Протест прокурора

ПРЕДИСЛОВИЕ

Успешное выполнение социально-экономических планов и задач, стоящих перед нашим обществом, зависит, как известно, не только от научно-технического прогресса, от искусства правильного управления, но и в значительной степени от высокой сознательности человека, от добросовестного его отношения к труду, общественному долгу, от строгого и неукоснительного соблюдения законов.

Социалистическая законность всегда была и остается в центре внимания Коммунистической партии и Советского государства. В. И. Ленин рассматривал ее как один из важнейших принципов государственной деятельности, настойчиво и последовательно требовал строгого исполнения законов всеми без исключения.

В системе органов, обеспечивающих соблюдение социалистической законности, особое место отводится прокуратуре, созданной в 1922 году по инициативе В. И. Ленина.

Основной Закон нашего государства — Конституция СССР возложила на Генерального прокурора СССР и подчиненных ему прокуроров высший надзор за точным и единообразным исполнением законов всеми министерствами, государственными комитетами и ведомствами, предприятиями, учреждениями и организациями, исполнительными и распорядительными органами местных Советов народных депутатов, колхозами, кооперативными и иными общественными организациями, должностными лицами, а также гражданами.

В соответствии с этими задачами органы прокуратуры выполняют функции по основным конкретным направлениям своей деятельности, среди которых такие, как общий надзор, надзор за исполнением законов органами дознания и предварительного следствия, надзор за исполнением законов при рассмотрении дел в судах, борьба с нарушениями законов об охране социалистической собственности и другие.

Укрепление социалистической законности и государственной дисциплины, усиление охраны советского правопорядка, прав и законных интересов граждан, эффективная борьба с правонарушениями и предупреждение их приобретают всевозрастающее значение.

На апрельском (1985 г.) Пленуме ЦК КПСС подчеркивалось, что «партия и впредь будет вести самую решительную борьбу со всеми негативными явлениями, чуждыми социалистическому образу жизни, нашей коммунистической морали».

Эти требования партии налагают большую ответственность на людей, осуществляющих прокурорский надзор, призванных решительно и принципиально добиваться точного соблюдения закона кем бы то ни было — и представителями власти, и руководителями различных предприятий, организаций, каждым советским человеком. Об этом шел большой и заинтересованный разговор на третьей сессии Верховного Совета СССР одиннадцатого созыва, которая заслушала отчет Генерального прокурора СССР о деятельности прокуратуры СССР по надзору за исполнением требований советских законов об укреплении правопорядка, охране прав и законных интересов граждан и приняла по этому вопросу специальное постановление.

Партия и правительство уделяют много внимания укреплению кадров прокуратуры, росту ее авторитета, созданию всех условий для предусмотренной законом многогранной и ответственной деятельности.

Повседневная деятельность работников прокуратуры требует полной самоотдачи, больших умственных и физических затрат. Постоянно встречаться с негативными явлениями, лицами, нарушившими закон, решать вопросы, часто имеющие для человека весьма серьезные последствия, — это нелегкий труд. Поэтому можно только приветствовать каждое обращение писателя, журналиста к показу этого труда творческими средствами.

Сборник «Протест прокурора», который предлагается вашему вниманию, уважаемые читатели, — это художественно-документальные рассказы о делах и людях прокуратуры, в основе их лежат конкретные обстоятельства и факты. Очень приятно, что книга начинается с рассказа о первом прокуроре молодой Советской Республики — Николае Васильевиче Крыленко, человеке яркой судьбы, пламенном революционере, одном из руководителей штурма Зимнего дворца.

Следует заметить, что в числе авторов сборника «Протест прокурора» не только профессиональные писатели и журналисты, но и те, кто сам не один год работал в органах прокуратуры (Николай Лучинин, Борис Антоненко, Анатолий Безуглов, Юрий Орлов), а некоторые трудятся в них и в настоящее время (Геннадий Полозов, Георгий Скаредов, Макс Хазин).

Хочется надеяться, что сборник «Протест прокурора» найдет своего читателя и будет способствовать воспитанию у граждан глубокого уважения к закону и людям, стоящим на его охране.

Заместитель Генерального прокурора СССР

С. А. ШИШКОВ

Аркадий Ваксберг

ПЕРВЫЙ ПРОКУРОР

В СЕТИ ЗАГОВОРОВ

Жизнь в Смольном не прекращалась ни на секунду. По выбеленным сводчатым коридорам сновали вооруженные рабочие в походном снаряжении, с пулеметными лентами, опоясавшими спину и грудь.

В комнате № 17, где помещался Военно-революционный комитет, член комитета Н. В. Крыленко, взбадривая себя крепким, почти черным чаем, весь день принимал донесения связных о положении в городе и на фронте.

Глубокой ночью Крыленко направился в Актовый зал, где съезд Советов так же бурно, как накануне, проводил свое второе заседание.

— Зря опаздываешь, товарищ! — прямо в ухо Крыленко прохрипел бородач в шинели, пропахшей махоркой и потом. Глаза его горели. Чувствовалось, что ему не терпится немедленно поделиться своей радостью. — Слыхал, какие декреты мы тут сейчас приняли? Эх ты!.. О земле… О мире… Мир будет, товарищ, понял? Вот так…

Вдруг наступила тишина. С трибуны донеслось:

— …Образовать для управления страной правительство, именуемое Советом Народных Комиссаров… Председатель Совета — Владимир Ульянов-Ленин… Народные комиссары по делам военным и морским Владимир Антонов-Овсеенко, Николай Крыленко и Павел Дыбенко…

Крыленко нахмурил лоб, пытаясь осознать то, что услышал. Как-то не сразу дошло, что было названо его имя. Зал неистово аплодировал, а он стоял неподвижно — с улыбкой, застывшей на лице.

Бородач ткнул его в бок.

— А ты чего не хлопаешь, товарищ? Дыбенко-то — слыхал? Матрос с Балтики — член правительства! А Крыленко — прапорщик… Наш брат…

Комиссар Петропавловской крепости Георгий Благонравов, позвякивая ключами, вел Крыленко по нескончаемым каменным коридорам Трубецкого бастиона. Покрытые пылью редкие лампочки только подчеркивали темноту. С потолка по стенам стекали тоненькие ручейки. Но камера, которую открыл Благонравов, оказалась просторной и теплой. На аккуратно застланной койке, чуть сгорбившись, сидел худой человек с густой копной седых волос и читал книгу. Это был военный министр низложенного Временного правительства генерал Верховский.

— Здравствуйте, генерал, — сказал Крыленко, присаживаясь на ввинченную в пол табуретку. — С вами разговаривает народный комиссар по военным делам Крыленко.

Верховский не выразил ни малейшего удивления.

— Добро пожаловать, прапорщик, чем могу служить? У вас усталый вид. С тех пор, как я вас видел летом на съезде Советов, вы сильно изменились.

— Возможно, генерал. Делать революцию — нелегкое занятие.

— Сочувствую. Впрочем… — Верховский развел руками, — вы сами взвалили на себя это бремя.

— Я и не жалуюсь, генерал. Мы с вами люди военные, давайте говорить напрямик. Мир еще не заключен. Миллионы солдат томятся на фронте, их нужно кормить, одевать, лечить. Наконец, эвакуировать, когда мир будет подписан. Революции необходим опытный специалист, который смог бы вести всю руководящую техническую работу военного министерства. Предлагаю вам этот пост.

— Но это слишком непомерная честь для арестанта, господин Крыленко.

— Сейчас не до шуток, — нахмурился Крыленко.

Верховский выпрямился, щеки его вдруг задергались от нервного тика:

— Теперь вы, прапорщик, стали военным министром. Вот и руководите… Если вам угодно знать мое мнение, извольте: я не верю, что большевики удержат власть. Предпочитаю переждать ваше правление в крепости.

Больше говорить было не о чем. Крыленко встал:

— Воля ваша…

В камере по соседству сидел бывший заместитель Верховского генерал Маниковский. Он оказался более сговорчивым. И уже через полчаса машина наркома везла их на Мойку, в помещение бывшего военного министерства, где на посту у входа, охраняя опустевшее здание, скучали двое красногвардейцев: все сотрудники министерства демонстративно не явились на работу.

Освещенные улицы были заполнены народом. Не спеша прогуливались парочки, в магазинах шла торговля, кинематографы манили рекламой.

Маниковский, не веря своим глазам, приник к окну:

— Признаться, господин нарком, я думал, что город погрузился во мрак.

— И что по нему шныряют только дикие звери!.. — усмехнулся Крыленко. — Многим, очень многим, Алексей Алексеевич, перед лицом истины придется пересмотреть свои прежние взгляды. А меня, между прочим, зовут Николай Васильевич…

Позади на полной скорости несся мотоцикл, явно стараясь догнать машину наркома.

— Притормозите, пожалуйста, — попросил Крыленко шофера.

Мотоцикл поравнялся с машиной. Курьер — молодой парнишка в солдатской шинели без погон — сказал извиняющимся голосом:

— От самой Петропавловки мчусь за вами, товарищ Крыленко. Вас срочно ждут в Смольном. Привезли арестованных. Важные птицы как будто…

Кто бы это мог быть? Время тревожное. Керенский и генерал Краснов совсем близко от города собирают войска: готовят наступление на Петроград. Столица кишит заговорщиками, готовыми в любую минуту нанести революции удар в спину. Только что они провели разведку боем: подняли юнкерское восстание, захватили Инженерный замок, телефонную станцию. Им, наверное, уже мерещилась скорая победа. Но скорым было их поражение. Кто знает, что задумали они на этот раз?

— Найдется ли местечко для меня на вашем моторе? — спросил он мотоциклиста. — А вы, товарищ шофер, довезите, пожалуйста, генерала.

…Арестованные под конвоем дожидались наркома в крохотной комнатке, примыкавшей к швейцарской, — несколько мужчин в добротных, пальто и модных штиблетах, иные с зонтом или тростью в руках. Но вид у них был довольно помятый: нерасчесанные бороды, галстуки, съехавшие набок, фетровые шляпы со следами въевшихся пятен.

Двоих Крыленко сразу узнал: это были эсеры Гоц и Зензинов.

— Почему вы здесь, граждане эсеры? — спросил он, а мысль уже лихорадочно работала: заговор? Он знал, что оба они вошли в организацию, собиравшуюся свергнуть Советскую власть и присвоившую себе громкое имя: «Комитет спасения родины и революции». Они же возглавили юнкерский заговор, но при его подавлении им удалось улизнуть. Оказывается, ненадолго…

Не скрывая злобы, ответил Гоц:

— Мы у вас в плену, господин самозванец. Республика погибла, разбойники торжествуют. — Он цитировал Марата. — Рано торжествуете, Крыленко, народ скоро прозреет.

Крыленко почувствовал, как у него сжало виски.

— Мне некогда с вами спорить, гражданин Гоц, — устало сказал он. — История разберется, — Он подозвал конвоира. — Объясните, в чем дело, товарищ.

Пожилой рабочий, с суровым, непроницаемым лицом, неумело зажав винтовку в левой руке, стал докладывать:

— Задержали этих граждан под Гатчиной. К Керенскому, значит, спешили. Договариваться… Вы, мол, наступайте отсюда, а мы ударим оттуда. Из Питера то есть. И зажмем, выходит, большевиков в клещи.

— У вас очень грамотные бойцы, гражданин Крыленко, — иронично поглядывая из-под густых бровей, проговорил Зензинов. — Они умеют читать в душах.

Стремительно вошел Подвойский. Он был бледен.

— В Михайловском митингуют! — сказал он. — Настроение не в нашу пользу.

Крыленко понимающе кивнул. В Михайловском манеже располагался броневой батальон. От того, за кого будут броневики, зависела во многом обстановка в городе.

— Еду сейчас же! — сказал Крыленко.

Арестованные дожидались своей участи. «Спасители родины» сидели, выставив вперед, словно шпаги, свои зонты и трости. Они с испугом смотрели на Крыленко — ждали, как видно, что он прикажет тут же расстрелять их.

— Вот что, граждане, — сказал нарком, — возиться с вами революции некогда. Я прикажу вас немедленно освободить, если вы обязуетесь в дальнейшем соблюдать лояльность. Согласны?

— Ни за что! — истерично выкрикнул Гоц.

Остальные молчали.

— К вам, гражданин Гоц, это не относится. — Крыленко посмотрел на часы. Надо было спешить. — Освободите арестованных, товарищ красногвардеец. Всех… — Он помедлил: — Кроме Гоца… Вызовите отряд и отправьте этого господина в тюрьму.

Митинг в Михайловском манеже длился уже несколько часов. В едва освещенном огромном помещении, где свободно гулял ветер и пахло сыростью, две тысячи солдат пытались разобраться в происходящем и докопаться до правды. Они напряженно слушали ораторов, сменявших друг друга на крыше броневика, ставшего импровизированной трибуной. В полумраке манежа зловеще чернели башни и орудия броневых машин.

Часовые в дверях преградили Крыленко путь. Он вытащил свой мандат, подписанный Лениным.

— Проваливай со своими бумажками! — ожесточенно крикнул один из солдат и выразительно щелкнул затвором.

Рукой отстранив штык, Крыленко спокойно вошел внутрь.

— Стой! — заорали сзади. — Стрелять будем.

Не обращая внимания на крики, он решительно продвигался к стоявшему в центре броневику, откуда доносился взволнованный голос очередного оратора.

— Товарищи, — кричал солдат, — поймите, нужно немедленно заключить мир! Кто даст нам мир, за тем мы и пойдем. Мы на фронте не можем больше воевать — ни с немцами, ни с русскими…

— Это недостойно русского патриота! — Тщедушный человечек, стоя на крыше броневика, повторял, как заклинание: — Недостойно! Недостойно! Надо воевать до полной победы союзников!..

— Вы говорите, как Керенский! — раздался голос из толпы.

Молодой поручик, забравшийся на броневик, начал доказывать, что самое лучшее, пока положение не прояснится, — соблюдать нейтралитет.

— Что нам, солдатам, до всей этой свалки политических партий?.. — Он говорил спокойно и веско. Хорошо отработанная актерская «задушевность» располагала к нему изверившуюся, уставшую от посулов и призывов солдатскую массу. — Страшно русскому убивать своих же русских братьев. Давайте отойдем в сторону и подождем, пока политики закончат драться друг с другом.

Его проводили аплодисментами. «Правильно говорит», — рассудительно сказал кто-то рядом.

Крыленко протиснулся к самому центру. Он заметил знакомое лицо Джона Рида, дружески помахал ему издали рукой.

— Разрешите и мне сказать слово, — обратился он к офицеру, стоявшему возле броневика; тот был распорядителем митинга.

Офицер узнал его.

— Не надо, прапорщик… Мы сами разберемся. Без вас.

Но и солдаты узнали Крыленко. Один, изловчившись, вспрыгнул на капот, крикнул:

— Товарищи! Здесь товарищ Крыленко, нарком по военным делам. Он, хочет говорить.

Толпа загудела.

Не дожидаясь, пока утихнет волнение, Крыленко, к которому сразу же протянулось множество рук, забрался на броневик.

— Товарищи солдаты! — крикнул он с такой силой, что возбужденный гул двухтысячной толпы разом утих. Он откашлялся, но хрип не проходил. Впрочем, все уже привыкли к хриплым ораторам: на многочисленных митингах в эти трудные дни мудрено было не сорвать голос — Мне незачем напоминать вам, что я солдат. Мне незачем говорить вам, что я хочу мира. Но я должен сказать вам, что большевистская партия, которой вы помогли совершить рабочую и солдатскую революцию, обещала предложить мир всем народам. Сегодня это обещание исполнено… — Он переждал аплодисменты. — Вас уговаривают остаться нейтральными в тот момент, когда в нас стреляют на улицах и ведут Керенского на Петроград. Совет Народных Комиссаров — это ваше правительство. Вы хозяева положения. Великая Россия принадлежит вам. Подумайте хорошенько, согласитесь ли вы отдать ее обратно?

Крыленко кончил речь и сразу почувствовал, как подкашиваются ноги. Голова закружилась. Он пошатнулся и чуть не упал. Сотни рук поддержали его. Голос его снова обрел силу:

— Времени митинговать больше нет. Час выбора настал. Кто за Керенского — направо! За Советы — налево!

Толкаясь, наступая, друг другу на ноги, солдаты ринулись влево. Под мрачными сводами манежа гулко тарахтели моторы броневиков.

— В Смольный, — чуть слышно прошептал Крыленко, обхватив спину ожидавшего его у входа мотоциклиста. Больше всего он боялся заснуть на ходу.

Холодный ветер, бивший в лицо, быстро прогнал усталость.

На ступеньках Смольного его встретил пожилой конвоир, которого он оставил в швейцарской часа полтора назад. Лицо его выражало растерянность и испуг.

— Гоц сбежал, — виновато сказал он. — Ума не приложу, как это случилось…

Сбежал один — поймали другого. Красногвардеец, который доставил арестованного в Смольный, стал торопливо докладывать:

— Задержан в штабе Петроградского военного округа… Там в шкафу штабные бланки лежат, так он возле этого шкафа все вертелся. Очень подозрительный малый. Стали проверять документы, а он вдруг как заплачет, трясется весь: не убивайте, кричит, у меня есть важное сообщение. Ну и решили, значит, его сюда доставить, товарищ нарком. Для разбору…

На табуретке, согнувшись, трясся мелкой дрожью юноша лет семнадцати. На его худые плечи была накинута шинель.

— Ваше имя? — спросил Крыленко.

— Зелинский Евгений, — всхлипнул арестованный. — Прапорщик.

— Давно ли? — удивился Крыленко.

— Произведен генералом Корниловым… Досрочно…

— Офицер, значит… — насмешливо протянул Крыленко. — Небось Зимний обороняли? Отпущены под честное слово? — Зелинский кивнул. — Ну что ж, прапорщик, с вами разговаривает народный комиссар по военным делам прапорщик Крыленко. Выкладывайте свое важное сообщение.

Зелинский перестал дрожать. Его воспаленные глаза впились в наркома.

— Заговор… — выдавил он наконец. — Я завербован… Должен был украсть бланки… Не знаю зачем…

— Кто заговорщики?

— Офицеры…

— Кто во главе?

— Пуришкевич…

Пуришкевич?! Тот самый?! Сухонький, с бородкой, прикрывавшей впалые щеки? Вспомнилась его площадная брань с думской трибуны, выкрики, которыми он всегда сопровождал речи большевиков. Пуришкевич… Организатор черносотенных погромов, кровопролитий, убийств из-за угла. Что ж, от него можно было и в самом деле ожидать всего. Но чтобы именно он оказался во главе военного заговора, чтобы офицеры стали под команду бессарабского помещика, этого барина, намозолившего глаза всей России своей поддевкой и бородой!..

— Когда вас ждут с бланками?

Зелинский посмотрел на часы.

— Через пятнадцать минут.

— Где?

— Гостиница «Россия». Мойка, шестьдесят…

Раздалась команда, и шесть грузовиков с вооруженными красногвардейцами выехали из ворот Смольного, направляясь к набережной Мойки.

Гостиницу оцепили, выставили посты, на чердаках соседних зданий установили несколько пулеметов: кто знает, как поведут себя заговорщики!..

— Вперед! — скомандовал Крыленко, вытащив из кобуры револьвер. — Цепочкой… Прижимайтесь к стене.

Но выстрелов не было. Красногвардейцев никто не ждал.

Постояльцы гостиницы пили чай, играли в карты, а иные уже спали. Их разбудили. Под кроватями лежали винтовки, гранаты, патроны, а в одной из комнат — даже пулемет, накрытый ватным одеялом.

— Все арестованы! — сказал Крыленко.

Никто не сопротивлялся.

— Где ваш руководитель?

Арестованные молчали.

— Никого из здания не выпускать! Обыскать все помещение.

Зелинский сообщил, что Пуришкевич живет в номере двадцать три. Номер оказался пустым. В книге постояльцев, которую вел хозяин гостиницы, было записано: «23 — г-н Евреинов».

У красногвардейцев нашлось много добровольных помощников — дворник, горничная, швейцар. Они охотно открывали, запертые двери, обшаривали подвал, чердак, чуланы. Пуришкевич как в воду канул.

С особым рвением искал Пуришкевича дворник гостиницы.

— Нигде нетути, товарищ начальник, — подобострастно улыбаясь, проговорил он, вылезая из очередного шкафа, — хучь оближите усе, а ни одной твари больше не найдешь. Может, сударь энтот уже эвакуировался, а мы зазря тут полозием…

«Какая странная речь, — подумал Крыленко. — Назойливое «хучь» и «усе» рядом с «эвакуировался», произнесенным без единой ошибки. Безграмотный мужик, а жесты барственны. Руки холеные, не знакомые с грязной работой… Суетлив… Эти впалые щеки… Оттопыренные уши… Ну конечно же, как можно было не узнать его?! Сбрил бороду, шелковую поддевку сменил на поношенный пиджачишко…»

— Предъявите паспорт, гражданин дворник.

Тот с готовностью вытащил документ. Таки есть — Евреинов…

— Значит, это вы — Пуришкевич?

Он даже не запирался, быстро перешел на нормальный язык.

— Под каким бы паспортом я ни въехал в гостиницу, вы не имеете права меня задерживать. Никакого преступления я не совершил, у вас нет доказательств.

— Ладно, — сказал Крыленко, — разберемся. Будет следствие. А пока что… Именем революции вы арестованы!

Красногвардеец, листавший блокнот, отобранный у Пуришкевича, подошел к наркому:

— Товарищ Крыленко, тут вот адрес какой-то. Может, пригодится…

«Николаевская, 7. Иван Парфенов», — прочитал Крыленко. Вспомнилось, что Зелинский тоже называл этот адрес: именно там, у некоего Парфенова, его приняли в ряды «спасителей родины».

Грузовики с красногвардейцами помчались на Николаевскую. Крыленко же поспешил в штаб Петроградского военного округа: предстоял очередной разговор по прямому проводу со ставкой. Этого разговора с нетерпением ждали в Смольном.

После того как «министр-председатель и верховный главнокомандующий» Керенский был низложен, главковерхом автоматически становился начальник штаба ставки генерал Духонин. От него и потребовал Совнарком немедленно начать переговоры с противником о перемирии.

Духонин юлил. Отделенный от Петрограда сотнями километров — ставка находилась в Могилеве, — он пытался выиграть время. Под крылышком ставки пригрелись сбежавший из-под ареста Гоц, освобожденный из крепости генерал Верховский, руководители эсеровской партии Чернов и Авксентьев и еще многие деятели низвергнутой власти. Ходили слухи, что они намереваются там создать свое «правительство», а Могилев объявить временной столицей страны. Пока что они собирали войска для нового похода на красный Петроград.

В аппаратной у прямого провода, соединявшего штаб со ставкой, дежурил офицер связи.

— Вызывайте Духонина, — приказал Крыленко.

Застучал аппарат. Потянулись минуты ожидания: Духонина не оказалось на месте, за ним послали. Но вот аппарат опять заработал, поползла лента: «Здесь генерал Духонин, кто меня вызывает?»

— Передавайте… Здесь народный комиссар по военным делам Крыленко. Немедленно приостановите движение каких бы то ни было воинских частей внутри страны, непосредственно не связанное со стратегическими соображениями… Нам известно, что под Гатчиной снова появились ударные батальоны, питающие надежду овладеть Петроградом. Предупреждаю: их ждет та же участь, что и эшелоны Керенского.

Аппарат замолк. Какое-то время он стоял без движения: там, в Могилеве, читали текст и размышляли, как ответить. Наконец лента поползла снова. Крыленко читал ее на ходу: «Всем, всем, всем…»

Вот хитрец, избегает обращения к правительству, к наркому, с которым он ведет сейчас разговор! Не хочет даже косвенно признать новую власть.

«Всем, всем, всем… Движение войск приостановлено… Духонин».

Что это: правда или очередная ложь? Осознание неизбежности происшедшего или попытка усыпить бдительность, чтобы нанести революции новый удар?

— Передавайте… Следовательно, можно считать, что вашим приказом всякие продвижения на Петроград приостановлены? Я буду рад передать ваш ответ Петроградскому гарнизону и делегатам воинских частей. Напоминаю, что при новом появлении контрреволюционных частей на подступах к Петрограду их постигнет участь эшелонов Керенского.

На Николаевской тем временем шел обыск. Нашли список членов подпольной организации, поддельные бланки, ротатор для печатания прокламаций. Нашли и неотправленное письмо Пуришкевича на имя генерала Каледина с завтрашней датой. Еще бы день, и письмо ушло. Письмо генералу, готовившему на Дону казачьи полки для похода на Петроград:

«Организация, во главе коей я стою, работает не покладая рук над спайкой офицеров и всех остатков военных единиц и над их вооружением. Спасти положение можно только созданием офицерских и юнкерских полков. Ударив ими и добившись первоначального успеха, можно будет затем получить и здешние воинские части… Мы ждем вас сюда, генерал, и к моменту вашего подхода выступим со всеми наличными силами».

Цель «выступления» была изложена в письме ясно и четко: «расправиться с чернью! Начать со Смольного и потом пройти по всем казармам и заводам, расстреливая солдат и рабочих массами… Уничтожать их беспощадно: вешать и расстреливать публично в пример другим».

У Парфенова нашли еще и банку с цианистым калием. Зачем был им нужен этот моментально действующий, насмерть сражающий яд?

Поздно вечером Крыленко снова вызвал на допрос Зелинского. Истеричный перепуганный хлюпик («Спаситель родины», — мысленно усмехнулся Крыленко) начал было играть в молчанку, но быстро сник и выложил все.

Заговорщики собирались отравить несколько тысяч красногвардейцев и солдат, перешедших на сторону большевиков. Мысль, которая могла прийти в голову только фанатику и изуверу.

— Допустим, — сказал Крыленко, — вам удалось бы осуществить свой замысел. Допустим… Каким вам представлялся его финал?

Зелинский опять хотел отмолчаться, но Крыленко заставил его говорить.

— Убить Ленина… — еле слышно проговорил Зелинский. — Арестовать членов Совнаркома… Захватить власть и восстановить монархию.

ГЛАВКОМ

Телеграмма Духонину была категорична и ясна:

«Вам, гражданин верховный главнокомандующий, Совет Народных Комиссаров поручает обратиться к военным властям неприятельских армий с предложением немедленного приостановления военных действий в целях открытия мирных переговоров… Совет Народных Комиссаров приказывает вам непрерывно докладывать по прямому проводу о ходе ваших переговоров».

Ленин дважды перечитал телеграмму, обдумывая и взвешивая каждое слово. Потом обмакнул перо, поставил под ней свою подпись и передал ручку Крыленко.

Час спустя телеграмма, подписанная Лениным и Крыленко, ушла в эфир. Ушла открыто, без шифра: скрывать свои намерения правительство не собиралось — напротив, оно стремилось, чтобы о предложении мира узнали все. Армия. Страна. И народы, истерзанные почти четырехлетней войной.

Духонин молчал. Он по-прежнему не желал вступать ни в какие отношения с ненавистными ему народными комиссарами. И надеялся, что, выиграв время, сумеет помочь объединиться всем врагам большевизма.

Разгадать маневр генерала было нетрудно. Весь командный состав армии находился в руках ставки. В Петрограде плелись сети новых заговоров. Керенский не отказался от мысли вернуться в Петроград на белом коне. Над завоеваниями революции нависла смертельная опасность. Терпеть дальше саботаж ставки было бы проявлением слабости.

Ленин принял решение…

Аппаратная главного штаба. Неумолчно стучит телеграфный ключ… Пауза… Вот поползла лента. Из Могилева отвечают: главковерх Духонин изволят почивать. И хотя у аппарата глава правительства, свита не осмеливается тревожить генерала. Пока что ясно одно: переговоры не начаты, хотя радиотелеграмма была послана почти сутки назад.

— Передавайте! — засунув руки в карманы пиджака, Ленин диктует: — Передавайте. Мы категорически заявляем, что ответственность за промедление в столь государственно важном деле возлагаем всецело на генерала Духонина и безусловно требуем: во-первых, немедленной посылки парламентеров, а во-вторых, личной явки генерала Духонина к проводу… — Ленин на мгновение задумался, подыскивая самые точные, самые нужные слова. — Передавайте. Если промедление приведет к голоду, развалу, или поражению, или анархическим бунтам, то вся вина ляжет на вас, о чем будет сообщено солдатам.

Аппарат смолк, и сразу наступила тревожная, гнетущая тишина. Ленин подошел к Крыленко:

— Как вы думаете, Николай Васильевич, этот ультиматум проймет его?

— Вряд ли, Владимир Ильич, — ответил Крыленко.

Он давно уже понял, что Духонин ведет нечестную игру, не считаясь с интересами солдат, ставя на карту судьбу народа.

— Я согласен с вами… Но дождемся ответа.

Снова застучал аппарат.

— Пошли будить Духонина, — сказал телеграфист, взглянув на ленту.

Наступила долгая пауза. Наверное, Духонин читал запись разговора, который велся, пока он спал. Потом лента опять поползла. Духонин снова стал задавать вопросы: как начинать переговоры, с кем, когда…

Крыленко потерял терпение.

— Владимир Ильич, он ведь просто издевается над нами. В посланной вчера телеграмме ясно сказано, как и с кем…

— Ультимативно требуем немедленного и безоговорочного приступа к переговорам о перемирии… Между всеми воюющими странами… Благоволите дать точный ответ, — диктовал Ленин.

В последний раз Духонин попробовал отвертеться:

«Только центральная правительственная власть, поддержанная армией и страной, может иметь достаточный вес и значение для противников…»

— Отказываетесь ли вы категорически дать нам точный ответ и исполнить нами данное предписание? — продиктовал Ленин, и по тону его, по краткости и решительности, с которой был поставлен вопрос, Крыленко понял, что затянувшийся на два с лишним часа мучительный и бесплодный разговор подходит к концу.

«Точный ответ я дал…»

Точного ответа он не дал, но увертки Духонина достаточно ясно говорили сами за себя.

Ленин уже не ходил по комнате, он почти приник к аппарату, и каждое слово его, когда он диктовал, дышало уверенностью и силой.

— Именем правительства Российской республики по поручению Совета Народных Комиссаров мы увольняем вас от занимаемой вами должности за неповиновение предписаниям правительства и за поведение, несущее неслыханные бедствия трудящимся массам всех стран…

Телеграфист не поспевал за быстрой ленинской речью. Ленин терпеливо ждал, пока он кончит стучать ключом.

Все уже было сказано. Выбор сделан.

Оставалось назвать преемника.

— Передавайте… — В усталом голосе Ильича послышались торжественные нотки: — Главнокомандующим назначается прапорщик Крыленко.

Это была историческая минута. Историческая для революции. Для страны. Для армии. В конце концов и для него самого. Ему было тридцать два года. Он всегда причислял себя к людям сугубо штатской профессии. Был учителем истории и литературы. Получил диплом юриста. Мечтал о научной работе. Стал профессиональным революционером — агитатором, пропагандистом, деятелем партийного, подполья. По чистой случайности, из-за провала и ареста, попал в армию. Офицер в самом младшем офицерском чине снискал себе всеармейскую популярность.

И все же никогда не мог он подумать, даже при самом богатом воображении, что станет главковерхом. В критический, переломный момент истории страны. И что на плечи его лягут неслыханной трудности задачи: вести армию не в бой, а на переговоры о мире; не допускать хаоса, но парализовать войну; защитить революцию от посягательств ее внутренних и внешних врагов.

Он всегда выполнял любое задание революции. Выполнит и это.

СЛОВО ДЛЯ ОБВИНЕНИЯ…

…Старой армии уже не существовало. Новая армия революции, получившая название Красной, отразила немецкое наступление и спасла завоевания Октября. У ее истоков тоже стоял Крыленко: вместе с Подвойским он возглавлял Всероссийскую коллегию, которая формировала красноармейские части.

Третьего марта восемнадцатого года был подписан Брестский мир, а еще через день приказом Высшего военного совета должность главкома была упразднена: в ней теперь не было нужды.

Седьмого марта Петроградский революционный трибунал начал рассмотрение очередных дел. Во дворце, который раньше принадлежал великому князю Николаю Николаевичу, с утра было многолюдно. В роскошных залах, отделанных мрамором и зеркалами, судьи из народа воздавали по заслугам врагам революции. Сотни людей, разместившись на простых дубовых скамейках, которые привезли сюда из каких-то «присутственных» мест, учились азбуке революционной справедливости: перед ними разворачивались драмы, о которых нельзя было прочитать ни в одном романе, открывались такие бездны человеческого падения, от которых захватывало дух.

Здесь судили заговорщиков, убийц, спекулянтов, саботажников, мародеров, провокаторов, доносчиков, клеветников — тех, кто пытался отнять у народа завоеванную им свободу, и тех, кто особенно рьяно и подло служил царизму.

Крыленко уже был здесь однажды — в начале января, когда приезжал из ставки на открытие Учредительного собрания. Раскрыл утром газету — в глаза бросилось сообщение: «Приговор по делу Пуришкевича и других заговорщиков будет вынесен сегодня». Времени не было, и все же любопытство заставило его выкроить четверть часа. Как-никак он имел некоторое отношение к этому делу.

Приговор читал первый советский судья — один из тех высокоинтеллигентных русских пролетариев, чей талант раскрыла революция, — столяр Иван Жуков. По обе стороны от него стояли шесть заседателей.

Приговор вынесли «именем революционного народа». Приговор заговорщикам, преследовавшим контрреволюционные цели, «достижение которых могло бы вылиться в кровопролитие». Стоя, с непокрытыми головами слушали люди.

— Пуришкевича подвергнуть принудительным общественным работам при тюрьме сроком на четыре года условно, причем после первого года работ с зачетом предварительного заключения Пуришкевичу предоставляется свобода, и, если в течение первого года свободы он не проявит активной контрреволюционной деятельности, он освобождается от дальнейшего наказания.

— Мало дали, — пробасил кто-то.

— Мало, мало! — загудел зал.

Судья поднял руку, призывая к молчанию.

— Граждане публика! — сказал он. — Трибунал может объяснить несознательным и неразобравшимся вынесенный приговор. Победивший народ не мстит своим врагам. Это буржуи и их жены выкалывали зонтиком глаза коммунарам. А народ великодушен. Людей темного царства надо изолировать, чтобы сделать их безвредными. Когда наша революция укрепится, мы их на все четыре стороны отпустим.

Судью слушали с напряженным вниманием. Многое было еще непонятно. Законов не существовало: старые революция сломала, новые еще не успела создать. Прежние представления о совести были опрокинуты. Раньше считалось чуть ли не естественным, во всяком случае — привычным, когда суд жестоко расправлялся с врагами режима. А суд революции, оказывается, вовсе не собирается мстить врагам, он лишь хочет не дать им возможности мешать победившему народу. Все это не сразу укладывалось в сознании. Крыленко видел, с каким трудом воспринимали в суде рабочие и солдаты принципы новой морали.

Усевшись в уголке просторного зала, не утратившего за эти месяцы своей парадности, он с интересом разглядывал заполнившую все скамьи и проходы толпу. Раньше по судам ходили праздные зеваки, чтобы убить время и наслушаться занимательных историй. Теперь туда пришли рабочие, солдаты, городская беднота — те, кто хотел воочию увидеть торжество революционной справедливости.

За судейским столом появились председатель и заседатели. Под конвоем ввели в зал долговязого арестанта с козлиной бородой, в пенсне на тесемочке. Руки его неуклюже вылезали из коротких рукавов кургузого пиджака.

— Слушается дело по обвинению гражданина Деконского в провокаторстве, — объявил судья. — Желающие выступить обвинителем есть?

В ту пору не было еще ни советской прокуратуры, ни организаций защитников. Любой из публики мог быть обвинителем. И любой — защищать.

— Есть! — раздался голос.

— Пройдите сюда. Ваша фамилия, имя?

— Крыленко, Николай Васильевич. Член партии большевиков. По образованию юрист.

Зал зашумел: «Крыленко? Тот самый?»

Деконский был одесский эсер, там он ходил в знаменитостях и считался большим революционером. Эсеры даже призывали избрать его в Учредительное собрание. А теперь, когда вскрылись полицейские архивы, оказалось, что он был платным агентом охранки.

На суд пришли не только рабочие и солдаты, но и приятели Деконского. Когда Крыленко сказал, что среди эсеров оказалось немало предателей и доносчиков, кто-то крикнул с издевкой:

— Посчитайте доносчиков в своей партии!

— Посчитаем, — спокойно ответил Крыленко. — Посчитаем, не сомневайтесь. И осудим их куда строже…

Прошло два дня. Крыленко допоздна засиделся в Смольном. Накануне закончился партийный съезд. Николай Васильевич снова и снова перечитывал принятые им документы. Неожиданно вошел курьер.

— Мне сказали, что вы еще здесь, товарищ Крыленко. Вам пакет.

Сургучная печать… Надпись красными чернилами в правом углу: «Секретно»… Вручают ночью… Значит, что-то чрезвычайное?..

«Тов. Крыленко Н. В.

1) Отъезд в Москву состоится 10 марта с. г., в воскресенье, ровно в десять часов вечера, с Цветочной площадки.

2) Цветочная площадка помещается за Московскими воротами… Через один квартал за воротами надо свернуть по Заставской улице налево и доехать до забора, ограждающего полотно, повернуть направо…

Управляющий делами Совета Народных Комиссаров,

Влад. Бонч-Бруевич».

О том, что правительство готовится к отъезду из Петрограда, Крыленко слышал и раньше. Но руководивший этой операцией Бонч-Бруевич так сумел законспирировать ее, что почти никто не знал никаких подробностей. Всем наркомам и наиболее видным деятелям Советской власти, отправлявшимся с этим поездом в Москву, сообщили об отъезде в последнюю минуту…

От пустынной, совершенно заброшенной Цветочной площадки — тупика соединительных путей, примыкавших к основной магистрали, — поезд отошел точно в десять вечера, без гудка и огней. Свет дали только через час, когда состав был уже далеко от Петрограда.

Вскоре в вагоне появился один из секретарей Совнаркома.

— При остановке просьба на платформу не выходить, — громко сказал он. Увидев Крыленко, он подошел к нему: — Владимир Ильич ждет вас у себя.

В ярко освещенном салон-вагоне Председателя Совнаркома все окна были плотно завешены. Здесь собрались самые ближайшие соратники Ильича. Бонч-Бруевич с юмором рассказывал о том, как ему удалось перехитрить эсеров, которых он убедил, что правительство переедет не в Москву, а на Волгу, и не сейчас, а месяца через два.

Ленин заразительно смеялся.

— А квартиры в Москве, Владимир Дмитриевич, вы нам подберете? — Вспомнив о чем-то, Ленин снова захохотал. — Когда мы уезжали из Швейцарии, я зашел проститься к хозяину. Фамилия его Каммерер, сапожник. — Он обратился к Крыленко: — Это было в Цюрихе, мы сняли там квартиру уже после вашего отъезда, Николай Васильевич… Каммерер удивился: «Смешно, господин Ульянов, уезжать, когда деньги за квартиру уплачены вперед. Разве у вас столько денег, что вы можете разбрасывать их на ветер?» Я ему объясняю: много, мол, у меня в России дел. «Больше, чем здесь?» — спрашивает. «Думаю, что больше», — отвечаю я. Каммерер посмотрел на меня с сомнением: «Положим, больше писать, чем здесь, вы уже не сможете. Найдете ли вы в России квартиру — это тоже вопрос, газеты пишут, что там теперь большая нужда в помещениях».

— И что же вы ему ответили, Владимир Ильич? — весело спросил Крыленко.

— Что какую-нибудь комнатенку я себе все же найду, но едва ли она будет такой удобной, как у господина Каммерера. Он расчувствовался и сказал: «Ладно, я через месяц переезжаю на другую квартиру и там приготовлю вам комнату. На всякий случай. Все бывает, может быть, вы еще вернетесь». Выходит, если с квартирами в Москве будет туговато, у меня есть запасной вариант.

Все, кто собрался в тот вечер в ленинском вагоне, были связаны давней и прочной дружбой. Они любили шутку, задорную песню, состязания в остроумии за чашкой чая. Долгие годы подполья, тюрем, ссылок, эмиграции научили их ценить минуты общения. Теперь, поглощенные огромной государственной работой, они встречались друг с другом все больше на совещаниях, заседаниях, конференциях, митингах. Сутки были расписаны почти поминутно, посвятить «просто» разговору хотя бы час казалось недоступной, расточительной щедростью. Ночь в поезде, свободная от повседневных дел, была счастливой случайностью.

Но Ленин вдруг посерьезнел, заторопился в свое купе. «Устал, отдохнуть ему надо», — подумал Крыленко, с тревогой вглядываясь в осунувшееся, бледное лицо Ильича.

Он не знал, и никто тогда не знал, что, запершись в купе, Ленин снова сядет за стол. И напишет — на одном дыхании — одну из самых вдохновенных своих статей — «Главная задача наших дней», раздумья о России, о революции, о насущных задачах…

Как и все большевики, прибывшие с совнаркомовским поездом в Москву, Крыленко жил сначала в 1-м Доме Советов, где ныне помещается гостиница «Националь». Здесь «нашлась квартирка» и для Владимира Ильича. Вечерами наркомы, члены ЦК, видные деятели партии собирались у кого-нибудь, приносили из кубовой кипяток, пили жидкий чай и спорили, спорили; предстояло не только выводить страну из разрухи, строить новую жизнь, но и бороться с врагами — явными и тайными.

С явными и тайными врагами и послала теперь партия бороться Крыленко: в конце марта Совнарком поручил ему организовать публичное обвинение в революционных трибуналах Советской Республики. Этим же постановлением видный партийный деятель Елена Федоровна Розмирович была назначена руководителем комиссии по расследованию самых важных и крупных политических преступлений.

ЧАС РАСПЛАТЫ

В воскресенье, третьего ноября, накануне первой годовщины Октября, в Москве открывали памятники великим деятелям прошлого: революционерам, писателям, мыслителям. Посреди Александровского сада был воздвигнут бюст Робеспьеру, у кремлевской стены — народным поэтам Никитину и Кольцову, на Трубной площади — Тарасу Шевченко. Готовились торжества, и Крыленко загодя обещал принять в них участие. Он хотел сказать слово о поэтах, прочитать свои любимые стихи.

Но неожиданные события заставили его отказаться от этого плана: в Петроград добровольно пожаловал и передал себя в руки властей Роман Малиновский. Бывший член ЦК большевистской партии. Бывший руководитель большевистской фракции IV Государственной думы. Бывший товарищ, которому верили, от которого не было никаких тайн. Еще совсем недавно по заданию ЦК Розмирович и Крыленко работали с ним бок о бок, помогая составлять тексты депутатских речей, запросы в Думе — министрам и иным царским сановникам, запросы, публично разоблачавшие самодержавие.

Еще тогда и Елена Федоровна, и Николай Васильевич заподозрили Малиновского в неискренности, фальши. Эти подозрения усилились, когда Малиновский неожиданно, не посовещавшись с ЦК и со своими товарищами, подал в отставку, сложил с себя депутатские полномочия, сбежал за границу. Но предъявить ему более серьезные обвинения — для этого не было тогда бесспорных доказательств, неопровержимых улик. Поэтому партийный суд в польском городе Поронине (там жил тогда в эмиграции Ленин) исключил Малиновского из партии лишь за то, что тот самовольно оставил свой пост.

После Февральской революции, когда полицейские архивы были преданы гласности, тайное стало явным: Роман Малиновский оказался давнишним платным агентом охранки.

И вот он явился сам…

Предателя доставили в Москву, спешно велось следствие, и уже на пятое ноября был назначен суд.

Целыми днями Крыленко готовился к процессу, который подводил итог давней и темной истории, нанесшей столько тяжких ударов партии.

…Суд открылся ровно в полдень пятого ноября. Бывший зал Судебных установлений в Кремле был переполнен. Люди, прошедшие подполье, тюрьмы и ссылки, люди, которые привыкли всегда чувствовать рядом плечо товарища, пришли на заключительный акт трагедии — разоблачение того, кого они некогда считали своим другом.

Его ввели под конвоем, и Крыленко, сидевший на возвышении против скамьи подсудимых, не узнал былого «героя». Куда делись его лихость, заносчивость, самодовольство?! Перед судом предстал сломленный, с потухшим взглядом человек, нимало, казалось, не интересующийся своей судьбой.

Неужто и в самом деле ему все было глубоко безразлично? Но тогда зачем же он добровольно вернулся? Зачем проделав нелегкий путь по опаленной войною Европе из своего безопасного заграничного далека, зачем явился в Смольный, зачем сказал: «Я — Малиновский, судите меня»? Угрызения совести? Но как тогда вяжется с ним эта маска холодного безразличия решительно ко всему? А может быть, эта маска лишь составная часть общего плана? Но какого? Чего же в конце концов он хочет, этот насквозь изолгавшийся человек, который безжалостно торговал своими товарищами и ревностно служил злейшим врагам рабочего класса?

Всего четыре года, день в день, отделяло его от той памятной даты, когда царскими сатрапами были арестованы его товарищи по думской фракции. Ту, почетную, скамью подсудимых он с ними не разделил. Теперь он сидел один на другой скамье подсудимых — позорной.

— Объявляется состав суда…

За столом, покрытым красным сукном, заняли места семеро судей. Их имена, их объективность и честность были всем хорошо известны. Особенно председателя — латышского большевика Отто Карклиня и члена суда — столяра, а потом одного из первых советских судей Ивана Жукова…

— Обвиняет Николай Крыленко…

Малиновский медленно приподнял голову, и глаза его на какое-то мгновение встретились с глазами Крыленко.

— Малиновский, встаньте, — сказал Карклинь. — Не желаете ли отвести кого-либо из судей?

— Нет, — быстро ответил Малиновский.

— А обвинителя?

На этот раз он чуть помедлил, но тут же, словно стряхнув с себя груз сомнений, качнул головой:

— Нет…

— Вас защищает защитник Оцеп.

С этим молодым юристом, которому предстояло быть в процессе его противником, Крыленко столкнулся впервые. Накануне звонил Свердлов, рассказывал, что к нему неожиданно пришел со своими сомнениями адвокат: можно ли защищать Малиновского? Отвечает ли это принципам новой морали? Есть ли в этом какой-нибудь смысл? Свердлов долго убеждал Оцепа, что защищать нужно, что эта работа полна глубокого смысла, ибо суд не предрешает свой приговор, он хочет досконально во всем разобраться — и в том, что говорит против подсудимого, и в том, что говорит за. Разрушая старую адвокатуру, большевики никогда не были против судебной защиты…

— Обвинитель Крыленко, начинайте допрос.

— Расскажите, Малиновский, как и когда вы стали полицейским агентом?

Казалось бы равнодушный ко всему, человек вдруг начал вывертываться и врать. Он стал говорить о глубоких переживаниях, о внутренней борьбе, о мерзостях охранки, которая опутывала ядовитыми щупальцами свои несчастные жертвы.

Крыленко прервал его:

— Гнусности охранки нам известны. Но ведь вы добровольно стали доносчиком, еще будучи солдатом Измайловского полка…

— Нет, неправда…

— …и получили тогда кличку Эрнест.

Малиновский хотел снова сказать «нет», но вовремя вспомнил, что следователь Виктор Кингисепп показывал ему архивные документы и протоколы показаний, которые дали еще комиссии Временного правительства его бывшие шефы.

Он промолчал.

— Чем же вас так опутала охранка, что вы не могли выбраться из ее сетей? Жизни ли вашей что-либо угрожало? Свободе? Благополучию?

— Я очень мучился. Ночами не мог заснуть. Не жил, а терзался…

— Вы уклонились от вопроса. Отчего вы запутались в полицейских сетях? Вот ведь другие не запутались…

Малиновский злорадно усмехнулся.

— Не запутались? Ошибаетесь, гражданин обвинитель. В полиции мне объяснили, что страна наводнена агентами. Что измена повсюду… Чуть ли не каждый второй — полицейский осведомитель. И представили доказательства…

Зал пришел в движение. Невозмутимый Карклинь поднял руку, призывая к тишине.

— Обвинитель Крыленко, продолжайте…

— И вы решили: не я, так другой. Лучше уж я… Верно, Малиновский? Сколько же платила вам полиция за ваши… душевные терзания?

Малиновский снова замолчал.

— Вам задан вопрос, — напомнил Карклинь.

Крыленко отыскал глазами Розмирович. Положив блокнот на колени, она что-то писала карандашом, не поднимая головы.

— Отвечайте, Малиновский.

— Пятьсот рублей… А потом, когда я стал членом Думы, семьсот…

И опять всколыхнулся весь зал, и опять Карклинь предостерегающе поднял руку:

— За нарушение порядка буду удалять. Сейчас допрашивается свидетель Виссарионов.

Под конвоем солдатским шагом вошел в зал человек богатырского телосложения, которому, казалось, тесен его потрепанный сюртук.

— Ваша фамилия, имя, отчество?

— Виссарионов, Сергей Евлампиевич.

— Чем вы занимались при царском режиме?

— Был чиновником особых поручений при министерстве внутренних дел, затем вице-директором департамента полиции.

О чем думал сейчас Малиновский, увидев перед собой живое напоминание о его прошлом? Не надеялся ли на то, что те, кому он доносил на своих товарищей и раскрывал партийные тайны, сумели удрать за границу, или погибли, или скрылись, или, на худой конец, будут держать язык за зубами, ограждая от заслуженной кары «агента номер один»?

Карклинь обратился к обвинителю:

— Прошу вас, товарищ Крыленко, задавать, вопросы.

— А, так это вы — «товарищ Абрам»?.. — опередил его Виссарионов. (Абрам — таким было до революции подпольное имя большевика Крыленко в честь его деда, крестьянина со Смоленщины.) — Очень рад познакомиться. Когда-то я читал о вас обстоятельный доклад. Мне думается, господин Крыленко, вам не следовало бы выступать на этом процессе.

— Почему же? — спросил Крыленко. Виссарионов усмехнулся.

— Информация о «товарище Абраме» поступила в полицию от сегодняшнего подсудимого.

— Свидетель Виссарионов, — громко, на весь зал, произнес Крыленко, — я здесь не Абрам и не Крыленко, а представитель обвинительной коллегии Центрального Исполнительного Комитета, действующего именем народа. Здесь не сводят ни с кем личные счеты. — Он сделал паузу, прислушиваясь к тому, как сильно колотится сердце. — Пожалуйста, свидетель, — стараясь сохранить спокойствие, сказал он, — расскажите трибуналу, что вам известно о подсудимом.

— У этого человека, — сказал Виссарионов, указывая на Малиновского, — было три клички: Эрнест, Икс и Портной, и он был гордостью нашего департамента.

— Платной гордостью, — уточнил Крыленко.

Виссарионов пожал плечами.

— Всякий труд вознаграждается, гражданин обвинитель.

— Донос на товарищей вы считаете трудом?

Раздались смешки и тут же смолкли: шутка была слишком горькой.

— Все зависит от термина, гражданин Крыленко. И от точки зрения. Вы называете это доносом, я — благородным исполнением патриотического долга.

— Да, свидетель, — сдерживая гнев, подтвердил Крыленко, — все зависит от точки зрения. Вы считаете благородным душить народ, а для нас благородно то, что служит борьбе с такими душителями, как вы. Для вас этот зал был благороден в ту пору, когда здесь судили революционеров. Для нас же — когда революция судит в нем своих врагов. Благородство, между прочим, не нуждается в подлогах, в обмане. Вы же действовали подкупом, провокацией, шантажом. И патриотические деяния провокаторов держали в строжайшей тайне, чтобы страна не узнала о них…

Возможно, Виссарионову показалось, что он участвует в мирном диспуте и что у него за спиной нет конвоира.

— А как иначе раскрыть преступную организацию, действующую нелегально? Или нелегальный образ мыслей? Существует определенный режим, он поддерживает определенное течение мыслей и борется с другим течением мыслей, охранять и бороться — дело полиции. Этот вопрос научно не разработан…

— Будьте добры отложить ваши теоретические изыскания до другого раза, — прервал его Карклинь. — Мы разбираем дело Малиновского.

Виссарионов повернулся к скамье подсудимых, долго всматривался в свою бывшую «гордость» — так, словно видел его впервые.

— Честный, порядочный человек, — выдал он наконец аттестацию. — Главное — честный. Это очень ценилось, потому что часто агенты сообщают не то, что есть на самом деле, а то, чего от них ждут.

Малиновский весь сжался от такой «похвалы». Этого ли он ждал от своего «любезного шефа»? Потому, как нервно кусал Малиновский свои некогда холеные ногти, с какой злобой смотрел на Виссарионова, Крыленко прочитал его мысли. Что ж, вполне закономерный финал. Что объединяло этих людей? Идеи? Принципы? Благородные цели? Или животная жажда благополучия, стремление урвать кусок пожирнее — какой угодно ценой?..

Виссарионов подробно, с упоением рассказывал о том, как он и другие полицейские «шишки» встречались с Малиновским в отдельных кабинетах фешенебельных ресторанов, куда «ценный агент» проходил через боковой вход с поднятым воротником и надвинутой на глаза шляпе. Рестораны нередко выбирал сам Малиновский — он любил, чтобы из-за плотно закрытых дверей доносились песни цыган.

— Свидетель, вы так и не рассказали, каким образом Малиновский был завербован. Он, что же, сам предложил свои услуги? — вмешался защитник.

— Не совсем, — загадочно ухмыльнулся Виссарионов. — Это мы помогли ему принять правильное решение.

— А если яснее?..

— Видите ли, мы изучаем каждого человека, как живет, чем дышит, что у него в мыслях. Характер, склонности… Тщеславных выявляли, честолюбивых. Так обратили внимание и на Малиновского.

— Почему? — спросил Оцеп.

— Общителен. Начитан. Рабочие ему верили. Агитировать мастер. Чем иметь такого врага, лучше сделать его своим. Приручить. Ну и обогрели его. Обласкали…

— И вы полагаете, что он душой был с вами, сотрудничал искренне?

— Не думал об этом! — отрезал Виссарионов. — И думать не хочу. Пусть он меня ненавидит, но дает сведения. А сведения он давал ценнейшие. Особенно после того, как мы ему поручили познакомиться с Лениным и войти к нему в доверие.

— И что же, — прервал его Крыленко, — Малиновский сообщил вам о Ленине?

— Что это человек огромной воли, который абсолютно уверен в победе своей партии и потому представляет главную опасность для империи. С этой опасностью, резонно полагал господин Портной, надо бороться особенно рьяно.

По залу прошел ропот.

— Негодяй! — крикнул кто-то совсем рядом со столом обвинителя.

Привели еще одного свидетеля — Джунковского, бывшего московского губернатора, который стал в четырнадцатом году товарищем (заместителем) министра внутренних дел. Сразу после его прихода в министерство Малиновский неожиданно отказался от депутатского мандата и уехал за границу. Не он ли, Джунковский, приложил к этому руку?

— Да, я, — подтвердил Джунковский. — Ознакомившись с составом секретной агентуры и обнаружив там фамилию Малиновского, я ужаснулся.

— Почему? — спросил Крыленко.

— Я слишком уважал звание члена Государственной думы…

— И только?

— Рано или поздно, — неохотно ответил Джунковский, — секрет бы открылся. Это был бы скандал: полицейский агент в Думе, да еще полицией туда проведенный!.. Я вызвал Малиновского и сказал: вот вам годовое жалованье вперед и заграничный паспорт, и чтобы в двадцать четыре часа духу вашего в России не было.

— Вам не жалко было расстаться с таким агентом? — спросил Карклинь.

— Агент был, конечно, первоклассный… Но опять же — палка о двух концах: полицейский сотрудник, получавший от нас баснословные деньги, произносил в Думе яростные антиправительственные речи. В ответ он получал тысячи восторженных писем от рабочих. Конечно, он их приносил нам, но толку-то что?.. Всех не арестуешь, а пропагандистский эффект его выступлений был огромный. Малиновского такое положение вполне устраивало: он мечтал о лаврах великого революционера, ничем не рискуя и живя в свое удовольствие.

— Как вообще получилось, — обратился Крыленко к Малиновскому, — что вы стали большевиком? Что привело вас в партию?

Малиновский задумался. Потом развел руками и сказал со вздохом:

— Видите ли, я просто попал в этот поезд. Если бы попал в другой, может быть, с той же скоростью летел в противоположную сторону.

Перекрывая своим басом загудевший зал, Карклинь сказал:

— Давайте подведем итоги. Кого же все-таки выдали вы полиции, Малиновский? Свердлова, Ногина, Сталина, Милютина, Лейтейзена… Кого еще?

— Голощекина, — ответил Малиновский, подумав.

— Еще?

— Скрыпника.

— Еще?..

Малиновский молчал.

— Еще?.. — настойчиво повторил Карклинь.

— Крыленко… — Малиновский еле выдавил из себя это имя. И не стал ждать нового «еще» председателя суда. — Розмирович…

— Подсудимый… — Крыленко продолжал допрос. — Когда ваши хозяева изгнали вас из Думы и даже из России, когда для вас все было кончено, что же тогда, в Поронине, вы не сказали правду, не покаялись? Ведь там, в изгнании, партийный суд ничего не смог бы с вами сделать. А камень на душе не носили бы…

Малиновский не скрыл своего удивления:

— Покаяться?.. Но в охранке меня убедили, что никаких следов не остается, что мои… доклады уничтожены, и никто никогда ничего не узнает.

Все было ясно. Лишь одно нуждалось в уточнении: зачем он все-таки вернулся, зачем добровольно передал себя в руки революционного правосудия, заведомо зная, что его ждет?

— Товарищи судьи! — начал Крыленко свою обвинительную речь. — Поверите ли вы тому, что только движимый сознанием своей вины и желанием искупить ее хотя бы смертью, явился к нам подсудимый? От этого зависит ваш приговор. «Верьте моей искренности, — сказал Малиновский. — Я еще мог бы жить, если бы попал в такую среду, где меня не знал бы ни один человек, — в Канаду, например, или в Африку. Но как я могу жить среди вас после того, что сделал. Приговор ясен, и я вполне его заслужил». Так нам сказал подсудимый, сам требуя себе расстрела. Но искренность ли это, товарищи, или новый расчет?..

Все взоры устремлены на него. Как он ответит на этот — несомненно, самый главный — вопрос? Сумеет ли он проникнуть в темную душу Малиновского, сумеет ли высветить все ее закоулки и углы?

— Человек без чести и принципов, извращенный и аморальный с первых своих шагов, решившийся стать предателем, Как он сам говорит, без угрызений совести; человек, поставивший своей задачей чистый авантюризм и цели личного честолюбия и для этого согласившийся на страшную двойную игру, — человек крупный, в этом нет сомнения, но потому вдвойне, в сотню раз более опасный, чем кто-либо другой, — вот с кем имела дело партия, с одной стороны, и охранка — с другой… И вот после всех чудовищных преступлений, которые он совершил, Малиновский вернулся. Это его последняя карта, последний расчет. Что дала бы ему бесславная жизнь в Канаде или Африке? А вдруг помилуют? А вдруг выйдет? А вдруг удастся?.. И старый авантюрист решил: революционеры не злопамятны. Выйдет!..

Голос Крыленко обрел новую силу:

— Человек, который нанес самые тяжелые удары революции, который поставил ее под насмешки и издевательства врагов, а потом пришел сюда, чтобы здесь продемонстрировать свое раскаяние, я думаю, он выйдет отсюда только с одним приговором. Этот приговор — расстрел.

Так закончил свою речь обвинитель Николай Крыленко под бурные аплодисменты переполненного зала.

Революционный трибунал совещался недолго и вынес тот единственный приговор, который от него ждали.

ПРИГОВОР ВЕРХОВНОГО ТРИБУНАЛА

О том, что дипломаты ряда западных стран организовали заговор против Советской власти, чекисты знали уже давно. До поры до времени они не мешали событиям идти своим ходом: под именем Шмидхена и Бредиса в самом «мозговом центре» заговорщиков действовали чекисты Ян Буйкис и Ян Спрогис, а роль «подкупленного» командира латышского дивизиона, который нес охрану Кремля и должен был произвести «переворот», играл большевик Эдуард Берзин.

Двадцать пятого августа на тайном совещании в присутствии Берзина заговорщики обсуждали программу ближайших диверсий. Они решили взорвать железнодорожный мост через реку Волхов. О решении заговорщиков Берзин немедленно доложил Дзержинскому.

Цель била ясна: этим путем шли в Петроград эшелоны с продовольствием. Если бы мост был взорван, миллионному городу грозил голод.

Сразу после этого совещания английский шпион Сидней Рейли отправил Берзина в Петроград — наладить связь и подготовить диверсию. Здесь, на конспиративной квартире, в уютном будуаре хозяйки, Берзину случайно попался пустой конверт на ее имя. Достаточно было беглого взгляда, чтобы он запомнил обратный адрес: Москва, Шереметьевский переулок, 3, кв. 65. Запомнил так, на всякий случай, не зная, естественно, представляет ли этот адрес для дела какой-нибудь интерес: разведчик не вправе пренебрегать даже самой мелкой деталью…

Через день, 30 августа, в Петрограде был убит Урицкий. Несколькими часами позже Фанни Каплан стреляла в Ленина. Белый террор начался.

В тот же день чекисты приступили к ликвидации заговора. Был арестован английский дипломат Локкарт. При аресте оказал сопротивление и в перестрелке был убит английский военно-морской атташе Кроми. Несколько других дипломатов-заговорщиков укрылись в американском консульстве, над которым для большей безопасности был поднят норвежский флаг. Тогда же, 30 августа, чекисты нагрянули и по адресу, который случайно открыл Берзин.

В Шереметьевском переулке жила актриса Елизавета Оттен. Имя это пока что ничего не говорило чекистам, но тем не менее они решили произвести обыск и установить круг знакомых артистки.

Безропотно пропустив в квартиру чекистов, Оттен, казалось, была обижена их вторжением. Она спокойно и даже насмешливо наблюдала за обыском. И вдруг один из чекистов заметил, что Оттен пытается засунуть в обшивку кресла, уже подвергшегося осмотру, клочки разорванного письма.

Клочки без труда удалось склеить. Это было письмо на имя Сиднея Рейли.

Глаза артистки наполнились слезами: всхлипывая и суетясь, она тут же стала рассказывать. Да, Рейли жил в ее квартире. Да, сюда приходят какие-то люди и приносят для него письма и пакеты, содержание которых ей неизвестно.

Елизавету Оттен арестовали, а в квартире устроили засаду. Ждать пришлось недолго. Вечером пришла некая Мария Фриде. Пока она запиралась и плела всевозможные небылицы, чекисты установили, что ее брат, Александр Фриде, бывший царский офицер, работает в Главном управлении военных сообщений Красной Армии.

Отряд чекистов немедленно отправился к нему домой. О начавшихся арестах бывший офицер еще ничего не знал: очевидно, поэтому он и не успел уничтожить улики — шпионские записи о расположении военных частей и их вооружении. И деньги… Много денег.

Александр Фриде признался, что работал на американского торговца Джонсона, он же, как выяснилось потом, Ксенофонт Каламатиано. Прикрываясь положением помощника американского торгового атташе, он занимался шпионажем и стоял в центре разветвленной сети агентов. Его «многогранная» деятельность была давно уже известна чекистам. Но сам Каламатиано успел скрыться.

Так начала разматываться вся цепочка: один незадачливый шпион выдавал другого, в засаду, расставленную на квартирах участников заговора, попадались все новые агенты и их сообщники.

Вскоре Каламатиано задержали посты, замаскированные возле американской миссии, где он рассчитывал получить убежище.

…К началу ноября Виктор Кингисепп закончил следствие по делу о «заговоре послов», и председатель следственной комиссии ВЦИК Елена Федоровна Розмирович подписала заключение о передаче всех материалов в Обвинительную коллегию для решения вопроса о предании заговорщиков суду.

«Все арестованные перечисляются за вами…» — было написано в сопроводительном письме, адресованном главе Обвинительной коллегии Николаю Крыленко.

Главный обвинитель, как ради краткости стали называть Николая Васильевича, внимательно читал дело, подолгу останавливаясь на каждой странице. Особенно привлек его протокол об изъятии тайника с вещественными доказательствами у Каламатиано. Обнаружение тайника стало центральным событием следствия, которое блестяще провел Кингисепп. Этот профессиональный революционер, за плечами которого не было никакого юридического опыта, продемонстрировал в этом деле, как и в других делах, порученных ему, высокое следовательское искусство.

На одном из допросов внимание Кингисеппа привлекла трость с тяжелым набалдашником — Каламатиано не выпускал ее из рук. В присутствии одного из руководителей ВЧК, Якоба Петерса, Кингисепп отвинтил набалдашник: под ним оказался тайник, набитый расписками, которые давали хозяину его многочисленные агенты. Правда, агенты эти были зашифрованы, но теперь уже Кингисеппу не составило труда добиться от Каламатиано их имен. Так появились решающие улики против «невинных страдальцев», которые «случайно» попались на конспиративных квартирах в расставленные чекистами сети.

Имена… Имена… И факты… Все интересовало иностранную разведку: формирование воинских частей, их передвижение, оружие, которым они обладают, масштабы мобилизации, снабжение, обучение… И работа заводов, не только военных… И настроение масс… За деньгами не было остановки, агентам платили щедро.

Дело дочитано до конца. Теперь составить обвинительное заключение, и в суд… И пусть явится на процесс как можно больше людей. И пусть ход его шире освещает печать. Пусть видит мир, кто и как пытается сокрушить Республику Советов. Пусть откроются перед всеми грязные тайны иностранных разведок. И пусть все убедятся, как непримиримо революционное правосудие к изменникам и как милостиво оно, даже в суровое военное время, к оступившимся, растерявшимся, попавшим в цепкие лапы врагов.

Снова судит Карклинь. Он снискал славу проницательного и справедливого судьи, для которого не существует никаких предубеждений, никаких заранее принятых решений, который с одинаковым вниманием слушает доводы «за» и «против».

На скамьях защиты — лучшие адвокаты Москвы. Крыленко рад иметь в процессе таких противников.

— …Гражданин Каламатиано, — спросил судья, — вы понимаете, в чем вас обвиняют?

Тяжело поднялся мужчина, сидевший у самого барьера. Комично торчали на его голове непропорционально широкие уши, массивный нос и лихие фельдфебельские усы. Асов шпионажа не было в зале (Локкарта пришлось обменять на незаконно задержанного в Лондоне Максима Литвинова), поэтому Каламатиано стал в этом процессе «подсудимым номер один».

— Понимаю, — ответил он.

— Признаете ли вы себя виновным?

Он обрезал решительно:

— Нет!

— Нет! — послушно повторили вслед за ним все подсудимые.

Они знали, что улики налицо, что заговор полностью раскрыт. И все же твердили: нет!

— Подсудимый Каламатиано, — начал допрос Крыленко, — в секретных донесениях, которые были изъяты у других подсудимых, содержатся сведения военного характера. Эти сведения они собирали для вас?

— Да.

— По вашему заданию?

— Да.

— За деньги?

— Да.

— И вот это, — он показал на папку с аккуратно подклеенными бумажками, найденными в трости Каламатиано, — их собственноручные расписки в получении денег?

— Да.

— За что же вы платили деньги и для какой цели собирали эти сведения, если шпионский характер своей деятельности вы отрицаете?

— Для блага Америки и России, — многозначительно ответил Каламатиано.

— Все зависит от того, что вы подразумеваете под этим, — заметил Крыленко. — Наши взгляды на благо России могут разойтись.

Каламатиано горячо возразил:

— В данном случае они совпадают. Советская Россия заинтересована в торговле е Западом. Американские бизнесмены охотно пойдут ей навстречу. Пусть политики спорят, а коммерция всегда коммерция. Зачем терять такой огромный рынок сейчас, когда Россия разорена войной?!

— Логично, — согласился Крыленко. — Разумно и логично. Но какое это имеет отношение к сбору сведений о дислокации военных частей?

Каламатиано издал какой-то странный звук.

— Самое прямое, гражданин обвинитель. Ни один бизнесмен не станет вкладывать деньги в неизвестность. Прежде чем торговать, надо знать все о своем партнере. Ну хотя бы о том, сколь прочно его положение. Представьте себе: американская фирма сегодня продает вам товар, завтра вас, извините, сдали в архив, а кто будет платить?

— Почему же в таком случае вы зашифровывали своих агентов? Почему на квартире одного из ваших сообщников нашли взрывчатку и капсюли к динамитным шашкам? Как, наконец, согласуется с вашей благородной коммерческой деятельностью план взрыва железнодорожного моста?

…Для дачи показаний вызвали подсудимого Голицына — бывшего подполковника генерального штаба.

— Вам понятно, — спросил Крыленко, — какую работу вы выполняли для Каламатиано?

— Конечно! — Это был истинный штабист, он отвечал коротко и ясно: — Сбор коммерческой информации.

— Подсудимый, вы военный?

— Так точно.

— И вы всерьез утверждаете, что переданные вами сведения о формировании красноармейских батальонов в Туле и о продвижении войск представляют собой коммерческую информацию?

Голицын изобразил на лице полнейшее недоумение:

— Но ведь сведения такого рода можно узнать из газет…

Этот человек явно не отличался находчивостью. Здравым смыслом тоже…

— Для чего же тогда вы нужны были гражданину Каламатиано? И с какой стати вам платили такие деньги, если сообщаемые вами сведения можно было бесплатно вычитать в газетах?

Настал черед другого агента Каламатиано — студента Петроградского университета Хвалынского. Для сбора шпионских сведений он ездил в Воронеж и Смоленск, имея в кармане фиктивное удостоверение с печатью вице-консула Соединенных Штатов.

— Вы тоже, конечно, разъезжали с коммерческой целью? — без малейшей насмешки спросил Крыленко.

— Да-да… — чуть слышно пролепетал он.

— Вы — образованный человек, неужто вам никогда не приходила в голову мысль, что экономическая информация во время войны есть оборонная информация?

— Нет, — простодушно ответил Хвалынский. — Я не усматривал в этом никакой тайны.

— Если в этом нет никакой тайны, почему же вы подписывали донесения не своим именем, а шифром?

Отвечать было, в сущности, нечего, но Хвалынский все же ответил:

— Так было удобнее…

— Кому?! — немедленно парировал Крыленко.

…Казалось бы, наглая и смешная тактика прижатых к стенке врагов уже наглядно и окончательно разоблачена… Но вызывался на трибуну еще один подсудимый, еще один и еще — все они, словно сговорившись, повторяли разбитые доводы своих предшественников. На что они надеялись? Чего ждали?

— Слово для обвинения имеет товарищ Крыленко.

Он собрал листочки — наброски речи, выписки из томов судебного дела и взошел на трибуну… Подождал, пока затихнет зал… И начал речь…

Доказать вину заговорщиков на этот раз было нетрудно. Слишком наглядны оказались улики. Попытка опровергнуть неопровержимое еще больше усугубила их вину.

Не для суда говорил Крыленко — для тех, кто в зале и далеко за его пределами следил за перипетиями этой схватки. Для тех, кто лелеял еще мысль о том, что революцию можно все-таки одолеть, если и не в открытом бою, то на невидимом фронте.

…Защита, опытная и талантливая, попыталась ослабить впечатление от этой речи — от той железной цепи улик, которая была развернута обвинителем. И все-таки опровергнуть обвинение она не смогла, поэтому и прибегла к иной тактике. «Не помешает ли суровый приговор по делу Каламатиано торговым связям Советской России с Западом?» — спрашивал адвокат Муравьев. «Разве сбором информации военного характера не занимается любая дипломатическая миссия?» — удивлялся адвокат Тагер. «В состоянии ли каждый человек, тем более при потрясениях, которые испытывает Россия, предвидеть отдаленные последствия своих действий, если, по его мнению, в них нет ничего предосудительного?» — размышлял вслух адвокат Липскеров.

Крыленко взял слово для реплики:

— Что ж, опасность, о которой говорил защитник Муравьев, вполне реальна. Весьма-возможно, что западные бизнесмены предпочли бы иметь дело не с Советской властью, а с другой — свергнутой властью буржуазии, ради реставрации которой и плели заговор подсудимые. Но значит ли это, что мы от страха перед этой перспективой оставим безнаказанным тяжкое преступление, которое, будь оно доведено до конца, поставило бы под угрозу само существование Советской власти? Столь же неубедителен и довод защитника Тагера. Каждая дипломатическая миссия, говорит он, занимается разведкой, это, по его словам, обычное нормальное дело. Для кого обычное, спросим мы. С чьих позиций нормальное? Для буржуазии, для империалистов — да, для них это нормально и обычно. Таковы принципы циничной западной дипломатии, которые мы разоблачаем и всегда будем разоблачать. Для нас это не нормальное явление, а международный разбой. Мы, созидатели нового мира, перед лицом пролетариата всех стран пригвождаем эту «нормальную» деятельность к позорному столбу и торжественно заявляем, что для нашего государства подобные вещи никогда не будут ни нормой, ни даже случайностью — они нам органически чужды и противны. Ну а насчет того, что, дескать, некоторые подсудимые — лица второстепенные, запутавшиеся в коварных цепях банды Локкарта, — не могли оценить как следует свои поступки и предвидеть их последствия, на это, я думаю, можно ответить так: не надо быть ни семи пядей во лбу, ни проницательным политиком, ни человеком аналитического склада ума, чтобы понять, что нельзя торговать своей страной, нельзя высматривать и выведывать государственные секреты и нести их с черного хода таким коммерсантам, как Каламатиано, нельзя заниматься конспирацией за спиной у народной власти, не рискуя при этом быть призванным к строгому ответу. Вот такого ответа, строгого и справедливого, и ждет от вас, товарищи судьи, победивший русский пролетариат, пролетарии всех стран.

Этот ответ пришел на следующий день. Выслушав последние слова подсудимых, которые снова клялись, что «на их совести нет преступлений», трибунал удалился на совещание и вечером третьего декабря восемнадцатого года вынес свой приговор. Каламатиано и Александр Фриде были приговорены к расстрелу.

ПО ЛЕСАМ И ТРЯСИНАМ

Крыленко уже кончал бриться, когда раздался телефонный звонок. По звонкам Ильича можно было проверять часы. Так и есть: четыре утра ноль-ноль, как условились.

— Голос у вас что-то сонный, — весело донеслось из трубки. — Пора, пора… Машина уже внизу.

Не стоило выглядывать из окна: машина наверняка была у подъезда. Боясь спугнуть утреннюю тишину уютного московского переулка, шофер не нажимал клаксон.

Бутерброды были готовы еще с вечера, зачехленная двустволка дожидалась хозяина в передней. Накинуть куртку и, перепрыгивая через две ступеньки, сбежать вниз было делом одной минуты.

Ленин стоял на тротуаре, нетерпеливо всматриваясь в строгую пустоту спящих кремлевских улиц. Он еще издали заметил машину, приветливо замахал рукой.

На нем была поношенная черная курточка, видавший виды картуз — точно такой, в каком он прятался от ищеек Керенского под именем рабочего Иванова, и высокие сапоги. Ленин находил особую прелесть в неудобствах охотничьего быта: они давали разрядку от напряженнейшего ритма работы.

— Представляете, Николай Васильевич, — сказал он, — два дня не будет ни звонков, ни заседаний, ни записок!.. Только отдых, и ничего больше.

Путь предстоял долгий. Под Смоленском, в глухомани, можно было насладиться охотой на белых куропаток и тетеревов. Ленин сам попросил Николая Васильевича выбрать на этот раз местечко подальше, поглуше. Последнее время они часто вместе охотились — и зимой, и летом.

Отправляясь на охоту, они вспоминали свои былые прогулки по Альпам — в те совсем недавние дни их совместного швейцарского бытия, которое казалось теперь бесконечно далеким прошлым. И еще более ранние совместные походы в Татры — из Поронина, с его безмятежностью и тишиной…

Оба были страстными любителями стихов. Один начинал какое-нибудь стихотворение, а другой подхватывал. Порой они читали друг другу «на два голоса» целые поэмы. Вот и сейчас Владимир Ильич попросил:

— Ну-ка, Николай Васильевич, вспомните что-нибудь… Лермонтова.

Крыленко на минуту задумался и начал:

Как часто, пестрою толпою окружен,

Когда передо мной, как будто бы сквозь сон,

При шуме музыки и пляски,

При диком шепоте затверженных речей

Мелькают образы бездушные людей,

Приличьем стянутые маски…

Ленин слушал, не перебивая, закрыв глаза. Когда Крыленко звонко произнес: «О, как мне хочется смутить веселость их…», Ленин продолжил: «И дерзко бросить им в глаза железный стих, облитый горечью и злостью!..»

— Вот вам и старая рухлядь, — насмешливо произнес он.

Крыленко не понял.

— Есть у нас такие юные сверхреволюционеры, — сказал Ленин, — которым не терпится объявить всю классику хламом, пригодным разве что для осмеяния. — Он говорил серьезно, с глубоким волнением, не скрывая своей тревоги оттого, что в умах молодежи так много путаницы. — Недавно мне принесли стишки одного модного нынче поэта, которыми кое-кто чуть ли не упивается, видя в них некий манифест революционной поэзии. Вот полюбуйтесь: «Во имя нашего завтра сожжем Рафаэля, разрушим музеи, растопчем искусства цветы». А, каково?! «Разрушим музеи»!.. Как, Николай Васильевич, по линии юстиции? Нельзя ли на пути этих разрушителей поставить закон?

— Думаю, Владимир Ильич, законами тут едва ли поможешь. Того, кто захочет осуществить на практике эту «поэтическую» декларацию, мы, конечно, накажем. Но ложные идеи побеждаются только правильными идеями.

Ленин согласно кивнул. Сощурившись, он задумчиво смотрел на дорогу. Крыленко отвлек его от «городских» мыслей рассказом о лесах, где им предстояло охотиться. Он не жалел красок, описывая красоты заповедных чащ. Упоенно говорил о бесчисленных озерах, о зарослях, в которых поджидает охотников непуганый зверь…

Зачарованно слушал Ленин. Но недолго.

— Какая прекрасная речь, Николай Васильевич! — воскликнул он. — Выступить бы вам с такой же страстью по какому-нибудь делу о волоките, а? Расчихвостить бы публично бюрократов и взяточников… Безо всякого милосердия! Вам такая мысль в голову не приходила?

Уже давно, Крыленко знал об этом, Владимира Ильича беспокоили сообщения, которые, повторяя друг друга, поступали на его имя в ЦК и в Совнарком. Партийные и государственные работники, ученые и специалисты, рабочие и крестьяне сообщали о том, что порой в учреждениях нельзя добиться толкового ответа, что принятые решения сплошь и рядом не выполняются, а работа тем временем стоит. И что еще того хуже, пользуясь неразберихой и волокитой, иные нечестные люди, пробравшиеся на ответственные посты, вымогают взятки у отчаявшихся граждан. В последнее время Ленин использовал каждый удобный случай, чтобы заклеймить волокиту и взятку, чтобы мобилизовать всех честных людей на борьбу с этим злом. Он говорил об этом на заседаниях, митингах, в речах перед широкой аудиторией, в печати. Однажды, упомянув о самых опасных врагах, которые угрожают советскому человеку, Ленин назвал в их числе взятку.

— Мы изучали этот вопрос, — сказал Крыленко. — И знаете, что самое поразительное? Нам казалось, что взятки берут за совершение какой-нибудь незаконной операции. Оказывается, нет: взяточник, как правило, вымогает деньги за то, что они так обязан сделать. То есть гражданин раскошеливается, чтобы добиться своего вполне законного права, а вовсе не для того, чтобы обойти закон.

— В том-то и дело! — воскликнул Ленин. — Это лишь подтверждает связь бюрократизма и взятки. Взяточники могут существовать только среди бюрократов. А обычно взяточник — это и есть бюрократ. Так почему же, хотел бы я знать, мы миндальничаем с этими примазавшимися к нам злейшими врагами Советской власти, которые дискредитируют ее?

Крыленко попробовал объяснить, почему до сих пор бюрократа не судили публично — в огромном зале, при свете прожекторов, с корреспондентами и фотографами, с громовой речью обвинителя, который назвал бы зло его подлинным именем.

— Неловко вроде бы, Владимир Ильич, выносить нашу боль на всеобщее осмеяние. Так думают многие…

— Но надеюсь, не вы!.. — Голос Ленина осекся от волнения, и Крыленко мысленно выругал себя за то, что не сумел оградить Ильича от тревожных мыслей даже на отдыхе. — Надеюсь, не вы, Николай Васильевич, ибо вряд ли вы не знаете, что боль надо лечить, а не загонять внутрь. Против этой боли нет пилюль, ей поможет лишь хирургический нож. С каких это пор большевики уподобились трусам, боящимся гласности? О чем мы печемся: о своем покое или об интересах рабочего класса? Если нам не безразлична судьба революции, то всех бюрократов и взяточников мы потянем на публичный и беспощадный суд.

Крыленко попробовал вставить слово, но Ленин, столь терпеливо выслушивающий обычно своего собеседника, поспешно перебил его:

— И не ищите, дорогой мой, оправдания трусам. Подберите-ка лучше дело поярче и судей поумнее — не торопыг, не крикунов, не фразеров. И сами возьмитесь обвинять, чтобы процесс превратился в школу революционной справедливости. Меня позовите — я тоже приду: послушать да, наматывать на ус. Ну как, по рукам?..

Он засмеялся, смягчая этим резкость тона, который можно было, чего доброго, принять за разнос.

— По рукам! — в тон Ленину засмеялся Крыленко. — Но ведь и вы, Владимир Ильич, нарушаете закон.

— Какой? — не на шутку встревожился Ленин.

— Закон Советской власти о труде. В будни положено работать, в праздники — отдыхать. А сегодня, между прочим, день нерабочий.

— Подчиняюсь закону, — с напускным смирением произнес Ленин, и они оба снова рассмеялись.

До места назначения им еще надо было трястись километров сорок на крестьянских подводах. Солнце палило нещадно. Ленин сидел сгорбившись рядом с возницей. В синей ситцевой рубахе, подпоясанной потертым ремешком, в стареньком картузе, он по виду не отличался от рабочего, приехавшего в деревню на выходной поохотиться да порыбачить. Ничем не выдавая себя, он непринужденно разговаривал с крестьянином о жизни, бесхитростными вопросами вызывая собеседника на откровенность. За несколько часов, проведенных в телеге, он получал из первых рук правду о крестьянском повседневье, о настроении на селе, о нуждах и думах людей.

Заночевали на сеновале. Поужинали тем, что взяли с собой. Поровну разделили бутерброды. Ленин порылся в мешке, вытащил неизменную свою жестяную коробочку из-под зубного порошка: там были мелко наколотые кусочки сахару и щепотка чаю. Заварка получилась на славу. Обжигаясь, с наслаждением пили из кружек…

…Птицы вспорхнули, испуганные неосторожным движением. «Ну стреляйте, стреляйте же, Владимир Ильич!» — безмолвно выкрикнул Крыленко. Он и сам пустил им вдогонку пару-другую зарядов. Но поздно!..

Ленин восхищенно следил за их полетом.

— Красота какая! — сокрушенно сказал он наконец, виновато опустив глаза. Ему было неловко оттого, что он повел себя не по-охотничьи.

Не раз уже с Ильичем было такое. То, не стреляя, он чуть ли не в упор любовался лосихой, то в полутьме брезжущего рассвета слушал, как, растопырив крылья, среди зеленой хвои могучей старой ели самозабвенно поет красавец тетерев…

— Ничего, — подмигнул Крыленко. — Купим дичь в деревне и поднесем Надежде Константиновне богатый трофей.

Он знал, как «любит» Владимир Ильич эту в общем-то невинную ложь и тем паче «охотничьи рассказы» с их неизбежным преувеличением, оттого и постарался вложить в свое предложение максимум юмора.

Ленин оценил это по достоинству.

— Только давайте договоримся о деталях, чтобы не перепутать, кто кого убил. А то один товарищ, с которым мы тоже как-то охотились, раз приврал, что мы убили двухпудового орла. Двухпудового — ни больше ни меньше. Естественно, этого стрелка тут же спросили: «Уж не чугунного ли, с ворот какой-нибудь княжеской виллы?» — «Да что вы!» — от всего сердца возмутился коллега и очень выразительно посмотрел на меня. Из охотничьей солидарности я чуть было не стал лжесвидетелем…

Эти поездки с Лениным навсегда остались для Крыленко яркой страницей, к которой не раз и не два возвращала его память.

Годы спустя пришлось Николаю Васильевичу заниматься делом об одной беззастенчивой волоките. Крестьянские ходоки добивались в московском учреждении запасных частей для трактора. С них взяли деньги, а частей не дали. И даже не потрудились сообщить, куда же делись деньги. Началась проверка. Подумать только: вся переписка лежала в папке с надписью: «Срочные дела».

Люди, допустившие это беззаконие, никому не хотели зла. И деньги они тоже не прикарманили. Нашлись деньги — целехоньки, рубль к рублю. Но легче ли от того делу, которому они навредили, людям, намаявшимся из-за чиновного их равнодушия?

Что же, простить волокиту? Пожурить бюрократов и оставить на прежних местах? Иные товарищи были склонны к такому решению. «Стоит ли пустяками загружать наши суды?» — был и такой довод.

А Крыленко вспомнил жаркий полдень, пыльную смоленскую дорогу, тряскую телегу и синий туман над едва пробудившимся озером… И жесткие, решительные слова Ильича: «Надо тащить волокиту на гласный суд! Иначе эту болезнь мы не вылечим».

И потом, на обвинительной трибуне, вглядываясь в гудящий, как улей, зал, вспомнил Крыленко другие слова Ильича — слова, сказанные тогда же: «Меня позовите, я тоже приду: послушать да наматывать на ус».

Какая беда, что он уже не мог прийти и послушать!..

Игорь Цыганов

СО ЩИТОМ И МЕЧОМ

К прокурору ходят не по доброй воле. Дорога к нему не из самых приятных.

До поры до времени жил человек, не думая о законе. Думал о чем угодно — о новой мебели, о ремонте квартиры, о том, куда поехать в отпуск или на рыбалку. И вдруг все ушло далеко-далеко. Человек забыл про отпуск, про мебель и рыбалку. Вместо этого он берется за кодекс, проводит долгие часы с адвокатом, записывается на прием к прокурору. Он вспоминает, что есть закон, и просит его защиты. Этот закон перестает быть неким абстрактным понятием и обретает вполне реальные черты человека, одетого в синюю форму с золотыми петлицами…

Борис Кравцов пошел служить закону, когда рухнула мечта продолжить службу в армии. После госпиталя, уже в конце войны, ходил от врача к врачу, из одной комиссии в другую. Но, как ни упрашивал оставить в строю, как ни доказывал, что единственная мечта — военная академия, медики твердо, словно сговорившись, выносили мрачный приговор: «Не годен».

Так закрылась перед ним эта дорога. Но взамен ее открылось множество других. Фронтовиков принимали в любой институт вне конкурса. Ему было все равно, куда нести документы: везде учиться минимум пять лет. Долго… Три года и так уже взяла война. Хотелось поскорее взяться за дело, безразлично, за какое, раз надо все начинать сызнова.

Борис поступил не в институт, а в юридическую школу, что много лет находилась на 1-й Брестской улице в Москве. Выбрал ее по разным причинам. Самая главная — учиться всего два года. А в райкоме партии, когда отбирали кандидатов в школу, коммуниста Кравцова предупредили: потребуется мужество, умение анализировать человеческие поступки и придется позабыть, что такое нервы.

Борис сказал тогда, что именно такая работа ему и подходит.

Фронтовики учились жадно. Потому что истосковались по учебникам, по тетрадкам в клетку и в линейку, по простым словам «литература», «математика», «история». Они еще там, на войне, мечтали как о великом счастье об учебе, о возможности готовить домашние задания, выходить к доске, вести конспекты, бояться экзаменов.

Получив диплом с отличием, Кравцов отправился к месту первой своей работы — в трибунал Московско-Окского речного бассейна.

Хоть война к тому времени уже закончилась, но транспорт продолжал оставаться на военном положении. Он по-прежнему подчинялся тем законам, что действовали в армии. Прогул больше суток считался дезертирством. И отдавали за него под трибунал. Эти сутки стоили от пяти до десяти лет лишения свободы. Такая суровость диктовалась необходимостью железной дисциплины на транспорте, ибо от четкости его работы зависело восстановление сожженных и разрушенных городов и сел с их заводами, фермами, электростанциями, жильем. И если пехотинцы, танкисты, артиллеристы могли считать свою миссию выполненной и брались за прежние, довоенные занятия, то железнодорожники и речники продолжали работать с тем же напряжением, что и в военное время.

Было это в городе Калинине. Тогда многое было для него впервые. В том числе и плавание на стареньком пароходике. Сначала по каналу, потом по Волге. Ступив на трап, Борис усмехнулся про себя: вот как выглядит его первый рейс. Много исходил он земли, и не только исходил, а изучил до мельчайших деталей сотни оврагов, холмов, перелесков, перекрестков дорог. Только смотрел он на них глазами артиллериста-разведчика. Это были для него не овраги, перелески, холмы, а цели, которые требовалось пристрелять. И видел он не красоту природы, а скрывавшихся в них врагов, затаившуюся смерть. Чтобы побороть ее, приходилось бить из орудий и минометов по вековым дубовым рощам, по колокольням великолепных храмов, на которых сидели вражеские пулеметчики или артиллерийские наблюдатели.

А сейчас с палубы пароходика Кравцов впервые мог спокойно любоваться берегами и радоваться тишине и покою.

Они плыли вдвоем с членом трибунала майором Красновым. В Калинине, прежде чем поехать в гостиницу, зашли посмотреть помещение суда, в котором им предстояло работать. Ходить далеко не пришлось: суд разместился здесь же, в здании речного вокзала, уцелевшего неведомо как.

Дел собралось много, а времени было мало. Поэтому Краснов и его стажер засиживались допоздна. Кравцова интересовало все: как и что читает майор, как и что говорит во время процесса, как выискивает единственную истину, отбрасывая второстепенные детали.

Их командировка подходила к концу. Осталось рассмотреть всего одно дело, когда Краснов сказал Борису как бы между прочим:

— Давай, берись за него.

— Я?

— А что?

— Да нет, ничего. Неожиданно как-то.

— Почему неожиданно? Когда-то надо начинать. Вот и готовься. Дело-то не ахти какое.

История и в самом деле была вроде бы несложной.

Трое парней — рабочих порта — украли на пристани наволочки для матрацев. Обмотали вокруг тела, под рубашками, и отправились на рынок. Там их и забрала милиция.

Но хоть и нехитрым выглядело дело, а было оно первым. И почему не кто-то другой, а он, Борис Кравцов, должен выносить приговор. Ему предстоит решать судьбу парней, которых он не видел в глаза, но увидит завтра. И тогда они станут для него не просто подсудимыми, а реальными, живыми людьми с разными лицами, судьбами и голосами. Кравцов представил себе, как внимательно будут слушать они каждый его вопрос, каждое слово, и волновался все сильнее.

Он перечитал от первой строки до последней все показания, протоколы допросов, обвинительное заключение. Потом стал перечитывать снова. Краснов давно уже спал, а стажер все читал и думал о завтрашнем дне.

— Ты что, до утра решил сидеть? — майор вдруг приподнял голову над подушкой. — Ложись! Уж небось все наизусть выучил. Или стихи пишешь?

— Да нет… Так. Набросал кое-что.

— Шпаргалку, что ли?

— Вроде.

Краснов хотел что-то сказать, но так и не решил что: то ли одобрить, то ли посмеяться. Повернулся на другой бок и заснул.

Нет, совсем это, оказывается, не просто — судить людей. Ладно бы грабителей, убийц. А сейчас предстояло судить парней, обвиняемых в том, что они украли несколько метров грубой материи, сшитой в виде больших мешков. Украли, чтобы продать на рынке и, наверное, там же купить чего-нибудь поесть.

Утром Кравцов увидел этих парней, подавленных случившимся, виной, которую они не отрицали. Всем своим видом: сутулыми плечами, по-стариковски тяжелой походкой они как бы говорили, что со всем смирились, ко всему готовы. И как-то не вязалось с этими хрупкими фигурами тяжелое слово «трибунал».

Кравцов смотрел на них и думал: не будь войны, сидели бы сейчас за школьными партами, рыбачили на Волге, а может, просто лежали на горячем песке, смотрели на большие белые пароходы и мечтали о соленом ветре, о дальних городах, шумных и жарких. Но война забрала все мечты. Они не могли продолжать ходить в школу, потому что стали вдруг старшими мужчинами в своих семьях и должны были заботиться о них так, как делали это отцы — и те, что писали с фронта, и те, что никогда уже не напишут. Главным, материальным проявлением этой заботы стала рабочая карточка. На нее и хлеба полагалось больше, и мяса, и сахара.

Все это понимал судья Кравцов. Но он понимал и то, что воровство — это воровство. И безнаказанным оно остаться не может. Единственное, что он в силах сделать, — высказаться за минимальное наказание, положенное по специальному указу от 4 июня 1947 года «Об уголовной ответственности за хищение государственного и общественного имущества». Указ был жестким. Появление его было продиктовано трудными условиями послевоенного строительства. Война разрушила и сожгла десятки тысяч городов, поселков, деревень. 25 миллионов человек остались без крова. Потому на учет брался каждый гвоздь, каждый метр ткани, каждый килограмм продовольствия. Надо было экономить на всем и все беречь. И надо было закрыть лазейки для жуликов, для частного промысла, порожденного нехваткой товаров. Меры, которыми хотели этого добиться, были очень круты. И вот этим трем парням дорого придется заплатить за наволочки от матрацев.

Майор сказал тогда: дело нехитрое. Но чем дольше работал Кравцов в трибунале, тем больше убеждался, что несложных дел в суде в общем-то не бывает. Ему приходилось вести процессы, длившиеся по нескольку дней, разбирать дела о крупных хищениях, видеть на скамье подсудимых изворотливых взяточников, хитрых мошенников, циничных спекулянтов. Особенно нахальными были жулики, орудовавшие в пекарне города Шилово Рязанской области. Они воровали самое святое и самое необходимое — муку, хлеб. Воровали долго, и чем дальше, тем больше, пользуясь круговой порукой в самой пекарне, на складе и в магазинах.

Но пожалуй, больше всего запало в память дело грузчика. Может быть, потому, что Кравцов вынес тогда свой первый оправдательный приговор.

История была такая.

Грузчик по фамилии Дядин, работавший на пристани, собрал зерно, которое просыпалось при разгрузке баржи. Набил карманы, наполнил кепку. Его арестовали дома в тот момент, когда он высыпал зерно из карманов на кухонный стол.

Судили Дядина по тому же указу, что и тех трех парней: за хищение государственного имущества. Но, познакомившись с материалами следствия, Кравцов понял, что здесь не было злого умысла. Видимо, Дядин и не думал, что ворует, когда собирал рассыпанное, перемешавшееся с землей зерно.

Судья пытался представить себе Дядина, и ему рисовался плотный, сильный человек со светлыми волосами и голубыми глазами. Но тот, кто шел утром впереди милиционера по залу, был черноволос и кареглаз. А в остальном все было верно: плечист и, как видно, не слаб. Сел, положил на колени широкие ладони с подрагивающими пальцами, будто напевал про себя что-то и отбивал такт. Кравцов заметил у него на шее темный шрам и после обычных вопросов не выдержал, спросил:

— Воевали?

— Три года.

— Где?

От этого вопроса не может удержаться ни один фронтовик. Как там, на войне, они спрашивали: «Откуда?», надеясь встретить земляка, так теперь обязательно спросят: «Где?»

— На Юго-Западном.

«Значит, тоже Днепр форсировал», — подумал Кравцов.

— Это где вас? — провел пальцем по своей шее.

— Под Днепропетровском.

Подсудимый отвечал коротко. То ли по привычке солдата, то ли понимал, что обстановка не терпит многословия.

— Зачем зерно брал?

Судья не должен переходить на «ты». Ни в коем случае. Такова этика нашего суда: кто бы перед тобой ни находился — убийца, насильник, грабитель, — судья обязан уважать в нем человека. Но это «зачем брал» вместо официального «брали» что-то задело в душе подсудимого. Он заволновался и заговорил, запинаясь, словно выдавливая слова:

— Я думал… оно все равно пропадет… Никому не нужное… А дома с утра ни крошки… Жена карточку потеряла. Рабочую… А может, украли у нее. И дочка заболела. Как на грех… Самая младшая. Врачи говорят — кормить надо получше. — Грузчик хотел, видимо, усмехнуться, но вместо этого губы сложились в горькую гримасу: — Если б знал, что так получится!.. — Он махнул рукой и замолчал.

Суд удалился на совещание и долго не возвращался. Не так просто оказалось взвесить на одних весах лежащую в пыли пшеницу, и ранение, и пропавшую карточку, и больную девочку, и ордена, полученные в боях.

Когда суд появился снова, все встали, и Кравцов огласил приговор:

— Рассмотрев в открытом судебном заседании дело по обвинению Дядина Станислава Викторовича, 1922 года рождения, ранее не судимого, участника Великой Отечественной войны, имеющего ранения и награды, имеющего на иждивении троих детей, работающего грузчиком на пристани города Калинина, в преступлении, предусмотренном Указом Президиума Верховного Совета СССР от 4 июня 1947 года, суд установил…

Далее шло изложение обвинения. Кончался приговор так:

«Заслушав объяснения обвиняемого, обсудив доводы прокурора и защиты, учитывая малозначительность действий Дядина С. В. и отсутствие вредных последствий от этих действий, суд приговорил: Дядина Станислава Викторовича по суду считать оправданным за отсутствием в его действиях состава преступления».

Кравцов положил прочитанный приговор на стол и посмотрел на грузчика. Тот стоял словно завороженный, с застывшим лицом Но по мере того, как смысл услышанного доходил до его сознания, человек теплел, теплел и вдруг улыбнулся. Он хотел что-то сказать или сделать, но не знал что, и стоял, растерянно глядя по сторонам. Тут к нему подбежала жена, сидевшая в зале, и Кравцов вместе с другими судьями ушел в совещательную комнату!

Борис Васильевич знал, что дело на этом может не кончиться, что прокурор, наверное, опротестует решение суда и еще придется повоевать, чтобы доказать свою правоту. И он не ошибся.

— Ну рассказывай, — член транспортной коллегии Верховного Суда смотрел строго, будто заранее давал понять, что не одобряет мягких судей.

Кравцова не смутило такое начало. Он знал, что разговор предстоит серьезный, и приготовился к нему, ни минуты не сомневаясь в своей правоте. Он повторил то, что говорил своим коллегам в тесной совещательной комнате. Только тогда он горячился, волновался, убеждая их, а сейчас речь его была спокойнее и оттого гораздо убедительнее.

— Меня учили так, — закончил Кравцов, — плох судья, если не разглядит человека в преступнике. А здесь я и преступника не увидел.

Член коллегии слушал не перебивая. И сейчас, когда Кравцов кончил говорить, он сидел, словно думая о чем-то своем, не имеющем отношения ни к сидящему рядом молодому судье, ни к неведомому грузчику. Потом вдруг очнулся, снял очки, провел рукой по глазам и сказал:

— Ну что ж, я считаю — тебя надо поддержать. Какое тут преступление!..

Нет, не простое это дело — быть судьей над людьми.

Потом уже, будучи прокурором республики, Кравцову приходилось основательно вникать в разные сферы жизни страны, в том числе в работу транспорта.

Одним из серьезных дел было происшествие на железной дороге под Ленинградом. Пьяный машинист электровоза начисто отключился от управления своим локомотивом, и тот помчался под уклон, набирая скорость. Перед входными светофорами станции Сосново поезда обычно следуют с пониженной скоростью — двадцать — двадцать пять километров в час, а этот, оказавшийся без призора, разогнался до девяноста пяти. Цистерны с горючим, шедшие в сцепке, на полном ходу соскочили с рельсов и опрокинулись. Локомотив же промчался по тупиковому пути, срезал оградительную призму, установленную там, где кончаются шпалы, и с маху сиганул под откос.

Как ни пытался машинист оправдаться неисправностью пути, против него неопровержимо выступил молчаливый, но весьма объективный свидетель — специальная лента, автоматически записывающая скорость движения состава в пути.

Итог этого рейса оказался весьма накладным для государства: было разрушено 230 метров пути, два стрелочных перевода, семь контактных опор, десять километров автоблокировки и линий электропередачи, списаны в металлолом тридцать восемь цистерн. Почти на сорок часов на участке дороги было приостановлено движение трех грузовых и пятнадцати пассажирских поездов.

Лишь по невероятно счастливому стечению обстоятельств обошлось без человеческих жертв.

Однако, весьма ощутимый урон понесла природа, ибо значительная часть нефтепродуктов вылилась по обе стороны полотна.

Дело было столь необычным, а обстоятельства, породившие его, столь серьезные, что рассматривать его взялась непосредственно судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда РСФСР. Государственным обвинителем был назначен прокурор республики Б. В. Кравцов.

Суд состоялся в Ленинградском клубе железнодорожников. День за днем слушалось дело, а когда оно подошло к концу, слово взял прокурор. Кравцов говорил не столько о самом происшествии и человеке, его совершившем, сколько о причинах, делающих возможными подобные ситуации. Сегодня они возникли на железнодорожном транспорте, завтра могут натворить бед на строительной площадке, где пьяный крановщик станет гонять свою стрелу куда попало, или в исследовательском центре, где реакция может выйти из-под контроля, или на заводском конвейере, где сбой одного звена повлечет нарушение ритма всего производства.

— Мой долг, — сказал государственный обвинитель, — состоит и в том, чтобы выявить обстоятельства, способствовавшие преступлению. Я имею в виду прежде всего ненадлежащее выполнение служебных обязанностей должностными лицами — работниками железнодорожного депо. Там отсутствовало самое главное — контроль за выполнением элементарных правил допуска людей к управлению локомотивами. В результате стала возможна такая ситуация, которая повлекла за собой столь тяжкое происшествие.

Ведь совершенно спокойно утром еще не протрезвевший машинист не пошел к врачу на обязательный предрейсовый осмотр. Затем спокойно взял маршрутный лист у помощника машиниста (а тот его выдал), заполнил его, «поправил здоровье» пивом и тронулся в дальний путь.

Однако это — не все. Еще более несовершенен контроль за деятельностью бригад на трассах. Собственно говоря, его, по сути дела, не было вообще. При таких порядках, вернее — беспорядках, недобросовестные работники легко обходили существующие инструкции и приказы. Ведь никто не проверял, как они соблюдались.

Между тем советское законодательство является весьма важным средством решения экономических и социальных задач, стоящих перед страной. Оно регулирует все стороны общественной жизни. Строгое и точное исполнение норм законов — надежная гарантия ритмичной и эффективной работы любой отрасли народного хозяйства, и транспорта в том числе. Являясь источником повышенной опасности, современный транспорт в руках бесшабашного человека может натворить много бед. Это весьма наглядно показало дело, которое мы сегодня здесь слушаем.

Считаю, что следует обратить внимание Министерства путей сообщения на необходимость выработать дополнительные и весьма строгие меры, которые бы обеспечивали непременный контроль за работой локомотивных бригад как в период их заступления на смену, так и в пути следования.

Нуждается в улучшении и подготовка руководителей различных железнодорожных служб. Этот вид транспорта развивается у нас весьма интенсивно и становится все более сложным. Но далеко не все администраторы, наделенные властью, командующие большими отрядами людей, идут в ногу со временем, не говоря уже о том, чтобы опережать его.

Полагаю, что суд при постановлении приговора обсудит эти вопросы. Прошу вынести частное определение в адрес МПС СССР об устранении выявленных условий, способствовавших совершению такого серьезного преступления.

Работая в Прокуратуре РСФСР, Кравцов начал постоянно вести приемы граждан и относится к этой обязанности особенно серьезно. Где-то он вычитал фразу: «К прокурору человек несет свою беду, а надеется обратно принести свою надежду». Борис Васильевич выслушивал длинные, подробные истории и, если была хоть малейшая возможность, старался использовать ее и не оставлять людей хотя бы без слабой надежды. Но очень скоро понял, что обманывает, если не сразу говорит суровую правду, и научился подавлять лишние эмоции.

А посетители, как правило, своих эмоций не скрывают. Одни, правда, пытаются затушевать свои волнения и говорить рассудительно. Другие, наоборот, хотят разжалобить, взывают к чувствам. Третьи пробуют держаться на равных, подчеркивая, что знают законы ничуть не хуже человека в прокурорской форме. С каждым Кравцов разговаривает по-разному, но всегда убедительно. И становится совершенно ясно: добавить больше нечего и нечего просить, уговаривать. Так и должно быть, потому что именно так велит говорить прокурору закон.

Это он и объясняет людям. А если попадаются такие, кто считает, будто с законом можно обращаться как с дышлом — куда повернул, туда и вышло, — прокурор прощается решительно и даже резко.

Иногда получившие такой ответ грозили не оставить дела без последствий, обещали жаловаться выше. А один пустил в ход оружие.

Он стрелял на одном из самых оживленных перекрестков Москвы — на углу Кузнецкого моста и улицы Жданова. Стрелял расчетливо и хладнокровно. Потому что специально для этого приехал за полторы тысячи километров. Он узнал, когда и на какой машине Кравцов приезжает на работу. Подумал и о том, что револьвер надо замаскировать, и приспособил для этого старый носок. Зарядил обойму шестью патронами, а себя — для храбрости — четвертинкой водки.

Ровно в девять часов, как всегда за тридцать минут до начала работы, серая «Волга» остановилась у старинного здания Прокуратуры РСФСР. Борис Васильевич сказал шоферу Юрию Карпову, что через час они поедут в союзную прокуратуру, и направился к массивной двери, украшенной веселым орнаментом и тяжелой бронзовой ручкой. Вдруг услышал резкий хлопок и ощутил сильный удар в правое плечо. Он оглянулся и увидел: в него целится человек. Над поднятой рукой вьется дымок. Рука была совсем рядом, метрах в трех.

Это было так неожиданно и так нелепо, что Кравцов не успел ничего предпринять — ни выбить оружие, ни пригнуться. Но на руке с револьвером повис Юрий Карпов. Вместе с подскочившим шофером другой машины он обезоружил преступника. Тот сопротивлялся и грозил: «Все равно убью!»

Борис Васильевич повернулся и внешне спокойный вошел в здание прокуратуры. Поднимаясь по лестнице, посмотрел на плечо своего синего летнего пальто: разворочено было крепко. Сняв пальто в кабинете, увидел, что продырявлен и пиджак. Кровавое пятно расплылось на рубашке.

В здании прокуратуры почти никого еще не было, и раздавшиеся в приемной быстрые шаги показались очень громкими. Распахнулась дверь. На пороге стоял Юрий Карпов.

— Борис Васильевич, надо ехать в больницу.

— Да, пожалуй.

«Волга» помчалась к институту имени Склифосовского. Оттуда Кравцов позвонил Генеральному прокурору и сказал, что не сможет прийти на коллегию Прокуратуры Союза. Тот ответил, что все уже знает, и спросил, насколько серьезна рана.

— Пустяковая. Заживет без бюллетеня.

Потом позвонил домой и сказал, что приедет переодеться, а через полтора часа уже сидел за своим рабочим столом.

Так прокурор, призванный защищать потерпевших, сам оказался в роли потерпевшего.

Оружие в слепой злобе поднял человек, которому прокурор сказал «нет».

…До тех пор, пока Мататья Исаков работал уполномоченным по реализации вина, получаемого колхозниками на трудодни, жизнь казалась ему распрекрасной. Но потом вино выдавать на трудодни перестали: у всех колхозников его и так было вдоволь. Исакова, осилившего лишь начальное образование, перевели на другую работу, менее доходную. Это показалось ему несправедливым. Выполнял он свои обязанности кое-как. Денег от этого не прибавлялось, но росла злость.

Исаков стал строчить жалобы на председателя колхоза. Писал, что тот ворует, злоупотребляет властью, требовал следствия и суда. В артель зачастили всевозможные комиссии из республики, а однажды приехали представители даже из Москвы. Но факты не подтверждались. Тогда Исаков стал писать жалобы и на сами комиссии, дескать, вступили в корыстные связи с председателем. Ему перестали верить. Оставшись совсем один, человек озлобился еще сильнее, начал хулиганить. Дело дошло до того, что народный суд города Дербента приговорил Исакова к году лишения свободы.

Так потянулась цепь злоключений. Цепь, которую усердно ковал себе он сам.

Вернувшись из мест заключения, Исаков очень скоро снова оказывается в знакомом зале дербентского суда. На этот раз в связи с деньгами, взятыми в долг у знакомого. Отдавать было нечем. И он снова берется за перо, снова шлет письма в разные адреса, жалуясь на всех окружающих. Когда дербентский суд, а потом и Верховный суд Дагестана подтвердили, что долг красен платежом, Исаков отправился искать защиты в Москву и прихватил с собой «смит-вессон» калибра 8,3 миллиметра.

Он пришел на прием к Кравцову. Тот внимательно выслушал его, обещал проверить дело и быстро ответить. Но ответ оказался не таким, какого ждал Исаков. Он снова явился в приемную и попросил второго свидания с прокурором. Ему резонно доказывали, что решение суда справедливо и возвращать долг придется, что Кравцов ничего нового сказать не может.

— Тогда я ему все выскажу. Он меня узнает! — пригрозил Исаков и вышел из приемной. А на другое утро он явился к прокуратуре с револьвером в кармане.

Было время, когда в статистике преступлений сведения о террористических актах присутствовали непременно. Стреляли в председателей первых колхозов, в коммунистов, активистов. Стреляли и в прокуроров. Классовый враг не сдавался, вел упорную войну с новой, народной властью. Та война кончилась давно. Классовых врагов у нас не осталось. Но враги закона есть. Один из них пустил в ход револьвер.

Пусть это из ряда вон выходящий случай. Но кто может дать гарантию, что подобное никогда и нигде не повторится? Нет такой гарантии. Не случайно прокурорам — не всем, но многим — выдают боевое оружие.

Так Кравцов второй раз вызвал огонь на себя. Но если сейчас произошло это волей случая, то тогда, в первый раз, иного выхода у него не имелось.

В оперативной сводке Советского информбюро за 14 октября 1943 года говорилось: «Сломив упорное сопротивление противника, наши войска штурмом заняли крупный областной и промышленный центр Украины — город Запорожье…»

А дальше была Хортица, остров бывшей казачьей вольницы, а теперь — немецкий бастион, который требовалось взять. После десяти дней отдыха командир артиллерийского дивизиона Ламин сказал Кравцову:

— С темнотой ударная группа пойдет на Хортицу двумя понтонами. Ты пойдешь со вторым и будешь корректировать наш огонь. Возьмешь радиста и двух связистов.

Ламин понимал, на что посылает Кравцова, и, словно извиняясь, добавил:

— Мы вас поддержим. Будь спокоен.

Кравцов тоже понимал, на что его посылают. Раз всего двумя понтонами, значит — только создать видимость наступления. А основные силы станут форсировать Днепр где-то в другом месте.

Когда понтон ткнулся в мель у противоположного берега, вода доходила попрыгавшим в воду солдатам до пояса. Илистое дно засасывало сапоги, выдергивать их приходилось с трудом. Он добрался до берега и упал на песок. Рядом повалились разведчики. Борис приказал связисту Хрисанфову разведать, что делается слева, а связиста Трегубенкова послал вправо. Десант оказался неподалеку: расположился в только что отбитых траншеях и в блиндаже. Удар был так дерзок и неожидан, что гитлеровцы бежали, бросив в траншее пушку, а в блиндаже — железные кресты и какие-то бумаги, напоминающие анкеты. Наверное, наградные листы.

— Со свиданьицем, — сказал вошедшему Кравцову капитан Кузнецов, командовавший десантом. — Как искупались?

— Прилично. А вы тоже сухими из воды не вышли? — кивнул он на мокрые брюки Кузнецова.

Увидев Кравцова и его солдат, в окопах обрадовались:

— «Длиннорукие» пришли… Это дело.

Артиллерийские разведчики олицетворяли для пехотинцев связь с тем, нашим берегом, готовым поддержать их огнем. И они уже не чувствовали себя такими оторванными от всех.

Мозгунов настроил рацию и вызвал «Чайку». Та отозвалась знакомо спокойным голосом Ламина. Кравцов доложил, что у них полный порядок.

— Нам тут приготовили награды за храбрость. Только хозяева отлучились. Наверное, ненадолго.

Они действительно объявились скоро. Сначала открыли огонь из минометов. Кравцов засек их и передал координаты «Чайке». Четырьмя залпами орудия дивизиона подавили огневые точки.

— Отлично, — сказал Кравцов, — больше пока не нужно.

Он знал, что это лишь начало. Их во что бы то ни стало постараются сбросить с острова. Особенно когда поймут, что имеют дело с маленьким отрядом. И действительно, очень скоро совсем рядом ударили автоматные очереди. Кравцов выбежал из блиндажа и увидел, что стреляют откуда-то сверху, наверное, с высоты.

— Приготовить связки гранат, — скомандовал Кузнецов. — Тимошкин, Жуков, ко мне!

Через несколько минут на высоте полыхнули три взрыва. В траншею спрыгнул Кузнецов.

— Блиндаж там совсем целый. Для твоего НП очень подходит. Советую занять.

Блиндаж был сделан основательно. Кравцов снова связался с Ламиным и передал, что сменил наблюдательный пункт.

— Мы теперь на той высотке, на которой столб стоит.

— Ясно, — ответил командир дивизиона. — Знаю вашу высотку.

Разведчики не успели толком оглядеться, как снова заухали минометы. Огонь не был прицельным, но велся густо. Кравцов достал из планшета карту, включил фонарик, над увеличительным стеклом которого был укреплен колпачок, чтобы не рассеивался свет. Быстро определил углы отклонения, сделал поправки и произнес в микрофон:

— По миномету. Гранатой. Взрыватель осколочный, заряд полный, буссоль двадцать девять двадцать, уровень ноль-ноль, прицел сто восемь. Два снаряда, огонь!

На той стороне приняли команду. Скоро Кравцов услышал подтверждение: нарастающий свист снарядов.

Всю ночь он корректировал огонь батарей своего дивизиона, помогая пехоте отбивать атаку за атакой. А с рассветом гитлеровцы прорвались сквозь заградительный огонь наших батарей. Кравцов видел в бинокль бегущие, падающие и снова бегущие фигуры. Они охватывали полукольцом и траншеи, в которых сидел десант, и высотку, на которой был наблюдательный пункт. Трегубенков с Хрисанфовым встали с автоматами к узкой, длинной амбразуре, положили рядом немецкие гранаты — трофеи, захваченные в траншеях пехотой. Кравцов, чтобы видеть всю обстановку, стоял рядом, в окопе. Теперь темные фигуры были хорошо видны и без бинокля.

— Меньше два, шесть снарядов, беглый огонь, — передавал Кравцов Мозгунову, а тот — на наш берег.

— Еще меньше два, шесть снарядов, беглый огонь.

Взрывы встали совсем рядом. А когда осела земля, многие темно-серые фигуры остались лежать неподвижно. Но врагов будто не убыло. Кравцов услышал, как короткими очередями стреляют автоматы Хрисанфова и Трегубенкова, и одновременно увидел, что метрах в двадцати фашисты устанавливают пулемет. Он вскинул автомат и дал очередь. Один гитлеровец упал. Второй схватил пулемет и бегом покатил его обратно, за деревья небольшой рощицы.

— Уровень меньше ноль-ноль два, — сказал Кравцов, и Мозгунов тут же передал команду.

На этот раз почему-то долго не было свиста. А может, так показалось. Зато когда ударили — угодили по самой первой цепи. Остальные залегли. Кравцов достал из кармана платок, чтобы вытереть вспотевшие ладони, и подумал, что хотел постирать его в Днепре, да не успел.

Фашисты вновь поднялись.

— Гранаты к бою! — крикнул Кравцов в блиндаж и положил около себя две. — Меньше ноль-ноль один! — скомандовал он Мозгунову.

Воздух, перемешанный с песком, хлестнул по лицу, осколки впились в бревна блиндажа. Фашисты снова залегли. Однако ненадолго. Они поднялись для последнего броска, но были встречены гранатами.

И вдруг наступила тишина. Что-то заставило Кравцова оглянуться: на крышу блиндажа вскочил усатый немец с автоматом в одной руке и с гранатой — в другой. Борис выстрелил из пистолета и поглубже втиснулся в земляную стену окопа, ожидая взрыва. Но его не было. Видно, попал. Тогда он кинулся в блиндаж и встал в проеме двери. Посреди блиндажа стоял Мозгунов и по-прежнему держал связь с «Чайкой», только лицо у него стало каким-то странным — бледным и неподвижным.

— Вызывай огонь на нас, — как-то очень уж спокойно сказал Кравцов.

Мозгунов закричал в микрофон:

— Давай огонь на меня! На меня давай! Понял? — И, обернувшись к Кравцову, сказал с отчаянием: — Не слышат. Дают настройку.

— Какую настройку?! — Борис схватил микрофон. — Оглохли, что ли? Огонь на нас! Огонь на нас! Ясно?

Выключил микрофон, включил настройку. Но ответа они так и не получили. Рядом, в проходе, разорвалась граната. Кравцов не успел нырнуть в блиндаж, и его с силой ударило по руке. Взрывная волна сорвала провода рации. Мозгунов поднял ее, несколько раз тряхнул.

— Ну вот… Теперь все, — сказал он по-рязански нараспев.

Кравцов зачем-то потянул на себя дверь, плотно закрыл ее, словно она могла их защитить.

Теперь действительно было все. Оборвалась последняя живая жилка, соединявшая их с большим и надежным миром на том берегу. И вот так же легко и просто должна оборваться их жизнь, что пока еще стучит в висках. Они остались вчетвером и знали, что выхода из этого блиндажа им не будет.

— Есть! — закричал Мозгунов.

Они услышали такой знакомый нарастающий свист и застыли. А потом содрогнулся блиндаж. «Перелет, — спокойно отметил Кравцов. — Недолет… Все правильно. Вилка». Больше он ничего подумать не успел. Лишь все внутри у него сжалось, и тело согнулось в три погибели.

Третий снаряд пришелся как раз по крыше. Там, на левом берегу Днепра, рассчитали точно.

…Выполнив последнюю просьбу старшего лейтенанта Кравцова, артиллеристы молча присели у своих орудий. Кто закурил, кто просто сидел, устало опустив руки и не поднимая глаз. Они не хотели встречаться взглядом друг с другом, потому что тогда потребовалось бы сказать какие-то слова, а их сейчас не было.

Капитан Ламин тоже молчал и смотрел в сторону Хортицы. Потом повернулся и тяжело пошел на свой командный пункт. Каждый постарался найти себе занятие, все равно какое, лишь бы не говорить о том залпе. Но из головы его выкинуть было нельзя. И нельзя было прогнать лицо Кравцова: его пшеничные волосы, добрые глаза. Рядом виделся ровесник Бориса радист Мозгунов, белокурый паренек, чем-то похожий на Есенина, и тоже рязанец; статный, высокий Хрисанфов и плотный, коренастый Трегубенков.

— Что?! Кравцов? Как Кравцов? Живой? Фу ты, елки-палки!.. Понимаю. Даю «Чайку».

Телефонист передал трубку Ламину и выбежал на улицу:

— Ребята! Живой! Кравцов живой!

Его обступили, спрашивали, как и что говорил Кравцов и что там, на острове.

— Не успел я спросить. Просил капитана. Некогда, говорит. Фашисты прут.

— К орудиям! — прозвучала команда.

Люди бросились исполнять ее легко и радостно, будто кто-то снял с них огромную усталость.

А Кравцов с того берега снова диктовал цифры: буссоль… уровень… прицел…

…Он очнулся от тишины и не мог понять, где находится.

Тело, руки, ноги сдавлены могильной тяжестью. И темно тоже, как в могиле. Кравцов испугался, дернулся что было сил и встал, расшвыряв комья земли и щепки. Мягкий свет занимавшегося дня показался ему ослепительно резким. В голове шумело, а ноги мелко-мелко дрожали. Одной правой рукой — левая висела словно плеть — он стал растирать их, чтобы вернулась чувствительность. И с радостью почувствовал, как под кожей начинают колоть маленькие иголки. Потом прислонился лбом к расщепленному бревну, силясь понять, что же произошло. Но не мог.

Вдруг сзади послышался какой-то шум. Кравцов повернулся и увидел, что рядом с ним шевелится земля. Не успел он сообразить, что бы это могло быть, как поднялась серая от пыли фигура Мозгунова. Он стоял, пошатываясь, и тер ладонями глаза: то ли от попавшего в них песка, то ли от света. И тут Кравцов вспомнил все.

«Живой», — робко стукнуло в мозгу. А потом все тело полыхнуло радостным жаром: «Живой! Живо-о-й!» И сразу исчезла слабость в висках и ногах, ясной и легкой стала голова. Он шагнул к Мозгунову:

— Толя! Что с тобой? Ты меня слышишь?

Но тот стоял и никак не реагировал на его слова.

«Наверное, контузило, — подумал Кравцов. — Ничего, отойдет…»

Потом он увидел Трегубенкова и Хрисанфова. Наклонился, потрогал одного, второго: «Все».

В это время кто-то застонал совсем рядом. Борис повернулся на звук и увидел лежащего немца, того, усатого, что залез с гранатой на крышу блиндажа. Приподняв голову, он смотрел на Бориса, и в глазах его был такой страх и такая мука, что Кравцову стало не по себе. Он обнял Мозгунова и повел на левый фланг, к траншеям, в которых должны были находиться пехотинцы.

Десант уже был оттеснен к самой воде. Спустившись в траншею, Борис спросил у бойца, где Кузнецов, но тот ответил, что командир убит и что командует капитан Боровиков. Борис посадил Мозгунова в окоп, попросил солдата присмотреть за ним и пошел по траншее.

— Постой, — удивленно сказал Боровиков. — Кравцов? Ты же убитый!

— Нет, как видишь. Как дела?

— Отбились… Хорошо, что ты воскрес. Вот чудеса!

— У вас есть связь с берегом?

— Там телефон. — Боровиков махнул рукой в сторону Днепра и повторил, не переставая удивленно улыбаться: — Очень кстати ты воскрес.

Кравцов прошел узкой траншеей, увидел зеленые ящички телефонов и солдата-связиста возле них.

— Соедините меня с «Чайкой», — попросил Борис.

— «Чайка» слушает, — отозвался в трубке знакомый голос связиста с того берега.

— Это я, Кравцов…

Им надо было продержаться до темноты, а сейчас только-только вставало солнце. Но уже на исходе были патроны, и после каждой отбитой атаки все меньше оставалось людей. Поэтому крепкая артиллерийская поддержка с той стороны была как нельзя кстати. Однако противник тоже подтянул артиллерию. Один из разрывов порвал телефонную связь. Напрасно Кравцов звал «Чайку», напрасно посылал исправлять повреждение: «Чайка» молчала, а связисты не могли добраться до места обрыва.

Никогда еще день не казался ему таким бесконечным. От дыма стало нечем дышать. И стрелять стало нечем. Правда, пока еще были гранаты, но если дело доходит до них, значит, совсем плохо, значит, враг подобрался вплотную. Так и случилось к исходу дня. Гитлеровцы хотели во что бы то ни стало скинуть десант с Хортицы засветло. Они двинулись напролом, и, казалось, этой ярости и этой силе уже нечего было противопоставить. Разве что выдержку и сильное желание жить.

Солдаты подпускали вражескую пехоту почти вплотную и били наверняка. Однако если бы за этой атакой последовала еще одна, то сдержать ее они едва ли смогли бы.

Наверное, фашисты выдохлись и решили дождаться нового утра. Они больше не шли вперед. Зато теперь могла бить их артиллерия. Один снаряд разорвался рядом с Кравцовым. В глазах полыхнула холодная молния, и фонтан взрыхленной земли обрушился на него…

Когда Кравцов разомкнул ресницы, кругом была темнота. Наверное, его вытащили из засыпанного окопа, потому что лежал он на ровном, чистом месте.

До его слуха донеслись тихие всплески воды. Борис с трудом поднялся и почувствовал, что ноги держат плохо. Пошатываясь, пошел к понтону, большой галошей черневшему у берега. Понтон мягко отошел от берега, и Кравцов увидел справа и слева большие, черные, как тени, понтоны. Шла подмога…

В окровавленной рубахе, разорванной гимнастерке пришел Борис в штаб дивизиона. Ламина не было. Встретил его начальник штаба. Кравцов хотел доложить по всей форме, что явился, но тот замахал рукой:

— Все вижу. Иди к фельдшеру. Или я его сюда вызову.

— Не стоит, сам дойду.

— Ну давай. И делай, как он скажет, не геройствуй зря. — А, когда Борис пошел к выходу, добавил: — Провертывай дырку на гимнастерке.

…В окошечке комендатуры Кремля у Спасских ворот Кравцов получил пропуск и прочитал свою фамилию, имя и отчество, выведенные красивым, затейливым почерком. Они были не написаны, а именно выведены черной тушью и напоминали старинную русскую вязь.

«Наверное, специально подбирали писаря, — подумал он. — Тоже нужно: Кремль ведь».

Кравцов обогнул ворота и направился к боковому входу. Предъявил пропуск часовому, но только прошел под башней, как пропуск у него спросили снова. Решил больше не прятать и понес в руке. В непривычной тишине, отгороженной зубчатой стеной от московского шума, от гудков машин на Красной площади, гулко отдавались его шаги по брусчатке.

В Свердловском зале их собралось человек шестьдесят. Секретарь Президиума Верховного Совета Александр Федорович Горкин прочитал Указ о присвоении им звания Героя Советского Союза и начал вызывать по алфавиту. Заместитель Председателя Президиума Верховного Совета Николай Михайлович Шверник вручил Борису красную папку и две красные коробочки: в одной была Золотая Звезда, в другой — орден Ленина, а в папке лежала грамота:

«За Ваш геройский подвиг, проявленный при выполнении боевых заданий командования на фронте борьбы с немецкими захватчиками, Президиум Верховного Совета СССР своим Указом от 19 марта 1944 г. присвоил Вам звание Героя Советского Союза».

Шверник жал каждому руку и что-то говорил, но слов не было слышно, потому что все хлопали, и гром стоял от пола до высоких сводов. А потом, сияя звездами и орденами, они вышли из Свердловского зала и пошли по Кремлю, где многие были впервые в жизни.

А Кравцов родился здесь и рос до пяти лет.

Он помнил очень смутно, но мать часто рассказывала, как возился Боря с ребятишками во дворе и как Сталин грозил трубкой в оконное стекло, если они поднимали гвалт под его окнами.

Отец рассказывал о другом. Сейчас, когда Борис снова оказался в Кремле, эти рассказы как бы соединились и ожили. Он зримо представил, как в кабинет вошел Ленин. Поздоровался, сел за стол и начал просматривать свежую почту. Он делал пометки, что-то подчеркивал, что-то записывал в блокнот. Одно письмо его вдруг заинтересовало особенно. Он пробежал письмо глазами, усмехнулся и сказал:

— Вот, товарищ Кравцов, пишут, что мы с вами плохо топим. Холодно в кабинете. Крестьяне, которые у меня были, обещают дров прислать.

Кравцов не уловил интонации и принял упрек всерьез:

— Так и я говорю, что холодно, Владимир Ильич. Но ведь сами не велите…

— Я пошутил. Топите вы отлично. Жарче ни в коем случае не надо. В бодрящей обстановке голова лучше работает.

— Так бодряще некуда — всего четырнадцать градусов.

— Вот и прекрасно. Ни на градус больше. Лично отвечаете.

В кабинете Владимира Ильича действительно было весьма прохладно. Ленин не любил работать в жарко натопленной комнате. В последние годы жизни у него от переутомления, от ранения часто болела голова. А крестьянские ходоки, возвращаясь из Кремля в свои деревни, рассказывали на сходках, как и что говорил Владимир Ильич, как холодно и голодно живет Москва, и добавляли: мерзнет товарищ Ленин. Мы, мол, в овчинах сидели и то почувствовали, а он в одном костюмчике.

Василий Алексеевич Кравцов и его жена Гликерия Львовна жили в квартире номер семь Потешного дворца. Того, что был первоначально домом тестя царя Алексея Михайловича — боярина Милославского, а потом перешел в казну. В нем останавливались приезжавшие из Санкт-Петербурга в Москву на коронацию императрицы Анна и Елизавета. Дворец знаменит и тем, что здесь устраивались разные представления — «потехи».

После Октябрьской революции в Потешном поселились рабочие и служащие Кремля и Совнаркома. Сотрудников в Совнаркоме было тогда не так уж много.

Василий Кравцов работал курьером, но иногда выполнял и обязанности истопника. Относился он к ним со всей добросовестностью. Но волновался. Вроде бы нехитрое дело для бывшего крестьянина сжечь охапку дров. Но одно дело — в своей избе, а другое в Кремле. Хотелось, чтобы и горели весело, настроение поднимали, и чтобы натопить в самый раз и вовремя закрыть заслонку: чтобы тепло не улетело и чтобы головешка не затерялась среди углей. Не дай бог, угорит.

Кравцов приходил в кабинет Ленина раньше всех, а уходил, когда в соседней комнате появлялся дежурный секретарь. В число разнообразных обязанностей секретарей входила и проверка температуры в кабинете Владимира Ильича.

Василий иногда заставал хозяина кабинета по вечерам, когда приходил подтопить на ночь. Старался все делать бесшумно, чтобы не помешать. Но Ленин все равно хоть ненадолго отвлекался: здоровался, спрашивал о житье-бытье. Очень заинтересовался, когда Кравцов рассказал однажды, что его дед по матери жил в принадлежавшей Льву Толстому деревне Старая Крапивна Тульской губернии и не раз ездил к графу просить дров.

— Ну и как, давал граф?

— Про всех не скажу, а деду вроде не отказывал.

— А дед знал, что граф — писатель?

— Слышал, конечно. Но это его не очень интересовало. Важно, что добрый был.

В другой раз Владимир Ильич поинтересовался, не собирается ли Кравцов учиться. И когда Василий сказал, что без образования, конечно, плохо, спросил, почему не идет на рабфак. Василий засмущался и ответил, что, наверное, опоздал ходить в школу. Но Ленин решительно возразил: у нас и пятидесятилетние не стесняются за букварь садиться, а вам еще и тридцати нет, и начальную школу кончили.

На другой день после этого разговора Ленин протянул Кравцову записку:

— Вот, пойдете по этому адресу. Завтра же. Это рабочий факультет. Думаю, что вас примут. И никаких стеснений. Учиться никогда не стыдно…

Потом, когда Ленин жил в Горках, Кравцов ездил туда как курьер. Но Владимира Ильича видел только раз, и то издали, на аллее парка. Почту принимали у Кравцова то Надежда Константиновна Крупская, то Мария Ильинична Ульянова. Они ни разу не отпустили курьера без обеда или хотя бы без стакана чаю.

Рабфак Василий Алексеевич окончил. До самой войны он работал в Совнаркоме РСФСР по хозяйственной части. Оттуда же, с Делегатской улицы, где располагалось тогда правительство Российской Федерации и ее Президиум Верховного Совета, в июле сорок первого года ушел на фронт. Провожал его старший сын Борис. Письма от отца приходили до января сорок второго…

Провожая отца на фронт, Борис не знал и думать не мог, что и его жизнь тесно свяжется с тем домом на Делегатской (там теперь расположен музей народного творчества). Он станет приезжать сюда, в Президиум Верховного Совета РСФСР, на заседания комиссии по рассмотрению ходатайств о помиловании, будет участвовать в обсуждении проектов новых законов, выступать в поддержку законов или предложений, внесенных прокуратурой. В том же здании был расположен и Совет Министров Российской Федерации. Там Борису Васильевичу тоже приходилось бывать довольно часто, потому что правительство России рассматривает вопросы, в курсе которых прокурору республики нужно быть непременно.

Но и в июле сорок первого, когда провожал отца, и в августе, когда сам шел на сборный пункт, и сейчас, летом сорок четвертого, получив знак высшей воинской доблести, Кравцов считал, что единственная его дорога — военная. Наверное, получился бы из него хороший военный специалист, потому что Кравцов из породы тех людей, которые умеют не только ставить перед собой цель, но и добиваться ее. В детстве он решил стать моряком и все подчинил мечте. Не его вина, что мечта эта не сбылась, помешала война. Пошел на фронт — вернулся Героем. Но случилось так, что пришлось отказаться и от армии. Кравцов стал юристом, и теперь уже ничто не могло свернуть его с избранного пути. Всего за тринадцать лет он прошел путь от рядового судьи в трибунале до первого заместителя прокурора Российской Федерации в ранге государственного советника юстиции II класса, что соответствует званию генерал-лейтенанта. И вот уже тринадцать лет возглавляет Прокуратуру России уже в ранге государственного советника юстиции I класса. В его петлицах — три больших звезды, как и у генерал-полковника.

В работе Кравцова нет поспешной суетливости, а есть неторопливая основательность. Железная организованность позволяет прокурору одолеть за день уйму дел и выкроить резерв времени для непредвиденных телефонных звонков или посещений. Потому двери его кабинета открыты для любого прокурора, которому нужен совет. Потому в его приемной почти не бывает ожидающих людей. Потому не бывает у него завалов и прорывов и его никогда не видели раздраженным. Всегда ровен, спокоен, доброжелателен. Ведь раздражение чаще всего — результат недовольства самим собой.

Казалось бы, человек, все время наблюдающий изнанку жизни, имеющий дело с самым низким, что есть в ней — цинизмом, подлостью, рвачеством, разгильдяйством, — сам должен огрубеть неминуемо. Ведь с утра до вечера проходят перед ним дела о насильниках, жуликах, хулиганах, матерых мошенниках, ловкачах, пытающихся обойти законы. Проходят во всех омерзительных подробностях. Прокурор читает материалы, в которых самым подробным образом, скрупулезно, во всех деталях описаны далеко не героические сцены.

Нельзя сказать, что эти картины не вызывают у прокуроров никаких чувств. К преступлению нельзя остаться равнодушным. Но к нему можно научиться относиться профессионально. Юристы, как правило, не сентиментальны. Лунная ночь, упомянутая в материалах дела, интересует их лишь постольку, поскольку она может пролить свет на происшествие.

Юристы, для которых всего дороже истина, исследуют мотивы поступков человека, воссоздают цепь событий, чтобы установить, кто и почему совершил преступление, кто этому способствовал и, вообще, как оно могло произойти.

Однако сказанное можно отнести к любому прокурору. А в нашем случае есть существенные нюансы. Прокурор республики — своего рода камертон, который задает тон и работе своего аппарата, и руководителям прокуратур областей, краев, округов. Его стиль работы — это и их стиль. И тут у Кравцова можно поучиться многому. Умению увидеть в любом деле главное, не опекать людей по мелочам, не подавлять своим авторитетом, уметь слушать, анализировать, делать выводы и принимать единственно верное решение в самых сложных ситуациях.

А помимо всего этого — обладать кругозором государственного деятеля, видеть перспективу, знать самые актуальные задачи сегодняшнего дня, вникать буквально во все сферы жизни страны, не оглядываться на авторитеты, какими бы высокими они ни были, потому что закон одинаков для всех. Ведь совсем не случайно же носит он звание государственного советника юстиции.

Все проекты законов и важнейших постановлений, которые готовятся в Президиуме Верховного Совета и в правительстве республики, непременно присылаются в прокуратуру Федерации на имя Б. В. Кравцова. Там должны дать заключение: все ли в этих документах соответствует Конституции, не нарушают ли они в какой-то мере, хоть в самой незначительной, ранее принятые решения, не расходятся ли со статьями утвержденных прежде законов, сведенных в различные кодексы: трудовые, правовые и прочие.

А сколько делается представлений в различные ведомства, вплоть до Совета Министров РСФСР после тщательных прокурорских проверок на местах. Вот лишь несколько из них, из числа последних: «О плохой сохранности грузов на железнодорожном транспорте»; «О спекуляции»; «О практике расследования в судах дел, связанных с посягательствами на рыбные запасы страны»; «О нарушении законов об охране социалистической собственности и борьбе с бесхозяйственностью в системе Министерства плодоовощного хозяйства».

Одновременно с этой работой лично прокурору республики приходится нередко выступать в разных организациях по правовым вопросам, читать лекции для аппарата Совета Министров и Президиума Верховного Совета республики о социалистической законности в деятельности советских органов, о вопросах государственной дисциплины. Это не просто сухие изложения истин, а разговор сведущего человека, отлично владеющего материалом и умеющего преподнести его эмоционально, снабдить примерами, представляющими интерес для аудитории. Как правило, такие лекции вызывают желание послушать их, уяснить, на них не увидишь человека с отсутствующим взглядом.

Приходится прокурору и отвечать на выступления прессы, вскрывающей негативные стороны нашей жизни в критических статьях, фельетонах, очерках, и самому писать для газет и журналов — взывать таким образом к общественному мнению, будоражить его, фокусировать внимание на проблемах, которые сегодня особенно актуальны.

Однако за всей этой нескончаемой чередой важных государственных дел Борис Васильевич не упускает из поля зрения и гражданина, которому нужна защита закона. Тут он не жалеет ни сил, ни времени. И требует того же от подчиненных как в республиканской прокуратуре, так и в областных, краевых, автономных. Едва ли возможно сказать, сколько людей признательны этому человеку за то, что осталось неопороченным их честное имя, что сохранилась вера в отзывчивость людей, в то, что есть на земле правда и справедливость.

Одно такое дело запомнилось ему особенно.

Внешне было оно совсем не броским: не требовало ни бессонных ночей для обдумывания, ни изнурительных допросов, когда тебя стараются запутать, навести на ложный след, а то просто молчат и от всего отпираются; не было затаившихся преступников, которых непременно нужно отыскать, а затем изобличить.

Была обыкновенная работа, однако до одурения въедливая и невероятно монотонная, в кабинетах, заставленных шкафами с папками документов, в просторных кабинетах с массивными полированными столами и в тесных клетушках, где пахло пылью.

Старший бухгалтер базы № 6 Мосгосснабпродторга В. А. Петренко работала сначала, видимо, неплохо, ибо никаких замечаний за пять лет не получила. А за следующие полтора года на нее наложили семь (!) дисциплинарных взысканий, не раз лишали премий и в конце концов уволили. Бухгалтер обращалась в торг, в районную, а затем и в городскую прокуратуру. Однако там в действиях администрации базы ничего противозаконного не нашли, а факты, предоставленные в распоряжение следствия, свидетельствовали против Петренко.

Дело тянулось почти три года. Бухгалтер писала, протестовала, доказывала, что не виновата, а дирекция, точнее, исполняющий обязанности директора базы И. М. Асписов, документально подтверждал, что старший бухгалтер отказывалась от выполнения служебных обязанностей и даже была уличена в незаконном приобретении дефицитных товаров с базы.

Логика борьбы привела молодую женщину в Прокуратуру РСФСР. Дело было поручено прокурору управления общего надзора Александру Нездыменко. И тот начал прокурорскую проверку.

Что такое бухгалтерия — известно в общих чертах любому человеку. И так же известно, что дело это весьма далеко от понимания несведущих людей.

Именно здесь, в бухгалтерии, все подчинено строгим законам арифметики, где бесстрастные цифры дают специалисту полную картину состояния любого дела в любом хозяйстве любой отрасли промышленности и сельского хозяйства нашей страны. Прокурор и начал исследовать нескончаемое количество финансовых документов, от одного вида которых можно было впасть в уныние. Но чем дальше забирался он в дебри балансов, счетов, отчетов и накладных, актов ревизий и проверок, тем яснее становилась картина.

Честный человек встал поперек дороги махинаторам и превратился в их жертву. С одной стороны — правда, закон, с другой — амбиция, страх разоблачения.

Поначалу схватка носила явно неравный характер. Исполняющий обязанности директора базы действовал не один. Нашлись верные подручные, люди без особой щепетильности и твердых моральных принципов. Унять строптивого финансиста им показалось делом весьма не сложным. Петренко ставили в такие ситуации, в которых она вынуждена была отказываться от выполнения указаний администратора, ибо потом они обернулись бы против нее. В ход пошли слухи и даже клевета.

Петренко обращается к руководству базы, торга, в контрольные органы. Но все оборачивается против. Ревизионные комиссии почему-то приезжают с опозданием, а об их визитах становится известно заранее, и на базе успевают в срочном порядке стянуть концы с концами.

Провела, к примеру, Петренко вместе с материально ответственными кладовщиками внезапную проверку тары в бакалейно-кондитерской секции базы. Вскрыла значительные несоответствия тому, что должно иметься в наличии по документам, составила акт, направила его вместе со своей докладной запиской непосредственно своему начальнику — главному бухгалтеру торга Л. Беровой и попросила создать новую, более авторитетную комиссию для скрупулезной проверки.

Однако Берова на записку не отреагировала. А поскольку официальный сигнал проигнорировать все же было невозможно, комиссию создали. Только приступила она к работе через два дня после сообщения старшего бухгалтера о злоупотреблениях. Срок вполне достаточный, чтобы ликвидировать элемент внезапности.

И комиссия застала на базе вполне благопристойную картину. Недостача товаров выразилась в пустяковой сумме — семнадцати рублях и двух копейках. Понятно, что Петренко под такой инвентаризационной описью поставить свою фамилию не могла. Написала свое особое мнение. Однако председатель комиссии наотрез отказался приобщить его к материалам. Тогда Петренко посылает свое особое мнение фототелеграммой на имя все той же Беровой. И опять должной реакции нет.

Эта история стала быстро обрастать всевозможными письмами, жалобами, приказами. Женщину старались опорочить всюду, где только можно, даже в институте, в котором она училась: послали туда отрицательную характеристику, хотя ее никто не запрашивал.

Уже саму Петренко обвиняют во всех грехах, пытаются доказать: не кладовщики злоупотребляют своим служебным положением, а она беззастенчиво требует от них продукты и получает их без оплаты.

Так было заявлено в прокуратуру Севастопольского района Москвы. Пришлось возбудить против бухгалтера уголовное дело. Правда, вскоре его прекратили за отсутствием состава преступления. Кладовщики во время очных ставок признались, что умышленно наговорили на невинного человека, ибо она мешала им спокойно жить.

Когда картина стала проясняться благодаря дотошной работе прокурора, о ней доложили Б. В. Кравцову. Тот распорядился держать его в курсе дела.

Конец этой истории вполне закономерен и справедлив. Вот он.

«Министру торговли РСФСР тов. Шиманскому В. П.

…Прошу Вас принять меры к отмене приказов о наложении дисциплинарных взысканий и увольнении Петренко В. А. с работы и восстановить ее в прежней должности. В соответствии со ст. 221 Кодекса законодательств о труде РСФСР выплатить Петренко В. А. средний заработок за время вынужденного прогула со дня увольнения…

Для сведения сообщаю, что прокуратурой Севастопольского района г. Москвы было возбуждено уголовное дело в мае 1980 г. в отношении должностных лиц базы № 6. Расследованием установлено, что в деятельности старшего бухгалтера Петренко отсутствует состав преступления.

Следственным управлением Прокуратуры РСФСР 28 февраля 1983 г. уголовное дело в отношении Петренко прекращено за отсутствием состава преступления.

О принятом решении прошу Вас сообщить в Прокуратуру РСФСР.

Прокурор РСФСР

государственный советник юстиции I класса

Б. В. Кравцов».

Тут надо сделать некоторые пояснения.

Дело в том, что прокуратура Севастопольского района, проявила себя во всей этой истории не с лучшей стороны. Она то возбуждала против бухгалтера уголовное дело, то прекращала его, поскольку база снабжала ее все новыми «фактами». Причем следователь, которому было поручено вести дело, занял тенденциозную позицию в отношении Петренко, что совершенно недопустимо с точки зрения процессуального кодекса. Никто не провел такой добросовестной проверки всех материалов, какую осуществил в конце концов работник прокуратуры республиканской.

Вот почему пришлось вмешаться Б. В. Кравцову.

И самый последний документ.

«В Прокуратуру РСФСР.

Сообщается, что 30 августа 1984 года Фрунзенским районным судом рассмотрен и удовлетворен иск прокурора Севастопольского района г. Москвы к Асписову И. М. о взыскании с него 432 руб. 12 коп. в пользу Петренко В. А. …»

Уйма неотложных дел часто даже в выходные дни держит его на работе. Но если вдруг выдается свободное воскресенье, Кравцов любит отправиться на рыбалку. Лучшего отдыха он себе не представляет.

Однажды такой приятный день выдался в начале осени. Накануне, в субботу, Борис Васильевич вместе со школьным другом Глебом Сочевко, дипломатическим работником, поставили палатку на берегу одного из искусственных подмосковных морей. Наступил вечер. Уютно пощелкивал костер, будто кто-то невидимый грыз орешки.

— Послушай, как тихо, — сказал Кравцов.

— Да, здорово, — негромко откликнулся Глеб. — Пожалуй, только у нас в России осталось такое приволье: рядом со столицей и рыба клюет, и гриб растет, и олень бродит. В Западной Европе такой благодати давно уже нет.

— А сколько мы бьемся, чтобы сохранить все это.

— Кто «мы»?

— Прокуратура. К закону об охране природы имеем самое прямое отношение: следим, чтобы не нарушали.

— Закон-то хороший, а следите вы плохо. Сколько рек без рыбы осталось. Всю потравили…

— Может, и недостаточно следим. Но ведь не так давно почти не наказывали за вред природе. Теперь и судят и наказывают крепко. У нас для этого специальная служба есть.

— Речная или рыбная?

— Служба общего надзора. Слышал про такую?

— Слышать-то слышал, а толком не представляю. Я так думаю, что первое дело прокуроров — карать преступников.

— Вдвойне не прав. Во-первых, караем не мы, а суд. А во-вторых, главное наше дело — защита. Защита закона. — Кравцов пошуровал в костре и продолжал: — До чего же у многих людей убогое представление о нашей работе! У тебя даже. Впрочем, мы сами во многом виноваты: мало рассказываем о прокуратуре в печати, в школе, по телевидению. Вот и кажется многим, что прокуроры только обвиняют. А это так же неверно, как если бы сказать, что главное для вас, дипломатов, уметь лавировать, не говорить ни да, ни нет.

— Ну, чем вы занимаетесь, можно понять из названий ваших отделов. Я, когда к тебе шел, читал на дверях кабинетов: «Отдел по надзору за рассмотрением в судах уголовных дел», «Отдел по делам несовершеннолетних», «Отдел по надзору за местами лишения свободы»…

— Но у нас еще много отделов на других этажах. Контрольно-инспекторский, систематизации законодательства, отдел по надзору за следствием в органах государственной безопасности…

— За ними тоже надзираете?

— Закон для всех одинаков. И главное назначение прокуратуры — следить за тем, чтобы эти законы не нарушал ни один орган управления, ни одно должностное лицо, ни один гражданин. Так было записано в положении о прокуратуре еще в двадцать втором году, когда она была создана. И потому прокуроры подчиняются только закону.

— Отделены, как церковь…

— Не совсем так. Даже совсем не так. Вера у нас с государством одна. А то, что ни от кого не зависим, кроме закона, это факт. И быть иначе не может.

Глеб хотел, видно, вставить какое-то слово, но Борис его опередил:

— А кто, по-твоему, борется с бесхозяйственностью, расточительством, выпуском недоброкачественной продукции, приписками?

— Вы! Вы боретесь. Угадал? Хотя я-то полагал, что не только вы.

Кравцов улыбнулся:

— Конечно, не одни мы. Но дело часто и до нас непосредственно доходит. И тогда привлекаем к ответственности, невзирая на лица. От бригадира и цехового мастера и до министра.

— Ну, положим, что касается министра…

— Не скажи. Совсем недавно на имя одного внесли представление. Написали, что на заводах его министерства плохо выполняется трудовое законодательство. А перед этим провели проверку. По цехам ходили, говорили с людьми, смотрели приказы, коллективный договор, другие документы. И выяснили, что довольно часто в системе министерства превышаются нормы сверхурочных работ. Вскрылись и другие нарушения трудового законодательства.

— А профсоюзы на что?

— Они тоже не всегда принципиальны. Директор попросит — не очень перечат. Вроде бы на благо государства стараются, а какими мерами — неважно. Лишь бы план вышел.

— Что же дальше было?

— Министр собрал коллегию, пригласил директоров предприятий, председателей завкомов. Прокурор по общему надзору при этом присутствовал. После весьма бурной коллегии появился приказ. Министр обещал строго наказывать за нарушение закона. Копию приказа нам прислали. А мы через полгода-год проверим, как на местах исправляют положение. Если снова обнаружим нарушения, напишем в Совет Министров республики. Вот так обстоят дела. Понял?

— Просветился малость…

— Тогда вот тебе еще пример. Для общего развития. Видел, как продавцы отпускают вино подросткам?

— Случалось.

— А знаешь, скольких поснимали за это с работы?

— Вот этого не ведаю.

— Точную цифру я тебе назвать сейчас не смогу, но уволили довольно многих. С запрещением работать в торговле. Есть специальное постановление, не разрешающее продавать спиртные напитки несовершеннолетним. Продавцы о нем прекрасно знают, а нарушают. Значит, должны отвечать.

— Ну, в каждый магазин по контролеру не поставишь…

— И не надо. Они в любой магазин могут прийти в любой момент. А я лично пока пойду за дровами. — Он шагнул в сторону и сразу растворился в темноте.

Глеб слышал, как Борис ломает сушняк. Через несколько минут Кравцов появился, прижимая к себе охапку толстых сучьев. Поникший было костер снова начал набирать силу. Сухие дрова занялись дружно и жарко. Темнота отступила за круг света и стала еще плотнее. Лишенный звуков лес казался таинственным

— Слушай, — заговорил Глеб. — Все хочу спросить, да забываю. Что, «медвежатники» совсем перевелись?

— Чего это ты о них спохватился?

— Да так, ничего. Интересно, в кого они переквалифицировались? В слесарей?

— Я для него бесплатный лекторий устроил, а его все на шутки тянет.

— А ты на рыбалке, а не на заседании ученого совета университета.

— Я там лекций не читаю, а проблемы обсуждаю. Считай, что просвещаю тебя по другой линии — как член общества «Знание». Так что можешь написать отзыв о прослушанном.

— Тем более, после лекции положено отвечать на вопросы. Так что же теперь «медвежатники» делают?

— В основном воспоминания пишут: «Тайны забытой профессии». Ты бы еще о бандитизме вспомнил и об организованной преступности. С этим тоже давно покончено.

— Знаю, видел по телевизору, как Высоцкий с ними расправился.

— Ну, это лишь один эпизод, доведенный авторами до обобщения. Впрочем, тенденция там схвачена верно: с бандитизмом после войны пришлось повоевать основательно.

— А теперь?

— Что теперь?

— Почтовый поезд, как было в Англии, у нас ограбить не могут? Там взяли, если не ошибаюсь, на семь миллионов фунтов стерлингов.

— Да пока не было такого.

— Нет, ты скажи, могут или не могут?

— Даже если допустить такую возможность, то все равно не будет означать, что у нас появилась организация преступников. Организация — понимаешь? Именно с организованной преступностью не могут справиться во многих странах. Там есть целые корпорации, для которых никакие законы не писаны. Возьми контрабандистов, валютчиков, морских пиратов, которых день ото дня становится все больше. Справиться с ними весьма непросто.

— Съездил бы, поделился опытом.

— А мы делимся. И сами ездим, и к нам приезжают из-за границы. И знаешь, что их больше всего интересует? Служба общего надзора. Такой на Западе нет и быть не может. Там только профсоюзы разговаривают с администрацией. Прокуроры в это дело не встревают. А попробуй у нас уволить человека без особых оснований — тут же в прокуратуру пойдет. И правильно сделает.

— У нас один начальник любит приговаривать: «Иди, иди, и никакой профсоюз тебе не поможет».

— Шутить вот может, а уволить не выйдет.

— Да он и не увольняет, это у него присказка такая.

На берегу залился колокольчик. Рыбаки вскочили и побежали к воде. Кравцов включил фонарик и осветил сигнализацию — короткие донные удочки с крепкими лесками и звонками. Колокольчик на одной из донок продолжал позвякивать.

— Посвети, — он передал фонарик Глебу, а сам начал выбирать леску.

Наживку — пескарика — схватил большой, примерно на полкилограмма окунь. Темно-зеленый, с широкими поперечными полосами, яркими красными плавниками и таким же хвостом, он был очень красив.

— Хорош! — сказал Глеб. — Даже жалко, что попался.

— Нет, это он хорошо сделал. Еще бы с десяток таких. — Кравцов снял рыбину с крючка и прикинул вес на руке. — Уха из окуней — большой деликатес. А если еще и ершиков добавить… Эх!

Они вернулись к костру. Огонь почти уснул. Воздух набирал свежесть и влагу.

Николай Лучинин

СТРАЖ ЗАКОНА

— Когда же мы увидимся?

Стоя на подножке вагона, Лавров глядел в печальные и ласковые глаза жены. Еще одна разлука! Сколько их уже было и сколько еще будет, а вот привыкнуть невозможно.

Протяжно и глухо прозвенел второй звонок.

— Скоро, Верочка, скоро, — сказал Лавров. — Похлопочу, чтобы не тянули с жильем. Постараюсь, в общем, ты же сама понимаешь…

— Уж ты похлопочешь! — проговорила, грустно улыбаясь, Вера Андреевна, прекрасно понимавшая, что в чем, в чем, а уж в бытовых-то делах муж ее — человек беспомощный, от него не жди проку.

— Проходите в вагон, гражданин, — раздался за спиной Лаврова строгий бас проводника. — Отправляемся. Надо все-таки соблюдать…

Лаврову хотелось еще раз обнять жену, но он успел лишь наспех поцеловать ее: вагон резко дернулся, Вера Андреевна легко побежала вдоль платформы, не отводя взгляда от окошка тамбура. Лавров махал ей рукой.

Кончилась платформа. Вера Андреевна повернулась и быстро зашагала к выходу. Она спешила, беспокоясь, что сын вернется из школы и не попадет в квартиру.

По небу неслись густые облака. Порывистый январский ветер бросал в лицо холодные капли дождя.

Юрий Никифорович долго не заходил в свое купе. Он стоял в тамбуре, ожидая, пока проводник раздаст постели, а пассажиры устроятся на своих местах, разместив чемоданы и узлы. Свой большой, видавший виды чемодан Лавров легко закинул на багажную полку, едва войдя в вагон, и сейчас ему не о чем было заботиться. Началась дорожная жизнь — та, которую всегда с нетерпением ожидаешь и которая уже через несколько часов начинает утомлять своей бездеятельностью, а к концу первого дня окончательно надоедает.

— Пройдите в вагон, гражданин, — услышал Юрий Никифорович уже знакомый бас проводника. — Подмести надо. Ишь грязь-то понатаскали…

Лавров вошел в свое купе, поздоровался со спутниками, повесил на крюк объемистый портфель и, усевшись у окна, задумался.

Что ожидало его на новом месте?

Нельзя сказать, чтобы Юрий Никифорович был встревожен предстоящими переменами в жизни, — нет, он слишком привык к ним. Он умел находить с людьми общий язык — язык немногословный, деловой, свидетельствующий о Лаврове, как о человеке вдумчивом, проницательном и сдержанном. Эту сдержанность, умение владеть собой иные принимали за равнодушие, бесстрастность, но это только поначалу, пока не убеждались в том, что за тихим, ровным голосом Лаврова, за лаконизмом его фраз и внешней невозмутимостью кроются чуткость к людям, озабоченность их невзгодами, искреннее желание помочь.

В вагоне было тихо. Соседи по купе улеглись. Улегся и Юрий Никифорович.

Дома ему казалось, что вот войдет в вагон, ляжет и проспит все время пути — напряжение последних дней давало себя знать. Но спать он не мог. Вглядываясь в причудливый узор светло-серого линкруста на вагонной переборке, Лавров вспоминал все, что говорили ему товарищи о городе, в который он ехал. Областной прокурор и начальники отделов не раз бывали в этом городе и хорошо его знали. Все считали, что объем работы на новом месте будет шире, чем в районной прокуратуре.

— И не думайте, что с вашим приездом все уладится, как по мановению волшебной палочки, — предупреждал областной прокурор Иван Дмитриевич Щадилов, хотя Лавров вовсе этого и не думал, — не настраивайте себя так. Работы там — непочатый край, сумейте прежде всего отделить главное от второстепенного. У нас еще есть, к сожалению, прокуроры, не видящие главного за житейскими мелочами. И еще одно прошу вас твердо усвоить, Юрий Никифорович: главное теперь не только в борьбе с преступностью, но в предупреждении преступлений. Наша святая обязанность — разъяснять советские законы. Как это делать? — спросил Иван Дмитриевич и сам же ответил: — Надо чаще бывать у рабочих на заводах, на стройках, пристальнее всматриваться в жизнь и, расследуя преступление, проверять, как, почему оно возникло и как можно было его избежать. Ясно? Впрочем, америк я вам и не собирался открывать. Так — напутствие, — улыбнулся Щади-лов. — А теперь — прощайте…

Он крепко пожал Лаврову руку и, провожая его до дверей кабинета, добавил:

— Не забывайте… Звоните, пишите. А я недельки через три-четыре наведаюсь к вам.

Лаврову приятно было вспоминать этот разговор со Щадиловым. Хоть америк тот ему и впрямь не открыл, но не в этом дело. Сам тон беседы был таким дружеским, а пожелания такими искренними, что, казалось, все будет хорошо и непривычное станет привычным, а незнакомые люди непременно окажутся — пускай не сразу! — хорошими, верными товарищами и помощниками.

…Юрий Никифорович проснулся от громкого и назойливого жужжания. Не сразу поняв, в чем дело, он отворил дверь и увидел, что неугомонный проводник, путаясь в черном шнуре, тащит по коридору тяжелый пылесос.

Значит, скоро город…

Гостиница находилась вблизи вокзала. Дежурный администратор дремал, сидя в глубоком кресле. Лавров подошел к окошечку, предъявил паспорт.

— Вам должны были позвонить относительно номера, — сказал он.

— Да, номер для вас заказан. Вы надолго к нам?

Лавров и сам этого не знал. Все зависит от того, когда ему дадут квартиру.

— В город надолго, а сколько проживу в гостинице — пока не знаю. Если можно, устройте меня в отдельном номере, — попросил Лавров.

Возвратив заполненную анкетку, он получил пропуск и поднялся на третий этаж. Дежурная, полная женщина с заспанным лицом, мельком взглянув на листочек, сказала:

— Пройдите. — И повела Лаврова по коридору. Открыв дверь комнаты, она включила свет: — Отдыхайте.

Комната, небольшая, но уютно обставленная, Лаврову понравилась. В ней имелось все необходимое.

Юрий Никифорович решил, что завтра с утра он прежде всего зайдет к секретарю горкома партии: кто-кто, а уж он-то сумеет рассказать о городе самое главное, дать почувствовать его атмосферу…

Позавтракав в ресторане, Лавров возвратился в свой номер. Шел десятый час. Взяв телефонную трубку, Юрий Никифорович попросил соединить его с первым секретарем горкома партии.

— Товарищ Давыдов? Здравствуйте. Говорит Лавров. Вам сообщили о моем назначении? Я хотел бы с вами встретиться.

— Пожалуйста, заходите, товарищ Лавров, — ответил секретарь горкома. У меня сейчас два товарища с завода. Думаю, через полчаса освобожусь.

…В приемной Давыдова посетителей не было. За столом сидела худенькая белокурая девушка, технический секретарь. Стоявший у нее на столе телефон то и дело звонил.

Лавров осмотрелся. Приемная небольшая, на одной двери табличка с надписью «С. С. Давыдов», на другой — «Я. П. Дымов».

«Вероятно, второй секретарь», — подумал Лавров и развернул предложенную ему газету.

Вскоре открылась дверь кабинета первого секретаря, оттуда вышли два человека.

— Пожалуйста, заходите, — сказала девушка.

На вид секретарю горкома можно было дать лет сорок пять. Это был мужчина среднего возраста, с аккуратно причесанными, уже седеющими волосами, в темном строгом костюме. Лаврова он встретил приветливой улыбкой.

— Прошу садиться… — и протянул руку. — Мы недавно разговаривали с Щадиловым, он мне сказал, что к нам должен приехать новый товарищ. Да и в обкоме у нас был разговор на эту тему. Вам раньше приходилось бывать в нашем городе? — спросил секретарь, усаживаясь в кресле напротив Лаврова.

— Нет, не было случая…

— Вы не местный? — спросил Давыдов.

— Нет, сибиряк. Из Иркутска я. В сорок первом окончил юридический факультет МГУ, в начале войны был призван в армию, служил следователем прокуратуры одной из дивизий на Калининском фронте. После ранения и госпиталя был направлен в распоряжение прокурора области. И прирос к этим местам. Вначале был следователем, затем помощником прокурора района, а последние годы — прокурором. Теперь уж привык, освоился…

— Я тоже не здешний, — сказал Давыдов, — после освобождения области от фашистов был командирован сюда на партийную работу. Правда, потом три года учился в Москве, в Высшей партийной школе, но по окончании снова вернулся сюда.

Секретарь рассказал Лаврову о городе.

— Точных сведений о состоянии законности в городе я, признаться, сейчас не имею, — продолжал Давыдов. — Но надо сказать, что преступность у нас есть. И что хуже всего — не все преступления раскрываются. В торговых организациях бывают растраты, хищения; на заводах иной раз нарушают трудовое законодательство. В некоторых колхозах не соблюдается Устав сельхозартели. Надеюсь, вы со временем разберетесь со всем этим, а тогда и нас проинформируете.

— Попытаемся, товарищ Давыдов, — скупо, в свойственной ему манере, отозвался Лавров. — Время покажет. Я ведь еще и в прокуратуре-то не был, не знаю, какие у них там дела.

— Ну а город как? Каково первое впечатление? — видимо, желая разговорить нового прокурора, спросил Давыдов и протянул Лаврову только что надорванную пачку «Беломора». — Курите?

— Спасибо… — Лавров чиркнул спичкой, поднес огонек Давыдову, прикурил сам и, затянувшись, сказал: — Мало я еще видел, но город, знаете, есть город. Шумновато.

— Где вы остановились?

— В гостинице, — сказал Лавров, — против вокзала. И подумал: «Не заговорить ли о квартире? Я же обещал Вере не откладывать… Нет, это было бы слишком! Не успел приехать, не познакомился еще толком и сразу с просьбами. Отложим…»

Но откладывать не пришлось.

— Семья с вами? — спросил секретарь горкома.

— Нет, товарищ Давыдов, пока еще в районе.

— Что так?

— Да ведь, видите ли, надо сначала осмотреться, устроиться как следует. Подождем…

— Скоро устроитесь, — сказал Давыдов. — У нас как раз один дом почти готов, отделка осталась. Я поговорю в исполкоме. Две комнаты устроят?

Лавров был явно смущен и не мог этого скрыть.

— Вполне, товарищ Давыдов, нас всего трое: я, жена да сынишка, — каким-то даже виноватым голосом сказал он.

Зазвонил телефон. Давыдов снял трубку и, скороговоркой сказав: «Еду, еду», — встал с места.

— Ладно, к этому делу мы еще вернемся. А пока не подвезти ли вас до прокуратуры, товарищ Лавров? Я как раз в ту сторону.

— Нет, спасибо, — отказался Юрий Никифорович. — Пройдусь по городу, осмотрю его.

Секретарь широко распахнул обитую темной клеенкой дверь и, пропустив Лаврова вперед, на ходу обратился к девушке:

— Я, Варенька, часа через два вернусь.

У машины Давыдов протянул Лаврову руку:

— Заходите, Юрий Никифорович, звоните.

Машина мягко взяла с места, а Лавров неторопливо побрел по незнакомой улице, вдыхая влажную прохладу серого январского дня.

Вдоль тротуара четким строем стояли развесистые каштаны. Их ветки были унизаны хрупкими, слезящимися сосульками. Студеные капли гулко падали на кожаную шапку Лаврова.

По левую сторону железнодорожного полотна за солидной каменной оградой раскинулся парк.

«Летом здесь, наверное, зелено и солнечно, — подумал Лавров. — Будем с Сашкой в парк ходить, а то, может, и за город ездить, к речке…»

Мысль о сыне вернула его к беседе с Давыдовым. Хорошо, что так вот просто, а главное, не по его, Лаврова, инициативе, возник разговор о квартире. Давыдов, видимо, умеет сочетать большие дела с так называемыми мелочами. А ведь бывает, что работники его масштаба вольно или невольно устраняются от разрешения вопросов, которые касаются личной жизни человека. И как это неверно! Неужели не ясно, что от этого личного зависит общее! Взять хоть его, Лаврова. Конечно же, когда Вера и Сашка будут здесь же, рядом, ему будет спокойнее.

Лавров пересек улицу и, ускорив шаг, направился к домику, на который указал ему, откозыряв, молоденький постовой милиционер.

— Товарищ Прохоров у себя? — спросил Юрий Никифорович у секретаря. Она, не отрывая глаз от папки с бумагами, кивнула в сторону двери за ее спиной.

В кабинете над столом склонились двое. Отвлеченные скрипом отворившейся двери, они вопросительно взглянули на вошедшего.

— Лавров, — коротко представился Юрий Никифорович.

— А я с утра вас ждал. Вы что, не поездом? — спросил прокурор Прохоров, протягивая Лаврову руку.

— Поездом, вчера, — ответил Лавров.

— В гостинице остановились? Мы там номер забронировали.

— Да, спасибо. Все в порядке.

— Потом закончим. Позже, — сказал Прохоров, обращаясь к следователю, все еще стоявшему у стола с бумагами.

— Нет, зачем же! — вмешался Лавров. — Продолжайте, а я посижу, если не возражаете.

— Хорошо! Да что же я не предложил вам раздеться? Пожалуйста, товарищ Лавров, — спохватился Прохоров. — Прошу! — И он показал на стоявшую в углу вешалку.

Следователь продолжал доклад о законченном уголовном деле. Сидя на диване, Лавров внимательно наблюдал.

Прочитав обвинительное заключение и сделав кое-какие поправки, Прохоров его утвердил.

— Направляй в суд, — сказал он.

Следователь направился к выходу, но по дороге бросил на Лаврова внимательный, оценивающий взгляд.

Когда они остались вдвоем, Прохоров, выждав, не скажет ли чего Лавров, заговорил первым.

— Приказ я получил позавчера. Предупредил работников, чтобы готовили материалы для акта.

— Работники прокуратуры у вас сейчас все на месте? — спросил Лавров.

— Да, — ответил Прохоров и повторил: — Они знают, что вы должны приехать. Приказ я им объявил.

— Так, может быть, вы, Петр Петрович, познакомите меня с сотрудниками? А после этого мы продолжили бы разговор и условились о нашей совместной работе на ближайшие дни.

Прохоров встал. На вид это был совсем еще крепкий человек, с движениями сильными и четкими, с широкими плечами и молодым, зорким взглядом. Пожалуй, только цвет лица — нездоровый, серый — говорил о солидном возрасте.

Вместе с Прохоровым Лавров прошел по кабинетам. Петр Петрович представлял работникам нового прокурора и делал это спокойно, словно ничего не менялось в его жизни с появлением Лаврова. А Юрий Никифорович немного волновался, чувствовал себя скованно.

— Ну как? — спросил Прохоров, едва они вернулись в кабинет. — Каково впечатление?

— Воздержусь, Петр Петрович, — сказал Лавров. — Рановато говорить о впечатлении.

— Конечно, конечно! — согласился Прохоров и спросил: — С чего же мы начнем?

— Хотелось бы прежде всего познакомиться с вашей отчетностью. Это поможет мне представить объем работы прокуратуры, — сказал Лавров. — А вы, Петр Петрович, возьмите на себя, пожалуйста, подготовку проекта акта. Что бы я хотел в нем видеть? Ну, во-первых, основные сведения о ваших работниках: кто чем занимается, у кого к каким делам интерес, — это ведь очень важно. Затем надо подготовить список не законченных расследованием дел, указав сроки, содержание каждого дела; есть, вероятно, и такие материалы, по которым еще не приняты решения, разные жалобы… Хорошо бы, конечно, в этом же акте сказать о том, что мешает работе прокуратуры, как прокуратура боролась за укрепление законности, уменьшение преступности… Кроме того, Петр Петрович…

— Но позвольте, — прервал Прохоров. — Это же получится слишком большой акт! Придется оторвать людей от основной работы, и не на день или два. Не знаю, не знаю…

— Поверьте, Петр Петрович, что для людей это будет только полезно, — заверил Лавров. — Они серьезно проанализируют свою деятельность за прошлый год — ведь сейчас январь! — многое увидят заново.

— Да нет, я же не возражаю, — вздохнув, произнес Прохоров, — но помнится, пять лет назад я принимал дела совсем иначе: в акте значилось лишь то, что было в производстве. К тому же вчера я звонил в прокуратуру области, и мне предложили пятнадцатого января быть в районе по месту нового назначения. А сегодня десятое. Как видите, времени осталось мало.

— Тем более надо поторопиться, — улыбнувшись, сказал Юрий Никифорович.

— Но кто будет давать указания? — не удержался от вопроса Прохоров.

— Конечно, вы! — сразу поняв, как важно это для честолюбия старого прокурора, сказал Лавров.

— Хорошо. — И, вызвав секретаря, Петр Петрович распорядился: — Пригласите сюда оперативных и технических работников.

Через несколько минут все собрались в кабинете. Прохоров оставался за своим столом. Лавров сел чуть сбоку на диване, и собравшиеся могли незаметно рассматривать нового прокурора, строя различные предположения о том, каким он окажется начальником.

К Прохорову все давно привыкли, узнали его сильные и слабые стороны, поняли, как делать то, что считаешь необходимым. Привыкли и к забывчивости своего прокурора, и к тому, что вовсе не всегда он проверял, выполняются ли его поручения. В общем, что говорить: с прежним можно было ладить, если, конечно, не лезть на рожон. А вот с этим!..

— Как вам известно, — начал Прохоров, — Юрий Никифорович Лавров назначен к нам прокурором города. Я еду в район. Мы с Юрием Никифоровичем пригласили вас, чтобы поговорить о том, как должен выглядеть акт приема и сдачи дел, кто из вас и что будет делать…

И Петр Петрович повторил все, о чем они договорились с Лавровым.

Прощаясь с Прохоровым, Юрий Никифорович сказал, что сегодня уже не вернется в прокуратуру, так как вечером хочет познакомиться с начальником городского отдела милиции.

— Хорошо, — сказал Прохоров. — Машина у подъезда.

— Не нужно, — отказался Лавров. — Хочу походить по городу, я ведь здесь впервые.

Назавтра, знакомясь с работой прокуратуры по документам, Лавров уже решал возникающие вопросы и дела, беседовал с сотрудниками, разъяснял им, что для него сейчас наиболее важно и почему, знакомился с делами, которые находятся у следователей. Работа следователей несколько огорчила его: он столкнулся с вялостью, равнодушием и кустарщиной, которые были проявлены в некоторых случаях. Два дела уже побывали в суде и возвращены для дополнительного расследования: одно — из-за недостатка доказательств, другое — из-за пренебрежения к процессуальной форме.

И Лавров решил, что, как только акт будет подписан, он проведет со следователями специальное совещание, выслушает их, предъявит им свои обязательные требования.

«Есть вещи, которые надо ломать круто. Полумерами здесь не обойтись, — подумал он. — А раз так, то и тянуть незачем…»

Приостановленные уголовные дела Юрий Никифорович обнаружил в шкафу, где хранились проверенные жалобы этого года.

«Да… — подумал Юрий Никифорович, — давно не прикасались… Но ведь приостановленные дела — это ненаказанные преступники! Принимаются ли меры к их розыску?» Одно за другим Лавров просмотрел все дела и вызвал к себе следователя Жабина.

— Вот это дело, товарищ Жабин, приостановлено еще четыре года назад, — сказал Юрий Никифорович, показывая на раскрытую папку с желтоватого вида листками. — Учетчик свинотоварной фермы колхоза обвинялся в присвоении двух поросят. Зачем же держать лишнее неоконченное дело? Согласитесь, что оно может потерять всякую актуальность, четыре года прошло с момента совершения преступления!

Жабин слушал молча, не перебивая, и лишь изредка кивал в знак согласия своей крупной лысеющей головой.

— И совсем иное это дело, — продолжал Юрий Никифорович, откладывая в сторону первую папку и раскрывая другую. — Смотрите: в архиве оказалось дело опасного преступника. Несколько лет он уходил от ответственности, а кто знает, остановился он на ограблении той колхозницы или продолжает действовать? Я бы, например, не стал успокаиваться на одном лишь поручении милиции разыскать скрывшегося Николаева, но и сам бы активно занялся совместно с милицией отысканием преступника. Тем более — есть же какие-то нити, известен адрес женщины, с которой этот Николаев был связан: Хоперск… Как хотите, Дмитрий Владимирович, но это дело надо доводить до конца. Думаю, вам придется съездить в Хоперск и начать действовать, искать Николаева. Когда бы вы могли приступить к этому?

Следователь, тяжело дыша, ответил:

— Дня через три могу поехать, Юрий Никифорович… — И глухим голосом добавил: — Вообще-то вы правы, мы с Николаевым здорово просчитались. Но текущие дела, знаете, захлестывают, прямо вам скажу.

Вскоре Лавров занялся данными о преступности, работой милиции, народных судов. Факты говорили о том, что количество преступлений, совершаемых в городе за последнее время, не снизилось. В чем же дело? И почему это ни у кого не вызывает тревоги? Или, может быть, он, Лавров, еще просто плохо знает людей и ему еще рано обвинять их в равнодушии, терпимом отношении к тому, чего нельзя терпеть? В прокуратуре народ совсем неплохой, но как-то не чувствуется инициативы, не видно увлеченности своим делом, творческого отношения к нему. Стиль, что ли, такой?.. И Лавров постепенно приходил к выводу, что опытный и, наверное, даже совсем неплохой прокурор Прохоров, в сущности, мало интересовался результатами своей работы.

— С утра до вечера ни минуты свободной, — жаловался однажды Петр Петрович, — одной только почты столько, что полдня тратишь. Целый день жалобщики, работники милиции приходят за санкциями, за консультациями. Свои следователи и помощники осаждают, множество телефонных звонков с предприятий, учреждений. Смотришь — и день прошел…

Тогда Лавров как-то не придал особого значения этим словам, но сейчас он начал понимать ошибку старшего товарища. Прокурор сидел в кабинете и решал текущие вопросы, а работники прокуратуры выполняли его поручения, причем были и такие, которые не чувствовали своей личной ответственности за порученное дело. Видимо, Прохоров просто не спрашивал с них этого.

«Конечно, кое-что придется постепенно ломать», — размышлял Юрий Никифорович.

И, взвесив все, что ему удалось для себя уяснить за столь короткий срок, Лавров решил в первую очередь внимательно изучить характер жалоб. Именно они помогут понять состояние законности, а также нужды, требования, запросы людей.

Количество жалоб, как показал анализ, из месяца в месяц не уменьшалось. И большинство из них говорило о нарушении трудового законодательства, Устава сельскохозяйственной артели, об ущемлении жилищных прав граждан. Многие жалобы казались вполне обоснованными.

«Надо определить, с каких предприятий поступает наибольшее количество жалоб», — решил Юрий Никифорович и пригласил, к себе Корзинкину Александру Мироновну.

Эта женщина, лет тридцати с лишним, всегда подтянутая, с умным взглядом, сразу понравилась Лаврову. В ней чувствовались деловитость, стремление к самостоятельности анализа и выводов, живой интерес к своей профессии. Иной раз, правда, Юрию Никифоровичу казалось, что Александра Мироновна излишне самоуверенна. Но Лавров не счел нужным говорить с ней на эту тему, решив, что при случае она сама на деле убедится в этом своем недостатке.

Корзинкина вошла в кабинет. Отчетливей, чем обычно, сверкнула седая прядь в темных гладких волосах — «военный трофей», как, шутя, говорила Александра Мироновна, когда ее спрашивали о причине столь ранней седины.

Действительно, через несколько недель после окончания десятилетки Шура Корзинкина добровольно ушла на фронт. Домой она вернулась в сентябре сорок пятого года повзрослевшей, возмужавшей, в солдатской гимнастерке, в повидавших виды сапогах; и выцветшей пилотке, оставлявшей открытым высокий лоб с первыми морщинами и сединой, особенно заметной потому, что лицо Саши было опалено южным солнцем.

Александра Мироновна подошла к столу Лаврова и выжидающе взглянула на начальника.

— Скажите, пожалуйста, — начал он, предложив ей сесть, — с каких предприятий к нам поступает наибольшее количество жалоб? Очень важно установить это, чтобы сразу взяться за самое главное.

— Из стройтреста много жалоб идет, — сказала Корзинкина. — Часто жалуются на руководителей промышленной страховой кассы. Вообще же, Юрий Никифорович, я не готова к этому разговору, я просто не занималась таким анализом. Если нужно…

— Да, да, Александра Мироновна, по-моему, даже очень нужно, — подхватил Лавров. — К кое-каким выводам я уже пришел, разбирая жалобы, но полной картины пока нет. Подготовьте, прошу вас, эти данные. Как вы думаете, сколько времени на это нужно?

— К среде, наверное, сделаю.

— И наиболее характерные жалобы отложите, пожалуйста, я их почитаю.

После ухода Корзинкиной Лавров просмотрел почту и занялся уголовным делом, по которому милицией привлекался к ответственности за хулиганство рабочий городского строительного треста Константин Можайко.

«Выйдя из автобуса, — гласил протокол, — Можайко допустил нецензурную брань и ударил гражданина. Несмотря на предупреждение, сделанное работником милиции, Можайко продолжал выражаться…»

«Но достаточно ли данных для предания Можайко суду?» — думал Лавров. Продолжая читать материалы дела, Юрий Никифорович обратил внимание на характеристику Можайко, присланную в милицию начальником строительного участка.

«Можайко плохо относился к работе, совершал прогулы, неоднократно появился на работе в нетрезвом виде, дезорганизатор производства, в обращении с сослуживцами груб, плохо поддается воспитанию, в общественной работе никакого участия не принимает…»

Другие документы говорили о том, что ранее Можайко не судился. Служил в Советской Армии. Образование у него — семь классов, женат… «Нет, надо еще проверить, насколько верна эта характеристика. Если все подтвердится, тогда и пошлем дело в суд. Пока еще мы слишком мало знаем об этом парне…» — решил Лавров. И, сняв трубку, Юрий Никифорович позвонил секретарю партийной организации городского строительного треста.

— Ах, это тот Можайко, который привлекается к уголовной ответственности? — сразу вспомнил секретарь. — Как же, как же, слышал… Скверная история, товарищ прокурор! Я и сам собирался к вам завтра с утра заехать. Представьте себе — толковый работник, быстро освоил профессию, ежемесячно перевыполняет производственные нормы, ни в чем дурном не замечен — и вдруг такая история! А мы было хотели его бригадиром сделать. И квартиру дали. Что случилось — сам не пойму, но жалко мне парня, прямо вам скажу.

— Дело в том, товарищ Пудалов, — сказал Лавров, — что ваши товарищи расписали этого Можайко совсем иначе. Вот послушайте…

И Юрий Никифорович прочитал характеристику.

— Что вы! Это недоразумение! — воскликнул Пудалов. — Это они что-то напутали, не на того написали, что ли…

— Тем лучше. Тогда я попрошу вас вот о чем: передайте, пожалуйста, чтобы начальник участка и председатель постройкома сегодня же представили мне на Можайко другую характеристику, я буду ждать.

— Да, да, конечно, — сказал Пудалов. — Я прослежу…

Характеристику привезли через час с лишним. Лавров возвратил дело Можайко в милицию, предложив проверить обе характеристики и в зависимости от результатов проверки решить вопрос об ответственности Можайко.

На другой день с утра Лавров пригласил к себе всех работников. Пора было поделиться с товарищами своими выводами и размышлениями. Лавров мыслил себе этот разговор как беседу, обмен мнениями, и сам не заметил того, что получилось нечто вроде доклада, в котором он говорил и об усилении общего надзора и надзора за милицией, и о том, что следователям надо самим чаще возбуждать дела, а не ждать, пока материал поступит в прокуратуру из милиции.

— Пассивность, — говорил Лавров, — нам не к лицу. Однако важно не только бороться с преступностью, но и предупреждать ее. А это возможно лишь тогда, когда все мы будем общаться с людьми, будем ходить к ним, а не ждать, пока они придут к нам. Разве лекции о социалистической законности, показательные открытые процессы мало дадут людям? — спросил собравшихся Юрий Никифорович. — Я думаю, что очень много. И потому я просил бы вас продумать темы лекций, с которыми многие из вас могли бы выступить на заводе, на стройке или в колхозе…

После совещания Лавров решил поговорить с начальником городского отдела милиции Орешкиным. Что-то он упорно не информирует прокуратуру о происшествиях в городе. Или, может быть, все спокойно?

С Орешкиным отношения пока не клеились. Лавров понял это с первой встречи, но решил терпеливо ждать, не призывая начальника милиции к порядку, не обостряя конфликта, не возражая даже против неуважительного «ты», с каким Орешкин обращался к Юрию Никифоровичу. «Что ж, — думал Лавров, — «ты» так «ты», лишь бы дело делалось. Это, видимо, манера такая».

Однако с каждым разом Орешкин разговаривал с новым прокурором все более вызывающе, а главное, отказывался выполнять прямые указания прокуратуры. «Постараюсь постепенно «приручить» его, — решил Лавров. — На таких людей спокойная реакция действует лучше, нежели попреки и выговора. Трудный характер, что и говорить…»

— Здравствуйте, товарищ Орешкин, — соединившись по телефону с милицией, сказал Лавров. — Вы что-то нас совсем забыли. Кто? Да, Лавров, прокурор Лавров говорит. Я не имею данных о происшествиях. Спокойно в городе или нет?

— Да, конечно, — сказал Орешкин, — не скучаем. Два дня назад от одной гражданки поступило заявление, что в магазине у нее из хозяйственной сумки похитили 150 рублей, вчера у заводского клуба один юнец в пьяном виде хулиганил. Мы его задержали. Сегодня-завтра придут к тебе за санкцией.

— Но почему же вы ничего нам не сообщили? — спросил Лавров, стараясь ничем не выдать своего раздражения.

— Я сообщаю в горком партии, — сухо ответил начальник милиции.

— Не понимаю, — удивился Лавров. — Сводки о происшествиях должны поступать и в прокуратуру, мы же с вами условились.

— Ты, может, и условливался, да я-то тебе ничего не обещал, — ленивым голосом, так, будто весь этот разговор давно ему надоел, отозвался начальник милиции.

В первое мгновение Юрий Никифорович чуть было не вспылил, так возмутил его этот небрежный тон. Но, оставаясь верным себе, прокурор попробовал все же спокойно урезонить Орешкина.

— Я ведь не об одолжении вас прошу, — сказал он. — Существует положение, и вы, мне кажется, должны с ним считаться. Законного требования прокурора никакое должностное лицо не вправе отвергать.

— Требования требованиями, а у нас такого порядка не было, — заявил Орешкин, — и вводить его я не буду. Завтра другой прокурор придет — опять что-нибудь придумает, а мы и вертись туда-сюда. Нет уж!..

Орешкин явно распоясался, в голосе его слышалось раздражение, тем большее от того, что начальник милиции понимал правоту прокурора — понимал, а вот подчиниться никак не хотел, не в его это было характере — упрямом, властном, а иной раз и вздорном.

Воцарилось молчание, лишь тяжелое, неровное дыхание Орешкина доносилось по проводу до Лаврова.

— Грубовато, товарищ начальник. Впрочем, не в этом дело. Надеюсь, что вы поняли, о чем я вас прошу, и нам не придется возвращаться к этой теме. До свидания.

И Лавров положил трубку.

«Неужели же Петр Петрович не спрашивал с милиции никаких сведений о происшествиях в городе? — подумал он. — Или Орешкин просто пытается ввести меня в заблуждение? Нет, не может быть, чтобы прокуратура и милиция были настолько разобщены».

Лавров вызвал секретаря.

— Мария Ивановна, если товарищ Рябинин у себя, попросите его ко мне.

Вскоре заместитель прокурора города Рябинин вошел в кабинет.

— Садитесь, пожалуйста, Степан Николаевич. Скажите, вы действительно не получаете сводок о происшествиях?

— Да, к сожалению, именно так. У нас уж так повелось: милиция сама по себе, прокуратура тоже.

— Но ведь это, по меньшей мере, странно.

— Конечно, знаете, не получалось у нас контакта, — невесело сказал Рябинин. — Я хочу вас просить, Юрий Никифорович, освободить меня от обязанностей по надзору за милицией. Дайте мне, если можно, другой участок, скажем, судебный или общий надзор. Не могу я работать с этим Орешкиным. Уж очень у него характер упрямый.

— Ну, характер Орешкина, я думаю, не должен нас беспокоить. От нас с вами, Степан Николаевич, требуется одно: чтобы наши требования к милиции были законными. Вы давно проводили проверку деятельности милиции?

— По какому вопросу?

— Вообще, по основным направлениям их деятельности.

— Такой проверки в комплексе мы не проводили.

— Она нужна. Разработайте план этой проверки и покажите мне. Мы его вместе окончательно продумаем и будем действовать. Надо же знать, что и как делается в милиции.

Рябинин вышел из кабинета.

Едва Лавров углубился в материалы о недостаче ценностей у заведующего складом горпромторга, как на пороге кабинета неслышно появился секретарь — Мария Ивановна.

— Юрий Никифорович, к вам жалобщица. Очень просит, чтобы приняли. Ее выселяют…

— Пусть заходит.

В кабинет вошла пожилая женщина. Поздоровавшись, сразу начала торопливый рассказ, словно боялась, что ее не дослушают.

— Пятьдесят пять лет прожила, и за всю свою жизнь не только что к прокурору не ходила, но и свидетелем не была. А сейчас вот всюду бегаю, и никто не хочет помочь…

— Что же у вас произошло? — отложив в сторону папку, спросил Лавров. — Вы не спешите, говорите все по порядку.

— Я одинокая, у меня нет ни детей, ни мужа, — уже более спокойно заговорила посетительница. — Два года назад я перебралась в комнату к своей знакомой Глаголевой. Она тоже была одинокой и просила меня жить с нею вместе, потому что в последнее время болела и нуждалась в уходе. Три месяца назад Глаголева умерла — ей уже больше восьмидесяти было. Я осталась в этой комнатке. До этого я жила на частных квартирах, но платить за это мне было тяжело. Я ведь сторожем работаю в детском саду… Платить так дорого никак не могу. А суд присудил выселить меня из комнаты Глаголевой. Адвокат писал жалобу в областной суд — там подтвердили. Вот вчера принесли предупреждение, — она протянула Лаврову бумажку. — Грозятся выселить через пять дней, если сама не освобожу. А куда я пойду? Два года ухаживала за больной, дружила с ней сорок лет. Как же это получается?

— А вы обращались в горжилуправление?

— Как же! Не только я, но и заведующая детским садом и из собеса просили жилищное управление оставить меня в этой комнате, но товарищ Веселков никак не хочет, хотя я у них на очереди четвертый год стою. Помогите мне, товарищ прокурор, на вас теперь вся надежда.

— Какой суд рассматривал ваше дело?

— Да вот здесь, от вас через два дома. Судья такая молоденькая, фамилию ее забыла. Вызвала она меня и нашего управдома, толком и не выслушала, а минут через десять возвратилась и объявила решение: выселить. Я же ее просила — обождите, не рассматривайте дело, я еще похлопочу, а она — ни в какую.

Лавров попросил женщину посидеть в приемной, а сам позвонил в народный суд.

— Товарищ Логинова? Здравствуйте, Лавров говорит. Вы не помните гражданское дело о выселении Миловановой?

Судья Логинова ответила, что помнит: решение вступило в законную силу, и дело уже находится в архиве.

— Нельзя ли мне его посмотреть?

— Пожалуйста, — ответила Логинова, — но изменить тут ничего нельзя. Иск горжилуправления вполне законный.

— Понимаю. Но и у Миловановой тяжелое положение. Сейчас я пришлю к вам секретаря.

Он вызвал Марию Ивановну и попросил ее сходить в суд, а сам тем временем, отыскав в справочнике телефон детского сада, в котором работала Милованова, позвонил заведующей. Та подтвердила, что просила горжилуправление закрепить комнату за Миловановой, потому что жить ей совершенно негде. Но начальник горжилуправления Веселков отказал. А работник Милованова хороший, честный, и в детском саду все ее уважают.

Потом Лавров позвонил заведующему городским отделом социального обеспечения. Тот сказал, что тоже просил горжилуправление оставить комнату за Миловановой, и когда Лавров сообщил, что ее все же выселяют по суду, возмутился:

— Как же так можно! Одинокую пожилую женщину гнать из дома? Помогите ей, товарищ прокурор, прошу вас…

Вошла Мария Ивановна, положила перед Лавровым дело. Лавров просмотрел его, закрыл и задумался: «Да, решение суда действительно законно. Но разве не основательна просьба Миловановой?»

И он решил поговорить с начальником горжилуправления — может быть, тот согласится отозвать исполнительный лист.

Разговор с Веселковым был трудным. Лавров убедился, что это черствый человек, формалист. Заладил одно: «Квартиросъемщица умерла, значит, площадь наша».

«Нет, придется говорить с председателем исполкома горсовета Лесновым», — решил Юрий Никифорович и снова снял телефонную трубку.

Терпеливо выслушав прокурора, Леснов сказал:

— Вы мне, Юрий Никифорович, коротко напишите свое мнение. У нас завтра заседание исполкома. Я внесу этот вопрос в повестку и думаю, что мы обяжем Веселкова выдать Миловановой ордер. Вы доложите, а я поддержу. Полагаю, что члены исполкома согласятся, — слишком уж ясное дело…

Лавров пригласил Милованову и сказал, что сейчас окончательного ответа на ее жалобу дать не может. Милованова со скорбным лицом медленно вышла из кабинета…

Из сообщения Корзинкиной стало ясно, что особенно много жалоб поступает в прокуратуру от рабочих городского строительного треста, литейного завода и зерносовхоза.

— Вот с них мы и начнем, — сказал Юрий Никифорович и решил на следующее же утро встретиться с Давыдовым.

Беседуя с первым секретарем, Лавров высказал ему это свое мнение.

— Кстати, — сказал Давыдов, — нельзя ли попутно проверить, чем там занимаются молодые специалисты, не сидят ли они в конторах, не оторваны ли от производства. Это, конечно, не прокурорские функции, но ведь, в сущности, наши с вами интересы едины, верно? — и он широко улыбнулся.

— Почему не прокурорские? — возразил Юрий Никифорович. — Раз на этот счет есть закон, значит, и прокурорский надзор вполне уместен. Кроме того, товарищ Давыдов, меня интересует еще один вопрос: кто из работников этих предприятий был в последнее время осужден и за что.

— Нужное дело, — поддержал Давыдов. — Мы все еще слабо спрашиваем с руководителей предприятий за аморальные поступки их подчиненных — это, мол, дело милиции, суда и прокуратуры. Но ведь прокурор или следователь вмешиваются уже тогда, когда преступление совершено. Впрочем, — заметил Давыдов, — вы-то уж в этих вопросах лучше меня разбираетесь.

Лавров понял это как желание Давыдова закончить затянувшийся разговор, но секретарь, видимо, не собирался прощаться. Он расспрашивал Юрия Никифоровича о том, как складываются у него отношения с работниками прокуратуры, как работается, с кем удалось познакомиться из городских руководителей, что; пишут из дома.

— В конце марта, видимо, сумеете въехать в новую квартиру, — сказал он. — Не ходили смотреть дом?

— Нет, так только, снаружи видел. Неудобно как-то заходить…

— Ну уж раз вы такой стеснительный, вместе пойдем, — предложил Давыдов. — Я туда на днях собираюсь. А на заседания исполкома не ходите?

— Как раз сегодня должен быть, — сказал Лавров. — Имею, как говорят, личный интерес.

— Даже личный? Секрет?

— Да нет… Надо вступиться за одну пожилую женщину, а то как бы не осталась она на птичьих правах. Сторож из детского сада…

— Ну, если жилье детсадовской сторожихи — это уже ваш личный интерес, значит, дело у вас пойдет, — полушутя, полусерьезно заметил секретарь. — Не прощаюсь с вами: на исполкоме встретимся.

На заседание Лавров пришел, когда члены исполкома уже входили в кабинет председателя. Какой-то товарищ, поздоровавшись с Лавровым, показал ему место за большим столом — видимо, здесь обычно сидел прокурор города.

Председательствующий Леснов окинул взглядом присутствующих и открыл заседание.

Сначала обсуждалась работа некоторых городских организаций.

Пятым на повестке дня стоял вопрос о выполнении требований о всеобщем обязательном обучении. Знакомясь с проектом решения, Лавров подчеркнул последний его пункт.

— У кого-нибудь есть замечания по проекту? — спросил Леснов после обсуждения.

Юрий Никифорович ожидал, что сами члены исполкома обратят внимание на неправильность последнего пункта, — не хотелось на первом же заседании выступать с замечанием. Но среди поправок, которых внесли немало, именно этой не было.

— Больше нет замечаний? — спросил Леснов.

Лавров встал:

— Разрешите мне…

— Пожалуйста, товарищ прокурор! — подчеркнул Леснов последнее слово, представляя этим Лаврова членам исполкома.

— В последнем пункте проекта решения записано: «Запретить органам милиции производить прописку граждан, имеющих детей, без справок гороно о зачислении их детей в школу». Но, видите ли, такое решение противоречило бы закону. Кроме того, этот пункт вызовет множество обоснованных жалоб. Мы не вправе связывать эти два вопроса, а значит, не вправе и оставлять этот пункт в решении.

Лавров сел. Слово взял член исполкома, заведующий отделом народного образования.

— Такой пункт в решении необходим, — возразил он прокурору. — Он гарантирует нам то, что каждый ребенок, прибывающий в город, сразу идет учиться. А иначе что получается? Есть случаи, когда граждане приезжают в город, но не торопятся вести детей в школу. Те отстают от программы, а отсюда — второгодничество. Лично я настаиваю на оставлении этого пункта в решении.

— Закон есть закон, — вдруг услышал Лавров слова, которые только что произнес мысленно. — Товарищ Лавров верно подметил, — говорил Леснов. — И закон мы нарушать не станем. Придется вам, уважаемые деятели народного просвещения, подыскивать иные пути воздействия на несознательных родителей.

Заседание подходило к концу, когда Леснов обратился к Лаврову:

— Вы хотели рассказать исполкому о жалобе Миловановой?

— Да, если можно.

Едва Лавров закончил свое сообщение, как встал Веселков:

— Вы, товарищ прокурор, сами же говорите, что решение о выселении Миловановой законное. Какая же необходимость выносить этот вопрос на заседание исполкома? Милованова не является квартиросъемщицей и должна быть выселена из этой комнаты.

Лавров не успел возразить, это сделал за него Леснов:

— Вы, товарищ Веселков, формально подошли к решению судьбы человека. Человека пожилого, одинокого. Кто, как не мы с вами, должны обеспечить ее жильем? Я предлагаю выдать гражданке Миловановой ордер. Есть возражения?

Веселков снова привстал, собрался было возразить, но тут послышались голоса:

— Правильно, согласны…

Решение было принято.

В приемной прокуратуры Лаврова ожидал работник милиции.

— Я к вам за санкцией, — сказал он.

— Проходите, пожалуйста!

В течение сорока минут Лавров внимательно читал материал.

— Видите ли, товарищ Герасимов, прежде чем арестовать Казанцева… — начал он, подняв глаза.

— Я не Герасимов, — прервал его работник милиции. — Моя фамилия Кольцов.

— Как Кольцов? Почему же вы пришли за санкцией? Ведь дело ведет Герасимов?

— Да, — спокойно ответил работник милиции. — Но меня послали только за санкцией — сходить и принести, больше ничего.

— Вот как?! — не удержался Юрий Никифорович. — Нет, так дело не пойдет. С вами мне сейчас говорить не о чем. Возьмите материал и скажите товарищу Орешкину, что я могу разговаривать лишь с тем работником, который занимается расследованием.

Попрощавшись, Кольцов вышел из кабинета, а Лавров стал разбирать почту. Но вскоре раздался телефонный звонок.

— Лавров? Привет! Орешкин. Как тебя понимать? Ты что, отказал в санкции? Какая разница, кто принесет тебе материал?

— Разница есть, товарищ Орешкин, — твердо сказал Лавров. — Я должен дать указание работнику, который занимается расследованием этого дела, и больше никому.

— Так что ж нам теперь — выпускать преступника?

— Сами решайте.

— Я пожалуюсь в горком партии! — закричал Орешкин.

— Пожалуйста. Думаю, что по этому поводу горком не потребует от меня объяснений.

Разговор закончился, а спустя несколько минут Герасимов уже сидел в кабинете Лаврова…

Вернувшись к почте, Юрий Никифорович обратил внимание на пересланный с прежнего места его работы конверт с надписью: «Прокурору Лаврову Ю. Н. лично в руки». Почерк показался незнакомым, обратного адреса не было.

Лавров вскрыл конверт и увидел подпись «Леонидов». Кто же это?.. И он начал читать.

«Здравствуйте, Юрий Никифорович!

Через Ваши руки проходит не один преступник, и Вам, конечно, трудно нас всех запомнить. Я не раз совершал преступления и поэтому не раз подвергался пытливым взглядам следователей. Шесть лет тому назад Вы занимались моим делом и, когда закончили следствие, как я помню, беседовали со мной очень долго, рассказывали о Сергее Лазо, о Павке Корчагине и многих других действительных и книжных героях. Я считал, что все это Вы мне говорили в силу своей служебной обязанности, и хотя выслушивал Ваши наставления, но тогда до сердца они не дошли.

Я не знаю, смогу ли в этом письме объяснить или, вернее, доказать Вам, что у меня не только взгляды на жизнь изменились, но мне хочется выбросить из своей души все свое позорное прошлое. Конечно, если бы я тогда же, во время расследования дела, сказал Вам, что жажду настоящей жизни, Вы первый не поверили бы мне, и я не сделал этого.

Напомню Вам о себе. Мне двадцать семь лет, вся моя жизнь — мрачный калейдоскоп: преступления, тюрьма, снова преступления, снова тюрьма… А ведь все началось, кажется, с простого.

По роду работы отца переводили с одного места на другое. Я побывал с родителями в разных областях — Ленинградской, Смоленской и многих других. Частая перемена места жительства и то, что отец все время находился на работе, не обращал внимания на наше воспитание (у меня есть еще сестренка Нина), привело к тому, что я в 1937 году впервые убежал из дома, но вскоре был задержан и возвращен.

В 1939 году я опять убежал и с тех пор больше не жил с родными. Скитаться и быть бродягой мне довелось очень мало. Опытные преступники взяли меня под свое «покровительство». Попав в среду воров, я довольно быстро перенял навыки и секреты их ремесла. В 1940 году в Средней Азии я стал самостоятельно совершать карманные и квартирные кражи, неоднократно судился, не раз бежал из мест заключения и считал себя своеобразным героем. Азия, Восток, Сибирь, Центральная Россия — вот места, которые я исколесил вдоль и поперек, а затем Кубань и Кавказ. Потом получил последний срок по делу, которое расследовали Вы.

Может быть, с возрастом, а больше оттого, что я начал пристальней вглядываться в жизнь на свободе, я понял, что я совсем не герой, а ничтожество. И мне стало жаль бездарно проведенных лет, растраченной энергии, захотелось встать в ряды честных советских людей и искупить свое прошлое. Но как это сделать? Примет ли меня общество честных людей в-свои ряды?

Юрий Никифорович! Если только Вы согласитесь указать мне правильный путь в жизни, я твердо пойду по нему и доверие Ваше оправдаю.

С уважением Леонидов».

Ниже был написан адрес.

Лавров и ранее получал письма от своих подследственных, но такое письмо получил впервые. Да-да, он припомнил этого Леонидова и дело, по которому проходил этот молодой, но опытный преступник…

Лавров взял лист бумаги и, не откладывая, написал Леонидову письмо:

«Что же, если вы все продумали и все решили, — рад за вас. Приезжайте. Я постараюсь помочь вам найти подходящую работу и всегда помогу советом, если вы будете в нем нуждаться…»

Спать Юрий Никифорович лег поздно, но сразу заснуть почему-то не мог.

За тонкой стеной сосед, командированный, включил радио. До слуха донеслись переливчато-мягкие звуки кремлевских курантов. «Эге, — подумал Юрий Никифорович, — времени-то уже вон сколько». Он погасил лампу и отвернулся к стенке.

Утром у Юрия Никифоровича болела голова. Пирамидон не помогал. Не помог и черный кофе, который он выпил по дороге в прокуратуру.

Сегодня Давыдов обещал «прихватить» Лаврова с собою на прием нового жилого дома и просил после двенадцати ждать его телефонного звонка.

В прокуратуре уже ждали посетители.

Внимание Лаврова привлекла стоявшая в углу коридора пара: мужчина лет тридцати и совсем молоденькая женщина с ребенком на руках. Открытое и простое лицо мужчины было обветрено и, несмотря на раннюю весну, покрыто темным загаром: очевидно, он работал на свежем воздухе.

Женщина была светловолосая, маленькая, тоненькая, как девушка, глаза ее с тревогой и нежностью глядели на ребенка.

«Какая-нибудь семейная драма», — подумал Лавров, проходя в кабинет.

— Разрешите, товарищ прокурор? — вслед за ним заглянул в дверь смуглолицый мужчина.

— Да, пожалуйста. Садитесь. — Лавров внимательно посмотрел на вошедшего и вдруг ему показалось, что он уже видел где-то это лицо.

Когда посетитель назвал свою фамилию, Лавров припомнил: недавно в газете был напечатан портрет лучшего каменщика городской строительной организации. Кажется, это он…

— Я вас немного знаю, по портрету, — улыбнувшись, сказал Лавров, — только вот фамилии не запомнил.

— Лазарев. Такое дело у нас, товарищ прокурор… Семейное… Живем три года, сын есть, а вроде как все это незаконно… Главное, сын… — На лбу Лазарева выступил пот, загорелое лицо покраснело, видно было, что он волнуется и ему трудно говорить.

— Можно, я жену позову? — неожиданно спросил он. — Мы вдвоем пришли. Может, я что забуду или не так скажу, так она добавит. Серьезный разговор у нас.

— Пожалуйста…

Лазарев быстро подошел к двери и, открыв ее, сказал:

— Галя, зайди.

Когда оба они сели, Лазарев, все так же волнуясь, рассказал историю своих семейных отношений.

Еще в конце Отечественной войны он заочно, по письмам, познакомился с девушкой Надей. Она, судя по фотографиям, была хороша собой, умела писать ласковые и красивые письма. Этого оказалось достаточно, чтобы сержант Лазарев счел себя бесповоротно влюбленным. А короткий отпуск, во время которого Лазарев успел съездить к своей знакомой, окончательно укрепил его чувства.

Вскоре закончилась война, Лазарев демобилизовался и поехал к Наде, а через десять дней они уже сыграли свадьбу. Именно «сыграли», потому что к тому времени невеста была уже больше двух месяцев беременна… Обман открылся только через два года, когда Николай случайно обнаружил у своей жены письма настоящего отца ребенка. До сих пор он знал, что девочка родилась на седьмом месяце, — так внушила ему жена. Но письма раскрыли Николаю глаза.

Николай не стал даже объясняться. В тот же вечер он ушел из дома, оставив на столе прочитанные письма.

Через несколько лет Николай женился на учительнице, милой и скромной девушке. Но не успела утихнуть старая боль, как в семейной жизни Николая вновь разыгралась трагедия. Когда родился сын, Николай пытался усыновить его через райисполком, однако получил отказ, так как для усыновления необходимо было согласие законной жены.

— Посудите сами, товарищ прокурор, неужели это справедливо? Неужели я не имею права усыновить собственное дитя, если я ему отец? Вы только поймите: мой родной сын, а ему в метриках прочерк вместо моей фамилии поставили… Ну как это, а? — взволнованно говорил Лазарев. — Как же можно лишить дитя родного отца? Неужели такие законы есть? И ей, опять же, — Лазарев кивнул на жену, — как это сносить? Разве не обидно? Она его не приживала неизвестно от кого, ведь мы же настоящей семьей живем, не хуже других, расписанных…

Маленькая женщина за все время разговора не проронила ни слова, но ее молчание говорило о многом, и Лаврову неловко было смотреть на нее.

— Но почему же вы до сих пор не оформили развод? — спросил он Лазарева. — Не пришлось бы усыновлять собственного сына.

— Три раза пытались, да ничего не вышло. Первый раз, когда она здесь еще была, не развели. Я, дурак, те письма у нее оставил, а она отказывается. Не догадался я и попросить суд, чтобы документы из роддома истребовали. Да и вообще тяжело мне было тогда. А потом она в Петропавловск уехала. Искал ее сколько — ведь без адреса даже объявление в газете не печатают и суд дела не принимает. Когда нашел, переслали дело туда и прекратили «за неявкой истца». Я просил без меня рассмотреть, разве мыслимо ехать туда? А суд прекратил. А теперь она опять уехала, куда — не знаю, ищем. Так вот все и крутится по кругу.

Это было самое скверное: знать, что люди нуждаются в помощи, и не иметь возможности помочь. Но что мог сказать им Лавров? Прочитать мораль о том, что следовало бы сначала оформить брак, а потом иметь ребенка?..

Лавров решил помочь молодым супругам, попытаться опротестовать отказ исполкома в усыновлении Лазаревым его собственного сына. Это же просто нелепо! У людей есть все для того, чтобы быть счастливыми: молодость, здоровье, любовь, труд, ребенок. А они глубоко несчастны.

— Попытаемся вам помочь, — сказал он. — Напишем протест на решение исполкома. Зайдите примерно через неделю, я сообщу вам, когда будет заседание. И хорошо, если бы вы присутствовали.

— Спасибо, товарищ прокурор, — сказал, поднимаясь, Лазарев.

— Пока еще не за что, — ответил Лавров. — Ждите вызова на заседание исполкома. А свой адрес оставьте секретарю.

Накануне заседания исполкома горсовета, когда должен был решаться вопрос об усыновлении Лазаревым его сына, в дверь кабинета Лаврова постучали. Это был смущенно улыбающийся Лазарев.

— Здравствуйте, товарищ Лавров.

— Здравствуйте. Вы что, разве не получили вызова на исполком?

— Да в том-то и дело, что получил, — все еще улыбаясь, сказал Лазарев и, подойдя к столу Лаврова, продолжал: — А сегодня чуть свет является бывшая жена моя. «За разводом, — говорит, — приехала. Давай развод — и все тут!» Замуж она собралась. И так мы, знаете, обрадовались, что приняли ее, как самого дорогого гостя. Она и сейчас у нас сидит.

— Что же, поздравляю вас, очень рад, — сказал Лавров. — Хорошо, что предупредили.

— А как же! Жена моя, настоящая, прямо из дому меня выгнала. «Беги, — говорит, — скорее к прокурору». Вот я и прибежал. Извините, конечно, за беспокойство.

Лавров ушел, а Юрий Никифорович позвонил в исполком и попросил снять вопрос об усыновлении с повестки дня. Не успел он положить трубку, как стук в дверь повторился. «Видимо, забыл что-то», — мелькнуло в мыслях, но, подняв глаза, Лавров увидел перед собою пожилую скромно одетую женщину. Большие ее глаза смотрели на прокурора настороженно, даже с каким-то горьким недоверием, но Лавров не помнил, чтобы когда-то раньше видел эту женщину.

— Заходите. Слушаю вас, — сказал он, указывая посетительнице на стул.

— Моя фамилия Миронова, — тихо произнесла женщина и тяжело вздохнула.

Наступила пауза. Юрий Никифорович нарушил молчание:

— Вы впервые в прокуратуре?

— В том-то и дело, что я уже в этом кабинете не помню, сколько раз была. А тут узнала, что прокурор у нас новый, и опять пришла. Пожалуйста, выслушайте меня внимательно. Не могу пожаловаться, Прохоров — он тоже меня не раз выслушивал, а вот проверить как следует мое заявление не сумел, поэтому и решения по нему принимал неправильные. Не понял он меня, сердца моего материнского… Да и не он один…

От волнения женщине трудно было говорить.

— Видите ли, если выслушать все, что я должна сказать, все подробности, времени, конечно, много уйдет, может быть, больше часа. Так вы лучше сразу скажите, сможете или нет?

Лавров заглянул в журнал. Там было записано еще пять человек, ожидающих приема.

— А у вас есть время подождать? — спросил он.

— Сколько угодно! — горячо ответила она. — Лишь бы только добиться правды.

— Тогда хорошо… Я сейчас приму тех, кто меня ожидает, а потом с вами поговорим без помех, подробно. Согласны?

Женщина вышла из кабинета, а Лавров позвал секретаря:

— Мария Ивановна, какие есть материалы по жалобе Мироновой?

— Материалов много, а что толку! Эта гражданка ищет ветра в поле. Сейчас я вам принесу все, что у нас есть по ее жалобе.

Прием посетителей продолжался. Вошла не по сезону легко одетая женщина. Присаживаясь, тихо заплакала.

— Что случилось? — спросил Лавров.

— Я приехала с мужем. Его сюда перевели… Не думала о плохом, а вот… он меня оставил. А куда мне… на шестом месяце беременности? Уехала бы, так некуда. Ходила на завод, честно сказала директору, что жду ребенка, а он говорит: «Нам таких не надо». Я по специальности бухгалтер.

Лавров пролистал трудовую книжку женщины, связался по телефону с директором завода, напомнил ему, что существует законодательство о труде, обязательное для всех граждан. Директор сначала возражал, но затем заявил, что поручит отделу кадров «разобраться».

Положив трубку, Юрий Никифорович обратился к женщине:

— Идите на завод, подайте заявление. Я прослежу…

Затем появилась группа молодых рабочих. Они принесли жалобу, в которой писали:

«Мы живем в общежитии, давно зима, а у нас еще печей не топят, до сих пор в окнах двойных рам нет. В комнате семь человек, а табуреток только две. На производстве частые простои: то кирпича нет, то цемент вышел. Значит, сиди и жди, а в итоге низкий заработок. Просим вмешаться».

Юрия Никифоровича жалоба встревожила, но вида он не подал, в блокноте записал:

«Двенадцатого в строительном тресте проверить причины простоев; соблюдение законов о труде; жилищные условия рабочих. Проверку произвести совместно с профсоюзной организацией».

После всех посетителей Лавров пригласил Миронову.

— Вот теперь я слушаю вас…

Женщина начала свой рассказ:

— В 1922 году я вышла замуж за Сергея Васильевича Миронова. В 1924 году, когда мы жили на Урале, у нас родился сын Володя. В 1928 году муж умер. Я осталась одна с четырехлетним сыном и переехала в Грозный к матери и сестре. Они помогали мне воспитывать мальчика, а я пошла работать бурильщицей. Володя окончил семилетку, стал учеником слесаря. В начале войны мы переехали на Волгу, в Куйбышев. Здесь сын поступил работать в авторемонтную базу слесарем. Потом его направили в прифронтовую полосу. Там он был ранен и оказался в госпитале в Лазаревке. Я поехала в Лазаревку, и мне разрешили перевезти Владимира в госпиталь Грозного.

По выздоровлении Владимир был зачислен в танковую школу. В 1943 году он снова ушел на фронт. Сама я стала работать в госпитале, находилась почти все время на фронте. За два месяца до окончания войны заболела, и меня отправили домой. Едва добралась до квартиры, как получаю извещение, что сын мой погиб смертью храбрых при форсировании реки Одер и похоронен на территории Германии…

Миронова вытерла носовым платком бегущие по щекам крупные слезы и глубоко вздохнула:

— Ну что же, осталась одна… Немножко пришла в себя, опять устроилась на работу. Встретился мне человек, присмотрелась, вижу — неплохой. Я вышла за него замуж, переехали мы сюда. Но горе мое меня и здесь никогда не оставляло.

Помолчав, она заговорила горячее, но не сбивалась, не повторялась — видно было, что не раз уже рассказывала свою историю:

— Года полтора тому назад иду я по улице Восточной, вижу, возле водонапорной колонки стоит молодой мужчина с ведрами. Я случайно взглянула на него, и, знаете, товарищ прокурор, меня как током ударило. До того родным и знакомым показалось его лицо, что захотелось крикнуть: «Володя, сынок!» Но что-то будто сковало меня, и я не смогла выговорить ни слова… Тем временем парень ушел с ведрами во двор, захлопнул калитку. Я приметила — возле щеколды зеленой краской намазано. Постояла, постояла, собралась с духом — да в эту калитку. А там домов много. Смотрю, стоит женщина, чистит половички. Я спросила: «Володя Миронов здесь живет?» Женщина ответила: «Нет здесь такого». Я ее еще раз спрашиваю: «Ну как же, неужели вы не знаете Володю?» Женщина, не переставая трясти половики, сердито сказала: «Я здесь знаю всех жильцов. Говорю, нет у нас никакого Миронова. Что еще надо?»

Вышла я за калитку, постояла возле нее еще немного, да так и ушла. С того дня как завороженная хожу. Несколько раз к той калитке подходила, стояла подолгу, но его не видела. Иду по улице, вглядываюсь в лица прохожих. Я уж думала, может, это мне показалось? Но нет! Недели через полторы на базаре я вновь увидела то же лицо…

Лавров посмотрел на женщину. Глаза ее болезненно расширились, между бровями легла глубокая складка.

— Да, да! Это же лицо. Он стоял с протянутой рукой и просил подаяния. На нем была старая шинель. Я стала против него и решила: пока не узнаю всего до конца, не уйду. Смотрю: серые большие глаза, сам еще молодой, а в глазах, во всем выражении лица какая-то пустота. Думаю про себя: «Нет, ошибаюсь я, у моего Володи был такой живой взгляд!..» Отошла немного подальше, встала сбоку — нет, вижу, Володя! И нос его, и ухо, и волосы… Постояла я, постояла, а потом подошла и спросила: «Вы Володя Миронов?»

Он повернул ко мне голову, убрал протянутую руку, но ничего не ответил. Я еще раз его спрашиваю: «Володя?» Он молчит, глаза сделались задумчивыми. Почему он меня не признает? Он же не маленький был, когда мы расстались. Нет, наверное, ошибаюсь. Сорвать бы, думаю, с этого лица пустоту — вот тогда бы и был мой Володя.

Постояла еще, не помню сколько времени, а потом пошла с базара, душа у меня страшно ныла. От переживаний и заболела. Прихожу домой, рассказываю мужу, а он мне говорит: «Брось ты все это! Цепляешься к прохожему, ты же получила извещение, что сын твой погиб!»

И все же я жила мыслью, что сын мой нашелся. Что-то неладное с ним произошло, но-это — он. И я должна все выяснить, вернуть его к жизни.

С тех пор я ежедневно ходила на тот базар и каждый раз видела его. И чем больше всматривалась, тем все роднее он мне становился.

Однажды, не выдержав, я подошла к нему со слезами на глазах и сказала: «Володя! Что же ты, не признаешь? Ведь я твоя мама!» А он опять молчит. Потом ответил мне таким хриплым, чужим голосом: «Если хотите знать, кто я, приходите на квартиру: Восточная, 19».

В тот же вечер я отправилась по этому адресу. Зашла в ту самую калитку. Владимир стоял во дворе. Увидев меня, весь задрожал, заплакал, жестом показал на дверь одного дома. Я подошла к двери и зову его, а он не идет. Тогда я вернулась к нему, хотела с ним поговорить, а он — в сторону от меня. Думаю, если он живет не один, хоть что-нибудь узнаю от людей. Я вошла. В комнате сидела женщина и перебирала старую обувь. Я ее спросила: «Разрешите с вами поговорить?» А она на меня уставилась и грубо ответила: «О чем нам говорить?»

Вы понимаете, товарищ прокурор, мое состояние в тот момент? Я уже не помню подробностей разговора, только помню, что я ей сказала: «Володя — мой сын, и я не допущу, чтобы он ходил и побирался по миру?» Эта женщина на меня накричала, старалась оскорбить. «Никакого Володи здесь нет, — кричала она, — а есть Глазырин Игорь — мой муж! Он из Ростовской области. Мы давно живем! Я и мать его знаю. А ты самозванка. Уходи отсюда!»

Я вышла из комнаты, хотела с Володей все-таки поговорить, но его на дворе не оказалось. Так и ушла ни с чем.

На другой день утром я попросила свою знакомую пойти вместе со мной на базар. Я хотела, чтобы она с ним поговорила спокойно, без волнений, выяснила подробности его жизни.

Застали мы его прямо у ворот базара, и едва увидели, как моя знакомая оттащила меня в сторону. «Так это он? Господи, — говорит, — я его уже давно приметила: молодой, а милостыню просит! Странно все-таки… Но люди мне рассказывали, что это жена его посылает. А когда он приносит мало — она его бьет. Вы отойдите куда-нибудь, а я попробую что-нибудь выведать».

Спряталась за продовольственную палатку, жду. Минут через двадцать она подходит и рассказывает, что фамилия его Глазырин. Во время войны был контужен, находился в госпитале. Долгое время ничего не слышал и даже не мог разговаривать. Из госпиталя ушел, скитался где попало. На одной из станций Ростовской области был снят с поезда как безбилетный. На вокзале милиционер потребовал от него документы, их не оказалось. Неподалеку стояла женщина. Она сказала милиционеру, что документы этого инвалида находятся у нее в доме, и повела его в пристанционный поселок. С тех пор он все время с ней. Она его жена. Он получает пенсию как инвалид. Но жена говорит: «Мало». Вот он и нищенствует то в городе, то по поездам.

Миронова умолкла.

— Что же произошло дальше? — задал Юрий Никифорович первый за все время беседы вопрос.

— После этого я решила обратиться в советские органы. Просила помочь мне разобраться, тщательно проверить, кто этот человек, в котором я признаю своего сына. Меня многие убеждали, что я обозналась, но сердце говорит другое. И пока я не буду твердо знать, кто этот человек, я не успокоюсь.

— Правильно, — поддержал прокурор.

— За время проверки моего заявления в горисполкоме и милиции эта женщина, жена его, подала на меня заявление, что якобы я, имея корыстную цель получать пенсию на него от военкомата, отбираю у нее законного мужа. Милиция очень быстро провела проверку ее заявления, и в деле оказались показания другой матери, его сестер и даже двух соседей, опознавших по фотографии Владимира как Игоря Глазырина. Более того, прокуратура провела дополнительное опознание Владимира мужчиной и женщиной, проживающими в совхозе соседнего района. Женщина, которая опознала Владимира как Глазырина, заявила, что он ее племянник, сын сестры, проживающей в Ростовской области, дефективный от рождения. Ее муж подтвердил такое заявление. Владимир заявил тогда, что я ему не мать, а в них признал тетю и дядю.

Я не могла на этом успокоиться, — со слезами на глазах говорила Миронова. — И сейчас продолжаю настаивать на том, что он — мой родной сын. Но как избавить его от страха перед этими людьми? Мне не удалось этого добиться. Товарищ прокурор, как восстановить Володины документы? Ведь он действительно Владимир Сергеевич Миронов, а милиция вынесла такое заключение… — и с этими словами Миронова положила на стол документ.

Лавров прочитал вслух:

— «Опознание гражданкой Мироновой Дарьей Васильевной гражданина Глазырина Игоря Ильича родным сыном своим Мироновым Владимиром Сергеевичем является неправдоподобным, а поэтому считать его Глазыриным Игорем Ильичом, 1924 года рождения, уроженцем Ростовской области, дефективным с детства. Материал проверки производством прекратить и сдать в архив».

Под документом стояли три подписи работников милиции.

— Это заключение вынесено на основании ложных показаний заинтересованных лиц, оно не соответствует действительности, — продолжала Миронова. — Эта женщина будет и дальше издеваться над ним. И я, родная мать Владимира, обязана вырвать сына из этого ада, поместить его в госпиталь, лечить. Я верю, что его еще можно вылечить.

Женщина беззвучно зарыдала.

Наступила долгая пауза. Юрий Никифорович собирался с мыслями. Рассказ Мироновой произвел на него сильное впечатление. Когда женщина несколько успокоилась, Лавров сдержанно, но успокаивающе заговорил:

— Вы, конечно, понимаете, сейчас я вам не могу сказать что-либо определенное. Дело трудное и очень необычное. Вот у меня на столе лежат материалы проверки вашего заявления, заявления гражданки Глазыриной, жены человека, о котором идет речь. Мне необходимо все это тщательно проверить. Ведь для того, чтобы быть уверенным, что это действительно ваш сын, нужно иметь неопровержимые доказательства. Поэтому сегодня я обещаю вам лишь одно — провести всестороннюю проверку, такую проверку, чтобы у меня самого не осталось никаких сомнений в правильности вывода. Но на это нужно время…

— Если вы объективно, вдумчиво подойдете к этому делу, не сомневаюсь, что вы признаете Владимира моим сыном, — уверенно сказала Миронова.

— Окончательное решение таких вопросов принадлежит народному суду, — возразил Лавров.

— Почему же милиция дала такое заключение?

— Очевидно, по ошибке. В данном случае милиция превысила свои права и подменила собою суд. Но не в этом дело. Условимся так: я ознакомлюсь со всеми материалами, затребую из милиции все, что у них есть, и вызову вас. У меня наверняка будут к вам вопросы.

Зазвонил телефон.

— Юра? Что же ты не идешь?

— Иду, иду, Верочка…

Звонила жена. Вот уже около месяца Лавров с семьей жил в новой квартире и чувствовал себя счастливым, как всегда вблизи семьи. Правда, Сашку он видел очень мало: мальчик рано убегал в школу, а когда Юрий Никифорович возвращался, он или спал, или же собирался спать. Зато по воскресеньям они не расставались, вместе бродили, ездили за город. «Ничего, Сашка, — обещал Юрий Никифорович сыну, — вот отпустят вас на каникулы, тогда мы с тобой вволю нагуляемся…»

Он с теплотой подумал о сыне и тут же о приходившей женщине: каково ей, если она действительно нашла своего сына…

Уходя обедать, Юрий Никифорович сказал секретарю:

— Мария Ивановна, попросите Корзинкину, чтобы она запросила из милиции все, что там есть по заявлениям Мироновой и Глазыриной.

Во второй половине дня Александра Мироновна Корзинкина появилась в кабинете Лаврова.

— Вот материалы, — сказала она, кладя на стол увесистую папку. — Только не знаю, Юрий Никифорович, что вы с ними будете делать. Ведь решение по делу принято совершенно правильное. Иного и быть не могло. Одних прямых показаний восемь: родной матери Глазырина, его сестер, соседей. Тетка с мужем тоже подтверждают. Кстати, опознание Глазырина его теткой и ее мужем я проводила лично. Они категорически утверждают, что Гора Глазырин их родной племянник. В материалах есть веские доказательства, а у Мироновой одни слова: «Верните сына, верните сына!..» Что-то нехорошее тут кроется, Юрий Никифорович. И зачем нам копаться в делах, давно решенных? И так едва управляемся…

— Александра Мироновна, — начал Лавров, терпеливо выслушав своего помощника. — Я ведь вам не высказал своей точки зрения по поводу того, правильное или неправильное решение приняли милиция и прокуратура. А ведь если говорить о форме, то вопрос решался неверно: нужно было, не принимая никаких решений, рекомендовать гражданке Мироновой обратиться в суд. Впрочем, это и сейчас еще не поздно. Вот проверим…

— Вы и в самом деле хотите заниматься проверкой этих материалов? — перебила Лаврова Александра Мироновна.

— Обязательно! Причем не я один, а мы с вами, — улыбнулся Лавров. — Разработаем вместе план и приступим к проверке. Только сначала я хотел бы, чтобы вы отказались от прежних выводов. Я не знаю, верны они или нет, но прошу вас внушить себе, что вы никогда не знакомились с этими материалами и начинаете проверку по вновь поступившему заявлению.

— Я бы, Юрий Никифорович, все-таки попросила вас не поручать мне проверку этого заявления. Я уже им занималась, у меня сложилось определенное мнение. Есть же другие помощники. Если моей проверке вы не доверяете, пусть кто-то еще возьмется…

— Так вы что, обиделись? Вот уж совершенно напрасно! Поймите, Александра Мироновна, что если бы я вам не доверял, то не настаивал бы именно на вас. А лишняя проверка не помешает. Ну допустите хоть на секунду, что Миронова права…

— Не допускаю, — упорствовала Корзинкина. — Однако — дело ваше, и я, конечно, выполню ваше указание.

Она вышла из кабинета, а Лавров задумался: «У Корзинкиной, конечно, аргументы веские, это так… А у Мироновой? Ведь, кроме заявления о том, что это ее сын, у нее действительно ничего нет! С другой стороны — зачем он ей? Подозрение в корысти слишком маловероятно — какая уж тут корысть брать в дом больного человека, ухаживать за ним? Если сын — одно дело, а так брать на себя такую обузу…»

Лавров вспомнил просьбу Корзинкиной передать проверку этого заявления другому работнику. «Что же, может, она и права? Может, поручить эту работу кому-то еще?» Но тут же Юрий Никифорович возразил себе: «Нет, если есть хоть один шанс за то, что первая проверка была неверной, — это послужит Корзинкиной хорошим уроком. Работник она еще молодой, ей такой урок пригодится».

Был четвертый час дня. Лавров отложил в сторону материалы по заявлению Мироновой и, пригласив следователя, выслушал, как идет следствие по делу о недавнем хищении из магазина.

Раздался телефонный звонок. Лавров взял трубку:

— Слушаю вас.

— Говорит Орешкин, — донеслось из трубки. — Здравствуй!

— Здравствуйте, товарищ Орешкин, — ответил Лавров.

— Я вот только что пришел в горотдел, и мне доложили, что ты истребовал от нас материал по жалобам Мироновой и Глазыриной?

— Да, этот материал у меня, — сказал Лавров.

— Любопытно, зачем он тебе? Все настолько проверено, что там больше нечего делать. В горком партии доложено. Тут все ясно. Миронова просто польстилась на пенсию за этого инвалида. Но мы ее раскусили! Нас не проведешь! Кстати сказать, материал был и в областном управлении милиции, так что наше решение везде признано правильным. Она уже жаловалась. Жалоба даже поступила из Министерства внутренних дел. Областное управление составило обстоятельную справку и послало ее в министерство. Там тоже согласились с нами. Если ты намерен заниматься проверкой — это будет напрасный труд.

Лавров терпеливо все выслушал и сказал:

— Я еще не ознакомился с материалом, не знаю, как и в какой мере будут проверять эту жалобу. Но ясно одно: жалоба заслуживает того, чтобы ею заняться, тем более что по форме она разрешена неправильно…

— То есть как? — не понял Орешкин.

— Только суд мог окончательно разрешить жалобу Мироновой.

— От этого ничего не изменится. Материалы одни и те же, а кто решал — не суть важно, формалистика! — заявил Орешкин.

— Не формалистика, а процессуальная форма, которая, кстати сказать, для соблюдения законности имеет иногда решающее значение, — возразил Лавров.

Этот разговор произвел на него неприятное впечатление.

Тщательно изучая все материалы дела, Юрий Никифорович поставил перед собой задачу: проверить версию, что Глазырин Игорь — сын Мироновой Владимир. Если она не подтвердится, останется в силе первое решение, и тогда необходимо будет убедить Миронову в ее ошибке.

В деле действительно оказались все те документы, о которых говорила Корзинкина. И Лавров подумал, что, если бы не беседа с Мироновой, он и сам, пожалуй, безоговорочно поверил этим документам. Но Миронова работает, муж ее работает, зачем им его пенсия?»И зачем брать в одну комнату больного человека, да еще чужого?..

Лавров вчитывался в официальное извещение командира воинской части о гибели танкиста Владимира Миронова. Как опровергнешь этот факт? Правда, кое-что Глазырин все-таки о себе рассказал. Может, удастся создать такую обстановку, которая расположила бы его к искренней беседе? И может, в такой беседе выявится какой-либо штрих или он вспомнит какое-нибудь событие из своей прошлой жизни…

Снова и снова вчитываясь в документы, Лавров обнаруживал в них некоторые сомнительные моменты. Почему, например, этот самый Глазырин получал паспорт не в том районе Ростовской области, где выдано свидетельство.

А вот копия письма Мироновой гражданам деревни, где проживает семья Глазыриных:

«Люди добрые, матери, отцы! Простите, я не знаю ваших фамилий, но хочу просить вас, помогите мне! Мой сын Владимир Миронов был в армии и получил тяжелое ранение. Больной он попал в вашу деревню, в семью Глазыриных, которая отдала ему документы своего сына Игоря. Сын мой все-все рассказал моей знакомой, и вот я хочу спросить: вы же видели его, когда он приезжал к вам в деревню. Похож он на их Игоря или нет? Может быть, вы слышали, где их Игорь и в каком году его не стало. А я вот, несчастная мать, теперь переживаю и не знаю, как помочь своему сыну. Прошу вас ответить мне. Люди добрые, не посчитайте за труд, ответьте!

Миронова Дарья»

Лавров откинулся на спинку кресла: «Да-а, в письме звучит голос матери… Миронова обращается к людям, она верит в их честность и порядочность, она просит у них помощи». Но вот и другое письмо, в нем категорически утверждается, что человек, о котором идет речь, действительно Глазырин, родом из такой-то деревни. Автор письма сообщает о себе:

«Я житель деревни, где родился Глазырин Игорь. Я работаю все время на ответственных должностях исполкома райсовета. Игорь приезжал с женой, заходил к нам. А ту гражданку, которая якобы опознает его за своего сына, давно бы следовало привлечь к ответственности. Она следственные органы вводит в заблуждение…»

Лавров колебался. Все, что угодно, но Миронова честна в своем поведении, это ясно. Остается другое: женщина впала в глубокое заблуждение, внушила себе, что Глазырин — ее сын, и не может расстаться с этой навязчивой идеей. Значит, тем более необходимо тщательнейшим образом все проверить, и если она действительно ошибается, самой неопровержимостью фактов доказать ей ее ошибку.

Может, настоять на обследовании Глазырина, установить природу его психического расстройства? Хороший, вдумчивый врач, пожалуй, сумеет определить, врожденная это болезнь или последствие контузии? В этом последнем случае больного надо пытаться лечить. Кто знает, возможно, удастся хоть сколько-нибудь восстановить его память. Врачей — невропатолога и психиатра — надо, конечно, посвятить в суть дела. Случай настолько необычный…

Но как положить Глазырина в больницу? Ведь он еще должен этого захотеть! Надо через участкового врача постараться убедить его в необходимости лечения. А пока он будет лежать, мы пошлем ряд запросов, в частности, в справочное бюро Министерства обороны: находился ли этот человек на излечении в госпиталях? Нужно будет спросить Глазырину и Миронову относительно индивидуальных примет на теле их сына — мать не может не помнить их, если они есть. А врач потом, при осмотре, сумеет убедиться в истинности показаний.

На другой день Лавров сказал Александре Мироновне:

— Теперь, когда я не раз и не два прочитал материалы по заявлению Мироновой и взвесил все обстоятельства, могу сказать, что нам с вами предстоит кропотливая работа. Я хотел бы, чтобы и вы, Александра Мироновна, еще раз посидели над этими материалами, подумали.

Он поделился с Корзинкиной своими планами.

— Но как нам уложить его в больницу? — спросил Юрий Никифорович. — Не попробовать ли через собес? Мы можем ввести их в курс дела, собес обратится за путевкой для своего подопечного больного, и тогда уже дело будет только за самим Глазыриным. Ему предложат подлечиться — зачем бы он стал отказываться?

— Хорошо, я попробую, — ответила Корзинкина.

— С врачами поговорите, Александра Мироновна. Объясните им, что нам нужно иметь не только диагноз, — это само собой. Не менее важно другое: создать больному такую обстановку, такие условия, чтобы он хорошо себя чувствовал, не спешил выписаться. Надо, чтобы с ним терпеливо и мягко беседовали, вызывали его на разговоры, рассказы о себе, о своем прошлом. Не навязчиво, конечно, а деликатно, с необходимым чувством такта. Если такой ход окажется реальным, если Глазырин «разговорится», врачи и сестры после бесед с ним должны записывать хотя бы главное.

Уже к концу этого дня Корзинкина доложила Лаврову, что с заведующим горсобеса, психиатром и невропатологом она договорилась. Все трое очень заинтересовались и обещали отнестись к поручению со всей серьезностью. Если не завтра, то послезавтра Глазырин будет помещен в больницу, это сделать совсем просто, так как оказалось, что участковый врач уже не раз хотел положить его на обследование, да все не было места.

— Подпишите, пожалуйста, запрос в справочное бюро Министерства обороны, — попросила Александра Мироновна и положила перед Лавровым бумагу.

Подписав документ, Лавров снова обратился к Корзинкиной.

— Сегодня я просил Миронову зайти к вам. Вы спросите у нее, пожалуйста, не помнит ли она каких-либо характерных индивидуальных примет на теле ее сына? А вторую мать, Глазырину, мы, пожалуй, не будем запрашивать об этом — бессмысленно: она расспросит об этом свою невестку и чужие показания выдаст за свои. Это только собьет нас с толку. Если какие-то приметы есть и если Миронова верно назовет их, это будет уже кое-что, не правда ли, Александра Мироновна?..

Проверку положения в строительном тресте нельзя было откладывать. Лавров позвонил в горком партии:

— Здравствуйте, товарищ Туманов. Мы хотим приступить к проверке того, как соблюдается законность в городском строительном тресте. Я хотел узнать, не поступали ли к вам какие-либо тревожные сигналы от рабочих этой организации?

— Положение в тресте мы знаем, — ответил заведующий промышленным отделом Туманов. — Недостатков там хватает. Вот займитесь проверкой, а потом посоветуемся. Надо предпринять что-то радикальное.

— В таком случае, у меня к вам, товарищ Туманов, будет просьба. Я хотел бы привлечь к этому делу и профсоюзных работников, причем не только из строительного треста, но и с других предприятий. Так, я полагаю, мы большего сумеем добиться.

— Пожалуй, — поддержал Туманов.

— Так не порекомендуете ли вы нам таких товарищей? Это дня на три, не больше.

Туманов немного подумал и назвал Лаврову фамилии нескольких профсоюзных активистов.

Договорившись с ними, Юрий Никифорович занялся составлением плана предстоящей проверки. Он перечитал имеющиеся в прокуратуре жалобы, дела, восстановил в памяти ряд положений из законодательства. «Остальное подскажут товарищи из профсоюза, — решил он. — Им многое виднее…»

В десятом часу утра он был уже в строительном тресте и, познакомившись с управляющим, объяснил ему цель своего прихода.

— Очень приятно, — ответил Бессонов. — Садитесь, пожалуйста.

— Много жалоб на нарушение законности поступает к нам от ваших рабочих, — сразу начал Лавров.

— Жалобы? На нарушение законности? Какой законности? — недоумевал управляющий трестом.

— Советской законности, — ответил Юрий Никифорович.

— Не-ет, таких фактов вы у меня не установите!

— Был бы очень рад, — заметил Лавров.

— А как и что будете проверять? — снова спросил Бессонов.

— Товарищи скоро подойдут, вот мы вместе и обсудим план действий.

Кабинет управляющего трестом был чрезмерно просторен, с лепным потолком, стенами под дуб. На письменном столе красовался «антикварный» чернильный прибор с позолоченными фигурками. Бронзовые подсвечники, стаканчики и подносики являлись, видимо, приложением к уникальному прибору.

Вскоре подошли члены комиссии.

— Вы не знаете, — обратился Лавров к Бессонову, — секретарь парткома и председатель постройкома сейчас у себя?

— Должны быть у себя, — ответил Бессонов. — Я их вызову.

— Не стоит. Мы, пожалуй, сами пройдем к секретарю парткома Шевцову и там поговорим.

— Да не-ет! Там очень маленькая комнатка, — возразил Бессонов. — Заседания партбюро мы обыкновенно проводим здесь…

Но Лавров уже встал. Встали и остальные. Только Бессонов продолжал сидеть.

— Хотелось бы и вас, товарищ Бессонов, видеть на этом маленьком совещании.

Бессонов вышел из-за стола и направился впереди группы.

В течение трех дней участники бригады изучали положение дел в строительном тресте. Разговаривали с людьми, проверяли условия их работы, жилищно-бытовые условия, соблюдение законодательства о труде. Когда проверка подходила к завершению, были осмотрены все общежития, столовые, клуб. Юрий Никифорович интересовался тем, соответствуют ли законам приказы по тресту, в каком состоянии техника безопасности, как охраняется социалистическая собственность. В эти дни он бывал в прокуратуре не более полутора-двух часов.

Проверка подходила к концу. По инициативе Лаврова члены бригады периодически собирались, советовались. По окончании работы они обсудили все материалы и сообщили руководителю треста о замеченных недостатках.

— У вас, товарищ Бессонов, есть возражения? — спросил Лавров.

— Очевидно, будут. Но для этого мне надо покопаться в документах.

— Но ведь мы познакомили вас, товарищ Бессонов, с результатами проверки, — продолжал Лавров. — Одно могу сказать: объяснение предстоит серьезное. И я думаю, что вам не стоит дожидаться выводов, а гораздо полезнее будет сейчас же принимать меры к устранению тех недостатков и нарушений законности, с какими мы здесь столкнулись.

Через три дня прокурор Лавров в присутствии всех членов его бригады и Туманова информировал секретаря горкома партии Давыдова о результатах проведенной проверки.

— …В тресте грубо нарушается трудовое законодательство, — говорил он. — Управляющий позволяет себе незаконно увольнять рабочих и служащих. В прошлом году Бессонов уволил одиннадцать человек, а суд их всех восстановил на работе. Бессонов делает все, что хочет. Работницу Никулочкину, например, он уволил только за то, что, будучи беременной, она отказалась от перехода на другую, более тяжелую работу. Народный суд восстановил Никулочкину, но вместо того, чтобы сделать из этого факта правильные выводы, Бессонов завел судебную тяжбу, обжаловал решение в областном суде, а когда и областной суд подтвердил, — в течение двух месяцев не допускал Никулочкину к работе.

В тресте отсутствует охрана труда подростков. Они работают столько же, сколько взрослые. За шесть месяцев этого года не было случая, чтобы зарплата выдавалась своевременно, ее задерживают иногда на восемь — десять дней. Спецодеждой рабочие не обеспечены. Бессонов систематически допускает сверхурочные работы, без ведома профсоюзных органов. А когда мы разобрались, то оказалось, что, вообще, никакой необходимости в сверхурочной работе нет. Рабочие часто простаивают из-за неорганизованности и необеспеченности строительными материалами. Двадцать пять процентов простоев! Понятно, как сказывается это на заработках рабочих. Наряды на работы выписываются, как правило, после выполнения работ, что тоже ненормально. Профсоюзная и партийная организации мало и плохо работают с народом. Только в этом году трое рабочих треста привлечены к суду за хулиганство, четверо — за хищение социалистической собственности. Причем случаи эти проходят мимо администрации и общественности, на них никак не реагируют…

Лавров рассказал и о том, что в тресте допущены растраты. У заведующего складом Медведева, например, обнаружена была недостача на крупную сумму. А материалы ревизии лежат в тресте шестой месяц и не передаются в следственные органы.

— Установлена система приписок к выполненному объему работ, — говорил далее прокурор. — Молодежные общежития в плохом состоянии: в комнатах холодно. Жилая площадь распределяется неправильно. Например, личный шофер товарища Бессонова, одинокий, холостой парень, получил квартиру со всеми удобствами, а начальник участка, инженер-строитель, имеющий жену и двух детей, живет в пятнадцатиметровой комнатке. Сам Бессонов плохо заботится о культуре и быте коллектива строителей, а профсоюзная организация да и партком занимают позицию созерцателей.

— Да-а, ничего себе обстановка в тресте! — выслушав Лаврова, заметил Давыдов. — О каком же выполнении плана строительства может идти речь, если в тресте такое ненормальное положение? Придется нам ставить этот вопрос на очередном заседании бюро. Вы, товарищ Лавров, оставьте нам, пожалуйста, материалы проверки.

— Видите ли, Семен Сергеевич, у меня был несколько иной план, — сказал Лавров. — Не целесообразнее ли вначале выступить на открытом партийном собрании строителей? Мы доложим народу результаты, рабочие сами оценят деятельность своих руководителей. Я уверен, что такое собрание даст нам дополнительный материал. А уж потом, все вместе, можно будет вынести на заседание бюро горкома. Да и Бессонова полезно послушать. Пусть сначала отчитается перед своим коллективом, а уж потом перед бюро…

Давыдов посмотрел на Туманова, как бы спрашивая его мнения, и Туманов тут же встал.

— По-моему, Юрий Никифорович прав, — сказал он. — Ведь такое собрание много нам даст, мы будем прежде всего знать, как оценивает положение дел в тресте сам коллектив строителей.

— Верно, — согласился и Давыдов. — Мы приедем на это собрание, а товарища Лаврова попросим доложить о работе бригады. Условились?

И, обращаясь к Туманову, Давыдов попросил его согласовать с секретарем парткома Шевцовым день и час собрания.

Через четыре дня Корзинкина сообщила Лаврову, что Глазырин в больнице.

— Знаю, — ответил Лавров, — ко мне час назад приходила его жена, возмущалась. Она, видимо, догадывается, что проверка жалобы Мироновой возобновлена. Говорила, что они должны были поехать к нему на родину, а тут вдруг является участковый врач с путевкой. В общем, жаловалась мне, кричала, грозила…

— И что же вы ей ответили?

— Сказал, что когда больного человека кладут в больницу, надо благодарить, а не жаловаться на врачей. Но ее это не удовлетворило, и, уходя, она заявила: «Я буду писать дальше. Вы хотите загубить человека» — и тому подобное. Миронову «помоями» обливала. Вообще она производит тяжелое впечатление. Вам не кажется?

— Да, как говорится, у злой Натальи все люди канальи. Ведет она себя действительно странно, работать не хочет, ссылаясь на больного мужа, а фактически сидит на его шее. Но это все — субъективные ощущения и впечатления.

Александра Мироновна достала из кармана кителя справку и положила перед Лавровым.

— «Диагноз — хронический энцефалит, — вслух начал читать он. — На наружной поверхности правой голени рубец пять на три и на наружной поверхности левой стопы рубец два на два, по-видимому, после слепых осколочных ранений».

К справке было приписано, что «причинной связи инвалидности с пребыванием на фронте не установлено ввиду отсутствия документов, определяющих личность».

— Все это пока предположительно, неопределенно, — пояснила Корзинкина. — Слишком мало времени прошло. Но одну новость я вам уже сейчас могу сообщить: под левой лопаткой у Глазырина есть родимое пятно, о котором мне говорила и Миронова. Правда, она никак не могла вспомнить, под левой или под правой, но что пятно есть, сказала и просила меня записать.

— Ну, это уже кое-что, — сказал Юрий Никифорович… — Что ж, будем действовать дальше. Только не следует торопиться…

Прошло еще две недели. Утром к Лаврову вошла Корзинкина. Она заметно волновалась.

— Я была в больнице. Говорила с врачами. Позавчера вечером Глазырин рассказал дежурной сестре то, о чем он говорил приятельнице Мироновой. В его рассказе была одна новая и, кажется, интересная деталь. Он вспомнил, что лежал в госпитале в Курской области, — у меня записано название этого городка.

— Да, это может многое нам дать, — обрадовался Лавров. — Давайте узнаем, какой госпиталь там находился. Или нет. Лучше попросим тамошнего прокурора, пусть сам все выяснит и обстоятельно нам напишет. Хорошо бы послать ему фотографию Глазырина.

— Фотографию? А где нам ее взять? — спросила Александра Мироновна и, не дожидаясь ответа, воскликнула: — Придумала! Сейчас я побегу в редакцию газеты, вызову фотокорреспондента и попрошу его сходить в больницу. Пусть скажет, что готовят фотоочерк, и, чтобы Глазырин ничего не заподозрил, снимет пять-шесть больных, в том числе и его.

— Ну вот как вы изобретательны! — улыбнулся Лавров. — А как он себя чувствует? Не лучше?

— Врачи говорят, что ему можно помочь. Уже сейчас он более активно реагирует на окружающее, выправляется речь. Я-то к нему, конечно, не заходила, но беседовала с сестрами и палатным врачом. В первые дни он вообще не хотел лечиться, а сейчас уже слушается, принимает лекарства, дает делать себе уколы…

Оставшись один, Юрий Никифорович занялся изучением уголовного дела, по которому должен был выступить в качестве государственного обвинителя. Он делал заметки на листках бумаги.

«В течение двух лет гражданка Белоконь спекулировала дефицитными товарами. Как могло случиться, что совершенно здоровая тридцатипятилетняя женщина длительное время не работала и безнаказанно занималась спекуляцией? Почему ни соседи, ни домоуправление, ни, наконец, участковый уполномоченный милиции не обращали на это внимания? — думал Лавров. — Ну хорошо. Некоторые ткани — это у нас пока в дефиците. Но синька? Белоконь получит свое, но почему руководители торгующих организаций создают условия для спекуляции? Это далеко не второстепенный вопрос…»

— Мария Ивановна, попросите ко мне Гончарова, — обратился Лавров к секретарю.

Через несколько минут вошел помощник прокурора по судебному надзору Гончаров.

— Здравствуйте, Юрий Никифорович. Я вам нужен?

— Присаживайтесь, Николай Николаевич. Я познакомился с делом Белоконь. Мне кажется, что следовало бы вообще проанализировать дела о спекуляции, рассмотренные судами в прошлом году и за прошедшие месяцы текущего года. Надо выяснить, чем спекулируют? Вот Белоконь спекулировала синькой и шерстяными отрезами. Но я сомневаюсь, что синька у нас в дефиците. Работники торгующих организаций могут сделать так, что и спички, и соль будут дефицитными. А спекулянты ориентируются быстро, уж они-то следят за «конъюнктурой». В общем, Николай Николаевич, изучите, пожалуйста, эту категорию дел, подберите материалы, и тогда мы сумеем предотвратить те искусственные трудности в снабжении, которые на руку спекулянтам и разного рода махинаторам от торговли.

В день, когда было назначено к слушанию дело Белоконь, судья Логинова, увидев Лаврова в суде, спросила:

— Вы, Юрий Никифорович, сами будете поддерживать обвинение по делу Белоконь?

— Да, я.

— По такому несложному делу? Разве больше некому?

— В этом деле есть интересные для меня обстоятельства, — сказал Лавров и спросил: — А у вас сегодня одно дело?

— Уголовное? Да. Но есть еще два гражданских: одно трудовое — о восстановлении на работе, другое — бракоразводное.

Вошла секретарь суда.

— В зале все готово, — сказала она.

— Начнем, — встала Логинова и вслед за народными заседателями — пожилым мужчиной в рабочем комбинезоне и женщиной лет сорока — прошла в зал. Лавров последовал за ними и занял свое место.

В ходе процесса Юрий Никифорович заявил ходатайство о вызове в суд соседей Белоконь.

На вопросы прокурора, почему Белоконь в течение двух лет не работала и на какие средства существовала, подсудимая ответила:

— Раньше я работала в магазине продавцом, меня уволили.

— Ввиду утраты доверия? — уточнил прокурор.

— Так записали. А потом никуда на работу не брали, хотя я и обошла все торговые точки, столовые, буфеты…

— На заводы, стройки вы не обращались? — спросил Лавров.

— Нет, ведь я до этого работала в торговле.

— При каких обстоятельствах вы были задержаны?

— Я была на рынке. Ко мне подошли три женщины и спросили синьку, а затем одна из них куда-то исчезла. Я на это не обратила внимания. Возвратилась она уже с работником милиции, и все четверо увели меня в милицию. При мне было килограмма два синьки и дома, кажется, тридцать пять килограммов. Меня арестовали, и вот я сижу уже второй месяц.

— Вы систематически спекулировали синькой? Где вы ее приобретали? — продолжал спрашивать прокурор.

— Нет, синьку я продавала не каждый день. Я ее выносила только тогда, когда ее не было в магазине.

Пожилая скромно одетая женщина, соседка подсудимой, на вопрос судьи ответила:

— Белоконь давно не работает, живет, не нуждаясь, периодически уезжает куда-то. Мы подозревали, что она спекулирует.

— Почему же, подозревая это, вы молчали? — спросил Лавров.

В ответ свидетель только пожала плечами…

Судебное следствие заканчивалось. Слово для поддержания обвинения было предоставлено Лаврову…

…Собрание парторганизации строительного треста назначили в клубе на шесть часов вечера.

Лавров и Корзинкина приехали минут за десять. Вскоре появились Давыдов и Туманов, Лавров увидел их, когда они беседовали с секретарем парткома Шевцовым, и подошел. Давыдов интересовался, хорошо ли подготовлено открытое партийное собрание, извещен ли народ о повестке дня.

Зал клуба строителей был рассчитан человек на двести. Большинство мест было уже занято.

Бессонов явился перед самым открытием собрания с толстой папкой.

Собрание открыл Шевцов. Избрали президиум.

— Слово для доклада имеет прокурор города товарищ Лавров, — объявил председатель собрания.

В зале наступила полная тишина. Лавров направился к трибуне.

— Товарищи! — начал он. — На днях с группой профсоюзных активистов мы провели в вашем тресте проверку соблюдения социалистической законности и о результатах информировали городской комитет партии. Руководство горкома поручило мне доложить вам о том, что мы вскрыли и заметили за дни проверки. Думаю, что сегодняшний обмен мнениями и откровенный прямой разговор будут полезны и вам, и нам.

Прежде чем рассказать о том, как в вашем тресте соблюдается законность, я хотел бы напомнить вам один знаменательный эпизод. Однажды управляющий делами СНК отказал в приеме на работу в секретариат новой сотрудницы, так как это противоречило постановлению «Об ограничении совместной службы родственников в советских учреждениях». Секретарь СНК обратился к Владимиру Ильичу Ленину с письменным ходатайством о приеме указанного лица, как ценного работника, причем обращение заканчивалось словами: «Нельзя ли обойти декрет?»

Владимир Ильич ответил секретарю СНК, что за одно только предложение обойти декрет отдают под суд…

Этот случай, имевший место в 1919 году, говорит о том, с каким уважением относился Ленин к социалистической законности, как охранял ее от малейших посягательств…

Лавров говорил просто, доступно, и слушали его с большим вниманием. Он приводил факты нарушения законности, допущенные в строительном тресте, делал выводы из этих фактов, называл должностных лиц, повинных в нарушении законов.

Бессонов, сидя в президиуме, ни разу не поднял головы и торопливо писал в своем блокноте.

Первым в прениях выступил заместитель главного бухгалтера Клепочкин. Опершись правой рукой на трибуну, он обвел взглядом зал и начал:

— Я так скажу. Первое: кто есть уважаемый нами товарищ Бессонов? — И вкрадчивым голосом ответил самому себе: — Товарищ Бессонов есть человек большой души и, как писал товарищ Максим Горький, — человек с большой буквы. Это я вот к чему. Кто несет на себе груз руководства трестом? Товарищ Бессонов. Кто за все в ответе? Опять же он. А теперь скажите: кто больше всех о нас беспокоится, может, ночами не спит?..

— Да брось ты! — послышалось из зала.

И смешок прокатился по рядам.

— А чего бросать? — взмахнул рукой Клепочкин. — Я дело говорю. Забыли, как он столовую построил, двухэтажный дом для рабочих отгрохал?

— И тещу свою туда поселил, — добавили из зала. — Факт?

Клепочкин кашлянул, отпил из стакана глоток воды.

— Вот я и говорю. Ошибки, конечно, есть. Но, товарищи, мы же коллектив! Мы и должны за все отвечать. Нас много, а товарищ Бессонов-то один! Он старается для нашей же пользы… Для общего дела. Он способный человек, талантливый, он руководитель треста! Это же не шутка! Если его снимут, что же с трестом будет? Подумайте об этом.

В зале поднялся такой шум, что Клепочкину пришлось умолкнуть.

Собрание продолжалось. Почти все выступавшие говорили, что в методах работы Бессонова много бюрократизма, к рабочим он относится невнимательно, перестал считаться с коллективом…

В своем выступлении Бессонов пытался смягчить краски.

— Нарушения действительно допускались, — говорил он, — но прокурор представил все в слишком мрачном свете…

От фактов трудно было уйти, но Бессонов приводил все новые и новые аргументы в свое оправдание и в заключение заявил:

— Многие уволенные нами рабочие действительно судом восстановлены. Ну что же, если суд и прокуратура занялись расстановкой кадров в нашем тресте, пусть они и отвечают за выполнение плана строительства.

Чувствовалось, что это было венцом его аргументации. И действительно, захлопнув блокнот, Бессонов сошел с трибуны. В заключение выступил Давыдов, упрекнувший руководителей в том, что они плохо охраняют права рабочих и служащих.

— Да и партийный комитет тоже мало делал в этом направлении, — говорил секретарь горкома. — Чем иначе можно объяснить допущенное? А выступление товарища Бессонова показало, что он не понял своих ошибок. Полагаю, что к моменту, когда мы будем слушать управляющего трестом на заседании бюро горкома, он сумеет стать на более объективную позицию и правильно оценить деятельность стройтреста. Если же не сумеет, мы постараемся ему помочь…

Вскоре в прокуратуру поступили материалы из Ростовской области и от городской прокуратуры Курской области. Городской прокурор писал, что в указанном городе госпиталя в 1945 году не было.

Лавров был удивлен. «Выходит, за нос водит нас этот Игорь-Владимир? Или, может, коллега что-то напутал? Да, были паутинные нити, и те обрываются…»

Он вызвал Александру Мироновну, протянул ей документ.

— Подождите… То есть как не было? — не поверила она прочитанному. — Может, он город перепутал? Нет, он его дважды назвал медсестре Наде. Зачем бы ему врать? Может быть, просто плохо проверили.

— Да, но что можно сделать еще? — пожал плечами Лавров. — Не станем же мы на этом успокаиваться!

Оба задумались.

— Давайте запросим горвоенкомат. Подготовьте запрос горвоенкому. Попросите побыстрей ответить.

Корзинкина собралась уходить, но в дверях остановилась и спросила у Лаврова:

— Может быть, копию письма, посланного в адрес военкома, послать прокурору города?

— Нет, не нужно. Он еще позвонит военкому, скажет, что уже проверял, и дезориентирует его. Только военкому!

В течение последующих пяти дней ничего нового установить не удалось. Корзинкина опять пошла в больницу. Оказалось, что два дня назад, поздно вечером, Глазырин попросил у палатного врача снотворное. Врач сказала больному, что не советует ему злоупотреблять снотворными. И между ними состоялся примерно такой разговор:

— Лучше постарайтесь так заснуть, а то по утрам вы жалуетесь на головную боль. Это — от снотворного, — сказала невропатолог Анна Борисовна.

— Не спится, — ответил больной.

Он был взволнован, и врач не могла не заметить этого.

— Хотите, я посижу около вас? — предложила она. — Поговорим тихонько. Я все равно дежурю.

Глазырин заметно обрадовался. Он устроился поудобнее и, опершись щекой на ладонь, стал, медленно припоминая, рассказывать о городах, которые повидал, занимаясь нищенством. Иногда он надолго умолкал, закрывал глаза, и Анна Борисовна, решив, что больной заснул, порывалась встать и уйти. Но он удерживал ее и продолжал свой рассказ.

— А года четыре назад, — говорил он, — в Краснодаре, в трамвае, один мужчина сказал, что знает меня, и рассказал, что мы лежали в одном госпитале в 1945 году. Спрашивал, почему я убежал из госпиталя…

— Как же его фамилия, вы помните? — спросила Анна Борисовна, быстро сообразив, что это может понадобиться следствию.

— Не знаю фамилии, не спросил. Только помню, что на нем была какая-то форма, то ли железнодорожная, то ли связи.

— Это было именно в Краснодаре?

— Да.

Выслушав рассказ врача, Александра Мироновна поспешила в прокуратуру. «Как же установить в Краснодаре этого человека в форме железнодорожника или связиста? — думала она. — Посоветуюсь с Юрием Никифоровичем…»

У Лаврова сидел заместитель, Степан Николаевич Рябинин. Разговор шел о предстоящей проверке работы милиции. Увидев Корзинкину, Юрий Никифорович сказал:

— Заходите, Александра Мироновна, у нас как раз дело подошло к концу.

Корзинкина присела на краешек дивана и, дождавшись, когда Рябинин вышел, начала:

— Я была сейчас в больнице. Понимаете, Глазырин сказал, что года четыре назад встретил в трамвае…

— Знакомого по госпиталю? — перебил Лавров.

— А вы из каких источников это узнали?

— По радио, Александра Мироновна, — пошутил Лавров. — Я ведь не знал, что вы туда идете, и только что звонил в больницу, говорил с невропатологом. Она мне сказала главное, а остальное надеюсь услышать от вас.

— Да, — подтвердила Александра Мироновна, — но сведения об этом человеке очень скудные: встретились в Краснодаре, и на том человеке была форма — железнодорожная или связи. Но их же там, железнодорожников и связистов, сотни, если не тысячи! Как искать?

— И все-таки искать надо, — твердо сказал Лавров. — Если мы его найдем, многое будет ясно. Но как искать? Давать поручение местной прокуратуре? Это может оказаться бесполезным. Знаете что, Александра Мироновна, поезжайте-ка в Краснодар и начинайте розыск с отдела кадров железной дороги, — предложил. Юрий Никифорович. — Установите, кто из железнодорожников был на фронте ранен, поговорите с этими людьми. Конечно, возьмите с собой фотографию Глазырина.

— Но там же не один отдел кадров?

— Что ж, сколько есть! — вздохнул Лавров. — Если на железной дороге не установите, переходите в связь. Иного пути я, к сожалению, не вижу. Можете вы поехать? Справится ваша свекровь с девочкой?

— Да, думаю, что справится. Я ведь, к сожалению, очень мало помогаю по хозяйству, не успеваю. Так что у нас весь дом на бабушке держится.

— Вот и хорошо. Оформляйте командировку и езжайте.

— Послезавтра я выеду, — сказала Александра Мироновна и вышла.

Приехав в Краснодар, Корзинкина зашла к транспортному прокурору и уточнила, где и какие отделы кадров имеются. Их оказалось пять.

В первом отделе кадров выяснилось, что два железнодорожника действительно во время войны служили в армии, но, когда Александра Мироновна поговорила с ними, оказалось, что они не знают Глазырина. Ни к чему не привело и ознакомление с личными делами других отделов кадров и беседы с двадцатью тремя работниками транспорта.

Затратив на это три дня, разочарованная Корзинкина покинула станцию Краснодар.

Приехав в краевую прокуратуру, Александра Мироновна зашла в отдел общего надзора, рассказала о цели приезда и встретила очень сочувственное отношение.

— Надо найти во что бы то ни стало! — сказали ей. — Позвоним в управление связи, пусть и они дадут вам все личные дела сотрудников, бывших в этот период на фронте.

Но там выявили всего лишь три лица, хоть сколько-нибудь заслуживающих внимания. С двумя работниками Александре Мироновне удалось побеседовать в тот же день, а беседу с третьим пришлось отложить, так как его на работе не было. Разговор с ним на второй день оказался столь же безрезультатным. Больше здесь оставаться не имело смысла.

Утомленная кропотливым трудом, Александра Мироновна проверяла себя: «Все ли я сделала? Не упустила ли еще какой-нибудь возможности?»

Большие часы на центральной улице города показывали шестой час. В краевую прокуратуру возвращаться было поздно. Корзинкина заглянула в магазин, купила дочке игрушку и несколько новых книжек. Потом взяла билет на девятичасовой сеанс в кинотеатр и направилась в гостиницу. Пообедав, она решила почитать, но сосредоточиться не смогла, вышла, больше часа бродила по городу, мучительно изобретая путь к розыску неизвестного человека, затем рассеянно глядела неинтересный фильм и, пожалев об убитом времени, вернулась в свой номер.

Весь этот день Александра Мироновна ловила себя на мысли, что она не может спокойно проходить мимо людей, одетых в форму железнодорожников или работников связи, так и тянет подойти, заговорить… И только сейчас, по дороге из кино, она подумала: «Но почему, собственно, он должен быть в форме? Это же просто глупо! Во-первых, по городу ему вовсе не обязательно ходить в форме, а во-вторых… И как это я раньше не подумала? Ведь я проверила личные дела только тех, кто работает! А встреча состоялась четыре года назад! За это время человек мог и уволиться, и быть переведенным в другой город, тем более если он железнодорожник. Как же я сразу не сообразила?»

В девять часов утра она снова была на вокзале, в отделе кадров, и попросила личные дела на уволенных и переведенных сотрудников. Затем пересмотрела дела еще в одном отделе кадров, но тщетно. И вот, наконец, в третьем отделе кадров ее внимание привлекло личное дело бывшего помощника дежурного по станции Бурмистрова, который действительно был на фронте, имел ранения, лежал в госпитале и именно в то время, какое называл Глазырин.

— А где сейчас работает Бурмистров?

Начальник отдела кадров ответил, что Бурмистрова вообще не знает, так как работает здесь всего лишь год, а тот уволился раньше.

В адресном столе Бурмистров значился выбывшим. Но теперь уже Александра Мироновна не отчаивалась. В райкоме партии удалось установить район, куда направлена учетная карточка члена КПСС Бурмистрова. Район этот находился от краевого центра в семидесяти километрах.

Получив эти сведения и сличив их со своими записями, Александра Мироновна убедилась в том, что Бурмистров уехал на родину.

«Пожалуй, подожду туда ехать, — подумала она. — Попытаюсь связаться по телефону с прокурором района и попрошу его найти Бурмистрова, поговорить с ним. Тогда будет ясно, нужно ли ехать».

Вскоре Корзинкина уже беседовала с прокурором Телегиным. Рассказав ему суть дела, она попросила:

— Только, пожалуйста, сделайте это сегодня же. Я буду ждать вашего звонка. Видимо, мне придется приехать к вам: у меня есть фотография этого парня. В общем, жду звонка.

Телегин позвонил в шестом часу вечера.

Взяв телефонную трубку, Корзинкина почувствовала, что ее рука дрожит от волнения.

— Бурмистрова я разыскал, — донесся до нее голос прокурора. — Он подтверждает все, что вас интересует.

— Неужели?! — воскликнула Александра Мироновна. — Ох, как я вам благодарна, товарищ Телегин. Очень прошу — пригласите его завтра в прокуратуру, часам к одиннадцати утра. А я у вас буду часов в десять. Ведь до вас добраться несложно?

— Автобусом.

— Чудесно! Еще раз — большое вам спасибо! Завтра увидимся. До свидания!

Она положила трубку.

На следующий день Корзинкина сидела за столом в районной прокуратуре. Дежурный по станции Бурмистров охотно и обстоятельно отвечал на ее вопросы, рассказывал о себе.

— Госпиталь, в котором я лежал после тяжелой контузии, находился действительно в Курской области.

В начале 1945 года, примерно в феврале, к нам привезли тяжело раненного и сильно контуженного Владимира Миронова. Отчества его я не знаю, ни к чему было. Мы лежали в одной палате. И еще с нами было четверо раненых. С двумя из них я и сейчас изредка переписываюсь. Хорошие товарищи. Один был ефрейтором, а другой — лейтенантом. А Володя Миронов тогда находился в тяжелейшем состоянии. Он даже терял сознание, а иногда был сильно возбужден, забивался порой под кровать. Мы с товарищами часто вытаскивали его, вообще помогали сестрам ухаживать за ним, очень был трудный больной. В армии он был сержантом, контузию получил, как я слышал, подрывая немецкий танк. Пролежал он с нами месяц с небольшим и однажды сбежал из госпиталя. Больше я его так и не видел. А лечили нас, как сейчас помню, врачи Наталья Сергеевна — вот только фамилию ее забыл — и Виктор Иванович Величко…

— Но как же вы говорите, что больше не видели Владимира? — испугавшись, прервала Александра Мироновна.

— Да нет, это, я говорю, тогда не видел, не нашли его… А года три или, может, четыре назад у остановки трамвая я совершенно случайно заметил мужчину. Одежда на нем была совсем плохонькая, никудышная. Смотрю я на него и думаю: «Да это же Володя!» Подошел ближе и говорю: «Володя!» А он молчит. Я ему опять: «Володя! Ты что, не узнаешь? Здравствуй! Как живешь? Мы же с тобой вместе, помнишь, в госпитале были?» — «А-а, помню, помню», — ответил он. Я ему опять: «Ты ж Миронов Володя?», а он мне: «Ну, я…» А сам грустный такой стоит, потерянный.

Корзинкина положила перед Бурмистровым три фотографии разных людей. Тот надел очки и сразу указал на одну фотографию.

— Вот он! Как же не узнать! А что он, товарищ прокурор, бед, что ли, каких натворил? Больной же человек, что с него возьмешь…

Корзинкина коротко объяснила, в чем дело.

Бурмистров подписал свое объяснение и хотел было уходить, но Александра Мироновна, поблагодарив его и извинившись за беспокойство, сказала:

— Возможно, вас попросят приехать в суд в качестве свидетеля. Ваши показания очень важны. Они помогут объективно разобраться в этом запутанном деле.

— Приеду! — твердо пообещал Бурмистров и, вздохнув, добавил: — Да, чего только эта проклятая война не наделала!..

Через полчаса Александра Мироновна говорила по телефону с Лавровым.

— Как вы попали в этот район? — кричал Юрий Никифорович. — Говорите громче, я плохо вас слышу!

— Этот человек оказался здесь!.. Слышите? Он здесь! — повторяла Александра Мироновна.

— Вы установили?

— Да!

— Теперь все ясно?

В трубке что-то отчаянно затрещало, и вдруг все помехи куда-то исчезли. До Корзинкиной донесся ясный и спокойный голос Лаврова:

— Говорите, я вас слышу…

Она рассказала, как вела поиски Бурмистрова и чего добилась.

— Очень хорошо! А я вчера получил письмо горвоенкома. Он сообщает, что из военно-медицинского архива пришли документы на Миронова Владимира Сергеевича. Теперь все в полном порядке. Возвращайтесь поскорее.

— А никаких дополнительных поручений у вас ко мне нет? — спросила Корзинкина.

— Нет, нет, приезжайте!..

На другой день, сидя в кабинете Юрия Никифоровича, Корзинкина читала два новых документа, поступивших в ее отсутствие: письмо от горвоенкома и заключение специальной экспертизы, о которой Лавров сказал:

— Пока вы ездили, я привлек в качестве экспертов одного полковника и работника отдела народного образования. Они беседовали с Мироновым и вот, как видите, пишут: «Глазырин-Миронов имеет познания в воинском уставе, в устройстве танка и его действий, имеет некоторые знания по арифметике, географии, литературе, а также немецкому языку. Правдоподобно рассказывает о боевых действиях…» Слышите? — удовлетворенно воскликнул Лавров. — А ведь настоящий Глазырин был дефективным от рождения, нигде не учился и ничего из того, о чем сказано в этой бумаге, не мог бы знать. Заключение этой экспертизы подкрепляют показания граждан и другие материалы, имеющиеся у нас с вами.

— Что же, пусть Миронова подает заявление в суд? — спросила Александра Мироновна.

— Почему Миронова? Нет! Вы сегодня вызовите ее к себе, а предварительно сходите в больницу и уже сами, не через врачей, поговорите с ним, сейчас он чувствует себя гораздо лучше. Скажите ему, что мы располагаем всеми доказательствами того, что он — Миронов. Интересно, как он на это будет реагировать? Мироновой можете сказать, что мы, мол, установили истину, а если ей нужно, чтобы Миронова юридически признали ее сыном, подготовьте исковое заявление в суд. Суд должен признать Миронова Владимира Сергеевича, 1924 года рождения, и Глазырина Игоря Ильича, 1924 года рождения, одним и тем же лицом, Мироновым Владимиром Сергеевичем, и признать его сыном Мироновой Дарьи Васильевны. На судебное заседание порекомендуйте вызвать обеих матерей, а также свидетелей. Весь материал с исковым заявлением направьте в суд. Попросите судью, чтобы он сообщил нам, когда будет рассматривать дело, а вы выступите в суде.

К концу рабочего дня Александра Мироновна показала Лаврову проект искового заявления и заодно рассказала:

— Владимир хочет, чтобы мать его приняла, а сама Миронова, когда я ей все рассказала, опять заплакала, так что я даже и поговорить с ней толком не смогла. Но конечно, она хочет, чтобы еще суд признал Владимира ее сыном.

Она хотела уже выйти, но в дверях остановилась и спросила:

— Юрий Никифорович, а как дела у Бессонова? Рассматривало бюро горкома его вопрос?

— Позавчера, — ответил Лавров, — строгий выговор получил. Но вы бы его просто не узнали! Все признал и даже заявил, что на партийном собрании вел себя неправильно. Я убежден, что теперь из стройтреста жалоб будет куда меньше! Такие встряски даром не проходят. И потом — хотите верьте, хотите нет, но лекции о советских законах очень много дают народу. Я прочитал на участках восемь лекций и вижу, как люди слушают, как живо реагируют, какие вопросы задают… Думаю, что и вам бы надо включиться в эту работу. Я даже пообещал рабочим, что вы прочитаете им лекцию о трудовом законодательстве. Это — для начала…

Через несколько дней состоялся суд. Корзинкина приехала в прокуратуру и рассказала Юрию Никифоровичу о том, что исковое заявление Мироновой полностью удовлетворено.

— А как вели себя ростовская мать и жена Владимира?

— Обе не явились.

— Вот как! Что же, когда решение суда войдет в законную силу, пусть Владимир получает новый паспорт.

— Судья все разъяснил. Между прочим, на всех, кто был в зале, процесс произвел сильное впечатление. Некоторые женщины плакали.

— Да, дело, конечно, необычное, — сказал Лавров и, с улыбкой глядя в глаза Александры Мироновны, спросил: — А вы как? Не плакали случайно?

— Я? — не поняла Корзинкина.

— Да, да, вы! Ведь и вам, вероятно, грустно было расставаться со своей прежней версией, с твердым убеждением в том, что иск Мироновой необоснованный?

Корзинкина смутилась, но все же постаралась выдержать шутливый тон.

— Да, Юрий Никифорович, я тоже плакала, — сказала она с мягкой улыбкой. — Только оплакивала не свою версию, а слепую самоуверенность, с которой я сегодня рассталась.

Анатолий Безуглов

СОУЧАСТНИК ПРЕСТУПЛЕНИЯ

Да, годы летят. Сколько воды утекло с тех пор, когда в 1950 году я был назначен прокурором уголовно-судебного отдела Прокуратуры СССР, но каждый раз, встретив кого-нибудь из своих прошлых коллег, я вспоминаю тот день, когда заступил на эту должность. Начальник отдела Валерий Петрович Ефимочкин — государственный советник юстиции II класса, на погонах которого красовались две генеральские звезды (тогда прокуроры еще носили погоны), познакомил меня с моими будущими обязанностями и сказал: «А сейчас примите портфель с делами». Он повел меня на пятый этаж. Я шел и гадал, что же представляет из себя этот портфель. Знал, что такое следственный портфель, с которым следователи выезжают на место происшествия. Но портфель зонального прокурора?..

Ефимочкин завел меня в кабинет, где предстояло работать, и указал на два огромных шкафа, полки которых были плотно уставлены томами уголовных дел, папками с жалобами.

«Ничего себе портфельчик!» — присвистнул я мысленно.

Одни дела были истребованы по жалобам осужденных, их родственников или адвокатов, другие поступали с представлениями прокуроров союзных республик и областей, ставивших вопрос о необходимости принесения протеста на приговор суда. В задачу прокуроров уголовно-судебного отдела Прокуратуры СССР входила проверка в порядке надзора законности и обоснованности судебных приговоров, вступивших в законную силу, с учетом доводов, приводившихся в жалобах и представлениях, а также проверка многочисленных жалоб.

Как правило, в отдел поступали дела сложные, часто запутанные, многотомные, следствие по которым иногда велось много месяцев. Хищения в особо крупных размерах, разбои, убийства, изнасилования…

Что и говорить, нелегкое бремя лежало и лежит на плечах зональных прокуроров. Многоопытный, мудрый и добрый начальник отдела не уставал напоминать: «Не забывайте, Прокуратура СССР — последняя инстанция. Выше — некуда!»

Была у нас еще одна категория дел, заключения по которым готовились для Президиума Верховного Совета СССР. На Генерального прокурора СССР возлагается обязанность давать заключения по приговорам с высшей мерой наказания — расстрелом, когда рассматриваются ходатайства о помиловании. Прежде чем принять решение, Президиум Верховного Совета СССР выслушивает мнение и Генерального прокурора.

Валерий Петрович Ефимочкин был обаятельнейшим человеком, умевшим расположить к себе кого угодно. Однако это не мешало ему в то же время оставаться требовательным и строгим начальником. Впрочем, он сам первым показывал пример трудолюбия. В любое время его можно было застать в кабинете. Уходил с работы чуть ли не ночью. И прокуроры отдела трудились на совесть.

Но «портфель» не худел. На смену одним делам и жалобам поступали другие. Однако никому и в голову не приходило сетовать на загруженность, усталость: когда речь идет о человеческих судьбах, жалеть себя никто не имел права.

Я проработал в уголовно-судебном отделе шесть лет. А это — сотни проверенных дел, тысячи жалоб. Ответы адвокатам, постановления об отказе, протесты в Верховный Суд СССР, выступления в судах, участие в проверках работы прокуратур союзных республик и областных…

С тех пор минуло уже свыше тридцати лет. Но я очень хорошо помню некоторые дела, с которыми мне пришлось тогда столкнуться. Они в какой-то степени повлияли на мою дальнейшую жизнь, на мой взгляды, на мою гражданскую позицию.

Об одном из них я и хочу рассказать.

Это — дело, по которому суд вынес высшую меру наказания. Генеральному прокурору СССР предстояло давать заключение в Президиум Верховного Совета СССР.

Передо мной лежали три пухлых тома. Я начал изучать листы этого дела: протоколы допросов, протоколы осмотров, акты судебных экспертиз, постановления следователя, указания прокурора, который осуществлял надзор за следствием, обвинительное заключение, протокол судебного заседания, приговор… Старался ничего не пропустить. Мелочей нет, все важно, очень важно… Я должен убедиться, что и предварительное и судебное следствия велись в полном соответствии с законом, что они были объективными, учитывали все обстоятельства — «за» и «против», что вина доказана и никаких сомнений не вызывает, что мера наказания справедлива…

Чем больше я знакомился с делом, чем глубже вникал в суть прошлого, которое благодаря следователю, прокурору, сотрудникам милиции, суду, их тяжелому, порой изнурительному, но очень нужному обществу труду, восстанавливается, воспроизводится до тончайших деталей, передо мной возникали картины тяжкого преступления… Картины трудного поединка следователя с теми, кто посягнул на жизнь человека, на закон, его охраняющий… Картины прокурорского надзора за ходом следствия…

2 декабря 1954 года, когда до начала обеденного перерыва оставались считанные минуты, прокурор Тимирязевского района города Москвы Сергей Филиппович Жилин вызвал к себе следователя Кашелева.

— Только что позвонили из шестнадцатого отделения милиции, — сказал прокурор. — Повесилась молодая женщина. У себя на квартире. Некая Маргарита Велемирова… Выезжайте, Лев Александрович, на место происшествия. — И протянул следователю листок с адресом: Соболевский проезд, дом… квартира…

Прихватив все необходимое, что требовалось в таких случаях, Кашелев вышел из прокуратуры.

Около остановки трамвая № 27 собралась толпа. Транспорт ходил с перебоями. Все нетерпеливо всматривались туда, куда устремились тонкие стрелы сверкающих рельс, кое-кто уже пританцовывал, стараясь согреть закоченевшие ноги.

Уже несколько дней стояла холодная погода. Столбик термометра опустился ниже двадцати градусов, дул порывистый ветер. Скоро и сам следователь стал притопывать. Форменная шинель явно не была рассчитана на ожидание в такую стужу.

Трамвай появился минут через пятнадцать. С трудом протиснувшись в его переполненное нутро, нагретое человеческим теплом, Кашелев подумал: странно все-таки получается. Вот он, следователь прокуратуры, который должен прибыть на место происшествия как можно скорее, буквально в считанные минуты, зависит от причуд общественного транспорта. Тем более — едет он «на труп». В экстренных случаях милиция присылает машину. Сегодня, видимо, она посчитала, что в спешке нет никакой надобности.

То, что следователи районной прокуратуры в этом смысле жили милостью милиции, удивило Кашелева еще тогда, когда он два года назад, окончив Московский юридический институт, пришел работать под начало Жилина.

— В основном придется на своих двоих, — сразу предупредил его Сергей Филиппович. — С транспортом в прокуратуре, мягко выражаясь, туго. Нет его.

Почему дело обстояло таким образом, оставалось для Кашелева загадкой. Ведь оперативность часто работникам прокуратуры необходима не меньше, чем милиции.

…У подъезда дома толпились любопытные. Весть о самоубийстве распространилась среди соседей, видимо, скорее, чем докатилась до прокурора Жилина.

Заметив следователя, от двери отделился младший лейтенант милиции, сдерживавший натиск зевак.

— Прошу посторониться, — строго сказал он. — Дайте проход!

Толпа немного раздвинулась, пропуская к подъезду Кашелева. И, когда они с младшим лейтенантом вошли в подъезд, следователь спросил:

— Вы из уголовного розыска?

— Я участковый уполномоченный… Из угрозыска там, — кивнул на квартиру.

Кашелев зашел в нее и оказался в полутемном коридоре. Пахло распаренным бельем, хозяйственным мылом и каким-то лекарством.

В коридор выходило несколько дверей. Дальняя, в конце, была открыта. Это оказалась общая кухня.

— Здравствуйте, товарищ Кашелев, — поднялся с табуретки лейтенант Сорокин.

Следователь поздоровался с ним.

Здесь же находились еще четыре человека. Двое понятых, они были в пальто, а также женщина лет сорока пяти в накинутом на плечи вязаном платке и мужчина лет шестидесяти пяти в помятом костюме и валенках.

— Это родственники, — представил их лейтенант. — Валентина Сергеевна Велемирова, свекровь, и ее муж, Николай Петрович, то есть свекор.

— Ясно, — кивнул Кашелев. — А где?..

— Пройдемте, товарищ следователь, — предложил Сорокин. — И вы, товарищи, тоже, — обратился он к остальным присутствующим.

Когда выходили из кухни, откуда-то выскочила кошка. Обыкновенная, серо-дымчатая. Увидев столько незнакомых людей, кошка вздыбила шерсть и зашипела.

— Чья это? — спросил Сорокин.

— Маргариты, — вздохнула Велемирова. — Злюка…

— Вот сюда, товарищ следователь, — показал на одну из дверей лейтенант.

Кашелев внутренне напрягся, сдерживая волнение. Встреча со смертью всегда поражает. Да и встреч-то таких у него, совсем еще молодого следователя, раз-два и обчелся.

Он переступил порог указанной комнаты. На кушетке, покрытой дешевенькой накидкой, лежала молодая женщина. Лежала на спине, с вытянутыми вдоль тела руками. В домашнем халатике, коричневых чулках. Глаза у нее были закрыты, волосы причесаны.

— Как же так, товарищ Сорокин? — невольно вырвалось у Кашелева. — Звонили, что повесилась…

— Вот и я об этом, — бросил укоризненный взгляд на Велемирову лейтенант. — А она говорит, муж снял… В общем, он старался, как лучше…

— Для кого? — строго спросил следователь.

— Спросите у него сами, — хмуро ответил лейтенант.

Велемиров поежился, промычал что-то нечленораздельное.

— Что вы от него хотите, — вздохнула Велемирова. — Контуженный он… Потом я за врачом сбегала, — добавила она. — Но уже поздно было.

— Погодите, — вмешался Сорокин. — Расскажите товарищу следователю все по порядку… Кто из вас будет говорить?

— Пусть она, — сказал Николай Петрович, кивнув на жену, и вышел из комнаты.

— Хорошо, — согласился Кашелев. — Рассказывайте.

— Пошла я, значит, в магазин… Тут недалеко… Продовольственный… Возвращаюсь, а муж мне — беда! Мара повесилась! У меня аж сумка из рук… Как, говорю, когда? А он заводит меня в комнату. Ну, сюда. Тут Мара с Георгием, сыном моим, проживают… Глянула я на вешалку и ахнула. Висит… Веревка за крючок, а она голову этак вниз свесила… Я подумала, что надо скорей врача. Может, успеем… Ну, и бегом в поликлинику… Возвратились с врачом, а Мара уже на кушетке. Муж снял. Говорит, даже искусственное дыхание пытался сделать. И врач тоже пробовала! Куда там! Поздно! Ну, я позвонила в милицию… — Валентина Сергеевна горестно закачала головой. — Бог ты мой! Это же надо! Зачем она?.. Если бы я знала… Когда раньше Мара говорила, что повесится, я даже представить себе не могла, что она взаправду на такое решится. Думала, это она так, сгоряча… Нервы…

Стукнула входная дверь. Сорокин выглянул в коридор.

— Прошу сюда, — сказал он кому-то.

В комнату вошел судмедэксперт.

— Мы еще поговорим с вами. Подробнее, — сказал Кашелев.

Он попросил Велемирову побыть пока в другой комнате. Та вышла.

— Ну что ж, приступим, — предложил Кашелев врачу.

Он разъяснил понятым, что от них требуется.

Начали с осмотра трупа.

— Смерть наступила скорее всего от асфиксии, — сделал вывод судмедэксперт. — Типичные признаки… Как сами понимаете, Лев Александрович, окончательное заключение будет после вскрытия.

— Ясно, — кивнул Кашелев.

— Да, — добавил врач, — обратите внимание на царапины на теле умершей.

И он указал на несколько свежих царапин на щеках, шее и руках Маргариты Велемировой.

— Вы можете объяснить их происхождение? — спросил Кашелев.

Судмедэксперт пожал плечами.

— Прижизненные?

— Скорее всего, да, — кивнул врач.

Кашелев почему-то вспомнил кошку, зашипевшую на людей в кухне. Она принадлежала умершей.

Врач сел писать предварительное заключение, а следователь приступил к составлению протокола осмотра, места происшествия.

Помимо вешалки и кушетки, на которой лежала покойница, в комнате еще были аккуратно застеленная железная кровать с панцирной сеткой, трехстворчатый шкаф с зеркалом, раздвижной стол, накрытый льняной скатертью, этажерка с книгами, четыре стула, тумбочка. На ней — настольное зеркало, пудра, флакон духов «Красная Москва», расческа.

Над кроватью висел коврик, над кушеткой — увеличенная семейная фотография в рамке под стеклом. Мужчина и женщина, оба лет тридцати — тридцати пяти, за ними стояли мальчик-подросток и девочка со светлыми косичками.

«Наверное, Маргарита», — подумал Кашелев про девочку.

И от этой фотографии у него сжалось сердце. Улыбающееся детское лицо, раскрытые всему миру счастливые глаза…

И вот теперь Маргарита лежит на кушетке под фотографией, уйдя из жизни сама, по своей воле.

Веревка, на которой она повесилась, валялась у вешалки. Крепкая, новая пеньковая веревка.

Вокруг настольного зеркала веером торчали фотографии артистов: Евгений Самойлов, Владимир Дружников, Павел Кадочников, Любовь Орлова, Вера Марецкая, Людмила Целиковская.

Кумиры тех лет.

Рассматривая снимки артистов, Кашелев задержался на Орловой. И вдруг подумал, что умершая чем-то похожа на нее. Такой же мягкий женственный овал лица, пышные светлые волосы, разлет бровей.

Затем следователь ознакомился с расположением всей квартиры. Выяснилось, что две комнаты занимали родители Георгия, мужа умершей. В четвертой жила одинокая женщина, которая в настоящее время находилась на работе. Помимо коридорчика и кухни, других помещений не было. Туалет находился на улице. Отапливались печами. Дрова и уголь хранились в сарайчике неподалеку от дома.

Понятые подписали протокол, и Кашелев отпустил их.

Судмедэксперт уже закончил составлять предварительное заключение. Вручая его Кашелеву, он спросил:

— Труп можно отправить в морг?

— Да, конечно, — ответил следователь.

Санитары положили на носилки тело, накрыли простыней. Вынести носилки оказалось не так просто: слишком узок был коридорчик.

Свекровь покойной, наблюдая за тем, как мучаются мужчины в белых халатах, спросила срывающимся голосом:

— Товарищ следователь, когда хоронить-то можно, а?

— Через два-три дня, — ответил Кашелев. — Позвоните мне.

— Пятого, что ли? В праздник? — произнесла со вздохом Велемирова. — Может, раньше?

«У людей такое горе, а я с ними официально, сухо», — подумал Кашелев и извинительно пробормотал:

— Хорошо, хорошо… Постараемся раньше…

— Спасибо, товарищ следователь, — сказала Валентина Сергеевна и вдруг всхлипнула: — Люди радоваться будут, праздник справлять, а у нас — поминки…

Кашелев впервые видел ее слезы. Видимо, она могла сдерживать себя. И вообще, производила впечатление серьезной, несуетливой женщины.

— Мне нужно кое-что выяснить, — сказал Кашелев.

— Это понятно. Работа у вас такая… Может, зайдете к нам в комнату?

— Сначала я хотел бы поговорить с Николаем Петровичем.

— Поговорите, почему бы нет, — сказала Велемирова.

Ее муж был на кухне. Услышав, что с ним желают побеседовать, он поспешно загасил папироску в старом блюдце с отбитыми краями и прошел с Кашелевым на половину, что занимал с женой.

Комната была побольше той, в которой жили Георгий и Маргарита. И обстановка получше.

Уселись за стол. Кашелев вынул бланк протокола допроса свидетеля и стал заполнять данные Велемирова. Николай Петрович наблюдал за действиями следователя с безразличием, на вопросы отвечал неохотно и односложно. У Велемирова было морщинистое темное лицо, дряблая кожа, на шее висевшая складками. Следователь удивился, что ему всего пятьдесят три года. Выглядел он лет на десять старше.

— Где работаете? — спросил Кашелев.

— В ЦЫ шлка, — буркнул Велемиров.

— Где, где? — переспросил следователь, потому что ко всему прочему у Николая Петровича была жуткая дикция: проглатывал буквы, а то и целые слоги.

— Там, — показал куда-то Велемиров. — В Теплом проезде…

С трудом Кашелеву удалось понять, что речь идет о Центральном научно-исследовательском институте шелка.

Выяснилось, что Велемиров имеет среднетехническое образование — закончил в двадцатых годах тракторный техникум.

— Расскажите, пожалуйста, как все случилось, — попросил Кашелев. — Только подробнее.

— Подробно, значит… — медленно проговорил Велемиров.

Он достал из кармана пиджака пачку «Беломора», закурил. Руки у него дрожали.

«Контуженный», — вспомнил слова его жены следователь. Он не торопил допрашиваемого.

— Ну, значит, разложился я в кухне… Давно уже хотел привести лодку в божеский вид, — продолжил Николай Петрович, а Кашелев подумал: вот откуда там доски, фанера. — Оглянуться не успеешь — лето. Потом некогда будет… Жена пошла в магазин… Мара у себя в комнате… Еще я за водой сходил. К колонке… Вернулся… На плите в выварке белье кипит, через верх плещет… Я стукнул к Маре. Не отвечает. Крикнул ей: выйди, мол, белье посмотри… Молчит… Я приоткрыл дверь… Она висит в петле… Что делать, не знаю. Растерялся… А тут жена приходит из магазина… Закричала, выбежала… Вернулась с соседкой… Потом жена, значит, в поликлинику, а мы с соседкой сняли… Сам я пытался, не смог. Тяжелая она, Мара… Пришли жена и врач… Укол сделали… Поздно… Вызвали милицию…

Велемиров замолчал. Казалось, ему с огромным трудом дался этот более-менее связный рассказ.

— Давайте теперь уточним кое-что, — сказал следователь. — В котором часу ваша жена ушла в магазин?

— Я не смотрел на часы.

— Ну хотя бы приблизительно?

— Одиннадцать уже было, — после долгого раздумья ответил Велемиров.

— Когда вы постучали к Маргарите?

Снова долгая пауза.

— Минут через двадцать… А может, меньше, — сказал наконец Николай Петрович и тут же поправился: — А может, больше… Это я в первый раз стукнул… Потом — второй…

— Через сколько?

— Минут пять прошло, — опять после усиленного раздумья сказал Велемиров. — Или десять…

Каждое слово приходилось вытаскивать из него буквально клещами.

«Да, трудно с ним говорить, — с досадой думал Кашелев. — Может, действительно из-за контузии. И наверное, от психологического шока. Еще бы, увидеть сноху в петле».

Приходилось терпеливо, шаг за шагом, выяснять обстоятельства происшествия. Однако выяснить удалось не очень много.

По словам Николая Петровича, Мара повесилась между одиннадцатью часами и половиной двенадцатого. Это подтверждал и судмедэксперт.

Второе. Оказывается, Велемиров пытался снять с крючка Мару сам. Но это ему не удалось. Сняли они ее вместе с соседкой Гаврилкиной, живущей на одной площадке. Именно Гаврилкина прибежала в квартиру Велемировых на крик Валентины Сергеевны.

Одно из важных обстоятельств — Велемиров выходил из дома не только за водой. Он покидал квартиру еще раз — наведывался в сарай, а потом некоторое время простоял на улице, беседуя с каким-то мужчиной.

Следователь спросил, каковы взаимоотношения между Георгием и Маргаритой, но Николай Петрович так и не мог ничего толком объяснить. Складывалось впечатление, что он или не вникал в жизнь сына или же ему вообще все вокруг было безразлично. Возможно, причина такого поведения — контузия? Следователь поинтересовался, почему Велемиров не на работе. Тот ответил, что у него бюллетень. Болел гриппом, сегодня первый день как встал.

«Может, он еще не вполне здоров?» — подумал Кашелев.

Следователь закончил разговор с Велемировым, надеясь, что допрос Валентины Сергеевны будет более продуктивным. И, когда Кашелев его начал, то прежде всего поинтересовался, как был контужен Николай Петрович.

— Неподалеку бомба разорвалась, — неопределенно ответила Валентина Сергеевна. — Но муж хоть и больной, а работник хороший. Его очень ценят. Он всякие изобретения, рационализаторские предложения имеет. Премировали не раз… Вкалывает за милую душу… Да и я не покладая рук работала. И в яслях, и в других учреждениях… Помните, наверное, какие времена были в войну? Хлеба и того не хватало. На рынке буханка — двести рублей… А детей кормить надо… Так я днем на работе, а ночью шила. — Велемирова кивнула на швейную машинку.

— Когда ваш сын женился на Маргарите? — перешел Кашелев к существу.

— В сорок восьмом году.

— До этого долго были знакомы?

— Так они с детства вместе, — сказала Валентина Сергеевна. — Одногодки…

— Со школы, что ли? — уточнил следователь.

— Считайте, еще раньше. Тут, дома вместе росли… Семья Ланиных, это Мары девичья фамилия, занимала ту комнату, где они теперь с Георгием живут… — Она вздохнула. — Живут… Теперь уже… — Она приложила к глазам платочек.

— Понятно, — кивнул Кашелев. — Значит, Маргарита родилась в этой квартире?

— Нет. Родилась она в Саранске. В двадцать восьмом году. А перебрались они в Москву и поселились здесь в тридцать третьем… Мы тут жили уже четыре года.

«Детская дружба, потом любовь, женитьба, — подумал следователь. — Завидное постоянство».

— Как они жили между собой? — спросил он.

— Ничего плохого сказать не могу… Любили друг друга… Конечно, бывало, что и ссорились, не без этого. Но назавтра глядишь — все нормально. Милуются… Если говорить правду, Маргарите на Георгия и вообще на нашу семью грех было жаловаться. Много ей добра сделали. Жалели ее. Да и как не пожалеть, когда человек столько горя перенес? Столько, сколько иному на всю жизнь не перепадает… А ведь Мара еще совсем молодая была. Двадцать шесть годков — жить бы ей да жить. — Велемирова тяжело вздохнула.

— Что вы имеете в виду — много горя перенесла? — спросил следователь.

— Старший брат Мары, погиб на войне. Как герой. В сорок пятом. Мать получила похоронку и слегла. Помучилась два года, так и не выздоровела, померла… Очень хорошая была женщина. Добрая, душевная… Отец тоже начал хиреть… Через полгода Мара схоронила и его.

— Когда это было?

— В начале сорок восьмого.

— Другие родственники у нее были?

— В Москве никого. Осталась одна как перст… Но свет не без добрых людей. Не бросили мы ее в беде. Помогали, чем могли. То дров подкинем, то картошки, то еще чего. Муж ездил за город, привозил… Ну а потом, когда она вышла замуж за Георгия, и говорить нечего! Иду в магазин, себе покупаю и им в обязательном порядке что-нибудь прихвачу. Деньги давала… Приезжала как-то ее тетя. Увидела, как мы к Маре относимся, уж так благодарила, так благодарила.

— Где живет тетя?

— В Пензе. Сестра отца Маргариты.

— Тоже Ланина?

— Да, Ланина.

— Значит, вы жили с Георгием и Марой одной семьей? — задал вопрос Кашелев. — И хозяйство было общее?

— Да как вам сказать… Сначала пытались вместе. Так оно, собственно, и было, когда Георгий учился. Стипендия — особенно не разживешься… А как только он стал зарабатывать, им захотелось самостоятельности. Может быть, и правильно. Молодые, свои интересы… Я помню, когда мы с мужем встали на ноги, тоже хотелось жить по-своему.

— Какую специальность имела Маргарита? Где работала? — продолжал следователь.

— Она фельдшер-акушер. — Велемирова печально поправилась. — Работала… Сегодня должна была в ночную смену идти.

— А дети есть?

— Были… Первый ребенок родился у Мары мертвым. Девочка. Второй раз родила сына. Георгием назвали, в честь отца… И надо же было такому несчастью случиться! — Валентина Сергеевна покачала головой. — Умер в три месяца… Задохнулся. Соской.

— Как так? — вырвалось у следователя.

— Вот так, в горло засосал… Такое горе, такое горе для нас всех! А можете себе представить, что пережила Мара! Ко всем ее бедам — еще и эта…

— Когда это случилось?

— Три года назад. В пятьдесят первом. Я же говорю: столько пережила, сердешная… Да еще болезнь Георгия. Он ведь слаб здоровьем. Тоже мука мученическая…

— А что с вашим сыном?

— Легкие… Одно время вообще думали, что он не жилец на этом свете…

— Где работает Георгий и кем?

— В мастерской. Художником-гравером.

— Он сейчас на работе?

— Где же еще? Слава богу, работой своей он доволен, любит эту специальность. Зарабатывает хорошо. Правда, тратить разумно они так и не научились. Принесут деньги, радуются, словно дети малые. Шир-пыр, туда-сюда. В кино, в магазин. И обязательно что-нибудь повкусней да подороже… Для Мары — платье не платье, туфли не туфли… О завтрашнем дне уже не думают. Тут у них мир и согласие. А выйдут деньги, нет-нет да поскубутся. То он надуется, то она расплачется.

— И как часто было такое? Я имею в виду размолвки.

— В последнее время Мара особенно какая-то нервная была. Да и раньше случалось… Посмотрит на фотографию отца с матерью — и в слезы. А иной раз и без всякой причины… Спросишь бывало: Мара, доченька, что с тобой? Обидел кто? Говорит: жить не хочется. И весь сказ. Повешусь, говорит…

— Так прямо и говорила?

— Господи! Да вы у соседей спросите, не дадут соврать. Она и Гаврилкиной то же самое говорила. Гаврилкина напротив, через площадку живет… Муж как-то увидел: Мара одна у себя в комнате, с веревкой в руках. Он спрашивает: для чего веревка? Мара растерялась, ничего не ответила.

— Давно это было?

— Примерно месяц назад… Да что соседи? Участковый врач тоже заметила, что Мара не в себе. Настоятельно рекомендовала ей обратиться к невропатологу.

— Ну и как?

— Была Маргарита у невропатолога. Тот назначил лечение.

— Маргарита лечилась?

— Да, пила какие-то таблетки. Но видно, надо было уже не пилюли, а что-нибудь посерьезнее. В больницу положить, сильные средства применить… Что там говорить, мы тоже, наверное, виноваты — проворонили. А с другой стороны, неудобно вмешиваться. Тем более, Мара как-то болезненно реагировала на мои советы.

— А не было ли у Маргариты ссоры с Георгием, ну, допустим, вчера или сегодня утром?

— Нет-нет. Вчера вместе смотрели телевизор, — показала Велемирова на КВН. — А утром Георгий уходил на работу в хорошем настроении. И Мара вроде выглядела нормально… Я слышала, сын сказал, что сегодня не будет ночевать дома — поедет к Аркадию.

— Кто это?

— Аркадий? Приятель Жоры. Правда, он старше сына лет на семь. Можно сказать, он и пристрастил Георгия к граверному делу… В Малаховке живет… Тоже несчастный человек: вернулся с войны без обеих ног, живет один. Заболеет — даже некому воды подать. Жора навещает его. Дорога дальняя, бывает, что и заночует. А то и поживет пару дней.

— Как воспринимала это Маргарита? Ну, что муж иногда не ночевал дома? — спросил Кашелев.

— Во-первых, это бывает не часто. Может, раз в месяц. Во-вторых, Георгий всегда предупреждает Мару. Она не против. Сама говорила не раз: съезди, проведай Аркадия.

— Значит, Георгий был верным мужем? — сделал заключение следователь. — Простите, что я интересуюсь этим, но…

— Понимаю, понимаю, — закивала Велемирова. — Хотите сказать, не из-за этого ли Мара?… Уверяю вас: на стороне у Георгия никого нет. Перед женой он чист. Да я и сама не потерпела бы такое. Воспитывали мы сына в честности, добропорядочности и верности.

— А Маргарита?

— Она держалась за Георгия, что называется, обеими руками, — убежденно сказала Валентина Сергеевна.

— Вы в этом уверены?

Велемирова на минуту задумалась. Может, вопрос Кашелева несколько поколебал ее убежденность.

— Я-то уверена, — произнесла она задумчиво. — Однако чужая душа, как говорится, потемки. Иди знай, что у человека на уме… Впрочем, напраслину возводить не буду…

За стеной послышался странный крик, низкий, протяжный, горловой.

Кашелев невольно бросил взгляд на дверь.

— Мурка, — объяснила Валентина Сергеевна.

— Кошка, что ли?

— Ну да.

— И с чего это она? — поинтересовался следователь, которому стало несколько жутковато: он считал, что некоторые животные, например собаки, очень сильно переживают смерть хозяев. — Неужели из-за Маргариты?

— Она вообще какая-то дикая. Мара взяла ее к себе уже взрослой, с улицы. Мурка так и не стала домашней. Пропадает по нескольку дней… Не дай бог погладить…

— Царапается?

Кашелеву не давали покоя царапины на руках и лице умершей.

— Мара часто ходила буквально располосованная. Сколько раз я говорила: и не стыдно тебе с такими руками на работе появляться? Но кто слушается свекрови?

Опять послышался кошачий вой. Затем — брань Велемирова. Протопали по коридору, хлопнула входная дверь. Видать, Мурку выставили на улицу.

— Ну а теперь, Валентина Сергеевна, расскажите подробно о том, как вы узнали о самоубийстве Маргариты.

— Хорошо, — со вздохом согласилась Велемирова. — Встаю я рано. Протопить печь надо, сготовить завтрак… Так и сегодня. Хлопотала на кухне спозаранку. Мужа накормила… Жора вышел, чайник поставил. Потом он позавтракал, ушел на работу… Соседка тоже ушла. — Валентина Сергеевна задумалась, потом сказала: — О том, как Георгий говорил Маргарите, что поедет к Аркадию, вы уже знаете, так?

— Знаю, — кивнул следователь. — Продолжайте, пожалуйста.

— Ну, муж принес свой чехол для лодки. Собирался, собирался и наконец собрался заняться ремонтом… Я в комнате прибрала, в этой и в той. — Она кивнула на дверь в стене. — Там у нас спальня. Раньше была отдельная. Жора с Павлом жили. У меня ведь еще сын есть, младший. После демобилизации остался в Калинине. Когда Георгий с Марой отделились, мы из спальни дверь в коридор заделали, а отсюда пробили… Значит, убралась я… Люблю чистоту. Чтобы ни пылинки… Как раз подошло время в молочный магазин идти. Не люблю к самому открытию — народа много. Стукнула к Маре: не надо ли ей молока или кефира? Она сказала, что нет…

— Когда это было?

— В десятом часу… Сходила, значит, в магазин. Час, наверное, отстояла в очереди. Что-то сегодня, как никогда, покупателей. Да еще продавцы нерасторопные…

Обстоятельность Велемировой несколько утомляла, но ничего не попишешь — Кашелев сам просил рассказывать подробно.

— Вернулась я из магазина, — продолжала Валентина Сергеевна. — Мой на кухне молотком стучит. Мара у плиты стоит, белье в выварку закладывает… Она тоже чистюля, этого у нее не отнимешь.

— Какое у нее было настроение?

— Не приглядывалась. Да и некогда было разговоры разговаривать. Сбегала в сарай, дров принесла. Нынче холодно. Ветер — прямо в окно. Муж-то простужен, вот и решила получше протопить… То да се, опять в магазин бежать. Мяса купить, колбасы…

— Пожалуйста, называйте время, — попросил следователь.

— Около одиннадцати было. — Велемирова подумала, потом сказала: — Точно, около одиннадцати… Купила, что надо, иду домой. Ничего не подозреваю. Открываю дверь… — Она всплеснула руками. — Вот уж верно говорится: как обухом по голове! На муже лица нет… Беда! Мара повесилась! У меня прямо все оборвалось внутри. Не помню даже, как очутилась в их комнате… Глянула — и ноги подкосились… Висит. На вешалке… Я закричала не своим голосом и выскочила из квартиры. Тут Ольга Тимофеевна Гаврилкина выбегает на площадку. Я ей: так, мол, и так — Мара удавилась… Мы с Ольгой Тимофеевной вернулись к нам… У меня какое-то затмение в голове. Не знаю, что делать… Гаврилкина вроде сказала: скорей бы врача. Ну, я мигом в поликлинику…

Врач из поликлиники была в квартире в двенадцать. В десять минут первого Велемирова позвонила в милицию…

— Вы не знаете, Гаврилкина сейчас дома? — спросил следователь, заканчивая допрос.

— Наверное. Она пенсионерка.

— А вы никуда не собираетесь?

— Куда я пойду! — горестно произнесла Велемирова.

— Я побеседую с Гаврилкиной. Может быть, у меня возникнут еще какие-нибудь вопросы, так я зайду к вам.

— Я буду дома.

— Адрес работы сына у вас есть?

— А как же, — ответила Валентина Сергеевна. Она назвала адрес мастерской, которая находилась в центре города. — Жора, Жора! — качала головой Велемирова. — Не представляю, как сообщу ему… Смерть детей он переживал — не дай бог! Я так боялась за него. Ведь слаб здоровьем… Перенесет ли он эту ужасную весть? Мне страшно…

Уже когда Кашелев собрался уходить, Валентина Сергеевна снова спросила, когда можно будет похоронить Маргариту.

— Как только будет готово медицинское заключение, — ответил следователь. — Я попрошу, чтобы не тянули, — заверил он убитую горем женщину.

Кашелев напрасно беспокоился, что не застанет Гаврилкину дома.

— Думала, что понадоблюсь вам, никуда не выходила, — сказала Ольга Тимофеевна, когда следователь зашел в их квартиру. — Садитесь к столу, посветлее будет, — предложила она ему стул.

Следователь попросил рассказать о сегодняшнем событии у Велемировых.

— Стою, значит, я у плиты, обед стряпаю, — начала Ольга Тимофеевна. — Щей кисленьких захотелось… В квартире никого, все на работе. Только Витька, соседский пацан, кашу себе подогревает. Вдруг — крик! Я и не пойму, откуда. Думала, с улицы. Выглянула в окно — никого… Потом в дверь затарабанили. Открываю — Велемирова. Кричит: Мара повесилась! Господи, думаю, и как это она решилась такой грех на душу взять? — Гаврилкина поспешно осенила себя мелким крестом. — Побегли мы в квартиру Валентины. Дверь в Марину комнату настежь. А сама она под вешалкой, лицом к двери. От шеи вверх веревка тянется… Николай Петрович тут же ходит и что-то лопочет… Валентина, значит, в поликлинику подалась… Я говорю Николаю Петровичу: чего смотришь, сымать надо, может, еще приведем в чувство… У нас в деревне, когда я молодкой была, девка одна тоже в петлю полезла. Жених бросил. Она уже в положении находилась. Ее сестренка увидела в окно, подняла крик. Народ сбежался, вынули из петли и отходили-таки голубушку… Потом сына родила, замуж счастливо вышла… Вот я и говорю Велемирову: давай сымать. Он говорит: пробовал, но одному не под силу… Ну, тогда мы вместе… Перенесли Маргариту на кушетку, я стала ее отхаживать. Руки в сторону, на грудь… — Гаврилкина показала, какие движения она производила. — Махала, махала… Лицо у ней синее, а тут вроде бы чуть побелело… Я давай опять…

— Вы помните, который был час? — спросил Кашелев.

— Да почти что двенадцать.

— Хорошо, продолжайте, пожалуйста.

— Ну, вскорости возвернулась Валентина с врачихой… Врачиха то же самое Маре делала, что и я. Еще укол впрыснула. Да, видать, запоздали. Вот если бы Николай Петрович сразу ее снял — другое дело.

— Как вы думаете, Ольга Тимофеевна, почему Маргарита руки на себя наложила?

— Я уж и сама думаю, чего ей не жилось? — сердито произнесла старушка.

— Много горя перенесла?

— А кто его не хлебнул, а? Вон, сестра моя двоюродная, в Белоруссии… Фашисты на ее глазах всю семью спалили — мать, отца, сестер и братьев. Так что, тоже, выходит, надо было руки на себя накладывать? Выросла она, замуж вышла, детей нарожала. Жизнь есть жизнь. — Гаврилкина о чем-то задумалась, глядя в окно. — Странное дело, однако… В войну столько бед, столько несчастья перенесли, и никто на нервы не жаловался. Нынче же мирное время, а у людей нервы почему-то никудышные.

— Мара жаловалась?

— Об ней и речь… Совсем ить молодая, а туда же: жить не хочу.

— Вы сами слышали, как она говорила это? — спросил Кашелев.

— Все знают об этом. Даже веревку у нее уже один раз отымали.

— Кто?

— Свекор, Николай Петрович. — Ольга Тимофеевна махнула рукой. — Не подумала о том, что гореть ей теперь в геенне огненной.

— Какие отношения были у Маргариты с мужем, с его родителями?

— Жорка на нее надышаться не мог. Каждую копейку в дом. Шесть лет прожили, а он обхаживал Мару, как невесту. А что в этом хорошего? Любовь, оно, конечно, не плохо, но мужик должен вовремя приструнить жену, заставить почитать родителей. Ведь Валентина добрая. А уж как своего Георгия любит — до беспамятства. Все для него сделает. Нету у Жоры с Марой денег — нате. А Мара? Свою гордыню, вишь ли, показывала! У свекрови не возьмет ни за что! Лучше у соседей одолжится. Разве это по-людски? — Гаврилкина перекрестилась. — Прости, господи, что я так о покойнице… Но правда есть правда.

— Ссорились часто?

— Часто или нет, не знаю. Но все — Маргарита. Несдержанная больно была. Ведь сегодня, сами знаете, какая молодежь пошла.

Кашелев расспросил Ольгу Тимофеевну о детях Мары и Георгия. Та повторила уже слышанное следователем. О первом, мертворожденной девочке, и втором, погибшем от несчастного случая. Даже это горе Маргариты не вызывало у Гаврилкиной сочувствия к ней: старуха не могла простить грех самоубийства.

Кашелев заглянул к Велемировым буквально на минутку. Предупредил: как только появится их сын, Георгий, чтобы тут же позвонил в прокуратуру.

Затем Лев Александрович зашел в поликлинику. Ни участкового врача, ни невропатолога, у кого лечилась Маргарита, он не застал: они работали в первую половину дня.

Кашелев поехал в центр, надеясь застать в граверной мастерской Георгия Велемирова. Попал в мастерскую минут через десять после ухода Георгия с работы. Там знали, что Георгий едет к приятелю в Малаховку. Кашелеву также сообщили, что Георгий взял два дня отгула — накопились за сверхурочную работу. Адрес Аркадия никому из сослуживцев известен не был. Следователь на всякий случай попросил заведующего мастерской: если Велемиров позвонит или приедет, то чтобы сразу связался с ним, Кашелевым.

На город опустились ранние зимние сумерки. Еще больше похолодало. Кашелев зашел в крохотную закусочную. Съел два бутерброда с остывшим чаем и поехал в прокуратуру, на Дмитровское шоссе, почти на самую окраину Москвы. Но он не замечал ни тесноты в автобусе, ни дальности расстояния. Размышлял, сопоставляя факты, анализировал свои впечатления.

На задней площадке несколько девчат обсуждали вслух только что вышедшую на экраны кинокомедию «Запасной игрок». Хвалили Кадочникова, Бернеса. Но особенно, видимо, понравился им Вицин — новая восходящая звезда.

Как далек от всего этого был Кашелев. Его мучила одна мысль — мотив, по которому молодая женщина покончила с собой. Он пока не мог дать ответ на этот вопрос.

И не только себе. Но и прокурору Жилину, который попросил его доложить о происшествии на Соболевском проезде. У прокурора было правило: не подменяя следователя, знать о деле все, только тогда, по его убеждению, прокурор может эффективно осуществлять надзор за законностью следствия. Это, во-первых, а, во-вторых, только при этом условии он сможет вовремя помочь следователю, поправить, подсказать, особенно молодому следователю.

— Ваше мнение о мотивах? — спросил Сергей Филиппович, когда Кашелев кончил докладывать.

— Родные утверждают, что у Маргариты Велемировой было плохо с нервами. Соседка сказала то же самое. Если принять во внимание, что и раньше предпринимались попытки самоубийства…

— Хотите сказать, депрессия? — заключил прокурор.

— Пока другой версии нет.

— Да, конечно, — задумчиво произнес Жилин. — И судмедэкспертиза тоже еще не сказала своего слова… Что думаете о свекрови и ее муже?

— Велемиров произвел на меня странное впечатление. То ли больной, то ли характер у него такой…

— Какой же?

— В общем, как говорят, пришибленный. Жена — полная противоположность. Крепкая, рассудительная. По-моему, властная женщина. Голову, во всяком случае, не теряет.

— Хорошо, — кивнул прокурор, поднимаясь и пряча в сейф бумаги. Он был высокий, худощавый. Рядом с ним коренастый Кашелев казался еще ниже. — Не будем торопить события… Не забыли про свой доклад, Лев Александрович?

— Не забыл, разумеется, — ответил следователь.

Ему предстояло сегодня выступить на фабрике на вечере, посвященном Дню Советской Конституции.

На следующий день, третьего, у Кашелева с утра было много неотложных дел. Так что в поликлинику, к которой была прикреплена Маргарита Велемирова, следователь поехал в четвертом часу.

Сначала он встретился с участковым терапевтом. Врач сказала, что действительно советовала Велемировой проконсультироваться у невропатолога.

— Почему? — спросил Кашелев.

— Мне не понравилось ее состояние. Взвинченная. Ну и рефлексы… Я сочла своим долгом направить ее к специалисту.

Специалист-невропатолог, с которым следователь встретился немного позже, сказал, что у Маргариты Велемировой была расшатана нервная система. Он даже советовал ей лечь в больницу, но Велемирова отказалась. Врач выписал ей успокаивающие средства. Последний раз она была на приеме у невропатолога больше месяца назад.

Из поликлиники Кашелев отправился к Велемировым. Дома была только Валентина Сергеевна. Георгий так и не появился.

— Адрес его приятеля у вас есть? — спросил следователь.

— Сроду не знала. Жора говорил: поеду в Малаховку. И все… Да вы не беспокойтесь, я ваш наказ помню. Как только Жора приедет, сразу позвонит вам. — Валентина Сергеевна приложила к глазам платочек. — Прислушиваюсь к каждому звуку. Все жду: вот хлопнет дверь, войдет сын… Как я ему сообщу?

«Да, его ждет страшное известие, — думал следователь по дороге в прокуратуру. — Ужасно терять самого близкого тебе человека. И смерть-то какая — самоубийство. Всю жизнь будет укором».

Кашелев просидел на работе допоздна, однако Георгий Велемиров так и не позвонил. Не было от него звонка и на следующее утро, четвертого декабря. А в двенадцатом часу поступило заключение судебно-медицинской экспертизы.

Кашелев внимательно прочитал его. Вскрытие показало, что причиной смерти Маргариты Велемировой была асфиксия, то есть удушение. На шее умершей имелись две странгуляционные борозды. Одна из них прижизненная, вторая — посмертная.

Других повреждений органов, могущих привести к смерти, не обнаружено. На лице и руках Велемировой имелись прижизненные ссадины и царапины.

Кашелев подчеркнул это место.

Заключение было подписано ассистентом кафедры судебной медицины 2-го Московского медицинского института кандидатом медицинских наук Ю. В. Максимишиной.

Следователь еще не успел обдумать прочитанное, как раздался телефонный звонок.

Звонили как раз с той кафедры, спрашивали, получил ли Кашелев заключение и можно ли выдать родственникам Велемировой тело для захоронения.

— А кто просит, муж? — поинтересовался Кашелев.

— Нет, мать. Говорит, уже могила на кладбище готова…

Следователь заколебался, но, вспомнив данное им обещание Валентине Сергеевне, сказал:

— Пусть хоронят.

Он положил трубку и еще раз прочитал заключение. Затем пошел к прокурору.

Жилин ознакомился с заключением, потеребил свои седые волосы.

— Вы что, когда осматривали труп, не заметили этих ссадин и царапин? — спросил он.

— Заметил. Это отражено в протоколе осмотра, в предварительном судебно-медицинском заключении. Я же вам говорил: у Маргариты есть кошка. Мурка. Свекровь рассказала, что она почти дикая, страшно царапается.

— А чем можно объяснить наличие двух странгуляционных борозд?

— Если исходить из показаний свидетелей… Первая линия прижизненная — это когда Велемирова повесилась, а появление второй линии, посмертной, — это когда свекор Маргариты пытался снять ее с крючка, но не смог, поэтому петля и сместилась.

— Вообще-то логично, — сказал Жилин. — Вы допросили мужа умершей?

— Нет. Он до сих пор не появлялся дома.

— Странно, — заметил прокурор. — Две ночи уже не ночует. Вам это не кажется подозрительным? Утром, второго декабря, то есть в день самоубийства жены, он где находился?

— На работе, — не очень уверенно ответил Кашелев, потому что в граверной мастерской к этому вопросу не проявил должного внимания.

— Точно был? — настойчиво переспросил Жилин.

— Сослуживцы сказали, что был. Я еще раз проверю.

— Проверьте обязательно. Может, он отлучался. На такси съездить туда и обратно не такая уж хитрая штука.

— Но его бы видели мать или отец.

— А они все время находились в квартире?

— Нет. Выходили. И он и она.

— Вот видите, — заметил Жилин. — Кто еще мог побывать у Велемировых в то время?

Следователь ничего не мог ответить на этот вопрос, так как даже не подумал об этом.

Вернувшись в свой кабинет, Кашелев глянул на часы — уже пять. А завтра — выходной. И не просто выходной — праздник. Беспокоить людей расспросами-допросами, проверками и визитами неудобно. Значит, все откладывалось до понедельника.

Единственное, что еще успел сделать следователь четвертого декабря, — съездил в мастерскую, где работал муж умершей. Там он точно установил, что Георгий Велемиров второго декабря находился на своем месте с самого утра и до тех пор, пока не кончился рабочий день. Выходил лишь в обеденный перерыв в столовую напротив с товарищами.

Домой к Велемировым Кашелев так и не решился наведаться: хватит у них хлопот с похоронами.

В понедельник, шестого декабря, придя на работу, Кашелев первым делом решил во что бы то ни стало разыскать Георгия Велемирова. Но только он взялся за телефонную трубку, чтобы позвонить в граверную мастерскую, как в дверь раздался стук. На разрешение войти в кабинете появились Валентина Сергеевна Велемирова и ее сын.

Среднего роста, с приятными мягкими чертами лица, стриженными под польку темными волосами, Георгий одновременно походил и на отца, и на мать.

— Вот, приехали, — сказала Велемирова после приветствия. — Как вы просили.

Она поддерживала сына под руку. Глядя на выражение его лица, Кашелев сначала решил, что Георгий пьян. Но потом понял: это наложило свой отпечаток переживаемое.

Велемиров опустился на стул, как ватная кукла.

— Как же я теперь?.. — еле слышно прошептал он. — Зачем жить?.. Ее нет…

У Георгия задрожал подбородок, скривились губы.

Кашелев налил воды, поднес стакан ко рту Георгия. Тот сделал несколько судорожных глотков, поперхнулся, закашлялся.

— Я понимаю, у вас горе. Большое горе, — сказал следователь. — Но нужно держаться.

— А зачем? — посмотрел куда-то мимо следователя Велемиров.

И вдруг, видимо, ощутив всю тяжесть своего горя, зарыдал. Беззвучно, закрыв глаза и сотрясаясь всем телом.

Кашелев растерялся. Ему еще никогда не приходилось бывать в такой ситуации. Он даже не заметил, что успокаивающе похлопывает Георгия по плечу.

Велемиров мало-помалу успокоился.

— Когда вы узнали? — осторожно спросил следователь.

— Только что… С вокзала поехал прямо на работу… Смотрю, мать поджидает… И… И… — Он закрыл лицо руками.

— Я специально его ждала, — сказала Валентина Сергеевна. — И вместе с ним прямо к вам… Одному-то ему сейчас быть нельзя. — Она тяжело вздохнула. — Вот, оберегаю…

Кашелев попросил ее побыть пока в коридоре. Велемирова вышла. А следователь был в нерешительности: стоит ли проводить допрос, когда Георгий в таком состоянии?

Велемиров отнял руки от лица, опустил их на колени и с болью в голосе спросил:

— Зачем она?.. Почему?

— Вы с четверга были у своего приятеля в Малаховке? — спросил Кашелев, стараясь отвлечь Георгия.

— Да, — ответил Велемиров. — Аркадий заболел… Температура… Я хотел и сегодня остаться, но он отправил меня в Москву. Говорит: на работе будут неприятности. Я вернулся электричкой.

— Аркадий живет один? — продолжал Кашелев.

— Один. На войне лишился обеих ног… Если бы вы видели, как он рисует!

— Вы давно дружите? — поинтересовался следователь.

— Десять лет. Это Аркадий посоветовал мне заняться граверным делом.

Постепенно Велемиров разговорился о друге. Рассказал о несчастье в его личной жизни. Уходя на фронт, Аркадий оставил в Москве любимую девушку. А когда вернулся калекой, то мать его возлюбленной сказала, что девушка умерла. Но однажды, уже году в сорок девятом, Георгий увидел ее. Она садилась в «Победу» с каким-то пожилым мужчиной. Георгий скрыл от приятеля эту встречу. А портрет любимой, выполненный Аркадием, висит на видном месте в его малаховском домике…

— Георгий Николаевич, — сказал Кашелев, выслушав рассказ Велемирова, — меня интересует кое-что из вашей жизни с Маргаритой… Вы в состоянии отвечать?

При имени жены Велемиров вздрогнул.

— Спрашивайте, — хрипло сказал он.

— Расскажите, пожалуйста, как складывались у вас отношения. Кто бывал у вас?

— Мы жили хорошо. Очень хорошо. Она всегда говорила, что я самый близкий, самый-самый… — Велемиров провел дрожащей рукой полбу. — Ну а для меня она была — все! Сижу на работе, а сам думаю: скорей бы домой, скорей бы увидеть ее.

— Когда вы видели ее в последний раз? — продолжал допрос следователь.

— Второго, — глухим голосом ответил Велемиров. — Утром, когда уходил на работу… Если бы я знал, что вижу ее в последний раз…

— Какое у нее было настроение?

— Нормальное. Она еще дала мне письмо.

— Какое письмо? — насторожился Кашелев.

— От тети Жени. — Георгий вынул из кармана помятый конверт. — Говорит: прочтешь на работе… Так и звучат в ушах ее последние слова.

— Не могли бы вы оставить это письмо мне? — попросил Кашелев. — На время?

— Конечно, пожалуйста.

Велемиров положил конверт на стол.

— А какие взаимоотношения были у вас с родителями? — задал вопрос следователь.

— Нормальные. Как у всех… И какое это теперь имеет значение? Мары нет. Остался только холмик. — Георгий прижал обе руки к груди и неожиданно произнес, страстно, с горящими глазами: — Отпустите меня! Очень прошу! Я потом приду… Когда хотите… А сейчас мне надо к ней… На могилу.

«Какой уж тут допрос, — подумал Кашелев. — У парня душа разрывается».

Он отпустил Велемирова на кладбище, сказав напоследок:

— Позвоните мне, когда мы сможем еще побеседовать.

— Обязательно, обязательно. Спасибо.

Он быстро вышел, потом вернулся за забытой шапкой и ушел.

Кашелев некоторое время сидел без движения, переживая только что происшедшее в кабинете.

Заглянул Жилин.

— Ну, как дело Велемировой? — спросил он.

Следователь рассказал о приходе Георгия с матерью.

— Так сильно переживает? — покачал головой прокурор.

— Я даже испугался. Думал, с ума сходит. В буквальном смысле.

— Значит, похоронили сноху без Георгия, — медленно произнес Жилин, думая о чем-то своем.

— Хотели как лучше. Берегли сына, — высказал предположение Кашелев, вспомнив слова Валентины Сергеевны.

— Возможно… Похороны — штука тяжелая. Особенно для впечатлительной натуры. — Прокурор внимательно посмотрел на следователя. — Однако и на вас очень подействовала эта сцена.

— Что вы, Сергей Филиппович, — смутился Кашелев.

— Вижу, вижу. И стыдиться не надо. Бояться надо равнодушия в себе. — Жилин растеребил свои седые волосы. — Что вы думаете предпринять по этому делу?

— Я составил план следственных действий, — сказал Кашелев, доставая лист бумаги. — Первое: допросить соседку Велемировых, ту, которая занимает четвертую комнату в их квартире.

— Кто она?

— Куренева Елизавета Федоровна. Сорок два года. Жизнь всех Велемировых протекала, можно сказать, на ее глазах.

— Следовало бы давно допросить, — не удержался от замечания прокурор.

— Так ведь праздник был.

— Дальше?

— Поговорить с соседями из других квартир, с подругами Маргариты. Установить круг знакомых Георгия и Маргариты. Не заходил ли кто-нибудь из посторонних в квартиру Велемировых второго декабря от одиннадцати до половины двенадцатого дня.

— Это самый главный вопрос, — подчеркнул прокурор. — И еще: тщательно разузнайте, как жили между собой Маргарита, Георгий, его отец и мать.

— Это у меня записано, — кивнул следователь.

— Добро, — сказал прокурор. — Держите меня все время в курсе.

— А как же, Сергей Филиппович!

К советам Жилина Кашелев прислушивался очень внимательно. Еще бы, у прокурора за плечами был огромный опыт. Лев Александрович был рад, что с первых дней своей самостоятельной деятельности на следственной работе попал к такому прокурору района.

Жилин вышел. Кашелев вспомнил о письме, полученном Маргаритой утром второго декабря. Вот что он прочитал на листке, вырванном из школьной тетради в линейку:

«Дорогая Марочка! От тебя давно нет писем, и это тревожит меня. Как ты себя чувствуешь, не болеешь ли? Как Жора? Не разрешай ему перегружаться. Я понимаю: лишняя копейка в доме никогда не помешает, но не нужно из денег делать культ. Здоровье дороже. А он у тебя, прямо скажем, не богатырь.

Очень хочется повидать тебя и Жору. Имеется такая возможность. На зимние каникулы группа учеников едет в Москву, и мне предлагают сопровождать ребят. Но я раздумываю. Конечно, заманчиво встретиться с тобой. Но вот твои родственники… Ты понимаешь, что я имею в виду. И потом, брать на себя ответственность за двадцать учеников в моем возрасте рискованно. В общем, поживем — увидим.

Перечитала твое последнее письмо. Я бы на твоем месте относилась ко всему спокойнее, ведь такая обстановка у вас в доме не со вчерашнего дня. Правильно, что ты хочешь поменять комнату. Это был бы выход. Все стало бы на свои места. Помнишь, ты писала как-то, что и на вашей с Жорой улице будет праздник? Я верю в это. Да, меня очень удивляет поведение Павла. Ведь раньше, в детстве, вы с ним дружили. Хороший был мальчик. Почему же он так зол на тебя сейчас? За что ему тебя ненавидеть? И зачем он лезет в семью брата? По-моему, Жора должен с ним поговорить.

О себе писать особенно нечего. Работать с каждым днем все труднее. Устаю. Жду не дождусь каникул. Если не встретимся в январе, то летом — обязательно. Поеду отдыхать через Москву.

А почему бы вам не навестить свою тетку? Я была бы так рада!

Еще раз прошу: не терзай себя по разным поводам, береги здоровье. Жоре большой привет. Целую. Тетя Женя».

Прочитав письмо, Кашелев посмотрел на конверт. Обратный адрес: Пенза, фамилия тети Маргариты — Ланина.

Письмо настораживало. Сквозь его, казалось бы, житейский тон так и проступала тревога.

«На что намекала Ланина, говоря о том, что не хотела бы встретиться с родственниками Маргариты? — размышлял следователь. — И с кем именно? С Павлом? За что же тогда благодарила тетя Женя Велемировых, как утверждала Валентина Сергеевна?»

Значит, не все так радужно было во взаимоотношениях в семье Велемировых. В письме прямо говорилось, что Маргарита была намерена поменять комнату.

Почему?

И еще: если Маргарита мечтала, что и на их с Георгием улице будет праздник, значит, ей было далеко не весело?

Впрочем, она могла быть и несправедливой к родным мужа. Как показала соседка Гаврилкина, у Маргариты был не очень-то покладистый характер.

Но больше всего беспокоил Кашелева брат Георгия — Павел. Если уж тетка упомянула о ненависти, за этим могло скрываться нечто серьезное.

«Павел-то живет в Калинине! — вдруг вспомнил следователь. И тут же подумал: — Но ведь это не за тридевять земель! До Москвы ехать не больше трех часов».

Кашелев записал себе в блокнот:

«Павел Велемиров. Узнать калининский адрес. Часто ли бывает в Москве?»

Лев Александрович заглянул в план следственных мероприятий, разработанный им и одобренный Жилиным.

Первый пункт пришлось тут же отложить, так как в организации, где работала Куренева и куда позвонил Кашелев, сказали, что она выехала на несколько дней в командировку.

Следователь отправился на Соболевский проезд. Позвонил к Гаврилкиной. Ольга Тимофеевна провела следователя в свою комнату.

— Вы давно живете в этом доме? — поинтересовался следователь.

— С войны еще…

— С Велемировыми дружите? — задал вопрос Кашелев. — Я имею в виду — с Валентиной Сергеевной и Николаем Петровичем?

— Ну как дружим? Заходим друг к дружке. Они меня иногда на телевизор зовут… Выручаем, когда надо…

— Словом, хорошо знаете их семью?

— Да как вам сказать… Чужая семья — что грамота за семью печатями, — рассудительно заметила Гаврилкина. — Всего не узнаешь.

— О Павле, младшем сыне, что можете сказать?

Ольга Тимофеевна на некоторое время задумалась.

— Павел-то красивее Жоры будет, — сказала она. — Крепкий из себя, высокий. Со старшим они одногодками гляделись. Девкам Павел больше нравился.

— Маргарита с ним в дружбе жила?

— Так когда они еще в школу бегали — все вместе. В кино втроем, в клуб железнодорожников, тут недалече, — тоже…

— А насколько Павел младше?

— На два года. До того, как Маргарита и Георгий поженились, эту троицу было водой не разлить.

«Очень любопытно», — отметил про себя следователь.

— Ну а после женитьбы?

— Не знаю, какая меж ними кошка пробежала, но Павел почему-то осерчал на невестку.

«Может, ревность?» — мелькнуло у Кашелева в голове.

— А Маргарита?

— Поди разберись, — махнула рукой Гаврилкина. — Мару-то было трудненько понять. То цапалась с Павлом, то мирилась… Опосля он ушел в армию. Отслужил и остался в Калинине.

— Кем работает?

— Шоферит.

— В Москве часто бывает?

— Ему это недолго. Приедет на своей машине, побудет немного и опять в свой Калинин… Возит какие-то грузы сюда. Иной раз днем заявится, иной раз — ночью…

— Ольга Тимофеевна, вспомните, пожалуйста, — попросил он, — не заезжал ли Павел в тот четверг? Утром?.

— Это когда Маргарита…

— Ну да.

— Не помню, — покачала головой старуха. — А вы Валентину спросите.

— Обязательно спрошу. Правда, она отлучалась из дома несколько раз… Какая у Павла машина?

— Большая такая, — показала руками Гаврилкина.

— С крытым кузовом или нет?

— Да, да, — закивала Ольга Тимофеевна. — Верх брезентом крытый.

— Понятно. Еще прошу припомнить: второго числа к Велемировым никто из знакомых не приходил? А может, кто незнакомый был?

— Чего не знаю, того не знаю.

— Но вы все утро находились дома?

— Только за водой выходила, к колонке.

— И в окно никого не видели?

— Нет. Слышала, дверь у них несколько раз хлопнула. А кто и что — не знаю.

— А кто у них вообще бывает? — продолжал допрос Кашелев.

— Ходят, конечно… Соседка из первого подъезда, Галя, подружка Валентины… Потом еще одна, они когда-то вместе в карточном бюро работали, Антониной звать…

— А к молодым?

— До этих мне дела нет… Марины подруги, кажется. Но редко заходили, очень редко. — Старушка снова задумалась. — Вот к Лизавете часто один мужчина наведывается…

— К Куреневой, что ли? — уточнил следователь.

— К ней, к кому же еще. Валентине он не нравится. При мне как-то она сцепилась с Лизаветой: та, вишь, своему полюбовнику ключи дала от своей комнаты и от входной двери… Валентина, конечно, обозлилась. И правильно: посторонний человек. Кабы это была отдельная квартира — другое дело.

— Кто он, этот мужчина? — опять насторожился Кашелев.

— А шут его знает. Где работает — неизвестно. И работает ли? Приходит иногда, когда Лизаветы нету. Она его часто на ночь оставляет. Сама утром на работу, а он дрыхнет до обеда.

«Еще одна подозрительная фигура появилась», — отметил про себя следователь.

— Как фамилия, имя, не знаете? — спросил он.

— Фамилию не слыхала. А звать Василием Ивановичем.

— Пожилой?

— Моложе Лизаветы годков на пять.

— Что он из себя представляет?

— Вежливый такой, но неприятный, — брезгливо поморщилась Гаврилкина.

— Это почему же?

— Не люблю прохиндеев. А на его лице так и написано, что прохиндей. И бабский угодник…

Кашелев перешел к взаимоотношениям в семье Велемировых. Старушка повторила то, что говорила на первом допросе: Маргарита не имела никакого почтения к родителям мужа, гордыню свою выставляла, чем плохо влияла на Георгия.

По словам Ольги Тимофеевны, с соседями Маргарита тоже не очень зналась. Если с кем и водилась, так с одной женщиной из дома рядом — Анной Макаровной Блидер.

Выходя от Гаврилкиной, Кашелев нос к носу столкнулся с Валентиной Сергеевной. У нее было бледное, словно после длительной болезни, лицо, вокруг глаз залегли темные круги.

— К нам заходили? — спросила Велемирова.

— Нет, — ответил следователь. — Но если вы располагаете временем, я хотел бы кое-что уточнить.

— Пойдемте, — показала рукой на свою дверь Валентина Сергеевна. Она открыла ее ключом, щелкнула выключателем и предложила: — Раздевайтесь. Я руки сполосну. С кладбища. Цветы возили на могилку.

Когда они расположились в их комнате, Кашелев поинтересовался:

— Где старший сын?

— Поехал к Аркадию. Домой — ни в какую… Говорит, не может. Я подумала: пусть едет, душу с приятелем отведет.

— А с работой как же?

— Позвонил. Его отпустили… Сочувствуют.

Она производила впечатление человека, из которого вышли все эмоции и чувства.

Следователь спросил ее о знакомом Куреневой — Василии Ивановиче. Валентина Сергеевна отозвалась о нем не очень лестно, но не так неприязненно, как Гаврилкина. На вопрос Кашелева, пытался ли он заигрывать с Маргаритой, Велемирова ответила:

— А как же, пытался. Такие ни одной юбки не пропустят. Но Жора сказал Василию Ивановичу пару теплых слов. Тот после этого, кажется, присмирел.

— Когда Василий Иванович был здесь последний раз?

— Да с месяц уже не заглядывал. Вот Лизавета и ходит сама не своя.

— Значит, в прошлый четверг его не было? — уточнил Кашелев.

— Я, во всяком случае, не видела, — ответила Валентина Сергеевна. — Может, и приходил, когда я в магазине была… Надо у мужа спросить.

Следователь завел разговор о Павле. Он действительно бывает в Москве наездами и неожиданно?

Второго декабря Валентина Сергеевна не видела Павла.

Следователь взял калининский адрес младшего сына Велемировых.

Он заглянул еще в соседний дом, где жила Анна Макаровна Блидер, с которой, по словам Гаврилкиной, дружила Маргарита. Но Блидер уехала погостить к родственникам в другой город.

На следующее утро Кашелев зашел к прокурору и поделился с ним своими соображениями.

— Знаете, Сергей Филиппович, я все больше сомневаюсь, что тут самоубийство.

— Раздобыл что-нибудь интересное?

— Сопоставил кое-какие факты. Взять хотя бы поведение Маргариты утром второго декабря. Ну если бы она решилась покончить с собой, зачем было ставить кипятить белье? Второе. Когда мы осматривали комнату, я заметил на кровати блузку, а на ней иголка и моток цветных ниток. Маргарита вышивала на рукаве узор. Не вяжется, правда? Человек думает о том, чтобы выглядеть красиво, — и тут же вешается.

— Наблюдение верное, — одобрительно произнес прокурор.

— Еще. Вчера я беседовал на работе с ее близкой подругой. Так вот накануне смерти Маргариты они вместе были в ломбарде. Велемирова отдала туда черно-бурую лису, которую носила как горжетку.

— Что, денег дома не было?

— Видимо, лишних действительно не было. А деньги ей понадобились вот для чего: Маргарита должна была второго декабря, то есть в день смерти, пойти с этой подругой в ателье, чтобы заказать платье для Нового года… Понимаете, думала о жизни, о празднике!

— Любила одеваться?

— Да. У нее в шкафу красивые платья. Шесть штук. Из креп-флоса, креп-фая, фасонного бархата… Стоят недешево.

— Откуда вы так хорошо просвещены насчет материалов? — усмехнулся Жилин.

— Это понятая сказала.

— Если Маргарита была такая модница, как она решилась расстаться с чернобуркой?

— Она сказала подруге, что к Новому году выкупит: муж должен получить премию.

— Ясно. Действительно, скорее всего, о самоубийстве она не помышляла. Значит, убили… Кто? Зачем?

Кашелев со вздохом развел руками.

— Давайте исходить из фактов, которые нам известны. Кто был в квартире Велемировых во время убийства? — продолжал прокурор.

— Доподлинно известно, что на кухне в это время находился Николай Петрович, Его жена была в магазине. Но зачем ему убивать сноху? Не вижу смысла, мотива не вижу. И потом, по-моему, Николаю Петровичу вряд ли удалось бы справиться с Маргаритой. — Следователь покачал головой. — На вид он не очень. И больной к тому же.

— Внешность еще ни о чем не говорит.

— Да и Маргарита не из слабых… Я понимаю, если бы он сначала стукнул ее чем-нибудь по голове. Но медицинское заключение это отрицает. Потом, есть один момент: Велемиров-отец два раза выходил из дома. Именно в тот период, когда могло быть совершено убийство.

— Это он сам сказал, — заметил Жилин.

— Пока нет оснований не верить ему.

— Если он выходил, кто-то должен был видеть его на улице.

— Свидетелей я ищу. Соседка Гаврилкина говорит, что в этот период времени у Велемировых несколько раз хлопала входная дверь. Значит, кто-то выходил, кто-то входил.

— Хорошо. Если Николай Петрович действительно покидал квартиру, кто мог зайти и убить Маргариту?

— У меня три версии. Первая — Павел.

— Брат Георгия?

— Ну да. В Москве появляется в любое время. Мог сделать все быстро и незаметно. Парень он здоровый.

— Цель убийства?

— Ревность. Правда, мне не до конца еще ясно, какие отношения были у него с Маргаритой, но неприязнь существовала. Даже ненависть. Короче, основания подозревать Павла есть. Вторая версия — Василий Иванович, тот самый «бабский угодник», как выразилась Гаврилкина, что бывает у Куреневой.

— Из чего вы исходите? — спросил прокурор.

— Неравнодушен к женщинам. По словам Валентины Сергеевны, приставал к Маргарите. Оставался иногда в квартире по утрам, когда Куренева уходила на работу. Возможно, наедине с убитой. Она молода, привлекательна…

— Почему обязательно амурные дела? — возразил Жилин. — Людей, в частности мужчину и женщину, связывает и другое, Деньги, например, или какие-нибудь дела, не всегда честные.

— Возможно, — согласился Кашелев. — Главное, и Павел, и Василий Иванович вхожи в дом запросто.

— Третья версия?

— Убил Маргариту кто-то другой, пока не известный нам человек.

Прокурор помолчал, подумал.

— Хорошо, Лев Александрович, отрабатывайте эти версии. Что думаете предпринять в отношении Павла?

— Хочу сегодня съездить в Калинин. И еще: послал отдельное требование в Пензу, к прокурору Заводского района, чтобы допросили тетю Маргариты. С ней-то племянница была откровенной. Попросил также, чтобы прислали письма Маргариты, если они, конечно, сохранились у Ланиной.

Чтобы скоротать время в поезде, Кашелев накупил на Ленинградском вокзале газет.

В стране началась кампания к выборам народных судей. Это касалось и Льва Александровича: в райкоме ему, как юристу, поручили выступить с докладами на нескольких предприятиях.

Много материалов было посвящено целине. Это движение охватило весь Союз. Как до войны, когда люди ехали на строительство Магнитки, Днепрогэса, так теперь молодежь стремилась освоить огромные пространства северного Казахстана и Алтая. В кинотеатрах шел цветной фильм «Пробужденная степь».

Горячо откликнулись на призыв и москвичи. Многие комсомольцы и молодые рабочие комбината «Красная Роза» обратились в комитет ВЛКСМ с просьбой послать их на целину. Их примеру последовала молодежь завода «Калибр», 1-го Государственного подшипникового завода и других предприятий.

Кашелев прочитал все газеты. Постепенно его мысли сосредоточились на предстоящей встрече с Павлом Велемировым. В голове выстроился план вопросов. Конечно, строго выдержать его трудно, потому что любой допрос — это еще, и экспромт. Всегда возникает что-нибудь неожиданное. Но лучше все же подготовиться.

К Калинину подъехали уже в сумерки. Кашелев зашел в горотдел милиции: он не знал города и не хотел терять время на поиски Велемирова. Следователя любезно отвезли по нужному адресу на дежурной машине.

Павел имел комнату в общей квартире. Когда следователь постучал к нему, у Велемирова в руках была бархотка. Пахло гуталином. Парень, видимо, куда-то собирался, чистил ботинки.

Он был выше брата на полголовы, плечистый, с большими руками. Лицо пыхало здоровьем.

— Из Москвы? — удивился Павел, когда Кашелев представился. — С чего это я понадобился вам?

— Разрешите присесть? — сказал следователь. — Есть разговор.

— Садитесь. И долгий? — Павел посмотрел на ручные часы. — А то меня ждет… В общем, понимаете?

— Долгий.

— Ну выкладывайте, — выдохнув, сказал Велемиров.

— Давно были в Москве? — спросил Кашелев.

— Порядком уже. Я — как солдат. Еду, куда пошлют.

— Поточнее, пожалуйста.

— Дайте подумать. — Павел потер чисто выбритую щеку. — Еще до ноябрьских праздников. Числа третьего.

— А второго декабря не были?

— В четверг, что ли? — высчитал Велемиров. — Нет. Загорал, здесь.

— Как это? — не понял Кашелев.

— Менял карданный вал. Морока на весь день.

«Похоже, не врет, — подумал следователь. — Впрочем…»

— Из дома никаких известий не получали? — продолжал Кашелев.

— От моих? Нет. А что? — снова удивился Павел.

«Неужели еще ничего не знает?» — в свою очередь поразился следователь.

— Писем, телеграмм не было?

— От Жорки письмо. Недели три назад… и все.

— Что пишет?

— Лучше бы вообще не писал! — сердито сказал Павел. Он вынул из пачки «Беломора» папиросу, размял, закурил. — Совсем очумел! Носится с женой как с писаной торбой. Ни меня, ни мать с отцом ни в грош не ставят.

— Почему?

— Потому! — огрызнулся Велемиров и пристально посмотрел на Кашелева. — Товарищ следователь, может, хватит темнить? Что там стряслось?

— Давайте договоримся: сначала вопросы буду задавать я, — строго сказал Кашелев. — Расскажите, пожалуйста, об их взаимоотношениях.

— Так вы из-за этого и прикатили?

— Да, — кивнул Кашелев.

— Как ваши родители относятся к Георгию и его жене?

— Мать готова ради Жорки на все! Понимаете, на все! А он? — Павел в сердцах махнул рукой. — Никогда не считался с ней. Женился и то втихаря.

— Как это? — не понял следователь.

— Подали заявление в загс, никому ничего не сказав. Даже мне. Потом уже, через месяц, объявили. Жорке надо было не жениться, а лечиться… Сколько мать слез пролила из-за него!

— Она была против Маргариты?

— Если бы брат делал все по-человечески, возможно, мать относилась бы к ней по-другому. Мало она Маргарите сделала! И деньгами помогала, и кормила.

— А как относилась к вашей матери Маргарита?

— Еще та штучка, скажу я вам! Вертит Жоркой, как хочет! А нашу мать поносит почем зря. Да еще тетке жалуется.

— Это которая в Пензе?

— Ну да. Тетя Женя. И соседке на мать такое плетет — уши вянут. Черт с ней, пусть живет с нашим телком как пожелает, но зачем вбивать клин между родственниками? Мы ведь, поди, Георгию самые близкие.

— Жена, может быть, ближе, — заметил Кашелев.

— Так считается. Если бы она думала о его здоровье, а то больше о шмотках печется! А он совсем доходягой стал. А попробуй скажи ей. Видите ли, у нее нервы. У нее есть, а у матери нету! Полюбуйтесь, что Жорка мне пишет. Мне, единственному брату!

Павел встал, открыл тумбочку и начал ожесточенно рыться в ней. Потом положил перед следователем измятый листок бумаги.

Кашелев расправил его и углубился в чтение.

«Павел! — писал Георгий. — Поддерживать родственную связь из-за того только, что она родственная, я не собираюсь. Ты это знаешь по моему отношению к родителям, которые всячески старались показать мне и Маре, что она никакого родственного отношения к нам не имеет, и поэтому ее можно не замечать, оскорблять и отодвигать на задний план.

Но все вы ошибаетесь, так как она мне дороже всего и всех. И если бы хоть один из вас от души был бы с ней ласков, да нет, хотя бы немного внимателен, то для меня не было бы ничего лучше и приятней. Тот человек всегда был бы желанным гостем у меня в доме. А так как и ты не хочешь этого делать, то это нас только отдаляет и, по-видимому, совсем отдалит. Ты говорил, что я не хочу знать своих родителей — это ты определил верно! Но, не подумав, из чего это все вытекло, сам поступаешь так же, как — и они.

Причин моего враждебного отношения много, и все они сводятся к одному: пытаетесь разлучить меня с Марой. Что я и за тобой наблюдал и наблюдаю. А ведь она всегда-хорошо относилась к тебе. Будучи моей женой, она привыкла терпеть от вас всякое. Я считаю, вы все заодно, и Мара для вас ничто. А для меня она наоборот — все.

Особенно философствовать не хочу. Скажу только одно: кто хочет обидеть или обижает Мару, которую я люблю больше жизни своей, будет пенять на себя.

Говорю тебе откровенно и в последний раз: всякий, кто не признает моей жены, — враг для меня, каким стала для меня Вал. Серг. Жора».

— Кто такая Вал. Серг.? — спросил Кашелев.

— Кто?! Мать! Она, видишь ли, для него уже Валентина Сергеевна! Даже имя и отчество не хочет писать полностью! — возмущенно произнес Павел.

— В связи с чем брат написал вам это письмо?

— Да был у нас с ним разговор. — Велемиров достал новую папиросу, закурил. — Поговорили по душам насчет того, как его Мара нас всех знать не хочет…

— Ну, а Валентина Сергеевна? Что говорила снохе?

— Не представляю, как она вообще терпит Мару.

— Валентина Сергеевна была против их брака?

— Да.

— И до сих пор?

— А что можно поделать? — вопросом на вопрос ответил Павел. — Читали, сами! — ткнул он пальцем в письмо.

— И все-таки, — настаивал следователь, — ваша мать высказывалась враждебно по отношению к Маргарите?

— Бывает, мать не сдержится и…

— Понятно. А отец?

— Бате ни до чего нет дела. Ни во что не вмешивается.

— Со снохой ругается?

— Я же говорю: он будто посторонний в доме.

— Ладно. — Кашелев свернул письмо вчетверо. — С вашего разрешения, Павел Николаевич, я возьму это письмо.

— Если нужно, берите. — В глазах его вспыхнуло подозрение. — Может, откроете, наконец, что все это значит?

— Открою, — вздохнул следователь. — Второго декабря Маргарита повесилась.

— Нет! — вырвалось у Павла.

— Да, — сурово произнес Кашелев.

Павел некоторое время молча смотрел на следователя, его расширенные глаза не мигали. Затем он машинально сунул в рот, папиросу. Но не тем концом.

— Тьфу ты черт! — выругался он, отплевываясь, смял окурок в пепельнице, вскочил, прошелся по комнате. — Надо же! Недаром мать говорила, что Марго того… С приветом… А Жорка как? Как брат?

— Очень переживает. Прямо…

— Я думаю! — перебил Павел. — Жалко его… Да и ее тоже… Ведь баба она неплохая. Неужто нервы! Ну и известьице вы привезли, ничего не скажешь!

Его поведение выглядело совершенно искренним. Когда он немного пришел в себя, следователь продолжил допрос.

Круг знакомых брата и его жены Павлу был почти не известен — уже давно они жили в отчуждении с семьей Георгия. Мало знал он и о том, что творилось в последние два-три года в родительском доме, так как наезжал в Москву мимолетно.

Провожая Кашелева до двери, Велемиров спросил:

— Вы увидите Жору?

— Должен с ним встретиться.

— Передайте ему, что все наши ссоры — ерунда! Понимаете, чепуха!.. Если бы я знал! — сокрушался Павел, — Не лез бы со своими мнениями и советами. — Он махнул рукой. — Да что теперь говорить…

— Я передам, — сказал Кашелев.

— Впрочем, я сам. Завтра же отпрошусь и махну в Москву. Надо поддержать брата.

…На автобазе, где работал Павел Велемиров, подтвердили его алиби: второго декабря он весь день чинил машину.

По возвращении из Калинина Кашелев вызвал Георгия Велемирова на очередной допрос. Тот осунулся, еще больше потемнел лицом, в глазах — безысходная тоска.

— Когда я буду вам нужен, звоните, пожалуйста, на работу, — попросил следователя Георгий. — Из дома я ушел навсегда. Не могу там…

— А где живете?

— В Малаховке, у Аркадия.

— Понимаю вас, — посочувствовал Лев Александрович. — Ее одежда, вещи… Все напоминает…

— Не поэтому, — неожиданно резко сказал Велемиров. — Не хочу их видеть!

В его глазах вспыхнула нескрываемая ненависть.

— Кого вы имеете в виду?

— Валентину Сергеевну. И вообще — всех родственников.

«Даже матерью называть не хочет», — отметил про себя Кашелев. И спросил:

— А брата?

— Его тоже. Заявился ко мне на работу, — Георгий горько усмехнулся, — выразить сочувствие. А я с ним не только говорить, встречаться не желаю.

— Можете рассказать, почему?

— Это они Мару довели. Камень и тот не выдержал бы! А что она им сделала плохого? — с болью и отчаянием проговорил Велемиров.

Он поведал Кашелеву о том, что следователь уже знал от других свидетелей: как Маргарита потеряла брата, мать, а потом и отца, как с детства Георгий был неразлучен со своей будущей женой.

— Когда Мара осталась одна-одинешенька, — рассказывал Велемиров, — я понял, как ей нужна поддержка, опора. Близкий, родной человек… Мы решили пожениться. К кому в таких случаях идут за советом? Естественно, к матери. Если бы вы знали, что наговорила мне Валентина Сергеевна! Кого, говорит, хочешь взять в нашу семью? Бесприданницу, нищенку? Так и сказала!.. Знаете, какой у нее предел мечтаний? Чтобы я взял жену, которая живет в высотном доме, имеет дачу, машину. Валентина Сергеевна считает, что судьба ее обделила. Не то положение, не та квартира. Всем нам плешь проела одним своим знакомым, который понавез барахла, машину… Одним словом, хватит на его век да еще детям и внукам останется. В общем, Валентина Сергеевна заявила, что я женюсь на Маре только через ее труп. Даже паспорт мой спрятала.

Георгий замолчал.

— А ваш отец? — спросил Кашелев. — Как он отнесся к вашему желанию жениться на Маргарите?

— У него нет собственного мнения, — печально ответил Георгий. — Им вечно помыкает жена. Раньше Валентина Сергеевна думала, что он пробьется в большие начальники. Но увы! Никаким начальником он не стал. А когда пошел в слесаря, она и вовсе перестала с ним считаться. Мне, как сыну, больно смотреть на его унижение.

— Но вы хоть сказали ему, что хотите жениться?

— Говорил. Он сделал вид, что не слышит. Что нам с Марой оставалось делать после этого? Взяли и пошли в загс. Ничего никому не сказали. Через некоторое время это, конечно, открылось. Валентина Сергеевна заявила моей жене: «Ну погоди, ты меня еще узнаешь!» И началось. Чуть ли не каждый день скандал. То Мара не так взглянула, то не так дверь закрыла, то не туда ведро поставила. Я перебрался в комнату Мары. Мы решили жить отдельно от них.

Следователь вспомнил показания матери Георгия о том времени. Они совершенно не вязались с тем, что рассказывал сын.

— Родители помогали вам материально? — спросил Кашелев.

— Какое там! — отмахнулся Георгий. — Иной раз Валентина Сергеевна зазывала меня в свою комнату. Зайди, мол, пообедай с нами. Когда, конечно, Мары не было дома. Ее-то она не приглашала. Ну, пожалеешь Валентину Сергеевну, все-таки мать. Зайдешь. Начинается старая песня: зачем женился на Маре, отделайся, пока не поздно. И деньги предлагала… Поверите, у них за столом кусок в горло не лез…

Велемиров тяжело вздохнул.

— Ваши родители материально жили хорошо? — поинтересовался следователь. — Я имею, в виду, помощь вам не была бы им в тягость?

— Конечно, нет! У Валентины Сергеевны на сберкнижке — ого-го!

Отец всегда зарабатывал прилично. Помню, перед войной он работал в Трактороцентре Наркомата совхозов в автомобильном управлении. Разработал метод реставрации деталей. Так ему премию отвалили — целых восемнадцать тысяч![1] И уже в конце войны он еще одно изобретение выдал. Опять премия!

— А на что вы жили с Маргаритой, когда поженились?

— На стипендии. Я учился в художественном училище и получал двести восемьдесят рублей. Мара — в акушерской школе… Конечно, приходилось туго… Помню, по радио передавали сообщение о снижении цен. Это было, кажется, в апреле сорок восьмого года… На черную икру цену снизили на десять процентов, на красную — на двадцать. — Георгий усмехнулся. — А мы не то что икры, дешевой колбасы иной раз не могли купить. Перебивались с хлеба на чай… Я как-то предложил Маре: давай махнем на Север. Везде объявления, что требуются люди с различными специальностями. Я даже ходил в бюро по найму на Гоголевском бульваре. Мне сказали, что условия отличные. Проезд оплачивается, подъемные, зарплата — северный коэффициент. Но Мара была категорически против! Говорила, что у меня слабое здоровье и Север не для нас. Все успокаивала меня, чтобы я не переживал: получим дипломы, тогда заживем.

— А что у вас со здоровьем? — поинтересовался следователь.

— Легкие слабые, — неохотно признался Георгий. — Ну а вскоре меня в армию призвали…

— Как? — удивился Кашелев. — А легкие?

— А, — махнул рукой Георгий. — По молодости, по глупости получилось. Когда проходил медкомиссию, скрыл от врачей. Понимаете, мужская гордость. Не хотелось ходить в слабаках. Перед ребятами храбрился. Но в армии старшина быстренько приметил: со мной что-то не то. Все во взводе маршируют, бегают, на снарядах упражнения выполняют, а я чуть что, потею, быстро устаю… Ну, послал он меня в санчасть. Там врач устроил мне головомойку. Кричал, что я мог себя угробить. Комиссовали. Вчистую. Вернулся домой — Мару не узнать. Валентина Сергеевна довела. А Мара, оказывается, ничего не хотела мне писать, чтобы я не волновался. Я крепко поругался с Валентиной Сергеевной. Она немного утихомирилась. Скоро у нас родился ребенок… Мертвый.

Велемиров замолчал, опустил голову. Воспоминания давались ему нелегко. Кашелев не торопил его.

— Я, конечно, утешал Мару как мог. А Валентина Сергеевна злорадствовала. Как останется со мной один на один, так и заводит свое: говорила, мол, намыкаешься с такой женой, без детей останешься, неспособная Мара родить нормального ребенка… Ну, опять скандалы. Главное, Валентина Сергеевна железно гнула свою линию, чтобы я бросил Мару и взял другую жену. Все подсовывала мне невест.

— В каком смысле? — спросил Кашелев.

— Как-то даже пригласила в гости своего знакомого с дочкой. Завбазой. Мара в тот вечер дежурила. Меня попыталась затащить за стол. Но я быстро смекнул, что к чему. Отказался.

— Маргарита знала об этом случае?

— Что вы! Я ни словом не обмолвился! — горячо произнес Георгий. — Я всегда старался оградить ее от наскоков своих родных. Вы не представляете, что она для меня сделала! Я ведь чуть совсем не загнулся. И кто меня выходил? Кто на ноги поставил? Мара! Дежурства лишние брала, все продала с себя, чтобы я лучше питался. Ходила за мной, как за малым ребенком. — У Велемирова повлажнели глаза. — Как вспомню, прямо плакать хочется. Ах, Мара, Мара! — Он закачался на стуле, обхватив голову руками. — Она меня спасла, а я ее не уберег.

— Мара работала, а вы продолжали учиться? — спросил Кашелев.

— Да, как только поправился, снова пошел в училище, — после некоторой паузы, придя в себя, ответил Георгий. — Закончил. Стал работать. Получал неплохо. Дела стали как будто поправляться. И даже счастье улыбнулось — у нас родился мальчик. Хороший такой пацан. Мара настояла на том, чтобы его назвали так же, как и меня. Говорит: хочу, чтобы в семье был еще один Жора. И тут — новое горе… Проклятая соска…

Велемиров замолчал. Теперь надолго. Потом вдруг с неожиданной злобой сказал:

— Видели бы вы, как вела себя Валентина Сергеевна на похоронах!

— Как? — осторожно спросил следователь.

— Нет, вы даже представить не можете! Облокотившись на гроб внука, ела мороженое.

Эта деталь настолько поразила Кошелева, что у него невольно вырвалось:

— Мороженое?!

— Вот именно! Скажите, разве это бабушка? Мать?! А ведь всегда и везде твердит, что любит меня, желает только добра. Простите, но я не понимаю такую любовь! Может, это она себя слишком любит и хочет что-то получить через меня?

Его вопрос повис в воздухе, потому что следователь не знал, что ответить.

По словам Георгия, даже тогда, когда они с женой прочно встали на ноги материально, отношения между Марой и свекровью еще больше ухудшились.

— Куплю, бывало, Маре новое платье, туфли или еще что, так Валентина Сергеевна аж зубами скрипит. Это для нее — как острый нож в сердце, — рассказывал Георгий. — Мы давно хотели обменять комнату. Но кто пойдет в нашу халупу? Никаких удобств, дровяное отопление… Я готов был приплатить любую сумму, потому что уже не мог видеть родственников!

«Если все, что он говорит, правда, — думал следователь, — обстановка была накалена до предела».

У Кашелева все время вертелся на языке вопрос: а не могла ли убить Маргариту свекровь? Но он не решился задать его. Все-таки сын… Ведь если это предположение неверное, какую травму он нанесет Георгию!

Говоря о своей жене, Велемиров вспоминал, как им было хорошо вместе. Маргарита, по его утверждению, была жизнелюбивым человеком, несмотря на все, что ей пришлось пережить. Любила петь, танцевать. Мечтала о путешествиях в другие города. Когда газеты запестрели призывами освоить целину, она готова была отправиться туда тотчас же.

— Наверное, поехали бы, — сказал Георгий. — Но опять — мои легкие. Мара боялась, что мне там станет хуже. Между прочим, с нами поехал бы и Аркадий.

— Но ведь он же… без ног! — вырвалось у Кашелева.

— Ну и что? А вы не читали про Леонида Карнаухова?

— Нет, — признался следователь.

— Мне Аркадий показал заметку в газете. У этого Карнаухова интересная судьба. Мальчишкой остался сиротой. В двенадцать лет стал сыном полка, воевал. В одном из боев получил ранение и лишился обеих ног. Как знаменитый летчик Маресьев. А теперь Карнаухов поехал на целину и стал отличным хлеборобом. Его так и называют: целинный Маресьев.

Напоследок Кашелев расспросил Георгия о знакомом их соседки Куреневой. Георгий подтвердил, что Василий Иванович пытался ухаживать за Марой. Но после, разговора все прекратилось, и знакомый Куреневой оставил Маргариту в покое.

Показания Георгия Велемирова давали повод к серьезным размышлениям.

Почему Валентина Сергеевна скрыла от Кашелева тот факт, что они враждовали со снохой? Более того, представила все дело так, будто они жили в полном согласии. В их истинных взаимоотношениях предстояло разобраться более основательно.

Насторожило и то, что Велемирова особенно настойчиво убеждала следователя, что она была для Маргариты чуть ли не благодетельницей.

И еще. Чем занималась, что делала в действительности Валентина Сергеевна утром второго декабря? Кашелев знал об этом пока что только из уст самой Валентины Сергеевны и ее мужа.

Заинтересовал также Льва Александровича и трагический случай со вторым ребенком Георгия и Маргариты. Он запросил из милиции дело о самоудушении соской трехмесячного малыша.

Вернулась из командировки соседка Велемировых — Елизавета Федоровна Куренева. Кашелев вызвал ее повесткой в прокуратуру.

Куреневой был сорок один год. Полная брюнетка среднего роста, с наивными глазами, она сразу же заявила:

— С соседями, считайте, не общаюсь. Чуть свет — на работу, а возвращаюсь поздно. И вообще, мой принцип — не лезть к чужим в душу, пусть сами разбираются. Встрянешь — тебе же и хуже будет.

— И все-таки вы хоть что-то можете рассказать, как жили между собой Валентина Сергеевна и Маргарита? — спросил следователь.

— Как жили, так и жили. Меня это не касалось, — решительно ответила Куренева.

Такая позиция несколько озадачила Кашелева.

— Елизавета Федоровна, — сказал он, — поймите, ваши показания очень важны для дела.

— А я не знаю, что показывать. Вы вот человек посторонний, а я скажу еще что-нибудь не то, потом как? Мне ведь с ними жить в коммуналке. Испортишь отношения, а потом что?

— Почему вы думаете, что полученные от вас сведения я кому-то передам?

— Никто не узнает? — подозрительно посмотрела на следователя Куренева.

— Тайна следствия, — подтвердил Лев Александрович.

— Хорошо, — нехотя согласилась Куренева. — Спрашивайте.

— Что представляет, на ваш взгляд, Валентина Сергеевна?

— Баба — во! — Куренева показала крепко сжатый кулак. — Своего мужа держит мертвой хваткой. Пикнуть не смеет. Было дело, Николай Петрович хотел уйти от нее к другой женщине. Вернее, ушел. Так Валентина его быстренько вернула.

«Это что-то новое», — отметил про себя Кашелев.

— Нас всех, ну, соседей, — продолжала Елизавета Федоровна, — считает шантрапой. Забыть не может, как жила когда-то…

— Что вы имеете в виду?

— Вишь ли, ее родители в свое время имели кирпичный завод, свой дом. Ну, растрясли их. Давно уже нет завода, нету и дома. Коммуналка. Вот она, видно, от того и бесится.

«Теперь понятно, откуда у Велемировой претензии», — подумал следователь.

— А всех Ланиных она невзлюбила с самого начала, как только они переехали в нашу квартиру, — рассказывала Куренева.

— Почему?

— Понимаете, Валентина очень хотела заполучить еще одну комнату. Велемировы занимали две. А тут какие-то Ланины. Пуще всех она возненавидела Маргариту. Мало того, что площадь уплыла из-под носа, так еще и сына на себе женила. Ведь у Валентины ее Жора — самый лучший на свете. То он жених дочери какого-то директора, то управляющего трестом, а то начальника главка…

— Не понял, — сказал следователь.

— Это она так представляла мне на кухне. Я-то знаю, что Валентина любит прихвастнуть. Слушаю да помалкиваю. А может, она свои мечты выдавала… И после всех этих мечтаний — бац! Жорка на Маре женился. Вот тут-то Валентина и взбесилась. Все, говорит, сделаю, но он ее бросит. Но, что называется, нашла коса на камень. Жорка тоже упорным оказался. Да и Мара умела постоять за себя. Валентина ей слово, а Мара — два. А то еще лучше сделает: запрется у себя в комнате и ничего не отвечает. Валентина от злости аж слюной брызжет. Но ведь не будешь дверь головой прошибать. Ой, чего только она не выделывала!

— А что именно? — насторожился Кашелев.

— Представляете, до чего дошла, — расширила глаза Куренева. — Бабку она приводила, ворожею. Когда, конечно, Мары и Жоры не было дома. Та бабка чем-то кропила дверь их комнаты да пришептывала.

— Для чего?

— Для сглазу. Чтоб Мара заболела, наверное.

— А вы знаете ту бабку?

— Марией Семеновной зовут. Фамилия — Мишина. Я, между прочим, встретила ее месяц назад на Коптевском рынке. Она приглашала к себе домой, обещала погадать.

— Где живет Мишина?

— В Ховрино.

— Адрес?

— Дома где-то, кажется, есть. — Куренева несколько смутилась. — Она так пристала, я и черкнула на бумажке, чтобы Мария Семеновна отстала. Потом сунула куда-то…

— Поищите, пожалуйста, хорошо?

— Ладно.

— Давно это было? Я имею в виду ворожбу?

— Летом еще.

— Так, хорошо. А скажите, Елизавета Федоровна, когда-нибудь при вас Маргарита говорила о том, что жить не хочет?

— Да вы что? — удивилась Куренева. — Сроду от нее подобного не слыхала. Если рядом такой человек, как Жора, то, спрашивается, зачем уходить из жизни? Любовь для женщины — самое главное, — философски заметила Куренева. — Честно говоря, я ушам своим не поверила, когда узнала, что Мара…

Кашелев спросил Куреневу о ее знакомом. Это насторожило женщину. Она стала уверять, что Василий Иванович очень порядочный человек, настойчиво добивается ее руки, но она раздумывает.

— Знаете, сколько хлопот прибавится, а я так зверски устаю на работе, — сказала Куренева, потупив взгляд. — А почему он вас заинтересовал?

— Ну, бывал в вашей квартире. Может, свежим глазом видел то, чего не заметили вы, — неопределенно ответил следователь.

Чтобы не огорчать Куреневу, Кашелев не стал расспрашивать ее, как вел себя Василий Иванович по отношению к умершей. Он сам поговорил с «дамским угодником», как охарактеризовали его Гаврилкина и Валентина Сергеевна.

Второго декабря Василий Иванович в Москве не был. В конце ноября он выехал в группе охотников, которую послали в Шаховской район, где местных жителей стали донимать волки. Василий Иванович довольно живо рассказал, как они расправились с серыми разбойниками, убив более десятка матерых хищников. И, чтобы следователь не подумал, что это из области охотничьих побасенок, показал вырезку из «Вечерней Москвы», в которой описывалась их шаховская эпопея.

Еще одно алиби, еще один подозреваемый отпал.

Значит, убили Маргариту?

Георгий Велемиров с определенностью показал, что его мать ненавидела сноху. Однако Георгий — сторона потерпевшая, а стало быть, необъективная. Но была еще Куренева, человек посторонний. По ее мнению, Валентина Сергеевна была готова пойти на все, лишь бы разлучить сына с Маргаритой.

Неужели Велемирова не остановилась даже перед убийством?

Отнять жизнь у молодой, полной энергии женщины? Жены сына, которого она, по ее же словам, безумно любит. Чего же добивалась Валентина Сергеевна в таком случае? Неужто же человеческая ненависть бывает так непреодолима, так слепа?

Как бы там ни было, надо искать новые факты, подтверждающие или опровергающие эту версию.

В городе стояла оттепель, что часто случается во второй половине декабря. Снег стаял, сырой ветер гулял по улицам. Что радовало глаз, так это витрины магазинов, украсившиеся нарядными новогодними елочками.

В один из таких дней Кашелев отправился за город, в Ховрино.

Мария Семеновна Мишина жила в двухэтажном деревянном доме, потемневшем от времени. Комната Мишиной производила тягостное впечатление. Вокруг неопрятность и беспорядок. Мария Семеновна, в безрукавке неопределенного цвета и с папиросой в зубах, приняла следователя, видимо, за «клиента».

— От кого, касатик, пожаловал? — спросила она хриплым прокуренным голосом. — Кто рекомендовал?

— Я из прокуратуры, — сказал Кашелев, предъявляя служебное удостоверение.

В глазах Мишиной промелькнул испуг. Но только на мгновение.

— За что такая честь? — усмехнулась она. — Живем тихо-мирно, законы уважаем. Ничем плохим не занимаемся.

— Если не считать, что морочите людям голову, — заметил следователь.

— Просвети, товарищ дорогой, кому это я заморочила голову? — со сладенькой улыбочкой произнесла старуха.

— Многим, — ответил Кашелев. — Кому жениха привораживаете, кому — богатство, а кого и вовсе хотите со света сжить.

При последних словах Мишина недобро глянула на следователя.

— Да я всем только счастья желаю.

— За деньги?

— Бескорыстно, сынок, бог видит — бескорыстно.

«Святошей прикидывается», — усмехнулся про себя Кашелев.

Перед тем, как зайти сюда, он говорил с участковым уполномоченным, который сказал, что Мишина — вреднющая старуха. Занимается какими-то темными делишками, а поймать с поличным пока не удается. Осторожная очень. Вот и теперь, спросила, кто рекомендовал.

— Я, милок, утешаю людей, — продолжала гнусить Мишина. — Иной раз человеку надобно только словечко хорошее. Горе, оно само бродит по свету.

— Вот вы и накликали его, — строго сказал следователь.

— Пугаете, товарищ начальник. — Она стрельнула в него злым колючим взглядом.

— Велемировых знаете? — в лоб спросил Кашелев.

— Нет, не знаю таких.

— А вы припомните получше. У которых летом были… Соболевский проезд…

Старуха закатила глаза в потолок. Видимо, размышляла, стоит ли признаваться. И, если стоит, то в чем именно.

— Это в Лихоборах, что ли? — наконец молвила она.

— Точно, в Лихоборах, — подтвердил следователь.

— Приглашала меня к себе одна. Так ведь горе у нее. Сноха-разлучница. С сыном разлучает родную мать…

— Добились своего? Теперь нет снохи, умерла.

— О господи! — вырвалось у Мишиной. На этот раз испуг был неподдельный. — Так ведь я не хотела! Об одном только молилась, чтобы сноха вырвала из своего сердца злобу и повернула душу свою к свекрови!

— А разве вы не желали снохе Валентины Сергеевны всяческих болезней? — сурово спросил Кашелев.

— Клянусь, нет! — со страхом произнесла Мишина. — Это Валентина просила, чтобы я наслала на сноху какую-нибудь порчу. Я отказалась. Тогда Верка…

Старуха вдруг осеклась, поняв, наверное, что сказала лишнее.

— Какая Верка? — ледяным голосом спросил Кашелев.

— Ры… Рыбина, — с трудом выдохнула Мишина.

Вероятно, из боязни, что ее обвинят в причастности к смерти Маргариты, Мишина рассказала, как в один из осенних дней, после того как не помогла ворожба в доме Велемировых, к Мишиной заявилась Валентина Сергеевна. В это время у старухи находилась ее соседка — Рыбина. Велемирова снова стала жаловаться на жену сына и завела разговор, как бы избавить Георгия от Маргариты. Она попросила Марию Семеновну испробовать какой-нибудь другой способ ворожбы. По словам Мишиной, Рыбина посмеялась над всем этим и сказала якобы, что нужно действовать по-другому.

— Что Рыбина имела в виду? — спросил Кашелев.

— А я почем знаю? — ответила старуха. — Дальше об этом они говорить не стали. Ушли.

— Вместе?

— Вместе.

— Не знаете, после этого Валентина Сергеевна общалась с вашей соседкой?

— Чего не знаю, того не знаю. Да вы сами Верку поспрошайте. После допроса Мишиной следователь снова зашел к участковому уполномоченному, расспросил о Рыбиной.

Ей было тридцать восемь лет. Работала контролером-браковщицей в Химках. Второй раз замужем.

— Бедовая бабенка, — охарактеризовал Рыбину участковый. — Закладывать любит. — Он выразительно щелкнул себя по воротнику.

Возвращаясь в прокуратуру, Кашелев размышлял о том, сколько еще дикости вокруг.

Взять хотя бы Мишину. Правда, было похоже, что она сама мало верила в свои «чудеса». Скорее всего, дурачила простофиль и обывателей, выманивая у них деньги. Однако, как могли люди, подобные Велемировой, уповать на какие-то потусторонние силы? Но дикость дикостью, а следователя в данном случае больше всего интересовало то, что Валентина Сергеевна не гнушалась ничем в достижении своей цели — избавления от снохи.

Пришел ответ на запрос из Пензы. Родная тетя Маргариты Евгения Павловна Ланина передала по просьбе прокуратуры письма, полученные в разное время от племянницы. Читать эти послания без волнения было невозможно.

«Дорогая тетя Женя! — писала Маргарита в 1950 году. — От всей души горячо благодарю за помощь, которой вы нас просто спасли. Мы дошли до того, что продали книгу «Поварское искусство» за пятьдесят рублей, потом Жора продал две своих стамески из набора за сорок пять рублей. Я-то знаю, как это было для него тяжело, потому что такой инструмент сейчас нигде не найти. К концу месяца у нас осталось всего два рубля 20 копеек. Вчера приехала с работы домой, а Жора сказал, что только что получил извещение о вашем переводе. Я в первую минуту даже расплакалась от радости…»

В этом же письме Маргарита, несмотря ни на что, вот так отзывается о муже:

«Мне говорят, что я неудачно вышла замуж, но я, тетя Женя, ни разу не пожалела об этом. Жора прекрасный человек, лучшего друга не может быть. Не знаю, что будет дальше, а сейчас я счастлива, что с ним. Правда, милая тетя Женя, если бы вы его узнали, то сами бы сказали это же. Он очень способный, талантливый, я твердо верю в него. Живем дружно, утешая и поддерживая друг друга…»

Другое письмо. И снова о том, какие испытания выпали на их долю:

«Морозы стоят сильные, а у меня пальто на «рыбьем меху» и даже галош нет. Но о себе я не думаю. Главное, чтобы Жора не простудился и хорошо питался. Кроме него, нет рядом ни одной живой души…»

И еще в одном письме:

«Задолжали за пять месяцев за квартиру. Но все это ерунда, конечно, явление временное. Было бы здоровье у Жоры. Когда мы вместе, нам никакие трудности нипочем…»

Это письмо Маргарита заканчивала так:

«Будет и на нашей улице праздник! Правда?»

Но праздник, увы, для них с Жорой так и не наступил, Хотя, судя по последующим письмам, Георгий, наконец, закончил учиться, пошел работать и стал приносить домой до трех тысяч рублей в месяц — по тем временам немалые деньги.

Виной тому — отношение к Маргарите Валентины Сергеевны.

«Свекровь у меня страшный человек, — писала о Велемировой Маргарита. — Если даст кусок, так семь шкур сдерет за него. А я ведь когда-то мечтала, что она хоть отчасти заменит мне маму. Куда там! До сих пор кричит, что я женила Жору на себе, отняла его у нее. А мне так хотелось дружбы с ней. Ну, значит, не судьба».

В другом письме Маргарита выражается без обиняков:

«Свекровь у меня ведьма. Я вам расскажу подробно, когда вы к нам приедете. Мне кажется, что сам факт моего существования она не может выносить. Свекровь, хоть и родная мать сыну, а лучше ей сына мертвым видеть, чем женатым на мне».

Это признание особенно взволновало Кашелева. Какую же надо было иметь ненависть к молодой женщине, чтобы заставить ее написать подобные слова!

Но, может быть, сама Маргарита разжигала в Велемировой это чувство? Следователь вспомнил показания Куреневой: «нашла коса на камень», «Валентина снохе слово, а Мара ей — два».

Для своего мужа, она была идеалом. Любящая, преданная жена. Для его матери — заклятый враг. Две полярные оценки. А какой же была Маргарита на самом деле? Что за человек?

Соседи, с которыми беседовал Кашелев, знали ее в основном со слов Валентины Сергеевны. Велемирова постаралась создать о своей снохе, мягко выражаясь, неприятное мнение. Чтобы разобраться в характере умершей, следователь решил поговорить с Аркадием, приятелем Георгия.

Когда Кашелев сошел с электрички в Малаховке, дачном месте под Москвой, его буквально накрыла тишина.

Он долго шел мимо огромных участков, огороженных заборами, с великолепными деревянными домами с балконами и застекленными верандами под вековыми соснами, уходящими высоко в хмурое небо.

Аркадий жил в небольшом флигельке, состоящем, из двух комнат и кухоньки.

На художника он мало чем походил. Широкоскулый, с ежиком жестких волос, могучим торсом и крепкими руками, Аркадий двигался на протезах медленно и вразвалочку. Разговор состоялся в комнате, которая служила ему мастерской. Здесь находился верстак с разложенным на нем инструментом для гравирования. Все стены были увешаны картинами, в основном — пейзажами Малаховки. В углу стоял мольберт с завешенным тряпицей подрамником.

Аркадий очень сожалел, что молодые Велемировы не поехали на целину: по его мнению, тогда не произошло бы трагедии.

— Жили бы мы сейчас где-нибудь в вагончике, — мечтательно говорил он. — А вокруг — степь до самого горизонта…

— И вы бы отважились? — осторожно спросил Кашелев.

— Если у меня нет ног, значит, я уже не человек? — укоризненно покачал головой Аркадий и улыбнулся. — Зато главное на месте — душа.

Он буквально бредил целиной и целинниками. Для художника, по его словам, это непочатый край возможностей. Аркадий собирал вырезки из газет и журналов и хранил их в специальной папке.

— Может быть, еще уговорю Жору, — сказал он и подошел к мольберту. — Надо парня увезти отсюда. Мне кажется, он окончательно зациклился на своем горе… Смотрите.

Аркадий убрал тряпицу с подрамника. Это был неоконченный портрет молодой женщины, в которой следователь без труда узнал Маргариту.

Льву Александровичу трудно было оценить мастерство художника с профессиональной точки зрения. Зато чувства автор передал с предельной ясностью. Лицо женщины в обрамлении золотистых волос словно излучало внутренний свет. Мягкая улыбка напоминала улыбку Джоконды. А в глазах стояла такая печаль, что становилось не по себе.

— Жора ночами не спит, работает, — вздохнул Аркадий. — Я, конечно, понимаю его. Потерять такого человека! Вы знаете, я завидовал Жоре. По-хорошему завидовал… Мара была исключительной женщиной! Видите ли, ухаживать за мужем, если он даже болен, еще не самая главная ее заслуга. У нее было большое сердце. Она видела в Жоре творца, художника, что дано далеко не каждой женщине…

— А какой у нее был характер? — спросил Кашелев.

— Чисто женский. Импульсивный. Ведь они живут чувствами, а мы, скорее, умом. Могла иной раз вспылить. Но я никогда не замечал в ней злобного чувства. Даже тогда, когда она говорила о матери Георгия, то просто сожалела, что они не смогли стать друзьями. Вернее, свекровь не хочет этого.

— Вы знакомы с матерью Георгия?

— Увы… Так ни разу и не выбрался к ним в гости. Впрочем, Жора всегда давал понять, что у них в доме не та обстановка. С родителями нелады… Да, — спохватился Аркадий, — вот вам небольшая деталь, отлично характеризующая Мару. Были они у меня в гостях. Я пошел проводить Мару и Жору на электричку. Шел дождь. Вокруг мокро, грязно. Представляете, Мара заметила под кустом кошку. Жалкую такую, замызганную, страшненькую. Сидит и трусится от холода. Мара взяла ее и отвезла домой. Она, кажется, до сих пор живет у них.

Кашелев вспомнил Мурку.

— Вот что значит душа! Многие разглагольствуют о доброте, сострадании. Маргарита говорила мало, она просто делала добро, — заключил Аркадий.

Прощаясь, следователь попросил его не говорить Георгию об этом визите.

Кашелев возвращался в Москву в полупустом вагоне. Перед его глазами все время стоял незаконченный портрет Маргариты.

Следователь сравнивал, сопоставлял. Две женщины, два характера. Маргарита и Валентина Сергеевна. Судьбе было угодно столкнуть два мира — мир любви и бескорыстия с миром мрачным, замешанным на деньгах и зависти. «Неужели добро так беззащитно?» — думал Кашелев. Вся его натура протестовала против этого.

Поезд уже мчался по Москве, сверкающей миллионами огней.

«Нет, нет, — твердил про себя Лев Александрович. — Зло должно быть изобличено! Изобличено и наказано!»

Подозрения Кашелева, что к убийству Маргариты причастна Валентина Сергеевна, все сильнее укреплялись. Он еще больше убедился в этом после допроса свидетельницы Анны Макаровны Блидер. Именно с ней поддерживала дружеские отношения умершая. Забегала поговорить, выпить чашку чая, иногда перехватывала десятку, когда дома не было ни гроша.

— Помню как-то, — рассказывала Анна Макаровна, — пришла ко мне Мара. Вся зеленая, бледная, а шутит. «Вот, — говорит, — обманула Жору, сказала, что я уже поела, чтобы ему больше досталось…» Ну, я тут же усадила ее за стол, налила борща. Смотрю на Мару, и слезы на глазах закипают. Чтобы она ничего не заметила, я ушла на кухню.

Случай этот произошел тогда, когда Маргарита и Георгий еще учились.

— А что, родители Георгия им не помогали? — спросил следователь.

— Мара боялась Валентину Сергеевну, как огня, — ответила Анна Макаровна. — Признавалась, что, когда дома не было Жоры, запиралась на ключ в своей комнате. Особенно после истории с пирожками.

— Что за история? — заинтересовался Кашелев.

— Разве Жора вам не говорил? — удивилась Блидер. — У них как раз особенно туго было с деньгами. Буквально голодали. Валентина Сергеевна жарила пирожки, позвала Мару на кухню и предложила целую тарелку. Поешь, мол, горяченьких. Мара, чтобы не обидеть свекровь, взяла один. Надкусила, разжевала — хрустит… Потом рассказала мне: в начинку явно было подмешано толченое стекло. Мара так и не доела пирожок, выбросила в помойное ведро. Валентина Сергеевна поняла, наверное, что сноха разгадала ее замысел. Засуетилась, убрала тарелку с пирожками. После этого случая Мара боялась прикасаться к предлагаемой ей свекровью пище.

Кашелев снова допросил Георгия Велемирова. Тот подтвердил, что история с пирожками имела место. Но Валентина Сергеевна уверяла сына, что ничего не подмешивала в начинку. Во всяком случае — специально.

Следователь зашел к прокурору Жилину.

— Сергей Филиппович, — заявил Кашелев, — есть все основания предъявить Велемировой обвинение в убийстве своей снохи.

Прокурор попросил доложить подробности. Кашелев изложил факты и заключил:

— Намерение избавиться от Маргариты появилось у Валентины Сергеевны давно. Пожалуй, с самого начала совместной жизни молодых. От слов и угроз Велемирова постепенно перешла к делу. Сначала подсунула пирожки со стеклом. Затея провалилась. Маргарита перестала доверять свекрови. Следующая попытка, прямо скажем, фантастическая по своей глупости, — извести сноху при помощи колдовских чар Мишиной. Ничего, естественно, не вышло. Тогда Велемирова решилась действовать наверняка. Маргарита удушена. А самоубийство — инсценировка.

— Да, — согласился со следователем прокурор. — Так оно, скорее всего, и было… А как обстоит дело с самоудушением трехмесячного ребенка Георгия и Маргариты?

— Я послал материалы на заключение судебно-медицинской экспертизы. Ответ должен быть сегодня-завтра.

Кашелев вызвал повесткой в прокуратуру Валентину Сергеевну Велемирову. На это же время была вызвана машина с конвоем.

Велемирова зашла в кабинет следователя румяная с мороза, в добротном драповом пальто с меховым воротником, в оренбургском платке и хромовых полусапожках.

Глядя на ее сытое, самодовольное лицо, Кашелев подумал: «Неужели у нее нет никаких человеческих чувств? Как можно после такого страшного злодеяния уверенно ходить по земле, спокойно спать, есть?»

Следователь предложил Велемировой раздеться и сесть. Она прочно устроилась на стуле.

— Валентина Сергеевна, — спокойно сказал Кашелев, — а ведь вы говорили мне неправду.

Велемирова усмехнулась. Но сквозь эту усмешку следователь сумел рассмотреть тревогу.

— Вот уж в чем не грешна, сроду не говорила неправды, — возразила с обидой Валентина Сергеевна.

— Не было между вами и снохой мира, — невозмутимо продолжал следователь. — Какой там мир! Вы ее ненавидели.

— Еще чего! — возмутилась Велемирова. — Кто вам сказал такую чепуху? Может, Мара и ненавидела меня, но я… Да если бы я не любила ее, стала бы такие поминки устраивать? Никаких денег не пожалела. Сколько народу помянуло Мару!

— Верно, — кивнул Кашелев, — поминки вы закатили на славу. А когда Маргарита с Жорой недоедали, вы почему-то не думали о них.

— Брехня! — взвилась Валентина Сергеевна. — Я всегда предлагала им деньги и…

— И пирожки, — как бы невзначай подсказал следователь.

Велемирова осеклась и вперила в Кашелева злобный взгляд.

— При чем тут какие-то пирожки? — наконец выдавила она из себя.

— Вот и я хочу спросить вас об этом же, — сказал следователь. — С какой целью вы потчевали сноху пирожками со стеклом?

— Ну знаете! Вы еще тут такого насочиняете!

— Зачем же сочинять. — Кашелев открыл дело. — Прошу, ознакомьтесь с показаниями вашего сына. Это же показала и соседка Анна Макаровна Блидер.

— Ничего я читать не буду! — отмахнулась Валентина Сергеевна решительно. — Это же надо! Так оболгать родную мать! И главное, за что? За то, что я ему всю жизнь отдала, носилась с ним как с писаной торбой! Вот она, черная неблагодарность!..

Велемирова еще долго патетически говорила о несправедливости, сыновнем долге и тому подобном. Следователь терпеливо ждал. Когда фонтан красноречия Велемировой иссяк, он спросил:

— Но был такой случай или нет?

— Не клала я в пирожки стекло! — решительно заявила Валентина Сергеевна. — Если оно и попало в начинку, то случайно. Муж мой держал на кухне банку с толченым стеклом.

— Зачем?

— А шут его знает! Он часто что-нибудь мастерит. Ну использовал для своих надобностей. Может, я нечаянно перепутала банки.

— Допустим, — кивнул Кашелев. — Теперь скажите, для чего вы приглашали в свою квартиру Мишину?

— Какую такую Мишину? — снова вздыбилась Велемирова.

— Марию Семеновну.

— Не знаю такую, — сказала Велемирова.

— Зато она хорошо знает вас, — сказал Кашелев. — И отлично помнит, когда была у вас и зачем. Интересно, сколько она взяла с вас, чтобы наслать на Маргариту порчу? — Следователь намеренно употреблял слова самой ворожеи.

— И вы верите ей? — покачала головой Валентина Сергеевна. — Старуха выжила из ума.

— Что она была у вас с определенной целью, верю. И что вы потом еще были у нее — тоже. А вот в ее якобы магические возможности я не верю. А вы? И честно говоря, удивляюсь. — Кашелев перелистал дело. — Вот, почитайте, что сказала Мишина.

— Что вы там заставили ее говорить, я не знаю и знать не хочу, — заявила Велемирова. — Сейчас вспомнила, что Мишина действительно была у нас. Заходила один раз. Но не ко мне, а к соседке Куреневой. Насчет Мары — брехня! Так и запомните: брехня!

— Ладно, — пожал плечами следователь, — вернемся ко второму декабря. Постарайтесь припомнить, что вы делали утром?

— А то вы не знаете, — буркнула Валентина Сергеевна. — Уж раз пять, кажется, говорила.

— Пожалуйста, расскажите еще раз. Подробнее.

— Ну встала. Пошла в магазин. Вернулась. Занялась делами по дому. Потом снова ушла в магазин, — отбарабанила Велемирова.

— За город не ездили? — спросил Кашелев.

— За город? — изобразила крайнее удивление Велемирова. — А чего я там не видела, за городом?

По красным пятнам, покрывшим ее лицо, Лев Александрович понял, что она близка к панике. Потому что Кашелев подступал к самому главному, тому, что, как она считала, никому не было известно. Уж для следствия — во всяком случае.

— Наверное, было у вас там какое-то дело, — сказал Кашелев. — Так скажите, у кого вы были в Ховрине Химкинского района второго декабря в девять часов утра?

Краска сошла с лица Велемировой. Щеки и лоб побледнели.

— Не была я там, — осевшим голосом сказала она. — Не была.

— А вот муж небезызвестной вам Веры Лаврентьевны Рыбиной утверждает обратное. Можете ознакомиться с его показаниями.

Велемирова сцепила руки на животе, так что побелели костяшки пальцев.

— «Второго декабря, около девяти часов утра к нам приехала из Москвы гражданка Велемирова, — стал читать из дела Кашелев. — Вскоре они обе, моя жена и Валентина Сергеевна, ушли. Из их разговора я понял, что они отправились в Москву, домой к Велемировой». Что вы на это скажете?

Валентина Сергеевна молчала, плотно сжав губы.

— То, что вы действительно вернулись к себе на квартиру с Рыбиной, подтверждает ваша соседка Бакулева. — Кашелев открыл лист дела и процитировал: «Второго декабря, когда я шла в поликлинику в одиннадцатом часу утра, то встретила Велемирову В. С., с которой мы поздоровались. Рядом с ней шла незнакомая мне женщина. Она была в сером шерстяном платке, в коричневом пальто, синих вязаных варежках. В руках у нее была кирзовая хозяйственная сумка. Велемирова и неизвестная мне женщина зашли в подъезд дома, где проживают Велемировы». Муж Рыбиной, между прочим, сказал, что на его жене в то утро было коричневое пальто и серый платок. Она взяла с собой из дома кирзовую сумку… Ну как, будете дальше отрицать, что ездили в Ховрино и привезли к себе Рыбину?

Валентина Сергеевна тяжело дышала. Глаза — как у затравленного, загнанного в угол хищного зверя.

— Нет, нет, нет, — повторила она троекратно. — Никакую Рыбину я не знаю. В Ховрино не ездила.

Это уже было отчаяние. Велемирова, вероятно, осознала, что почва ушла у нее из-под ног, и теперь отвечала чисто механически.

— Придется устроить вам с Рыбиной очную ставку, — сказал следователь. — Думаю, тогда вы вспомните, как убили Маргариту.

— Она повесилась! — взвизгнула Валентина Сергеевна, но голос у нее сорвался, и она закашлялась.

— Познакомьтесь с заключением судебно-медицинской экспертизы. — Кашелев пододвинул к Велемировой папку с делом, раскрытую на нужном листке, но Валентина Сергеевна резко отшатнулась, словно к ней поднесли ядовитую змею. — Из него явствует, что Мару убили, а потом инсценировали самоубийство.

— Это Верка. Верка с моим мужем, — прохрипела Велемирова. — Меня не было дома… Я пришла, когда Мара уже висела в петле… Это они ее…

— Объясняйтесь понятнее, — строго произнес следователь.

— Ну, Рыбина и Николай Петрович… удавили Мару. А потом — подвесили…

— Как это было?

— Не знаю. Я ушла в магазин, — не глядя на следователя, ответила Велемирова.

— За что же? — спросил Кашелев.

— Спросите у них.

На дальнейшие вопросы Велемирова упорно отвечала: «Не знаю». Отрицала она и какую-либо причастность к этому страшному злодеянию.

Однако протокол допроса подписала.

Кашелев пригласил в кабинет начальника конвоя.

Велемирова была отправлена в следственный изолятор Бутырской тюрьмы.

Лев Александрович связался с 16-м отделением милиции и попросил доставить в прокуратуру к двум часам дня Веру Лаврентьевну Рыбину и Николая Петровича Велемирова. Сам он отправился на обыск к Рыбиным.

Дело в том, что при обыске квартиры Велемировых он обнаружил там только старые веревки. А Маргарита была повешена на совершенно новой пеньковой веревке, длиною больше метра. Можно было предположить, что этот кусок был отрезан от большого мотка. И этот моток, по предположению Кашелева, мог находиться у Рыбиных дома.

Был вызван с работы муж Рыбиной. В его присутствии следователь с понятыми и произвел обыск.

Действительно, клубок новой пеньковой веревки, похожей на ту, на которой висела Маргарита, был обнаружен в чулане Рыбиных. Более того, когда следователь заглянул в платяной шкаф в комнате, то увидел в нем одно из платьев Маргариты.

Веревка и платье были изъяты.

Когда Кашелев вернулся в прокуратуру, Вера Лаврентьевна Рыбина уже была доставлена туда. Вид у нее был весьма неопрятный. Сальные волосы, грязные ногти, лицо серое, под глазами мешки — явный результат пристрастия к алкоголю.

Перед допросом следователь демонстративно положил на свой стол платье и веревку, изъятые при обыске у Рыбиных. Психологический расчет оказался правильным: как только Рыбина вошла в кабинет, то глазами так и впилась в вещественные доказательства.

Кашелев решил вести допрос, что говорится, с места в карьер.

— Ну, Вера Лаврентьевна, расскажите, как второго декабря вы убили Маргариту Велемирову.

Обвиняемая устремила на следователя тяжелый похмельный взгляд.

— Че-го-о? — с вызовом протянула она.

— Я говорю: расскажите, как вы совершили убийство Маргариты Велемировой? — повторил Кашелев.

— Я?

— Вы, — кивнул следователь. — Так, во всяким случае, утверждает Валентина Сергеевна Велемирова, свекровь убитой.

Обвиняемая смерила его презрительным взглядом.

— Вот ее показания, — спокойно сказал следователь, протягивая Рыбиной протокол допроса Велемировой.

Рыбина взяла его в руки и стала читать. Когда она дошла до того места, где Велемирова возводила вину за убийство Маргариты на Рыбину и своего мужа, глаза у допрашиваемой сузились, лицо перекосилось от злобы.

— Ах, сволочь! — прошипела она. — Ишь чего захотела! Нас утопить, а самой и на этот раз сухой из воды выбраться? Вот… — И Рыбина грязно выругалась.

— Так как же? — спросил следователь.

— Брешет Велемирова! — решительно заявила Рыбина. — Она сама и удавила! Веревкой. Мы с ее муженьком только немного помогли… Нет, это же надо! — все еще кипела от возмущения Рыбина. — Натворила, гадина, и норовит в кусты! А кукиш с маслом не хочет?

Кашелева коробило от ее лексикона, но он удерживался от замечаний: пусть высказывается свободно.

— Закурить не найдется? — попросила Рыбина. — На работе оставила. Милиционер ваш даже очухаться не дал…

Лев Александрович не курил. Он выглянул в коридор, где находился конвой. На одном из стульев сидел Николай Петрович Велемиров. При виде следователя он зачем-то встал.

Кашелев взял у начальника конвоя папиросу. Тот понимающе кивнул и дал следователю коробок спичек.

— Курите, — сказал Кашелев, кладя курево на стол.

Рыбина схватила папиросу, сунула в рот и дрожащими руками зажгла спичку.

— Это Велемирова, она, подлюка, втянула меня, — через жадные затяжки проговорила обвиняемая. — Пристала… Говорит, озолочу, только помоги от проклятой снохи избавиться… Я, дура, и согласилась.

— Когда и где вы познакомились с Велемировой?

— Когда? Зашла как-то к своей соседке, а там сидит эта… Ну, Валентина Сергеевна.

— Фамилия соседки?

— Мишина. Тетя Маня.

— Мария Семеновна, — уточнил Кашелев.

— Точно, Мария Семеновна, — подтвердила Рыбина и продолжила: — А случилось это, кажется, в сентябре… Верно, под мой день ангела. Ведь тридцатого сентября — Вера, Надежда, Любовь…

«Не ангел у тебя, а, скорее всего, дьявол», — подумал следователь.

— Сидит эта незнакомая женщина, — продолжала Рыбина. — Сердитая. Ругает тетю Маню, что та денежки взяла, а дело не сделала.

— Какое дело?

— Да насчет снохи. Мол, тетя Маня обещалась своими заговорами сделать так, что Маргарита заболеет и загнется, а она жива-здорова, и никакая холера ее не берет. — Рыбина, докурив папиросу, тут же прикурила от нее другую. — Тетя Маня только глазками моргает. Я думаю, чего мне чужие дрязги слушать? Вышла. На лестнице догнала меня Велемирова, предложила поговорить. А почему бы и нет? Я пригласила ее к себе. Валентина Сергеевна стала поносить свою сноху на чем свет стоит! Мне это все до лампочки. Так я ей и сказала. Она спрашивает: заработать хочешь? Я говорю: смотря как. Велемирова намекнула, что сноху надо убить. Я послала ее подальше.

Рыбина замолчала. Папироса в ее пальцах ходила ходуном.

— Дальше, — попросил Кашелев.

Она ушла. А на следующий день снова заявилась. С поллитровкой. У меня как раз башка прямо раскалывалась, зараза. Гудела я накануне… Ну, выпила и сразу окосела… Велемирова и воспользовалась этим, сука.

Рыбина зло сплюнула. В ее словах чувствовалась фальшь.

— В каком смысле — воспользовалась? — спросил следователь.

— Уговорила, — не глядя на Кашелева, прохрипела Рыбина. — Стала заверять, что сделаем все чисто, никто, мол, не докопается… Я, дура, по пьянке дала согласие…

— Что предложила вам Велемирова за соучастие в убийстве?

— Деньги.

— Сколько?

— Пять тысяч. Ну и вещи снохи. После того, как… Платья, туфли… Еще — лисий воротник.

— Велемирова сдержала обещание?

— Обманула, паскуда! — возмущенно сказала Рыбина. — Сунула тысячу да пару платьев. Вот одно из них, — ткнула она в лежащее на столе платье, изъятое у нее при обыске. — А воротник зажала! Говорит, сноха перед смертью сдала его в ломбард. Брешет. Видно, пожадничала!

— Не врет, — сказал Кашелев.

— Да-а? — протянула Рыбина, подозрительно глядя на следователя.

— Маргарита действительно сдала чернобурку в ломбард, — подтвердил Кашелев. — Скажите, вы обсуждали, каким способом убить сноху, или…

— Велемирова сразу предложила удавить, — перебила следователя Рыбина. — Веревкой. Потом повесить… Верняк, говорит. Поверят, что это Маргарита сама. Мол, все соседи уже знают, что сноха чокнутая. Даже врачи подтвердят…

— Значит, о плате за убийство вы договорились, о способе тоже. Что было дальше? — спросил Кашелев.

— Велемирова сказала, что даст мне знать, когда надо будет приехать к ним… Велела достать веревку… Я купила.

— Когда это было?

— Еще в октябре.

— День убийства был намечен заранее? — продолжал допрос следователь.

— Велемирова говорила: будь готова. Я приеду за тобой. Заявилась она второго декабря утром. Едем, говорит, самое подходящее время. Соседка по квартире в командировке, сын вернется с работы не раньше завтрего, муж как раз дома, на больничном. Поможет… Ну, мы поехали. — Рыбина потянулась за третьей папироской. Ей с трудом удалось прикурить. — Как только мы все сделали, я ушла, — произнесла она негромко.

Так как очень важно было выяснить степень вины каждого из трех участников убийства, Кашелев попросил Рыбину подробно рассказать о самом моменте преступления.

— Значит, когда мы с Валентиной Сергеевной отправились к ней домой, — начала Рыбина, — приняли по полстакана. Для храбрости. Приезжаем, ее муж возится на кухне со своей лодкой. Валентина Сергеевна спрашивает у него: «Дома?» Маргарита то есть… Николай Петрович ответил: «Да». Беседуем тихо, чтобы Маргарита ничего не услышала. Валентина Сергеевна сказала, что сноху кончать будем. Николай Петрович поначалу заартачился, но она так на него цыкнула, что он и лапки кверху. Валентина Сергеевна объяснила что кому делать нужно. Мол, она и я спрячемся за занавеску, что полки прикрывает. — Следователь вспомнил полог на кухне Велемировых. А Рыбина продолжала: — Потом Николай Петрович позовет Маргариту на кухню и попросит ее зашить чехол. Маргарита нагнется, а Валентина Сергеевна в это время накинет на шею веревку…

— А в чем должно была проявиться по плану Велемировой лично ваше участие и Николая Петровича? — задал вопрос Кашелев.

— Если Маргарита будет сопротивляться, мы должны были помочь.

— Понятно, — кивнул следователь. — Что было дальше?

— Дальше, — повторила Рыбина, — все так и было…

Рыбина рассказала еще некоторые подробности.

— Что было потом? — спросил следователь.

— Потом Валентина Сергеевна сказала, что нужно перенести тело в комнату, где жили Георгий и Мара. Я сказала: «Это уже без меня». Велемирова ответила: «Хорошо, справимся сами. Только уходи так, чтобы тебя никто не видел». Ну я и смоталась.

— Значит, вы покинули квартиру Велемировых, когда труп Маргариты находился еще на кухне? — уточнил Кашелев.

— Да, — кивнула Рыбина. — Как уж они, перенесли ее и подвесили, этого я не видела. Потом мне Валентина Сергеевна рассказывала, что милиция поверила, будто Маргарита сама повесилась, — Рыбина усмехнулась. — На этот раз, выходит, попалась.

— Что вы имеете в виду? — насторожился следователь.

— Еще хвасталась! А я, дурища, уши развесила! И впрямь, думаю, может с рук сойти, — сокрушалась Рыбина, словно не слыша вопросов следователя, — если с внуком-получилось…

— Погодите, погодите, — не выдержав, перебил Кашелев. — Какой внук? Что получилось?

— Так я почему согласилась участвовать в этот раз? — объяснила Рыбина. — Валентина Сергеевна сказала, что когда избавилась от внука, то никто не догадался, в чем дело. Мол, и с Марой все будет нормально, только надо действовать с умом.

— Она говорила вам, что убила внука? — скрывая волнение, спросил Лев Александрович.

— Я ее за язык не тянула, — кивнула Рыбина. — Говорит, все поверили, что он засосал соску и задохнулся.

— Велемирова сообщала подробности?

— А зачем мне эти подробности? — пожала плечами Рыбина.

— Она объяснила, для чего убила внука?

— Да все для того же — чтобы разлучить сына с Маргаритой…

После того как следователь покончил с протоколом, Рыбина была отправлена в ту же Бутырскую тюрьму, в следственный изолятор.

Кашелев приступил к допросу третьего участника убийства.

Николай Петрович Велемиров и не пытался отрицать свою вину. Слушая его показания, следователь вспомнил то, что о нем говорили сын и соседка. Сразу было видно: этот человек совершенно лишен воли, сломлен настолько, что не способен ни на какие самостоятельные решения.

По словам Велемирова, с первых дней совместной жизни жена полностью подчинила его себе. Деспотизм Валентины Сергеевны не знал предела.

— Чуть что не так, — признался Николай Петрович, — била меня… Даже чайником по голове…

Сколько бы Велемиров ни приносил домой денег, супруге все было мало. Валентина Сергеевна всегда завидовала тем, кто покупает дорогие вещи, имеет отдельную квартиру, дачу. Уже не надеясь получить все эти блага от мужа, она последнюю надежду возлагала на сына, Георгия. Можно себе представить, каким ударом послужила для нее женитьба сына на «нищенке».

Кашелев услышал от обвиняемого то, что было ему уже известно из показаний свидетелей и писем убитой.

— А как к Маргарите относились вы? — спросил следователь.

— В общем, она была неплохая, — ответил Николай Петрович. — Жору любила, на ноги, можно сказать, поставила…

— Почему же и вы настаивали, чтобы Георгий бросил Маргариту?

— Валентина заставляла… А ей не поперечишь…

Велемиров только обреченно махнул рукой.

Не знал он, по его словам, и того, что обе женщины сговорились совершить такое. И то, что они заявились второго декабря утром и попросили Николая Петровича помочь в осуществлении намеченного, для него тоже было полной неожиданностью.

— Вы сразу согласились? — задал вопрос следователь.

— Нет, я не хотел…

Картину самого преступления Велемиров обрисовал так же, как и Рыбина. Помогал только потому, что ему приказали. Даже тут он не мог ослушаться жену, не говоря уже о том, чтобы остановить злодеяние.

По словам Николая Петровича, Рыбина действительно покинула их квартиру сразу после совершения страшного дела. Переносили труп и подвешивали тело на крюк вешалки супруги Велемировы вдвоем. Спустя некоторое время Валентина Сергеевна выбежала на лестничную площадку и стала стучать к соседям. На стук вышла Гаврилкина. Велемирова, изображая горем убитого человека, сообщила ей, что Маргарита покончила с собой.

Дальше все развивалось так, как было уже известно следствию.

О случае, когда Валентина Сергеевна пыталась накормить Маргариту пирожками со стеклом, Велемиров якобы не знал, хотя и показал, что у него хранилось толченое стекло, которое он использовал для шлифовки поделок из дерева.

После окончания допроса Велемиров также был взят под стражу.

В прокуратуре давно уже никого не было. Рабочий день давно закончился. Спрятав бумаги в сейф, Лев Александрович вышел на улицу. Он не сел в трамвай, а пошел пешком.

Стоял легкий морозец, с неба медленно падали нечастые снежинки, искрившиеся в свете фонарей. Хотелось очиститься, прийти в себя от всего услышанного.

Кашелева обогнала стайка подростков. Девчонки и мальчишки дурачились, бросаясь снежками. Их веселый, зажигательный смех звучал на всю улицу. Потом Лев Александрович повстречал старушку. Она наклонилась над санками, в которых сидел розовощекий карапуз. Поправляя внуку сбившуюся набок меховую шапку, она что-то ласково говорила ему. Ребенок улыбался во весь рот.

От этой картины у Льва Александровича потеплело на душе.

На следующий день Кашелев зашел к прокурору!

— Организатором и главным исполнителем убийства является Валентина Сергеевна Велемирова, — заключил Лев Александрович рассказ о ходе следствия. — Это совершенно очевидно. Степень участия других тоже более или менее установлена.

— А что вы скажете о показаниях Рыбиной относительно убийства Велемировой своего внука? — спросил Жилин. — Это не выдумка?

— Во-первых, не вижу причин, по которым Рыбиной надо было бы врать, — сказал следователь. — Во-вторых, есть документальное подтверждение причастности Велемировой к смерти грудного младенца. Как раз сегодня я получил заключение судмедэкспертизы…

Сергей Филиппович попросил Кашелева рассказать обо всем подробнее. Следователь обстоятельно доложил.

— Как видите, товарищ прокурор, тогда Велемирова устроила инсценировку самоудушения, а теперь с Маргаритой — самоубийства.

— Ну что ж, — заключил Жилин, — главный этап в расследовании вы уже прошли. Но по-моему, предстоит еще немало работы.

Лев Александрович тоже знал это. Продолжались допросы, очные ставки, выходы на место происшествия, назначались экспертизы…

В ходе предварительного следствия и на суде В. Л. Рыбина и Н. П. Велемиров полностью признали свою вину. В. С. Велемирова признала вину частично. То, что она убила внука, Валентина Сергеевна категорически отрицала, несмотря на очевидность и бесспорность установленных фактов и доказательств. Что же касается организации и участия в убийстве снохи, тут Велемировой деваться было некуда. Ей ничего не оставалось делать, как признаться: да, виновна.

22 марта 1955 года прокурор города Москвы государственный советник юстиции II класса Б. Ф. Белкин утвердил обвинительное заключение по делу. Московский городской суд вынес приговор. В кассационном порядке рассмотрел это дело Верховный Суд РСФСР.

В. С. Велемирова была приговорена к высшей мере наказания — расстрелу. Двое ее соучастников — к десяти годам лишения свободы, максимальному сроку, предусмотренному ст. 136 действовавшего тогда Уголовного кодекса РСФСР.

В. С. Велемирова обратилась в Президиум Верховного Совета РСФСР, а затем в Президиум Верховного Совета СССР с ходатайством о помиловании. В связи с этим дело поступило в уголовно-судебный отдел Прокуратуры СССР. После глубокого изучения материалов дела, я, прокурор отдела, подготовил проект заключения и доложил его Р. А. Руденко — Генеральному прокурору Союза ССР. Приговор суда законный и обоснованный. Виновность всех осужденных бесспорно доказана. И то, что В. С. Велемирова не заслуживает ни малейшего снисхождения и должна понести суровое наказание, сомнений не вызывало.

И вот спустя тридцать лет я снова листаю знакомые листы уголовного дела. И только в самом конце его я увидел документ, которого прежде не было, — копию постановления Президиума Верховного Совета СССР о рассмотрении ходатайства о помиловании Велемировой В. С., осужденной к высшей мере наказания. Этим постановлением, подписанным Председателем Президиума Верховного Совета СССР К. Ворошиловым и Секретарем Президиума Верховного Совета СССР Н. Пеговым, ходатайство В. С. Велемировой было отклонено.

Итак, правосудие восторжествовало, преступники были наказаны. Но все же оставалось одно обстоятельство, которое взволновало и не перестает волновать меня до сих пор как человека, гражданина.

Почему могло совершиться это редкое по своей дикости преступление? Ведь были же люди, которые жили рядом с Велемировой! Почему они молчали? Почему бездействовали? Почему?..

Во время предварительного и судебного следствия было допрошено 28 свидетелей. И почти все они, в один голос, подтверждали, что знали о недобром отношении В. С. Велемировой к своей снохе. Иные были прямыми очевидцами издевательств Валентины Сергеевны над молодой женщиной. Знали, видели, догадывались — и молчали! Никто не вмешался, не сказал: «Так дальше продолжаться не может!» Не отвели трагическую развязку.

Это относится к соседям Куреневой, Гаврилкиной, Блидер и другим, к брату мужа убитой — Павлу Велемирову, тете Маргариты — Ланиной…

И я спрашивал и спрашивал себя: произошло бы убийство, если бы эти 28 человек в самом начале создали вокруг поведения В. С. Велемировой атмосферу нетерпимости, встали на активную борьбу с человеконенавистнической моралью?

Уверен, что нет! А совершилось злодеяние потому, что у троих преступников был еще один соучастник — равнодушие окружающих. Его нельзя посадить на скамью подсудимых, дать срок. Но оставлять без внимания, без осуждения тоже нельзя. Мы не имеем на это права.

Читатель может задать вопрос: зачем я вспомнил об этой страшной, редкой по своей жестокости истории, произошедшей три десятилетия тому назад?

Отвечу. Когда и теперь я порой сталкиваюсь с холодным равнодушием к тому, что кто-то начинает измерять человеческое счастье в деньгах, квадратных метрах квартиры, в даче, машине и тому подобных благах, мне невольно приходит на память дело Велемировых. И я каждый раз думаю: нельзя допустить, чтобы где-нибудь, когда-нибудь повторилась подобная трагедия!

Борис Антоненко

ВОЗВРАЩЕНИЕ В ЖИЗНЬ

С того дня, как мать не вернулась из фашистского плена и отец привел новую жену, для Миши и его братьев начались тяжелые дни. Голодные, немытые бродили они по улицам. Часто их видели в чужих садах и огородах. А когда дети жаловались отцу, что мачеха их не кормит, он им не верил и бил.

В двенадцать лет Миша Гук уже знал, что такое украсть, обмануть, продать с выгодой. Постепенно отец совсем перестал интересоваться жизнью сына, и Михаил в четырнадцать лет стал преступником.

И вот однажды его поймали. Суд осудил Михаила к двум годам лишения свободы. Через несколько месяцев он был освобожден по амнистии, однако не прошло и полугода, как его снова поймали на месте преступления. И снова суд, снова колония…

Потом освобождение. На свободе Гук был недолго. Вскоре он — это был уже его пятый судебный процесс — снова оказался за решеткой. На этот раз приговор был суровым.

В тюрьме Михаил Гук стал своего рода знаменитостью, хотя «славе» его мало кто завидовал. Никто в камере не смел противоречить Рукатому — такой была кличка у Михаила.

— Сегодня не пойдем на работу, — распоряжался Рукатый. И ему подчинялись.

Вскоре Гука отправили не лесоразработки. Когда конвой доставил заключенных на место, их выстроили, чтобы распределить по участкам. Михаил попробовал и здесь командовать. Но майор, заместитель начальника колонии, изолировал его от других заключенных и отправил на самый тяжелый участок.

По телефону он предупредил:

— Сейчас к вам отправлен заключенный Михаил Гук, обратите на него особое внимание. Его необходимо приучить трудиться, не давать возможности уклоняться от работы. Не забывайте о нем, лейтенант, разыщите пути к душе этого человека. Я понимаю, что путь этот очень трудный, но он существует, и вы должны его найти…

Так началась битва за Михаила Гука.

— Ну, братва, как живем? — спросил Игорь, старожил здешних мест, отличный лесоруб. Он сел на кровать, закурил.

— Лучше всех, — ответил Михаил, задирая ногу на кровать.

— Неужели прекрасно?

— А то как же! Живем не скорбим, хлеба не покупаем. Всем обеспечивают. На всем готовом, как на курорте!

— Кто это тебя обеспечивает?

В это время подошло еще несколько заключенных.

— Конечно, государство, — ответил Михаил.

— Тебя содержат твои товарищи, а ты лодырь, не хочешь работать, играешь целыми днями в карты. Паразит на шее своих товарищей — вот кто ты такой! А теперь подумай над этим. А если ничего не поймешь, приходи, поможем, — и, засверкав черными глазами, Игорь не спеша вышел из комнаты.

— И почему это я должен работать? С какой такой стати? Проживу и так, срок большой, успею еще наишачиться, — ухмыляясь, сказал ему вслед Гук.

…Приближалась суровая сибирская зима.

Снег выпал глубокий. Каждое утро заключенные поднимались на работу. В помещении было холодно.

Шли они на целый день в тайгу, на лесоразработки. Вечером возвращались злые, уставшие, с одним только желанием — добраться до койки и уснуть.

Гук и его немногочисленная «свита» бросали насмешливые реплики:

— Ну как, архангелы, тайгу укротили?

— Хотите скорее на свободу? Ничего у вас не выйдет, на том свете вас отблагодарят.

— Работайте, работайте, таких иногда любят…

— Эй ты, Рукатый, замолчи, а то голову скручу, — кричал плечистый парень от умывальника.

— Попробуй! Жизнь надоела?..

…Прошел год, как Михаил Гук прибыл на лесоразработки, но он еще ни разу не выходил на работу. Увещевания, строгие предупреждения, наказания — ничто не помогало. Как-то раз лейтенант Дудин зашел в барак и объявил:

— Сорокин и Беляев! Готовьтесь, завтра вас освобождают!

— Счастливчики, — с нескрываемой завистью сказал Гук. — Махнуть бы в родные места! — тихо добавил он и отвернулся. Глаза его сделались влажными.

Это успел заметить Дудин.

— Да, — сказал он, — они досрочно освобождены. Хорошо работали, и командование колонии представило их к досрочному освобождению. Вот вы, Гук, скучаете по родным местам, а почему же не хотите работать? Сами себе удлиняете срок. Вы могли бы иметь семью, вам только жить бы да жить и честно работать, а вы героя из себя корчите, не хотите работать. Подумайте, Гук!

Дудин ушел. Сорокина и Беляева окружили заключенные, поздравляли, желали им успеха. Вечером их проводили. У счастливчиков, как их назвал Гук, лица светились радостными улыбками.

Михаил начал всерьез задумываться над своей судьбой. После отбоя он долго не мог уснуть. События последних дней не выходили у него из головы.

«Начну работать», — решил он.

Утром, к всеобщему удивлению, он одним из первых встал в строй тех, кто направлялся в лес на работу.

— Смотрите, — крикнул кто-то. — Рукатый собрался лес заготовлять!

— Нет, братва, это я решил вас разыграть! — вынужденно засмеялся Михаил и стремглав выскочил из строя.

Но мысли о работе не давали ему покоя. Он не находил себе места.

Вечером в барак снова зашел Дудин.

— Гражданин лейтенант, хочу с вами поговорить, — обратился к нему Михаил.

— Слушаю.

— Надумал я работать…

— Давно пора, Гук.

Михаил было замялся, но потом, как бы собравшись с силами, сказал такое, что даже Дудин, уж ко всему, казалось, привыкший, недоуменно уставился на Михаила.

— У нас в колонии, — сказал он, — есть такие, кто не хочет работать, особенно те, кто имеет по нескольку судимостей и большие сроки. Вот и назначьте меня бригадиром в такую бригаду! Я всех заставлю работать, поверьте мне!..

— Да? — промолвил лейтенант, еще не пришедший в себя от неожиданности. — Я доложу.

Прошло несколько дней. И однажды ранним утром произошло нечто совсем исключительное: во дворе, со строгим выражением лица, стоял Михаил Гук, а его дружки сновали по баракам, откуда нехотя, ругаясь, выходили заключенные. Гук размахивал руками и кричал на тех, кто медленно пошевеливался. Некоторые заключенные, махнув рукой, с презрением сплевывали сквозь зубы и возвращались в бараки. Но большинство из числа вчерашних «отказчиков» все же становились в строй гуковскои бригады.

…С каждым днем бригада численно увеличивалась, наращивала темпы и приближалась к выполнению плана.

Редакция газеты «Лесоруб» объявила конкурс на лучшую заметку. Михаила сначала это не заинтересовало, а потом он решил испробовать свои силы. Но о чем писать?

— А ты напиши о себе, расскажи, как и почему долго не работал и как трудишься сейчас, — посоветовал библиотекарь.

Михаил сел, взял бумагу и… начал сочинять стихи.

Человеком стать не поздно!

Я сегодня, не стыдясь,

Не по-книжному серьезный,

Отмываю пыль и грязь…

Назывались они «Хочу стать человеком». Стихи привлекли к себе внимание редакции. Это был крик наболевшей души, мимо которого нельзя пройти.

— Кто же такой Гук? — заинтересовались сотрудники газеты.

Лейтенант Дудин дал о нем хороший отзыв.

С каждым днем работа становилась для Гука все привычней и все необходимей. Он теперь держался свободней. О Михаиле начали говорить как о лучшем лесорубе.

Стихотворение «Хочу стать человеком» напечатали в газете, читали в кружке художественной самодеятельности…

Как-то, просматривая почту, я увидел письмо:

«Многоуважаемый прокурор! Пишет Вам Михаил Гук. Вы меня, возможно, и не помните, дел у Вас много. Но я обращаюсь к Вам с просьбой.

Перед тем, как изложить свою просьбу, хочу написать о себе. Вот уже седьмой год, как я отбываю наказание. Долгое время поведение мое в колонии было плохим. Но на своем жизненном пути я встретился с хорошими людьми, которые вложили в мое воспитание много труда…

Мне во многом помог лейтенант Дудин. Вот уже четыре года, как я не только сам изменился к лучшему, но и воспитываю других.

Я полностью осознал свою вину. Есть ли необходимость человеку полностью отбывать срок наказания, если он уяснил свою вину, стал на путь исправления и сам воспитывает других? Думаю, что нет. Ведь Советская власть не метит!

Хочу честно работать, устроиться на работу, иметь семью и стать полноценным гражданином нашей великой страны!»

И вот передо мной дело Гука, разысканное в архиве суда…

Это произошло в селе Рудки. Колхозники были в поле, и поэтому возле магазина сельпо людей оказалось немного. Из подъехавшей «Победы» вышли двое неизвестных, зайдя в магазин, посмотрели на прилавки, расспросили продавца, чем торгует, как идет торговля. Неизвестные были хорошо одеты. Продавец счел их за начальство. А когда стемнело, на сторожа магазина набросились грабители, связали и бросили на пол. Ограбив магазин, преступники скрылись.

Об этом рассказывали страницы дела, извлеченного из архива. А вот еще — оттуда же.

Это уже произошло в городе. Варвара Петровна Мальченко собиралась на базар, когда кто-то постучал.

В комнату вошел незнакомый молодой человек. Поздоровавшись, сказал:

— Я насчет газа. Его вам еще не провели?

Варвара Петровна обрадовалась. Наконец прислушались к ее просьбе. Но не успела она спросить незнакомца, кто он и откуда, как тот уже закрыл за собой дверь.

Возвратившись с базара, Варвара Петровна увидела, что квартира ее ограблена…

Как выяснилось позднее, Мальченко обокрала шайка, возглавлявшаяся Михаилом Гуком. Один из участников и приходил на квартиру к Варваре Петровне. Эта же шайка совершила преступление и в селе Рудки, и в других местах.

Страницы дела рассказывали о том, что Гука задержали при попытке ограбить магазин. В карманах у него нашли документы на разные фамилии, а также студенческие и профсоюзные билеты, несколько разных бланков.

За все эти преступления и был осужден Гук.

Теперь нам предстояло решать его судьбу.

В моем кабинете собрались прокуроры, в том числе и тот, который выступал в свое время по делу Гука в качестве обвинителя. Долго обсуждали этот вопрос. В конце концов пришли к выводу, что Гук заслуживает снисхождения.

…Приближался Новый год.

Я получил еще одно письмо от Гука. Он писал:

«За работой забываю все. Особенно, когда дело по душе, когда видишь от своего труда пользу…

Жизнь моя сложилась неудачно, но какой она прекрасной будет еще!»

К письму была приложена фотография. На меня смотрел молодой, здоровый, красивый парень.

Через несколько дней мне позвонил брат Михаила Гука.

— Я решил вас побеспокоить, — сказал он, — чтобы узнать, верно ли пишет Михаил, что он скоро вернется? Мы не верим этому, знаем, какой он был и что наделал…

— Можете верить Михаилу. На этот раз он пишет правду.

Прошло немного времени, и вот Михаил Гук у меня в кабинете. Просит помочь ему устроиться на работу. Я позвонил директору одного автохозяйства и рассказал ему кратко о судьбе Михаила Гука.

— Пусть завтра приходит ко мне. Примем его шофером на самосвал, — ответил директор.

Многие в прокуратуре знали о моей переписке с Гуком и теперь, узнав, что он у меня в кабинете, под разными предлогами заходили, чтобы посмотреть на него. Когда он ушел, один из моих помощников с лукавой усмешкой заметил:

— Интересно, чем окончится ваш эксперимент, Борис Тихонович.

— Вы называете это экспериментом? Да, пожалуй, это действительно эксперимент, и нам к нему нужно почаще обращаться. Что касается Михаила Гука, то думаю, что все будет в порядке.

— Посмотрим, посмотрим…

Прошло три месяца. Молчание Гука стало меня тревожить. Я позвонил в автохозяйство и попросил Михаила зайти. Он явился, веселый и жизнерадостный.

— А вы знаете, Борис Тихонович, меньше, чем на 140 процентов, я план не выполняю. Все идет хорошо. И начальство довольно…

Гук помолчал, а потом, немного смутившись, добавил:

— Помните, я когда-то вам рассказывал о своей жене. Она ушла от меня, так как я опозорил ее. Родив сына, она уехала в Ивано-Франковск. Теперь пишет, что хочет вернуться ко мне… Как вы смотрите на это?

— Если жена столько лет помнит о тебе и есть сын… Теперь ей не стыдно будет за своего мужа.

Вскоре после этой встречи меня перевели в другую область и я на какое-то время потерял след Михаила Гука. Шли годы.

— К вам пришел какой-то Гук, Борис Тихонович, — доложил однажды секретарь.

— Проси, проси, пусть заходит!

— Не ждали меня? Я сегодня приехал и через несколько часов возвращаюсь. Специально к вам… — И он стал рассказывать о своем житье-бытье, о служебных делах. С гордостью сообщил, как ему удалось разоблачить воров, которые чуть было не втянули его в свои грязные дела.

— Как-то вечером приехал я в гараж, — рассказывал Михаил, — во дворе меня встретил завхоз автоколонны и попросил отвезти уголь. Говорит, здесь недалеко, всего несколько километров до села. Ничего плохого не подозревая, я согласился. Без меня нагрузили полный самосвал, дали адрес — куда и кому отвезти. Привез я уголь, сбросил. Хозяин дает мне деньги и просит передать их завхозу; только тогда я понял, что уголь воровали в автоколонне. Не долго думая, сажусь в самосвал и еду в городской отдел милиции. Все рассказал и деньги отдал. Как легко можно попасть в сети, расставленные мошенниками. Век живи, век учись. Теперь я свидетелем буду. Не хочется идти в суд, но надо.

— Нужно было документ взять на уголь, — заметил я.

…Время шло. Я поинтересовался и узнал, что Михаил ушел с работы в автоколонне и куда-то выехал.

«Неужто к старому вернулся? Не может быть», — успокаивал я себя.

Заканчивался 1964 год. Приближались октябрьские праздники. Я получил телеграмму:

«Поздравляю Великим праздником. Желаю больших успехов работе. Ваш Михаил Гук».

В начале 1966 года мне сказали:

— С вами хочет поговорить по телефону не то Гук, не то Чук…

— Это вы, Борис Тихонович? Говорит Михаил Гук. Я приехал в Ивано-Франковск к брату в гости и хочу заодно оформить семейные отношения…

Мы пожелали друг другу успехов в жизни…

Через некоторое время я получил письмо от Гука. Он писал о том, что сдал экзамены на права водителя первого класса. Писал Гук и о своих семейных делах. Когда они с женой оформляли свой брак в загсе, в свидетели пригласили прокурора города. Гук писал:

«Тот самый прокурор, который больше двенадцати лет тому назад выступал обвинителем по моему последнему делу. Это он потребовал для меня двадцать лет лишения свободы. Ну, подумал я тогда, если когда-нибудь выйду из колонии, расправлюсь с ним. Вспомнил я об этом, когда мы шли в загс. А теперь прокурор — мой свидетель и первый гость на свадьбе. Вот ведь как бывает, Борис Тихонович!»

Михаил писал, что работает внештатным корреспондентом республиканской газеты. Состоит и в народной дружине.

Из письма я понял, что жизнь Михаила Гука налаживается.

Вспомнился и другой случай…

Дело по обвинению Стефы Коломийчук слушалось в суде первым. Идя в суд, я думал о судьбе этой девушки. Из небольшого дела — всего в несколько десятков листов — я не успел составить себе полного представления о ней, и ее жизненный путь оставался для меня неясным. Но меня чем-то взволновала судьба этой девушки, которая, едва начав самостоятельную жизнь, сбилась с прямого пути. Мне хотелось поскорее увидеть Стефу и у нее самой выяснить причины, приведшие ее на скамью подсудимых.

В суд я пришел рано. Людей в зале было немного. На скамье подсудимых сидела молодая красивая девушка.

Так вот она, Стефа. Даже не верилось, что такая девушка обворовала в трех гостиницах своих случайных соседей. Но факты…

Адвокат и я заняли свои места.

— Слушается уголовное дело по обвинению… — громко читала судья. При этих словах Стефа вздрогнула, еще больше втянула голову в плечи, опустила глаза.

Я подумал: хорошо, что она волнуется и переживает. И попросил ее подробно рассказать о себе. Она ответила не сразу, еще больше покраснела, нервно перебирая пальцами конец шарфика. Видно было, что ей тяжело и стыдно говорить о причиненном людям зле.

…В конце войны в семье слесаря Михаила Коломийчука родилась девочка. Ее назвали Стефа. Глава семьи в то время неплохо зарабатывал. Да еще не упускал случая подработать на стороне. Появились лишние деньги. Вот они-то и испортили человека. Михаил начал пьянствовать. В семье начались скандалы и драки. В школе девочка училась посредственно. Из восьмого класса ее исключили. Вскоре она выбыла и из комсомола. Тяжело жить без коллектива, без дружеской поддержки. Стефа обозлилась на людей, на весь мир. Одиночество и тяжелая домашняя обстановка привели к случайным знакомствам и связям.

Однако Стефа вовремя опомнилась и решила бежать от такой жизни. Собрав свои вещи, села в поезд и очутилась в большом, чужом для нее городе, где ее никто не знал и где она тоже никого не знала. Она рассчитывала устроиться здесь на работу и продолжать учиться.

Долго стояла Стефа на привокзальной площади, призадумавшись, полная надежд. А потом пришла растерянность. Что же ей, в самом деле, делать? Куда пойти, где жить и как вообще жить? Кто ей поможет?

— Вам куда? — неожиданно услышала Стефа.

Перед ней стоял высокий красивый юноша. Вначале Стефа смутилась, но в глазах юноши, в лице его и во всей собранной фигуре было что-то такое располагающее, что Стефа, отбросив недоверие, решила, что он, наверное, не из числа тех, кого она встречала раньше. И первым ее желанием было довериться юноше, рассказать о себе, попросить помочь…

Но она не сделала этого. Довольно ошибок! Видела она таких голубоглазых добрых «ангелов» с симпатичными лицами!

— Вам куда, девушка? — повторил юноша свой вопрос.

— Никуда, — усмехнувшись, ответила Стефа и, подхватив свой чемоданчик, вскочила в уже отходивший автобус.

Она сразу же пожалела о том, что сделала. Но вернуть упущенное нельзя. Автобус мчался к центру города.

Через некоторое время Стефа стояла в вестибюле гостиницы. На ее счастье, оказались свободные места. Ночевала в теплой уютной комнате. Встала рано, раскрыла окно… Номер заполнил шелест листьев, опадавших с деревьев. Раньше такие звуки навеяли бы тоску, но сегодня в сердце теплилась радость. Отчего бы это? От надежды? От ласкового слова незнакомого юноши? Ведь, в сущности, совсем немного нужно человеку, чтобы он был счастлив.

Но наступил день, когда в кармане не осталось ни копейки, и случилось непоправимое… Однажды, когда соседка, с которой Стефа жила в номере, ушла, она взяла ее платье, шарф и скрылась. Украденные вещи продала на базаре. Теперь у нее были деньги.

Затем то же самое в другой гостинице: кража манто у артистки. Потом еще гостиница, и снова кража…

Милиция не сразу обнаружила виновника краж, и Стефа оставалась на свободе.

Однажды она снова встретила того самого юношу, который подходил к ней на вокзале. Оба они обрадовались этой встрече. Познакомились. Николай Карасев приехал в командировку из Ленинграда. У молодых людей возникло сильное взаимное чувство.

Стефа, не утаив ничего, рассказала Николаю о своей жизни. Он выслушал внимательно, но к ее истории отнесся строго. Николай понял, что любит ее, и когда он заговорил, в его словах было много доброты, заботы и поддержки.

— Я советую тебе, Стефа, я настаиваю — пойди и расскажи обо всем. Ты должна это сделать. Деньги за вещи мы возвратим, я помогу тебе.

Она поверила ему, поняла, что только так и надо сделать.

…Напрасно ждал ее вечером Карасев. Стефу арестовали.

И молодой неопытный еще помощник прокурора города, и следователь, расследовавший дело, к сожалению, не обратили внимания на причины, толкнувшие ее на преступление.

Судья, слушавший дело, тоже не стал детально разбираться в фактах, не подумал о том, что она сама явилась в прокуратуру и честно обо всем рассказала. И Стефа оказалась в тюрьме.

Через некоторое время я получил письмо от Николая Карасева. Он писал обо всем, что знал, о том, как Стефа шла в прокуратуру с надеждой. Как же случилось, что юристы не учли этого? Он, Карасев, не сомневается, что подобное со Стефой не повторится никогда, он обязуется возвратить потерпевшим стоимость украденного.

Николай не писал о своих чувствах к Стефе, но все его письмо дышало любовью к ней, верой в ее будущее.

Признаюсь, приятно было читать такое письмо. Как хорошо, что вокруг нас живут такие чудесные люди!

…История со Стефой Коломийчук закончилась счастливо. Областная прокуратура опротестовала приговор городского суда. Президиум областного суда удовлетворил протест, и ей определили условное наказание. Карасев уже приехал из Ленинграда и ждал ее освобождения. Стефа стала его женой.

…Прошло более двух лет. Однажды я проезжал через город, где когда-то жила Стефа.

Старенький домик на тихой улице… На мой стук дверь открыла немолодая женщина. Я сразу узнал мать Стефы, она в свое время была у меня на приеме.

— Вы спрашиваете о Стефе? У них уже есть сын. Она очень хорошо живет с мужем.

Юрий Тихонов

АБИТУРИЕНТЫ ВНЕ КОНКУРСА

Володя Скворцов — восемнадцатилетний механизатор колхоза «Верный путь» едва сдерживал слезы, стоя у доски объявлений в просторном фойе старинного здания сельскохозяйственного института. Он не замечал ни снующих мимо с озабоченным видом преподавателей, ни толпящихся рядом молодых парней, ни щебетавших почти под боком двух миловидных девушек в легких нарядных платьицах. Все его внимание было устремлено на одно-единственное место — туда, где на доске объявлений висел список оценок за экзамен по сочинению. В списке под номером 63 стояла его фамилия, а напротив нее оценка, сразу перечеркнувшая все радужные жизненные планы.

Володя никогда не был слабаком, нытиком, детство провел на селе, трудиться в поле начал с малолетства, всегда с охотой помогал родителям. Последний год, хотя и под надзором отца — старейшего комбайнера колхоза, работал практически самостоятельно и выполнял нормы не хуже его. В десятом классе твердо решил идти в сельскохозяйственный институт. Чувствовал — знания принесут пользу не только ему лично, но, в первую очередь, родному колхозу, людям, которые в нем трудятся. Ведь до сих пор у них не хватает дипломированных специалистов. Председатель, сам еще сравнительно молодой мужчина, кстати, окончивший семь лет назад тот же институт, сказал ему при расставании:

— Жаль мне тебя отпускать, Володя. Самая страда на носу, а урожай в этом году видишь какой выдался — центнеров по двадцать пять зерна с гектара можем взять. Каждый человек на счету, механизатор тем более, но что поделаешь, — развел он короткие мускулистые руки, — ты парень способный, поступишь обязательно, а стипендию мы тебе будем платить свою — колхозную. Учись на здоровье и возвращайся, место всегда тебя будет ждать.

— Обязательно вернусь, — заверил Володя, пожимая сильную руку председателя.

Он просто не представлял себе жизни в другом месте, без стоящего на берегу прозрачной речушки родного села, его широкой прямой улицы, по краям которой, словно караульные, высились старые липы со сросшимися кронами, образуя почти километровую арку, без тенистого пруда с золотыми карасями и конечно же главное — без широкого простора раскинувшихся на многие километры ухоженных по-хозяйски полей.

А какие ему устроили проводы! Вышло почти все село. Кто с гармонью, кто с аккордеоном, а большинство ребят с переносными магнитофонами. Музыка на любой вкус. Надеялись на него, были даже уверены, что поступит. А он? Володя сглотнул тугой ком в горле и отошел к окошку, чтобы любопытные девчушки не заметили его состояния.

Что же произошло? Почему он провалился именно на сочинении, то есть на предмете, за который боялся меньше всего?

Кое-кто из его приятелей называл экзамены лотереей, но Володя не был согласен с таким определением.

Вспомнилась учительница русского языка и литературы — Ольга Михайловна, всегда считавшая, что ему обеспечена твердая четверка. Сам он, хотя и не полностью разделял ее уверенность, но уж в твердой тройке не сомневался. Он обладал способностью, даже забыв то или иное правило, всегда писать верно. А сколько возможных вариантов проштудировал! Тема избранного сочинения была легка и понятна — «Ростки новой социалистической жизни в казачьем хуторе Гремячий Лог по роману М. А. Шолохова «Поднятая целина». Ему, выросшему в деревне, были близки герои писателя — крестьяне, отдававшие жизнь земле, преобразующие ее, вкладывающие в нее всю свою душу без остатка. Он несколько скомкал конец сочинения, ибо отведенное время уже заканчивалось, а сказать хотелось многое, все, что накопилось на сердце. И вот на тебе — позорная двойка. Как объяснить дома? Ну ладно, недобрал баллов, но ведь срезался, и когда — в самом конце экзаменов.

Уныло опустив голову, Володя вышел из здания института на улицу. После прохладного полумрака августовский день встретил его дохнувшим в лицо зноем и резким запахом выхлопных газов от бесчисленных машин, стремительно несшихся па центральной магистрали города.

Он оглянулся — массивные институтские двери беспрерывно выпускали группки сияющих молодых людей и девушек. Володе казалось, что все они, выходящие оттуда, — счастливчики, которым судьба подарила возможность учиться.

«Пусть, — упрямо подумал он, — отслужу в армии, а через два года снова сюда, в эти двери…»

Его невеселую думу прервал раскатистый гортанный смех. На фоне собственных мрачных мыслей он показался Володе особенно кощунственным. Смех доносился от киоска с газированной водой, облепленного со всех сторон жаждущими абитуриентами. В смеющемся Скворцов узнал словоохотливого парня из Ставрополья Игната Лемещука, сдававшего экзамены на тот же факультет, что и он. Высокий, красивый парень, не расстававшийся даже в жару с большой фуражкой, известной под ироническим названием «аэродром», весело скалил ровные крепкие зубы, держа в руках стакан газировки с двойным сиропом. Стоящая рядом девушка с крупными, почти касающимися воротника кофточки клипсами зеленого цвета смотрела на него с восхищением, не отрывая глаз. Володя невольно остановился.

— Плачу за всех, — небрежным жестом Игнат бросил киоскерше новенькую десятку и в этот момент заметил Скворцова. — Слушай, Володя, дорогой, пей газировку. А вечером будем пить кое-что покрепче.

— Чему радоваться? — буркнул в ответ тот и взял предложенный стакан газировки.

— Как чему, дорогой, как чему? Экзамен сдал, считай, теперь в институте. Конечно, обмыть надо — не каждый день четверку получаешь.

Скворцов изумился. Дело в том, что ему дважды пришлось в период подготовки к сочинению сидеть на консультации рядом с Игнатом и его приятелем Вениамином Кудрявцевым.

— Напиши мне, пожалуйста, в тетрадь темы сочинений — не успеваю я за этой преподавательницей, — попросил его Игнат и подвинул ему красивую тетрадь в суперобложке.

Володя взял ее, записал примерные темы сочинений, рекомендуемые для поступающих, и при этом обратил внимание, что одна из тем Игнатом уже записана, но с таким количеством ошибок, что немыслимо было понять, как можно сделать их в предложении из двух строчек. Да и сами строчки выглядели неровными, прыгающими, как очертания горного хребта. Однако он получил по сочинению «хо-ро-шо».

— Послушай, Володя, а ты как? — спохватился Игнат, заметив удрученное состояние собеседника.

— А никак, — холодно ответил тот, — неудовлетворительно, — и почувствовал, что помимо воли в нем нарастает неприязнь к этому веселому парню.

«Да что же это я, неужто завистником стал? — подумал он. — Ну повезло парню, на здоровье, пусть учится».

А Игнат потащил его в сторону. У небольшого зеленого сквера они остановились, присели на обжигающе раскаленную скамейку, и счастливчик зашептал Володе на ухо:

— Почему раньше не сказал, что можешь провалиться? С таким человеком свел бы, все железно сделали бы.

— Какой человек, что железно? — отстранился от него Скворцов.

— Есть хороший человек, верный. Все сделает. Поможет. Не четверку — пятерку получишь, но теперь уже в следующем году. Ты держи со мной связь. Приеду к тебе в колхоз в гости. Готовь магарыч и хорошую доярочку.

— Слушай ты, «хорошист», — кипя от возмущения, сказал Володя, — двигай отсюда, не то…

Игнат вскочил, разом утратив половину своей самоуверенности.

— Ты что, шуток не понимаешь? — зашептал он, оглядываясь по сторонам. — Ребенок, да?

Но Володя уже не слушал его. Он медленно побрел по улицам города в сторону железнодорожного вокзала, чтобы купить билет на обратный путь. Однако услышанное от Игната Лемещука не давало ему покоя.

Прием граждан начинался как и обычно — в два часа дня. Прокурор Верников Валерий Дмитриевич за двадцать с лишним лет своей работы привык относиться к личному приему граждан, как к одному из наиболее важных участков деятельности. За его богатую практику по поступившим сигналам было пресечено немало нарушений социалистической законности. А сколько людей впоследствии обрело спокойствие, сколько виновных привлечено к ответственности… Конечно, были и люди, отстаивавшие с пеной у рта свои права, начисто забывая об обязанностях. Но таких прокурор Верников давно научился ставить на место. В этот день, как и перед каждым своим приемным днем, Валерий Дмитриевич испытывал легкое волнение от предстоящих встреч с еще незнакомыми людскими судьбами, которые ему, возможно, доведется круто изменить. Поэтому во время приема он не позволял себе расслабиться, отвлечься хотя бы на минуту от беседы, проявить малейшее невнимание. Вот почему он давно уже запретил сотрудникам отрывать его в эти часы другими вопросами, какими бы важными они ни казались, а телефоны переключал на секретаря. Ничто не должно было мешать установлению психологического контакта с посетителем. Всякий, кто приходит на прием, должен приобрести полную уверенность, что его поймут и помогут.

Сперва зашли две пожилые женщины по вопросу раздела частного домовладения. Судебные решения их не удовлетворяли. Они претендовали на большую жилплощадь, чем положена им по закону. Мягко, ненавязчиво, оперируя действующим гражданским законодательством, Валерий Дмитриевич смог убедить их в неправоте. Без озлобления, хотя и несколько сконфуженные, они покинули кабинет. Затем пришла мать, сын которой в нетрезвом состоянии совершил дерзкое хулиганство. Она никак не могла взять в толк, почему он привлекается к уголовной ответственности, если избитые им у входа в заводской клуб женщины простили его.

Посетители шли до самого вечера. Наконец, дверь после ухода очередного не открылась. Верников включил переговорное устройство.

— Больше никого нет, Людмила Петровна? — спросил он секретаря.

— Кажется, нет. Во всяком случае, в приемную не заходили. Правда, в коридоре уже часа полтора ходит какой-то парнишка, но он и не просился на прием.

— Значит, все на сегодня.

Валерий Дмитриевич устало поднялся с кресла. Заныли застывшие от долгой неподвижности мышцы. Он отошел к окну, снял китель и, оглянувшись на дверь, сделал несколько резких приседаний, потом еще пару упражнений из атипичной гимнастики Стрельниковой. В этот момент на пороге появилась секретарь. Увидев, чем занимается Валерий Дмитриевич, она понимающе улыбнулась, отвернулась в сторону, чтобы не смущать его, и сказала:

— Паренек этот все-таки пришел в приемную, волнуется, про какие-то экзамены рассказывает, а к вам идти стесняется.

Верников оделся, поправил растрепанную прическу, застегнул пуговицы мундира и вышел в приемную. Русый голубоглазый паренек с обветренным лицом вытянулся при его появлении в струнку и покраснел.

— Вы ко мне?

— Н-наверно, к вам, — еще больше сконфузился паренек. — Не знаю только, надо ли?

— Что же вас смущает?

— Может, зря я время у вас отниму?

Прокурор пропустил его в кабинет и сел не за письменный стол, а за приставной напротив посетителя.

— Вы местный? — доброжелательно спросил он.

Тот отрицательно мотнул головой.

— Я из Серпуховского района, вступительные экзамены в сельхозинститут сдавал.

Валерий Дмитриевич вспомнил, что уже около двух лет не был в этом относительно спокойном в плане оперативной обстановки районе.

«Надо в ближайшие дни съездить в Серпухов к Дорохову — ведь у него, кажется, первый конституционный срок вот-вот кончается», — подумал он.

Словно уловив его мысли, парнишка сказал:

— Я прокурора нашего, Василия Андреевича Дорохова, хорошо знаю — по соседству живет. Он мне о прокуратуре много рассказывал, может, поэтому я и решился прийти.

— Значит, сдавали вступительные экзамены в сельхозинститут? И какие успехи?

— Провалился… Собственно, с этим и связан мой приход в прокуратуру.

Верников с сожалением посмотрел на понравившегося ему с первого взгляда молодого человека.

— И не надо меня жалеть, — вспыхнул тот. — Я все равно поступлю. Вызубрю русский язык и литературу и поступлю, хотя у вас тут без блата трудно это сделать.

В ответ на вопросительный взгляд прокурора он дословно передал свой разговор с Лемещуком.

— Неужели это так?! — воскликнул Скворцов в конце рассказа. — Или, может, он просто наврал? Да нет, не похоже — ведь четверку, четверку получил.

— Хорошо, Володя, — поднялся со стула Верников, — мы разберемся. Разберемся в твоем сообщении и желаю удачи в дальнейшем. А в институте ты будешь учиться, я верю.

Проводив его взглядом, Валерий Дмитриевич несколько мгновений сидел в задумчивости, а затем вызвал к себе заместителя начальника ОБХСС Кротова и старшего следователя Владимира Григорьевича Евстафьева, имеющего богатый опыт расследования дел о взяточничестве.

Они были полной противоположностью друг другу — Евстафьев весьма уравновешенный, если не сказать, медлительный, но делающий свое дело обстоятельно и скрупулезно, и эмоциональный, легко увлекающийся Кротов.

— К нам поступал год назад сигнал о том, что в сельскохозяйственном институте не все благополучно, но без фактов, на одних эмоциях, — заметил Кротов, выслушав прокурора. — Возможно, и на этот раз мы имеем дело с, так сказать, чисто индивидуальной реакцией на успех более счастливого конкурента.

— Не думаю, — возразил Валерий Дмитриевич, вспомнив серьезное лицо парня. — Скорее всего, в этой истории есть доля правды.

— Аналогичная ситуация встречалась мне и по делу о взятках в медицинском институте, — вступил в разговор Евстафьев. — В довершение ко всему взятка там вуалировалась под репетиторство абитуриентов. Думаю, для начала надо нам посмотреть сочинение этого самого Лемещука.

— Хорошо, — согласился Кротов, — я поручу инспектору Сизову отобрать ряд сочинений, и в их числе интересующее нас, тогда мы и вернемся к нашему разговору.

— Несоответствие явное, — ухмыльнулся Евстафьев, внимательно изучавший сочинение Игната Лемещука. — Судя по ровному, спокойному темпу письма, абитуриента не очень-то поджимало экзаменационное время. А кроме того — отсутствует только одна запятая, и в самом конце поставлено тире вместо положенного двоеточия.

— Чего не скажешь о заявлении Лемещука с просьбой допустить его к приемным экзаменам и о других документах в личном деле, — подвинул ему несколько листков Кротов.

Евстафьев даже присвистнул. Эти документы пестрели ошибками.

— Итак, вывод один, — задумчиво, произнес он. — Сочинение написано, скорее всего, дома и принесено уже готовым на экзамен. Тогда главная задача, встающая перед нами, — узнать, каким образом Лемещук достал фирменный институтский бланк. Вы выяснили, у кого они хранятся?

— Это документы строгой отчетности, и хранятся они в сейфе у ответственного секретаря приемной комиссии Прянишниковой. По наведенным нами справкам человек она вполне порядочный и вряд ли пойдет на злоупотребления.

Евстафьев задумался. Он уже был почти уверен, что натолкнулся на серьезное нарушение социалистической законности при приеме в институт, но уверенность уверенностью, а данных для возбуждения уголовного дела недоставало. Их нужно было или найти, или убедиться в невиновности Лемещука.

— Нам стало известно, — нарушил его размышления Кротов, — что Лемещук находится в тесных взаимоотношениях с Теймурханом Саидовым и Вениамином Кудрявцевым. Они вместе приехали, снимают одну квартиру, частенько проводят втроем время в ресторанах. Саидов и Кудрявцев сдают экзамены в другом потоке, через два дня. У меня есть следующее предложение: договориться с председателем предметной комиссии по русскому языку и литературе и заменить непосредственно перед экзаменом бланки белого цвета, раздаваемые в этом году для сочинений, на бланки синего. И поглядим, как будут вести себя приятели Лемещука. Ну и, естественно, действовать по обстоятельствам.

— Для этого надо быть полностью уверенным в председателе предметной комиссии.

— В ней я уверен полностью. Это старейший педагог города, заслуженная учительница школы Светлана Васильевна Хомутова.

— Тогда я за, — просиял Евстафьев, — это же и моя учительница.

Валерий Дмитриевич Верников этот план одобрил.

Мрачное предчувствие овладело Игнатом с самого утра. И виной тому была не только солидная доза коньяка с шампанским, выпитая ими в ресторане «Заря» с тремя смазливыми девчонками, от которой теперь трещало в голове, но и что-то другое. Он громко выругался, вспомнив свою неосторожность в беседе с провалившимся на экзамене парнем. Это пьянящая радость удачи сыграла с ним такую шутку. «Хотя, — успокаивал он себя, — разговор был неопределенным, и парень, скорее всего, уже дома пасет любимых коров».

Игнат неодобрительно взглянул на приятелей, сладко посапывающих в постели.

«Вот черти, — подумал он. — Экзамен через два часа, а они дрыхнут».

— Эй, вы, встать! — крикнул во всю силу легких Лемещук, но те даже не пошевелились.

Вчерашняя смесь делала свое дело. Тогда он подбежал к спящим и сорвал с них одеяла. Вениамин скороговоркой пробормотал непонятные слова и, весь съежившись, продолжал спать. Теймурхан злобно натянул на себя простыню. Наконец удалось их растолкать.

— Вставайте, джигиты, скоро экзамены, — пытался расшевелить их Игнат. — Вас ждут большие дела и такие же успехи, как у стоящего перед вами без пяти минут студента.

— Звонил? — сумрачно перебил его Вениамин.

— Пока нет. Время еще не подошло.

Приятели умылись и привели себя в порядок.

— Зря связался я с этим институтом, — бурчал Вениамин. — Агроном! Зоотехник! Копайся потом в грязи да в навозе. Если бы не родители, ни за что не стал бы сдавать экзамены в эту богадельню.

— Ты рассуждаешь как дилетант, — разозлился Теймурхан и ткнул его локтем в бок. — Главное, получить высшее образование, а устроиться можно и в городе.

Их прервал телефонный звонок.

— Слушаю, — тон Игната стал елейным. Одновременно он что-то быстро записывал. — Спасибо, большое спасибо, — поблагодарил он собеседника и повесил трубку.

Посмотрел в две пары вопрошающих глаз и успокоительно кивнул головой.

— Наш друг не подведет, — радостно помахал Лемещук бумажкой с записями, и они втроем лихорадочно в стопке белых бланков с институтским штампом стали искать нужные им сочинения.

— Вот она, эта тема, — произнес Игнат и отделил несколько листов. — Правда, название иное, но суть та же. Постарайтесь переписать без ошибок титульный лист.

Высунув языки и сопя от напряжения, те принялись переписывать.

За экзаменационный стол они уселись точно в назначенное время. Когда объявили тему, Теймурхан с Вениамином украдкой радостно переглянулись — неизвестный друг не подвел. Спрятанные под майкой листки приятно холодили тело. Дежурный разнес бланки для сочинений. У обоих перевернулось в глазах — бланки оказались другого цвета. Минут тридцать незадачливые абитуриенты не могли прийти в себя. Вскоре Вениамин дрожащей рукой полез за пазуху и медленно, миллиметр за миллиметром, стал вытаскивать готовое сочинение. Он рассчитывал списать. Теймурхан не сделал даже такой попытки, ибо знал, что это ему не по плечу. Он сидел бледный, с отвисшей нижней челюстью и бессмысленно смотрел перед собой. Вениамину удалось подложить свои бумаги под выданные бланки. И он осторожно, высовывая краешек заготовленного сочинения, принялся списывать. Дело продвигалось с большим трудом, так как между рядами постоянно ходили дежурные. Особенно трудно было переворачивать листки. Приходилось не только прикрываться локтем, но и громко дышать, а то и кашлять, чтобы заглушить шум. Когда большая часть сочинения была списана и Вениамин обрел в себе уверенность, на бумаги легла чья-то сильная ладонь. Он поднял голову и увидел мужчину в рубашке кофейного цвета с погончиками и молодую женщину. Мужчина извлек из-под бумаг сочинение на белом бланке и пригласил Вениамина и его приятеля за собой. Те сконфуженно последовали за ним. Женщина замыкала шествие. В кабинете декана, куда они пришли, находилось еще двое мужчин. Один из них инспектор ОБХСС Сизов, ознакомившись с изъятым у Кудрявцева сочинением, спросил его:

— Как вы объясните наличие у вас заранее подготовленного сочинения на официальном бланке института?

— Я… я… мне дала его девушка перед экзаменом.

— Какая девушка? Где она? Назовите ее фамилию.

— Не знаю. Встретились в фойе, разговорились, она сказала, что может мне помочь, и дала сочинение. Я взял — чего отказываться, раз дают.

— Вы ее чем-нибудь отблагодарили?

— Нет, ничем.

— Почему же она сделала это именно для вас?

Вениамин опустил голову. Теймурхан Саидов чувствовал себя не лучше. Руки его мелко подрагивали, на лбу появилась испарина, глаза бесцельно блуждали по кабинету. Спрятанные под рубашкой листки жгли ему грудь.

— Скажите, Саидов, — обратился к нему инспектор. — Чем вы объясните, что за два с лишним экзаменационных часа не написали ни единой строчки?

Теймурхан бессмысленно смотрел на спрашивающего, не издавая ни звука.

— Хорошо, тогда скажите, нет ли и у вас заранее подготовленного сочинения?

— Н… н… — промычал тот.

— Что вы прячете под рубашкой?

Саидов прижал обе руки к груди, словно пытаясь защитить свою жизнь.

— Вот что, гражданин Саидов, — твердо произнес Сизов, — либо вы сами дадите то, что прячете под рубашкой, либо мы будем вынуждены произвести обыск. Предупреждаю: во втором случае ваша ответственность значительно возрастет.

И только после этого Теймурхан расстегнул несгибающимися пальцами пуговицы и достал из-за пазухи влажные от пота листки. Как и предполагали работники ОБХСС, это оказалось сочинение, написанное на бланке белого цвета.

— Саидов и Кудрявцев пойманы с поличным, — доложил в тот же день Евстафьев Верникову. — Они сейчас у меня и пока вразумительных ответов не дают — оба в шоковом состоянии. Ясно одно — заводила у них, вероятно, Лемещук. Он пошустрей, понапористей, в нашем городе имеет связи. Сейчас куда-то пропал. Его ищут. Думаю, что отсутствие Лемещука не связано с последними событиями, скорее всего, загулял.

— Я верил, что Володя Скворцов сказал правду, — задумчиво проговорил Верников. — Жаль. Из-за таких вот Лемещуков и Кудрявцевых он не попал в институт. Ваши дальнейшие планы? — спросил он у Евстафьева.

Тот подвинул ему постановление о производстве обыска на квартире, где проживали трое абитуриентов. Прокурор внимательно прочитал его и поставил свою подпись.

Пока работники ОБХСС делали обыск, Евстафьев начал допросы. Первым вызвал Саидова. Тот по-прежнему был деморализован.

— Главный мой вопрос, — сказал следователь, тщательно записав анкетные данные, — где вы достали чистые бланки института? И предупреждаю — чистосердечное признание будет принято во внимание:

— Я не знаю, — заныл Теймурхан, размазывая по щекам слезы.

— Вы понимаете, что такой ответ несерьезен. Это не детская игра… Будете молчать — расскажет Кудрявцев или Лемещук.

— Это он, это он, он втянул нас, — вскочил со стула Саидов. — Я говорил, я знал, что это плохо кончится.

— Значит, бланки вы получили от Лемещука.

— Да.

— А откуда он их брал?

— Не знаю, честное слово, не знаю. Слышал, что достает кто-то из работников института, а вот кто, не знаю. Поверьте мне.

Он намеревался бухнуться на колени, но Евстафьев почти силой заставил его сидеть.

— Кто и когда сообщал вам темы сочинения?

— Тоже Игнат.

— Но ведь темы становятся известными не раньше чем за сутки перед экзаменом. Откуда же он их узнает?

— Лемещуку кто-то звонит утром и сообщает.

«Пожалуй, больше ему и неизвестно, — подумал следователь. — В детали Лемещук человека с таким характером не посвятит».

Кудрявцев слово в слово повторил показания Саидова. Допрос еще не закончился, когда на пороге кабинета появился Сизов, приехавший с обыска. Попросив Кудрявцева выйти, он передал следователю пачку проштампованных чистых экзаменационных бланков белого цвета и записку следующего содержания:

«Перед каждым экзаменом с 8 до 8.30 ждать звонка. 8.08, 9.08 с 8 до 8.30 сочинение зоофак. 14.08, 15.08 с 8 до 8.30 сочинение мехфак».

Документы были изъяты из-за обшивки чемодана Лемещука. Вызвали из коридора Саидова и Кудрявцева.

— Где может находиться ваш приятель? — спросил Евстафьев.

— Гуляет где-нибудь, веселится, — хмуро бросил Кудрявцев. — Ему-то что — почти студент.

— Вот именно, почти. Почти, как и вы. Ладно, отправляйтесь домой. С вами поедут наши сотрудники и дождутся Лемещука. Вы же не пытайтесь каким-либо образом предупредить его о случившемся.

— Что вы, что вы, — наперебой стали уверять они, довольные тем, что так трагически начавшийся день заканчивается не совсем печально.

Проводив их, Евстафьев поднялся к прокурору.

— Как успехи? — спросил тот, устало потирая ладонью виски.

Следователь доложил результаты проделанной работы.

— Знаете, Владимир Григорьевич, — заметил, выслушав его, Верников. — Вы на верном пути, но проверяете пока только одну узкую линию Саидов — Кудрявцев — Лемещук — неизвестный работник института. Но ведь все упирается в бланки, а их может достать только должностное лицо института. Кстати, бланки не фальшивые?

— На первый взгляд нет. Позже я проведу криминалистическую экспертизу.

— Эти бланки находятся у ответственного секретаря приемной комиссии Прянишниковой. Ее характеризуют положительно, но ведь их могли и украсть, а потом можно просто ошибиться в оценке человека. Надо подойти к делу с этой стороны и, таким образом, быстрее достигнуть результатов.

В этот вечер Евстафьев еще долго ждал звонка от Сизова, но так и не дождался. Лишь утром на следующий день он узнал, что Лемещук не ночевал дома.

Итак, теперь многое зависело от разговора с ответственным секретарем приемной комиссии Ольгой Петровной Прянишниковой, человеком, пользующимся немалым авторитетом в институте. В прошлом комсомольский работник, ныне доцент, кандидат наук, она слыла человеком, к которому лучше не подходить со всякими незаконными просьбами — сделает наоборот, да еще на партсобрании поднимет вопрос. Из-за этого многие ее недолюбливали.

«Неужели бланки уходят через нее?» — думал Евстафьев, ожидая с минуты на минуту появления этой женщины.

В дверь раздался решительный стук, и на пороге появилась высокая женщина с резкими чертами лица.

— Я Прянишникова, — отрывисто сказала она и уселась в глубокое кресло напротив следователя.

— Ольга Петровна, — спросил Евстафьев, — вы, вероятно, догадываетесь, по какому поводу мы вас пригласили?

— Пожалуй, — ответила она. — Удивляюсь только, что поздновато.

— Как вас понимать?

— А очень просто — надо было вызвать несколько лет назад. У нас около приемной комиссии давно крутятся различные темные типы, пытаются протащить своих подопечных, я в силу своих возможностей мешаю, но думаю, что порой им это удается вопреки моему сопротивлению.

— Конкретно, каких типов вы имеете в виду?

— Разных. Некоторых я вообще не знаю, другие действуют через кого-то из наших преподавателей. Однако разовые ходатайства не так страшны, хуже, когда дело принимает организованный характер.

— Даже таковой имеется?

— Я могу только догадываться, доказательств у меня нет. Причем я не раз выступала на собраниях и говорила, что система приема абитуриентов у нас не выдерживает критики. Не соблюдается режим секретности, а чего стоит только один список ректората, где перечислены лица, поступление которых наиболее целесообразно. Я далека от мысли видеть в этом списке криминал, но ведь такой лазейкой могут воспользоваться и другие.

— Скажите, Ольга Петровна, каким образом бланки из вашего сейфа могли попасть к задержанным вчера во время экзаменов абитуриентам.

— Почему вы считаете, что они попали к ним из моего сейфа? Ведь прежде чем оказаться у меня, они проходят определенный путь. Я технической работой не занимаюсь. Есть секретарь-машинистка подготовительного отделения Хватова. Она получает в учебной части института бланки вкладышей для письменных экзаменов и в канцелярии штампует их институтским штампом. Уже оттуда они попадают мне, а я выдаю их председателю предметной комиссии.

— Следовательно, Хватова может отштамповать их сколько угодно?

— Ваше предположение уже из области догадок, но теоретически вполне возможно.

— Но ведь это же бланки строгой отчетности, — возмутился следователь, — почему же рядовой технический работник распоряжается ими, как хочет? Вот и почва для злоупотреблений.

Прянишникова опустила голову. Ей было все трудней и трудней отвечать на вопросы. И хотя причастность ответственного секретаря к незаконному приему в вуз, по-видимому, исключалась, доля ответственности за грубое нарушение правил ложилась и на нее.

— Конечно, — мрачно согласилась она. — В этом как раз и состоит порочность организации приема абитуриентов в нашем институте. Слишком много ответственных.

— Хватова, на ваш взгляд, способна злоупотреблять доверенными ей бланками?

— Не то чтобы намеренно, а в порядке оказания дружеской услуги вполне. Ну там, знаете, за духи, шоколадку и совсем не задумываясь о последствиях. Она крайне легкомысленна. Кое-кто знает эту ее слабость и крутится вокруг.

— Ольга Петровна, вы все больше высказываете общие рассуждения, а не могли бы откровенно назвать конкретную фамилию сотрудника института, способного за взятку оказать помощь при поступлении в институт?

Прянишникова ухмыльнулась и искоса взглянула на следователя.

— Тут вы, Владимир Григорьевич, перегнули. Способен или не способен человек совершить преступление, это, как мне помнится, из преданной анафеме теории о биологических причинах преступности. А вот людишки, которые крутятся вокруг Хватовой, есть. Варакин, например, наш преподаватель физики, Кузьмин с кафедры микробиологии. С первым, кажется, ее связывали отнюдь не платонические отношения.

Напряженная работа пока не привела к обнаружению организатора незаконных поступлений в институт. Как выяснилось, Саидов и Кудрявцев, хотя и пытались попасть в институт подобным образом, однако сами взяткодателями не были. Лемещук еще отсутствовал, но и он вряд ли был тем, кого они искали. Ведь он только абитуриент, пытавшийся поступить в этом году, а по делу уже угадывалась система, причем имевшая более глубокие корни.

Евстафьев наметил следующую версию по отысканию взяткодателей и взяткополучателей: определенное лицо находит желающих поступить в институт или, скорее всего, их родителей и вымогает у них взятку для преподавателя или преподавателей института. Это означает, что надо искать еще, по меньшей мере, двух человек — посредника и взяткополучателя. Кто же они? С кого начать?

Сизов и еще один работник ОБХСС получили задание выехать один в Грузию к родителям Саидова, другой — в Ставропольский край к родителям Лемещука и Кудрявцева. Евстафьеву же предстояла встреча с машинисткой подготовительного отделения, которая имела непосредственный доступ к экзаменационным бланкам.

Хватова выглядела, как маленькая, взъерошенная птица. Глаза ее беспокойно рыскали по кабинету следователя. Вызов оказался для нее неожиданным.

— Вы, наверно, по поводу моей соседки — Клавы Трошиной? — высказала она догадку.

— Чем она знаменита?

— Она же на мясокомбинате работает, ну и приносит нам кое-что… за деньги, конечно. Из милиции интересовались, мы все рассказали.

Евстафьев сделал отметку в блокноте.

— Клава у вас печально знаменита. А вы ее оправдываете?

— Н-не совсем, но ведь у нее дети, муж бросил, жить-то надо.

— Но не за счет государства, — возразил следователь, с любопытством рассматривая Хватову.

У той уже, пожалуй, сложилась твердая жизненная позиция, в которой место таким незначительным, на ее взгляд, нарушениям выведено за скобки понятия преступления.

— А если бы вы работали на мясокомбинате, поступали бы так же? — спросил Евстафьев.

— Я… я нет, — не очень уверенно ответила она.

— Хорошо. Допустим, аналогичная же возможность представилась вам в институте. Использовали вы бы ее?

— Какие у нас продукты?

— Ну а если бы вас попросили оказать дружескую услугу, которая не входит в рамки дозволенного?

Хватова забеспокоилась. История с сочинениями еще не дошла до нее, но настойчивость следователя стала смутно тревожить.

— Скажите, Таня, ведь это вы передаете Прянишниковой бланки для сочинений?

Хватова вспыхнула как факел и беззвучно зашевелила губами. Потом тихо произнесла:

— Да.

— Когда вы это делаете?

— В день экзамена.

— Расскажите подробней об этой системе.

— Беру в учебной части количество бланков, соответствующее числу абитуриентов, за день проштамповываю их и затем прячу в свой сейф. Утром отдаю Прянишниковой.

— Вы проштамповываете бланков ровно столько, сколько в наличии абитуриентов, или больше? Ведь кое-какие могут быть испорчены.

— Запасных иногда… две-три штуки, — помедлила она с ответом, опасаясь подвоха.

Однако глаза следователя были спокойными и сочувствующими.

— Что вы с ними делаете потом, если они не понадобятся?

— У-уничтожаю.

«Надо срочно послать сделать обыск в ее рабочем столе и сейфе», — подумал Евстафьев и стал соображать, как естественней прервать допрос.

Его выручил спасительный звонок. Взяв трубку, он, не слушая удивленного собеседника, сказал:

— Обязательно, сейчас же зайду.

Извинившись перед Хватовой, он попросил ее подождать в коридоре и поднялся в приемную Верникова. Вернулся с постановлением о производстве обыска.

— Собирайтесь, — холодно сказал он Хватовой. — Мы поедем в институт и сделаем обыск в вашем столе и сейфе.

Та изменилась в лице и замерла, не двигаясь. Следователь тронул ее за плечо, и она, медленно переступая, пошла к машине. По поведению Хватовой Евстафьев понял, что обыск должен дать результат.

Сотрудники канцелярии встретили необычное шествие с удивлением. В маленькой комнатушке, где едва умещалась пишущая машинка и старый обшарпанный сейф, Хватова встала как истукан. Пригласив в качестве понятых двух работников канцелярии, Евстафьев потребовал у машинистки ключи от сейфа. Так же молча она передала ему их. Открыли верхнюю часть. Под пачками писчей бумаги и копировки было обнаружено двадцать проштампованных бланков. Когда же распахнулась дверца нижнего отделения, там нашли девять плиток шоколада, несколько флаконов духов и недорогие безделушки.

— Кому предназначались эти бланки? — сухо спросил Евстафьев.

Девушка вдруг рухнула на пол и забилась в истерике. Попытки привести ее в себя окончились неудачей. Пришлось вызвать «скорую», которая увезла ее в больницу. Следователь вернулся в прокуратуру. Едва он переступил порог кабинета, как раздался звонок. Звонил Кротов.

— Наши ребята задержали Лемещука, — сообщил он. — Оказывается, провел ночь у продавщицы овощной палатки на центральном рынке. Отмечал свое поступление.

— Как он отнесся к своему задержанию?

— Ругается нецензурно, говорит, что оклеветали, хотя и не объясняет в чем. Ну и, конечно, боится. Сейчас его доставят к вам.

В сопровождении работников милиции Лемещук появился минут через тридцать.

— Что надо? Что надо? — громко возмущался он, брызгая слюной. — Такой день у меня, такой день, а тут хватают, понимаешь, ведут.

Он так энергично жестикулировал руками, что сбил со стола настольную лампу.

— Платить придется — имущество государственное, — с иронией заметил Евстафьев, а Лемещук тут же, не возражая, полез за бумажником.

Следователь жестом остановил его и предложил сесть.

— С каким счастливым днем вас можно поздравить? — спросил он.

Игнат вскочил было со стула, но тут же опустился вновь.

— Большой день — в институт поступил.

— Разве экзамены уже окончились?

— А… — скривился тот. — Главное, сочинение, остальное ерунда.

— Какую же оценку вы получили за сочинение?

У Игната екнуло сердце. Мысль о разговоре со Скворцовым не оставляла его в покое. Он пытливо посмотрел на следователя.

Лицо того оставалось непроницаемым.

— Четыре получил, хорошо, значит. Два года с репетиторами занимался.

— Значит, с репетиторами? — Евстафьев опустил голову и принялся что-то внимательно изучать.

Лемещук напряг зрение и с ужасом увидел перед следователем свое собственное сочинение, которому полагалось быть в приемной комиссии, но уж никак не в прокуратуре. «Дело, видимо, серьезное», — сообразил Игнат и стал судорожно обдумывать линию защиты. Однако думать долго ему не пришлось. В кабинет вошла седая женщина, и Евстафьев представил ее Лемещуку:

— Учитель русского языка и литературы Клавдия Игнатьевна Козенко, преподает этот предмет лет тридцать, — сказал он и передал ей сочинение.

Та бегло просмотрела и, как на школьном уроке, бесстрастно сказала Игнату:

— Возьмите ручку и листок бумаги.

Евстафьев подвинул ему и то и другое. Он машинально взял авторучку и приготовился записывать. Учительница медленно и членораздельно, как на диктанте, стала читать написанное им два дня назад сочинение. Сопя и отдуваясь, Лемещук принялся за работу. Он не возражал, ибо понимал, что спорить бесполезно. Диктовка продолжалась около часа. Следователь как будто бы занимался другими делами, но сам не выпускал удачливого абитуриента из вида. На лбу у того выступили крупные капельки пота. Наконец была поставлена точка. Клавдия Игнатьевна взяла написанное и здесь же стала проверять. Евстафьев и Лемещук с напряжением следили за ней. По мере того как бумага делалась все более и более пестрой от исправлений, Игнат мрачнел, а Евстафьев, наоборот, веселел. Учительница перевернула последнюю страницу и вывела жирную двойку с хищным изгибом шеи.

— Ваша отметка за сочинение, — подвел итог следователь.

— Это еще де доказательство, — хнычущим голосом пробормотал Лемещук, — сегодня я просто не в форме.

— А вот и доказательства, — Евстафьев подвинул ему пачку проштампованной бумаги.

Лемещук попытался изобразить на лице удивление, но, проследив за взглядом следователя, заметил свой чемодан.

«Неужели нашли и записку, ведь она была свернута в маленький комочек», — с затаенной надеждой, что этого-не случилось, подумал он.

— И записку нашли, — подтвердил его догадку следователь. — Только о ней позже.

— Я не виноват, не виноват я, товарищ следователь, — с мольбой произнес он. — Родители виноваты. Они заставили. Дяде Мише поверили. Он приезжал, говорил, что свой человек у него в институте есть — поступим со стопроцентной гарантией. Вот и поступил.

— Давайте по порядку. Кто такой дядя Миша, когда он приезжал к вам, где живет?

— Дяде Мише лет тридцать, фамилии его я не знаю, родители, наверно, знают, живет он где-то в Ставропольском крае, в прошлом выпускник этого сельхозинститута. У него здесь много знакомых, и он договорился в отношении нас троих о поступлении.

— Где он находится в настоящее время?

— Дней семь назад заезжал, проведал, оставил записку, сказал, что темы сочинений передаст по телефону его друг из института, потом уехал. Обещал быть к концу экзаменов.

— Что вы можете рассказать о его институтском друге?

— Он мне не знаком.

— Я надеюсь, Лемещук, вы не станете спорить, что и дядя Миша и преподаватель из института не из чувства гуманности устраивали ваши дела?

— Да, да. Конечно. Я понимаю. Когда уезжал, отец сказал: «Поезжай, сынок, учись, большие тысячи за тебя заплачено».

— Сколько денег дал вам отец на личные расходы? — полюбопытствовал Евстафьев.

— Так, совсем немного, тысячу рублей. С друзьями посидеть.

— Из-за таких, как вы, норовящих залезть в институт с черного хода, не проходят достойные ребята, которым положено учиться по праву.

— Я же не виноват, товарищ следователь. Сказали родители ехать, я и поехал, — Лемещук заискивающе пытался поймать взгляд Евстафьева.

Утром пришли телеграммы из Грузии и Ставрополья. В них сообщалось, что родителей всех трех абитуриентов посетил Мамаев Михаил Федорович, известный и другим жителям населенного пункта, и пообещал устроить сыновей в институт. За каждого брал по три тысячи рублей, мотивируя тем, что деньги пойдут институтским преподавателям. Проживает в г. Надеждино Ставропольского края, в настоящее время отсутствует.

— Таким образом, мы, наконец, начинаем иметь дело с реальными подозреваемыми, — заметил Верников, передавая телеграммы Евстафьеву. — Есть, как мы и предполагали, посредник, изучающий, так сказать, абитуриентную конъюнктуру, подбирающий людей, и взяткополучатель — преподаватель института. Сейчас надо бросить все силы на его поиски. И еще. Данные о Мамаеве не позволяют нам ограничиться только текущим годом, следует поднимать и прошедшие. Чувствуется — он в институте завсегдатай, а три наших абитуриента не первые люди, которых он протаскивает. И поработайте по-настоящему с Хватовой. Девушка растеряна, она, безусловно, виновата, но и в какой-то степени злоупотребили ее доверием. Надо найти к ней подход. Ведь наш Икс, скорее всего, получал бланки от нее. Почему она так близко принимает случившееся к сердцу? Может, тот человек ей не безразличен, она боится его подвести. Обратите особое внимание на Варакина. По словам Прянишниковой, он был с девушкой близок, может, намеренно сошелся, желая использовать в своих целях. Изучите попристальней Варакина, ну, естественно, и Кузьмина. И смелее опирайтесь на здоровые силы в институте, ведь многих сложившийся порядок приема возмущает. А нам надо не только обезвредить двух-трех преступников, но и сделать так, чтобы перекрыть все лазейки в дальнейшем. В этом я вижу главную задачу следствия.

Хватову выписали из больницы по ее настоянию через сутки после поступления. Нервный кризис миновал, и она тут же потребовала выписки. Не заходя домой, девушка села на шестой маршрут троллейбуса и сошла на улице Интернациональной. В квартире № 24 дома № 107 она находилась около получаса. Вышла заплаканная и поехала в институт к своей подруге Лене Ванюшиной. Вдвоем они закрылись в пустой аудитории и долго разговаривали. Потом Хватова вышла из института и позвонила из телефона-автомата.

В кабинете следователя Евстафьева прозвенел телефонный звонок, заставивший его оторваться от груды бумаг. Он недовольно посмотрел на телефон. Еще звонок, второй, третий. Пришлось взять трубку.

— Говорит Таня Хватова. Я была у вас позавчера. Помните?

— Конечно, — ответил, помедлив, следователь. — Как ваше здоровье?

— Я выписалась и хочу встретиться с вами.

— Давайте ближе к вечеру.

— Нет, нет. Мне надо сейчас, только сейчас.

— Боитесь к вечеру передумать? — спросил Евстафьев и ответил, что ждет.

Она появилась минут через десять, такая жалкая и расстроенная, что вызывала чувство сострадания. Красивые, хотя и мелкие черты лица стали расплывчатыми и смазанными.

— Вы считаете меня преступницей? — начала она с вопроса.

— Почему сразу преступницей? Хотя, конечно, результаты обыска ставят вас в довольно сомнительное положение.

— А ведь я преступница, — отрешенно заявила она.

Следователь промолчал, ожидая дальнейшего хода событий.

— Да, да, да, — настаивала она, хотя и не слышала возражений. — Я давала эти бланки ему, хотя, конечно, не должна была так делать. Но ведь он просил, он так просил, а когда он просит, невозможно отказать. Ну, сыновьям своих приятелей, родственников. Он делал это бескорыстно, ему хотелось помочь. Его просили, он такой бесхарактерный. Вот и сейчас… — Хватова вдруг сверкнула глазами. — Он уехал с этой в профилакторий, а ведь обещал мне…

— Вы говорите о Варакине?

— Конечно, о нем, об Олеге. Я сейчас была у него дома, потом с Ленкой разговаривала. Он уехал с этой… Все знают, — Хватова принялась всхлипывать.

— Итак, гражданка Хватова, вы передавали часть бланков старшему преподавателю Варакину Олегу Евгеньевичу? — официально, давая понять, что отступления окончены, спросил Евстафьев.

Она кивнула головой.

— Первый раз, по-моему, три года назад он взял штук пять, ну и потом перед каждым вступительным экзаменом по сочинению. В этом году тоже.

— Давал ли он вам за это вещи, деньги?

— Что вы, что вы! Он и сам никогда взяток не брал. А мне когда плитку шоколада принесет, когда флакон духов. Но не за бланки. Он… он… любит меня, любил, — поправилась она.

— Варакин, кажется, женат?

— Разве это называется женат. Она женила его на себе, когда была на седьмом месяце беременности, а он ведь тогда институт оканчивал, комсоргом был. Не живет он с ней сейчас, разошелся.

— Он обещал жениться на вас?

— Обещал, — с неожиданным вызовом бросила Хватова. — И женился бы, но тут еще эта затесалась. Попомнят они меня, — со злобой закончила она.

Евстафьев передал ей для подписи протокол допроса.

Олег Варакин лениво развалился в лодке. Под килем переливчато журчала вода. Ослепительное солнце, выскальзывая из-за крон высоких сосен и берез, больно стегало по глазам. Он заслонился рукой и стал пристально рассматривать сидящую на веслах белокурую девушку. Она гребла умело, по-спортивному, не налегая на весла, а опуская их спокойно, без всплеска. Лодка плавно скользила по лесному озеру, отливающему мягким коричневатым оттенком.

«А Нелька ничего себе, — размышлял Варакин, — и лицо, и фигурка что надо, да и без особых претензий, не то что моя бывшая половина или эта, как ее, Татьяна. Все слезы да слезы. А разве жизнь должна проходить в слезах да заботах? Нет. Она должна скользить плавно и легко, как эта лодка. Пожалуй, с Нелькой я не ошибусь. Нет, жениться рано, но походить, присмотреться. Ее тоже устраивает приходящий муж. А потом — потом время покажет. Да и папаша у нее фигура — денежный мешок, овощной король. А в принципе мы с ней хорошая пара. Лишь бы бывшая половина шума не поднимала — алименты плачу вовремя, — он тут же внутренне усмехнулся, — правда, не из всех источников дохода».

Варакин не выдержал и расхохотался. Эхо причудливо разнеслось по озеру и потонуло в далеком березняке.

— Ты чего, Олежка, спятил? — с удивлением спросила Нелли и по-хозяйски ткнула своего спутника ногой в бедро.

— Просто так, — продолжал хохотать он.

Ему вдруг на минуту представилось, что он перечислил бы алименты с той кругленькой суммы, которую получил, и вдобавок заплатил бы с нее взносы и подоходный налог. Ну и разинули бы глаза в институте его коллеги.

«Интересно, как там дела у моих недоучек?» — подумал он, вспомнив подопечных.

Впервые за несколько лет он не проконтролировал до конца их поступление. Захотелось отвлечься, ведь последние золотые деньки, да и не такой кадр, Нелька, чтобы им бросаться. «Впрочем, — решил он, — чего волноваться — машина запущена давно, сбоев, не было, очкарик инструкцию получил, деньги тоже — позвонит, как было условлено».

Даже тени сомнения не закралось в его душу. Он был очень самоуверен, этот двадцативосьмилетний высокий видный мужчина. Жизнь его, казалось, шла по запланированному графику и давалась легко. Обеспеченная семья, школа, институт, в двадцать пять преподаватель, ни дня не проработавший на практической работе, в двадцать семь — старший. Женился, развелся, женщины вниманием не обижали. Одно плохо — мало денег. Родители не расщедривались: купили в свое время обстановку — осталась у жены. Хотел забрать через суд, отец воспротивился, скандал поднял, оскорблять стал. Достался теперь ей гарнитур без грошей. Где же взять денег? Оклад сто восемьдесят, на хоздоговорных еще сороковка в месяц набегает — и привет. А с девочкой в ресторане за вечер полсотни не деньги. Кандидатская в далекой перспективе, да и даст она еще рублей семьдесят — восемьдесят. А жить хочется денежек не считая.

Олег посмотрел на девушку. Она мерно взмахивала легкими веслами.

«Правильно я делаю, — продолжал размышлять он, — родичи моих подопечных не обедняют, у них деньги дармовые, как и у Нелькиного папаши».

Ни прежде, ни сейчас, ни потом, когда пришла пора отвечать, этот человек не испытывал угрызений совести. Он пытался опорочить других, вывернуться, устраивал сцены фальшивого раскаяния, но никогда ни с кем не был искренен до конца.

Варакин придвинул лежащие на корме часы. Стрелки сошлись на двенадцати. На семь вечера в ресторане «Отдых» у него была назначена встреча с Мамаевым. Тот хотел принести оставшуюся сумму — тысячи четыре. Олег представил тугую пачку крупных купюр, приятную тяжесть в кармане и небрежный хозяйский жест официанту. Хотя пусть, как всегда, расплачивается Мамаев, он ведь сам имеет на этом хорошие деньги. Иначе к чему хлопоты? Мыслями он уже находился в ресторане: полумрак, оркестр, цветомузыка, девочки, бокал с холодным шампанским у виска.

— К вечеру я в город мотану, — приподнялся в лодке Олег, с трудом разминая затекшие мышцы.

— Я с тобой.

Он поморщился.

«Над всем у них превалирует чувство собственности», — промелькнула недовольная мысль.

— У меня важное деловое свидание.

Нелли посмотрела на него с недоверием. В ее памяти еще было свежо одно из таких «деловых» свиданий. Она надулась.

— Нелька! Котик! Не бери в голову. Честно говорю — хмырь один приедет из Ставрополья. Нужный человек. Я вернусь или вечером, или завтра рано утром.

Вскоре она проводила его на автобус.

Михаил Федорович Мамаев вышел из вагона поезда в 17 часов 45 минут. До встречи с Варакиным оставалось больше часа. Шел он, размахивая кожаным «дипломатом», с легкостью и самодовольством человека, берущего от жизни все. Мамаев уже знал от родителей Лемещука об «успешной» сдаче им экзамена и ни на йоту не сомневался в успехе остальных двух. Продуманная им система пока осечки не давала. Михаил Федорович с превосходством поглядывал на снующих мимо людей. Ему не надо мельтешить. Вот он идет, спокойный, уверенный в себе дипломированный специалист. В Ставрополье у него семья, дом, приусадебный участок, работа, не требующая постоянного присутствия. Пусть жена и теща занимаются на приусадебном участке. Фрукты, овощи — их дело. Его призвание — чистая работа. Конечный результат — польза всем: родителям тупоумных, им самим, Варакину, ну и конечно же ему — Михаилу Федоровичу. А доход приличный. Он с ухмылкой вспомнил слова Варакина. Как-то в изрядном подпитии тот с бравадой сказал: «У нас как на ипподроме — наши темные лошадки всегда придут первыми, для этого остальных можно попридержать».

Мамаев озабоченно приостановил шаг. «Надо поднять цену, — раздумывал он, — только накладные расходы: поездки, рестораны — влетают в копеечку. Придется набросить еще тысчонки по полторы с каждого. Не обедняют — диплом о высшем образовании не шутка».

Он зашел в будку телефона-автомата и позвонил на квартиру своим питомцам. Трубку взяла хозяйка.

— Приветствую вас, почтеннейшая, — солидным баском поздоровался Мамаев. — Где мои ребята?

— Михаил Федорович, — засуетилась хозяйка, — с приездом. Ребята куда-то ушли. Когда вы зайдете?

— Попозже, вечерком.

— Ждем, ждем вас с нетерпением, — сказала хозяйка, предупрежденная следователем о возможности такого звонка.

Мамаев уловил в ее тоне волнение и неискренность, но не придал значения, отнеся его за счет желания женщины вытрясти из него очередной презент. В ресторан он вошел в половине седьмого, занял свободный угловой столик с хорошим обзором и из довольно обширного меню выбрал порционные блюда с наиболее замысловатыми названиями. Спиртного пока не взял, решил дождаться Варакина — пусть выбирает сам. Огляделся. Оркестр только усаживался. Музыканты пробовали инструменты. Зал еще не наполнился.

Олег Варакин появился точно в назначенное время. Он быстро осмотрелся, увидел в углу Мамаева и с раскрасневшейся от удовольствия физиономией направился к нему.

— Олег Евгеньевич, дорогой, — кинул широким жестом Мамаев, — усаживайтесь не гостем — хозяином. Напитки на ваше усмотрение.

Закуски издавали восхитительный запах и после скромных хлебов институтского профилактория казались царским блюдом.

— Полусладенькое шампанское и коньячок. Но только, ради бога, пусть три звездочки, но не московского разлива. Предпочитаю с юга, натуральный.

«Быстро стал гурманом», — подумал Мамаев и, украдкой оглядевшись по сторонам, достал из дипломата бутылку армянского коньяка.

— За наши успехи и за успехи людей, которым мы делаем добро, — прочувствованно сказал он.

Затем, не переводя дыхания, выпили по второй, третьей.

— Как успехи Саидова и Кудрявцева? — спросил Мамаев между тостами.

— В порядке, — промычал с набитым ртом Варакин, — оценку я не знаю, но уверен, что все в порядке. Сюда я сейчас прямо из профилактория.

— Но ведь темы в день экзамена должны были сообщить им вы, могли бы и подождать несколько часов.

Олег смешался. Глаза собеседника пристально уставились на него.

— Им позвонили и сказали темы вовремя, — ответил он. — Я поручил одному.

Мамаев подскочил на стуле от неожиданности.

— Зачем вы подключаете к делу третьего? — прошипел он. — Продаст.

— Не продаст, — усмехнулся Олег. — Свой человек. Куницын Юрий Афанасьевич. Заведующий кафедрой, да еще председатель предметной комиссии по математике.

— Смотри, — удивился Мамаев. — Действительно нужный человек. А почему вы уверены, что он выполнил вашу просьбу?

— Да потому, — хихикнул Варакин, которого уже начал разбирать хмель. — Подбросил я ему деньжат.

— Сколько?

— Две, — соврал Олег, хотя в действительности передал тому тысячу рублей.

Собеседник пытливо присмотрелся к нему. Варакин же с деланной невозмутимостью рассматривал через бокал с шампанским танцующих женщин.

— Ладно, — вдруг легко согласился Мамаев, — будет за мной, не обедняем. А пока вот вам на расходы, — и передал собеседнику толстую пачку, перетянутую крест-накрест тонким шпагатом.

Олег просиял и положил деньги во внутренний карман, хотя ему до зареза хотелось подержать их в руках, взвесить, подкинуть несколько раз жестом собственника.

— Когда экзамены на заочном?

— В сентябре, — машинально ответил Варакин, прижимаясь боком к столу, чтобы лучше ощутить свое богатство.

— Есть четверо желающих, — заговорщически подмигнул Мамаев. — Плата, конечно, поменьше — заочный все же.

— Мне-то какая разница — очный, заочный? Техника та же, беспокойство одинаковое.

— Хорошо, хорошо, — не стал спорить Мамаев и неодобрительно добавил: — Однако вы вошли во вкус.

«Сам ты вошел во вкус», — мысленно отпарировал Олег, но в открытую в спор не вступил. Он подсчитывал в уме барыш от сентябрьских экзаменов. Одна из девиц, откровенно вихляющая бедрами под оркестр, время от времени бросала в его сторону призывные взгляды. «Обещал ведь Нельке приехать», — подумалось ему, но тут же он отогнал эту мысль и больше не спускал с девицы взгляда.

— Берите ее, — показал на танцующих Мамаев, также изрядно пьяный, — а я подружку.

— Куда поведем?

— Моя забота. Место есть.

Они направились к девушкам, едва только зазвучала новая мелодия. Минут через двадцать те были уже за их столом, не обращая внимания на оставленную ими обескураженную компанию. Поздно вечером вышли из ресторана, волоча за собой визжащих от удовольствия девиц. У входа стоял милицейский «газик». Чуть поодаль «Волга» стального цвета. Когда они поравнялись с ней, дверки открылись и вышло двое молодых людей.

— Олег Евгеньевич Варакин? — спросил один из них.

— Ура! Такси! — пьяно завизжали девицы, и одна из них попыталась залезть в машину.

Ее Вежливо отстранили.

— Варакин, ну, — с вызовом бросил тот, еще не отдавая себе отчета в ситуации.

— Мы из милиции, — представился стоящий рядом. — Прошу сесть в машину.

— Да, собственно, что такое? Вы знаете, кто я есть? — распетушился поначалу Олег и стал упираться.

— Вы старший преподаватель сельхозинститута, мы не ошиблись? — услышал он в ответ и только тогда понял, что спорить бесполезно.

Воспользовавшись заминкой, Мамаев попытался незаметно спрятаться за дерево и скрыться, однако его остановил окрик, когда он уже почти считал себя в безопасности. Свет мощного фонаря высветил его на фоне густых кустов. Он сразу понял все и не сопротивлялся. Вскоре на дороге остались лишь одни растерянные девицы.

— Вся компания в сборе, Валерий Дмитриевич, — доложил Евстафьев и передал прокурору объяснения и протоколы обысков задержанных.

— Поздравляю с удачей, Владимир Григорьевич, — пожал ему руку тот. — Каково же сейчас психологическое состояние обоих? Ведь, как говорится, попали с корабля на бал.

— Предметного разговора с ними я еще не вел. У них взяли объяснения по поводу обнаружения крупной суммы денег: у Варакина — в кармане, у Мамаева — в «дипломате». Первый вообще ничем не объясняет наличие такой суммы, а второй ссылается на доходы, полученные от приусадебного участка. Работа с ними предстоит большая, но главное — круг очерчен.

— Считаете, круг очерчен?

— Конечно: взяткодатели есть, посредник налицо и, наконец, взяткополучатель. Куда же больше?

— А не обратили ли вы внимание на одну деталь: по нашим данным, в день экзамена и накануне Варакин находился в профилактории, а звонок с сообщением о темах раздался в установленное время. Мамаева тоже не было. Следовательно…

Евстафьев задумался: «Надо будет узнать у Лемещука, тот ли человек сообщил ему тему сочинений в последний раз, что и прежде, по голосу он вполне мог это определить», — а вслух сказал:

— Но ведь Варакин мог позвонить и из профилактория, узнав темы накануне.

— По междугородному телефону? — усомнился Верников. — Впрочем, выясняйте. Для суда мы должны собрать исчерпывающие доказательства. И еще раз поинтересуйтесь так называемым списком ректората.

— Кстати, о списке. К нашему большому удивлению, в него оказался внесенным и Лемещук.

— Варакин имеет доступ к списку? — быстро спросил Валерий Дмитриевич.

— Скорее всего, нет.

— Вот вам опять повод для размышлений.

Варакин действительно не имел доступа к списку. По его просьбе внес туда фамилию Лемещука заведующий кафедрой Куницын. Юрий Афанасьевич Куницын, прихрамывающий человек средних лет, уже знал и об обыске в институте и о задержании Варакина. Ему было страшно. Никогда прежде он не брал такой суммы денег. Были мелкие подарки: коньяк, мужской одеколон, а теперь… Все вспоминалось как в кошмаре: и льстивые убеждения Варакина, и невесть откуда свалившаяся тысяча, и мнимая, легкость, с которой ее можно получить. Именно она — эта кажущаяся легкость заглушила его страх перед возможной расплатой, подавила его, заставила умолкнуть. И вот лежит теперь перед глазами эта тысяча: сорок двадцатипятирублевок, сорок радужных сиреневых листочков, сорок острых, как игла, укоров.

«Как согласился взять эти деньги, как поддался на уговоры этого щелкопера я, искушенный жизнью человек?» — мучил он себя вопросами.

На лестничной клетке послышался гулкий топот нескольких пар ног. Сердце оборвалось: «За мной».

Тревога оказалась ложной, но ждать дальше казалось нестерпимым. Юрий Афанасьевич быстро сложил деньги, завернул их, оделся и вышел на улицу. Осмотрелся по сторонам и направился к соседней девятиэтажке. Поднялся лифтом на самый верх и, осторожно открыв мусоропровод, опустил в него деньги.

Огромная тяжесть спала с души. «Раз не пользовался ими, — утешал он себя, — совесть чиста».

Эту ночь он спал спокойно. Утром проснулся поздно, принялся готовить кофе. Как назло привязался какой-то нудный мотивчик. В дверь постучали. Юрий Афанасьевич открыл ее, как был, в женском фартуке и с испачканными руками. Он пропустил высокого с военной выправкой мужчину, который, узнав, кто перед ним, вежливо сказал:

— Вы приглашаетесь на допрос в прокуратуру к следователю Евстафьеву.

Руки Куницына заходили ходуном. В волнении он натянул на себя рубашку, забыв отвязать фартук, потом опять снял ее, возился, долго не попадал ногой в штанину брюк. Потом, одевшись и шагая впереди сопровождающего, он бессвязно бормотал:

— Я не виноват, я их выбросил, у меня их нет.

В кабинет следователя Юрий Афанасьевич вошел в состоянии прострации.

— Я знаю, знаю, зачем вы меня вызвали, — зарыдал он, не выслушав ни слова, — но я же ничего плохого не сделал. Попросил меня коллега, не смог отказать, сил в себе не нашел, устав нарушил, но ведь я их выкинул, они мне не нужны. Просто минутная слабость.

— Вы не устав нарушили, гражданин Куницын, а закон, — заметил Евстафьев.

— Закон? Но какой закон? Кому от этого стало плохо?

— Плохо? Многим, в частности Володе Скворцову.

— Какому Скворцову? Первый раз слышу о таком.

— Есть такой парень, хороший парень, который не попал в институт, потому что вы и вам подобные стараются протащить туда своих протеже.

— Это же в первый раз, поверьте. Первый раз в моей жизни. Если бы не этот Варакин, разве бы я…

— Введите Варакина, — набрав номер, сказал по телефону Евстафьев.

Ввели его двое конвоиров, которые остались у двери. Следователь знаком отослал их. За время, проведенное под стражей, Варакин пообвыкся с обстановкой и довольно свободно уселся на указанное место. По Куницыну он скользнул пронзительным взглядом и на поклон не прореагировал. Его поразило присутствие Куницына, ибо о нем знал только Мамаев, который, как полагал Варакин, будет молчать до последнего.

— Итак, вы утверждаете, Олег Евгеньевич, что о гражданах по фамилии Лемещук, Кудрявцев, Саидов никогда не слышали?

— Утверждаю.

Евстафьев в упор посмотрел на Куницына. Тот в смущении заскреб пальцами по обшивке стула.

— Гражданин Куницын, когда и при каких обстоятельствах Варакин называл вам перечисленные мной фамилии?

Заведующий кафедрой забегал глазами по потолку, судорожно стараясь отдалить неприятный момент признания. Варакин уже справился с неожиданностью и насмешливо наблюдал за ним.

— Отвечайте на вопрос, — настойчиво повторил следователь.

— Дней пять назад, — начал Куницын, опустив голову, — нашел меня Олег Евгеньевич и попросил, — он замолчал.

— Что попросил? Расскажите подробно, — настаивал Евстафьев.

— Я ведь говорил…

— Прошу повторить прежние показания, ибо между вами проводится очная ставка.

— …Попросил меня узнать темы сочинений и перед экзаменом позвонить по телефону три двадцать один четырнадцать и назвать их Лемещуку, а также внести в список ректората фамилию его, Саидова и Кудрявцева.

Следователь заметил, что глаза Варакина загораются злостью. Опасаясь неприятного инцидента, Евстафьев вышел из-за стола и встал между ними.

— Рассказывайте дальше.

— По его просьбе я внес в список Лемещука, а… остальных не стал… совестно — ведь еще двое достойных людей не попадут в институт. Я сделал все, как он просил, правда, не сразу. Олег Евгеньевич меня уговаривал, деньги, тысячу рублей, давал, я отказывался — он может подтвердить… Потом я взял…

«Смотри-ка, как в роль вошел, — удивился про себя Евстафьев, — а он, оказывается, не так прост».

— Валяй, валяй, — выкрикнул вдруг из своего угла Варакин, — только не забудь рассказать, как на весенней сессии содрал со студента механического факультета литр коньяку с фирменной закуской.

— Я содрал?.. Я содрал?.. Я содрал?.. — негромко твердил Куницын, вертя головой из стороны в сторону. — Вы лжете. Назовите фамилию студента.

— Назову, когда время придет. И вообще, Владимир Григорьевич, сидящий напротив человек вызывает у меня чувство глубокого омерзения. Видели бы вы его дрожащие руки, когда тысячу рублей брал. Небось взял, потратил или спрятал где, а может, сюда принес? Невдомек тебе, что отвечать-то все равно придется, взяточник ты несчастный.

— Выбросил я ваши деньги, выбросил!

— Расскажи своей маме.

Куницын беспомощно развел руками. Взглядом он выпрашивал прекращения экзекуции.

«Пожалуй, достаточно», — решил Евстафьев и попросил его обождать в коридоре.

— Хм, дурак, — скрипнул зубами Варакин, — сам себе приговор подписал.

— До приговора еще далеко, Олег Евгеньевич, а какой он будет, зависит только от вас, от вашего поведения, от желания помочь следствию.

— Все это сказочки для дошкольников. Однако вину мою вам трудно будет доказать. Если только этому верить, — он показал на дверь, — но он сам замаран по уши, следовательно, репутация у него подмочена. Какая уж тут вера? Мамаев не скажет, хоть режь его, а эти самые абитуриенты меня не знают. Вот и приходится вам рассчитывать только на мое признание и, как вы намекаете, на чистосердечное раскаяние. Тут я еще поторгуюсь.

— Вы не на рынке, Варакин, и не в ресторане с Мамаевым, — тяжело глядя в нагловатое лицо старшего преподавателя, сказал Евстафьев, — и торговаться мы вам не позволим. Не хотите говорить — не надо. Ваша вина во взяточничестве будет доказана. Не рассчитывайте на Мамаева, вас ждет очная ставка и с ним, и с обманутой вами Таней Хватовой. Графической экспертизой установлено, что записка, изъятая при обыске в чемодане Лемещука, написана вашей рукой. Да и не только это. У вас нет выбора!

Варакин посерел. На осунувшемся лице появилось затравленное выражение, резко очертились носогубные складки.

— Дайте мне заключение экспертизы, — тихо попросил он.

Следователь подвинул несколько листов машинописного текста. Тот перечитал их два раза, потом долго рассматривал подписи экспертов.

— Я даже в мыслях не имел, что все так окончится, — наконец произнес он, — казалось, один дал, другой взял, свидетелей нет, а вот поди ж ты.

— Не о том вы, не о том, Олег Евгеньевич. О совести надо подумать. Как могли вы — старший преподаватель, человек с большой жизненной перспективой, пойти на преступление, втянуть в него других людей, а главное, подорвать у многих молодых людей веру в справедливость?

— Мы с вами примерно одного возраста, Владимир Григорьевич, скажите, а не надоедала ли вам однообразная серость жизни, не хотелось ли плюнуть на условности, закружиться, забыть обо всем? Красивые девочки, ресторан. А ведь шесть тысяч — это годовая зарплата доктора наук, профессора, к тому же еще заведующего кафедрой, но я-то ведь пока даже не кандидат. Вот и дожидайся. А жизнь проходит.

— Мне некогда обо всем этом думать, Варакин, у меня семья, домашние заботы, дочь такого же возраста, как ваша, которую вы бросили, интересная работа. Такие проблемы меня не мучают. Вас же они захлестнули только потому, что в какой-то момент своей жизни вы, как и всякий эгоист, позволили себе морально распуститься, поставили свои личные интересы выше интересов других, а свою похоть во главу угла. А это неизбежно привело к коллизии с законом: кто считает себя выше других, тот стремится стать выше закона, а закон этого не прощает. Вот он, ваш финал, финал неизбежный.

— Но меня втянул в эти делишки Мамаев!

— Вы и сами для них вполне созрели.

Из представления следователя в Главное управление высшего и среднего специального образования Министерства сельского хозяйства СССР:

«…В институте в течение нескольких лет сложилась и действовала преступная группа лиц, организовывавшая за крупные взятки поступление отдельных абитуриентов, не имеющих должной подготовки. В ее состав входили старший преподаватель Варакин О. Е., заведующий кафедрой Куницын Ю. А. и другие. Занимая ответственное положение в приемной комиссии, оба они использовали его в личных корыстных целях. Варакин через секретаря-машинистку института получал чистые бланки вкладышей к сочинениям, передавал их абитуриентам, которым затем сообщал тему сочинения. Последние во время экзамена заменяли принесенные бланки на выданные. Таким образом, в институт незаконно поступило 9 человек.

Случившемуся способствовала обстановка полнейшей бесконтрольности и попустительства преступникам, сложившаяся в институте. Бланки строгой отчетности вместо установленного инструкцией прохождения выпускались в количествах больших, чем требовала необходимость, и присваивались отдельными техническими работниками. Темы предстоящих сочинений не содержались в секрете до экзаменов, а разглашались заранее. Грубейшим нарушением закона является существование так называемого списка ректората, т. е. директивы руководства института о создании приемной комиссией на вступительных экзаменах некоторым абитуриентам привилегированного положения. Это не только нарушало принцип равных возможностей для всех, но и способствовало другим злоупотреблениям. Так, заведующий кафедрой Куницын тайно внес в указанный список абитуриента Лемещука, за что им и Варакиным была получена взятка.

В настоящее время Варакин, Куницын и другие осуждены за взятки к длительным срокам лишения свободы, однако в целях устранения причин и условий, способствующих совершению преступлений, необходимо коренным образом перестроить существующий в институте порядок организации вступительных экзаменов, а также привлечь к дисциплинарной ответственности виновных должностных лиц…»

По сообщению Главного управления высшего и среднего специального образования Министерства сельского хозяйства СССР и партийного комитета института, ректор и другие ответственные должностные лица привлечены к строгой партийной и дисциплинарной ответственности.

Как-то вскоре после рассмотрения в областном суде дела о взяточниках из сельскохозяйственного института Евстафьев дежурил в воскресенье в прокуратуре. В приемной прокурора, где проходило дежурство, лежали многочисленные документы по новому делу о крупном хищении в магазинах системы плодоовощторга. Владимир Григорьевич полностью углубился в изучение материалов бухгалтерской ревизии.

Часов в одиннадцать появился Верников. Обычно в это время, когда никто не мешает, он планировал свою работу на неделю. Валерий Дмитриевич остановился у следователя, поговорил с ним о новом деле и прошел в свой кабинет. Спустя часа полтора он вышел и дал Евстафьеву тонкую папку в мягкой вощеной обложке.

— Что это? — спросил следователь.

— Взгляни, взгляни.

Владимир Григорьевич раскрыл папку и с недоумением взял несколько листов машинописного текста.

«Комиссия в составе заведующего кафедрой русского языка и литературы педагогического института доктора педагогических наук профессора Прокушева В. И. и доцента кафедры русского языка и литературы того же института Проценко Е. Д. по просьбе прокуратуры внимательно ознакомилась с сочинением абитуриента сельхозинститута В. Скворцова на тему: «Ростки новой социалистической жизни в казачьем хуторе Гремячий Лог по роману М. А. Шолохова «Поднятая целина» и пришла к следующему выводу:

1. В работе допущены две синтаксические ошибки (лишние запятые), что снижает оценку на один балл.

2. Содержание темы абитуриентом раскрыто полно и доходчиво, он показал свою осведомленность в сельской жизни, любовь к земле, к избранной им профессии. Однако концовка работы несколько скомкана, что также снижает ее ценность.

3. Сочинение вполне заслуживает оценки «удовлетворительно».

— Обидно, — помолчав, заметил следователь. — Очень обидно за парня. С тройкой он бы, безусловно, поступил в институт — у колхозных стипендиатов в этом отношении преимущество.

— Думается мне, — отозвался Верников, — не забота о собственной судьбе толкнула Скворцова прийти к нам, а так свойственное всем честным людям обостренное чувство непримиримости ко всяким злоупотреблениям и нарушениям. И как хорошо, что его надежда не обманута. А мы — работники прокуратуры — должны сделать все, чтобы нам верили, нас понимали, к нам шли.

Виктор Пронин

ПОНЕДЕЛЬНИК — ДЕНЬ ТЯЖЕЛЫЙ

— О деятельности прокурора существует немало неверных представлений, суждений и отсюда — домыслов. Некоторые считают, что это такая должность, с высоты которой исполняющий ее может бесстрастно взирать на мир и требовать исполнения его предписаний и указаний. Дескать, прокурор — это все. Как сказал, так и будет. Как решил, так и останется. Эти суждения ох как далеки от наших ежедневных хлопот, — говорит Виктор Афанасьевич Кондрашкин, прокурор города Красногорска Московской области. — Да, люди приходят к нам со своими бедами, просят защитить от соседей, начальства, родственников или же не менее горячо вступаются за тех, других, третьих… Все это так, но сказать, что все решения даются прокурору легко и просто, что стоит ему поднять трубку, как все тут же бросаются исполнять его указания… Нет, это не так, далеко не так. Нередко случается, что, отстаивая самое простое и законное решение, приходится вступать в затяжные конфликты, отстаивать закон от произвольного толкования, а то и от пренебрежительного к нему отношения со стороны людей, скажем, весьма уважаемых, почтенных, облеченных и властью, и влиянием на судьбы людские.

Трудно не согласиться с прокурором. Ведь за каждым его словом десятки дел, судебных разбирательств, прокурорских протестов, людские судьбы.

Случается, что руководители предприятий, озабоченные производственными планами, показателями, обязательствами, забывают, что за всем этим стоит человек, у которого заботы, может быть, и проще: как устроить ребенка в сад, куда прописать мать, как вернуть деньги, незаконно изъятые бухгалтерией из зарплаты, — но для него весьма насущные.

Виктор Афанасьевич сам в прошлом работал на заводе и о настроении рабочего человека, его отношении к закону, к правосудию знает не понаслышке. Несчастный случай вынудил его уйти с завода — он лишился правой руки. Причем случилось это уже почти в тридцать лет. В такие годы начинать жизнь сначала непросто — на это не у каждого хватит духу.

Так ли уж редко встречаем мы людей, которых вышибают из седла куда меньшие неприятности! А тут весь намеченный жизненный путь пришлось менять. Диплом, полученный немалыми усилиями, потерял свое значение, да что там — надобность потерял. А времени на раздумья не было. К тому времени Виктор Афанасьевич был уже женат, родилась дочь, и одно это вынуждало принимать решение быстро и безошибочно.

Он поступил на юридический факультет, оказался едва ли не самым старшим студентом в группе. Было странно — взрослому человеку с законченным техническим образованием, с опытом производственной жизни, практику усваивать отвлеченные понятия, разбираться в юриспруденции, истории законодательства, изучать толкование тех или иных статей. Но, как выяснилось, именно опыт предыдущей жизни во многом помог Виктору Афанасьевичу. Там, где молодые ребята путались в истолковании производственных, человеческих отношений (сказывался недостаток их жизненного опыта), Кондрашкину было проще. Скорее всего, именно это помогло ему стать знающим юристом сразу после окончания института. Через несколько лет практической работы он уже был прокурором Красногорска — города с почти стотысячным населением, со множеством различных промышленных предприятий. Причем предприятий довольно крупных, с большими коллективами, живущими интенсивной общественной жизнью.

Каждый понедельник у прокурора — день приема.

Мы договорились с Виктором Афанасьевичем, что я побуду у него на приеме, познакомлюсь с делами, которыми ему приходится заниматься, с тем, как он эти дела решает.

— День приема граждан по личным вопросам — это особый день, он должен быть святым для каждого руководителя. Никакие, самые важные дела не должны нарушать прием. Назовите этот день тяжелым, беспокойным, каким угодно — суть не в этом. Он должен быть неприкосновенным. А то ведь что получается… У меня день приема — понедельник. И вдруг в райкоме ли, в горкоме, у директора крупного завода намечается какое-то совещание, конференция, встреча, беседа… И я должен все отложить и идти туда. Это недопустимо. Я отказываюсь в этот день от каких бы то ни было совещаний, какими бы важными они кому-то ни казались. Хочу добиться, чтобы ни один начальник жэка, комбината или завода не мог отменять день приема, переносить часы приема на более удобное для себя время. А то ведь там день приема отменили, там перенесли, там вообще забыли. За этим — сорванные рабочие смены, сорванные планы многих людей, которые несут свое возмущение куда дальше, чем хотелось бы тому или иному начальнику. Это все не только правовые вопросы, они становятся нравственными, идеологическими, и пренебрегать ими никому не позволено.

Эти резковатые слова прокурора были вызваны моим вполне невинным вопросом: действительно ли состоится день приема, не нужно ли дополнительно созвониться?

— Скажу вам больше, — добавляет Кондрашкин. — Человек, пришедший в прокуратуру в любой день недели, в удобное для него время, может получить у нас ответ на любой интересующий его вопрос. Ему нет надобности дожидаться ближайшего понедельника. Нет меня в прокуратуре — примет помощник, следователь. У нас здесь всегда найдется человек, способный дать грамотное разъяснение. Поэтому заранее вас предупреждаю: если вы ожидаете какого-то наплыва граждан, очереди в коридоре, выяснений, кому первому и в какой очереди входить в мой кабинет, — этого не будет. Очередь рассасывается в течение недели.

— А не может ли быть так, что человек, не удовлетворенный ответом вашего помощника, будет стремиться попасть на прием именно к вам?

— Почему же, конечно, подобные случаи бывают. Но они редки. Так обычно случается, когда человек пытается найти какую-то лазейку в обход закона. Не удалось обвести вокруг пальца помощника, авось прокурор окажется попроще. Такова логика подобных людей. Но мы исходим не из собственных представлений о той или иной проблеме, а из закона. И стараемся не искать в нем щелей ни для нарушителей порядка, ни для ретивых администраторов.

У Виктора Афанасьевича внешность достаточно прокурорская — крупное телосложение, как говорится, хороший рост, выразительные черты лица, седые виски.

В споре Кондрашкин не стремится тут же ухватиться за статью закона, процитировать положение и одним только этим ответить жалобщику. Он исходит из нравственных норм, пытается понять, прав ли человек с точки зрения наших обычных представлений о добре и зле, о допустимом и недопустимом в отношениях. И если уж такой разговор ни к чему не приводит, если посетитель нуждается именно в четкой юридической формулировке, тогда Виктор Афанасьевич открывает кодекс, и разговор приобретает вполне официальный характер.

Вот несколько встреч одного из понедельников. За ними виден и сам Виктор Афанасьевич, и проблемы, с которыми ему приходится сталкиваться.

ДРУГИЕ ОСНОВАНИЯ НЕ ПРЕДУСМОТРЕНЫ

Для этой женщины приход к прокурору был крайним шагом. Она и сама не знала, что еще в ее силах, что еще может предпринять. Так бывает частенько — вроде бы незначительные со стороны неприятности для людей, на голову которых они свалились, кажутся невероятной бедой. Ну хорошо, отчислили ее сына Валерика из детского сада и что же?

Женщина плачет и, судя по всему, заплакала не сейчас, когда ей предложили сесть и рассказать, в чем дело. Похоже, плачет она не первый день. Из ее бессвязной речи можно с трудом понять одно — Валерик отчислен из детского сада, поскольку ни она, ни ее муж с некоторых пор на механическом заводе не работают. Да, муж уволился, нашел другую работу, по специальности, рядом с домом, работу, которая обещает и перспективу, и заработок повыше, что далеко немаловажно в молодой семье.

— Так почему все-таки отчислили вашего ребенка? — уж который раз спрашивает Виктор Афанасьевич. Поначалу мне этот его вопрос показался несколько странным — ведь и он, и я уже уяснили, в чем суть. Но Кондрашкин снова и снова задает вопрос, пока у него не остается никаких сомнений, что он правильно и совершенно недвусмысленно понял все случившееся. Потом уже до меня дошло — для принятия решения прокурору нужно знать не только все детали происшествия, но и быть уверенным, что закон, на который он будет ссылаться, действительно применим к этому случаю.

Здесь же, не выходя из кабинета и не откладывая, он набирает номер директора завода. На месте оказался его заместитель.

— Вами отчислен из детского сада Валерий Пазынин на том основании, что его родители не работают на предприятии.

— Совершенно верно, — раздается из трубки уверенный голос человека, привыкшего принимать решения.

— Это противозаконно.

— Почему? Почему противозаконно, если у нас целая очередь в детский сад, причем очередь из родителей, работающих у нас, работающих давно, успешно, мы ценим их…

— Одну минутку, — прерывает разговорчивого заместителя Виктор Афанасьевич. — Мы не будем сейчас говорить о производственных показателях ваших очередников. Тема у нас другая. Вами из детсада отчислен ребенок. Это нарушение закона. Приказ об отчислении необходимо отменить.

— Немедленно? — усмехается человек на том конце провода.

— Да. Немедленно, — голос у Виктора Афанасьевича становится по-настоящему прокурорским. — Согласно положению о дошкольном детском учреждении, утвержденному Постановлением Совета Министров РСФСР 8 марта 1960 года, другими словами, у вас было двадцать пять лет на его изучение, — так вот, согласно этому постановлению отчисление детей может быть осуществлено только на основании медицинского заключения, из-за непосещения ребенком детского сада без уважительных причин или же за неуплату. Другие основания законом не предусмотрены. То есть другие основания являются противозаконными.

— Знаете, — голос заместителя явно стал тише, — я не представлял, что эти условности столь жестки…

— Это не условности. Это закон. И его надлежит исполнять. Отношение к закону как к некой условности оборачивается издевательством над человеком, — продолжает Виктор Афанасьевич.

— Ну что ж, если вы настаиваете…

— Поймите меня наконец! Не важно, настаиваю ли я или кто-то другой. Вы на своем посту обязаны исполнять закон. Вот и все. А поскольку вы его не исполняете, причем, подозреваю, что не исполняете сознательно, то я вынужден буду писать официальный протест на имя генерального директоре вашего предприятия.

— Хорошо, Виктор Афанасьевич. При первой же возможности…

— Нет. В течение десяти дней.

— Право же, вы слишком к нам строги…

— Десять дней даю вам на исправление беззакония не я, а закон.

Положив трубку, Виктор Афанасьевич оборачивается к женщине.

— Приходите через десять дней, если вашего сына не восстановят в детском саду. Но я думаю, что все будет в порядке.

— Спасибо, Виктор Афанасьевич, спасибо… А то уж не знала, как и быть. Хоть увольняйся… — так и не прекращая плакать, женщина выходит.

— Вас не удивляет, — обращается ко мне Виктор Афанасьевич, — как много людей, нарушая закон, пытаются объяснить это тем, что делают это во благо? Получается, будто закон вредит людям, а они, добрые души, подправляют его и приноравливают к тому, чтобы он радость, видите ли, приносил. Мы, дескать, об очередниках думаем! Простите, а эта женщина на кого работает? На марсиан? А ее муж? И потом, такое своеволие может довести до чего угодно. Этот объясняет свои действия тем, что о своих работниках печется, другой отчислит ребенка из детского сада на том основании, что тесновато там стало. Мало детских садов? Стройте. Находите возможности, налаживайте производство, получайте хорошую прибыль, появятся деньги. Думайте!

СПЛОШНЫЕ УБЫТКИ

В кабинет входит невысокий мужчина, в годах, румяный, остроглазый, входит бойкой деловой походкой, охотно садится на предложенный стул, но никак не может начать. Зачем он все-таки пришел, что привело его в кабинет прокурора города? Несколько раз оглядывается в мою сторону, и Виктор Афанасьевич догадывается — дело, очевидно, у посетителя слишком деликатное, чтобы говорить о нем при посторонних.

— Не обращайте внимания, — говорит он. — Этот товарищ занимается своим делом, он нам не помешает.

— Хорошо, — соглашается посетитель. — Значит, так… — он замолкает, пытаясь сосредоточиться, и в этот момент напоминает спортсмена перед прыжком, когда тот в мыслях повторяет каждое свое движение. — Значит, так… Сын у меня женился.

— Поздравляю, — говорит Виктор Афанасьевич, чтобы как-то подбодрить посетителя.

— Спасибо, конечно… Только вот… Жена ушла. Полгода пожили вместе, а потом в один прекрасный день она собрала свои вещички и ушла.

— Что же ее заставило так поступить?

— А бог ее знает! Вернулись с работы, а ее нет. И записочка — дескать, прощайте и все такое прочее. Обидно. Приняли, знаете, как родную, ни в чем отказа…

— Вы что же, хотите разыскать ее?

— А чего ее разыскивать! — посетитель хлопнул себя ладошками по коленям. — Она в записочке указала, куда едет и все такое прочее. Так что искать ее надобности никакой нету.

— С сыном что-то случилось? — Кондрашкин пытается понять, чего же хочет от него посетитель.

— С сыном? Нет, ничего… Пережил. Поскучал, конечно, привык он к ней за полгода, да и опять же дело молодое… Сын — ладно, сын перебьется, авось еще найдет себе жену. Но ведь обманула она его, осрамила, можно сказать. И не только его, но и вся наша семья оказалась вроде как…

— Чем же она осрамила вас?

— Как чем? Ушла.

— Вы с ней говорили, сын ездил к ней?

— Ну ездил — и что с того? Она его в дом не пустила.

— Надо же, как строго… Что же, она вещи увезла, обокрала? Возвращать не хочет?

— И опять нет, товарищ прокурор! Все сложнее, все куда сложнее. Ничего она у нас не украла, и за то ей великое спасибо. Даже подарки оставила. Сапоги сын ей подарил импортные — оставила. Косынку с лошадиными мордами нарисованными — тоже оставила. Пренебрегла! — посетитель привалился грудью к столу и прошептал последнее слово зловеще, чтоб понял и осознал прокурор зловредность сбежавшей жены.

— Итак, что вы хотите? — чувствовалось, что в голосе Виктора Афанасьевича появляется металл.

— Так ведь это… расходы.

— Какие расходы?

— А на свадьбу!

— Но свадьба без расходов не бывает!

— Я не о том, — посетитель полез в карман и вытащил сложенный вчетверо листок бумаги. — Вот смотрите…

И далее румянощекий мужчина четко и внятно изложил предмет своих забот. Он рассказал, как они с женой ездили к родителям невесты знакомиться и потратили на это дело около трехсот рублей. Билеты, дорога, обратная дорога, отпуск за свой счет, гостинцы, застолье — все было указано на его листочке и внизу стояла сумма — действительно около трехсот рублей. Далее сюда прибавлялись расходы на свадьбу, на подарки невесте, поездку, молодых к родне на Байкал, ремонт комнаты для молодоженов, покупка мебели, которая, кстати, осталась в доме незадачливого мужа, и так далее.

— Всего около пяти тысяч рублей, — печально закончил мужчина.

— И вы что же, хотите все это потребовать с жены вашего сына? — нахмурился Виктор Афанасьевич.

— Зачем все. Хотя бы половину. Посудите сами: были деньги, была жена, сын был устроен. А теперь ни денег, ни жены, да и сын печалится… Сплошные убытки. Закон должен сказать свое слово.

— Так, — тяжело вздохнул Виктор Афанасьевич и поднялся со своего стула. Прошелся по кабинету, и все это время посетитель вертел головой, не сводя с него глаз. — Так… Боюсь, не смогу вам помочь. Нет такого закона, чтоб с женщины требовать деньги, которые тратились без ее ведома…

— Она знала! — выкрикнул посетитель.

— Знала, — согласился прокурор. — Но ведь она не просила вас тратиться. И подарки она вам оставила, видимо, опасаясь, что вы и за них потребуете с нее деньги. Наверное, не сладко ей у вас жилось…

— Пусть поищет, где слаще! — глаза посетителя впервые сузились и стали маленькими и злыми. — Пусть поищет!

— Думаю, ей не трудно будет найти такое место. И потом, если уж все ставить на свои места, то деньги вы тратили не на нее, а на сына, верно? Вы устраивали его будущее. И все ваши заботы были о нем. И если у него не состоялась семейная жизнь, она так же не состоялась и у нее… Вот вы сюда приехали на такси?

— Ну? — настороженно проговорил посетитель.

— Значит, вы сейчас можете потребовать с меня, деньги на оплату машины.

— Это почему вы так обо мне думаете?

— Ну как же. Вы приехали, я вам в помощи отказываю, потратились вы зря и, получается, по моей вине. Значит, по вашей логике, я вам должен оплатить такси, правильно?

— Ничего, — посетитель свернул свой листок, — найдем правду. — Он направился к двери и, уже взявшись за ручку, обернулся и потряс листочком в воздухе: — Найдем, Виктор Афанасьевич! Не здесь, так в другом месте.

— Желаю успеха.

Кондрашкин прошелся по кабинету, помолчал.

— Знаете, что я вам скажу, — остановился он возле меня. — Последнее время замечаю у некоторых какую-то несимпатичную боязнь чего-то недополучить. С одной стороны, тут наша вина — у людей недостаток юридического образования. Но с другой стороны — странная озабоченность. Кто-то получил квартиру, может, и мне пора менять? У кого-то ребенок родился, пособие выдали, а вот мне не выдали, когда мой сын десять лет назад родился, может, положено? И, отталкиваясь от таких вот рассуждений, некоторые приходят к совершенно диким требованиям и претензиям… Моральная сторона — ладно, там все проще…

— Или сложнее, — добавил я.

— Возможно, сложнее. Но, знаете, на какие мысли наводят подобные случаи? Все юридические решения должны быть непременно четкими и ясными, они не должны давать малейших оснований для кривотолков. Никакой недоговоренности. Этот тип, который только что был здесь, ведь он пытался все сделать по закону, закон хотел привлечь на свою сторону. Он понимает, что ехать к женщине и требовать с нее деньги за свадьбу и за то, что он ездил к ее родным, — подлость, и потому хотел переложить это некрасивое деяние на закон. Дескать, я тут ни при чем, но что по закону положено, то отдай. Вот второе дно его визита. Сын-то не пришел? Если он сыну расскажет о том, что был у прокурора и советовался, как деньги с его жены содрать за ремонт собственной квартиры, тот ему еще и по шее может дать. И не будь я прокурором, тоже добавил бы, — улыбнулся Кондрашкин.

ПРОТЕСТ

В кабинет вошла секретарь и положила на стол перед Виктором Афанасьевичем папку с документами.

— Подпишите, пожалуйста, — сказала она.

Подписав, Кондрашкин протянул мне один листок.

— Посмотрите, чем еще приходится заниматься городскому прокурору…

Документ со штампом прокуратуры в левом верхнем углу назывался «Протест».

«Постановлением народного судьи Красногорского городского народного суда гражданин Бокарев И. Н. подвергнут административному наказанию сроком на два месяца с удержанием из заработной платы двадцати процентов.

Как усматривается из материала, Бокарев И. Н., проживая в другом месте, явился на квартиру своей бывшей жены, где находились его несовершеннолетний сын и мать жены, стучал в дверь, пытался взломать ее, оскорблял всех нецензурной бранью. Уйдя, он через некоторое время снова вернулся, уже вооруженный металлическим прутом, и взломал дверь. Ворвавшись в квартиру, угрожал всем расправой, замахивался прутом на бывшую тещу, а когда та выскочила из квартиры, бегал за ней по лестничной площадке до тех пор, пока не приехали работники милиции, вызванные несовершеннолетним сыном Бокарева И. Н.

В отношении Бокарева И. Н. возбуждено уголовное дело по этому и другим эпизодам его хулиганских действий. На основании изложенного в действиях Бокарева И. Н. усматриваю признаки преступления, предусмотренного статьей 206 часть 2, то есть злостное хулиганство.

Руководствуясь статьей 32 закона СССР «О Прокуратуре СССР», прошу отменить постановление народного судьи и материал на Бокарева И. Н. направить в следственное отделение ОВД для приобщения к имеющемуся в их производстве уголовному делу».

— Другими словами, наказание, определенное народным судьей, недостаточно? — спросил я у Кондрашкина.

— Конечно.

— И что ему грозит сейчас?

— Если следствие подтвердит все указанные хулиганские действия, то в соответствии со статьей — несколько лет заключения. Думаю, он их вполне заслужил. До развода жена много раз жаловалась на избиения, а после развода, уже не имея никаких отношений со своей семьей, он повадился время от времени проверять, кто ходит в гости к его бывшей жене, какие у нее отношения с тем или иным человеком, то есть присвоил себе право контролировать личную жизнь человека, с которым его уже ничто не связывало.

— Может быть, он до сих пор любит ее?

— Ну и что? — спокойно спросил Виктор Афанасьевич. — Разве это дает ему право издеваться над беззащитной женщиной? Чего стоит любовь, если она выражается с помощью железного прута, брани, взломанной двери? Какие бы высокие чувства его ни обуревали, но если они проявляются в таких вот хулиганских действиях, тут уж, прошу прощения, суду предстоит оценивать их силу и страсть. Обратите внимание на одну небольшую деталь — милицию вызвал парнишка, сын Бокарева. Он учится в третьем классе, это возраст, когда мальчишки особенно привязываются к своим отцам, если, конечно, привязываются. Здесь же все наоборот. Именно сын при каждом скандале поступает наиболее последовательно — вызывает милицию. Мать колеблется, теща побаивается, а он звонит.

— А чем вызвано столь мягкое решение судьи?

— Все очень просто. Пришла жена к судье и сказала, что нет у нее никаких претензий, попросила не наказывать строго… И так далее. Упросил Бокарев свою бывшую жену, упросил… А через неделю снова устроил дебош. Такие дела.

— А если эта женщина опять придет и опять будет просить, чтобы ее бывшего мужа не судили слишком строго?

— Не придет, — сказал Кондрашкин. — В больнице она. Сотрясение мозга. Во время последнего скандала Бокарев толкнул ее, она упала, ударилась головой о батарею парового отопления… Не придет. Этими обстоятельствами, собственно, и вызвано появление протеста. — Виктор Афанасьевич еще раз перечитал уже подписанный документ и положил его в папку.

— А сын?

— Да, в таких случаях часто возникает вопрос о детях. Как бы, строго или мягко, мы ни судили виновных, что-то надо делать с детьми, на кого-то их оставить… В данном случае есть две бабки, которые готовы последить за ребенком. А вообще… Приходится учитывать интересы детей.

ЗА ЧТО БЬЮТ ВОЛКА…

Посетительница была нервной, взвинченной, причем это выражалось не только в ее словах, но и в походке, в разболтанных движениях рук. Лицо женщины казалось помятым, видимо, вечер у нее был куда веселее, нежели утро.

— Что же получается, товарищ прокурор, — начала она сразу с истеричной ноткой в голосе. — Стоит человеку оступиться, стоит оплошность допустить — у него тут же детей отнимают?!

— У вас отняли детей? — Виктор Афанасьевич сразу пытается понять суть будущего разговора.

— А если бы я без билета в автобусе проехала, меня тоже лишили бы родительских прав? Так по-вашему получается?

— Вас лишили родительских прав?

— Да. Лишили. Понимаю, если бы я своих детей не любила, — тут истеричность у женщины сменилась плаксивостью. Она достала платок, начала сморкаться, из глаз ее побежали послушные слезы. Присев, она некоторое время молчала, предаваясь своему горю.

— Внимательно вас слушаю, — напомнил ей Кондрашкин о своем присутствии.

— Отсидела я… Понимаете, отсидела. Пять лет.

— За что?

— За хищения, — сквозь слезы ответила женщина, но уже видно было, что она опять держит себя в руках, что слезы кончаются и сейчас-то начнется серьезный разговор.

— Наверное, выросли детишки за это время?

— Подросли, — поправила женщина.

— И давно вас лишили прав?

— Да уж с полгода.

— Что же раньше не пришли?

— Все не могла поверить, все думала: ошиблись в суде, что на самом-то деле такого и быть не может.

— Где же дети сейчас?

— У мужа. У бывшего, конечно.

— Вы разведены?

— Стану я с таким сквалыгой жизнь коротать!

— И вы предпочли коротать ее в заключении?

— Спокойно, товарищ прокурор. Спокойно, — голос ее снова зазвенел. — Я мать. Меня посадили за хищения, согласна. Правильно посадили, хотя и многовато дали. Годика вполне бы хватило. Но тут вы уже не поможете. А что дальше получается? Возвращаюсь я к своим детям, пять лет без них страдала, все глаза выплакала, пять лет. А мне говорят — катись. Как это вам нравится?

— Другими словами, вас лишили родительских прав? — снова повторяет свой вопрос Виктор Афанасьевич. Он, кажется, готов повторить его еще десять раз, пока сквозь обиды, слезы, истерику не пробьется к четкому, ясному ответу.

— Лишили. А спрашивается — для кого я воровала? Для себя? Нет, для детей. Да, я любила их и сейчас люблю больше жизни, — женщина опять достала платок. — Из-за них и пошла на эти хищения. Не могла совладать со своей любовью к детям. Может быть, я никудышная строительница нового общества, но детей своих я люблю и все, что сделала, сделала ради них. Вот так. Может быть, я сделала для них больше, чем позволено? Больше, чем полагается делать для своих детей? Согласна. Но лишать меня за это материнских моих прав… Это беззаконие.

— Да, это нехорошо, — согласился Кондрашкин.

После этою он поднял телефонную трубку, набрал номер.

— Тут ко мне пришла на прием гражданка…

— Мельникова, — подсказала женщина.

— Мельникова, — повторил Кондрашкин. — Она жалуется на то, что ее лишили родительских прав. Так… А, знаю. Так это она… Все ясно. Спасибо.

Кондрашкин положил трубку и некоторое время молча, даже с каким-то сочувствием смотрел на посетительницу.

— Ну? — не выдержала она. — Что там еще про меня наговорили? Так и будете всех слушать, кто чего скажет, кто чего вякнет…

— Простите… Есть такая пословица… Не за то волка бьют, что сер, а за то, что овцу съел.

— С волком ладно, пусть бьют, а меня за что?

— Я считаю, гражданка Мельникова, что вы сознательно пытались ввести меня в заблуждение. Вы прекрасно знаете, что вас лишили родительских прав вовсе не за осуждение, не за то, что вы пять лет в заключении были. Вы, простите, вернувшись оттуда, о детях своих вспомнили далеко не сразу. А что касается прежних событий, то, может быть, им кое-что и перепадало из похищенного вами, но хищениями вы занимались вовсе не ради детей. А вернувшись, и вовсе о них забыли. Я знаю вашу историю, подробно с ней знакомился, разговаривал с судьей. Будем говорить откровенно?

— А как же! — воскликнула Мельникова, но уже без напористости.

— Получается так, что вернулись вы не к детям, на которых ссылаетесь. Вернулись к прежним своим дружкам… Дети не видели вас неделями. Да и подросли они, как вы говорите. Сами разобрались что к чему. И когда суд выносил свое решение, учитывалось мнение не только соседей, которые видели всю вашу жизнь, но и мнение детей. Они ушли к отцу. Он был у меня, мы подробно обо всем поговорили…

— Сговорились? — неожиданно выкрикнула Мельникова.

— У меня нет оснований оспаривать решение суда, — сдержанно закончил Виктор Афанасьевич. — Если у вас больше нет ко мне вопросов, до свиданья.

— А как же дети?

— С ними все в порядке.

— Без матери? Разве может быть у детей все в порядке?

— Видите ли… С вами им не будет лучше. Вы это и сами знаете. Разве нет?

Она вышла, не ответив.

ЛУКОВАЯ ИСТОРИЯ

Раздался телефонный звонок, и Виктору Афанасьевичу доложили, что на местном рынке задержан странный торговец луком. Человек этот якобы приехал откуда-то, привез лук, выращенный им самим на своем собственном участке, и на законных основаниях продает его. Однако при выяснении обстоятельств он попытался сунуть взятку сотруднику ОБХСС, а когда тот, возмущенный, накричал на него, увеличил взятку с двадцати рублей до ста пятидесяти. По документам никаких участков, кроме мандариновых, нет на родине у этого торговца. Да и лук ничем не отличается от того, который продается в соседнем киоске. Правда, в киоске он стоит пятьдесят копеек, а у этого торговца в четыре раза дороже.

— Другими словами, вы подозреваете, что он попросту спекулирует местным луком? — спросил Кондрашкин.

— Да какие там подозрения, мы знаем, из какого магазина ему завезли этот лук. Единственное, что он сделал, это пересортировал его. Который крупнее, продает по два рубля за килограмм, помельче — рубль пятьдесят. Вот и все его хлопоты по выращиванию урожая.

— А что говорит директор магазина, откуда лук завезен?

— Все отрицает. Настаивает на том, что весь завезенный лук продан в магазине.

— А если, в самом деле он его продал?

— В магазине нет никаких следов лука.

— Это еще ни о чем не говорит. Может, в магазине хорошая уборщица. Очевидно, лук был завезен не только в этот магазин. Обратитесь на базу. Вам понадобится эксперт — действительно ли лук, который продавался на рынке, выращен в южных краях…

— Все понятно, Виктор Афанасьевич.

Звонок прозвучал уже в конце дня, но воспроизведем его тут же, чтобы не растягивать несложную, в общем-то, историю по изобличению спекулянтка. Оперуполномоченный ОБХСС доложил, что эксперт дал заключение: лук принадлежит к тому же сорту, той же партии, которая была завезена на прошлой неделе. Со спекулянтом все стало ясно. Более того — нашелся водитель, который по договоренности с директором, минуя магазин, сразу отвез лук на рынок. Там видели эту машину, запомнили и водителя, и торговца.

— Необходимо точно установить сумму убытка и сумму предполагаемой прибыли, — напомнил Кондрашкин. — Взвесьте весь лук, оцененный спекулянтом в два рубля, и лук, оцененный в полтора рубля. И определите сумму, какую он рассчитывал получить. Это важно для возбуждения уголовного дела.

— Он поднял взятку до пятисот рублей, — сообщил оперуполномоченный, — советовался со мной, кому бы ее предложить.

— Значит, с размахом работал человек, — улыбнулся Кондрашкин. — Вы пройдитесь по рынку с экспертом — может быть, этот случай не единичный?

— Уже занимаемся. Кстати, задержанный требует справедливости. Хочу, говорит, видеть прокурора.

— Ну что ж, если настаивает, увидимся.

И Виктор Афанасьевич положил трубку.

— Не хочет ли он повысить взятку до тысячи рублей? — предположил я.

— Как знать, — рассмеялся Кондрашкин. — Как знать. Во всяком случае предстоит большая работа. Вполне возможно, что этот тандем «торговец — директор» торгует не только луком. В магазине бывают и мандарины, и лимоны, и другие дары природы.

ЧТО МОЖЕТ ПРОКУРОР?

— Не следует думать, — говорит Виктор Афанасьевич, — что прокурор во всей системе власти, в городе ли, в районе, стоит особняком и лишь строго поглядывает по сторонам — нет ли где нарушения, не пренебрегли ли где законом… Вовсе нет. Все гораздо сложнее, многозначнее. Очень часто приходится сталкиваться со случаями, когда одна сухая ссылка на закон ничего не решает. Всегда нужно учитывать человеческие отношения, реальные условия, в которых принималось то или иное решение. Если, невзирая на все это, жестко поступить в полном соответствии с законом, то можно не только не исправить дело, но и навредить…

— Иначе говоря, прокурорская работа — творческая?

— Я бы не стал говорить столь категорично, а то можно этим творчеством слишком уж увлечься. Хотя поиски решений, прикидок, согласований, уговариваний часто и носят творческий характер…

Вошла женщина, помолчала, ожидая, пока Виктор Афанасьевич запишет ее имя в журнал. Разговор с ней был недолгий и постороннему малопонятный.

— Ну что, Вера Ивановна? — спросил он.

— А что… Ничего. Как было, так и есть.

— И ничего не изменилось?

— Ничего. Не могу, говорит, я сам себе в глаза наплевать. Никто, говорит, меня не поймет. Смеяться, говорит, будут надо мной.

— Как же нам быть?

— Решайте, Виктор Афанасьевич. А то у меня уж соседи спрашивают: кто у нас прокурор — Кондрашкин или наш председатель?

— Интересуются, значит, соседи? — усмехнулся Кондрашкин. — Ну ладно, Вера Ивановна. Все понял. Сейчас мне сказать нечего, на этой неделе буду у вас. Договорились? И там, на месте, все решим. Закон на вашей стороне, значит, я тоже на вашей стороне. Постараемся убедить вашего упрямца.

Посетительница ушла, и Виктор Афанасьевич рассказал об одном из затяжных конфликтов, в которых ему доводится время от времени участвовать.

— И часто бывают такие конфликты?

— Нет, — он покачал головой. — Редко. Но для тех, кто в них замешан, это слабое утешение, верно?

Некоторое время тому назад правление одного из колхозов у гражданки Авдеевой изъяло часть приусадебного земельного участка и передало соседке. Все это было проделано на том основании, что Авдеева в данное время в колхозе не работает и пользы от нее никакой нет. А соседка, дескать, работает и уже по этой причине в земле нуждается больше.

— Решение противозаконно, — говорит Кондрашкин. — И я направил официальный протест председателю колхоза. Суть его заключается в том, что участок был предоставлен в соответствии с законом. Есть четко сформулированные причины, на основании которых земля может быть изъята.

— Это, очевидно, в том случае, если бы Авдеева выехала из этой местности?

— Отъезд — одна из причин. Но не в этом главное. Участок был предоставлен по решению общего собрания колхозников. Правление же колхоза не имеет права ни давать участок, ни отбирать его. Предоставление земли соседке могло быть сделано только при наличии свободной земли, и опять же по решению собрания колхозников. Кроме того, Авдеева — участница войны, землю у нее отняли вместе с садом…

— И чем закончился конфликт?

— Самое печальное, что конфликт не закончился. Председатель моим протестом пренебрег.

— И такое может быть?

— Пренебрег, — повторил Кондрашкин. — Извиняется, улыбается, звонит по телефону, заверяет в искреннем уважении и ко мне лично, и к закону, который я представляю, однако решения своего не отменяет. Говорит, неудобно ему перед людьми. То он, мол, решает одно, то он решает другое… Самолюбие у него оказалось на гораздо большей высоте, нежели правосознание.

— Какой же выход?

— Пишу в областную прокуратуру. Оттуда отвечают, да, все правильно, вы поступили в полном соответствии с законом, но, чтобы переломить упрямство председателя, надо обратиться в партийные органы. Вот и бумага из областной прокуратуры, — Виктор Афанасьевич протягивает ответ на официальном бланке. — Звоню первому секретарю, докладываю обстановку. Тот улыбается — хорошо знает председателя. Обещал поговорить с ним. А если тот будет продолжать упрямиться? Что мне делать? Штрафовать его? Не имею права. Встречаю как-то… Нехорошо, говорю ему, стыдно. А председатель уж и сам не рад, что влез в эту историю. Он не знал, что нарушает закон, отбирая землю у одного человека и передавая ее другому. Не знал. Хорошо. Но когда узнал — исправляй! Оказывается, тоже непросто. Там, в колхозе, свои отношения между людьми. Ведь надо собрать правление, объяснить, расписаться в своей безграмотности по части закона… Ну и так далее. Кроме того, обострили все сами соседки. Одна будоражит людей, что, дескать, к прокурору ходила, и он еще покажет и тебе и твоему председателю. А вторая говорит, что мы еще посмотрим, кто тут прокурор…

— То есть соседская склока вмешалась в дела правосудия?

— А вы что думаете! Среди людей живем, и приходится все учитывать. Поеду в колхоз, проведем собрание, объясним положение. Спокойно, откровенно. Выслушаем, примем решение. И закон будет соблюден, и авторитеты не пострадают, — улыбнулся Кондрашкин.

— А что, если не получится? Если кому-то все-таки придется пострадать?

— Закон не пострадает, — посерьезнел Виктор Афанасьевич.

ХОЧУ НА МОРЕ

Следующий посетитель был немногословен, однако настроен решительно.

— Здравствуйте, — сказал он, глядя исподлобья. — Хочу поговорить с прокурором. Моя фамилия Носов, зовут меня Юрий Дмитриевич, работаю прорабом в строительно-монтажном управлении.

— Очень приятно. Садитесь. Что у вас стряслось?

— Ничего не стряслось. Как работал, так и работаю. План даю, задания выполняю, премии получаю, о чем очень сожалею. Хотя вы и не поверите.

— О чем сожалеете?

— Сожалею о хорошей своей работе, Если не поможете, придется мне свои обороты сбавить и с хорошей работой заканчивать. Начну прогуливать, запарывать строительство, срывать графики, сроки и уж тогда-то заживу, как все люди, — все это Носов проговорил серьезно, без улыбки, и по всему было видно, что он так и поступит.

— Чем же вам не нравится хорошо работать?

— Вы когда были в отпуске, простите? — вопросом на вопрос ответил посетитель.

— Мм… В прошлом месяце.

— А я — в поза-поза-позапрошлом году. К морю хочу. И жена хочет. И дети. Вот так.

— Вас не пускают в отпуск?

— Не пускают. Некому, говорят, будет работать. Пьяницы, лодыри и прогульщики идут в отпуск каждый год. А я, передовик, весь в грамотах, в благодарностях, при знамени, в отпуск пойти не имею права, да? Можно подумать, что мне, кроме этих грамот и благодарностей, больше ничего и не нужно на белом свете. А мне, между прочим, нужно еще и море. И дети мои от моря не откажутся. И жена.

— Кто ваш начальник? Телегин?

— Он самый. Большой души человек. Очень о производстве болеет.

Кондрашкин тут же набрал номер телефона начальника строительно-монтажного управления, объяснил, с чем к нему пришел Носов.

— Это что же он, жалуется? — спросил возмущенный начальник.

— А почему ему не пожаловаться, если он действительно несколько лет не был в отпуске?

— Так ведь он обещал доработать до конца года, а уж потом идти!

— Если я правильно понял, вы, наконец, решили отпустить его в отпуск, да и то в январе, так?

— Видите ли, Виктор Афанасьевич…

— Как он у вас работает?

— Если б плохо работал, не держали бы…

— Теперь я понимаю, почему у вас так мало людей, на которых можно положиться, — сказал Кондрашкин и прекратил разговор.

В тот же день был составлен протест. Мне довелось прочитать его. Оказывается, у Носова не только скопилось три годовых отпуска, но еще несколько недель отгулов, которые он также не мог получить, хотя по закону они должны быть предоставлены ему в две недели.

Я позвонил Кондрашкину через несколько дней и спросил, чем кончилось это дело.

— А чем, пришел официальный ответ на бланке, подписанный непосредственно самим товарищем Телегиным. Ушел в отпуск Носов, к морю поехал.

— Надолго поехал?

— Долго ли пробудет — не знаю, но может задержаться на семьдесят девять дней. Думаю, успеет загореть за это время. И опять же детишек порадует, — усмехнулся в трубку Кондрашкин.

— А что же управление? Работает?

— Работает! Но, говорят, план под угрозой. Как бы не пришлось Носова из отпуска отзывать.

ИЗДЕВАТЕЛЬСТВО

Эта посетительница прекрасно держала себя в руках, говорила подчеркнуто сухо, но по этой вот бесстрастности чувствовалось, как тяжело давалась ей сдержанность. Обойдя уйму контор, начальников, кабинетов, отсидев в приемных десятки часов, промаявшись неизвестностью, Кашникова получила, наконец, место в детском саду для своего сына. Все было решено, и оставалась только последняя мелочь. Та самая мелочь, которая, собственно, и привела ее в кабинет прокурора города: оставалось получить справку в жилищно-коммунальном отделе о составе семьи. То есть подтвердить то, что ни у кого не вызывало сомнения, но без этой пустячной бумажки в детский сад ребенка не принимали.

— Все правильно, — обронил Кондрашкин.

— Что правильно? — спросила женщина.

— И не примут без справки. Такой порядок.

— А я и не настаиваю на том, чтобы его приняли без справки. Пусть принимают со справкой. Но пусть мне эту справку дадут.

— Дадут, — кивнул Кондрашкин, включаясь в суховатый обмен репликами.

— Вы думаете?

— Обязаны дать…

— Почему же не дают?

— Издеваются, — ответил Виктор Афанасьевич тихо, без выражения, будто говорил сам с собой.

— А кто же дал им такое право?

— Сами взяли. Чем они объясняют нежелание дать справку?

— Говорят, что квартплата не внесена.

— Почему же вы не платите?

— Плачу.

— А они?

— А они делают вид, что не заплачено. Квартплата внесена за месяц вперед…

— Подождите, — Кондрашкин остановил женщину. — А при чем тут квартплата?

— Они говорят, что справку не могут дать до тех пор, пока я не заплачу за квартиру, а квартира…

— А квартира давно оплачена?

— Конечно!

— Дело в том, товарищ Кашникова, что справка о составе семьи и квартплата никоим образом между собой не связаны, понимаете? Ни юридически, ни финансово, никак. Если некий чиновник ставит их в зависимость друг от друга, значит, одно из двух — или же он не знает закона и не может исполнять свои обязанности, или же он откровенно издевается.

— Конечно, издевается!

— И я так думаю.

Виктор Афанасьевич вызвал секретаря и тут же, как говорится, не сходя с места, продиктовал протест.

— Записывайте: «Протест. В прокуратуру города обратилась с жалобой гражданка Кашникова Л. Б. на то, что домоуправ Т. А. Сивова не выдает ей справку о составе семьи в связи с тем, что Кашникова якобы имеет задолженность за квартплату… Записали? Указанные действия Т. А. Сивовой являются незаконными. По поводу неуплаты за квартиру необходимо обращаться в нотариальную контору за исполнительной надписью о взыскании задолженности в бесспорном порядке. Однако это не выполняется по вине самого домоуправления…»

— Так ведь заплачено! — не выдерживает посетительница.

— Мы сейчас говорим не об этом, — успокоил ее Кондрашкин. — Продолжаем, — обернулся он к секретарю, — «…не выполняется по вине самого домоуправления». Есть? «В то же время неуплата не может являться препятствием для выдачи справки о составе семьи, которая необходима Кашниковой для устройства сына в детский сад. На основании изложенного, руководствуясь законом «О Прокуратуре СССР», предлагаю…» Напечатайте заглавными буквами на отдельной строке: «ПРЕДЛАГАЮ незаконные действия Сивовой Т. А. отменить, Кашниковой Л. Б. выдать справку. Протест должен быть рассмотрен в течение десяти дней. О результатах сообщить в прокуратуру. Подпись: прокурор города Красногорска, старший советник юстиции В. Кондрашкин». Все.

— Вас устраивает такое решение? — повернулся он к женщине.

— Конечно.

— Скажите в приемной, пусть заходит следующий.

Пока не зашел очередной посетитель, я спросил:

— Виктор Афанасьевич, и часто к вам обращаются с такими вот вопросами?

— Видите, чем приходится заниматься прокурору — справками о составе семьи, устройством детей в детский сад, случаются еще вопросы, которые может решить школьный учитель, участковый врач… Знаете, бывает, что люди тщеславные, недалекие, попадая на тот или иной пост, где они могут как-то влиять на судьбы других людей, начинают откровенно вредничать. Они либо видят вокруг себя «злоумышленников» и начинают в меру отпущенных им возможностей их изобличать, ставить препоны, забывая при этом, что перед ними самые обычные, честные люди, имевшие несчастье попасть к ним в зависимость; либо, упиваясь властью, пытаются подменить собой прокурора, судью, непосредственного начальника, самого господа бога. И заметьте — сами, прикрываясь высокими словами, остаются неуязвимыми. Вы думаете, мы заняты в основном изобличением убийц, грабителей, расхитителей? Ничего подобного. Девяносто процентов времени уходит на борьбу с самоуправством. Трудовые конфликты, незаконные увольнения, выселения из квартир, штрафы, административные наказания, вынесенные в нарушение прав и норм, — вот наши будни. Вот та же управдом Сивова! Это не первая жалоба на нее. Она тоже не прочь видеть себя на страже закона, морали, нравственности! А на самом деле — принципам нашего социалистического общежития наносит ущерб.

ТЕКУЧКА…

День приема продолжался, и постепенно, с каждым новым посетителем становилась все понятнее работа прокурора города.

Вот пришел жаловаться старик, у которого работники милиции изъяли ружье — соседи заявили, что он время от времени не прочь этим ружьем пригрозить. Может быть, соседи не правы, решили за что-то наказать старика, а может, и сам хозяин ружья в свои преклонные годы слишком уж горяч? Во всяком случае, решить вопрос сразу и окончательно не удалось.

Пришла женщина, которая после операции не могла выполнять тяжелых физических работ, а на производстве ее ставили именно на эти работы.

Возник вопрос самовольного заселения комнаты… Оказывается, принят закон, подтверждающий, что выселить кого-либо можно только, имея санкцию прокурора, а прокурор даст санкцию на выселение лишь в том случае, если у семьи больше восьми квадратных метров на человека. Администраторы, рванувшиеся было выбрасывать людей из ранее пустующих комнат, проявили беззаконие, и опять пришлось вмешиваться прокурору.

Кого-то уволили по сокращению штатов, а потом выяснилось, что никакого сокращения не было — просто свели счеты с неугодным человеком, который вел себя непочтительно с начальством.

И опять прокурор пишет протест, отстаивает, оспаривает. И опять слышит в ответ заверения, оправдания, ссылки на незнание закона…

— Когда человек совершает уголовное преступление, то при вынесении приговора ссылки на незнание закона не берутся в расчет. Незнание закона не освобождает от ответственности, — резко говорит в трубку Кондрашкин. — А у вас получается, что вы даже вроде гордитесь своим незнанием. Дескать, на кой нам закон, коли у нас чувство справедливости сильно развито! Представляете, как получается, — говорит уже мне Виктор Афанасьевич, положив трубку, — получается, что они хотят поступить во благо, а закон мешает им поступить справедливо, с пользой для дела и с заботой о людях. А в результате, когда присмотришься, — самое беспардонное сведение счетов с ершистым, но честным человеком.

— Пример?

— Вот, пожалуйста! Снесли дом, А женщине, которая там жила, предложили вместе с детьми переехать в другой город, поскольку прознали, что у нее в том городе какая-то родня. Но во-первых, она здесь работает, живет, у нее здесь все жизненные связи, ее дети здесь учатся.

— А там — родня?

— Родня-то, оказывается, ее бывшего мужа! Кто она им? А когда поднимаю вопрос, мне говорят, дескать, жилья не хватает. Если мало жилья — берегите то, что есть. Не спешите сносить ради пейзажных красот.

Следующий посетитель пожаловался на незаконное увольнение, но выяснилось, что за его увольнением стоит пять лет пьянства, прогулов, срывов заданий. Кондрашкин уже мог писать протест не в защиту этого «пострадавшего», а в защиту рабочих, по вине администрации вынужденных так долго терпеть рядом с собой бездельника, так долго работать за него — ведь он получал деньги, которых не зарабатывал.

День приема завершался, сумерки за окном становились все темнее, а светло-желтые осенние листья, которые, казалось, тоже прибавляли света в кабинете, померкли и растворились в черноте ночи, когда закончился этот понедельник, день приема граждан по личным вопросам.

И ДРУГИЕ ДЕЛА…

А кроме того, у прокурора Виктора Афанасьевича Кондрашкина немало других дел и забот. Выступления в печати, встречи в лекционных залах, вечера вопросов и ответов. И еще непосредственная борьба с правонарушениями. Как известно, именно прокуратуре доверено заниматься особо опасными преступлениями — убийствами, насилиями, крупными хищениями. Надо сказать, что и здесь Красногорская прокуратура выглядит неплохо.

Многие преступления раскрыты с истинным мастерством, с профессиональным умением. По итогам следствий, которыми руководил Виктор Афанасьевич, областная прокуратура подготовила письмо, разослала его по всем прокуратурам области. Обращалось внимание на сложность, запутанность преступлений, неоднозначность следов, а то и на их полное отсутствие. Предлагалось всем поучиться у красногорцев настойчивости, мастерству, умению разгадать преступника не только с криминалистической, но и с психологической точки зрения.

Но о самих преступлениях, об их раскрытии — как-нибудь в другой раз. О сомнениях и находках, об ошибочных и правильных версиях, о следственных тупиках и прозрениях, о допросах и очных ставках, о задержании преступника, которого сначала все так жалели, которому все так сочувствовали и которого, как в хороших детективных романах, никто не мог даже заподозрить.

Но это — другие истории.

А день приема, хоть и тяжелый, но не столь тягостный.

— Здесь все-таки имеешь дело с нормальными людьми, которые, если и идут в прокуратуру, то за помощью, за поддержкой, — говорит Виктор Афанасьевич Кондрашкин и захлопывает журнал учета посетителей.

День приема окончен.

Яков Шестопал

ШКОЛА ПРОКУРОРА ВИНОГРАДОВА

Когда советская туристическая группа прибыла на океанское побережье Индии близ Мадраса, их встречал сам хозяин кемпинга. Приветливо улыбаясь и раскланиваясь с каждым из прибывших, он вдруг резко остановился возле Валерия Павловича и стал пристально рассматривать его. Затем, словно засомневавшись в чем-то, пошел дальше, все так же продолжая приветливо улыбаться. Обойдя таким образом всех гостей, он снова вернулся к Валерию Павловичу и, несколько секунд поколебавшись, не то утвердительно, не то вопросительно проговорил:

— Мистер Виноградов…

Валерий Павлович широко открытыми от удивления глазами глянул на индийца и поспешно окликнул переводчицу.

— Послушайте, он только что назвал меня по фамилии. Откуда она ему известна?

— Да вам, наверно, почудилось, — успокоила его девушка.

— В том-то и дело, что хозяин кемпинга внятно и четко назвал меня мистером Виноградовым.

— Йес, йес, — точно понимая, о чем идет речь, подтвердил владелец кемпинга. — Мистер Виноградов. — И что-то быстро стал объяснять переводчице, но, не дослушав ее ответа, бегом устремился в один из домиков, откуда вернулся с журналом в руке. Развернул его на двадцатой странице и показал Валерию Павловичу. На Виноградова с нескольких фотографий — больших и маленьких — смотрел сам… Виноградов: в форме прокурора, гражданском костюме, тренировочном костюме, тренировочной куртке, в собственном кабинете в Старице, за застольем дома, на лыжной прогулке с женой и сыном.

Это был журнал «Совьет лэнд» с очерком, посвященным ему, Валерию Павловичу Виноградову, прокурору Старицкого района Калининской области. О нем говорилось не только как о человеке, стоящем на страже закона, но и как мастере спорта СССР, боксере, воспитателе юношества. Распространяемый в Индии с целью ознакомления общественности с жизнью Советского Союза, журнал выписывается и хозяином кемпинга, и тот запомнил броско поданный фотоочерк о Виноградове. Запомнил хотя бы потому, что был поражен тем, как представитель привилегированного, по его понятиям, круга общества запросто выходит на ринг, причем не один, а с мальчишками разного возраста, которых тренирует в свободное от работы время. Такое не укладывалось в голове, и, признаться, сказал он тогда переводчику, не совсем поверил напечатанному. Не поверил, но запомнил: и сам рассказ, и доброе, чуть скуластое лицо прокурора, его улыбчивые глаза, мягкие, полные губы (по народным приметам, признак сердечности).

И теперь, увидев его в кемпинге, хозяин обомлел, не поверив поначалу глазам: мистер Виноградов, словно сойдя со страниц красочного журнала, предстал перед ним собственной персоной. Было от чего прийти в изумление. Ну, тут он своего шанса не упустит. Не успокоившись до тех пор, пока не узнал у гостя, все ли правдиво в очерке, индиец немедленно запросил у Валерия Павловича автограф. Разумеется, на журнале. Через несколько дней автограф в увеличенном виде красовался на одной из рекламных витрин кемпинга. Правда, мистер Виноградов тоже оказался смекалистым и тут же попросил хозяина раздобыть ему экземпляр «Совьет лэнда», что и было незамедлительно исполнено. Отправленный за ним посыльный вскоре вернулся с несколькими журналами.

Потом у себя в номере Валерий Павлович со смешанным чувством радости и неловкости рассматривал свое изображение, ожидая прихода переводчицы. Почему-то с грустью вспомнил свою мать: как бы порадовалась она сейчас за сына…

Помнил он ее плохо — она умерла, когда ему было всего восемь лет. Очень шустрый и бойкий мальчишка, он не прочь был подраться со сверстниками, организовать набег на чужой сад и часто доводил мать чуть ли не до полного отчаяния. «Посмотрел бы на тебя отец…» Это были самые сильные слова упрека, с которыми она обращалась к сыну. Родился Валерий в санитарном поезде, переполненном ранеными бойцами, — мать его была медсестрой. Отца своего никогда не видел. Его отец, военный летчик, сражался с фашистскими стервятниками. И что самое трагичное — погиб спустя несколько дней после 9 мая 1945 года в боях с не желавшими капитулировать гитлеровцами из группировки генерал-фельдмаршала Шернера. Осатаневший фашистский командующий не пожелал прекратить бессмысленное сопротивление и обрек на гибель многих своих и чужих солдат.

Жена пережила мужа всего на четыре года. Так Валерий остался круглым сиротой. Но даже в этой тяжелой, необратимой беде ему повезло: его взяла на воспитание сестра матери Прасковья Петровна Виноградова, учительница истории и замечательный, редкой души человек, коммунист. Она не имела своей семьи, все свободное время проводила в школе, занималась с ребятами в кружках и посещала их родителей. Теперь появилась новая забота, и Прасковья Петровна окунулась в нее со свойственной ей страстью.

Виноградов до сих пор не может понять, как это ей удалось, такой тихой, скромной, почти незаметной, совладать с ним — горячим, нетерпеливым, заводным и вместе с тем неорганизованным мальчишкой. Но сколько бы Валерий Павлович ни напрягал сегодня память, не припомнить ему случая, чтобы она кричала на него или хотя бы повысила голос.

Всегда ровная, спокойная, не поддающаяся раздражению, Прасковья Петровна вела себя так, будто никаких проступков его не замечала. Лишь укоризненно поглядывала на него. Иногда усаживала рядом с собой, чтобы рассказать еще одну историю из биографии тех, чьи имена значились в учебниках. Говорила с увлечением, страстью, обходясь, однако, без нравоучений и параллелей. В этом крылась небольшая педагогическая хитрость: мальчик ожидал укоров, сравнений (не в его пользу, разумеется) с теми, чью жизнь тетя так красочно живописала, а их не было. Дескать, разберись сам. Подумай, соотнеси свои поступки с их.

Он слушал, и ему действительно становилось порой невыносимо стыдно, что доставляет ей столько хлопот. Ей, этой милой и доброй женщине, целыми днями занятой в школе, да еще обремененной из-за него кучей домашних забот. Валерий на время затихал, становился исполнительным, преданно заглядывал ей в глаза, ожидая, видимо, похвалы, но Прасковья Петровна лишь молча улыбалась, изредка поглаживая его по голове.

Впрочем, умела она быть и твердой, решительной, не допускающей никаких возражений. В такие минуты лицо ее приобретало суровое, непроницаемо жесткое выражение. Разговаривала короткими, рублеными фразами, но с въедливо-ехидной вежливостью, что особенно действовало на него.

Так было, когда он стал пропускать уроки, и Прасковья Петровна за руку привела его в класс, где и провела целый день за последней партой. Все повторилось и в последующие дни, с той только разницей, что тетя лишь заглядывала к нему — не сбежал ли? За полторы недели такого надзора он уже и думать перестал о возможности пропускать уроки.

Так было, когда Валерий стащил с прилавка в магазине небольшой кусочек колбасы (как он потом признался, не для себя — для товарища), и она без крика, без шума дала ему в руки полтинник, повелев отправиться с ним к продавщице и извиниться перед ней за содеянное. Ох, как тяжело дались ему шаги до магазина и какими труднопроизносимыми стали вдруг слова о прощении. Но с тех пор остерегался зариться на чужое. И другим не позволял.

— Зато я теперь твердо убежден, — горячо объясняет мне Валерий Павлович, — что добром, твердым, разумным воздействием можно добиться большего, нежели наказанием. Это вообще. А в частности, конечно, разные встречаются и дети, и взрослые: одни никак не реагируют на возможную кару, других портит неумеренное мягкосердечие. Но доброта, я уверен, не может не дать хороших всходов. Поймите меня правильно, я имею в виду не всепрощенчество, а именно доброту — действенную, конкретную, требовательную. Ведь и наказание в применении к определенной личности может оказаться благом — либо для нее самой, либо для общества.

Знаете, — продолжает Виноградов, все более волнуясь, — не могу себе простить одного промаха, допущенного сразу же после окончания Московского университета, когда был назначен в Старице следователем прокуратуры.

Привели ко мне мальчишку. Как водится, протоколы, документы, очевидцы. И сам виновник налицо. Злой, мне показался, наглый, неисправимый преступник. Хоть бы какую-нибудь слезинку выдавил из себя, хоть бы показное раскаяние продемонстрировал. Ну а я жму. По всем статьям закона. Как же, у меня власть, сила, я общество защищаю, а он этому обществу пакостит, да еще упорствует. Мне бы в своем упоении властью сообразить, что паренек только хорохорится, по глупости в бутылку лезет. Мне бы его на задушевный разговор вызвать, а я допрашиваю, самодовольно, уверенный в своей правоте. Подросток и вовсе замкнулся: то отмалчивается, то грубит или, еще хуже, хамит.

Словом, был суд, и попал Виктор в колонию для несовершеннолетних. Вернулся, проведя несколько лет не в самим лучшем, сами понимаете, обществе. Поднабрался всякого, да и страх перед уголовным наказанием преодолел. Через несколько месяцев — ему только восемнадцать исполнилось — новый фортель, похлеще первого. Дали ему четыре года. В двадцать два вернулся. Заматерел, обозлился, волком ходит. Как-то встретил на улице, спрашиваю: «Ну как?» Он в ответ с подленькой улыбочкой: «А никак. Тюрьма — это еще не фронт». Я было вскипел, дескать, сопляк, что тебе ведомо о войне, кто дал право сравнивать? Виктор только грязно выругался и ушел.

Через три месяца узнаю, что накуролесил он по-новому, да так, что двенадцать лет лишения свободы, заработал. В тридцать четыре, значит, выйдет. С совершенно изломанной судьбой, не приспособленный к труду без команды, к общению с нормальными людьми, с извращенными понятиями о человеческих ценностях. Страшно мне стало. Может, и не положено прокурору такое говорить, но исправительные учреждения — это не только школа исправления, но порой и школа зла, творимого матерыми преступниками, которых уже ничем не проймешь. Случается, их «педагогика» берет верх над педагогикой официальной, особенно если попадаются «ученики», слабые душой и сердцем.

Судьба Виктора перевернула и мою судьбу, мои взгляды на преступность подростков. Стараюсь с тех пор делать все, чтобы по первому разу не доводить дело до суда. Вот такой принцип справедливости к ребятишкам исповедую. Нет неисправимых — есть плохие исправители, а плохие исправители — почти всегда плохие люди. Что было бы со мной, не попадись на моем жизненном пути с самого детства хорошие люди? Я ведь, по сути, был неким вариантом того же Виктора. Ну пусть несколько мягче, менее резким, но кто знает, что со временем вышло бы из меня? Спасибо Прасковье Петровне, которая сделала все, чтобы исправить мой характер, заставила меня учиться, работать. Да и потом везло на хороших людей.

…Валерий начал больше внимания уделять учебе, подтянулся, избавился от разболтанности и этакого хулиганистого удальства. Как всякого мальчика, его вскоре привлекла техника. Стал учиться водить машину. Получалось неплохо. Попалась на глаза заметка о знаменитом нашем боксере Королеве, захотелось и себя попробовать. Тоже получалось неплохо. Как было не поверить в себя?

Случилось так, что без малого год проработал в Москве таксистом. Даже в мыслях не имел, насколько это обстоятельство, ничем вроде не примечательное, скажется на всей его дальнейшей жизни. А вот, поди ты, сказалось.

Когда пришло время идти в армию, его направили учиться в сержантскую школу. Кончал ее успешно. Автодело уже знал, к дисциплине приучен, трудолюбив, понятлив. Что еще требуется, чтобы армейская жизнь не казалась такой трудной? Его хвалили, ставили в пример другим. То же было и в части, куда он прибыл, как говорится, для дальнейшего прохождения службы.

Вскоре потребовался хороший водитель для работы в Москве, в воинском учреждении. Отбирали строго, придирчиво. Пожалуй, уверяет сейчас Валерий Павлович, конкурс на юридический факультет в МГУ, где даже среди отслуживших в армии было восемь человек на место, казался ему потом менее трудным, нежели тот, воинский. Он его и выдержал успешнее других потому, что кроме мастерского владения водительской техникой отличался еще прекрасным знанием Москвы, чему придавалось особое значение. Работа в таксопарке столицы сыграла свою роль: Виноградов прошел по всем статьям.

Так он стал шофером машины Маршала Советского Союза, главнокомандующего Ракетными войсками стратегического назначения Н. И. Крылова. Высокоодаренный военачальник, руководивший войсками в крупнейших сражениях и операциях Великой Отечественной войны, Николай Иванович Крылов был добрым и деликатным человеком, требовательным и справедливым, для которого забота о подчиненных уже давно стала жизненной необходимостью. Он относился к Валерию ничуть не хуже, чем к собственному сыну. Сержант пришелся ему по душе — отношением к делу, скромностью, умением читать дорогу, слушать машину, полным отсутствием подобострастия, чем порой отличаются водители начальственного транспорта. Всегда подтянутый, свежий, бодрый, Виноградов исполнял свои нелегкие обязанности без видимого напряжения, с достоинством, соблюдая ту самую дистанцию, которая не возводила между ним и маршалом непреодолимой стены, но в то же время не препятствовала их человеческому сближению и общению. И Николаю Ивановичу это в нем нравилось. Как, впрочем, и его семье.

Главком всячески поощрял его занятия боксом, даже приходил на соревнования, в которых участвовал Виноградов, и болел за него. Когда однажды неведомо каким образом заподозрил, что сержант собирается забросить спорт, строго-настрого запретил ему это. И не просто приказом, а пояснив ему, какими необходимыми достоинствами он обладает, чтобы стать настоящим боксером. Удивительно, но то же самое говорили ему в разное время тренеры, отмечая его быстроту реакции, ловкость, гибкость.

Они много говорили между собой в длительных поездках — маршал и сержант. Так получилось, что, ничего не выпытывая, Николай Иванович узнал о Виноградове почти все: и о его детстве, и о родителях, и о трудном сиротстве, скрашенном материнскими заботами Прасковьи Петровны. Однажды Н. И. Крылов дал Валерию отпуск и велел поехать в Калининскую область поздравить тетку с днем рождения, да просил не забыть чего-нибудь купить для нее. Сам тоже дарил подчиненному подарки — и ко дню рождения, и к праздникам. И не было в этом ни начальственной снисходительности, ни игры в демократичность — просто один человек делает приятное другому.

Валерий Павлович рассказывает обо всем с нескрываемой гордостью. Не с той, которая в устах иного хвастуна выглядит как желание поставить себя рядом с большим человеком, приобщиться к важным событиям. В его словах — сыновняя любовь к человеку, без участия которого он не стал бы тем, кем стал.

Действительно, по мере приближения конца службы Николай Иванович все чаще заводил речь о будущем Валерия. Смущаясь и робея, сержант заметил, что не прочь был бы остаться на сверхсрочную и, если товарищ Маршал Советского Союза окажет ему доверие…

Маршал Советского Союза решительно возразил:

— Послушай меня, Валерий. Я, конечно, тебе доверяю и был бы рад иметь такого водителя. Но ты ведь парень умный, начитанный. Шоферская специальность никуда от тебя не денется. Пока есть время, давай-ка, брат, учись. Хочешь, совет дам? Поступай на юридический факультет. Юстиция — хорошее поприще для таких людей, как ты. Почему? Поясню. Знаешь, что в переводе с латыни значит юстиция? Справедливость. А мне кажется, что в тебе это чувство справедливости есть. Не может не быть, судя по пережитому тобой. Послушайся старшего.

Николай Иванович в полном смысле слова засадил Валерия за учебники — готовиться к вступительным экзаменам. Нередко в пути устраивал ему короткие проверки, следил, чтобы для занятий у сержанта оставалось свободное время. А когда пришел час увольнения из рядов Советской Армии, который совпадал с началом экзаменов в МГУ, подарил Виноградову костюм.

— Ты, Валерий, сдавать в нем ходи, не в армейском. Не надо в форме щеголять, подчеркивая ею права на льготы. Они у тебя, эти права, в документах обозначены. И ничего больше к ним не надо. Ну, ни пуха ни пера! — И, зная, что сержант никогда не решится ответить, как принято в подобных случаях отвечать, сам добавил: — К черту, к черту!.. Не забудь сообщить о результатах. Да, бокс не бросай. Это тебе мой приказ.

Он не забыл. Результаты были отрадными — две пятерки, две четверки, что дало ему право стать студентом.

Валерий Павлович Виноградов — «крестник» двух коммунистов с большим партийным стажем — скромной сельской учительницы истории Прасковьи Петровны Виноградовой и Маршала Советского Союза Николая Ивановича Крылова — через пять лет прибыл по назначению в город Старицу Калининской области с дипломом юриста и со значком мастера спорта СССР по боксу. Прибыл, чтобы приступить к работе следователя районной прокуратуры.

Ему было двадцать шесть, он был полон сил и надежд, жаждал успехов в следственном деле и не представлял себе жизни без бокса, в котором так хорошо заявил о себе за год до этого, завоевав первенство вузов Москвы. Что касается работы по профессии, то в Старице у него было широкое поле деятельности, а вот со спортом таких шансов не было. Маленький городок, редкие спортивные кружки при школах или ПТУ, провинциальная тишина, нарушаемая спорами болельщиков, никогда не видевших настоящих соревнований ни по какому виду спорта, тем более по боксу.

Загруженный работой, Валерий Павлович не бросал, тем не менее, мыслей о занятии спортом. Чтобы не терять формы, бегал, тренировался и присматривался в поисках хоть какой-нибудь возможности возобновить занятия боксом. Ее не было. Но случаю было угодно, чтобы она появилась.

Попалось ему дело о трудном подростке, и, исследуя корни его поведения, решил Виноградов поговорить с директором Старицкой средней школы № 1. Это было уже после истории с Виктором, оставившей нехороший осадок на душе Валерия Павловича. Но пока только осадок.

Горечь придет позже. Однако и осадка оказалось достаточно, чтобы не спешить с завершением дела очередного «клиента».

Тогдашний директор школы Георгий Георгиевич Тихонов встретил его так, словно давно ожидал прихода следователя. Хотя почему «словно». Он и в самом деле его ждал. Не мог же тот, разбираясь с подростком, обойти учителей. И не ошибся. Разговор с директором еще больше укрепил Виноградова в уверенности, что мальчишка может исправиться и нечего спешить с передачей дела в суд. Есть все законные основания прибегнуть к другим, не связанным с изоляцией, мерам наказания, которые могут оказаться более действенными, нежели меры крайние. Время показало, что он не ошибся.

Но в тот вечер, расставаясь после обстоятельного разговора с директором, неожиданно для себя услышал:

— Вы что же, так и собираетесь остаться мастером спорта при значке, но без перчаток?

— То есть?.. — спросил опешивший следователь.

— А то, что надо бы увлечь ребят этим видом спорта. Глядишь, отвлекутся от дурных забав. А что? Я, по-моему, дело говорю. Вот что, есть идея: не создать ли вам при школе секцию бокса?

— Мне?..

— Конечно, ведь вы — мастер спорта. Помещение я вам предоставлю. Можете приглашать из других школ тоже.

Должно быть, идея Георгия Георгиевича Тихонова попала на подготовленную долгими размышлениями почву, потому что Виноградов воспринял ее безоговорочно, словно свою собственную, им лично выстраданную. Даже удивился, как это ему самому в голову не пришло. Тем более что, занимаясь с ребятами, он как бы продолжит возложенные на него обязанности по профилактике правонарушений среди молодых людей.

Появление следователя на помосте в майке, трусах и боксерских перчатках кое-кто воспринял с удивлением. Дескать, несолидно, негоже сотруднику такого учреждения драться на кулачках с мальчишками разных возрастов, начиная от первоклашек. А когда назначили прокурором района, то и вовсе разъехидничались: одни дружески советовали бросить «это дело», другие — подумать о вреде, который он наносит «этим» своей карьере, третьи — и вовсе крутили пальцем у виска (были и такие).

Валерий Павлович продолжал свое, не обращая внимания на пересуды. Хотя поначалу было неприятно. Но однажды, встретив его на совещании, первый секретарь райкома Зоя Иосифовна Михайлова крепко пожала ему руку и громко, так, чтобы слышали присутствующие, похвалила:

— Хорошее дело делаете, Валерий Павлович. Большого воспитательного значения. Не мешают вам ханжи своими колкостями или советами? Если мешают, приходите в райком, поддержим. А начало у вас неплохое, очень неплохое.

И поддержали, как поддерживают сейчас руководящие работники Старицкого района и области — новый первый секретарь райкома партии, председатель исполкома Совета народных депутатов, прокурор Калининской области, как поддерживают сотни родителей, чьи дети прошли через руки Валерия Павловича. Да, да — сотни, точнее, более семисот, среди которых не один десяток трудных, стоявших на грани нарушения закона или уже нарушивших его.

Это только говорится так просто: попал под следствие, поговорил с Виноградовым, пошел к нему в секцию и стал человеком. На самом деле это трудный и сложный процесс. Нужна кропотливая, нелегкая работа с каждым в отдельности. Нужен учет характера, склонностей юноши, учет домашних обстоятельств, взаимоотношений между родителями. В конце концов, не каждый захочет в секцию бокса, значит, надо подыскать другое занятие (благо, сейчас в городе не без влияния Виноградова заработало много разных кружков и секций), надо заручиться согласием мам и пап. У некоторых представление о боксе, мягко говоря, неверное. Боятся за своих детишек. Одна мать даже спросила: «А вы собственного сыночка загнали бы в секцию?»

«Во-первых, — мягко ответил Валерий Павлович, — никто никого не загоняет, каждый приходит к нам абсолютно добровольно, по влечению души. Во-вторых, гляньте, пожалуйста, вправо. Видите, двое малышей боксируют? Так вот, тот, который в красной форме, мой Дениска».

При разговоре присутствовал новый директор школы, Алексей Иванович Веселов. Ему понравился спокойный ответ общественного тренера. Сам в прошлом чемпион по вольной борьбе, он хорошо знал воспитательную роль спорта, не говоря уже о его роли в физической закалке юношей.

О спортивной работе прокурора можно было бы, пожалуй, написать специальный очерк, но позволю себе вместо пространного описания привести выдержку из справки Прокуратуры Союза ССР, подготовленной в связи с тем, что В. П. Виноградов рассказывал на ее коллегии об опыте работы прокуратуры Старицкого района по предупреждению правонарушений несовершеннолетних и правовому воспитанию молодежи.

«Улучшение индивидуальной воспитательной работы с несовершеннолетними, — констатируют авторы документа, — во многом связано с активным личным участием прокурора района тов. Виноградова В. П. в этой важной работе. Мастер спорта СССР, он более 10 лет на общественных началах руководит спортивной секцией, в которой постоянно занимаются 50—60 подростков, в том числе ранее совершившие правонарушения. С членами секции ведется не только физическое, но и правовое воспитание… У подростков формируется активное отрицательное отношение к правонарушениям, воспитывается умение отстаивать права свои и других лиц, государственные и общественные интересы в предусмотренном законом порядке. Бывшие правонарушители (а их через секцию прошло за последние годы более семидесяти) снимаются с учета в инспекции. Ни один из занимавшихся у тов. Виноградова В. П. подростков не совершал за все эти годы ни одного правонарушения».

От себя добавлю, да об этом говорилось и на коллегии Прокуратуры Союза ССР, что преступность среди несовершеннолетних в районе практически сведена к нулю, если не считать отдельных проступков, которые, конечно, нарушениями закона не назовешь.

И еще позволю себе одну цитату. На сей раз не из официального документа, а из письма, адресованного Валерию Павловичу его бывшим воспитанником Анатолием Лапичевым. Дело прошлое, и мне разрешили назвать его фамилию.

«До занятий в секции бокса, — пишет он своему наставнику, — я сделал большой «черный» след, казалось, на всю жизнь… В данное время я солдат, вернее, сержант Вооруженных Сил. В свое время дважды толкнули меня «друзья» на неверный путь. Теперь я понимаю всю ту детскую «шалость» и во что она могла бы мне обернуться. Теперь я служу и думаю, что надо честной службой хоть немного смыть черноту прошлого следа. Сейчас мне никто не верит, что я мог совершить преступление. Замполит говорит: «На тебя не похоже, что ты был таким»… Валерий Павлович, спасибо Вам за все, что Вы для меня сделали!.. У меня появилось отвращение к сигаретам и спиртному… Вот написал Вам, и такое чувство охватило, словно поговорил с самым близким человеком».

Много хранится таких писем в служебном архиве Валерия Павловича. От разрядников и мастеров спорта, участников районных, областных и даже всесоюзных соревнований по боксу, воспитанников секции, от тех, кто победил себя, свои слабости, и победил на этих соревнованиях, от людей, обязанных ему незапятнанными биографиями. Город известен ныне своими спортивными традициями и трофеями победителей, замечательным тренером и прокурором — двумя званиями, объединяющимися в лице Виноградова, известного еще и своим опытом правовой работы среди молодежи. Потому, что не в одном только боксе он прославился успехами, иначе нечего было бы и обсуждать его деятельность на коллегии Прокуратуры Союза ССР, нечего было бы и опыт его распространять.

Действительно, Виноградов так поставил работу, так скоординировал ее с другими правоохранительными органами, со школами, предприятиями, общественными организациями, что ни один проступок подростка, не то что правонарушение, не остается незамеченным. Он и его ближайшие соратники по нелегкой профилактической прокурорской работе с юношами и девушками обладают сейчас точной и исчерпывающей информацией о конкретных ребятах, склонных к правонарушениям, об их родителях и обстановке в семье и о многом другом, что надо знать для предотвращения преступления. Ее готовит весь тот актив, на который опирается прокурор района и без которого вся его работа ничего бы не стоила. Он же, этот актив, помогает исправить оступившегося. Вот почему с такой благодарностью говорит Валерий Павлович об инспекторе РОВД по делам несовершеннолетних, директорах профессионально-технических училищ, о работниках райкома партии и исполкома, о депутатах, всегда готовых прийти на помощь, взять под свое крыло того, кто ошибся, кто попал под дурное влияние, и ликвидировать само это дурное влияние.

В распоряжении у закона много средств предупредить преступление, наказать преступника либо перевоспитать его. Можно, например, лишить родительских прав отца или мать, не занимающихся детьми или отрицательно воздействующих на них. Но тут стоит крепко подумать, говорит Виноградов, прежде чем прибегать к такой мере. Кто знает, как поведут себя дочь или сын, оставшиеся хотя бы без одного родителя. Вот почему Валерий Павлович предпочитает начинать профилактику с родителей. Нельзя ли изменить их поведение, повернуть лицом к детям?

Был в практике прокуратуры такой случай. Состоявший на учете в инспекции по делам несовершеннолетних ученик Луковниковской школы Петр Гуськов, назовем его так, совсем отбился от рук. С ним пробовали и так и этак — результат нулевой. Подросток продолжал совершать мелкие кражи, выпивать, пропускать уроки. Выяснилось, что в попытках перевоспитать его сами родители оказались плохими помощниками: мать ребенком не занималась, отец был хроническим алкоголиком, да еще ранее судимым за хулиганство, нецензурно ругался в присутствии сына, посылал его за спиртными напитками.

— Я решил вынести вопрос на сельский сход, — рассказывал мне Виноградов. — Ранее уже имел возможность убедиться в силе воздействия односельчан или трудового коллектива. Тут человек стоит лицом к лицу с соседями, с товарищами по работе и не знает, куда деваться от стыда. Поверите, иногда, узнав, что им предстоит выйти на люди, правонарушители буквально со слезами на глазах просят отдать их лучше под суд.

Так вот и с отцом Гуськова было. Алкоголик алкоголиком, а остатки совести сохранил. Словом, всыпали ему односельчане по первое, как говорят, число. Никаких там церемоний. Слушай, наматывай на ус и на жалость не бери. Тебя, брат, с детства знают, до самых корней. И бабку знали, и деда — умнота был, уважала вся деревня. А ты в кого пошел?

В данном случае пришлось еще прибегнуть к обращению в народный суд с просьбой об ограничении дееспособности Гуськова-старшего. Те, кто любил выпивать у него дома, были предостережены, а работников торговли, продававших мальчишке спиртное, привлекли к административной ответственности. Подключили школу, чтобы усилили контроль за поведением подростка. Короче, хотя все происходило не так быстро, обстановка в семье улучшилась, Петя окончил восемь классов, поступил в профтехучилище, стал механизатором, одним из лучших, между прочим. О нем даже в газете писали.

— И что, — недоверчиво спрашиваю я, — отец его напрочь бросил пить после того схода?

— Честно? Совсем пить сразу не бросил. Иногда выпивал — но уже не то, что прежде. Хватило ума не катиться дальше по наклонной.

Любопытная вещь: этот же вопрос задали Валерию Павловичу и на коллегии Прокуратуры Союза ССР, когда в качестве примера приводился случай с Гуськовым, и он ответил точно так же, как и мне, — без малейшей попытки приукрасить результаты своей работы, выдать желаемое за действительное. И тоже задал риторический вопрос: «Честно?» Нечестности не признает, очковтирательства — тоже. Характер? Принципы? Думается, и то, и другое.

Признаться, я удивлен, как его на все хватает: на бокс, на индивидуальную работу с подростками, на лекции, вечера вопросов и ответов, встречи с трудными подростками, их родителями и учителями, на написание статей в газету, юридическое консультирование трудящихся по месту работы и проживания. А ведь он еще и прокурор района, на нем ответственность за борьбу с преступностью, за соблюдение законности. У него как у коммуниста другие общественные и партийные поручения. Он, наконец, глава семьи, отец.

Отвечает без ложной скромности:

— Ничего, успеваю. И потом, я же спортсмен. Значит, и физически к нагрузкам подготовлен.

— К перегрузкам, вы хотели сказать…

— Я сказал то, что должен был сказать — к нагрузкам. До перегрузок не дойдет — я умею планировать.

Этот разговор у нас состоялся после коллегии Прокуратуры Союза ССР, на которой Валерий Павлович обстоятельно и толково рассказывал об опыте старицкой прокуратуры. Без рисовки, без суеты отвечал на заданные членами коллегии вопросы, не поддакивал, где считал необходимым — возражал. Человек, уважающий собственное и чужое достоинство.

Он уезжал с коллегии, отмеченный нагрудным знаком «Почетный работник прокуратуры», — награда, достающаяся в его годы не так уж часто. Награда, вполне им заслуженная.

Юрий Орлов, Георгий Скаредов

ОТВЕТ ДЕРЖАТ ХОЗЯЙСТВЕННИКИ

Оперативное совещание в прокуратуре Кировского района Москвы на этот раз было необычно бурным. Обсуждались задачи по выполнению законов, направленных на усиление борьбы с непроизводительными простоями вагонов, срывами договоров поставки, выпуском недоброкачественной продукции, излишним расходованием топливно-энергетических ресурсов и другими нарушениями в хозяйственной деятельности предприятий и организаций.

— Раньше мы мало значения придавали этим вопросам. Своим первоочередным долгом считали борьбу с различными криминальными правонарушениями, — говорил прокурор района В. И. Киракозов. — А на простои вагонов, недопоставку продукции по договорам смотрели как на второстепенное, вроде бы не относящееся к нашей компетенции дело, и ограничивались тем, что соответствующие претензии, если они к нам поступали, направляли на рассмотрение в вышестоящие хозяйственные органы и Госарбитраж. Конечно, применять в установленном порядке к виновной стороне штрафные санкции необходимо. Но одни эти меры мало влияют на положение дел. С фактами нарушений государственной дисциплины мы встречаемся, к сожалению, часто. Видимо, не все хозяйственные руководители ощущают свою личную, в том числе и материальную, ответственность за состояние дел на производстве. Наша задача в том и заключается, чтобы имеющимися правовыми средствами повысить спрос именно с руководителей предприятий и организаций.

— Значит, мы должны судить директора за то, что на подъездных путях завода вагоны долго не разгружались? — вступил в разговор один из следователей. — Наверное, тоже проблемы какие-то были, ведь не преднамеренно же он затягивал разгрузку. Поди, рабочих не хватало, машин. Дела-то хозяйственные, и решаться они должны в соответствующих инстанциях. А наша забота — изобличать убийц, расхитителей, взяточников.

— Да и причиненный государству ущерб может взыскать с хозяйственника-нарушителя само предприятие. Оно же имеет свою юридическую службу, — дополнил следователя молодой помощник прокурора.

— Вот, вот, — продолжал Киракозов, — именно так и рассуждают нарушители законов, кивают на других, мол, им не создали надлежащих условий для работы. А ведь организовать работу надлежащим образом должны они сами. Конечно, судить за нарушения государственной дисциплины — это крайняя мера, но полностью ее исключить нельзя. Мы должны и будем применять и эту меру, товарищи, если другие средства прокурорского воздействия на злостных нарушителей хозяйственного законодательства окажутся нерезультативными. Нам нельзя забывать, что государство несет большие убытки от различных нарушений государственной дисциплины. Дорого обходится стране каждый час простоя железнодорожного вагона. А сколько их сверх нормы задерживается на подъездных путях предприятий в течение месяца, квартала, года? А это значит, что другим предприятиям не будет поставлено в срок необходимое сырье, оборудование, различные материалы. Отсюда и нарушение ритмичной работы, и срыв выполнения плана производства крайне нужной продукции, в том числе товаров народного потребления. Поэтому мы и должны использовать в борьбе с подобными нарушениями законов все имеющиеся в нашем распоряжении средства, прежде всего правового и материального воздействия. Помощникам прокурора по общему надзору необходимо сейчас тщательно проверить, как исполняются законы, направленные на борьбу со сверхнормативными простоями вагонов, с нарушениями договоров поставок, прежде всего на тех предприятиях, руководителям которых уже вносились представления по этим вопросам или объявлялись предостережения о недопустимости нарушений законов. В зависимости от результатов проверок рассмотрим меры, которые сочтем необходимым применить.

Старший помощник прокурора по надзору за рассмотрением гражданских дел в судах Борис Леонтьевич Фрадкин внимательно слушал прокурора, но в разговор вступать не торопился. Трудная школа жизни, которую он прошел, определила его самостоятельный, деловой, продуманный подход к решению каждого вопроса, будь то бытовой или служебный.

Сызмальства оставшись без родителей, Фрадкин рано познал тяжесть физического труда и цену кровно заработанных денег. Он не искал легких дорог и семнадцатилетним в 1944 году добровольцем ушел в армию. Окончание войны застало его в авиационном училище. Вскоре врачи запретили ему заниматься летной практикой, но он остался в армии, был командиром наземного авиационного подразделения, а затем ротным комсомольским вожаком.

Семь лет армейской жизни, последующая учеба в юридической школе, а потом во Всесоюзном юридическом заочном институте, работа в судебных органах окончательно сформировали бойцовский характер и активную жизненную позицию Фрадкина. Когда двадцать лет назад он пришел на работу в органы Московской городской прокуратуры, то довольно быстро освоился, нашел свое место в коллективе и вскоре его уже считали квалифицированным прокурором. Занявшись одним из основных направлений прокурорской деятельности — надзором за рассмотрением гражданских дел в судах, Фрадкин не жалел ни сил, ни знаний, ни личного времени для совершенствования своего профессионального мастерства. Работы всегда было много. Выступления в суде, подготовка кассационных и надзорных протестов, исковых заявлений в суд, обобщение гражданских дел, чтение лекций, проведение бесед в трудовых коллективах, помощь молодым сотрудникам прокуратуры — вот далеко не полный перечень повседневных забот старшего помощника прокурора.

В таком крупном промышленном районе города, как Кировский, где гражданские дела рассматривают 7 народных судей, Фрадкин до недавнего времени один обеспечивал надзор за законностью отправления правосудия. Он успевал и участвовать в разбирательстве наиболее важных дел так называемых обязательных категорий, и своевременно проверять гражданские дела, рассмотренные без его участия, и опротестовывать решения, не отвечающие требованиям закона.

Обладая прочными знаниями действующего законодательства и судебной практики, в том числе и по делам о возмещении работниками причиненного государству материального ущерба, Фрадкин сейчас хорошо понимал, что прокуратура не занималась как следует этими вопросами. Конечно, прокурор прав. К нерадивым хозяйственникам, и прежде всего руководителям предприятий, надо применять всю силу закона, и в том числе меры материального воздействия. И инициатива в этом деле должна исходить от него, Фрадкина? В то же время материалы, на основании которых он должен готовить исковое производство, возникают, как правило, на других участках прокурорско-следственной работы — при расследовании хозяйственных преступлений, при проведении общенадзорных проверок и т. п.

Встретив взгляд Киракозова, он понял, что надо изложить и свою позицию. Поднялся. Фрадкин напомнил присутствующим на совещании, что борьба с различными посягательствами на социалистическую собственность, в том числе с бесхозяйственностью, расточительством, нарушениями государственной дисциплины, такими, как приписки, сверхнормативные простои транспорта, срывы договоров поставки продукции, является одним из важнейших средств защиты интересов государства.

— И в этой борьбе, — продолжал он, — нам, конечно, необходимо более широко использовать меры материального воздействия на виновных, прежде всего должностных лиц, от которых зависит правильная организация работы по сохранности социалистического имущества и соблюдению государственной дисциплины. Поэтому в первую очередь с них надлежит взыскивать нанесенные государству убытки. Тогда они, да и другие, оказавшиеся в их положении, изменят свое отношение к работе, будут строже следить за соблюдением существующих правил хозяйственной деятельности и договоров, сами повысят спрос со смежников, контрагентов, да и с подчиненных работников. При этом я хотел бы подчеркнуть, что проблема эта многоплановая, и здесь нужно постоянное взаимодействие работников всех направлений прокурорско-следственной деятельности. Я готов взять на себя координацию этой работы, подготовить методику сбора необходимых материалов и документов для предъявления исков. Но следователи, помощники прокурора по общему надзору, по надзору за исполнением законов органами дознания и предварительного следствия, по надзору за исполнением законов при рассмотрении уголовных дел в судах должны передавать мне необходимые материалы по обсуждаемым сегодня вопросам для подготовки искового производства.

…В работе по предупреждению и искоренению нарушений государственной дисциплины прокуратура Кировского района сумела установить постоянные связи с банковскими, статистическими и другими контролирующими органами. Проводились совместные проверки на предприятиях, был налажен взаимный обмен информацией. После совещания у районного прокурора Фрадкин зашел к старшему помощнику прокурора по общему надзору З. У. Мищенко. Вместе обсудили, какие сведения надо запросить, чтобы иметь полное представление о всех нарушениях государственной дисциплины. Вскоре после этого в прокуратуру поступили данные о приписках в отдельных строительных организациях, о штрафах, взысканных за сверхнормативные простои железнодорожных вагонов и за срыв поставки продукции на ряде предприятий.

Было решено провести проверки в тех строительных организациях, где банком выявлены факты приписок. Заинтересовали Фрадкина и предприятия, с которых были взысканы штрафы за простои вагонов и срыв поставки продукции, особенно мебельный комбинат и один из заводов управления металлообрабатывающей промышленности. С ними он и стал подробно разбираться.

Фрадкин запросил дополнительные сведения об убытках, причиненных мебельному комбинату невыполнением плана погрузки железнодорожных вагонов. Оказалось, что только за один год комбинат выплатил штраф в сумме свыше полутора тысяч рублей. Дорого обходится государству нераспорядительность!

Ущерб от бесхозяйственности очевиден, но прежде чем делать выводы, решать вопрос о мере и степени ответственности должностных лиц, необходимо было тщательно все рассмотреть. Возможно, что руководство комбината выдвинет такие аргументы, которые трудно будет опровергнуть. Вскоре обстоятельства дела прояснились. В соответствии с распределением обязанностей между руководителями обеспечение выполнения перевозок железнодорожным и автомобильным транспортом, организация работы транспорта на самом комбинате и осуществление мероприятий, направленных на повышение экономичности перевозок, были возложены на заместителя директора Земскова[2]. Он же руководил отделами материально-технического снабжения, сбыта, транспортным цехом, материальными складами. Значит, именно Земсков должен был организовать дело так, чтобы работы по погрузке вагонов выполнялись ритмично, в срок, чтобы не допускалось никаких срывов. Конечно, работа хозяйственника сложна и многообразна. Подчас даже в самом отлаженном механизме случаются сбои. А руководителям, занимающимся снабжением и сбытом, бывает особенно трудно. Подводят поставщики, партнеры, не всегда выпускается продукция надлежащего качества. И все это, безусловно, влияет на ритмичность работы. Ну что же, руководитель, взявшийся за столь сложную деятельность, обязан многое предвидеть, должен предугадывать возможные ситуации, умело устранять срывы.

Когда помощник прокурора познакомился с работой Земскова, поинтересовался его личностью, он смог убедиться, что заместитель директора не новичок в снабженческой и сбытовой деятельности. Ему за сорок. На предприятии он работает почти двадцать лет, был начальником отдела снабжения, да и в нынешней должности пребывает уже восемь лет. Правда, Земсков не имел специального образования. В свое время он окончил институт физической культуры и начинал свою трудовую деятельность на комбинате инструктором-методистом производственной гимнастики. Но в том, что Земсков — опытный хозяйственник, у Фрадкина сомнений не возникало. Об этом свидетельствовали и его награды. По отзывам руководства комбината он проявил себя как хороший специалист и организатор. В характеристике на него так прямо и отмечалось, что он способен «умело и оперативно решать сложные вопросы, связанные с бесперебойным обеспечением производства необходимыми ресурсами». Своей работой он заслужил уважение в коллективе.

Одна из особенностей гражданских дел, принципиально отличающих их от уголовных, в том и состоит, что здесь работникам прокуратуры приходится решать вопрос об ответственности не преступников, не каких-нибудь хапуг, расхитителей, взяточников, людей, думающих лишь о своих интересах, а работников, нередко уважаемых на предприятии, пользующихся авторитетом. В процессе проверки возник вопрос, как же получилось, что столь опытный хозяйственный руководитель допустил промашку, создал предпосылки для предъявления комбинату значительных штрафных санкций? Конечно, в первую очередь ответ на него должен был дать сам провинившийся. Но Земсков не склонен был полностью раскрывать прокуратуре все аспекты своей деятельности. Позиция его была примерно такой: вины моей нет, а в причинах материальных убытков разбирайтесь сами. Поэтому и объяснение его было на редкость краткое и лаконичное. Он написал, что спрос на мебель, изготовляемую комбинатом, понизился, произошло затоваривание магазинов, а отсюда и сложности с реализацией, и срывы в выполнении плана отгрузки вагонов. В свое оправдание он отметил также, что и комбинат предъявлял претензии торгующим организациям.

Поскольку заместитель директора слишком уж абстрактно осветил проблему, помощнику прокурора пришлось получить ряд дополнительных сведений из других источников, и вскоре Фрадкин пришел к твердому убеждению, что в понесенном комбинатом материальном ущербе все же повинен Земсков.

В соответствии со статьей 120 Кодекса законов о труде РСФСР руководители предприятий, учреждений, организаций и их заместители, а также руководители структурных подразделений на предприятиях, в учреждениях, организациях и их заместители несут материальную ответственность за непринятие необходимых мер по борьбе с хищениями, уничтожением, порчей имущества в размере своего среднего месячного заработка. По этим основаниям Фрадкин и подготовил исковое заявление о взыскании с Земскова в счет возмещения причиненного комбинату ущерба определенной суммы денег и представил документы на подпись прокурору.

Иск был предъявлен, и председатель районного народного суда поручил рассмотреть его В. Н. Молиной. Шестнадцать лет назад народ избрал Валентину Николаевну своим судьей. За это время через ее руки прошло немало дел о трудовых, жилищных, имущественных и иных гражданско-правовых спорах. Приходилось рассматривать иски и о взыскании ущерба, причиненного государству неправомерными действиями работников. Однако дел, подобных этому, у нее не было давно. Тщательно изучив предоставленные материалы и проведя все необходимые действия по предварительной подготовке дела, Молина назначила его к слушанию. Поддерживать исковые требования прокуратуры пришлось Фрадкину.

Однако заседание суда на этот раз не состоялось. Как часто бывает в подобных случаях, ответчик, а им был заместитель директора комбината по снабжению и сбыту Земсков, в суд не явился. Поведение ответчика в какой-то степени объяснимо. Кому хочется стоять перед судом и держать ответ за свои проступки? А здесь еще он твердо уверовал в свою невиновность. Не пришел в суд и представитель комбината. Такое отношение руководителей предприятия к предстоящему судебному разбирательству выглядело более чем странным. Ведь прокурор в своем иске так прямо и написал, что он предъявляется — «в интересах комбината». Таким образом, комбинат выступает в данном деле истцом. Однако руководство предприятия не спешило воспользоваться своим правом и представителя в суд не направило. И хотя подобные досадные срывы заседаний отрицательно влияют на работу суда, так как напрасно вызываются свидетели, другие участники процесса, теряют время в пустом зале прокурор, народные заседатели, Молина проявила присущую ей сдержанность и повторила вызов представителя комбината.

Спустя неделю судебное заседание состоялось. Молина заняла свое обычное место за судейским столом, в центре. Справа и слева от нее сидели народные заседатели. Т. Н. Тихомирова, сотрудник Московского института инженеров транспорта, и Я. В. Кадников, рабочий Останкинского мясокомбината. Несколько в стороне от судей — за небольшим столиком — секретарь судебного заседания Е. М. Антонова еще и еще раз проверяла, все ли готово для того, чтобы быстро и четко составить протокол судебного заседания.

Фрадкин бегло просматривал свои записи. Дело хотя и не представлялось ему трудным, тем не менее готовился он к нему тщательно. Важно было аргументированно доказать позицию прокуратуры, вину Земскова в нераспорядительности, повлекшей причинение ущерба.

Доверенность на ведение данного дела директором комбината была выдана старшему юрисконсульту А. Б. Кобину. Ответчик Земсков со своей стороны пригласил для участия в деле опытного адвоката Г. П. Гусеву.

Молина вела процесс четко и уверенно. Она привычно, как это делала всегда, объявила состав суда, разъяснила права сторон, напомнила о том, что решение суда может быть обжаловано, что стороны вправе знакомиться с протоколом судебного заседания и давать на него свои замечания. Казалось бы, что эти прописные процессуальные истины хорошо знают и адвокат, и прокурор, и юрисконсульт, отстаивающий интересы комбината, да и сам ответчик, и говорить о них — только терять время. Но Молина привыкла свято соблюдать все процессуальные моменты и не отступала от них ни на одном заседании. Во всяком случае, протестов на нарушение ею гражданско-процессуального законодательства не было.

Судья спросила у сторон, есть ли у них какие ходатайства. Адвокат Гусева встала и сообщила, что она просит приобщить к делу возражения Земскова на иск, характеристику, выданную ему администрацией комбината совместно с общественными организациями, ряд справок. Кроме того, она просила суд просмотреть некоторые документы, в их числе: отказы торгующих организаций, наряды, другую переписку между ведомствами. Ходатайство, конечно, было обоснованное, и суд полностью удовлетворил его. Все, что способствует рождению истины, должно быть тщательно исследовано и проверено.

Когда Фрадкин ознакомился с возражениями Земскова на иск, первое, на что он обратил внимание, это достаточно пространное объяснение всех причине Теперь заместитель директора уже не ограничился лаконичным «не моя вина». Он писал подробно, разбивая свои позиции по пунктам. Но вывод оставался прежним: все, что он мог, выполнил, но предотвратить наступившие последствия был не в силах, так как это зависело от других ведомств, и в первую очередь от торговых организаций. В подтверждение своей позиции он ссылался на соответствующие письма, разнарядки и т. п.

Изложив суть рассматриваемого дела, судья спросила прокурора, поддерживает ли он иск.

Фрадкин встал и твердо ответил:

— Да, иск поддерживаю.

Между тем представитель комбината, старший юрисконсульт Кобин занял на суде очень странную позицию. Можно было подумать, что прокуратура предъявила иск не к заместителю директора, а к нему лично. С такой энергией он стал оспаривать иск. Фрадкин подумал, что юрисконсульт, безусловно, высказывает здесь не свое личное мнение, а точку зрения руководства комбината.

— Мы иск не признаем, — заявил на суде Кобин. — Земсков в ущербе не виновен. Торгующие организации от нашей мебели отказывались. Так почему заместитель директора должен за это отвечать? Мы просим суд в иске отказать.

Однако дальнейшее исследование обстоятельств дела вскоре опровергло это заявление юрисконсульта, решившего всеми силами защищать честь «мундира». На суде было с достаточной полнотой установлено, что комбинат мог избежать материального ущерба. План перевозок грузов железнодорожным транспортом составляется и утверждается заблаговременно, а вагоны заказываются предприятием за 45 дней до начала квартала. Дальнейшее изменение плана не допускается. На суде Земсков пытался убедить, что отказы торгующих организаций от продукции комбината явились для него полной неожиданностью и предвидеть этого он не мог. Но ведь отказы случались и раньше. Кто, как не он, человек, занимающийся вопросами снабжения и сбыта, должен знать, как идет реализация продукции, пользуется ли она спросом по своему качеству, по стоимости и т. п. Если продукцию работники торговли не берут, именно он должен первым бить тревогу. Железная дорога свои обязательства по договору выполнила. Сколько было заказано вагонов, столько и поставлено под погрузку. А Земсков, не владея полностью обстановкой, не зная, как реализуется продукция, заказал вагонов значительно больше, чем комбинат мог использовать. Заказал на всякий случай, про запас. Но ведь вагоны могли потребоваться другому предприятию, которое испытывает затруднения в вывозе своей продукции, а поэтому и использовало бы оно их более рачительно. Вот и получается, как в известной поговорке: «И сам не ем, и другому не даю».

На суде было установлено, что Земсков лихорадочно искал пути к реализации мебели. И здесь он проявил себя неплохо. В конце концов нашлись потребители, но поскольку договора на доставку к ним мебели железнодорожным транспортом не было, использовали попутный автотранспорт.

И получился парадокс: не выполнив план перевозок грузов железнодорожным транспортом, комбинат в два раза перевыполнил план перевозок автомобильным транспортом. Прикрываясь этой «заслугой», Земсков теперь и заявлял о своей невиновности. Он-де сделал еще лучше, план-то перевыполнен.

— Доходы от этого превышают штрафные санкции, — говорил он на суде. — Кроме того, мы сами взыскали с других предприятий больше, чем заплатили.

Однако эти «заслуги», по-видимому, положительно оцененные руководством (план-то выполнен), не мог так же оценить суд, поскольку государственные интересы от такой практики страдали. Об этом говорил в своем выступлении помощник прокурора Фрадкин. Он особо подчеркнул, что ответчик Земсков несет личную ответственность за выполнение плана погрузки транспортных средств. Комбинат же уплатил почти 1,5 тысячи рублей штрафных санкций, которые никем не возмещались. Ссылка ответчика Земскова на то, что возникновению ущерба способствовали некоторые объективные причины, не может служить основанием для отказа в иске. Причиненный комбинату ущерб находится в причинной связи с упущениями Земскова в работе по отгрузке вагонов.

Районный народный суд полностью согласился с мнением прокурора и решил взыскать с Земскова в пользу мебельного комбината ущерб в сумме его среднемесячной заработной платы…

Прокурор, проводя те или иные проверки на предприятиях и в организациях, не вмешивается в их хозяйственную деятельность. Главная его забота — надзор за исполнением законов. Что же касается надзора за исполнением хозяйственного законодательства, то здесь есть некоторые особенности. Чаще всего прокурор остро реагирует, когда речь идет о хищениях, бесхозяйственности, приписках, выпуске недоброкачественной продукции. Но есть область хозяйственного законодательства, куда прокуратура заглядывает реже. Это, прежде всего, относится к соблюдению законов по поставкам продукции. Как-то привилось мнение, что это внутреннее дело самих предприятий, и если они не могут между собой договориться, то спор должен решать лишь арбитраж. И арбитраж, конечно, решает. С предприятий, не выполнивших обязательств, взыскиваются крупные штрафы. Они, как правило, становятся убытками этих предприятий, так как с должностных лиц, непосредственно виновных в срыве обязательств, зачастую никаких денежных сумм не взыскивается. И несмотря на то, что договоры поставок срываются гораздо чаще, чем, например, совершаются приписки или хищения, прокуратура все же реже предъявляет иски по таким вопросам, хотя указания на этот счет Генерального прокурора СССР весьма определенны — заниматься соответствующими вопросами надо оперативно и предметно, виновных должностных лиц за невыполнение планов и заданий по поставкам продукции следует привлекать к ответственности.

Эти указания помощник прокурора Фрадкин знал хорошо и всегда, когда подобные нарушения государственной дисциплины попадали в его поле зрения, тщательно разбирался с причинами их возникновения и предлагал принимать конкретные меры.

Когда прокуратуре стало известно, что один завод, подчиняющийся управлению металлообрабатывающей промышленности, только за год уплатил за недопоставку продукции более 46 тысяч рублей штрафных санкций, В. И. Киракозов предложил с этим внимательно разобраться. Да и с качеством продукции на этом предприятии было не все благополучно. И что больше всего настораживало, ущерб с виновных лиц не взыскивался, к ответственности никто не привлекался.

Елисеев был назначен директором завода совсем недавно, до этого работал главным инженером. Человек знающий, опытный. Однако на новой должности проявить себя не сумел. Меньше года он руководил заводом, но за это время предприятию пришлось выплатить штраф в значительном размере. Когда прокуратура района занялась этим делом, Елисеев уже значился «бывшим директором». Однако ответственность за расхлябанность и неорганизованность может нести и «бывший».

В прокуратуре Елисеев пояснил, что недопоставка продукции связана со срывами в поступлении сырья, плохим обеспечением предприятия автотранспортом. Вскоре выяснилось, что эти объяснения несостоятельны, так как иногда, уступая личным просьбам, ту же самую продукцию некоторым предприятиям отправляли даже без договоров. А это уже грубое нарушение государственной дисциплины. Директор, отдавая распоряжения о бездоговорном отпуске продукции, поступал не как человек государственный, радеющий за интересы производства, а как некий купчик, действующий по правилу: «лишь бы мне было выгодно». Его не волновало, что где-то ждут продукцию, обусловленную договором, что нарушается ритмичность производства.

Обращал на себя внимание и такой факт. Завод обязан был поставить в торговые организации формы для выпечки печенья «Орех» в количестве 25 тысяч штук. Соответствующие обязательства были скреплены, как положено, подписями и печатями. Но на этом все дело и кончилось. Работники торговли напрасно ждали формы. Их, правда, пытались изготовить, но что-то не получилось, работу приостановили, а потом и вовсе забросили. Так, в течение года ни одной формы и не изготовили. Поставлять было нечего.

Как бы поступил подлинный руководитель производства? Наверно, строго спросил бы с тех, кто должен был сконструировать, изготовить эти формы, заставил бы выполнять работу качественно и в срок и принял бы меры к безусловному выполнению своих обязательств по договору. Ничего этого Елисеев не сделал. Не давал он никаких указаний по этому вопросу ни главному технологу, ни главному конструктору, да и про самые-то формы все забыли. Теперь, давая объяснение прокурору, он припоминал, что хотел было дать указание технологу, но тот болел, что на заводе одно время отсутствовал главный инженер, и т. п. Но все эти «объяснения», по существу, ничего не объясняли. Главная же причина срыва поставок — безответственность, беспринципность, и прежде всего директора завода.

Обобщив материалы проверки, Фрадкин подготовил исковое заявление в суд, в котором ставился вопрос о взыскании с бывшего директора в пользу завода ущерба, причиненного нарушением государственной дисциплины. По поручению прокурора района он сам и поддерживал в суде исковые требования. Судебное заседание дважды откладывалось из-за того, что ответчик никак не хотел являться в суд. Но вот, наконец, суд все же состоялся. Однако завод, в чью пользу был предъявлен иск, для участия в деле своего представителя не прислал. Всем своим поведением руководители завода как бы хотели сказать, что двести — триста рублей, которые суд взыщет с ответчика, им не нужны, что у них оборот составляет сотни тысяч рублей. И не хотят они понять того, что решение суда имеет огромное воспитательное значение, показывает на практике, что должностные лица несут персональную, в том числе и материальную, ответственность за свои неправильные действия.

В суде Елисеев все же осознал свои нарушения, признал иск и, не дожидаясь, когда придет исполнительный лист, добровольно выплатил в возмещение причиненного ущерба деньги в сумме среднего месячного заработка.

Возвращаясь домой, Фрадкин, как бы подытоживая рабочий день, размышлял над делом Елисеева. В итоге-то он, Елисеев, признал, что в результате его нераспорядительности государство понесло убытки, которые он должен частично покрывать из своего кармана. Но такое «прозрение» наступило лишь после длительной процедуры — прокурорской проверки, судебного разбирательства. А ведь он был директором. Коль скоро он допустил нарушение, повлекшее выплату штрафа, то почему не стал возмещать ущерб до суда и без суда? Видимо, потому, что причислял свои личные промахи к обычным издержкам производства.

Фрадкину вспомнился и другой случай, когда начальник строительного управления в ходе проверки и подготовки искового материала, не дожидаясь передачи прокурором материалов в суд, добровольно возместил в установленной законом сумме ущерб, причиненный приписками. «Значит, — мысленно рассуждал Фрадкин, — надо больше заниматься с хозяйственными руководителями, разъяснять им требования закона, прокурорско-следственную и судебную практику, вести индивидуальную работу с конкретными материалами в руках. А вообще-то неплохо было бы собрать руководителей предприятий всего района и рассказать им обо всем, что делается прокуратурой и другими правоохранительными органами по борьбе с нарушениями хозяйственного законодательства. Можно использовать материалы и прокурорских проверок и гражданских дел, в которых по искам прокурора с руководителей взыскивался судом ущерб, причиненный приписками, сверхнормативным расходованием энергоресурсов, срывами поставок продукции, выпуском недоброкачественных товаров и другими нарушениями в хозяйственной сфере».

С таким предложением Фрадкин на следующий день и зашел в кабинет районного прокурора.

— Идея неплохая, — сказал Киракозов, выслушав Фрадкина, — но такое мероприятие надо тщательно подготовить. Разговор с хозяйственными руководителями будет полезен только в том случае, если требования закона мы хорошо аргументируем фактами, практическим материалом, если сумеем на конкретных примерах показать реальное влияние на результаты хозяйственной деятельности строгого соблюдения хозяйственного законодательства и тот огромный материальный и моральный вред, который наносится нарушениями законов.

Пригласив старшего помощника прокурора Мищенко, прокурор сказал:

— Зоя Ульяновна, вот Борис Леонтьевич вносит предложение о проведении совещания с хозяйственными руководителями по вопросам соблюдения хозяйственного законодательства. Дело это нужное. Я прошу вас принять в нем активное участие и вместе с Борисом Леонтьевичем в течение двух недель подготовить необходимые материалы. А решение организационных вопросов я беру на себя.

Геннадий Полозов

ПРОТЕСТ ПРОКУРОРА

В приемную прокуратуры не вбежала — ворвалась, растолкав очередь ожидающих, средних лет грузинка, осунувшаяся, с проседью в волосах.

— Моя фамилия Бахтадзе, — торопливо сообщила она, оглядываясь на дверь. — Спасите моего сына. Он невиновен! Он не убивал! Поверьте мне, поверьте! — И, сорвавшись на крик: — Я погубила его собственными руками! Я погубила его!

Я усадил женщину, дал воды. Зубы ее стучали по стакану. Она обмякла, заплакала. Но и немного успокоившись, она так и не смогла вразумительно объяснить суть дела.

— Поговорите с адвокатом. У вас есть его жалобы. И мои тоже. Он же юрист, старый юрист, и он говорит, что сын невиновен. Почему ему не верят? Почему везде говорят, что осужден правильно? Но неправильно ведь! Я мать, и я знаю, что Тамази не мог убить человека. Не мог, не мог! Ему всего 19 лет, спасите его!

Бахтадзе опять стала переходить на крик.

Трудно, невозможно привыкнуть к человеческому горю, если даже встречаешься с ним лицом к лицу каждый день. И особенно трудно видеть материнское горе. Мать нельзя убедить, что сын виновен, если она хоть немного в этом сомневается. Бесполезны все доводы рассудка в споре с болью души. Но даже тогда, когда виновность очевидна, мать все равно будет спорить. Она не будет приводить доказательств, она вложит в ничего не значащие для юриста доводы всю страсть своей убежденности, всю силу своего желания отвести от сына беду, она переведет разговор в колею человеческих чувств и попытается сделать юриста безоружным.

Трудно отказать такой матери сразу, решительно, не оставив надежды. В этих случаях я обычно начинаю говорить что-то вроде того, что «успокойтесь, мы еще раз разберемся, истребуем дело, тщательно проверим», хотя часто заведомо знаю, что дело разобрано правильно и другое решение невозможно. Видимо, во многом потому, что у нас не хватает мужества лишить человека надежды, рождаются повторные жалобы, которые ложатся на нас двойным грузом, а людей заставляют тщетно обивать пороги приемных.

В этот раз мое положение облегчалось тем, что я не был знаком с делом, и те слова, которые я, бывает, говорю невнятно, сегодня можно было сказать веско и уверенно. И я их сказал.

Вернувшись из приемной в кабинет, попросил надзорное производство по этому делу. Оно оказалось пухлым и изрядно потрепанным — видимо, прошло не через одни руки. Бегло перелистываю. Жалоба адвоката, жалоба матери, заключение прокуратуры района об обоснованности осуждения Т. Г. Бахтадзе, ответ — отказ, копия приговора, опять жалоба матери, еще жалоба матери, ответ — отказ, жалоба матери…

Прочитал приговор — весьма убедительно на десяти страницах через один интервал. Вину на следствии признал, в суде отказался давать показания. Виновность в убийстве доказана. На основании изложенного и руководствуясь… 8 лет лишения свободы в колонии усиленного режима.

Заключение прокуратуры района:

«Доводы жалобы несостоятельны, на основании изложенного… в принесении протеста отказать».

Это в конце. А на первых пятнадцати страницах фабула дела, доводы жалобы, их опровержение, доказательства.

Нейтральным стилем, без единого эмоционально окрашенного слова, бесстрастно, аскетически скупо строились строчки в обстоятельства дела.

«10 января 1979 года рабочие ремонтно-строительного управления Гущин и Бахтадзе днем, в рабочее время, распивали спиртные напитки. Примерно в 17 часов после употребления пива и крепких алкогольных напитков Гущину стало плохо, и он потерял сознание. Бахтадзе, имея намерение доставить Гущина домой, но не зная его адреса, остановил грузовую машину, положил Гущина в кузов и привез к дому № 25 по улице Советской. Во дворе он посадил Гущина на скамейку, а сам направился к жильцам дома в надежде узнать у них адрес Гущина. Увидев Гущина, гражданин Линников заявил, что знает место его жительства, и вызвался помочь доставить Гущина домой. Бахтадзе остановил такси, с помощью граждан посадил Гущина на заднее сиденье, и вместе с Линниковым они направились на проезд Гоголя. Здесь, у дома № 5, они высадили Гущина, завели его во двор и положили на бетонный стол. Линников высказал предположение, что где-то в близлежащих домах должна быть квартира Гущина, и отправился на розыски, а Бахтадзе остался с Гущиным».

Читая эту прелюдию, невольно поймал себя на мысли, что по-человечески Бахтадзе можно, пожалуй, посочувствовать. Хоть и сам «на бровях», но товарища, судя по всему, намеревался доставить домой. Приговор, естественно, не может передать всех оттенков состояния Бахтадзе, но, надо полагать, что в этот двухчасовой отрезок времени ему довелось не один раз чертыхнуться в сердцах, перетаскивая тело ослабевшего приятеля. Любопытно, хватило бы у Бахтадзе терпения и упорства проделать то же самое в трезвом виде?

«Чтобы привести Гущина в чувство и узнать его адрес, Бахтадзе несколько раз ударил его рукой по лицу. Немного придя в себя, Гущин стал ругать Бахтадзе нецензурными словами. Обидевшись, Бахтадзе нанес ему кулаком по голове несколько ударов.

Через несколько минут, примерно в 19 часов, после безрезультатных поисков вернулся Линников. Чтобы Гущин не замерз, Бахтадзе предложил занести его в ближайший подъезд и там оставить. Вдвоем они затащили Гущина в подъезд дома № 5. Линников вышел, а Бахтадзе задержался и, будучи обозленным на Гущина, ударил его ногой. Гущин стал браниться. Тогда Бахтадзе схватил валявшийся в подъезде осколок бутылки и с целью убийства нанес Гущину несколько ранений в область шеи. После этого Бахтадзе вышел из подъезда, догнал Линникова и по пути незаметно выбросил осколок бутылки. В результате полученных повреждений Гущин скончался».

Так обстоятельства этого уголовного дела распались на две, можно сказать, прямо противоположные друг другу половины. Вначале — почти трогательная забота о безопасности приятеля, потом — садистское убийство из-за ничтожного повода. Пытаюсь осмыслить логику действий Бахтадзе, но сразу же ловлю себя на том, что делаю это исходя из категорий здравого смысла, из того, как бы поступил нормальный человек. Бахтадзе же был пьян, и это меняет дело. Реакции пьяного человека, как выражаются психологи, неадекватны обстановке. В переложении на наш обыденный язык это означает, что от пьяного всего можно ожидать.

И все же, безобразничают, куражатся во хмелю многие. Но убить?.. Значит, алкоголь, видимо, не причина, как это порой представляют, а лишь условие, способствующее обнажению человеческого естества. Значит, и трезвым такой человек не паинька, в нем, в его характере что-то должно проявиться такое, что даст ключ к пониманию его пьяного поведения.

Что за человек Т. Г. Бахтадзе? Каков он трезвый? Способен ли убить? Задал себе эти вопросы и понял, что сделал это преждевременно — сбили с привычного хода мыслей нетипичные обстоятельства, предшествующие преступлению. Когда проверяешь уголовное дело, лучше начинать с анализа доказательств. Так надежнее, так труднее ошибиться, легче избежать предубеждения к личности, которое может подсознательно наложить отпечаток на объективность оценки и суждений. Способен — не способен… Все это зыбко, расплывчато и субъективно. Нет у нас точных инструментов, которыми можно было бы выявить подобного рода «способности». До совершения преступления, кстати, такой вопрос вообще звучит безнравственно. Способен к убийству тот, кто убил, — это единственное, что можно сказать с полной определенностью. А значит, нужно прежде всего смотреть доказательства.

Хорошо, когда доказательства очевидны, не вызывают сомнений и критики. Хорошо, когда есть прямые очевидцы преступления или когда убийца потерял на месте происшествия свое удостоверение личности. Сложнее, когда нет ни того, ни другого, а есть только тонкая цепочка косвенных улик. Каждая улика сама по себе не является прямым доказательством преступления. Доказательством является только вся совокупность сплетенных в цепочку улик. Разорви цепочку, выбей одно звено — и нет доказательства, есть набор разрозненных фактов. Весь судебный процесс — это проба на прочность, проба на разрыв. Обвиняемый считается невиновным до тех пор, пока его виновность не будет установлена приговором суда. До приговора сомневаться в виновности вправе каждый. И участники процесса бомбардируют доказательства сомнениями. Если сомнение (обоснованное, не голословное) не удастся разрешить, оно толкуется в пользу обвиняемого — он вправе им пользоваться как полноценным доказательством невиновности.

Но проверка доказательств не заканчивается судебным процессом. Есть еще суд кассационной инстанции, где три судьи-профессионала, прокурор, адвокат вновь испытывают их на объективность, достоверность, процессуальную безукоризненность. Приговор вступает в законную силу. Однако и после этого он может быть подвергнут проверке — теперь уже в порядке надзора. Это и есть система гарантий справедливости и объективности правосудия, система с двойным, тройным запасом надежности.

Сейчас очередь дошла до меня, и я должен сказать свое слово. Я проверю доказательства сомнениями, я буду придирчивым, въедливым и дотошным, я буду буквоедом, скептиком и нигилистом, но я должен убедиться, что человек наказан справедливо. Это моя работа и одновременно дело моей совести.

Для прокурора очень важно выработать личное, внутреннее убеждение. Это убеждение складывается прежде всего на основе имеющихся доказательств, но и не только доказательств. Когда зарождаются сомнения относительно каких-то моментов, когда эти сомнения развиваются, крепнут и начинают оформляться в определенное решение, когда предстоит окончательно утвердиться для себя в правильности этого решения, чтобы потом до хрипоты его отстаивать как свое личное, кровное дело, возникает необходимость выйти за рамки доказательств и заглянуть в лицо, в глаза человека, к судьбе которого ты прикасаешься. Но сложность состоит в том, что воочию ты не можешь этого сделать. И тогда из скупых строк протоколов, справок, характеристик начинаешь реконструировать его личность, чтобы ответить самому себе на вопрос: мог ли совершить этот человек то, в чем ты сомневаешься, способен ли? Непросто это. Много здесь субъективного, много интуитивного. Больше от веры идешь, чем от факта. И потому в открытом споре конечно же не положишь на чашу весов свою веру, неприкрытую одеждами строгих аргументов. Она останется при тебе, она будет укреплять твою убежденность, она поможет тебе быть убедительным.

Обстоятельства происшедшего суд изложил в приговоре так, как их описывал Бахтадзе на предварительном следствии. Когда Бахтадзе знакомился после окончания следствия с материалами дела, он отказался признать себя виновным в убийстве, не отрицая, впрочем, всего, что было вплоть до того, как Гущина затащили в подъезд дома № 5. Такое случается в практике. Когда обвиняемый узнает, что прямых свидетельств нет, а в основу обвинения положены его собственные показания, он порой не может избежать соблазна испытать судьбу на удачу — лучше нечестным гулять на свободе, чем честным сидеть в тюрьме.

Вот тут-то и проверяется мастерство следователя: сумел ли он закрепить признание обвиняемого объективными доказательствами или положился на «порядочность» своего подопечного, на его слово.

Судя по приговору, следователь не был застигнут врасплох поворотом в позиции обвиняемого. Как только Бахтадзе написал явку с повинной, с ним был совершен выезд на место происшествия. Во дворе дома № 5 Бахтадзе в присутствии понятых нашел осколок бутылки, которым он нанес ранения Гущину. Экспертизой обнаружены на осколке пятна крови, совпадающей по группе с кровью Гущина.

В приговоре фигурирует и такое доказательство. Как показал Бахтадзе, после убийства Гущина он отправился в ближайший кинотеатр. Помнит, что был сеанс в 19.30. Но кино смотреть не стал, «не было настроения». Выйдя из кинотеатра, он встретил мать, и они вместе пошли домой. Когда на следующий день к ним пришли работники милиции, мать Бахтадзе рассказала им, что, встретив у кинотеатра сына, обратила внимание на то, что правая рука у него была в засохшей крови. На ее вопрос сын ответил: «Значит, кто-то получил». Эти показания и явились непосредственным поводом для задержания Бахтадзе.

Мне вспомнились причитания Бахтадзе в приемной прокуратуры: «Я погубила его собственными руками!» Видимо, она имела в виду эти свои показания. Сознавала ли она в тот момент всю ответственность своего свидетельства, сознавала ли, какой груз взяла на свою душу? На этот вопрос никто не ответит, кроме самой Бахтадзе. Но факт остается фактом — свои показания она подтвердила на всех последующих допросах, в том числе и в суде. Она честно сказала о том, что видела. И даже когда оказалось, что ее слова стали уликой против сына, она повторила их вновь. Значит, эта женщина не умела лгать.

Беглое ознакомление с доказательствами по материалам, подшитым в надзорном производстве, оставило впечатление о достаточной обоснованности приговора. Но это конечно же только впечатление. Чтобы оно стало убеждением, надо посмотреть на доказательства, как говорится, «в натуре», надо пощупать их собственными руками.

Если бы меня спросили, какое главное качество отличает профессию юриста, я бы ответил: критический склад ума. Речь, естественно, идет о свойстве не врожденном, а приобретенном годами практики. Юрист ничего не примет на веру и никогда не возьмется судить о чем-либо, не располагая достаточной информацией. Когда иной раз знакомый или родственник начинает мне рассказывать какую-нибудь криминальную историю и допытываться моего мнения на этот счет, я обычно отвечаю: мнения не имею. Потому что в рассказах этих нет, как правило, даже минимума той информации, которая может устроить юриста. Кстати, я заметил, что на досуге люди вообще любят делиться с юристами всякими «случаями». И ни разу не видел, чтобы юристы при этом испытывали ответный интерес. Они будут внимательно слушать, но это — проявление учтивости, не более. И кроме того, внимательно слушать, так же как и критически мыслить, — профессиональное качество юриста, без него человек не может быть ни судьей, ни следователем, ни прокурором, ни адвокатом.

Но вот встречаются в приватной обстановке два прокурора, а с ними не искушенный в юриспруденции человек. И заводят два юриста разговор на профессиональные темы (а такой разговор они заводят всегда, как встречаются). И оказывается, что неюристу их совсем неинтересно слушать, как человеку, не сведущему в инженерии, неинтересно слушать спор двух инженеров по поводу технических деталей какого-нибудь проекта. Юриспруденция тоже имеет массу «технических деталей», и тот человек, который считает, что он может компетентно судить о каком-либо юридическом факте без знания этих «деталей» (а таких, я заметил, немало), поступает, по крайней мере, самонадеянно. Неюриста чаще всего интересует фабульная сторона дела, юриста — детали, и чем они мельче, тем, бывает, интереснее. В этом и состоит несовместимость их интересов, когда они заводят разговор «про дела да случаи». Так что, если данные записки окажутся скучными, их автор сохраняет за собой право оправдаться вышеозначенной несовместимостью.

Да, в случае Бахтадзе мне были важны детали. Пишу запрос в народный суд:

«Прошу направить в прокуратуру, области для проверки в порядке надзора уголовное дело Бахтадзе Т. Г., осужденного по ст. 103 УК РСФСР к 8 годам лишения свободы».

Через полмесяца дело у меня на столе. Два тома в коричневых корочках. Каждый листок пронумерован, каждый документ занесен в опись на первой странице. «В деле прошито и пронумеровано 563 листа» — это на последней странице. Все правильно. Здесь все, чем располагают следствие и суд. Когда следователь вел дело, его материалы были тайной. Дело закончено, и нет тайны. Все до единого листика предъявляются обвиняемому, его адвокату. Читайте, изучайте, делайте выписки — во времени не ограничены. Защищайтесь.

Два тома в коричневых корочках. Прикидываю объем работы — уложусь ли в срок? Две недели ушло на запрос и пересылку, две недели осталось. Пожалуй, уложусь, дело компактное. Хуже, когда не два, а двадцать два тома. А еще хуже, когда сто двадцать два — и такие бывают, особенно по хозяйственным преступлениям. Сплошная бухгалтерия. Не дойдешь и до середины, а уже начинаешь вспоминать, что там в первых томах было. Здесь двумя неделями не обойдешься, да и двумя месяцами тоже.

Сижу и я, читаю. Читаю с самого первого документа — с постановления о возбуждении уголовного дела. И буду читать до самого последнего. А потом сначала: вразнобой, вдоль и поперек, слева направо и справа налево, — сравнивать, уточнять, перепроверять. Не все то, что в деле, как говорится, к делу. Немало лишней работы приходится делать следователю. Но это потом станет ясно, что лишняя. А вначале, когда порой и уцепиться толком не за что, кто знает, какая работа лишняя, а какая в самый раз. Надо проверять все версии. Подтвердится одна, отпадут все остальные. Путь к познанию истины един для всех видов поиска — будь то наука, будь то следствие. И отрицательный результат — это часто тоже результат. Он сужает рамки поиска, делает работу все более целенаправленной. Это как в детской игре с завязанными глазами: холодно — тепло — жарко.

Я люблю читать в деле все подряд, включая и то, что впоследствии оказалось излишним, и ты об этом заведомо знаешь. Может быть, это и нерационально с профессиональной точки зрения, но это чертовски интересно — проследить весь путь от «холодно» до «жарко», пройти по лабиринту все закоулки и тупики, увидеть своими глазами, как первоначально разрозненные факты, разрастаясь количественно, постепенно группируются в стройную логическую систему. И вот количество переросло в качество, закон диалектики вновь реализовал себя неотвратимо и неизбежно.

В деле об убийстве Гущина не было ничего «лишнего». Первые же действия розыска привели к Бахтадзе. Установив личность потерпевшего, работники милиции посетили стройуправление, где он работал, и выяснили, что в день убийства Гущин ушел с работы вместе с Бахтадзе. Потом — квартира Бахтадзе. Тамази дома не оказалось, беседовали с матерью. О чем она рассказала, мы уже знаем. Вечером Бахтадзе был задержан и допрошен. Виновность в убийстве на этом первом допросе он отрицал, однако все происшедшие в тот день события описал правильно. Оставалось лишь неясным, что произошло в подъезде дома № 5, когда Бахтадзе и Линников затащили туда Гущина. Бахтадзе пояснил, что Линников ушел первым, а он, Бахтадзе, задержался, чтобы уложить Гущина поудобнее и поправить на нем одежду. Затем он Линникова догнал, и они некоторое время шли вместе. Расстались у кинотеатра примерно в 19.15. Линников подтвердил эти показания.

На следующий день Бахтадзе попросил бумагу и ручку и написал «явку с повинной», в которой признал, что убил Гущина осколком бутылочного стекла. Осколок выбросил во дворе дома «примерно в 10 метрах от хоккейной площадки». Мотивы убийства описал так, как они впоследствии были зафиксированы в приговоре суда. Позже Бахтадзе вновь неоднократно допрашивался, в двух протоколах показания написал собственноручно. Признался в убийстве и на допросе в присутствии матери, который проводился по ее просьбе.

Признание вины… Конечно, это облегчает расследование. Но процесс доказывания на этом не останавливается. Показания обвиняемого не имеют никаких преимуществ перед иными доказательствами. Они учитываются и оцениваются лишь в совокупности со всеми другими материалами дела. Как отрицание, так и признание вины должно быть объективно проверено. Таковы правила уголовного процесса.

Сегодня кажется, что иначе и быть не может. Но было иначе. В средние века признание вины считалось «царицей доказательств». И на что только не шли древние служители Фемиды, чтобы получить такое признание и тем самым облегчить себе работу. Но суд скорый отнюдь не всегда правый.

Выражение «подлинная правда» сегодня звучит для нас как правда что ни есть сущая, как безусловная истина. Но в Древней Руси оно имело более конкретный и, я бы сказал, осязаемый смысл. По тем понятиям, «подлинная правда» — это та правда, которую вырывали у запиравшегося на допросе подсудимого «подлинниками» — особыми длинными палками. А если подлинники не помогали, тогда наступал черед «правды подноготной» — обвиняемому загоняли под ногти железные гвозди. «Не скажешь подлинной, скажешь подноготную», — предупреждали экзекуторы. И говорили, куда денешься. Только правду ли, кто знает?

На суде святой инквизиции в Толедо утром 17 августа 1569 года перед сеньорами инквизиторами предстал Франсиско Роберт, и, когда он явился, ему сказали, что ввиду единогласия в его деле он должен сознаться в насмешках над монахами и в лютеранских заблуждениях, чтобы облегчить свою совесть. Франсиско Роберт ответил, что сказал уже всю правду. Но сеньоры инквизиторы вынесли впечатление, что он сказал неправду, вследствие чего пришли к убеждению, что необходимо пытать его — водой и веревками по установленному способу. «1. Было приказано прикрутить и дать один поворот веревке. И так было сделано. Он произнес: «О, Господи». 2. Тогда приказали дать второй поворот и дали, и ему предложили сказать правду. Он сказал: «Скажите, чего вы желаете от меня, и я готов служить вашей милости…» 5. Тогда приказали еще раз прикрутить веревку, и он только простонал: ох, ох… 8. Приказали еще раз прикрутить и прикрутили. Он сказал, что отрекается от отца и матери. Когда его спросили, почему он отрекается, он прочитал «Отче наш» и сказал, что больше ничего не знает. 9. … 10. …

В присутствии меня, Хоана де Вергара (секретаря)». Подпись.

Канули в лету эти времена. Впрочем, их отголоски кое-где сохранились. В американском судебном процессе, например, и поныне признание подсудимым вины снимает необходимость дальнейшего исследования доказательств, и судьям остается лишь определить меру наказания. Широко распространен «торг» в суде между прокурором и подсудимым. Чтобы добиться признания, а стало быть, и осуждения, прокурор снижает постепенно тяжесть обвинения до тех пор, пока это не устроит подсудимого, и тот не согласится отбывать наказание на льготных условиях. Разумеется, происходит это тогда, когда доказательств обвинения маловато, и прокурор не уверен, что суд вынесет обвинительный приговор…

Том первый, лист дела четыре. За заявлением Бахтадзе о явке с повинной следует протокол выезда на место происшествия. Все правильно. Бахтадзе должен показать на месте, в реальной обстановке, где, как и что он делал. Тогда, может быть, мы ему поверим. Особую доказательственную ценность приобретают в таких случаях те добытые при осмотре места происшествия факты, о которых, мог знать только один обвиняемый, и никто другой.

Вспоминается одно дело об убийстве. Подозреваемый пояснил, что, скрывая следы преступления, он выбросил часы потерпевшего в колодец. Выехали на место, тот показал колодец. Вычерпали воду и нашли часы. Стрелки их показывали время убийства. При таком результате вряд ли кто-либо может усомниться в правдивости признательных показаний подозреваемого. Но, к сожалению, подобные хрестоматийные случаи — удача для следователя довольно редкая. Следственная практика небогата эффектами, чаще приходится «клевать по зернышку».

В случае с Бахтадзе, судя по всему, все предвещало удачу. Ведь он вызвался найти орудие преступления — осколок бутылки, который находился в месте, известном одному ему, и никому более. И он нашел этот осколок и вручил его работникам милиции в присутствии понятых. «При этом он сказал, что именно это и есть тот осколок, которым он несколько раз провел по горлу Гущина» (из протокола выезда на место происшествия).

Я прочитал еще раз протокол, и что-то меня насторожило. Я прочитал его еще раз. А где нашли осколок? «В конце дома № 3 по улице Черкасской, вправо от подъезда на расстоянии двух метров». Эти координаты мне ни о чем не сказали. Я не мог себе представить ни улицы Черкасской, ни два метра вправо от подъезда. А я, проверяющий прокурор, и все, кто проверял дело до меня и, может быть, будут проверять после, должны себе это представлять. В заявлении о явке с повинной Бахтадзе указал, что выбросил осколок примерно в десяти метрах от хоккейной площадки. В каком же месте относительно хоккейной площадки обнаружен осколок, в том ли, как это описал Бахтадзе? И есть ли там вообще хоккейная площадка? Я не должен догадываться и домысливать, я должен знать это точно.

Протокол выезда на место происшествия не давал мне такой возможности. А коль так, то я вполне правомерно мог предположить, что бутылочный осколок был обнаружен не там, где по показаниям Бахтадзе он должен находиться. И никто меня не сможет в этом опровергнуть. Я не торопился предвосхищать, как может повлиять обнаруженный дефект на окончательные выводы, это покажет дальнейший анализ доказательств. Но ясно было одно: убедительность важного следственного действия оказалась под сомнением. Компенсируется ли это сомнение другими уликами?

Когда сталкиваешься с подобными «накладками», всегда пытаешься понять, что за ними стоит, какова природа той или иной ошибки? Собственный опыт следственной работы и прокурорской практики убедили меня в том, что следователя порой обезоруживает очевидность факта. Особенно это касается молодых, начинающих, еще не набивших себе шишек, еще не получавших «стопроцентных», как им казалось, дел, на доследование, еще не научившихся сомневаться и предвидеть возможные сомнения. Говорят, молодость — это недостаток, который с годами проходит. Да, с годами следователь наберется опыта, и практики, и знания жизни. Но для того, чтобы все это приобрести, надо с чего-то начинать. Начинает следователь с легких дел, расследования преступлений, совершенных в обстановке очевидности, хотя, конечно, и не терпится ему чего-нибудь эдакого, позаковыристее, и романтические порывы настоятельно требуют выхода. Впрочем, как ни подбирают начинающему следователю дело поочевиднее, не всегда можно заранее предусмотреть, чем оно обернется в дальнейшем. Бывает порой, что одно «очевидное» дело стоит двух, а то и трех неочевидных. И опытному следователю приходится потом изрядно попотеть.

Я не знаю следователя, который вел дело Бахтадзе, но по одному этому эпизоду почти уверенно могу сказать, что был начинающий следователь. Как он мог рассуждать? «Бахтадзе признал свою вину, написал «явку с повинной». На месте показал и объяснил, как все случилось, сам на моих глазах нашел орудие преступления. И так ли уж это важно, в каком конкретно месте нашел. Главное, что нашел. Могу ли я не верить своим глазам? Это же так очевидно!»

Древние говорили, что «очевидное не нуждается в доказательствах». На основе этой исходной посылки формировались и геометрические аксиомы, в том числе о двух параллельных, которые никогда не пересекутся, сколько бы мы их ни продолжали. Но вот Лобачевский засомневался в очевидности этой аксиомы и предложил вариант, когда параллельные пересекаются. С годами человечество набирается мудрости, и чем больше знание, тем менее очевидными становятся факты, первоначально казавшиеся таковыми, тем более что люди стараются проникнуть в суть явления. Только невежду не мучают вопросы — он все уже знает.

В юриспруденции «очевидность» еще более сложна и обманчива. Для кого очевидны результаты выезда на место с Бахтадзе? Для следователя? Но ведь не ему окончательно решать судьбу дела. Ее решать суду, и следователь собирает доказательства не для себя, а для суда. Поэтому он должен сделать все для того, чтобы очевидное для него стало очевидным для суда — в этом и заключается искусство следователя.

Есть доказательства, которые в случае сомнения можно перепроверить — ну, например, заключение экспертизы: ее можно провести и повторно. А есть — которые нельзя. К ним относятся и результаты выезда на место происшествия. Выехать можно только один раз, второго раза — не дано. Потому что смысл этого следственного действия и состоит в том, чтобы проверить: был ли в действительности подозреваемый на месте совершения преступления. А это можно проверить лишь единожды. И если этот шанс в полной мере не использован, то поправить уже ничего нельзя.

Осколок бутылки — бесформенная стекляшка с рваными краями. Как вещественное доказательство он был приобщен к материалам дела и направлен в суд. После приговора вещдоки, не представляющие ценности, уничтожаются. Уничтожен был и этот осколок. Следователь его видел, суд видел, я лишен такой возможности. А хотелось бы увидеть, нужно бы увидеть или хотя бы представить себе зрительно. Но и представить не могу. Перед глазами абстрактный кусок стекла. Схемы нет, фотографии нет. Есть лишь краткое описание в протоколе осмотра вещественного доказательства: «Осколок бутылки, длина 11,5 см, ширина 5,7 см. На осколке имеются пятна, похожие на кровь». Вообще-то, если есть вещдок в натуре, закон не обязывает приобщать еще и его фотографию. Это дело следователя…

В общем-то оно конечно… Но уж больно ценное доказательство, этот осколок. Можно было бы и сфотографировать, не помешало бы.

И опять перед глазами абстрактный кусок стекла. Много их по дворам валяется, и все какие-то похожие. Отличишь ли один от другого? Впрочем, почему же… Есть бутылки четвертушки, есть поллитровки, 0,75, литровые, есть молочные, есть темного и светлого стекла. И осколки могут быть разные: горлышко, донышко, стенка.

А здесь какой был осколок? Возвращаюсь к «явке с повинной». Как он там написал об осколке? Никак. Осколок — и все. А что же он искал, просто осколок? Если, к примеру, искать пистолет системы «наган» со ржавым дулом или охотничий нож, то не так уж будет и важно, где их найдешь — здесь или на двадцать метров правее. Ведь наганы просто так на земле не валяются. А бутылочные осколки, бывает, валяются и просто так. И чтобы их искать, надо предварительно уточнить хотя бы в общих чертах какие-то признаки, позволяющие выделить данный осколок как орудие убийства из ему подобных, лежащих «просто так».

Надо было бы перед выездом на место допросить Бахтадзе по поводу осколка. Не допросили. Жаль. Конечно, он мог бы и ничего не сказать — осколок и есть осколок, какие там еще признаки. Да и обстановка была не та, что способствует проявлению наблюдательности. Все это так, конечно. И все же жаль, что не допросили по признакам… Свойства человеческой памяти удивительны. И вполне возможно, что Бахтадзе смог бы описать осколок в деталях, не оставляющих сомнения.

Однажды мне довелось поддерживать в суде обвинение по делу о крупном хищении. Дело было тонкое по доказательствам, и каждое из них подсудимый имел возможность так или иначе оспорить. Я не буду вдаваться в подробности обвинения и перипетии процесса — они в данном случае не имеют особого значения. Скажу лишь вот о чем. Одним из веских доказательств фигурировал на следствии тот факт, что обвиняемый — начальник цеха, готовясь к преступлению, изучал специальную литературу. А брал он ее у знакомого инженера на соседнем заводе. Свидетель этот пояснил, что «в середине октября Лисов дважды в течение недели приходил ко мне по утрам знакомиться с книгой». Лисов, продумав неделю, отпарировал: «В книге меня интересовали сведения, которые могли понадобиться для командировки в Москву». А командировка эта случилась именно в середине октября, с 13-го по 15-е.

Дали книгу специалистам, и те, изучив ее содержание, характер работы Лисова и обсуждавшиеся в командировке вопросы, пришли к выводу, что для служебных надобностей книга эта не могла быть использована Лисовым ни при каких обстоятельствах. Но в суде под напором Лисова они вдруг заколебались и дали заключение менее категоричное. А это, по существу, означало, что с доказательством придется распрощаться. Можно было, конечно, попытаться уточнить у свидетеля посещения его Лисовым (может, это было после командировки), но ведь прошло с тех пор пять лет. И если даже спустя несколько месяцев после случившегося свидетель не мог назвать время точнее, чем называл, то что ожидать от него сейчас, в суде, при большом стечении народа, в нервозной обстановке? Впрочем, почему же… И тут пришла мне в голову мысль, столь же элементарная, сколь и обнадеживающая.

Я попросил у суда объявить перерыв и принялся лихорадочно разыскивать табель-календарь за тот пятилетней давности год. Это оказалось непросто, но на мою удачу один из работников прокуратуры коллекционировал табели-календари. И он выделил мне экземпляр из своей коллекции. После перерыва я попросил суд разрешения еще раз допросить свидетеля. «Свидетель, вот вам табель-календарь, уточните время прихода Лисова для ознакомления с книгой». Минуты на три установилась гробовая тишина. А потом уверенно прозвучали слова: «Это было в период с 19 по 23 октября». Попросили пояснить, и все оказалось просто и убедительно. В рабочую неделю с 5 по 9 октября Лисов не мог приходить, так как это явно не середина месяца. В следующую рабочую неделю, с 12-е по 16-е число, Лисов не мог приходить дважды, поскольку с 13-го по 15-е она была прервана командировкой. Остается единственное — с 19 по 23 октября. Как оказалось, именно в эту неделю он работал в утреннюю смену (предшествующая была в вечернюю, а свидетель запомнил, что Лисов приходил по утрам).

Ну, а с Бахтадзе момент упущен окончательно. Процесс, как говорится, необратим. Итак, что же мы имеем? Где-то во дворе Бахтадзе нашел какой-то осколок. Впрочем, почему «какой-то»? Он нашел осколок бутылки со следами крови второй группы, что соответствует группе крови потерпевшего. Вот заключение судебно-медицинской экспертизы — том первый, лист дела 83. Можно критиковать детали, частности, тактические упущения, результат… Результат говорит сам за себя. Удивительно везет порой молодым! Будто сама Фортуна играет им на руку. Ведь не окажись на осколке следов крови, а это совершенно не исключалось — на улице снег, и результаты выезда не выдержали бы элементарной критики. Тем более что в суде Бахтадзе круто изменил свою позицию.

Листаю акт экспертизы. Обычно юриста интересует в нем лишь последняя часть — заключение. Описание же самого исследования столь обильно насыщено специальной терминологией, что гуманитарию остается лишь преклонить голову перед возможностями точных наук. Я тоже не собирался осмысливать ход лабораторных исследований, но на первой странице акта взгляд невольно задержался. «На исследование представлен осколок бутылки, имеющий размеры: длина — 11,5 см, ширина — 10 см…» Позвольте, но ведь в протоколе осмотра вещественного доказательства была названа другая цифра: длина — 11,5 см, ширина — 5,7 см. Расхождение по ширине почти в два раза.

И опять перед глазами злосчастный осколок. И только теперь становится окончательно ясно, что нужно было его сфотографировать, обязательно нужно. По правилам масштабной фотосъемки, как полагается, чтобы упредить все возможные недоразумения. Ведь что такое в осколке длина и что такое ширина? Как измерить этот уродливый предмет, где у него начало и где конец? Никаких правил на сей счет не существует. А потому следователь измерял так, а эксперт эдак. Вполне вероятно, что оба они правы, скорее всего правы, но в сознании моем теперь стали существовать два осколка — тот, который был найден на месте происшествия, и тот, который исследовался экспертом.

Обратил ли внимание на это противоречие суд? Протокол судебного заседания, том второй, в конце. Да, конечно, не мог не обратить. Специально по этому вопросу в суд был вызван эксперт. «Товарищ эксперт, каким образом вы измеряли осколок?» — «Я измерял осколок по максимальной длине и максимальной ширине». «Суд определил: измерить осколок в судебном заседании по максимальной длине и максимальной ширине». Результаты: длина — 11,5, ширина — 9,5 см. Почти так же, как у эксперта.

А есть ли у осколка ширина 5,7 см? Если есть, то все в порядке, значит, это все тот же осколок. Если нет, то противоречие остается. К сожалению, суд не задал себе такого вопроса и ограничился измерениями по максимальным параметрам. Правда, осколок был предъявлен понятым, присутствовавшим при его обнаружении, правда, понятые подтвердили, что это есть именно тот осколок. Но доказательственного значения эта судебная процедура уже не имела, поскольку опознание было проведено без соблюдения процессуальных норм. По правилам предмет может предъявляться для опознания только в группе однородных предметов.

Поставив точку в последней фразе, я облегченно сказал: «Уф-ф» — и перелистал написанное. Боже! Сколько же можно об одном осколке. Ведь если кто-нибудь возьмется читать это, он и до половины не дотянет. В интересах читабельности надо решительно сократить. Я было взялся черкать, но остановился, поразмыслил и… восстановил написанное. Я — юрист. А кто, кроме юриста, может достоверно рассказать об этой профессии, о моей профессии, которой я посвятил жизнь. И осколок этот — не просто осколок. Он сидел в мозгу моем и в сердце много дней, потому что где-то там, далеко, сидел в колонии парень и ждал моего решения, и мать ждала.

Много написано о работе следователя. И хорошей много литературы, и похуже есть. Большая ее часть, как я заметил, ставит своей главной целью заинтересовать читателя тайной, увлечь поиском. А цель диктует средства — динамичность действия, эффективность следственных ходов, неотвратимость победного финала. Все это действительно интересно. Но это праздники, а не будни следователя. Кто же расскажет о буднях?

Следователь всегда втайне завидует своим ловким коллегам из книг и кинофильмов. Красиво работают люди, легко, раскованно, не связаны никакими формальностями, ни канцелярщины тебе, ни писанины. А тут протоколы, протоколы, протоколы до ломоты в пальцах.

Да, протоколы. Без этого нет следствия. И пожалуй, не было. Даже 400 лет назад изуверы из толедской инквизиции скрупулезно фиксировали каждый «ох» истязаемого вероотступника, хотя подобные документальные свидетельства лучше бы и не оставлять потомкам.

Следственный документ сейчас — это, прежде всего, гарантия законности. И ни одно действие следователя не будет признано действительным без строгого документального оформления. Можно блестяще обнаружить улику и потом все испортить одним неверным шагом при ее документировании. Искусство процессуального оформления доказательств стоит не меньше, чем искусство их обнаружения. Об этом следователь узнает еще в институте, но нутром всем прочувствует справедливость данной истины лишь с годами практики.

Вспоминается одно трудное дело, обещавшее поначалу быть легким. При осмотре места убийства следователь обнаружил хозяйственную сумку и изъял ее вместе с другими предметами, представлявшими для следствия интерес. В дальнейшем после экспертного исследования было установлено, что на вещах, находившихся в сумке, имеются следы, которые являются серьезной уликой в отношении подозревавшегося лица. Дело было быстро закончено и передано прокурору для утверждения обвинительного заключения. И тут прокурор обнаруживает, что сумка не фигурирует в протоколе осмотра места происшествия. «Промахнулся, — говорит следователь, — забыл включить в протокол». — «Забыл? Вот тебе дело, иди и начинай все сначала. О сумке забудь окончательно, ее теперь для следствия не существует». Ох и нервов же стоило потом это дело!

Следователь работает на правосудие, и его дело — это совершенно конкретное «уголовное дело № …» в подшитом в пронумерованном виде. По нему и будет судить суд о работе следователя.

В науке действует правило о принципиальной повторяемости проведенного эксперимента или исследования. Только в этом случае открытие может быть официально признано. И ученый фиксирует в опыте каждый малейший свой шаг. В уголовном процессе должна обеспечиваться принципиальная проверяемость каждого следственного действия — год ли пройдет после этого или пять лет…

Том первый, лист дела 12. Протокол допроса матери Бахтадзе. «…На правой руке сына была кровь… Спросила, в чем дело… Ответил: «Значит, кто-то получил». Том первый, лист дела 17. Показание Бахтадзе: «Да, так оно и было».

Кровь на осколке, кровь на руке… Если и то и другое случайности, то вероятность совпадения двух случайностей равна, по утверждению математиков, двадцати пяти процентам. Все остальное падает на закономерность. Впрочем, теория вероятности в юриспруденции не всегда надежный ориентир. И юристу с солидным опытом не раз приходилось сталкиваться со случаями, когда оставалось только развести руками и воскликнуть: «Невероятно, но факт!»

Кровь на руке Бахтадзе следствие и суд связали только с одним фактом — убийством Гущина. Может, есть другие варианты? Например, подрался с кем-нибудь. В 19.00 Бахтадзе вышел из подъезда. До 19.15 шел вместе с Линниковым до кинотеатра. Никаких эксцессов, по словам Линникова, за этот период не было. Пятнадцать минут в кинотеатре. Там тоже никаких конфликтов — это проверено. В 19.30 встретился с матерью. Значит, этот «кто-то», который «получил», — Гущин? Значит, так.

Получил… получил… Стоп, а ведь Гущин действительно «получил»! Возвращаюсь к протоколу допроса Бахтадзе: «Во дворе уложили Гущина на цементный стол. Линников ушел искать его квартиру. Мне эта история надоела, и я хотел поскорее уйти домой. Стал шлепать Гущина по щекам — может быть, опомнится и скажет, где живет. Гущин стал материться. Я разозлился и ударил его несколько раз кулаком по лицу». Быстро нахожу протокол осмотра места происшествия и трупа Гущина: «На лице трупа имеются ссадины и кровоподтеки. На левой щеке следы запекшейся крови». Все. Этого достаточно. Стало быть, не исключается два варианта происхождения крови на руке — и в результате убийства, и в результате избиения. Обе эти версии имеют равное право на существование, и ни одну из них нельзя опровергнуть — нет достаточных материалов. Значит, должен быть принят второй, более благоприятный для Бахтадзе вариант — все сомнения в пользу обвиняемого.

Закрываю первый том, кладу его аккуратно на второй и сдвигаю оба на правый угол стола. Собираю бумаги, выписки и кладу стопкой на левый. Стол очищен, можно думать. Пришло время принимать решение.

Не думается. Вернее, думается ни о чем. Со стороны посмотреть: человек отрешился, ушел в себя, складки у переносицы напрягает, думает. Но нет, пустота в голове и мыслей нет — так, обрывки, и не из той оперы. Встал, прошелся, опять сел. И опять пустота. Посмотрел на часы. До конца работы неполный час. Просидел его в позе мыслителя. Сложил бумаги в сейф, пошел домой. На середине пути прострация неожиданно кончилась и все опять заработало. Зрительная память стала вырывать из дела куски протоколов, и пошло-поехало. Дома то же самое. По телевизору футбол — хорошая возможность уйти в себя, не вызывая подозрения домочадцев. Человек у телевизора — привычная картина, а отвлекать его от футбола тем более никто не решится.

«Суд, прокурор, следователь оценивают доказательства по своему внутреннему убеждению, основанному на всестороннем, полном и объективном рассмотрении всех обстоятельств дела». Эту заповедь из УПК каждый юрист отчеканит как «Отче наш», разбуди его среди ночи. Ну а что делать, когда нет его, этого внутреннего убеждения, не приходит оно, хоть стреляйся? Есть одни сомнения. Сомнения, конечно, тоже бывают разные. Есть такие, над которыми не приходится ломать голову. Кровь на руке Бахтадзе хоть и сомнительна по происхождению, но с ней все ясно, как доказательство убийства это отпадает. А как быть с кровью на осколке? Да, допущены процессуальные погрешности, но так ли они велики, чтобы начисто дезавуировать это следственное действие, сделать вид, что и не было его вовсе?

И Бахтадзе хорош гусь. Хоть бы доводы какие привел. Мы бы их проверили, подтвердили или опровергли, была бы зацепка. Нам ведь только кончик ниточки дай, а клубок мы размотаем сами. Но нет, молчит Бахтадзе. Невиновен, говорит, и баста, а там поступайте, как знаете.

Ну предположим, что я напишу протест для доследования дела. А что доследовать? Повторить выезд на место невозможно. Того осколка, который нашел, уже нет — он уничтожен и почти никаких следов в деле от него не осталось. Протест для прекращения дела за недоказанностью? А кровь на осколке второй группы? Ведь нашел же он осколок, черт возьми, и кровь на нем была! Стать на формальную позицию, сослаться на процессуальные нарушения? А если Бахтадзе убийца? И как родственники Гущина на этот формализм посмотрят? Убедят ли их наши казуистические рассуждения?

Молчит Бахтадзе. А может, и молчит потому, что сказать нечего?

Футбол кончился, а я сидел все в той же позе захваченного страстью болельщика. Решение не приходило.

Может быть, зря я выстраиваю себе головоломки, может быть, проще на вещи смотреть надо? Больше здравого смысла и меньше крючкотворства? В чем состоит главный вопрос: убил Бахтадзе Гущина или не убил? Могу я честно, для себя, ответить на этот вопрос, уверенно ответить?

…Нет, не могу. Хотя, конечно, похоже на то…

Утром встал разбитый, вяло собрался на работу. Просидев минут пятнадцать за рабочим столом, пошел советоваться с коллегами.

— Нашел осколок? С кровью? С кровью потерпевшего? Чудак, так чего же ты мучишься!

— Да понимаешь, нечисто провели выезд, напутали с измерениями. В общем, все как-то топорно сделали.

— Но кровь-то откуда?

— Кровь да…

— Не морочь себе голову и мне тоже. Вот у меня тут дельце, послушай…

— Ну, я пошел.

Легко давать советы, когда это тебя ни к чему не обязывает. Я сам люблю их давать.

Мир устроен так, что одно явление перерастает в другое, количество переходит в качество неуловимо ни для глаза, ни для сознания. Сколько зерен нужно положить вместе, чтобы считать их кучей? Два зерна, пожалуй, еще не куча, пять зерен — пожалуй, уже куча. А три, четыре? Ни да, ни нет. В деле Бахтадзе я столкнулся с чем-то подобным. Ситуация оказалась пограничной между «доказано» и «не доказано», между «да» и «нет». В юридической практике такие случаи не редкость. Они-то и создают сложности для правовой оценки того или иного явления. Легко принимать решение, когда жизненная ситуация укладывается в формулу закона как скрипка в футляр. Труднее, когда жизнь не желает втискиваться в заготовленные для нее «футляры» — законы. И дело тут не в узости законов как таковых, а в неисчерпаемом, непредсказуемом многообразии всего сущего.

Так что же, тупик? Нет, тупиков в юстиции не бывает. И я принимаю решение.

Есть неписаное правило: «Лучше освободить виновного, чем осудить невиновного». Мудрее этого правила люди пока не придумали. Но когда анализ всех «за» и «против» никаких результатов не дал, и когда, кажется, что тупик неизбежен, это правило становится законом.

Из двух зол надо выбирать меньшее. И если есть один потерпевший, который пострадал от преступления, пусть не будет второго, пострадавшего от правосудия.

Два тома в твердых коричневых корочках переместились с правого угла на середину стола, в исходное рабочее положение. На чистый лист бумаги легла крупными буквами первая строчка: «Протест в порядке надзора». Решение принято, и теперь все зависит от того, смогу ли я быть убедительным. Ведь не мне отменять приговор, а суду, суду надзорной инстанции. Я должен убедить его сделать это.

Работа над протестом — всегда испытание позиции на прочность. Бывает так, что в уме все продумаешь, до мелочей, а сядешь писать — и… не идет документ, вымученным каким-то получается, не строятся аргументы и факты, не цепляются друг за друга. Просидишь, промучишься и поймешь, что не то делаешь.

Вот и теперь не получается. Мешают неопределенность, незаконченность, они выпирают из дела, не дают построить логическую цепочку доводов. Думалось вначале, что смогу обратить эту неопределенность в аргумент, сформулировать из нее доказательство в пользу своей позиции, но оказалась она как сухой песок — леплю, утрамбовываю, а она протекает сквозь пальцы и какой бы то ни было формы принимать не желает.

Листаю дело: протоколы, постановления, акты, характеристики. Все знакомо, все известно и изучено. Акт судебно-медицинской экспертизы трупа: тоже вроде бы ничего нового уже не извлечешь. Следом за актом конверт подшит без надписи. В описи документов он не значится. Что там? Пытаюсь открыть, но он намертво вшит в дело. Обстригаю краешек ножницами. Достаю фотографию, на ней надпись: приложение к акту, судебно-медицинской экспертизы. Эксперт зафиксировал вид раны на шее Гущина. Голова запрокинута, рана зияет страшным провалом. В глубине просматриваю порушенные органы. Надрезанная толстая, хрящевидная труба…

Вообще-то фотографии к судмедзаключениям прикладывать необязательно, но они и не мешают. Эта фотография поражала ужасным видом раны. Взгляд невольно вновь и вновь тянулся к ней. Сколько же может прожить человек с такой раной? Этот вопрос возник непроизвольно и вначале задел лишь краешек сознания. А потом возник вновь и ужалил, заставил вздрогнуть, дал толчок к лихорадочной работе мысли. Мгновенно открываю заключение экспертизы. Да, так и есть, на вопрос о продолжительности жизни после нанесения ранения эксперт не отвечал. Ему такой вопрос не задавался. А не задавался потому, что в рамках официальной версии он был просто излишним.

В памяти всплыли протоколы допросов свидетелей Ефремова, Петровой и Петрова. Их показания выглядели вначале как мало о чем говорящие. Надо было опросить жильцов подъезда, их и опросили, но полученная информация, казалось, не несла в себе ничего нового, она была в пределах того, что уже считалось известным.

Видел ли суд фотографию? Наверняка нет, потому что конверт с того момента, как был подшит, не распечатывался.

Звоню в институт судебной медицины, прошу прислать опытного эксперта. Назавтра он у меня в кабинете. Даю ему фотографию.

— Скажите, профессор, с такими ранами медицина в состоянии справиться?

Эксперт долго и с интересом смотрит на фотографию.

— В принципе — да. Но это, если бы рядом по счастливой случайности оказался хирургический стол.

— Тогда вопрос конкретнее: можно ли по этой фотографии сделать суждение о времени наступления смерти после нанесенного ранения?

Эксперт вновь углубился в изучение фотографии. С ответом не спешил, вертел снимок и так и эдак. Потом вздохнул, положил фотокарточку на стол и сказал:

— Лучше бы, конечно, делать такие суждения не по фотографии, а по трупу.

— Потерпевший похоронен год назад. Даст ли сейчас результаты эксгумация трупа?

— Нет, теперь уже нет.

— Тогда давайте говорить о фотографии. Так как же?

— Рана, конечно, очень серьезная, разрушения большие. Но на фотографии недостаточно проработаны детали. Вот здесь, видите, затемнено, слишком большая контрастность. Может быть, сохранился негатив? Мы бы сами отпечатали.

— Негатива в деле нет.

— Но он может быть в бюро судмедэкспертизы. Эксперты обычно сохраняют негативы некоторое время.

— Попробуем получить.

Был у меня еще один вопрос к профессору, но я не решался его задать, боясь показаться невежественным. Да и вопрос какой-то немедицинский. Впрочем, будь, что будет.

— Скажите, профессор, если человек умер, а перед смертью он был в сильной степени опьянения, будет ли от него пахнуть алкоголем?

— Пахнуть? Признаться, мне таких вопросов еще никто не задавал. Что ж, извольте. Запах алкоголя обычно распространяется с дыханием. А если дыхания не будет, не будет, как вы понимаете, и запаха.

— Значит, если подгулявший муж, придя домой, надолго запрет дыхание, жена может и не заметить, что он пьян?

— Жена не заметит? Что вы! Впрочем, этот вопрос выходит за пределы моей компетенции.

— Ну и на том спасибо. Мы будем держать с вами связь. Как только станет известно насчет негатива, я вам сообщу.

Попрощавшись с экспертом, дал запрос о розыске негатива. Потом засел за изучение показаний жильцов подъезда, где был обнаружен труп Гущина. Собственно, изучать особенно нечего. Показания краткие, конкретные. Свидетель Ефремов:

«Около 10 часов вечера я вышел встретить дочь. Она должна возвратиться из кино. В подъезде у стены лежал какой-то человек. Я посветил фонариком. У неизвестного был разбит нос, видна кровь на лице. Больше крови нигде не заметил. Я понял, что мужчина пьян. Встретив дочь, я позвонил из квартиры в медвытрезвитель. Около 23 часов вышел посмотреть, увезли ли. Мужчина лежал все там же, только у противоположной стены и в другой позе».

Свидетель Петрова:

«Мы с мужем возвращались из гостей примерно в 10.30 вечера. Войдя в свой подъезд, заметили лежавшего на полу мужчину. Он был в производственной одежде маляра. Мужчина тяжело дышал. Я хорошо помню, что он дышал, я стояла рядом. От него сильно несло алкоголем».

Петров показал примерно то же.

Итак, в 19 часов Бахтадзе и Линников занесли пьяного Гущина в подъезд. В промежутке между 22 и 23 часами свидетели Ефремов и супруги Петровы видели Гущина еще живым: тяжелое дыхание, запах спиртного, изменение позы. Был ли Гущин уже смертельно ранен в этот период или только пьян? Мог ли он, будучи раненным в 19.00, дожить до 23 часов? И не только дожить, но и совершать активные действия? Если мог, то ниточка, которую я зацепил, клубок не размотает. А если нет? Тогда Гущин был ранен после 19.00 и, возможно, после 23.00. Тогда Бахтадзе…

Теперь все должны решить эксперты. Теперь нужно ждать негатива.

Через четыре дня пришел негатив, а еще через день — письмо из колонии от Бахтадзе.

«Я совершил глупость, за которую сейчас расплачиваюсь. Никто не виноват в том, что со мной случилось, кроме меня самого. Если можно еще исправить — исправьте, прошу вас, очень прошу. Я не виновен в убийстве. Я не убивал, поверьте мне. Когда меня арестовали, я узнал на допросе, что мать рассказала следователю о крови на руках. Я вспылил. Отношения с матерью у меня и раньше были неважные, а тут еще такое сказать! В камере со мной сидел Колян — так он себя назвал. Так он еще больше завел меня. «Ну и мамаша у тебя, говорит. Колись, пока не поздно, деваться некуда — глядишь и смягчат по молодости. Запросто так здесь не сажают, по себе знаю». Ну и решил я отомстить матери. Дурак был, только сейчас это понял. Написал я заявление, что убил Гущина, каюсь, мол. А раз сказал «а», надо говорить и «б». Повезли меня искать осколок. А что его искать — во дворе их навалом. Я и нашел. На суде я отказался от вины, а объяснять ничего не стал — не хотел мать позорить, знакомых много было. На пересуд не подавал, думал, что теперь уже бесполезно. Недавно мне тут сказали, что можно в надзор подать, может, разберутся, если не убивал. Не знаю, туда ли я пишу…»

Туда, туда пишешь, голубь сизокрылый. Только раньше надо было думать, глядишь и не пришлось бы год баланду хлебать. А то глупость какая-то получается — прокурор защищает, а защищаемому вроде бы меньше всего надо, сидит помалкивает.

Самооговор. Бывает и такое. С чем только не приходится в жизни сталкиваться. Этот вот разнервничался, на мать обиделся. Другой похитрее: берет на душу маленькую кражонку, чтобы уйти от ответственности за серьезное преступление. «Не шейте дело. Я там не был. Я в это время был на вокзале и, вот, видите, чемоданчик уволок». Бывали случаи, когда всю вину валили на несовершеннолетнего — мол, много все равно не дадут, а взрослому могут всыпать по первое число. И отец за сына вину на себя брал, и сын за отца. Самооговор, конечно, затрудняет расследование, может даже к судебной ошибке привести. Но в конце концов все встанет на свои места, потому что принцип нашего правосудия — судить о человеке не по его словам, а по его действиям.

В письмо Бахтадзе хотелось верить. Оно не походило на те крикливые жалобы из отдаленных мест, в которых отсутствие серьезных аргументов пытаются компенсировать восклицательными знаками и риторикой по поводу «вопиющего беззакония».

Письмо Бахтадзе внесло в дело известную долю определенности, которой так не хватало. По крайней мере теперь хотя бы ясна его позиция. Вот только о крови на осколке ничего не написал. Откуда кровь? Впрочем, подождем заключения экспертов, если оно, конечно, будет, это заключение.

Позвонили из института судебной медицины. Негатив получили, попросили выслать акт судебно-медицинской экспертизы. Выслал. Через три дня пришел пакет. «Консультативное мнение судебно-медицинских экспертов. После полученного ранения Гущин мог жить и совершать активные действия в течение нескольких минут». Большой неожиданностью этот вывод для меня уже не был. Дело в общем-то шло к этому.

Когда в суде надзорной инспекции рассматривался протест прокуратуры, спорить не пришлось. Члены суда были единодушны. Но когда решение уже было принято, вопрос, которого я ожидал, мне все же задали.

Откуда на осколке кровь? Вопрос этот все время не оставлял меня. И главное, я никак не мог подобрать более или менее логическое объяснение этому «феномену». Ни одна версия не шла на ум.

Другие дела и другие заботы приходили и уходили чередой. Но осколок нет-нет, да и всплывал в сознании дразнящим вопросом. И ведь понимал, что практический смысл он давно уже потерял. Но сам факт неразгаданности, неразрешенности действовал как навязчивый мотив, заставлял вновь и вновь возвращаться к одному и тому же.

Как-то я перебирал выписки из дела Бахтадзе и наткнулся на такую деталь. В одном из первых своих показаний Бахтадзе обронил фразу, что после ареста его посещал в камере врач. О причинах ничего сказано не было. Не было в деле и никаких официальных документов на этот счет. Конечно, рассудил я, если врач приходил к Бахтадзе для оказания медицинской помощи, то этот факт и не должен фигурировать в деле. И все же запрос на всякий случай направил — попросил прокуратуру района выяснить причины посещения Бахтадзе врачом. Вскоре получаю ответ: «При этом направляем приобщенную к надзорному производству справку об оказании Бахтадзе медицинской помощи. Приложение: справка на 1 листе». Первое, что бросилось в глаза в справке врача, — дата посещения: 11 января 1979 года, 18.00. Память сразу же отметила, что это день выезда на место происшествия. В справке сообщалось, что Бахтадзе жалуется на недомогание, головную боль. Диагноз: ОРЗ, назначен соответствующий курс лечения. Кроме того, указывалось, что сделана перевязка среднего пальца правой руки. «Больной сообщил, что «палец случайно порезал утром сего числа».

Стоп! А когда состоялся выезд на место происшествия? В обед, в 13.30. «Телефонограмма. Прокуратура района. Срочно выясните и сообщите группу крови Бахтадзе». И чувствуя, что в ожидании сгорю от нетерпения, добавляю: «Ответ жду завтра».

На следующий день я получил то, что позволило мне поставить последнюю точку в деле Бахтадзе. «В соответствии с медицинскими документами Бахтадзе имеет вторую группу крови».

На осколке бутылки была кровь Бахтадзе.

А убийцу Гущина нашли. Им оказался психически больной человек. Но это уже другая история.

Макс Хазин

ДОПРОС

— Встаньте, подсудимый Лобанов. Признаете ли вы себя виновным?

— Гражданин судья, вы только что огласили обвинительное заключение. Я остаюсь на прежней позиции: во-первых, я не Лобанов, а Павшин; во-вторых, виновным себя ни в чем не признаю.

Много лет назад мне пришлось поддерживать государственное обвинение по этому любопытному делу. И если вообще каждый прокурор, выступающий в суде, запоминает многие не только интересные, но и, если можно так выразиться, заурядные процессы, этот помнится мне до мельчайших подробностей: больше сил и времени пришлось затратить не на доказывание вины обвиняемого, а на отождествление его личности.

Впрочем, начну по порядку.

Белова и Касаткина, обе уборщицы, обратились в милицию с просьбой привлечь к уголовной ответственности адвоката Павшина: он обещал добиться в высоких судебных инстанциях освобождения их сыновей, которых за опасные преступления осудили к длительным срокам лишения свободы. В течение года они выплатили ему по нескольку тысяч рублей, а сыновей из колонии так и не дождались.

Когда председательствующий предоставил мне право допросить подсудимого, я решил восстановить события в их хронологической последовательности.

— Вы обещали потерпевшим освободить их сыновей?

— Я не считаю этих женщин потерпевшими, но действительно я взялся доказать необоснованность осуждения их сыновей. Я дипломированный юрист, при желании мог бы работать в адвокатуре, вот потому и согласился им помочь.

— Почему в таком случае вы не объяснили им, что выступаете в качестве частного лица, а назвались адвокатом?

— Они безграмотные и постоянно что-то путают. Возможно, они приняли меня за адвоката, но я им так не представлялся.

— Однако некоторые жалобы по их делу вы также подписали «адвокат Павшин». Это прямо подтверждает показания свидетелей о том, что вы выдавали себя именно за практикующего адвоката.

— Я плохо помню, как я подписывался.

По моей просьбе суд огласил ряд документов, изъятых у подсудимого при обыске. Их предъявили и ему. Подлинности своей подписи он отрицать не стал.

— Теперь перейдем к содержанию этих бумаг. Оно сводится к голословным утверждениям о невиновности осужденных. Но у вас ведь не было возможности ознакомиться с их уголовным делом. На основании чего же вы делали свои выводы?

— Я интуитивно чувствовал, что они невиновны. К тому же я опытный юрист.

— Ну, к этому мы еще вернемся. А зачем, собственно, вы сочиняли эти документы? Другими словами, каково было их назначение?

— То есть как это зачем? Это жалобы, я направлял их в разные судебные и прокурорские инстанции, требовал пересмотреть дело и освободить ребят.

— А зачем копии этих «жалоб» отправляли матерям?

— Чтобы наглядно подтвердить — свои обязательства я выполняю, не сижу сложа руки, добиваюсь справедливости.

— Но при обыске у вас обнаружены первые экземпляры этих, с позволения сказать, «жалоб». Значит, вы их практически никуда не отправляли, а фабриковали только с целью создать видимость бурной деятельности. Не так ли?

— Не так. Я печатал их на машинке в нескольких экземплярах. Не исключено, что в официальное ведомство я мог по ошибке направить второй экземпляр. В конце концов, там важно не это, а что написано в документе, какова весомость аргументов. Они обязаны внимательно прочесть любой экземпляр поступившей жалобы.

— В принципе это так. Но, к сожалению, такой возможности ни у кого не было.

И я попросил суд приобщить к материалам дела справки канцелярий Верховного суда и республиканской прокуратуры о том, что к ним жалобы от «адвоката Павшина» по делу Белова и Касаткина вообще не поступали. (Следователь в свое время посчитал это излишним. Я же, готовясь к процессу, сделал соответствующие запросы.) На мой вопрос, как он это объясняет, подсудимый ответил:

— Известно, что часть писем теряется на почте. Может быть, и мои письма постигла та же судьба. С другой стороны, в канцеляриях нередко плохо учитывают и регистрируют жалобы.

Подсудимый был на редкость находчив — ни один вопрос не ставил его в тупик, каким бы неожиданным он ни был. Казалось, он заранее просчитал все опасные повороты процесса и приготовился к ним. Не подводили его и мгновенная реакция, природная хитрость, изворотливый ум. На следующий вопрос — если его жалобы, как он утверждает, отправлялись по назначению, почему ни на одну не поступил ответ, — он, не растерявшись, ответил:

— Как так не поступил? Ответы я получал регулярно, но приобщал их к очередным жалобам, вот у меня их при обыске и не оказалось.

На мой взгляд, обстоятельства изготовления «жалоб» полностью прояснились, и я счел возможным перейти к следующей части допроса.

— Зачем вы регулярно посылали письма Беловой и Касаткиной?

— Лично им я никаких писем не писал, а без всяких пояснений пересылал копии жалоб в защиту их сыновей. Только это их и интересовало, а больше переписываться с ними мне было не о чем.

— В таком случае попытайтесь объяснить происхождение полутора десятков писем, которые эти женщины передали следователю. В этих письмах вы неизменно заверяли адресатов, что ваши усилия вот-вот завершатся полным успехом, ссылались на положительный результат переговоров с ответственными должностными лицами, а главное, систематически напоминали о необходимости оплачивать ваши организационные расходы.

— Повторяю, никаких писем я им не писал.

— И тем не менее экспертиза дала категорическое заключение, что все представленные письма напечатаны на вашей пишущей машинке «Унис».

— Таких машинок тысячи.

— Но только в вашей западает буква «с», выщерблена «е» и отсутствует запятая. Все это отразилось в текстах как писем, так и «жалоб».

— Увы, жизнь полна роковых случайностей и необъяснимых совпадений. Хотя кто знает? Кто-нибудь из недоброжелателей мог воспользоваться моей машинкой и работать, как говорится, «под меня».

— Между прочим, на следствии вы постоянно требовали дать вам возможность самому писать свои показания. Бросается в глаза, подтвердила это и лингвистическая экспертиза, что в своих пространных рукописных текстах вы допускаете те же грамматические ошибки, что и в машинописных, авторство которых отрицаете. Повторяются и специфические, только вам присущие выражения и обороты. Если следовать логике, вы являетесь недоброжелателем самому себе.

— Наверно, тот, кто подделал письма, тщательно изучил мой стиль, в том числе и мои ошибки. Видимо, это мастер своего дела.

Подсудимый прекрасно понимал, о чем пойдет речь на следующей стадии допроса, потому так отчаянно отмежевался от авторства писем своим доверителям. Вот типичный образчик его стиля и манер:

«Напоминаю Вам, что Уголовно-Процессуальным Кодексом РСФСР предусмотрено, что Решения, Приговоры и Определения обжалованию не подлежат. Потому прошу Вас готовиться к этому и не жалеть абсолютно ничего, чтобы Ваш сын был освобожден».

В юридическом смысле это полнейшая белиберда, но на недалеких и малограмотных доверительниц эта писанина впечатление производила неотразимое. Тем более что для пущей важности отдельные строчки, на которые следовало обратить особое внимание, печатались красным шрифтом.

Кроме того, признайся он в авторстве, ему пришлось бы ответить на вопросы — зачем он ссылался на поддержку некоего «Старшего Юрисконсульта РСФСР» или, в другом случае, «Юриста Государственного значения», заведомо зная, что таких должностей и званий не существует.

В принципе его позиция была ясна. Как он знал, о чем его будут спрашивать, так и я, да, видимо, и весь состав суда предвидел характер его ответов. И тем не менее процессуальный порядок требует, чтобы выяснялись все без исключения обстоятельства, имеющие значение для дела.

— Нет, — заученно твердил он, — никаких телеграмм этим женщинам я тоже не посылал.

А следователь в разных отделениях связи изъял телеграфные бланки с рукописным текстом. По моему ходатайству суд огласил заключение графической экспертизы, удостоверявшей, что все бланки заполнены рукой подсудимого. Заодно огласили и взятую на выбор телеграмму:

«Разрешению вашего вопроса необходима материальная помощь тчк процессе дела встал неожиданный вопрос зпт который затормозил исход дела тчк помощь нужна срочно тчк».

Но подсудимый и здесь не дрогнул. Он поистине был непробиваем.

— Нет такого почерка, который нельзя при желании подделать. По всей вероятности, те, кто взялся меня погубить, хорошо подготовились. Впрочем, я допускаю и другое: эксперт-графолог мог оказаться недостаточно квалифицированным специалистом. Или просто недобросовестным человеком, который дал заведомо ложное заключение в угоду следствию.

Небольшой зал народного суда был почти заполнен.

Публика напряженно следила за ходом словесного поединка. По лицам присутствующих можно было безошибочно определить, удачно ли вышел подсудимый из затруднительного положения или ответ его на «каверзный» вопрос малоубедителен.

Сам он тоже понимал, что все происходившее до сих пор было своеобразной прелюдией к выяснению основного момента, который и привел его за этот барьер, окруженный милиционерами. Чувствовалось, что он полон сил и энергии, не утомлен предыдущим допросом, обреченным себя не считает и к борьбе готов. Правда, он просил суд сделать десятиминутный перерыв — покурить захотелось, — и его просьбу удовлетворили.

Я воспользовался этой паузой, чтобы еще раз уточнить и скорректировать вопросы, на которые ему предстояло ответить.

— Скажите, подсудимый, какую сумму вы получили за свои юридические услуги? — спросил я его далее.

— Никаких денег за свою работу я не брал.

— Ради чего же, собственно, вы заделались стряпчим?

— Однозначно ответить на это я не могу. Ну, прежде всего из любви к справедливости: я хотел помочь исправить судебную ошибку. С другой стороны, я по природе человек жалостливый и гуманный, меня тронули страдания матерей, у каждой из которых был осужден единственный сын. Да и судьба этих молодых людей, надолго оторванных от семьи и общества, не могла оставить меня равнодушным. Помимо того, мне хотелось проверить свою профессиональную состоятельность: если бы я добился успеха, то подался бы в адвокатуру. И, наконец, в случае удачи я попросил бы моих доверительниц рассчитаться со мной, уплатив по официальным расценкам юридической консультации. А так я даже почтовые и транспортные расходы взял на себя. Ведь у этих женщин такая маленькая зарплата, мужей нет, да еще приходилось тратиться на посылки сыновьям.

— Почему в таком случае потерпевшие утверждают, что выслали вам в общей сложности по нескольку тысяч рублей и предъявили следствию соответствующие квитанции и даже уведомления о вручении переводов?

— Ни в одном из документов не значится моя фамилия, и в получении этих сумм я не расписывался.

— Действительно, по вашей просьбе деньги высылались вашей знакомой Ирине Козленко, но она немедленно передавала их вам. Вы и подтверждали это в своих письмах к потерпевшим.

— Повторяю, что никаких писем я им не писал и высылать деньги Козленко не просил.

— Зачем тогда вы писали Козленко расписки, что получили от нее все без исключения суммы отправленных на ее имя денег?

— Это была моя оплошность. Козленко скрывала от мужа, на что расходовала эти крупные суммы, вот и попросила меня давать ей расписки, которыми отчитывалась перед благоверным. Я же, будучи человеком доверчивым по натуре и бесхитростным, не придал этому значения и как олух писал эти бумажки. Мне просто в голову не могло прийти, что это обернется против меня. Хотелось выручить человека, удружить: ведь я жил в доме ее родителей и многим им обязан.

— Значит, мошенницей является Козленко? По-вашему получается, что именно она выманивала деньги у потерпевших и присваивала их?

— Я этого не утверждаю. Козленко я знаю как кристально чистую женщину и ни в коем разе порочить ее не намерен. Возможно, она сама оказалась жертвой неизвестных мне злоумышленников, боится рассказать о них, а потому утверждает, что деньги получала по моей просьбе и мне же передавала.

— Это же утверждают и потерпевшие…

— Да они сговорились, иного объяснения здесь нет и быть не может. Вот вчера они рассказывали, будто при личных встречах я тоже им подтверждал получение денег. Чушь все это, я только отчитывался о проделанной работе, за которую взялся исключительно по доброте души. А они теперь хотят нажиться за мой счет, взыскать с меня всю эту сумму. Поистине человеческая неблагодарность и подлость беспредельны. Надеюсь, оправдав меня, суд одновременно возбудит против них уголовное дело за ложный донос и дачу ложных показаний.

Здесь суд прервал допрос и решил вновь послушать потерпевших, а заодно провести их очную ставку с подсудимым. Несчастные женщины, плача, вновь повторили свой нехитрый рассказ о знакомстве с «адвокатом», о вымогательстве им крупных сумм за услуги по освобождению сыновей от наказания, о том, как у родных и знакомых они одалживали деньги, не зная, когда и как расплатятся. Подсудимый в глаза им старался не смотреть, но твердо стоял на своем.

Заканчивался второй день процесса. Суд объявил перерыв до утра следующего дня. Но на государственного обвинителя этот перерыв не распространяется: надо подвести итоги сделанного, наметить и отшлифовать вопросы, которые еще предстоит выяснить у подсудимого. Судя по всему, завтра процесс окончится, новый перерыв объявят вряд ли, поэтому сразу же придется выступать. Значит, надо подготовиться и к обвинительной речи, проанализировать до мельчайших подробностей все собранные доказательства, особо остановиться на моментах, допускающих двоякое толкование. И еще проверить, доставят ли свидетеля, который на следствии вообще не допрашивался и которого я представлю суду с просьбой выслушать его показания. А на всё про всё — каких-то несколько часов, потому что и отдохнуть перед окончанием процесса надо как следует: судебный оратор меньше всего должен напоминать сонную муху…

По подсудимому никак нельзя было сказать, что он провел беспокойную ночь. Он понимал, что вышел на «финишную прямую», но и виду не подавал, что нервничает. Я часто вспоминал его и думал: допускал ли он хоть малейшую вероятность оправдания или занял позицию оголтелого отрицания даже очевидных фактов только для того, чтобы не в чем было упрекнуть себя — мол, смалодушничал, не все возможности использовал, а вдруг поверили бы…

— Итак, подсудимый, вы утверждаете, что ваша фамилия Павшин?

— Да, Павшин Василий Петрович, уроженец Оренбурга.

— На запросы следствия оренбургский загс сообщил, что рождение Павшина В. П. в этом городе не зарегистрировано.

— Может быть. О том, что я родился в Оренбурге, мне рассказали в детстве родители. Своего свидетельства о рождении я никогда не видел, а в паспорте место рождения записали с моих слов.

— Где сейчас ваши родители?

— Они давно умерли.

— Где все ваши документы — паспорт, военный билет?

— Все документы, в том числе и институтский диплом, у меня украли на Казанском вокзале шесть лет назад.

— Заявили ли вы об этом в милицию?

— Немедленно. Написал заявление и отдал дежурному. Как сейчас помню, он был в звании старшего лейтенанта.

— Однако отдел милиции на Казанском вокзале официально подтвердил, что такое заявление от вас не поступало.

— Гражданин прокурор, вы прекрасно знаете, что отдельные недобросовестные работники милиции скрывают преступления от учета и регистрации. Видимо, и мое заявление постигла та же участь. Не случайно они настойчиво убеждали меня, что поймать вора вряд ли удастся и мне надо побеспокоиться о получении новых документов.

— И как вы побеспокоились?

— Никак. По глубоко личным соображениям, о которых сейчас говорить преждевременно, я решил пожить без документов. Все эти годы я существовал на случайные заработки в разных областях, а заодно совершенствовал свои юридические познания.

— Где вы учились?

— Я закончил Всесоюзный юридический заочный институт. Я знаю, о чем вы меня сейчас спросите: почему я не значусь в списках выпускников? Авансом отвечаю: наверняка запрос следователя передали какой-нибудь неопытной и легкомысленной девушке, ей лень или недосуг было ворошить архивные данные, просматривать длиннющие списки. Так и появился имеющийся в деле документ. Но то, что я квалифицированный юрист, надеюсь, ясно и без диплома…

— Где вы работали?

— В одном из леспромхозов Читинской области, юристом, разумеется. К сожалению, уже после моего отъезда из Сибири контора леспромхоза сгорела и они не смогли документально подтвердить мое у них пребывание.

— К счастью, в помещении паспортного стола там пожара не было. Оттуда сообщили, что в леспромхозе вас никогда не прописывали. Как вы это объясняете?

— Везде есть свои разгильдяи. Представляете, в украденном у меня паспорте штамп о прописке стоял, а в картотеку меня, видимо, не внесли. Вот и все объяснение.

— Но вы не стояли там и на учете в военкомате.

— А у меня язва желудка. Все равно меня рано или поздно должны были признать невоеннообязанным, так что я на учет и не становился.

— Почему многочисленные должностные лица леспромхоза на допросе не подтвердили, что у них работал юрисконсульт Павшин?

— Запамятовали, наверно: ведь сколько лет прошло… Да и текучесть кадров там большая, калейдоскоп прямо, а не коллектив.

— Была ли у вас семья?

— Не успел обзавестись. Один как перст на белом свете.

Подсудимый начинал переигрывать. Сказалось это и в мелодраматизме последней фразы, и в попытке смахнуть несуществующую слезу. Устал, что ли? Так ведь день только начался.

— Не приходилось ли вам бывать в Омске?

— Никогда там не был.

— Вы знакомы с материалами следствия и знаете, что многие жители Омска опознали вас по фотографиям как Лобанова Николая Ильича, юрисконсульта совхоза «Пригородный».

— Это несомненная ошибка.

— Среди опознавших допрошена и Валентина Лобанова, мать двоих детей. Она пояснила, что на предъявленных ей ваших фотографиях изображен ее муж.

— Я даже не слыхал о такой женщине. Здесь одно из двух: или я действительно похож на ее мужа, тогда она добросовестно заблуждается, или умышленно дала ложные показания, чтобы хоть с кого-нибудь взыскать алименты на своих детей.

Я заявил суду ходатайство — огласить показания Лобановой, поскольку она больна и не смогла по этой причине приехать.

Лобанова пояснила, что шесть (!) лет назад ее муж вышел утром из дома якобы на работу, однако там не появлялся и домой больше не вернулся. С собой он забрал все свои документы и наличные деньги семьи, оставив ее и детей без средств к существованию. Перед отъездом он у ее родного брата взял две тысячи рублей, пообещав купить мотоцикл с коляской. Увез он и паспорт брата. Этот паспорт он предъявил, попав в вытрезвитель одного из городов соседней полосы, оттуда на работу брата пришло извещение. После бегства мужа к ней домой приходили различные неизвестные ей люди, у которых муж брал крупные суммы денег, обещал купить им мебель. Об исчезновении мужа она сообщила в милицию, и он разыскивается как лицо, злостно уклоняющееся от уплаты алиментов.

Подсудимый слушал заинтересованно и даже сочувственно.

— Что вы скажете по поводу этих показаний? — спросил я его.

— Скажу, что муж этой женщины — подлец и отъявленный негодяй. Подумать только: бросить двоих маленьких детей, наделать долгов, опозорить семью, коллектив. Но ко мне все это не имеет никакого отношения. Ведь я не Лобанов, а Павшин.

— Свидетель Лобанова добровольно отдала следователю два десятка фотографий, где ее муж снялся в день свадьбы, на различных семейных торжествах, на прогулке с детьми, в турпоходе. По заключению криминалистической экспертизы на всех этих снимках изображены именно вы.

— Истории известны случаи поразительного сходства совершенно посторонних людей. У всех великих людей были двойники, которые успешно дублировали их даже в государственных делах, и никто не замечал подмены. Такая же история, видимо, произошла со мной, хотя я человек ничем не примечательный. Я очень сожалею, что следствию не удалось обнаружить отпечатков пальцев этого мерзавца Лобанова. Вот тогда моментально бы выяснилось, что он и я разные люди. Потому что даже у похожих как две капли воды близнецов и то отпечатки пальцев разные.

Произнеся эту тираду, подсудимый покосился на зал. Оказалось, он не чужд мелкого тщеславия и даже в этой обстановке хотел насладиться произведенным впечатлением.

Каюсь, в душе я позлорадствовал, хотя и не пристало мне в этом сознаваться: сейчас, голубчик, будет тебе театральный эффект. И заявил о допросе дополнительного свидетеля, приглашенного мной.

В сопровождении медсестры в зал вошла высокая, нездорово полная, с одутловатым лицом женщина. Поддерживаемая спутницей, она медленно прошла на свидетельское место и тяжело возложила руки на верх трибунки.

— Ваша фамилия, имя, отчество? — предложил назваться судья.

— Лобанова. Нина. Николаевна, — медленно, останавливаясь после каждого слова, ответила женщина.

— Знаете ли вы подсудимого, кем он вам приходится и нет ли между вами неприязненных взаимоотношений?

— Знаю. Сынок мой, — бросила женщина короткий взгляд на арестованного.

— Подсудимый, так ли это?

— Нет, не так. — Подсудимый не то что прятал глаза от женщины, опустив, как это обычно делают, голову, а смотрел куда-то вбок. — Она ошибается, как и другие многочисленные свидетели. Видно, я действительно похож на этого Лобанова. При оценке ее показаний прошу учесть ее состояние здоровья и возраст.

— Все будет учтено, — успокоил его судья.

Предупредив свидетеля об уголовной ответственности за отказ от дачи показаний и за дачу заведомо ложных показаний, суд предоставил мне право первому допросить ее как вызванную по моей инициативе. В виде исключения ей разрешили давать показания сидя.

Привести ее рассказ дословно было бы нелегко — говорила она с трудом, в свойственной ей манере, часто останавливалась, отдыхала, принимала лекарство. Вкратце ее повествование свелось к следующему.

У нее единственный сын, растила она его одна. Муж ушел от них, когда сын был еще младенцем. Мальчик подрастал, очень переживал отсутствие отца, писал ему письма (не зная, где он находится) и складывал в стопочку, чтобы отдать все разом, когда папка объявится. Но папка так и не объявился. Будучи подростком, сын возненавидел его, говорил, что надо бы убивать всех отцов, которые бросают своих детей. Отслужив армию, сын женился, жил с женой, народились двое деток. Она, мать, много лет болела, сердечница с молодости, рано вышла на пенсию по инвалидности. Ухаживать за ней было некому, и ее отправили восемь лет назад в богадельню. Она так и сказала — «в богадельню», назвав этим словом интернат для престарелых и инвалидов. Никто ее не навещает, родных никого, кроме сынка (она называла его только «сынок»). Сначала она писала ему открытки, но ответа не получала никогда, видно, занят был, работал и учился да деток воспитывал. Сынок у нее добрый, никогда не грубил. Маленький ласкался как котенок. Из армии она получала благодарности командиров за сына, бумаги у нее с собой. В этом году на Восьмое марта ей прислали десять рублей, не иначе сынок, больше некому, он всегда был добрым. Кого он мог обидеть, за что попал в тюрьму — она и ума не приложит. И каково сейчас его двум деткам, она их очень жалеет, а помочь сил нет, еле ноги таскает, уж не чаяла перед смертью сынка повидать, да вот пришлось свидеться, лучше бы раньше померла, хоть бы не знала ничего…

Иногда создавалось впечатление, что она рассказывает все это не суду и даже не окружающим ее людям, а разговаривает сама с собой, воскрешая фрагментарно свою нелегкую жизнь, скорбную долю, еще и сейчас пытаясь помочь сынку, сказать о нем доброе слово, вызвать к нему жалость.

— А каково было ро́стить его, ни яслей, ни садика, то с соседками старыми, а то и одного во дворе кинешь, когда подрос. Вон и сейчас мизинчик левый искривленный, собаку погладить хотел, злющая овчарка была, Пиратом звали, могла ведь всю руку изжевать… Теперь уж не дождаться мне его, сынка Колюшки…

Никто не решался остановить старуху. Она хотела еще что-то сказать, и неизвестно было, будет ли она еще говорить, да и не могла она ничего больше добавить к тому, что интересовало нас. Подсудимый тяжело поднялся за своим барьером, опираясь на него почему-то именно левой рукой с бросающимся в глаза изуродованным мизинцем. Голос его — это было так неожиданно — срывался:

— Не могу больше… Отпустите ее… Не мучьте… Не мучьте… Я все скажу… Все…

Примечания

1

Здесь и далее в этом рассказе суммы указаны в масштабах до 1961 года.

2

Фамилии работников предприятий в очерке изменены.

Content

Протест прокурора

ПРЕДИСЛОВИЕ

Аркадий Ваксберг ПЕРВЫЙ ПРОКУРОР

В СЕТИ ЗАГОВОРОВ

ГЛАВКОМ

СЛОВО ДЛЯ ОБВИНЕНИЯ…

ЧАС РАСПЛАТЫ

ПРИГОВОР ВЕРХОВНОГО ТРИБУНАЛА

ПО ЛЕСАМ И ТРЯСИНАМ

Игорь Цыганов СО ЩИТОМ И МЕЧОМ

Николай Лучинин СТРАЖ ЗАКОНА

Анатолий Безуглов СОУЧАСТНИК ПРЕСТУПЛЕНИЯ

Борис Антоненко ВОЗВРАЩЕНИЕ В ЖИЗНЬ

Юрий Тихонов АБИТУРИЕНТЫ ВНЕ КОНКУРСА

Виктор Пронин ПОНЕДЕЛЬНИК — ДЕНЬ ТЯЖЕЛЫЙ

ДРУГИЕ ОСНОВАНИЯ НЕ ПРЕДУСМОТРЕНЫ

СПЛОШНЫЕ УБЫТКИ

ПРОТЕСТ

ЗА ЧТО БЬЮТ ВОЛКА…

ЛУКОВАЯ ИСТОРИЯ

ЧТО МОЖЕТ ПРОКУРОР?

ХОЧУ НА МОРЕ

ИЗДЕВАТЕЛЬСТВО

ТЕКУЧКА…

И ДРУГИЕ ДЕЛА…

Яков Шестопал ШКОЛА ПРОКУРОРА ВИНОГРАДОВА

Юрий Орлов, Георгий Скаредов ОТВЕТ ДЕРЖАТ ХОЗЯЙСТВЕННИКИ

Геннадий Полозов ПРОТЕСТ ПРОКУРОРА

Макс Хазин ДОПРОС

Примечания