 1990. Vol. 1, p. 9.

550

Chattopadhyay, Hostel Life, p. 201.

551

Sanyal, Porichoyer, p. 145.

552

Анна – мелкая монета, ходившая в обращении в Индии до 1957 года. Равнялась 1/16 рупии (прим. пер.).

553

Ray S., “Bhumika”. Предисловие к: Ray S., Shamagra shishusahi tya. Calcutta: Ananda Publishers. 1977.

554

Ray J. S., Kolloler kal. Calcutta: Deys. 1973. Р. 5.

555

Ray, Kolloler kal. Calcutta: Deys. 1973. P. 2–3.

556

См.: Desh, специальный выпуск о литературе, 1975 г.

557

Знаменитый писатель и критик 1920-х годов, издатель авангардистского журнала «Сабуджпатра».

558

Chattopadhyay N., Nana katha, p. 4–6.

559

Arun Das Gupta, Three-B kalighat park south-e kanuda / Manashi. Das Gupta ed., Kicchu chintakana kichhu smriti: bimal ghosh smaranik patra. Calcutta. 1987. Р. 62.

560

Mukhopadhyay D., Kofir kaape shomoyer chhobi. Calcutta: Com munications and Media People. 1989. Предисловие и p. 10.

561

Gupta B., Puratan prasanga. Calcutta: Bidyabharati. 1977, first pub. примерно 1913/14.

562

Majumdar A., Rabindranath o bigyanacharya satyendra nath / Desh, специальный выпуск о литературе, 1975. Р. 131.

563

Goswami P., Prabashir adda, Ibid., p. 59–64. Ранаджит Гуха рассказывал мне, что в его молодости, в 1930-е годы, парки действительно служили местом «адды», поскольку находились вдалеке от надзора родителей. В текстах Преманкура Атарти эти городские пространства описаны в жанре художественной и автобиографической прозы, и их еще следует изучить будущему исследователю истории города. Захватывающее описание использования террасированных крыш Калькутты в начале и середине XX века можно найти в его рассказе “Chhate” /Mahasthabirer granthabali, p. 354–363.

564

К сожалению, про Калькутту не написано ничего сопоставимого по увлекательности с работой Фрэнка Конлона про Бомбей: Conlon F., Dining Out in Bombay / Carol Breckenridge, ed., Consuming Modernity: Public Culture in a South Asian World. Minneapolis: University of Minnesota Press. 1995. Р. 90–127.

565

Ahmad M., Kazi nazrul islam smritikatha. Calcutta: National Book Agency. 1965. Р. 277–278.

566

Sarkar S., Bhumikar bodole / Sanyal, Porichoyer. Р. 9.

567

Gupta R., Amader jubakkaler adda /Kolkatar adda. Р. 24.

568

Ibid.

569

Небольшой город в штате Западная Бенгалия (прим. пер.).

570

Дхоти – индийская одежда, вид шаровар (прим. пер.).

571

Курта – длинная тонкая рубаха, доходящая до колен (прим. пер.).

572

Gupta R., Amader jubakkaler adda /Kolkatar adda. Р. 27–28.

573

Parashuram [Rajshekhar Bosu], Ratarati / Hanumaner shapna ityadi galpo. Calcutta: M. C. Sarkar and Sons. 1962. Р. 79.

574

Bose, Adda, p. 14.

575

Sanyal, Porichoyer, p. 163–164.

576

Ghosh Sh., Porichoyer adda. Calcutta: K. P. Bagchi. 1990. Р. 11.

577

Сушобхан Саркар использует слово «галпакуджоб» – букв. «сказки и сплетни» – для описания природы беседы в «адде». См. Предисловие Саркара к: Sanyal, Porichoyer. Р. 3.

578

Ray H., Jader dekhechhi. Calcutta, 1948/9. Vol. 1, p. 112–114.

579

Sanyal, Porichoyer. P. 167.

580

Лучшее из новейших исследований «катхакаты»: Bhadra G., “Kathakatar nana katha”, // Jogshutro, October-December 1993, p. 169–268.

581

Bhadra G., Kathakatar nana katha / Jogshutro, October – December 1993, p. 166–167.

582

Gupta, Amader jubakkaler, p. 29.

583

См. статью Meyeder adda в сборнике Kolkatar adda.

584

Кубит (локоть) – старинная мера длины, примерно равная 0,45 м (прим. пер.).

585

Chattopadhyay, Nana katha, p. 9, 16.

586

Аннапрашана – у индуистов церемония первого употребления ребенком твердой пищи (прим. пер.).

587

Дарджилинг – горный курорт в Восточных Гималаях. Пури – город в Западной Бенгалии, на берегу Бенгальского залива, славится индуистским храмом, одним из самых крупных в стране (прим. пер.).

588

Chattopadhyay, Nana katha, p. 4, 10. Дарджилинг и Пури были излюбленным местом отдыха бенгальских семей среднего класса из Калькутты.

589

Пуштунистан – букв. «земля пуштунов». Историческая область, охватывающая территории современных Афганистана и Пакистана (прим. пер.).

590

Parashuram [Rajshekhar Bosu], Dvandik kobita в его: Neel tara ityadi galpa. Calcutta: M. C. Sarkar and Sons. 1962. Р. 121–126. Слова, выделенные курсивом, в оригинале написаны по-английски.

591

Bandyopadhyay S., Bangasahitye upanashyer dhara. Calcutta: Modern Book Agency. 1988. Р. 148.

592

Mukhopadhyay, Kofir kaape, p. 16.

593

Lefebvre H.,The Production of Space. Oxford: Basil Blackwell, 1992. Р. 304–306 and passim.

594

Манаши Дас Гупта (1928–2010), психолог, культуролог, антрополог. Книга написана в 2001 году (прим. пер.).

595

Личное сообщение Манаши Дас Гупты.

596

Bosu [Bose] R., Shekaal ar ekaal [1874], edited by Brajendranath Bandyopadhyay and Sajanikanta Das. Calcutta: Ranjan Publishing House, 1976. 39–41.

597

Anonymous Naridharma. Calcutta. 1877. P. 27.

598

Bosu, Shekaal, p. 86–87.

599

Sarkar S., ‘Kaliyuga,’ ‘Chakri,’ and ‘Bhakti’: Ramakrishna and His Times / Economic and Political Weekly, no. 27–29. 18 July 1992, p. 1, 549–1,550. Далее ссылки на это издание даются аббревиатурой EPW.

600

Chatterjee P., The Nation and Its Fragments: Colonial and Postco lonial Histories. Princeton: Princeton University Press. 1994; Borth wick M., The Changing Role of Women in Bengal 1849–1905. Princeton: Princeton University Press, 1984; Murshid G., Reluctant Debutante: Response of Bengali Women to Modernization. Rajshahi: Rajshahi University Press. 1983; Sarkar T., Nationalist Iconography: Images of Women in Nineteenth Cen tury Bengali Literature /EPW 22, no. 47. November 1987, p. 2, 011–2,015; Karlekar M., Kadambini and the Bhadralok: Early Debates over Women’s Education in Bengal / EPW 21, no. 17. 26 April 1986, p. WS – WS 31; Bagchi J., Representing Nationalism: Ideology of Motherhood in Colonial Ben gal / EPW 25, nо. 42–43, 20–27. October 1990, p. WS65-WS71; Ghosh S., Birds in a Cage / EPW 21, no. 43. October 1986 p. 88–96; Ray B., Bengali Women and the Politics of Joint Family / EPW 28, no. 32, 28 December 1991, p. 3, 021–3,051; Standing H., Dependence and Autonomy: Women’s Employment and the Family in Calcutta. London: Routledge. 1991.

601

Sarkar T., The Hindu Wife and the Hindu Nation: Domesticity and Nationalism in Nineteenth Century Bengal / Studies in History n.s. 8, no. 2. 1992, p. 224.

602

Аргумент Саркара в указанной выше статье совпадает с аргументами Парты Чаттерджи в его The Nationalist Resolution of the Woman Question / Kumkum Sangari and Sudesh Vaid, eds., Recasting Woman. New Brunswick, N.J.: Rutgers University Press. 1989. Р. 233–253.

603

Sinha M., Colonial Masculinity: The “Manly Englishman” and the “Effeminate” Bengali in the Late Nineteenth Century. Manchester: Manchester University Press. 1995.

604

Локк Дж. Два трактата о правлении / Локк Дж. Сочинения: В 3 т. Т. 3. М.: Мысль, 1988. Два комментария оказали наиболее влияние на мой анализ: Macpherson C. B., The Political Theory of Possessive Individualism: Hobbes to Locke. Oxford: Oxford University Press, 1972; и Pateman C., The Sexual Contract. Stanford: Stanford University Press. 1988.

605

Macpherson, Possessive Individualism, chapter 5.

606

«Каликата камалалайя» – букв: «Калькутта, обитель Камалы». Камала – один из эпитетов Лакшми (прим. пер.).

607

Жалоба на слишком раннее время еды, возможно отсылает к тому, что работа в конторе заставляла мужчин съедать свою полуденную пищу утром на завтрак, и бенгальцы постепенно стали называть эту еду «апишер бхат» – «офисный рис».

608

Bandyopadhyay B., Kalikata kamalalaya. 1823, edited by Brajendranath Bandyopadhyay. Calcutta: Ranjan Publishing House. 1952. Р. 8, 10–13. Далее ссылки на этот источник будут даваться аббревиатурой КК.

609

KK, p. 8–9.

610

«Прекращение судебного процесса, судебная повестка, общее право, компания, суд, приложение, двойной, декрет, отказывать в иске, подлежащий, премия или страховой взнос, коллектор, капитан, судья, вызов в суд, ордер, агент, казначейство, счета, хирург [сержант?], скидка/дисконт» (прим. науч. ред.).

611

KK, p. 22. Еще одно слово – sarip – я выпустил из списка, потому что не смог его опознать.

612

Tattvabodhini patrika. n.d. цит. по: Sastri S., Ramtanu Lahiri o tat kalin bangasamaj. Calcutta: New Age. 1957. Р. 58.

613

KK, p. 12.

614

KK, p. 22.

615

Ibid.

616

Kashinath Bosu, comp., Darshandeepika. Calcutta. 1848. Р. 14.

617

См. протоколы первого заседания этой Ассоциации: Gauradeshiya samaj shangsthapanartha pratham sabhar bibaran. Calcutta. 1823. Копию я изучал в Британской библиотеке.

618

Bhudev Mukhopadhyay,Achar prabandha. Chinsurah. 1908. Р. 52, 60–61. Курсив – Д. Чаробарти.

619

Sarkar S., ‘Kaliyuga’; Partha Chatterjee, A Religion of Urban Do mesticity: Sri Ramakrishna and the Calcutta Middle Class / Chatterjee P.. and Pandey G., eds., Subaltern Studies VII. Delhi: Oxford University Press. 1992. Р. 40–68.

620

О бенгальской адаптации идеи «улучшения» см.: Guha R., Colonialism in South Asia: Dominance without Hegemony and Its Histori ography / Dominance without Hegemony: History and Power in Colonial India. Cambridge: Harvard University Press. 1997. Р. 97–120.

621

Anonymous, Streeshiksha. Calcutta. 1877. vol. 1, p. 28–29.

622

Drill – здесь: тренировка, муштра (прим. пер.).

623

Mukhopadhyay, Achar prabandha, p. 6, 12–13, 35.

624

Saraswati N., Garhasthyadharma ba naridharmer parishista. Jamalpur, Burdwan. 1904. P. 1, 29.

625

Datta A., Grihashiksha [in Bengali]. Calcutta. 1906. P. 13.

626

Ibid., p. 3–4, 34–39, 78, 80.

627

Ibid., p. 55, 62; см. также p. 65.

628

Chandranath Bosu,Garhasthyapath. Calcutta. 1887. P. 15–16.

629

Datta, Grihashiksha. Предисловие и титульный лист.

630

Ray Y., Bangamahila. Chinsurah. 1881. Р. 87–88; Devi K., Hindu mahilaganer heenabastha. Calcutta. 1863. Р. 6–7, 63.

631

Цит. в: Borthwick, Changing Role. Р. 105.

632

Streeshiksha, vol. 1. P. 84–87.

633

Ray Y., Bangamahila. P. 87–88.

634

Thakur R., comp. and trans., Patripariksha. Murshidabad. 1880. P. 17.

635

Bosu M., Hindu achar byabahar. Calcutta. 1873. P. 15–16, 58–60.

636

Kinsley D., Hindu Goddesses: Visions of the Divine Feminine in the Hindu Religious Tradition. Berkeley and Los Angeles: University of California Press. 1988. Р. 19–32. См. также: Bosu M., Hindu achar byabahar. Calcutta. 1873. Р. 60.

637

Greenough P.R., Prosperity and Misery in Modern Bengal: The Famine of 1943–1944. New York: Oxford University Press. 1982. Р. 12–41; Fruzzetti L., The Gift of a Virgin: Women, Marriage and Ritual in a Bengali Society. Delhi: Oxford University Press. 1990.

638

Dhal U., Goddess Lakshmi: Origin and Development. Delhi: Oriental Publishers and Distributors. 1978. Р. 136.

639

Ibid., p. 141n20.

640

Я купил две такие книги на уличных книжных развалах в Калькутте: Majhi B., Baromaser srisri lakshmidevir bratakatha o panchali, revised by Madhusu dan Bhattacharya. Calcutta, n.d., и Chattopadhayay P., Baromese srisri lakshmidevir panchali o bratakatha. Calcutta, n.d.

641

Bhikshuk [Chandra Sen], Ki holo! Calcutta. 1876. Р. 77.

642

Ronald B. Inden, Marriage and Rank in Bengali Culture: A History of Caste and Clan in Middle Period Bengal. Berkeley and Los Angeles: University of California Press. 1976. Р. 96.

643

Ibid., p. 54n10.

644

«Семейные очерки» (бенг.) – Прим. пер.

645

Mukhopadhyay B., Paribarik prabandha / Bhudev rachanasham bhar, edited by Pramathanath Bishi. Calcutta: Mitra o Ghosh. 1969. Р. 465, 471.

646

Boshu I., Streediger proti upadesh. Calcutta. 1874. Р. 8–11. See also Jana Sh., Patibratya dharmashiksha. Calcutta. 1870. Р. 35.

647

См. анализ и ссылку в главе 6.

648

Эта песня исполнялась на первом заседании в Калькутте Индийского национального конгресса в декабре 1886 года. См.: Mukhopadhyay P., Gitabitan: kalanukramik shuchi. Calcutta: Tagore Research Institute. 1992. P. 90.

649

Ray D., Gaan / Dwijendrarachanabali, edited by Rathindranath Ray. Calcutta: Sahitya Samsad. 1986. P. 649–650.

650

Mukhopadhyay, “Paribarik prabandha,” p. 470.

651

Ibid., p. 454.

652

Ibid., p. 465.

653

Локк Дж., Два трактата о правлении / Локк Дж. Сочинения: В 3 т. Т. 3. М.: Мысль. 1988.

654

Локк Дж., Ук. соч. § 26.

655

Там же.

656

Там же. § 69, 74.

657

Pateman, Sexual Contract, chapter 4: “Genesis, Fathers, and the Political Liberty of Sons.” Также: Brown W., States of Injury: Power and Freedom in Late Modernity. Princeton: Princeton University Press, 1995, chapter 6.

658

“Paribarik prabandha,” p. 477.

659

Рус. перевод по: Локк Д. Мысли о воспитании. М. 1913. § 41 Перевод А. Басистова. Mehta U. S., The Anxiety of Freedom: Imagination and Individuality in Locke’s Political Thought. Ithaca: Cornell University Press. 1992. P. 138–140.

660

См. статью о теории родства в “Paribarik prabandha.”. Также статью Pashchatya bhab [Западные пути] // Samajik prabandha, edited by Jahnabikumar Chakraborty. Calcutta: Pashchimbanga Rajya Pustak Parishad. 1981. P. 125–130.

661

Raychaudhuri T., Europe Reconsidered: Perceptions of the West in Nineteenth Century Bengal. Delhi: Oxford University Press. 1988. P. 88–89.

662

Маратхи – один из народов индии, создатели Маратхской империи, существовавшей в XVII–XIX вв. (прим. науч. ред.).

663

Цитата и перевод в: Raychaudhuri T., Op. cit. p.41.

664

«Вамса» (санскр.) – семья, родословная (прим. пер.).

665

«Пурбапуруш» (бенг.) – предок (прим. пер.).

666

В качестве примера можно взять некоторые романы Саратчандры Чаттерджи (1876–1938): Bindur chhele (1914), Baikunther will (1916), Nishkriti (1917), Mamlar phol (1920), Harilakshmi (1926), Paresh (1934).

667

«Брахмавайвáрта-пурáна» – священный текст индуизма на санскрите, одна из восемнадцати основных Пуран. Прим. пер.

668

Dasi D., Patibrata dharma. Calcutta, 1870. Р. 1–2.

669

Ibid., pp. 1–2. Я благодарен Радике Сингхе за указание на возможность личного присутствия женщины в этом фрагменте.

670

Dasi D. Op. cit. Предисловие.

671

Sarkar S., The Swadeshi Movement in Bengal 1903–1908. Delhi: Peo ple’s Publishing House. 1973. Р. 287.

672

Ibid.

673

Ibid.

674

Bandyopadhyay S., Caste, Politics, and the Raj. Calcutta: K. P. Bagchi, 1990, и Usuda M., Pushed towards the Partition: Jogendra nath Mandal and the Constrained Namasudra Movement / Kotani H., ed., Caste System, Untouchability, and the Depressed. Delhi: Manohar. 1997. Р. 221–274.

675

Kaviraj S., Filth and the Public Sphere: Concepts and Practices about Space in Calcutta / Public Culture №10, no. 1. Fall 1997, p. 113.

676

См. к примеру: Shapiro I., Resources, Capacities, and Ownership: The Workmanship Ideal and Distributive Justice / Brewer J. and Staves S., eds., Early Modern Conceptions of Property. London and New York: Routledge. 1996. P. 21–42.

677

Я цитирую эти слова из относительно безвестного бенгальского текста, чтобы показать, насколько общим местом они были. Bosu S., Bidyasagarer nastikata / Ramakanta Chakrabarty, ed., Satabarsha smaranika vidyasagar kolej. Calcutta: Vidyasagar College. 1973. H. 320–324. Цитата с p. 322.

678

Гегель Г. В. Ф., Феноменология духа. М.: Наука, 2000, С. 276–293.

679

См. к примеру: De B., The Colonial Context of the Bengal Renais sance / Phillips C. H. and Wainwright M. D., eds., Indian Society and the Beginnings of Modernisation 1830–1850. London: University of London Press, 1976. Моя цель не в том, чтобы отметить именно профессора Де. Он выражает то, что считалось «здравым смыслом» в индийском марксизме в 1970-е годы.

680

Bose A. N., ed., Modern Age and India. Calcutta: Left Book Club. 1950.

681

Ibid., p. 13.

682

Ibid., pp. 144, 148.

683

Ray D., Smriticharan. Calcutta: Indian Associated Publishing, 1975. Р. 136–141.

684

Burke P., The Renaissance Sense of the Past. London: Edward Arnold. 1990; and Pocock J.G.A., The Ancient Constitution and the Feudal Law: A Study of English Historical Thought in the Seventeenth Century. Cambridge: Cambridge University Press. 1990.

685

Недавнее переосмысление в антропологии было инициировано работами: Clifford J., The Predicament of Culture: Twentieth-Century Ethnography, Literature, and Art. Cambridge: Harvard University Press, 1988, и Clifford J. and Marcus G.E., eds., Writing Culture: The Poetics and Politics of Ethnography. Berkeley and Los Angeles: University of California Press, 1986. Камала Висвесваран углубляет дух самовопрошания в целях радикализации феминистской этнографии: Visweswaran K., Fictions of Feminist Ethnography. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1994. См. также: Narayan K., How Native is a Native Anthropologist? / American Anthropologist №95. 1993, p. 671–686.

686

Основные термины «Бытия и времени» я разъясняю во второй главе.

687

См. главу 2.

688

Джомо Кениата (ок. 1897–1978). Премьер-министр и президент Кении в 1963–1978 гг. С конца 1920-х годов антиколониальный и антиимпериалистический активист. В 1935–1936 годах слушал в Лондоне курс знаменитого антрополога Бронислава Малиновского (прим. пер.).

689

Кваме Энтони Аппиа (р.1954) – британский философ ганского происхождения. Профессор Университета Нью-Йорка (прим. пер.).

690

Д. Д. Косамби (1907–1966) индийский математик, филолог, историк, специалист по древнеиндийской литературе на санскрите (прим. пер.).

691

Jomo Kenyatta, Facing Mount Kenya: The Tribal Life of the Gikuyu. New York: Vintage Books. 1965. Р. 19–20. Курсив – Д. Чакрабарти.

692

Ibid., p. 279.

693

Malinowski В., “Introduction,” ibid., p. 12–13.

694

О выражении Кениаты см.: ibid., p. 223.

695

Эдвард Тайлор (1832–1917) – британский антрополог, основатель культурной антропологии (прим. пер.).

696

Kwame Anthony Appiah, In My Father’s House: Africa in the Philosophy of Culture. New York: Oxford University Press. 1993. Р. 112–113.

697

D. D. Kosambi, The Culture and Civilisation of Ancient India in Historica Outline. Delhi: Vikas. 1975. Р. 48. Здесь я только могу отметить, что в текстах Косамби слова «архаичный» и «женщина» постоянно оказываются рядом.

698

См. главу 4.

699

Kosambi, The Culture and Civilisation, p. 47, 48. Более детально я анализирую метод Косамби в статье на бенгальском языке: “Bharatbarshe adunikatar iti hash o shomoy Kalpana / Aitihashik №6, no. 2. September 1997. Р. 121–128.

700

Работа Марка Блока «Апология истории или ремесло историка» остается классикой по данному вопросу. Блок М., Апология истории или ремесло историка. М.: Наука. 1973.

701

Поль де Ман, Литературная история и литературная современность / Слепота и прозрение. СПб. ИЦ «Гуманитарная академия», 2002. С. 197.

702

Локк Дж., Сочинения в трех томах: Т. 3. М.: Мысль. 1988. С. 295–297.

703

Pocock, The Ancient Constitution, p. 235.

704

Маркс К., Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта // Собр. соч. Т. 8. C. 119.

705

Gandhi M. K., A Vindication of Caste. 1936, перепечатано в: Ambe dkar B. R., The Annihilation of Caste. Jalandhar: Bheem Patrika Publications, n.d., p. 137. Курсив – Д. Чакрабарти.

706

B. R. Ambedkar, Annihilation of Caste. 1936, pp. 92, 129, 131. В работе Viswanathan G., Outside the Fold: Conversion, Modernity, and Belief. Prince ton: Princeton University Press, 1998, в седьмой главе мастерски проанализированы все сложные места политической и религиозной мысли Амбедкара, а также свойственные ей историцизм и децизионизм.

707

Gandhi, A Vindication. p. 136.

708

Sanatam (бенг.) – узнанное (прим. пер.).

709

Ambedkar, Annihilation of Caste. p. 131–132.

710

Nandy A., History’s Forgotten Doubles / History and Theory №34. May 1995, p. 61.

711

Ibid., p. 66. Курсив – Д. Чакрабарти.

712

Nandy A., “From Outside the Imperium,” in Traditions, Tyranny and Utopia: Essays in the Politics of Awareness, pp. 147–148.

713

Ambedkar, Caste in India / Annihilation of Caste, p. 20–21. Курсив – Д. Чакрабарти.

714

Мишень моей критики – моя статья Postcoloniality and the Artifice of History: Who Speaks for “Indian” Pasts? / Representations №37, Winter 1992, воспроизведенная в этой книге в Главе 1.

715

См. главу 1.

716

Весь этот анализ обязан своим появлением мыслям Хайдеггера об отношениях между структурой «еще не» и природой бытия в главе «Возможная целость присутствия и бытие к смерти» в разделе 2 работы «Бытие и время» см. Хайдеггер М. Бытие и время. Харьков: «Фолио», 2003. С. 120–131. Английский перевод «Бытия и времени», выполненный Джоан Стэмбо (Albany: State University of New York Press, 1996), p. 255, заменяет выражение «отсутствие целости» (lack of totality), использованное в переводе Джона Маккуэрри и Эдварда Робинсона (Oxford: Basil Blackwell, 1985), словами «постоянная фрагментированность» (constant fragmentariness). Должен прояснить, что у Хайдеггера я позаимствовал образ мышления и попытался научиться ему… Мой анализ остается на том уровне, который сам Хайдеггер называл «историологическим».

717

Как следует из последующих рассуждений, автор проводит различение между «будущим» (future) и «будущностью» (futural/futurity). – Прим. пер.

718

См. главы 4–5 в Разделе 2. «Бытия и времени».

719

Nandy, History’s Forgotten Doubles, p. 66.

720

Развитием идей о будущности я обязан работам: Gelven M., A Commentary on Heidegger’s “Being and Time”. DeKalb: Northern Illinois University Press. 1989, chapters 8 and 9; и Kaelin E. F., Heidegger’s Being and Time: A Reading for Readers. Tallahassee: Florida State University Press. 1989, chapters 10 and 11.

721

Arunkumar Sarkar, Tirisher kobita abong parabarti. Calcutta: Papyrus. 1981. Р. 2

722

Деррида Ж., Призраки Маркса. Государство долга, работа скорби и новый интернационал. М.: Издательство «Ессе homo», 2006. См. также: Фрейд З. Жуткое / Художник и фантазирование. М.: Республика, 1995. С. 265–281.

723

Lefebvre H., Notes Written One Sunday in the French Countryside // Critique of Everyday Life, translated by John Moore. London: Verso, 1991. P. 23, 213–214.

724

Ramanujan A. K., Is There an Indian Way of Thinking? An Informal Essay / Marriott M., ed., India through Hindu Categories. Delhi: Sage Publications. 1990. P. 42–43. См. также критический разбор этой статьи: Dallmayr F., Western Thought and Indian Thought: Comments on Ramanujan / Philosophy East and West №44, no. 3. July 1994, p. 527–542.

725

См.: Burns J. F. Science Can’t Eclipse a Magic Moment for Millions. New York Times, 25 October 1995.

726

Онтический – в философии М. Хайдеггера относящийся к порядку сущего в отличие от «онтологического» как относящегося к порядку бытия (прим. пер.).

727

Как писал один индийский философ: «Для нас на Востоке нет другого открытого пути, кроме как идти путем европеизации и пройти через нее. Только отправившись в путь через инородное и чуждое, можем мы отвоевать обратно нашу самость. Здесь, как и везде, путь к тому, что нам ближе всего, – это самый длинный путь назад». Mehta J. L., Martin Heidegger: The Way and the Vision. Honolulu: University of Hawaii Press, 1976, p. 466. Мета вторит позднему Хайдеггеру, говоря, что вопросы бытия дома – это всегда вопрос прихода домой, то есть путешествия, странствия. Heidegger M., Holderlin’s Hymn “The Ister,” translated by William McNeill and Julia Davis. Bloomington and Indianapolis: Indiana University Press, 1996, p. 31–42; Dallmayr F., The Other Heidegger. Ithaca and London: Cornell University Press. 1993. P. 75

Content

Дипеш Чакрабарти
Провинциализируя Европу

Благодарности

Введение Концепция провинциализация Европы

Часть первая Историцизм и нарратив модерности

Глава 1 Постколониальность и уловка истории

Вторая глава Две истории капитала

Третья глава Перевод жизненных миров в труд и историю

Четвертая глава Истории меньшинств, множественное прошлое субалтернов

Часть вторая Истории принадлежности

Пятая глава Домашнее насилие и рождение субъекта

Глава шестая Нация и воображение

Глава седьмая «Адда»: история социальности

Глава восьмая Семья, братство и наемный труд

Эпилог Разум и критика историцизма

Примечания