Георгий Чистяков

Беседы о литературе: Восток

© Левит С.Я., автор проекта «Humanitas», составитель серии, 2018

© Чистяков П.Г., Сергазина К.Т., составление тома, 2018

© Чистяков П.Г., Чистякова Н.А., правообладатели, 2018

© Центр гуманитарных инициатив, 2018

От составителей

В осьмой том трудов историка, филолога и священника Георгия Петровича Чистякова (1953–2007) посвящен русской литературе и западной литературе XX века. Собранные в нем тексты преимущественно составляют расшифровки бесед о литературе на радио «София» в 1996–1998 годах (так называемый «Литературный цикл»). Все эти передачи доступны на сайте «Предание. ру», а для нашего издания были подготовлены Ириной Ручицей, Аллой Калмыковой и Леонидом Тумаринсоном.

Все, кто слушал лекции священника Георгия Чистякова, его беседы в храме и радиопередачи, знают, как он любил литературу и как хорошо ее знал. Готовя к изданию тексты отца Георгия, мы задумывались о том, удастся ли в письменном тексте сохранить стиль его устной речи. Но, как кажется, удалось. В любом случае, удалось передать любовь автора к тем, о ком он рассказывает, – его увлеченность не только текстами, но и личностью того или иного писателя и поэта. В каждой своей радиопередаче отец Георгий был их собеседником – и, хочется верить, что и мы, читатели, оказываемся причастными к этому литературному диалогу.

Последний раздел этого тома биографический. В нем опубликованы юношеские заметки Г.П.Чистякова и его ранние стихи. Заметки были сохранены вдовой отца Георгия Натальей Александровной Чистяковой и представляют собой два небольших сборника. Один из них машинописный, на двадцати двух страницах формата A 4, как бы подготовленный автором к изданию: он снабжен названием («Отрывки») и подзаголовками – «Между прочим», «Из старых тетрадей», «Эфемериды», предисловием, нумерацией страниц и датой – «1974». Записи не нумеруются, но отделены друг от друга «звездочками» – так, что на одной машинописной странице иногда оказывается три, четыре и даже пять «отрывков».

Другой сборник – рукописный, с нумерацией записей, заголовком («Pensées»), созвучным с одноименной книгой Паскаля, эпиграфом из Монтеня и подписью автора на «титуле». Как можно понять по датировкам записей (и разноцветным чернилам) второго сборника, он составлялся несколько лет – с 1982 по 1988 год. Сборник был закрыт 8 мая 1983 года, но позднее автор добавил к нему несколько пронумерованных машинописных листов, датированных 1987 и 1988 годами. В самом начале есть приписка автора: «N.B. Здесь 59 отрывков; некоторые очень неудачны, но в целом эта тетрадка представляет собой неплохой автопортрет. Г.Чистяков». Именно эта запись стала решающей в споре о том, нужно ли публиковать эти ранние тексты.

Сложнее со стихами – они разрозненны и, конечно, не составляют единого цикла. К сожалению, это далеко не всё, что когда-либо написал Г.П.Чистяков. Многое утеряно, уничтожено автором или адресатами. Кое-что невозможно было печатать совсем. Тексты сохранились в архиве О.Н.Чистяковой и Н.А.Чистяковой. В основном, это машинописные листы, чаще не датированные. Есть и рукописи. Несколько стихотворений расшифрованы с магнитофонной записи 1970-х годов. Некоторые стихотворения имеют адресата или предысторию, но эти истории, к сожалению, в книгу не вошли. Их законное место – в сборнике воспоминаний.

Мы благодарим Варвару Петровну Чистякову и Наталью Александровну Чистякову за помощь в разборе семейного архива, за найденные магнитофонные записи стихотворений и рукописи, Ирину Ручицу – за помощь в расшифровке аудиозаписей радиобесед, Аллу Калмыкову – за текстологическую подготовку издания, Марину Гистер – за прекрасное предисловие, Леонида Михайловича Тумаринсона – за кропотливую работу над алфавитным указателем, Леонида Леонидовича Тумаринсона – за помощь в работе над восьмитомником, редактуру и неиссякающую энергию, благодаря которой это издание увидело свет.

Благодарим издателя – Петра Валентиновича Соснова, все эти годы терпеливо сносившего натиск «авторов», а также художника – Яну Витальевну Быстрову – бессменного создателя всех макетов восьмитомника.

Мы благодарим и всех, кто принимал участие в сохранении аудиоархива священника Георгия Чистякова.

Петр Чистяков,

доцент Учебно-научного центра изучения религий

Российского государственного гуманитарного университета

Ксения Сергазина,

заместитель главного редактора журнала «Мир музея»,

доцент Учебно-научного центра изучения религий РГГУ

Москва, сентябрь 2018 г.

Предисловие

Вэтой книге собраны произведения самых разных жанров. Основную часть составляют расшифровки передач о западноевропейской литературе XX века и о русской литературе второй половины XIX – начала ХХ века, которые отец Георгий Чистяков вел на радио «София» в 1996–1998 годах. Беседы о литературе предлагаются читателю по хронологическому принципу: западноевропейская литература – от Метерлинка (1862–1949) до Ионеско (1909–1994), русская – от Гоголя (1809–1852) до Гумилёва (1886–1921).

В «Приложении» собраны записки Георгия Петровича Чистякова, которые он начал вести, будучи очень молодым человеком, а также стихотворения, которые он писал с семнадцати лет, никогда не помышляя о публикации.

В основной части книги отец Георгий предстает, прежде всего, как просветитель. Его беседы о зарубежной и о русской литературе интересны и полезны для читателя (и слушателя) любого уровня подготовки – от тех, кто впервые слышит имена писателей, о которых говорит Г.П.Чистяков, до специалистов по их творчеству. Слушателей он воспринимает не только как обучаемую аудиторию и не только как собеседников, но и как соавторов. Например, в беседе об «Отцах и детях» он просит: «Посмотрите, если хватит сил и времени, тургеневские тексты для того, чтобы вступить со мною в диалог, чтобы помочь мне в подготовке этих передач. Потому что ваша помощь для меня всегда очень нужна и неоценима, потому что я всегда вижу в вас не только слушателей, но соавторов наших передач».

Значительную часть книги составляют рассказы-размышления о постижении Бога тем или иным писателем. Но и посвящая передачи теме встречи с Богом в жизни писателя, Г.П.Чистяков выступает не только как священник (отчасти даже – как миссионер), не только как просветитель, лектор, ведущий пропедевтический курс по зарубежной литературе ХХ века, но и ничуть не в меньшей степени как ученый, как исследователь. Каждое из соображений религиозно-философского характера подкреплено цитатами из произведений автора, о котором идет речь. Каждая из бесед первого раздела этой книги вполне могла бы быть статьей или отрывком диссертации на тему «Христианская тематика в западноевропейской литературе новейшего времени». Однако повторимся, главная цель бесед не научная, а просветительская.

В том, что касается христианской тематики, отец Георгий оказывается и больше, чем исследователь, и больше, чем священник. Очень часто, когда речь в книге (т. е. в радиопередачах) заходит о христианстве, следом говорится и о свободе. Наиболее ярко это звучит в главе о «Жан-Кристофе» Ромена Роллана: «“Никогда я не отрекусь от своих взглядов, – заявлял Кристоф. – Я свободный человек”. – “А с Богом вы еще свободнее”, – спокойно возражал священник». Здесь смело декларируется, что вера – и есть свобода, но это очевидно и в беседах об Ионеско, о Рильке, о Гессе.

Постижению писателем Бога посвящена почти каждая беседа. В главке «Браслет Экзюпери», казалось бы, немного иная тема – не вера или неверие Экзюпери (об этом – в остальных беседах об этом писателе), но судьба – судьба в античном ее понимании (обратим внимание на параллель между браслетом Экзюпери и поликратовым перстнем) и судьба как промысел Божий. Однако и в этой главке комментируется христианское в текстах Экзюпери: «“Хлеб стал для нас непременным спутником сострадания, потому что его раздают в годину бедствий. Вкус разделенного хлеба не сравним ни с чем… Ведь хлеб это то же, что масло в светильнике, пишет Экзюпери дальше. – Оно также претворяется в свет”. Хлеб, свет, масло в светильнике, вкус разделенного хлеба – но это же Тайная Вечеря! На самом деле именно о Тайной Вечери Христовой говорит в этих словах Экзюпери».

Многие беседы посвящены разным формам несвободы; два полюса духовной несвободы представлены в беседе о «Восстании масс» Хосе Ортеги-и-Гассета, где личная свобода поглощается массовым сознанием, единой идеологией, и в беседе о романе Германа Гессе «Игра в бисер», где принадлежность, напротив, не к массе, а к интеллектуальной элите, заставляет человека отказаться от творчества, мистики, устанавливает жесткие добровольные рамки и лишает личной свободы.

Как бы продолжением бесед об Ортеге-и-Гассете и Эжене Ионеско оказывается беседа о «Возвращении из СССР» Андре Жида. То, что Андре Жид видит в СССР, стране, которую он любил, пока в ней не побывал, и которую считал свободной – это та самая несвобода, тот самый «риноцерит», когда человек отказывается от своих личных суждений и мыслит как масса, вместе с массой.

Весьма интересны беседы Г.П.Чистякова со слушателями. Особенно примечательна беседа в главе, посвященной Андре Жиду. Вопросы касаются то литературы, то религии, и в своих ответах отец Георгий выступает то как преподаватель, то как священник. Но вот слушательница задает вопрос злобный и глупый: «Почему Вы выбираете героями Ваших передач то гонителя христиан Марка Аврелия, то содомита Андре Жида? Чем объяснить Вашу любовь к этим персонам?» И получает ответ (часть которого купирована составителями): «Что касается Вашей реплики, то она вполне укладывается как раз в то, о чем говорит Андре Жид. Как страшно, когда человек живет идеями, когда человек живет не жаждой правды, а стремлением проводить в жизнь свою идею. <…> Вы – женщина злая, неумная и агрессивная, и мне кажется, что вместо того, чтобы звонить на радио, Вам бы надо было подойти к зеркалу, посмотреть на себя и подумать: “А почему я так всех ненавижу? А почему даже веру во Христа, которая мне вдруг открылась, я использую как новый способ реализовывать свою ненависть?” Родные мои, ведь это же чудовищный парадокс! Вы считаете себя христианами, вы открыли для себя Евангелие, но для вас ваше христианство – это только новый повод к ненависти. Одумайтесь, остановитесь! Проснитесь, в конце концов! <…> Где ваша личная свобода, к которой звал апостол Павел? Где ваша личная вера?»

Всем, кто знал отца Георгия, знаком и этот его гнев, и слова «родные мои», которые оказывались органичными и в проповеди, и в беседе, когда атмосфера действительно приближалась к семейной, и даже, парадоксальным образом, в момент гнева, захватывающего и болезненного. В ответе этой слушательнице, как и в приведенной выше цитате из романа «Жан-Кристоф», понятия «вера» и «свобода» неотделимы друг от друга.

* * *

Беседы о русской литературе Г.П.Чистяков не случайно начинает со второй половины XIX века. Он отмечает уход значительной части интеллигенции из Церкви именно в это время. Кроме того, он знакомит слушателей с той литературой, которую все проходят в школе, но редко знают хорошо. Его беседы – своеобразная апология русской литературы, ответ на те обвинения, которые звучали в конце девяностых годов XX века и продолжают звучать ныне. Вот что отец Георгий говорит в конце беседы о Герцене и Печерине: «Именно поэтому я заговорил в последние месяцы о литературе и только о литературе, и буду продолжать эти циклы, и постараюсь все-таки что-то из этого напечатать, сделать книгу или цикл статей… Не знаю, чтó получится, но будем над этим работать, потому что действительно то, что сейчас происходит, увы, приходится назвать словом “шельмование”. Шельмуется русская литература XVIII и XIX веков за то, что она далека от Бога, далека от христианства, за то, что она не православна, за то, что она “жидомасонская”, за то, что она вся ориентирована на Запад, за то, что она безбожна и так далее».

В этих фразах – и обоснование настоящей книги, и предостережение всем нам.

В беседах о русской литературе Г.П.Чистяков говорит о писателях, изучаемых в средней школе, но рассматривает их творчество под совершенно неожиданным углом. Н.А.Некрасов предстает не только как поэт социальный, ищущий ответа на вопрос, почему так трудно живется людям на Руси, но и как поэт христианский: «Да какой же он “кулак”, дядя Влас? И какой же он безбожник, Николай Алексеевич Некрасов? Всё совсем не так просто, как нам казалось. Перед нами образ христианина, человека раскаивающегося, человека, который понял что-то важное и это важное передает теперь людям».

В беседах отца Георгия Лев Толстой предстает не автором «еретического Евангелия», а напротив, писателем, оберегающим нас от ереси: «Да, Толстой отрицал Божество Христово. Но он обратил наше внимание на Его человеческую природу и тем самым спас нас от того стихийного монофизитства, в которое мы впадали, когда видели во Христе Иисусе только Бога, но не Человека. Толстой принес себя в жертву и дал себя объявить еретиком, дал себя официально объявить оставшимся вне Церкви. Но он вернул нас к халкидонскому исповеданию, о котором мы уже забыли».

Суждение, нестандартное вообще, и особенно неожиданное из уст православного священника.

Собственно, обе беседы об отлучении Толстого полны неожиданных примеров и выводов: «В отлучении Толстого мне видится страшная ошибка, совершенная тогда Синодом, потому что этим решением от Церкви был отлучен не Толстой – этим решением Синода была отлучена от Церкви российская молодежь, причем не простая, а ищущая, жаждавшая правды, а значит – жаждавшая Бога. Она, естественно, выбрала Толстого, выбрала автора “Войны и мира”. <…> Из Церкви после этого ушли тысячи людей. Тысячи и тысячи лучших русских молодых людей покинули Церковь для того, чтобы быть с Толстым, а не с теми, кто захлопнул перед ним двери храма. И, быть может, я сейчас скажу несколько парадоксальную фразу, но я ее все-таки скажу. Кто знает, как пошла бы история дальше, если бы не был отлучен от Церкви Толстой, если бы не поссорилась тем самым Церковь с российской молодежью начала века, не оттолкнула бы ее, не швырнула бы ее тем самым в объятья материалистической мысли, марксизма и других, новых тогда политических и философских течений?»

В беседе о Герцене и Печерине отец Георгий вспоминает о внимании Церкви к русской литературе: «Забывается о том, что русская литература всегда была оберегаема православной Церковью, и что митрополит Филарет, которого мы теперь почитаем в лике святых, с заботой и бережно относился к русской литературе, читал и журналы и всех русских писателей. Он самым высоким образом оценивал писателей, причем не вдавался в подробности: кто ходит в церковь, а кто не ходит, кто бывает на исповеди, а кто нет, кто причащается, а кто причащался последний раз в юности».

В беседах об отлучении Льва Толстого говорится и о почитателях писателя в среде русской православной Церкви, таких как святитель Лука (Войно-Ясенецкий), писавший: «Лев Толстой был для меня в полном смысле слова духовным отцом», или как владыка Иоанн (Шаховской), посвятивший Толстому значительную часть своей книги о русской интеллигенции. Но не забывает отец Георгий упомянуть и гонителей Толстого, например, архиепископа Никона (Рождественского), судившего о писателе «жестко, схоластически, безжалостно, как-то без Бога в сердце».

В творчестве поэтов, знакомых всем с детства, из которых помнят главным образом пейзажную лирику, таких, как Майков и Фет, Г.П.Чистяков акцентирует внимание на том, чем их поминают далеко не в первую очередь: в случае первого – на переводах из новогреческой, в случае второго – на переводах из древнеримской поэзии. Стихи Жемчужникова отец Георгий комментирует, сопоставляя их с литургическим текстом.

В книге немало параллелей между предметом беседы и современностью (т. е. девяностыми годами XX века), не менее актуальных и в наши дни. Например, цитируются классические строки А.К.Толстого из стихотворного послания к М.Н.Лонгинову:

Способ, как творил Создатель,

Что считал Он боле кстати —

Знать не может председатель

Комитета о печати.

Ограничивать так смело

Всесторонность Божьей власти —

Ведь такое, Миша, дело

Пахнет ересью отчасти!

И дальше говорится: «Не только Лонгинов, но и очень многие его современники из тогдашнего консервативного лагеря пытались (и теперь мы часто пытаемся) ограничивать, весьма смело и дерзновенно, “всесторонность Божьей власти”, забывая это предупреждение поэта».

Кажется, сегодня эти строки стали еще актуальнее…

* * *

Раздел «Приложение» призван помочь читателю составить максимально полное представление о личности Георгия Петровича Чистякова, человека не только чрезвычайно эрудированного, но и чрезвычайно пылкого и увлекающегося, и к тому же очень остро чувствующего и красоту, и радость, и трагизм окружающей жизни. Одну тетрадь записок Г.П.Чистяков, вслед за Паскалем, к которому не был равнодушен, называет «Pensées» и говорит об этих «Мыслях», что они – «неплохой автопортрет».

В своих записках Чистяков предстает не просто эрудитом-гуманитарием, но человеком, для которого любимые авторы – не фигуры более или менее далекого прошлого, а дорогие люди, почти друзья. Не случайно в «Pensées» он сравнивает себя с аббатом Бертраном Капмартеном де Шопи: «Но только лишь разговор касался Горация, аббат тут же преображался: Horatius был для него не просто поэтом отдаленной эпохи, а живым человеком, с которым он был на короткую ногу. Казалось, будто аббат только что возвратился с прогулки из Тибура, где он долго и много беседовал со своим приятелем» (отрывок 52). В записках Георгий Петрович и сам упоминает Горация как близкого и любимого собеседника. И таких собеседников у него много и среди древних, и среди новых, и среди европейских, и среди русских писателей.

Отношение к литературе, особенно к поэзии, у автора записок очень личное. Это прекрасно видно из «Pensées». Сразу после эпиграфа идет следующая заметка: «Здесь 59 отрывков; некоторые (40–44) очень неудачны, но в целом эта тетрадка представляет собой неплохой автопортрет. Г.Чистяков».

Указанные автором пять отрывков посвящены поэзии, прежде всего, русской. Вот отрывок 44, посвященный преемственности древнеримской, французской и русской поэзии: «Русская поэзия в XVIII веке возникла как слепок с французской (Ломоносов сразу занял место Франсуа Малерба, Княжнин – Корнеля и Расина, Карамзин – аббата Делиля, а Батюшков – Эвариста Парни). Французская поэзия в свою очередь была вскормлена римской, а современная русская поэзия выросла исключительно на том фундаменте, который был заложен в XVIII веке, вот откуда ее языческая природа. Беда таким образом заключается в том, что поэзия пришла к нам из языческого Рима, а не из православной Эллады. Гораций, а не преп. Ефрем или Андрей Критский стояли у ее колыбели. Можно утешать себя только тем, что Пушкин к концу жизни, возможно, понял это и по этой причине, не случайно, написал “Отцов-пустынников”. 16.VI.1982».

Вне контекста этот отрывок может быть понят как отповедь и древнеримской, и французской, и русской поэзии. Видимо, подобное настроение действительно владело автором, когда эти строки писались. Однако всякий, кто читал тексты отца Георгия, слышал его проповеди или лекции, а также и предлагаемые в этой книге беседы о литературе, мог заметить, как хорошо знал и как любил он и древнеримских поэтов, прежде всего, Вергилия и Горация, и русскую поэзию. Об этом же говорит и отрывок 53: «Я давно не пишу стихов, а читаю поэтов минувшего (А.К.Толстого, Майкова, К.Р., Никитина, Сурикова и Дрожжина) и у них нахожу то, что мог написать сам, если б только имел дарование».

Последние тексты книги – стихотворения Г.П.Чистякова. Целесообразность их публикации вызвала множество споров. Но они, безусловно, дополняют портрет их автора, а в этом – главная цель завершающего раздела этой книги. В первом стихотворении подборки автор с грустной иронией говорит о своих стихах:

<…>

Но, быть может, когда-то в архиве,

Разбирая листы диссертаций

И скучных отчетов,

Молодой аспирант обнаружит

Эти стихи,

Быть может…

Таким аспирантом, которого эта книга избавила от архивной работы, имеет право почувствовать себя читатель.

Беседы о литературе, собранные в этой книге, нередко переходят в весьма своеобразную, ученую, очень свободную проповедь. Каждый, слышавший отца Георгия в церкви, помнит, как его проповедь иной раз превращалась в беседу о литературе. Вспоминается панихида по М.Л.Гаспарову, когда отец Георгий много и интересно говорил об искусстве перевода до и после Гаспарова. Эти переходы, так же как и противоречивые «отрывки» о русской литературе, как и гнев в сочетании с «родные мои» – важные штрихи к портрету отца Георгия Чистякова.

Марина Александровна Гистер,

доцент кафедры европейских языков

Института лингвистики РГГУ

Москва, сентябрь 2018 г.

Беседы о европейской литературе

Морис Метерлинк: «Синяя птица»

11 июня 1998 года

Двадцатому веку осталось немногим больше года. Лето девяносто восьмого уже идет, впереди девяносто девятый – и на пороге XXI столетие. Да, действительно, оно уже на пороге, и чем ближе конец столетия, тем чаще возвращаемся мы мыслями к началу XX века, пытаясь охватить мысленным взором всю его историю. Не случайно, наверное, именно поэтому мы так много размышляем сейчас и о духовных исканиях начала XX века, и о литературе первых лет нашего столетия, о музыке, искусстве этого времени.

Мне бы хотелось сегодня немного поразмышлять с вами о творчестве Мориса Метерлинка, бельгийского писателя, сделавшего вместе с Эмилем Верхарном и Жаном Роденбахом маленькую Бельгию известной на весь мир. Метерлинк был в начале XX века одним из тех, кого читали и ставили больше всего. Он был феноменально известен не только в Бельгии и Франции, но и по всей Европе и не в последнюю очередь – в России. Практически всё, что писал Метерлинк, сразу же переводилось на русский язык. Другое дело, что Метерлинк продолжал писать и после революции 1917 года. Он дожил до середины XX века. Но вот эти его произведения – они уже до России почти не дошли, они только теперь начинают переводиться.

Метерлинк вошел в историю прежде всего как автор «Синей птицы», пьесы, которая шла в Художественном театре практически всегда. Не было года, когда бы на афишах Художественного театра не появлялась «Синяя птица». Не было года, когда не приходили бы на этот спектакль взрослые и дети. Трудно сказать, детская это пьеса, или это пьеса для взрослых, или это пьеса для всех. Это вопрос, который не имеет ответа; не знаю даже, надо ли его задавать. Александр Блок говорил, что «Синяя птица», или, как он называл ее, «Голубая Птица», – это сказка о счастье. Счастье всегда улетает. «Птица всегда улетает, ее не поймать. Что еще улетает, как птица? Улетает счастье. Птица – символ счастья; а о счастье, как известно, давно уже не принято разговаривать. Взрослые люди разговаривают о деле, об устроении жизни на положительных началах; но о счастье, о чуде и тому подобных вещах не разговаривают никогда»[1]. Да. Очень тонкое замечание. Метерлинк действительно заговорил о том, о чем говорить не принято, о чем стараются молчать. Заговорил в высшей степени целомудренно: это одна из черт Мориса Метерлинка – его особенное писательское целомудрие.

Метерлинк пишет свои пьесы на тему о присутствии Бога в мире. Он почти никогда не употребляет слово «Бог». Он всячески избегает автокомментария, толкования своих пьес, разговора о них. Все, кому довелось встречаться с этим писателем, говорят, что он, встречаясь с людьми в разных ситуациях и при разных обстоятельствах, говорил в основном о боксе, о спорте, о последнем матче футболистов и так далее, но только не о том, чтó действительно его волновало и было ему бесконечно дорого. Константин Сергеевич Станиславский, когда он готовил к постановке «Синюю птицу» для Московского Художественного театра, побывал у Метерлинка в Нормандии, прожил у него несколько дней и сумел все-таки получить от него какие-то указания.

«В вагоне мной овладело волнение, – писал Станиславский. – Еще бы! Я ехал к знаменитому писателю, философу. Поезд подошел к конечной станции, надо было слезать. На перроне не оказалось ни одного носильщика. Около станции стояло несколько автомобилей, у входной калитки толпились шоферы. …Один из шоферов окликнул меня: “Monsieur Stanislavsky!” Я оглянулся и увидел бритого, почтенных лет, седого коренастого красивого человека в сером пальто и в фуражке шофера. Он помог мне собрать мои вещи. Упало пальто, он поднял его и заботливо перекинул через руку. Потом повел к автомобилю, усадил рядом с собой, уложил багаж. Мы тронулись и полетели. Шофер искусно лавировал среди ребятишек и кур по пыльной деревенской улице и несся, как вихрь. Невозможно было любоваться видами очаровательной Нормандии при быстроте, с которой мы мчались. На одном из поворотов, у выступающей скалы мы едва не налетели на проезжавший экипаж; но шофер ловко свернул, не задев лошади. При более тихой езде мы перекидывались замечаниями об автомобиле, об опасности скорой езды. Наконец я спросил, как поживает господин Метерлинк. “Метерлинк? – воскликнул он удивленно. – C’est moi Maeterlinck!” (Метерлинк? Я и есть Метерлинк!) Я всплеснул руками, а потом мы оба долго и громко хохотали. Таким образом, пышная фраза заготовленного приветствия не пригодилась. И отлично, потому что наше простое и неожиданное знакомство сразу сблизило нас»[2].

Итак, Метерлинк оказался совсем не таким человеком, каким готовился увидеть его Станиславский. Даже тонкий, остроумный и весьма ироничный – а он был очень ироничным человеком – Константин Сергеевич Станиславский был введен в заблуждение этим коренастым человеком в шоферском кепи, каким оказался великий писатель и, повторяю, самый большой мистик в литературе рубежа XIX и XX веков.

Метерлинк временами очень печален. Иногда, особенно когда читаешь его стихи, кажется, что более печального писателя вообще на свете не было, нет и никогда не будет. Передать в словах, передать в стихах, чтó такое горе, отчаяние, боль, тоска Метерлинк умеет как никто другой. Есть у него небольшая пьеса «Смерть Тентажиля», читая которую, переживаешь удивительное чувство боли, отчаяния и безысходности. Но далеко не всегда Метерлинк говорит о том, что жизнь безысходна, и о том, что смерть – это тупик. Нет. Великий мистик и духовный наследник своего соотечественника Рюйсбрука Удивительного, внимательный читатель и переводчик на французский язык Новалиса, Метерлинк, конечно же, понимает, что тупик – это совсем не смерть. Тупик – это наше нечувствие, это наше нежелание заплакать, это наше нежелание пережить боль. Так начинается тот тупик, в который попадает человек и уже не может из него выйти – тупик, где мы не хотим, чтобы нам было больно, где мы боимся слез, боимся испытаний, боимся отчаяния, ибо отчаянье, когда его боишься, только тогда и становится разрушительным. В противном случае из любого тупика, из каждой ситуации есть выход. И этот выход дает нам наше предстояние перед Богом.

Среди пьес Мориса Метерлинка особое место занимает, конечно же, «Синяя птица», пьеса, в которой Александр Блок видел рассказ о поисках счастья. Я думаю, что этим все-таки не ограничивается «Синяя птица» – совершенно необычайная и удивительная феерия (так назвал ее сам Метерлинк) – пьеса, в которой подняты самые важные темы не только для начала XX века, но и для его конца.

Дети в сопровождении своих спутников – душ Хлеба, Света, Воды и других – приближаются к Стране Воспоминаний, где теперь живут усопшие. Их Бабушка и Дедушка сидят у своего домика и медленно просыпаются. Дети подбегают к ним и кричат: «Мы здесь, мы здесь! Дедушка, Бабушка, это мы!» И говорит им на это Бабушка: «Мы уже несколько месяцев никого не видим. Совсем вы нас забыли». Мальчик отвечает: «Это не от нас зависит, Бабушка. Сегодня мы только благодаря фее…» Но Бабушка его прерывает: «А мы тут всё поджидаем, не заглянет ли к нам кто-нибудь из живых… Но только редко они нас навещают!.. Когда мы с вами виделись в последний раз? Ах, вспомнила: в День всех святых, когда зазвонили в церкви». Тильтиль: «В День всех святых?.. В этот день мы не выходили из дому, мы были простужены». Бабушка: «Но ведь вы о нас думали?» – «Да», – отвечают дети. – «Вот, всякий раз, как вы о нас подумаете, мы просыпаемся и снова видим вас». Тильтиль: «Значит, стóит лишь…» И Бабушка ему говорит: «Да, ты же сам это отлично знаешь». – «Нет, не знаю». Бабушка обращается к Дедушке: «Чудные они там. Ничего-то они не знают!.. И чему их только учат…» – «Всё, как было при нас, – заметил Дедушка, – живые обыкновенно такой вздор городят про неживых». «А вам тут хорошо?» – спрашивает внук своего деда. – «Да, недурно, недурно. Но вот если бы вы еще там за нас молились». Тильтиль на это отвечает: «Отец говорит, что молиться не надо». «Как же не надо? – отвечает ему Дедушка. – Как же не надо? Молиться значит вспоминать». «Да, да! Вы уж нас почаще навещайте. Тогда нам будет совсем хорошо». Это Бабушка так говорит внуку, напутствуя его идти вперед, потому что часы зазвонили, и это значит, что путешествие за Синей птицей и ее поиски должны быть продолжены.

Я только хотел бы коснуться еще одного, на первый взгляд ничего не значащего, момента во время этой встречи главных героев пьесы, Митиль и Тильтиля, с их Бабушкой и Дедушкой. Тильтиль опрокидывает миску с супом, и Дедушка дает ему звонкую затрещину. Вот что пишет Метерлинк дальше: «Тильтиль (на мгновение оторопел; прикладывает руку к щеке – и неожиданно приходит в восторг). Да, да, точно такие оплеухи ты давал мне, когда был жив. Если бы ты знал, Дедушка, как это приятно – получать от тебя пощечины!.. Дай я тебя за это поцелую!» Часы бьют половину девятого. Дети вскакивают: «Половина девятого! Митиль, мы опоздаем!.. Ничего не поделаешь. Душа Света так с нами добра… А я ей обещал… Идем, Митиль, идем!» – «Беда с этими живыми, – говорит Дедушка. – Вечно они куда-то спешат, суетятся…» Дети второпях целуют всех подряд и исчезают.

Так кончается рассказ Метерлинка о Стране Воспоминаний – как мне кажется, и наивное, и до предела простое, и вместе с тем бесконечно глубокое описание того факта – несомненного факта жизни нашей, о котором мы не всегда думаем, а если думаем, то как-то не так, как следует, не так, как надо бы.

Мы, живые, и они, усопшие, составляем нераздельное целое. Мы не можем друг без друга. Усопшие не могут без нас, и мы не можем без них. В своей пьесе-притче Морис Метерлинк говорит об этом не языком богословского трактата, не языком богослужебной молитвы, совершаемой об усопших. Он говорит об этом языком ребенка, но так удивительно и так глубоко, как, по-моему, никто другой в истории литературы.

Напоминаю вам, что сегодняшняя наша беседа посвящена творчеству Мориса Метерлинка, одного из самых знаменитых драматургов начала XX века. Его пьесы ставились во всех театрах мира, музыку к ним писали лучшие композиторы, и самые большие артисты считали честью для себя выступать в его пьесах.

«Сестра Беатриса» – еще одна удивительная пьеса Метерлинка.

Монахиня по имени Беатриса убегает из монастыря. Ее уводит из монастыря любовь, но впереди ждут одни только беды: обман, предательство, нищета… Монахиня убегает, но ее заменяет сама Богородица. Все думают в это время в монастыре, что статую Пречистой Девы кто-то украл. На самом деле статуя сошла с пьедестала и заменила монахиню, покинувшую монастырь.

Так проходят десятилетия. Несчастная и брошенная всеми старуха в состоянии полной внутренней опустошенности и раздавленная жизнью, опустившись на самое дно, потеряв всех своих близких, всех своих детей, возвращается в монастырь. «Последнего сама я умертвила ночью, когда была безумна, а он кричал голодный», – говорит Беатриса, эта бывшая монахиня. Она пришла сюда, чтобы умереть, но на прощение не надеется. Она знает, что никто и никогда теперь уже ее не простит и простить не может. Монахини встречают ее с необыкновенной добротой и пониманием. Она не может понять почему, но только уже больше не боится их и спокойно умирает. А мы, зрители, сидящие в театре, или читатели Метерлинка, знаем, что то доброе отношение, с которым встречают Беатрису монахини, связано лишь с тем, что они-то думают, будто Беатриса никуда не уходила, не исчезала из монастыря. Ее исповедь о себе, ее страстный рассказ они воспринимают как бред умирающей. Они в ней знают святую инокиню, которая всю жизнь тихо, незаметно и чисто прожила в их обители.

И вот возникает вопрос: а что было бы, не займи Пречистая Дева ее место в монастыре? Во всяком случае, так, как умерла Беатриса, она бы умереть не смогла. Сестрами движет не желание простить: они просто не верят в ее греховность, поэтому им прощать нечего. Игуменья говорит: «Никто здесь не прощает», – обращаясь, как она полагает, к святой, но мы в этой фразе слышим страшный холод. Что было бы с христианством, если бы не Сам Христос, если бы не сама Пречистая, если бы не святые? Не стало ли бы и оно жестким и холодным? Вот о чем спрашивает Метерлинк в своей пьесе. Что было бы с Беатрисой, если бы ее позор, ее измену, всю ее жизнь не скрыла от людей заместившая ее Богородица? Ее бы встретили холод и жесткость. Да, формально бы ее простили и похоронили. Но не так, как это произошло в пьесе. Христианство без живого участия в нем Самого Иисуса, Его Пречистой Матери и святых превращается в холодную доктрину – доктрину, которая безжалостно бьет человека, а вовсе не выводит его из тех тупиков, в которых он так часто оказывается. Христианство без святых – это что-то немыслимое и вместе с тем что-то очень страшное.

Святой Антоний Падуанский, герой еще одной пьесы Метерлинка, приходит в дом к только что умершей богатой старухе. Все ее родственники уже распределили между собою наследство. В общем, об усопшей никто не печалится, кроме одной только старухи кухарки. Но святой Антоний входит в дом под видом нищего для того, чтобы возвратить ее к жизни. Его принимают за сумасшедшего, его принимают за какого-то если не проходимца, то, во всяком случае, бродягу, которого надо вышвырнуть из дому, – а чудо совершается. Чудо, которого не хочет никто, потому что всем будет гораздо лучше, когда наследство разделят и об усопшей барыне забудут. Христианство вторгается в жизнь и оказывается не просто исповеданием, религией, а чем-то жизненным и живым. И это никому не нужно. В пьесе показано, что сегодняшнему человеку удобна религия, но не нужно чуда, не нужно реального Божьего вмешательства в жизнь. Оно только всё портит, оно только всех ставит в неловкое положение.

При том что две эти пьесы, «Сестра Беатриса» и «Чудо святого Антония», написаны в очень разных тонах, их объединяет одна тема: человеку нужна не религия. Человеку нужна живая связь с Богом: не система взглядов, не какая-то идеология, а личная связь с Христом и Его святыми; только эта личная связь, которая на самом деле не подчинена никаким законам и правилам, потому что Бог действует не по правилам, а в силу Своего всемогущества. И мы, люди, не можем приказать Ему делать одно и не делать другого. Человечество хотело бы, чтобы Бог действовал по его правилам, потому что так будет проще жить. А Бог выводит нас в многообразие мира, в котором человеку надо не диктовать правила, а прислушиваться к тому, что происходит вокруг. Только тот, кто прислушивается, только тот, кто вникает в суть бытия, пытаясь его объяснить, обретает верную дорогу в жизни. Вот еще одна из тем, постоянных для Мориса Метерлинка.

Меня смутили Ваши слова в прошлой передаче[3] о том, что одиночество продиктовано какими-то своими правилами игры. Мне кажется, что единственные правила игры – это заповеди Божии[4].

По-моему, об этом мы только и говорим, что задача наша заключается не в том, чтобы устанавливать те или иные правила игры, а жить, чувствуя Бога в этом мире, чувствуя присутствие Христово среди нас и отвечая своим «Я» на те призывы, которые к нам обращает Христос. Дело заключается именно в том, чтобы наши отношения с Богом стали живыми, стали реальными, перестали быть теми или иными правилами, потеряли бы характер той или иной установки, сделались абсолютно естественными и живыми.

У меня детский вопрос. Вот я смотрю на фотографии моих родителей, бабушек и дедушек, вспоминаю их. А кто же будет вспоминать прабабушек-прадедушек? От них никаких фотографий не осталось.

Вы знаете, конечно, действительно очень больно, что мы с вами плохо знаем о тех, кто жили прежде. И, кстати говоря, в одной из своих пьес, в «Обручении», Морис Метерлинк ставит и этот вопрос тоже. У нас были и прадедушки и прабабушки, и у них, у наших прабабушек, были, в свою очередь, тоже прадедушки и прабабушки. И очень важно, чтобы о них тоже помнили мы, хотя бы помня о наших бабушках и дедушках, которые их держали в своей памяти, которые молились о них. Иногда все-таки остаются хотя бы имена наших далеких предков. Духовная связь с ними, без сомнения, может быть восстановлена через связь с теми старшими, которая у нас всё же есть. Но терять связь со старшими нельзя ни в коем случае. Это очень страшно, потому что, потеряв связь с нашими бабушками и дедушками, с нашими усопшими, мы на самом деле теряем самих себя, мы перестаем быть людьми. И связь эта должна быть все-таки не формальной, а абсолютно живой, абсолютно естественной. И знаете, человек может писать имена своих родных в записках и подавать эти записки к обедне. Но если при этом не будет что-то шевелиться в сердце, если при этом не будет у нас слез – если не в глазах, то, во всяком случае, где-то там, в горле комка не будет, – то никакая записка не поможет. Связь между нами и усопшими должна быть абсолютно естественной, потому что с ними мы составляем одно неразрывное целое. И только, как говорит Дедушка в «Синей птице» у Метерлинка, «живые – они вечно ничего не понимают». Вот мы как раз те самые живые, которые не понимают самых простых вещей.

Я когда-то сказал одной знакомой, которая слишком озабочена церковным поминовением: вспомнил – уже помолился. Оказывается, это у меня с далекого детства. Вот что я запомнил из спектакля «Синяя птица». У меня вопрос: как Метерлинк относился к тому, что бельгийцы проявляли рвение в уничтожении евреев?

Спасибо Вам. Сначала я все-таки отвечу на значительно более важную Вашу реплику, которую я не могу оставить без ответа. Нет. Церковное и литургическое поминовение усопших – это не что-то пустое, как Вы сейчас сказали. Оно чрезвычайно важно и необходимо. Но оно должно идти от сердца, оно не должно быть оторванным от нашей реальности, от нашего с вами личного участия в этой молитве, не только словами, но и слезами. А то ведь иной раз получается так, что мы отдаем в церковь записку, а сами не участвуем в этой молитве, а сами как-то забываем о том, что молиться-то мы должны все вместе, что без нашего участия молитва будет неполной, ненастоящей. Литургическое поминовение усопших чрезвычайно важно и необходимо. Но мы должны участвовать в этом поминовении, включаясь в него от всего сердца.

Что же касается Вашего вопроса о фашизме, то, увы, практически во всех народах было не так уж мало людей, которые сотрудничали с фашистами. Были такие среди бельгийцев, были такие среди греков, среди румын, среди русских, белорусов и украинцев… Это больно, об этом не хочется говорить, но, увы, это так.

Я напоминаю вам, что наша сегодняшняя беседа посвящена Морису Метерлинку: его творчеству и духовным поискам; той боли, о которой он говорил в течение всей своей жизни; боли, которой он учил не бояться. Человек, особенно в XX веке, зачастую предпочитает убежать от боли, обезопасить себя разного рода духовными анальгетиками, жить под наркозом, потому что без наркоза больно. Метерлинк учил боли не бояться, потому что, только если идешь этим путем, можно остаться человеком. В противном случае становишься каким-то механизмом.

Имеет ли какое-то значение: снятся или не снятся усопшие близкие? Узнáем ли мы друг друга в пакибытии?

Что касается близких, которые снятся или, наоборот, не снятся. Вы знаете, сновидения – это какой-то особый феномен… Что же касается того, узнáем ли мы друг друга, – я, конечно, об этом ничего не знаю, но, тем не менее, могу с уверенностью Вам сказать: узнáем. Узнáем, потому что узнаём, потому что уже теперь присутствие усопших, святых и праведников в особенности ощущается нами как абсолютно реальное. И если мы узнаём присутствие святых в нашей сегодняшней с вами жизни, то, конечно же, мы узнáем друг друга в пакибытии.

Я хочу подчеркнуть еще одно: в последние периоды истории, то есть во времена советской власти, старались говорить о смерти так, будто ее нет. Смерть была, если хотите, под запретом. Люди в советской стране жили – и будто бы не умирали даже. И вот этот животный страх перед смертью, который исповедовался нами и нашим обществом очень долго, его несостоятельность и его дурное на нас всех без исключения влияние – уничтожается в творчестве Метерлинка. Метерлинк говорит о смерти очень много и очень жестко. Метерлинк говорит о том, что смерть – это очень больно, больно бесконечно. Но он при этом учит нас не бояться этой боли. Поэтому мне представляется, что иногда взять в руки книжку с сочинениями Метерлинка и перечитать «Синюю птицу» от начала до конца в течение одного вечера – это чрезвычайно нужно и важно каждому и каждой из нас. И это чтение нам поможет преодолеть дурные комплексы, которые в нас есть, дурные страхи, которые нам внушены и в нас имплантированы, страхи, от которых необходимо избавляться. Потому что тот мир, который открыт для нас Богом, больше любых наших страхов и комплексов.

Мигель де Унамуно: «Святой Мануэль Добрый, мученик»

8 июля 1998 года[5]

Мне бы хотелось сегодня поговорить с вами о тех проблемах, которые ставил в своем творчестве Мигель де Унамуно, один из самых заметных испанских писателей XX века. Вообще, испанская литература нашего столетия дала миру очень много. Это творчество и Валье-Инклана, и Антонио Мачадо, и Лорки, и Хименеса, и многих других поэтов, мыслителей, философов. Среди них Мигель де Унамуно занимает далеко не последнее место.

Ученый, профессор классической филологии, специалист в области греческой и римской литературы, затем ректор Саламанкского университета, романист, поэт и философ, Унамуно был в предвоенное время, если хотите, совестью Испании. Очень многие испанцы ждали именно того, чтó скажет не кто-то другой, а Мигель де Унамуно: ученый, поэт, романист.

Сегодня мне бы хотелось взять за основу для нашей передачи небольшую повесть Унамуно, которая называется «Святой Мануэль Добрый, мученик». Эта повесть появилась в 1931 году. Ее главный герой, дон Мануэль Добрый – это деревенский священник, который, как оказалось, не верил в бессмертие души. Подвижник, труженик и аскет, человек, полный любви и сострадания к каждому, он всего себя отдал своим прихожанам. После смерти он почитается как святой, на его могилу стекаются паломники. Епископ решает собирать материалы для жития. И при этом несколько людей, которые отца Мануэля окружали при жизни, знают, что сам он не верил в то, чтó проповедовал, – как им кажется – не верил в бессмертие души. Именно об этом говорит одна из его прихожанок, от лица которой ведется повествование.

«В деревне, – говорит она, рассказывая об умершем священнике, – все ходили к мессе хотя бы только затем, чтобы поглядеть на него и послушать его голос: у алтаря он словно преображался, лицо его пылало. Было одно благочестивое упражнение, которое он ввел в общественный культ, и состояло оно в том, что в храме собиралась вся деревня, мужчины и женщины, старики и дети, и все мы читали в один голос и единым дыханием “Верую”: “Верую во единого Бога Отца Всемогущего, Творца неба и земли” – и всё, что следует дальше. И не хор то был, а единый голос, простой и слитный голос, вобравший все наши и возносившийся подобно горе; а вершиною горы, порой уходившей в самые облака, был голос дона Мануэля. И когда доходили мы до слов: “Верую в воскресение плоти и жизнь вечную”, голос дона Мануэля тонул в голосе всей деревни, словно в озере, и происходило это оттого, что он молчал». Священник, главный герой повести Мигеля де Унамуно, молчал, когда вся деревня исповедовала свою веру в воскресение мертвых, потому что он считал, что сам в жизнь вечную не верит.

Похоже, что аналогичным сомнениям не был чужд и сам Мигель де Унамуно. В предисловии к своему роману «Туман», говоря о самом себе в третьем лице, как бы от имени своего героя, Унамуно замечает: «Его терзает навязчивая, почти маниакальная идея: а если его душа, равно как души всех прочих людей и даже тварей на земле, не наделена бессмертием, причем бессмертием в том смысле, как понимали его простодушные католики Средних веков? Тогда пропади всё пропадом и не стоит надрываться. Отсюда же и отвращение к жизни у Леопарди после того, как его постигло крушение самой заветной иллюзии: его надежды на вечную жизнь».

И надо сказать о том, что вымышленный Мигелем де Унамуно автор предисловия к «Туману» не совсем прав. Ни сам писатель, ни описанный им герой, отец Мануэль, не считают, что надрываться не стоит. Они испытывают не отвращение к жизни, а глубочайшую печаль. Только печаль не разрушающую, но открывающую какую-то новую перспективу, еще не вполне ясную, но уже предчувствуемую. Именно поэтому и писатель, и его герой дон Мануэль трудятся изо всех сил, сознавая, что главное заключается в том, чтобы жить ради другого, чтобы поддерживать человека, который оказался рядом с тобой, но только не идти в самого себя и не потеряться в глубинах собственного одиночества. Вот в чем заключается основной жизненный принцип, который исповедуют и Унамуно и его герой, но повторяю, что окрашен этот принцип действительно в тона глубочайшей печали.

У печали, которая так близка Мигелю де Унамуно, очень долгая история. Еще Августин на рубеже IV и V веков заметил, что его современники остро переживали два чувства: страх перед смертью (metus mortis) и отвращение к жизни (taedium vitae). Похоже, что одно вообще неотделимо от другого. Страх, животный ужас перед небытием и – пресыщенность, отвращение к жизни, желание не жить, потому что всё уже испробовано. Однако не все оказывались пленниками двух этих чувств. Те, кому удавалось не попасть в их лапы, жили в состоянии именно той особой печали – очень острой, но вместе с тем светлой, о которой говорит Унамуно. Конечно, не первый, потому что еще в древности об этой печали блестяще рассказали сначала Марк Аврелий, который не был христианином, в своей книге «Наедине с самим собой» и открывший для себя Бога и веру в Него Боэций. Оба они: Боэций в «Утешении философией»

и Марк Аврелий в своих записках рассказали о том, что такое эта печаль.

Не чужда эта глубокая печаль и библейскому миропониманию. Напомню вам один стих из 6-го псалма: «Утрудихся воздыханием моим, измыю на всяку нощь ложе мое, слезами моими постелю мою омочу». Или по-русски: «Утомлен я воздыханиями моими; каждую ночь омываю ложе мое, слезами моими омочаю постель мою»[6]. Удивительно перевел эти слова на латынь блаженный Иероним в Вульгате: Laboravi in gemitu meo lavabo per singulas noctes lectum meum in lacrimis meis stratum meum rigabo… Почти стихи… Это чувство печали в другом месте Псалтири прямо называется «печалью души» (tristitia animae). Я сознательно ввожу в наш с вами разговор латинские слова, потому что главный герой у Унамуно, главный герой той повести, о которой мы с вами размышляем сегодня, все-таки знал Библию именно в латинском варианте как испанец. Печаль души… «Вскую прискорбна еси, душе моя? И вскую смущаеши мя?»[7] Quare tristis est, anima mea…

Брат той героини повести Унамуно, от имени которой ведется повествование, рассказывает сестре: «Однажды в полнолуние мы с доном Мануэлем возвращались в деревню берегом озера. Поверхность его рябила от горного ветра, и по ряби прыгали отсветы полной луны, и дон Мануэло сказал: “Погляди, вода молится, сейчас она бормочет: janua coeli, врата небесные, ora pro nobis, молитесь за нас”. И ресницы его дрогнули, и две капли украдкой скатились с них, упав в травы, и, словно в каплях росы, в них задрожал свет полной луны».

Может показаться, что, вводя в свою повесть этот эпизод, Унамуно впадает в сентиментальность. Однако это не так. Природа этой скорби, которую он действительно нарисовал, как на картине (это вообще свойственно испанской литературе – такая живописность, стремление к зрительным образам), несравненно глубже, чем просто грусть, чем, скажем, та грусть, которая была воспета в элегиях Альфонсом де Ламартином или кем-нибудь другим из французских писателей первой половины или середины XIX века. Это была эпоха элегической поэзии, когда в стихах принято было грустить. Но, повторяю, грусть Ламартина несравненно менее глубока, чем та скорбь, о которой говорит Унамуно.

Это скорбь человека, который сталкивается лицом к лицу со смертью и, не будучи в силах объяснить ее, не желает, тем не менее, быть ею побежденным. Повторяю, не желает быть побежденным смертью, не понимая, что это такое. Эта скорбь сродни той, которая была пережита Иисусом во время Гефсиманского борения, когда Он, наш Господь, перефразируя псалом, воскликнул: «Прискорбна есть душа Моя до смерти», Tristis est anima mea usque ad mortem[8]. Не случайно тема именно этой боли Иисуса в Гефсиманском саду, тема богооставленности, той богооставленности, которую переживает Иисус на Кресте, проходит через всю повесть Унамуно красной линией. Дон Мануэль, главный герой этой повести, сам переживает богооставленность и, наверное, в силу этого понимает, чтó именно значат слова Иисуса на Кресте: «Боже, Боже мой, почему Ты Меня оставил?».

«Голос – вот что было в нем самое чудесное, божественный голос. Услышишь – и слез не сдержать. Когда он, служа торжественную мессу, запевал входную молитву, церковь вздрагивала, а всех, кто слушал, пробирало до нутра. Пение его, уносясь за пределы храма, замирало над озером и у подножия горы. И когда в проповеди на Страстную пятницу выкликал он слова Христовы Deus, Deus meus, Quarem edere liquisti, “Боже мой, Боже мой, для чего Ты меня оставил?” – по толпе прихожан пробегала глубокая дрожь, точь-в-точь как по водам озера под неистовством северного ветра. И было так, словно слышали они самого Господа нашего Иисуса Христа, словно голос звучал из того древнего распятия, к подножию которого столько поколений матерей слагали свои горести. Раз было, услышала эти слова его мать, мать самого дона Мануэля, и не смогла удержаться, крикнула прямо с места, она стояла на коленях: “Сын мой!” И слезы у всех полились ручьем. Можно было подумать, что материнский вопль вырвался из полуоткрытых уст Богоматери Скорбящей с семью мечами в сердце, образ которой был в одной из капелл церкви. А потом Бласильо-дурачок навострился повторять патетическим эхом по деревенским улицам: “Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?” – да так, что у всех, кто его слышал, слезы на глаза наворачивались». Вот так переживает дон Мануэль, герой повести Мигеля де Унамуно, богооставленность и боль Иисуса на Кресте.

Повторяю, что тема эта была глубоко пережита в первые века христианской истории древними христианскими писателями и, более того, даже их современниками-язычниками, как, например, Марком Аврелием. Однако с наступлением Средневековья люди стали как-то прямолинейнее и проще. Человек просто принял как должное слова из Книги Премудрости Соломона, где говорится о том, что он, человек, создан для нетления и соделан образом вечного бытия Божьего[9]. Человек начал ждать бессмертия как награды. Шли века. Разумеется, не всегда ситуация была одной и той же. Разумеется, были люди, которые в бессмертие верили пламенно, были люди, которые ждали его, повторяю, как награды; были и те, которые его отрицали. Но лишь с наступлением XVIII века философы один за другим начали с воодушевлением говорить о том, что человек создан вовсе не для бессмертия. Это те, кто считали, что переросли христианство. Дидро, д’Аламбер и Вольтер, другие мыслители Нового времени вернули человечество к размышлению над тем, что смерть всевластна, но в этом нет ничего страшного.

Такому повороту темы способствовали и огромные успехи в естественных науках. Способствовала этому и та вера в прогресс, которая этим успехам сопутствовала. Жизнь всё больше осмыслялась как форма существования белковых организмов. Но затем, на рубеже XIX и XX веков, разразился кризис. Эмиль Верхарн, удивительный бельгийский поэт, человек по-настоящему тонкий, но, увы, неисправимый провинциал, всё еще верил в силу науки, которая спасет человечество. Однако его современники уже почувствовали страшную боль от того, что человек разуверился в своем бессмертии.

На рубеже XIX и XX веков наступили времена, очень похожие на те, в которые жили и Марк Аврелий, и Августин, и Боэций – времена глубочайшей грусти. Осознав, что в средневековой вере в вечную жизнь есть ложь (а ложь в ней действительно была, потому что евангельская правда в Средние века смешалась с фольклорными, по сути своей языческими, представлениями о загробном мире), человечество, которое, казалось, уже совсем порвало с Богом, которое, как говорили в те времена мыслители, «освободилось от религии», почувствовало, что вид пустого неба невыносим, что жить в мире, где Бога нет, невозможно. Почувствовало не совсем то, о чем [устами своего героя] говорил Достоевский, восклицая, что если Бога нет, то всё позволено. Нет, другое: если Бога нет, то и меня, человека, тоже нет. Кстати говоря, Мигель де Унамуно блестяще пишет в одном из своих стихотворений именно об этом: «Если б я существовал, – говорит он, – но я, похоже, не существую. А я, – восклицает поэт, – непременно существовал бы, если бы существовал Ты, Боже!» Эта взаимосвязь между человеком и Богом начинает чувствоваться заново в начале XX века, чувствоваться с той же остротой, с какой ее чувствовал Августин и его современники; чувствоваться заново с огромным трагизмом и с огромным напряжением.

Итак, на рубеже XIX и XX веков начался, в условиях этого томления и грусти, период поисков Бога, период изобретения новых религий, ухода в эзотерику (напомню, что именно в это время Елена Блаватская создает свои книги), увлечения тайными знаниями и просто – дикой тоски; период декадентского уныния и отчаянного желания не жить. Не случайно в начале нашего века увеличивается число самоубийств, в особенности среди интеллектуалов и поэтов, для которых суицид оказывается единственным выходом из того тупика, в котором пребывает мир – мир, узнавший, что смерть непобедима.

Что происходит в это время? Человек стремится к Богу, но не видит Его. Чувствует, что в жизни значимо прежде всего невидимое, но не знает, как к нему, к невидимому, прикоснуться. Человек ощущает, что призван к жизни вечной, но не понимает, что это такое – вечная жизнь. Переживает религиозный порыв, но при этом, увы, не находит того пути, по которому он в этом порыве сможет двигаться вперед. Объясняется это, наверное, прежде всего тем, что христианство, понятое в Средние века как религия индивидуального спасения, исчерпало себя. Больше такая религия человечеству не нужна. Церковь превращается в место, куда приходят старые женщины, чтобы утешиться, или неожиданно прибегают молодые люди, нуждающиеся в том, чтобы исповедовать какой-нибудь тайный грех, нуждающиеся в умерщвлении плоти, чтобы найти в ней, в этой борьбе с плотью, альтернативу кипению крови. Христианство переживает кризис.

Николай Федорович Фёдоров, мыслитель, без всякого сомнения, сильный и оригинальный, но не представлявший себе бытия вне его материальности и телесности, обнаруживает, что важно не только верить в Бога и заступничество Его святых, но и держаться друг за друга. Но ведь именно в этом заключается суть христианства, а следовательно, и веры в жизнь вечную. Правда, в результате Фёдоров создает чудовищную в своем материализме теорию всеобщего воскресения и рисует перед глазами своего читателя страшную картину мира, который вдруг наполнится восставшими из мертвых. Естественно, воскресших людей будет столько, что они не поместятся на земле и должны будут поэтому переселяться на другие планеты. Развивая идеи Фёдорова, калужский учитель математики по фамилии Циолковский задумается над тем, как осуществить вывоз оживших с переполненной земли. И так будет создана теория космических полетов. Сегодня всё это кажется просто нелепостью…

Фёдоров, как это ни парадоксально, был, несмотря на близорукость и нелепость своего материализма, одним из тех, кто нащупал ту дорогу, на которую необходимо было выйти христианству. Опираться нужно не только на Бога, но и друг на друга. Без общин, без всего того, что первые христиане называли communion sanctorum, то есть общение святых, просто-напросто нельзя быть христианином. Об этом говорил еще Тертуллиан, восклицавший: «Unus Christianus nullus Christianus!», «Христинин один – не христианин». Невозможно реализовать свою веру в одиночку.

И главный герой повести Мигеля де Унамуно это тоже понимает. Дон Мануэль живет для своих прихожан. Он навещает больных вместе с врачами, помогает крестьянам в их трудах, вместе с ними молотит и веет зерно, колет дрова для бедных зимой и наведывается в школу, где помогает учителю, причем не только по катехизису, но и по другим предметам. А летом ходит посмотреть на деревенские посиделки. Цитирую: «Не раз случалось ему играть на тамбурине, пока парни с девушками плясали. У другого это казалось бы гротескным осквернением духовного сана, а у него получалось каким-то священнодействием, как бы частью богослужения. Звонили Angelus, он откладывал в сторону тамбурин, обнажал голову, а вслед за ним и все остальные, и читал молитву Angelus Domini nuntiavit Mariae, а затем говорил: “А теперь на покой до утра”».

В этой зарисовке, казалось бы, на первый взгляд очень испанской и чисто фольклорной, Мигель де Унамуно приближается к сердцевине евангельского благовестия. Бог, явивший Себя во Христе, открывается нам и спасает нас от смерти, только если мы не теряем друг друга, только если мы чувствуем себя семьей Христовой. Не случайно на время Тайной вечери Иисус занимает место главы семейства во время пасхального седера. Дон Мануэль своими трудами объединяет крестьян вокруг Бога и, утверждая, что он просто не хочет, чтобы они теряли веру своих предков, на самом деле предлагает им отнюдь не средневековое, а новое, вернее – всегда новое, евангельское представление о жизни вечной.

«Эта постоянная его занятость, постоянная сопричастность трудам и радостям всей деревни, – пишет Унамуно, – казалось, была для него средством уйти от самого себя, уйти от собственного одиночества. “Боюсь я одиночества”, – твердил он. И все-таки иногда он совсем один шел берегом озера к развалинам старого аббатства, где словно и доныне пребывают души благочестивых цистерцианцев, прах которых почивает здесь, забытый историей. Там еще сохранилась келья настоятеля, его прозвали отец командир, и, говорят, на стенах кельи еще видны пятна крови, брызгавшей, когда он умерщвлял свою плоть. О чем размышлял там наш дон Мануэль? Доподлинно помню одно: как-то, когда зашел разговор об аббатстве, я спросила его, почему он не постригся в монахи, и он ответил: – Вовсе не потому, что у меня на попечении вдовая сестра и племянники, нуждающиеся в помощи, ведь бедным – Бог опорой; а потому, что не рожден я ни отшельником, ни анахоретом, одиночество убило бы мою душу, а что касается монастыря, мой монастырь – Вальверде-де-Люсерна (место, где он жил и служил. – Г.Ч.). Я не должен жить в одиночестве; я не должен умереть в одиночестве; я должен жить ради народа моей деревни и умереть ради народа моей деревни. Как спасу я собственную душу, если не спасу душу своего народа?”».

Так рассуждает деревенский священник в повести Мигеля де Унамуно, священник, который, как оказывается, верит в жизнь вечную, но только не в ту жизнь вечную, которую можно заработать, а в ту, что дается нам, когда мы становимся Церковью, когда мы научаемся держаться друг за друга и жить так, что в нас и сердце и душа едино, как говорится в книге Деяний апостолов[10].

Еще больше приблизился к тайне смерти Морис Метерлинк в своей «Синей птице». Напомню, как в Стране Воспоминаний его герои встречаются с Бабушкой и Дедушкой, уже умершими. Оказывается, что они всё время спят. И просыпаются, лишь когда о них вспоминают живые. Только эта молитва, молитва живых, выводит их из состояния вечного сна. «Мы тут живем всегда в надежде, что вот-вот кто-нибудь из живых придет проведать нас, а они приходят так редко, – говорит Бабушка. – Каждый раз, когда вы вспоминаете о нас, мы просыпаемся и снова вас видим», – продолжает она. – «А вот если бы еще люди молились», – развивает эту тему Дедушка. И тогда Тильтиль, его внук, замечает: «А отец говорит, что молиться не надо». – «Нет. Молиться – значит вспоминать. Как – не надо молиться?» Вот оно, столкновение старого и нового. Представитель старого, утвердившегося в XVIII веке взгляда на жизнь полагает, что молиться не надо. Носитель нового, возрожденного христианского понимания мироздания, Дед, говорит: «Молиться – значит вспоминать».

Биологический страх перед смертью преодолевается, но преодолевается только одним путем: любовью к ближнему. Любить – это значит желать, чтобы тот, кого ты любишь, никогда не умер, как говорила одна святая на рубеже нашего столетия. Если любовь будет действительно сильна как смерть, то это желание осуществится.

В деревне, где живет дон Мануэль, рассказывали легенду о городе, который погрузился на дно озера. «В глубинах души нашего дона Мануэля тоже сокрыт и спрятан город, – говорит его прихожанка, от лица которой ведется рассказ, – и оттуда порой тоже слышится благовест. И город – кладбище, где покоятся души наших предков». Страх перед смертью действительно преодолим. Но преодолим он в том случае, когда преодолен taedium vitae, то отвращение к жизни, что начисто лишает человека сил и делает его безжизненной марионеткой в руках его собственных желаний. Безмерная печаль, tristitia animae, распространяется на самые разные стороны жизни, и в том числе она выражается в боли об усопших. Но только эта печаль плодотворна, ибо именно из нее вырастает молитва, то единство, что выводит нас из тупиков бытия и ставит лицом к лицу с Богом. Tristitia animae выводит нас именно на ту дорогу, которая ведет к встрече с Богом, явившемся нам во Христе Иисусе.

Еще в XIX веке во французских семинариях говорили: «Кто любит цветы, любит девчонок». Считалось, что если семинарист собирает цветы и любит их благоухание, это значит, что из него выйдет плохой священник. А вот что говорит сестра Эмманюэль, французская монахиня, которая много лет назад покинула Францию и поселилась в окрестностях Каира, в городке для бездомных, разделив с ними все тяготы их жизни: «Живой – это тот, кто любит цветы, солнечный свет, еду»… И вдруг вспоминает совершенно неожиданно историю. Святой Франциск, умирая, попросил Кьяру дать ему миндальный марципан. И Кьяра, которая знала, что он просто обожает миндальные марципаны, уже приготовила их. «Видишь, что такое жизнь? – говорит сестра Эммануэль. – А что попросила бы я? – Мороженое с ванилью». Вспоминается, что Антон Павлович Чехов, умирая, попросил бокал шампанского. Мороженое с ванилью просит женщина, аскетизм и добровольная нищета которой известны всем. Но аскетизм – это не уход в раздраженное неприятие жизни. Наоборот: неприятие жизни, неприятие цветов, неприятие красоты неба и того пейзажа, который открывается дону Мануэлю, гуляющему по берегу озера, ведет к катастрофе, ведет к тому внутреннему озлоблению, с которым несовместимо упование христианина, с которым несовместима вера в вечную жизнь.

Человечество к концу XX века, как мне кажется, уже преодолело один из самых страшных кризисов в своей истории: кризис ужаса перед смертью. Герой повести Мигеля де Унамуно, дон Мануэль Добрый, уже почти преодолел этот кризис в своем собственном жизненном подвиге, он уже почти вышел из тупика. Человечество преодолело этот кризис, ибо нашлись люди, которые осознали, что Христос не призывает ненавидеть цветы и вообще всё то, что мы называем словом «жизнь». Христос призывает нас просто не бояться ничего, и в том числе смерти. Дон Мануэль Добрый, герой повести Мигеля де Унамуно, именно этому учил своих прихожан, учил, как настоящий праведник. И умер он, как праведник и подвижник, в церкви, куда его принесли в кресле, потому что он не мог не быть со своими прихожанами в последний час. Умер под звуки молитв, потому что он просил, уже умирая, чтобы прихожане все молились за него, молились едиными устами и единым сердцем.

«Дона Мануэля принесли в храм, сил у него не было, и поэтому говорить долго он не мог, всего лишь несколько слов сказал он прихожанам: “Друзья мои! Ибо сил у меня хватит лишь на то, чтобы умереть, и ничего нового я вам не скажу. Всё я вам уже говорил. Живите в мире и в уповании, что все мы увидимся когда-нибудь в другой Вальверде-де-Люсерне, затерянной среди звезд ночных, что светят над нашей горой и отражаются в нашем озере. И молитесь. Молитесь Марии Пресвятой, молитесь Господу нашему. Будьте добрыми, этого довольно. Простите зло, которое мог я соделать вам помимо воли и по неведению. А теперь, после того, как я благословлю вас, прочтите все как один Pater noster, “Отче наш”, Ave, Maria, “Радуйся, Мария”, и Salve, Regina, Mater misericordiae, “Привет Тебе, Царица”, а в заключение Credo, “Верую”. Затем он благословил народ распятием, которое держал в руках, и все дети и женщины плакали, да и многие мужчины тоже. И тут начались молитвы, и дон Мануэль слушал их молча, держа за руку дурачка Бласильо, который под звуки молитвословий постепенно засыпал. Сперва “Отче наш” и эти слова: Fiat voluntas Tua, sicut in caelo et in terra, “Да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли”; затем Ave, Maria, “Радуйся, Мария” и эти слова: “Молись о нас, грешных, ныне и в час смерти нашей”, Оra pro nobis peccatoribus, nunc et in hora mortis nostrae; затем Salve, Regina, “Привет тебе, Царица” и эти слова: “Тебе вздыхаем, скорбя и плача в сей юдоли слез”; и в заключение “Верую”. И когда дошли мы до слов: “В воскресение плоти и в жизнь вечную”, весь народ почувствовал: его святой отдал Богу душу».

Так, под слова исповедания о жизни вечной, которая ждет каждого из нас, умирает герой повести Мигеля де Унамуно, прошедший труднейшим путем. Путем, который за нас с вами, людей конца XX века, прошли наши деды и бабушки и их современники, те, с жизненного подвига которых начался трудный, очень трудный и вместе с тем прекрасный XX век, тот век, в который человечество действительно преодолело один из самых страшных кризисов в своей истории.

Ромен Роллан: «Жан-Кристоф»

Мне бы хотелось сегодня обратиться вместе с вами к книге, которую сейчас, я думаю, читают довольно мало, хотя в тот момент, когда она появилась, она произвела огромное впечатление на всех читателей, причем в самых разных странах. Я имею в виду роман Роллана «Жан-Кристоф».

Ромен Роллан дружил с Максимом Горьким, бывал в советской России, поэтому к нему далеко не все читатели относились адекватно. Одни видели в нем «красного», другие видели в нем человека, который, оказавшись в сталинской России, ничего в ней не понял. Однако, кроме всего прочего, Роллан – это писатель уникального дарования. Ромен Роллан сумел рассказать о том, чтó заложено в музыке Бетховена, средствами литературы, средствами романа. И если бы вы спросили у меня, кто все-таки главный герой этой книги, я бы сказал: нет, не Кристоф; главный герой этого романа – Людвиг ван Бетховен. Ромен Роллан написал о Бетховене несколько книг, он практически всю жизнь жил Бетховеном и его музыкой. Однако, как мне представляется, все-таки самая глубокая книга о Бетховене вышла у него в художественной форме. Это роман о гениальном музыканте по имени Жан-Кристоф.

Кристоф считает себя неверующим и в разных местах книги декларирует свое неверие. Однако среди его друзей оказывается и священник. Это аббат Корнель. Оказалось, что аббат обладал огромной внутренней независимостью. «Кристоф никак этого не ожидал. Перед ним понемногу раскрывалось величие религиозного и свободного мышления аббата, его мощный и светлый мистицизм, лишенный горячности, пронизывавший все помыслы священника, все поступки его повседневной жизни, все его представления о вселенной и побуждавший его жить во Христе, как, согласно его вере, Христос жил в Боге».

Так пишет Ромен Роллан в романе «Жан-Кристоф», рассказывая об аббате Корнеле.

«Он ничего не отрицал – ни одной из сил, действующих в жизни. Для него все писания, древние и современные, религиозные и светские, от Моисея до Вертело, были достоверными, божественными – во всех отразился Бог. Священное Писание являлось только одним из наиболее ярких образцов такого рода, подобно тому как Церковь была наиболее высокой избранницей объединившихся в Боге братьев; но ни Писание, ни Церковь не замыкали Дух в косной истине. Христианство было для него живым Христом. История мира была только историей неуклонного роста и расширения идеи Божьей. Разрушение Иерусалимского храма, гибель языческого мира, неудача крестовых походов, пощечина Бонифацию VIII, Галилей, бросивший нашу Землю в беспредельные пространства, мощь бесконечно малых частиц по сравнению с большими, конец королевской власти и конкордатов, – всё это на время сбивало с пути сознание людей. Одни от отчаянья цеплялись за то, что было обречено на гибель, другие хватались за какую-нибудь случайную доску и плыли по воле волн. Аббат Корнель спрашивал себя: “Что сейчас исповедуют люди? Что помогает им жить?” – ибо верил: где жизнь – там и Бог. Вот почему он почувствовал симпатию к Кристофу.

А Кристоф с радостью слушал прекрасную музыку, какой полна возвышенная религиозная душа. Она будила в нем отдаленные и глубокие отзвуки вследствие его постоянного стремления живо отзываться на всё. У сильных натур подобные реакции: инстинкт жизни, инстинкт самосохранения, – как бы удар весла, который восстанавливает равновесие и дает лодке новое направление. Омерзительный парижский сенсуализм и неудержимый рост скептицизма вот уже два года как воскресили Бога в сердце Кристофа. Не то чтобы он поверил в Него, он отрицал Бога. Но он был полон Им. Аббат Корнель говорил ему, улыбаясь, что, подобно доброму великану, его покровителю (Ромен Роллан имеет в виду святого Христофора. – Г.Ч.), он, сам того не ведая, несет Бога в себе.

– Почему же я не вижу Его? – спрашивал Кристоф.

– Вы – как миллионы других людей: вы видите Его каждый день, хотя и не подозреваете, что это Он. Бог открывается в самых разных формах: одним – в повседневной жизни, как апостолу Петру в Галилее, другим (например, вашему другу Ватле) – как апостолу Фоме, в осязаемых ранах и в бедах, которые нужно исцелять; вам – в величии вашего идеала: “Noli me tangere…” Наступит день, и вы узнáете Его.

– Никогда я не отрекусь от своих взглядов, – заявлял Кристоф. – Я свободный человек.

– А с Богом вы еще свободнее, – спокойно возражал священник.

Но Кристоф не допускал, чтобы из него можно было сделать христианина помимо его воли. Он защищался с наивной горячностью, как будто тот или иной ярлык, наклеенный на его мысли, мог что-либо изменить. Аббат Корнель слушал его с легкой, едва уловимой, чисто пастырской, очень доброй иронией: у него был неиссякаемый запас терпения, вошедшего, как и вера, в его плоть и кровь».

Итак, на вопрос Кристофа о Боге «Почему же я не вижу Его?» аббат Корнель отвечает: «Вы – как миллионы других людей: вы видите Его каждый день, хотя и не подозреваете, что это Он».

Задача человека как раз и заключается в том, чтобы узнать Бога, разглядеть присутствие Божие в мире. Далеко не у всех это получается и, наверное, прежде всего не получается разглядеть Бога именно потому, что нам хочется прикоснуться к Нему. А Христос говорит: Μή μου ἅπτου, Noli me tangere[11] – «не прикасайся ко Мне». Приближайся, иди в Моем направлении, обращайся ко Мне и разговаривай со Мной, но не стремись ко Мне прикоснуться, не стремись проверить веру знанием, проверить веру логикой.

Мы и сегодня очень часто ищем в Священном Писании, в опыте Церкви ответы на наши вопросы. А Бог чаще всего не дает ответов – таких ответов, какие мог бы дать Платон или Аристотель, Кант или Гегель, или другой мыслитель. Бог через Свое присутствие в мире помогает человеку справиться с болью, с растерянностью, помогает выстоять в тот момент, когда особенно трудно, не потеряться, не сдаться, помогает двигаться дальше. И Священное Писание, прежде всего Новый Завет, опять-таки не дает ответов на вопросы, но указывает направление движения. «Путь, Истина и Жизнь», – говорит Сам Иисус в Евангелии от Иоанна[12]. И наша задача заключается в том, чтобы никогда не забывать об этом слове – Путь, потому что вне Пути, вне движения, вне развития встретить Бога в жизни, наверное, невозможно.

Ромен Роллан показывает особую внутреннюю независимость, которой обладает его герой, аббат Корнель. «Перед Кристофом, – пишет он, – понемногу раскрывалось величие религиозного и свободного мышления аббата, его мощный и светлый мистицизм».

Именно этим выражением – «мощный и светлый мистицизм» Роллан определяет не только внутренний мир аббата Корнеля, но прежде всего – творчество Людвига ван Бетховена, того композитора, которому, в сущности, посвятил жизнь не только герой Роллана Жан-Кристоф, но и сам писатель.

Я напоминаю вам, дорогие друзья, что наша сегодняшняя передача посвящена роману Роллана «Жан-Кристоф»; конечно, не всему роману, но рассказу о встрече его героя с Богом.

Надо сказать, этот роман был очень рано переведен на русский язык и издан довольно большим тиражом в 1930-е годы – по той простой причине, что его автор считался другом Советского Союза. Вот этот текст, который только что прозвучал в нашем эфире, и многие другие, не менее замечательные, по сути дела мистические, тексты были опубликованы на русском языке, и большим тиражом. Они были доступны практически каждому читателю в 1930-е годы. Я не могу отделаться от одной мысли: в ту эпоху, когда человек в нашей стране был лишен возможности читать Священное Писание, его выручала большая литература XIX и XX веков. Его выручали тексты таких писателей, как Бальзак, как Виктор Гюго или Чарльз Диккенс, тексты таких писателей, как Ромен Роллан.

«Как-то ночью Кристоф сидел в своей комнатушке, опершись локтями о стол, освещенный скудным огоньком свечи. Он повернулся спиной к окну. Он не работал. Теперь по целым неделям он не мог работать. Мысли беспорядочно кружились в голове. Всё стояло под вопросом: религия, мораль, искусство, сама жизнь. И в этом беспощадном разброде мыслей – ни порядка, ни системы. Кристоф набрасывался на книги, обнаруженные в пестрой и случайно подобранной библиотеке дедушки Фогеля; читал книги по теологии, научные труды и философию, ничего не понимая в этих разрозненных томиках – всему надо было учиться с азов. Не прочитав до конца ни одной книжки, он заблудился среди туманных разглагольствований и бесконечных отступлений, от которых оставались только усталость и смертельная тоска.

Так и в этот вечер он сидел исчерпанный до дна, отупевший. Все в доме спали. Окно его комнаты было открыто. Ни одного дуновения ветерка. Темные тучи сдавливали небосвод. Кристоф бессмысленно глядел на свечу, догоравшую в подсвечнике. Он не мог заставить себя лечь. Не думал ни о чем. Он чувствовал, как это небытие становится поистине бездонным; старался не видеть бездны, грозившей его поглотить, и невольно склонялся над нею, погружал взоры в темные ее глубины. Там, в пустоте, шевелился хаос, громоздился мрак. Кристофа охватил ужас, по спине прошла дрожь, кожа покрылась пупырышками, как от холода; он вцепился в край стола, чтобы не упасть. Это было мучительное ожидание того, что не имело имени, – чуда, Бога…

Вдруг словно раскрылись шлюзы, и на улице, за его спиной, хлынули потоки воды, застучали тяжелые, щедрые, прямые струи. Неподвижный воздух дрогнул. Сухая и твердая земля зазвенела, как колокол. И могучие запахи земли, пышущей животным жаром, аромат цветов, плодов, влюбленной плоти дошел до него в яростном спазме наслаждения. Кристоф, почти галлюцинируя, напрягся всем телом, чувствуя, как содрогаются его внутренности. Он затрепетал… Завеса разодралась. Ослепительный свет! При блеске молнии в глубине ночи он увидел Бога, он стал Богом. Бог был в нем самом. Он разбил потолок комнатушки, стену дома; подались тесные оковы человеческого существа: Он заполнил всё небо, всю вселенную, небытие. Мир хлынул из Него водопадом. В ужасе и восторге перед этим крушением Кристоф падал тоже, уносимый ураганом, который дробил и сметал, как соломинки, все законы природы. Он с трудом переводил дыхание, он опьянел от этого низвержения в пределы Бога… Бог – бездна! Бог – пропасть! Костер бытия! Ураган жизни! Всё безумие жизни, без цели, без узды, без смысла – ради самого исступления жизни!»

Мне представляется, дорогие друзья, что этот фрагмент из романа Ромена Роллана «Жан-Кристоф» может быть понят нами как блестящее, быть может, находящееся на грани возможного словесное толкование музыки Бетховена; словесное толкование его, в частности, Седьмой симфонии.

Кристоф, исчерпанный до дна, отупевший, сидит в своей комнате. Окно открыто, и он чувствует напряженность в природе. «Ни одного дуновения ветерка. Темные тучи сдавливали небосвод. Кристоф бессмысленно глядел на свечу, догоравшую в подсвечнике». Он не думал ни о чем, он чувствовал. Что чувствовал Жан-Кристоф в этот момент? Небытие, которое «становится поистине бездонным». Он «старался не видеть бездны, грозившей его поглотить, и невольно склонялся над нею, погружал взоры в темные ее глубины. Там, в пустоте, шевелился хаос, громоздился мрак. Кристофа охватил ужас, по спине прошла дрожь, кожа покрылась пупырышками, как от холода; он вцепился в край стола, чтобы не упасть. Это было мучительное ожидание того, что не имело имени, – чуда, Бога…»

Сейчас, дорогие друзья, читая эти слова, я как-то очень ясно слышу бетховенскую музыку. И надо сказать, прекрасный перевод Жарковой очень точно и емко передает французский текст оригинала.

Мне представляется, что такой силы мистических текстов в мировой литературе было создано очень немного. Но вернемся к тексту романа.

«Когда приступ миновал, Кристоф заснул глубоким сном. Так сладко и спокойно он не спал уже давно. Утром у него кружилась голова, весь он был вялый, разбитый, словно выпил накануне. Но в глубине сердца всё еще мерцал отблеск мрачного и могучего света, который опалил его вчера. Он попытался раздуть этот пламень. Тщетно. И чем больше он старался, тем меньше это ему удавалось. Он всеми силами стремился оживить хоть раз промелькнувшее видение. Напрасные попытки. Восторг не откликался на призыв воли.

Однако за этим приступом мистического бреда последовали и другие; правда, никогда не достигали они такой силы, как в первый раз. И приходили они тогда, когда Кристоф не ждал их; краткий миг, такой краткий, такой внезапный; не успеешь поднять глаза, протянуть руку – и видение исчезло, прежде чем Кристоф мог опознать его; и он недоуменно спрашивал себя: уж не пригрезилось ли это ему? В ту ночь горел ослепительным светом метеор, а теперь по следу его пролетала светящаяся пыль, пробегали крохотные огоньки, такие быстрые и маленькие, что глаз не успевал проследить их бег. Но появлялись они всё чаще и чаще; и наконец они окружили Кристофа кольцом неугасимых, но неясных мечтаний, ускользавших от сознания. <…>

Он уходил теперь на целый день и возвращался домой поздно ночью. Он жаждал одиночества полей, чтобы в тишине всласть упиться своими грезами, – так маньяк, одержимый навязчивой идеей, во всём видит помеху своей мании. Но вольный воздух омывал его грудь, нога чувствовала упругость земли, и наваждение проходило, мысли, неотвязные, как призраки, вдруг обретали ясность. Возбуждение не улеглось, скорее даже росло, но теперь это был не бред, опасный для ума, а здоровое опьянение всего существа, тела и души, обезумевших от прилива новых сил.

Кристоф снова открывал мир, будто никогда и не видел его раньше. <…> Природа пламенела, ликуя. Солнечные лучи вскипали. Небеса прозрачной рекой текли куда-то. Земля стонала и дымилась в сладострастье. Растения, деревья, насекомые, мириады живых существ были словно сверкающие языки великого огня жизни, который, клубясь, подымается ввысь. Всё испускало крики радости.

И эта всеобщая радость становилась радостью Кристофа. И эта сила становилась его силой. Он не отделял себя от всего сущего. До сего времени, даже в безмятежную пору детства, когда он смотрел на всё окружающее с жадным и восторженным любопытством, живые существа казались ему маленькими, замкнутыми мирками, страшными или смешными, но совсем непонятными и не имеющими к нему, Кристофу, никакого отношения. <…> А вот теперь вдруг всё разом прояснилось. Эти смиренные создания тоже стали для него очагами света.

Растянувшись на траве, где так и кишела жизнь, в тени листвы, пронизанной жужжанием насекомых, Кристоф наблюдал за лихорадочной деятельностью муравьев, длинноногих пауков, которые, казалось, приплясывали на ходу, за прыжками кузнечиков, вдруг выскакивавших из травы, за тяжелыми и суетливыми жуками и земляным червяком с гладким, розовым, упругим, словно резиновым тельцем, испещренным белыми бляшками. Или, закинув руки за голову, прикрыв глаза, он прислушивался к невидимому оркестру, к голосу насекомых, с ожесточением кружившихся в солнечном луче возле смолистых сосен, различал фанфары мошкары, органное жужжание шмелей, колокольное гудение диких пчел, вившихся вокруг верхушки дерева, божественный шепот леса, слабые переборы ветерка в листве, ласковый шелест и колыхание трав, какое-то дуновение, от которого морщится лучезарное чело озера, шорох легкого платья и милых шагов – вот они приближаются, проходят мимо и тают в воздухе».

«Мистицизм Ромена Роллана» – так бы я очертил тему наших сегодняшних размышлений. Жан-Кристоф родился в протестантской семье. Его религиозность основана прежде всего на чтении Библии, я бы даже сказал, на чтении семейной Библии – не просто Священного Писания, но именно той книги, которая хранилась в доме его деда на самом почетном месте. Мистицизм Жана-Кристофа сродни тому мистическому ощущению природы, о котором рассказывает народный немецкий мистик Якоб Бёме.

«Все эти шумы, все эти крики Кристоф слышал и в себе. В самом крошечном и в самом большом из всех этих существ текла та же река жизни, что омывала и его. Итак, он был одним из них, был родной им по крови; их радости и страдания рождали в нем братский отклик, их сила удесятеряла его силу, – так ширится река от вливающихся в нее сотен ручейков. Он растворялся в них. Грудь распирало от мощного напора воздуха, распахивавшего с силой окна и врывавшегося в закупоренный наглухо дом – в задыхавшееся сердце Кристофа. Перемена была слишком внезапной; раньше перед ним повсюду открывалась бездна небытия; тогда он занимался только собой, своим собственным существованием и чувствовал, как оно вот-вот прольется дождем и уйдет от него; а теперь, когда он пожелал забыть самого себя и возродиться во вселенной, теперь повсюду было бытие, бытие без конца и без меры. Ему казалось, что он выходит из могилы. Он с наслаждением плыл по этой полноводной жизни и, увлекаемый ее течением, думал, будто он свободен. <…>

Началась новая череда дней. Золотые, лихорадочные дни, таинственные и волшебные, как в раннем детстве, дни постепенного открытия мира вещей, увиденных впервые».

Да, я повторю еще раз – потому что, мне кажется, поразмышлять над этим по-настоящему важно, – что музыка Бетховена, хотя ее и невозможно переплавить в слова, звучит в этих текстах, она находит в них свое вербальное переложение. Если литературное произведение, как например «Гаспар в ночи», может стать материалом для композитора; если стихотворения в прозе, которые оставил после себя Алоизиус Бертран, смогли быть пересказаны Клодом Дебюсси на языке музыки, то почему нельзя пересказать Бетховена на языке литературы, словами? Мне кажется, что именно это делает Ромен Роллан, и это у него получается удивительно.

Да, разумеется, такого рода сближения очень субъективны, и каждый услышит в музыке что-то свое. И, наверное, одна и та же соната – «Пасторальная», «Лунная», «Аппассионата», и, наверное, одна и та же симфония могут быть трансформирована средствами языка, средствами поэзии в самые разные тексты. В одних будут одни слова и образы, в других – совсем другие. Но и та, и другая, и третья – эти вербальные версии музыки будут так или иначе ее выражать, передавать.

Я подчеркиваю, что здесь речь идет не о толковании музыки при помощи слов, не о рассказе о музыке, не о составлении какой-то программы к музыке – нет, здесь речь идет именно о переводе текста с одного языка на другой. Как можно перевести поэтическое произведение, допустим, с японского языка на русский, так можно и бетховенскую сонату перевести с языка музыки на язык слов.

Да, скажет мне всякий человек, который хотя бы сколько-то знаком с японским языком и правилами японского стихосложения, при переводе любого поэтического текста с японского языка на русский неминуемы огромные утраты. Такие же утраты неминуемы и при переводе музыкального текста на язык слов. Но тем не менее такие переводчики все-таки иногда находятся. И среди таких переводчиков, конечно же, особое место занимает Ромен Роллан. Но, подчеркиваю, этот писатель всю свою жизнь слушал Бетховена. Эта музыка звучала в его сердце, эта музыка звучала в его сознании; эта музыка в конце концов трансформировалась в те тексты, о которых мы говорим и которые мы с вами читали сегодня.

Клод Дебюсси читал маленькую книжечку, которую написал Алоизиус Бертран, – «Гаспар в ночи». И эта книга, стихотворение в прозе малоизвестного французского писателя, трансформировалась в душе у Дебюсси в его фортепианные этюды. Да, конечно же, в искусстве такого перевода очень много субъективного, в искусстве такого перевода переводчик оказывается где-то на грани. Но как раз об этом стоянии на грани, об этом стоянии над бездной прекрасно говорит Ромен Роллан в тех текстах из «Жана-Кристофа», о которых мы говорили сегодня.

Еще один маленький пример. Кристоф переживает тяжелый период – период депрессии и огромной внутренней боли.

«Рука его нащупала старую Библию, засунутую матерью в стопку белья. Кристоф никогда не был усердным читателем этой книги, но сейчас ему было невыразимо отрадно раскрыть ее. Библия принадлежала деду и прадеду. Дед и прадед вписали на чистом листе в конце книги свои имена и даты важнейших событий их жизни – рождений, браков, смертей. Крупным почерком деда были записаны карандашом числа, когда он читал и перечитывал ту или иную главу; из книги торчали клочки пожелтевшей бумаги, на которые старик заносил свои незамысловатые размышления. Эта Библия стояла на полке над изголовьем его кровати; он брал ее в долгие бессонные ночи и не столько читал, сколько беседовал с нею. Она была его спутницей до смертного часа, как раньше была спутницей его отца. Целым столетием семейных радостей и утрат веяло от этой книги».

Кристоф берет Библию и начинает читать Книгу Иова.

«Пошлым сердцам трудно понять, сколь благотворна безысходная печаль для несчастных. Всякое величие благостно, высший предел скорби есть уже избавление от нее. Если что принижает, угнетает, непоправимо губит душу, так это убожество горя и радости, мелочное и себялюбивое страдание, недостаточно сильное, чтобы отрешиться от утраченного наслаждения, и втайне готовое на любые низости ради нового наслаждения. Суровое дуновение, исходившее от старой книги, вернуло Кристофу бодрость; ветер с Синая, из широких пустынь, с могучего моря выметал ядовитые испарения. Лихорадка утихла. Кристоф снова лег и мирно проспал до утра. Когда он открыл глаза, было уже светло. С еще большей отчетливостью выступила вся неприглядность его временного пристанища; живо ощутил он свою нищету и свое одиночество и взглянул бедам прямо в лицо. Уныние прошло; осталась только мужественная печаль. Он перечел слова Иова: “Вот, Он убивает меня; но я буду надеяться…”[13] Он встал и спокойно ринулся в бой».

Вот, дорогие друзья, еще один, очень маленький фрагмент из этого действительно бетховенского по мощи текста, только написанного не средствами музыки, а словами, на французском языке, Роменом Ролланом в его романе «Жан-Кристоф» – словами, которые можно перевести с французского и на русский, и на любой другой язык; словами, которые стали теперь уже неотъемлемой частью той сокровищницы, которой владеет человечество.

Андре Жид: «Возвращение из СССР»

29 июля 1998 года

В 1891 году в Париже вышел сборник стихов под названием «Тетради Андре Вальтера». Вымышленный автор этого сборника, юный поэт Андре Вальтер, который якобы был автором текстов, записанных в его тетрадях, рос вместе со своей кузиной, в которую был мистически влюблен, в атмосфере поэтической сентиментальности и религиозной экзальтации. Мать Андре умерла, кузина Эмманюэль вышла замуж, и он, терзаемый одиночеством поэт, утративший веру в Бога, погрузился в хаос безумия. Двадцати лет от роду он погиб. Тетради были обнаружены издателем после смерти Андре Вальтера и напечатаны.

Такую, на самом деле и манерную, и эстетскую, и очень неглубокую книжку написал молодой поэт Андре Жид, который тогда еще был никому не известен: естественно – ему было только 22 года. Но затем он станет весьма заметным писателем. Андре Жид, человек в высшей степени остроумный, парадоксальный, тонкий, прирожденный эстет, будет публиковать роман за романом. В какой-то момент своей жизни он станет коммунистом. В коммунистическую партию и к коммунистической идее писателя привела мысль о том, что психологическая дискриминация простого человека в буржуазном обществе недопустима и отвратительна. Причем говорил Жид именно о психологической дискриминации – не о социальной, не о материальной. Он говорил о том, что ему невыносимо видеть, что буржуазное общество объявляет жизнь простого человека (рабочего или крестьянина, прежде всего, конечно, рабочего) заведомо неинтересной. Протест против такой постановки вопроса привел Андре Жида в коммунистическое движение и сделал его пламенным другом молодого еще тогда Советского Союза.

В 1931 году Андре Жид писал в своем дневнике: «Я хотел бы во весь голос кричать о моей симпатии к СССР, и пусть мой крик будет услышан, пусть он приобретет значение. Мне хотелось бы пожить подольше, чтобы увидеть результат этих огромных усилий, их триумф, которого я желаю от всей души и для которого я хотел бы работать. Увидеть, чтó может дать государство и общество без перегородок». Так писал Андре Жид в 1931 году. Через пять лет, летом 1936 года, эта пламенная, страстная любовь к Советскому Союзу привела его в Москву. Жида возили по стране, его принимал Сталин, ему показывали колхозы, стройки. Его возили на юг, где продемонстрировали сначала «Артек», а потом санаторий в Сочи и так далее. Как раз в это время умер Максим Горький, и поэтому от имени передовых писателей Запада на его похоронах на Красной площади выступал именно Андре Жид. Он, не зная русского языка, смотрел, слушал, осмыслял всё, что видел, и, вернувшись из России во Францию, написал книгу «Возвращение из СССР». Вот об этой книге Андре Жида мне бы хотелось хотя бы немного поговорить сегодня.

«Каждое утро, – пишет Жид, – “Правда” им [советским людям] сообщает, чтó следует знать, о чем думать и чему верить. И нехорошо не подчиняться общему правилу. Получается, что, когда ты говоришь с каким-нибудь русским, ты говоришь словно со всеми сразу. Не то чтобы он буквально следовал каждому указанию, но в силу обстоятельств отличаться от других он просто не может».

В другом месте этой книги Жид рассказывает о банкете, на котором он оказался во время поездки по Советскому Союзу. Во время этого банкета один из его друзей сказал тост и предложил поднять бокалы за победу Красного фронта в Испании. Его предложение вызвало какое-то смущение. Сразу кто-то предложил тост за Сталина. Потом заговорили о политических заключенных в Германии, Венгрии, Югославии. Все аплодируют, искренне чокаются, выпивают. И тотчас опять – тост за Сталина. И тут, говорит Жид, «нам становится понятным, что по отношению к жертвам фашизма в Германии и повсюду – все знают, какую следует занимать позицию. Что же касается событий и борьбы в Испании, все как один ждут указаний “Правды”, которая по этому поводу еще не высказалась». Человек ждет указания сверху – и только потом заявляет о своей позиции, которая непременно совпадает с этим указанием. «Каждое утро “Правда” <…> сообщает, чтó следует знать, о чем думать и чему верить. И нехорошо не подчиняться общему правилу». Повторяю, именно так резюмирует Андре Жид ту ситуацию, которую он увидел.

«Я был в домах многих колхозников <…> процветающего колхоза. Мне хотелось бы выразить странное и грустное впечатление, которое производит “интерьер” в их домах: впечатление абсолютной безликости. В каждом доме та же грубая мебель, тот же портрет Сталина – и больше ничего. Ни одного предмета, ни одной вещи, которые указывали бы на личность хозяина. Взаимозаменяемые жилища. До такой степени, что колхозники (которые тоже кажутся взаимозаменяемыми) могли бы перебраться из одного дома в другой и не заметить этого. Конечно, таким способом легче достигнуть счастья. Как мне говорили, радости у них тоже общие. Своя комната у человека только для сна. А всё самое для него интересное в жизни переместилось в клуб, в “парк культуры”, в местá собраний. Чего желать лучшего? Всеобщее счастье достигается обезличиванием каждого. Счастье всех достигается за счет счастья каждого. Будьте как все, чтобы быть счастливым!»

Не зная русского языка, впервые оказавшись в России, Андре Жид очень четко понял, в чем главная беда советского режима: в этом чудовищном обезличивании человека, которое начало осуществляться буквально с 1917 года. Это как раз то самое явление, о котором говорит в своем «Восстании масс» Хосе Ортега-и-Гассет. Это как раз то самое обезличивание, которое предсказал Достоевский в «Братьях Карамазовых» (я имею в виду легенду о Великом Инквизиторе). Это обезличивание, которое разрушает всё и которое на самом деле лишает человека будущего.

«Нас восхищает в СССР стремление к культуре, к образованию, – пишет Андре Жид. – Но образование служит только тому, чтобы заставить радоваться существующему порядку, заставить думать: СССР… Ave! Spes unica! (Благословляю тебя, единственная надежда! – Г.Ч.). Эта культура целенаправленная, накопительская. В ней нет бескорыстия и почти совершенно отсутствует (несмотря на марксизм) критическое начало». Да, здесь спорят. Но «спорят отнюдь не по поводу самой “линии”». Критика здесь «состоит только в том, чтобы постоянно вопрошать себя, что соответствует или не соответствует “линии”… Спорят, чтобы выяснить, насколько такое-то произведение, такой-то поступок, такая-то теория соответствуют этой священной “линии” (Андре Жид имеет в виду линию партии. – Г.Ч.). И горе тому, кто попытался бы от нее отклониться. В пределах “линии” критикуй сколько тебе угодно. Но дальше – не позволено. Похожие примеры мы знаем в истории. Нет ничего более опасного для культуры, чем подобное состояние умов». Итак, спорят не о «линии», не о том, как видится партией будущее, а о том, насколько то или иное художественное произведение, та или иная теория соответствует этой линии.

О загранице, говорит Андре Жид, здесь, в России, не имеют никакого представления. «Когда я говорю, что в Париже тоже есть метро, – скептические улыбки. “У вас только трамваи? Омнибусы?..” Кто-то спрашивает: «А есть ли у вас школы?» Другой рабочий, «более осведомленный, пожимает плечами: да, конечно, во Франции есть школы, но там бьют детей, он знает об этом из надежного источника». Дети в «Артеке» спрашивают у Андре Жида, есть ли такие прекрасные лагеря во Франции. Разумеется, нет! Ибо всё хорошее есть только в Советском Союзе.

Но что пугает писателя в Советском Союзе больше всего, так это несвобода художника. Жид говорит, что один из его русских собеседников согласился с ним в том, что в СССР Бетховену было бы трудно. «Видите ли, – продолжал он, – художник у нас должен <…> придерживаться “линии”. Без этого самый яркий талант будет рассматриваться как “формалистический”. Именно это слово мы выбрали для обозначения всего того, что мы не хотим видеть или слышать. Мы хотим создать новое искусство, достойное нашего великого народа. Искусство нынче или должно быть народным, или это будет не искусство». Собеседник Андре Жида говорил очень пламенно, всё больше возбуждался, а потом, придя в номер к писателю, прошептал: «Нас подслушивали только что… а у меня вот-вот должна открыться выставка». На этом разговор прекратился.

Несвобода художника, несвобода творческой личности – вот что страшно испугало французского писателя в СССР. «Уолт Уитмен, – пишет Андре Жид, – узнав о смерти президента Линкольна, написал лучшую свою песню. Но если бы это было не свободное творчество, если бы Уитмен вынужден был ее написать по приказу и в соответствии с принятым каноном, она бы утратила всю свою красоту и привлекательность. Или, скорее всего, Уитмен не смог бы ее написать». Это одна несвобода. Но есть в Советском Союзе и другая несвобода – несвобода политическая. «А правосудие! Уж не думают ли, что последние процессы в Москве и в Новосибирске заставят меня сожалеть о сказанной мной фразе, которая вас возмущает? “Не думаю, – говорит Андре Жид про Советский Союз, – что в какой-либо другой стране, хотя бы и в гитлеровской Германии, сознание было бы так несвободно, было бы более угнетено, более запугано (терроризировано), более порабощено”».

Порабощение сознания, несвобода личности, а на самом деле – отсутствие личности, стирание индивидуального лица. Человек растворяется в массе. Вспомните про колхозников, о которых Андре Жид говорит, что если бы кто-то из них попал по ошибке не в свой дом, а в дом своего соседа, он бы даже, наверное, не понял этого – до такой степени всё в этих домах одинаково.

«Когда партийная газета во Франции хочет кого-нибудь дискредитировать по политическим соображениям, – писал Андре Жид, – подобную грязную работу она поручает врагу этого человека». В Советском Союзе всё наоборот: самому близкому другу. «И не просят – требуют. Лучший разнос – тот, который подкреплен предательством. Важно, чтобы друг отмежевался от человека, которого собираются погубить, и чтобы он представил доказательства. (На Зиновьева, Каменева и Смирнова натравили их бывших друзей – Радека и Пятакова. Важно было их обесчестить сначала, прежде чем потом тоже расстрелять.) Не совершить подлости и предательства – значит погибнуть самому вместе со спасаемым другом. Результат – тотальная подозрительность».

Напоминаю, что книга эта, «Возвращение из СССР», была написана Андре Жидом осенью 1936 года. «Невинный детский лепет может вас погубить, в присутствии детей становятся опасными разговоры. Каждый следит за другими, за собой и подвергается слежке. <…> Лучший способ уберечься от доноса – донести самому. Впрочем, люди, ставшие свидетелями крамольных разговоров и не донесшие, подвергаются высылке и тюремному заключению. Доносительство возведено в ранг гражданской добродетели. К нему приобщаются с самого раннего возраста».

Повторяю: этот текст был написан и напечатан в Париже в 1936 году, когда, казалось бы, о проблеме ГУЛАГа, о той катастрофе, которая постигла нашу страну, в общем, еще мало кто знал. «СССР – многомиллионная страна, и “прореживание” (в кавычках ставит это страшное слово Андре Жид. – Г.Ч.) людского поголовья осуществляется без видимого ущерба. Оно тем более трагично, что незаметно».

Напоминаю вам, друзья мои, что мы сегодня с вами разговариваем о книге Андре Жида «Возвращение из СССР». Эта книга была написана французским писателем, эстетом, автором символической поэмы «Прозерпина» и многих других стихов, автором многочисленных насмешливых романов, после его возвращения из Советского Союза, куда он поехал как пламенный поклонник нового строя, как пламенный защитник и пропагандист социализма. Но, приехав в Советский Союз и посмотрев, что там происходит, он решил, что надо все-таки сказать правду. Продолжу цитату: «Лучшие исчезают, лучших убирают. Лучшие не в смысле физической производительности труда, а те, кто отличается от всех, выделяется из общей массы, сила и сплоченность которой в посредственности. Посредственность же всегда стремится не вверх, а вниз…»

Я не знаю, читал ли Андре Жид в 1936 году книгу Ортеги-и-Гассета «Восстание масс». Скорее всего, не читал, потому что она вышла только в 1931 году, и чтением философской литературы этот писатель особенно не увлекался. Но он говорит, в общем, теми же словами и в тех же выражениях об этой проблеме обезличивания, в каких говорил об этом Ортега-и-Гассет.

«Критику и свободу мысли называют в СССР оппозицией; Сталин признает только всеобщее одобрение; тех, кто ему не рукоплещет, он считает врагами. Нередко он сам высказывает одобрение какой-нибудь проводимой реформе. Но если он реализует какую-либо идею, то сначала убирает того, кто ее предложил, чтобы лучше подчеркнуть, что эта идея его собственная. Это его способ утверждать свою правоту. Скоро он будет всегда прав, потому что в его окружении не останется людей, способных предлагать идеи. Такова особенность деспотизма – тиран приближает к себе не думающих, а раболепствующих». Очень жесткая и вместе с тем потрясающая максима. Так писал в 1936 году Андре Жид о Сталине, но на самом деле это касается любой тирании. Можно сказать, что если верна теорема прямая, то в данном случае верна и обратная. Тот, кто приближает к себе не думающих, а раболепствующих, тот, конечно же, тиран.

Продолжу цитату: «А высланные, тысячами… те, которые не смогли, не захотели склонить голову, как от них требовали. Мне лично ничто не угрожает, я не могу, как Х. (один из русских собеседников Жида. – Г.Ч.), сказать: “…Ведь такое и со мной могло бы однажды случиться…” Но эти жертвы – я их вижу, слышу, чувствую вокруг себя. Это их подавленные крики разбудили меня сегодня ночью, их молчание диктует мне эти строки. Думая об этих мучениках, я написал слова, вызвавшие ваш протест, – говорит Жид одному из критиков его книги, – потому что молчаливое их признание – если моя книга до них дойдет – для меня важнее, чем ненависть или похвала “Правды”. За них никто не вступится. Разве что “правые” газеты вспомнят, чтобы поносить режим, который они ненавидят. Те же, кому дороги идеи свободы и справедливости, кто борется за Тельмана, – Барбюсы и Ролланы, – умолкли. Они молчат. И вокруг них – ослепленные пролетарские массы».

Ложь. Вот что, быть может, страшнее всего. Ложь чрезвычайно пугает Андре Жида, писателя, который сознательно выбрал свои крайне «левые» взгляды, который пришел в коммунистическое движение для того, чтобы защищать интересы простых людей.

А вот как проявляется ложь в Советском Союзе: «Обсуждаются проекты новых зданий… Архитектор предлагает план квартиры. “Это что за помещение?” – “Комната для прислуги”. – “Прислуги?.. Вы же хорошо знаете, что теперь прислуги нет!” И, поскольку в теории прислуги больше не существует, это отличный повод, чтобы заставить ее спать в коридоре, на кухне – где угодно. Какое это было бы признание: предусмотренная специально комната для прислуги! И если в СССР она [прислуга] всё же есть, то тем хуже для нее». Рабство – в том случае, когда громогласно заявляется о том, что здесь нет никакой эксплуатации, что здесь все равны и что здесь нет ни прислуг, ни горничных, ни кухарок, – становится особенно страшным и невыносимым. Рабство, помноженное на ложь о всеобщем равенстве и всеобщем благоденствии.

Что делать в этой ситуации? Андре Жид говорит, что ему ничто не угрожает. Он иностранец и живет в Париже, и пусть его клеймит газета «Правда». Ему дороже – сказать хотя бы два слова в защиту тех мучеников, которые брошены в тюрьмы. Однако писатель рассказывает о том, как он размышлял о будущей своей книге, еще не покинув пределы Советского Союза. «И уже сердце начинала сжимать неведомая тоска: что скажу, вернувшись в Париж? Как отвечать на вопросы, которых не избежать? Разумеется, от меня будут ждать искренних ответов. Как объяснить, что в СССР мне бывало поочередно (морально) и так холодно, и так жарко? Снова заявляя о своей любви, должен ли я буду скрывать свои опасения и, всё оправдывая, лгать?» Этот риторический вопрос, заданный самому себе, писатель завершает словом «лгать».

Книга Жида все-таки вышла в свет. «Мне не по себе, когда я вижу ложь, – писал он. – Мой долг ее разоблачить». Однако он оказался в то время единственным, кто осмелился так говорить о Советском Союзе. Анри Барбюс написал апологетическую книгу «Сталин», в которой восхвалял этого человека на двухстах примерно ее страницах. Ромен Роллан, один из самых больших писателей Франции того времени, автор «Жана-Кристофа» и «Кола Брюньона», автор великолепной монографии о Бетховене и других книг, несомненно вошедших в историю, Ромен Роллан в личных дневниках писал о советском режиме весьма критически, но в печать давал только восторженные отклики. Так поступали, в общем, и другие писатели, которые считали, что идея социальной справедливости дороже, чем правда о конкретных злоупотреблениях этой идеей и ее извращениях в Советском Союзе. «Чтобы не скомпрометировать идею, надо молчать о конкретных ее извращениях», – так говорил Ромен Роллан. Так считали очень многие писатели, причем не только коммунисты (Роллан коммунистом никогда не был, а Жид был одно время членом Коммунистической партии Франции.) Советский Союз можно только хвалить. О Советском союзе нельзя говорить ничего плохого, потому что, если мы начнем писать о Советском Союзе плохо, это значит, мы будем работать на «правых», это значит, мы будем работать на врагов социальной справедливости, это значит, что мы будем обеспечивать идеологический аппарат «правых» партий, тех политиков, которые печатаются в газете «Фигаро», и так далее.

Так, повторяю, рассуждали современники Андре Жида, но этот писатель выбирает все-таки дорогу истины. Георгий Петрович Федотов был одним из первых, кто купил его книгу в Париже и прочитал ее. «“Возвращение…”, – пишет Федотов, – есть событие в мире моральном. Закрывая книгу, говоришь с облегчением: “Да, в мире не окончательно пропала совесть”». Андре Жид на много лет опередил всех остальных критиков Советского Союза, советского режима, сталинизма, той политической системы, которая была создана после Октябрьской революции.

Это стоило ему очень дорого. Среди передовой французской интеллигенции (напоминаю, что в число этих людей входили и Ромен Роллан, и Анри Барбюс, и Поль Элюар, и многие, многие другие) он оказался изгоем. Одним из резких его оппонентов стал Вайян-Кутюрье. «Нет партии, которая меня держит, – говорит Жид, – …и которая помешала бы мне всему предпочесть истину, даже самой партии. Мне не по себе, когда я вижу ложь. Мой долг ее разоблачить. Я служу истине, и если партия не признаёт ее, тогда я не признаю партию». «Кто-то, может быть, извлечет выгоду из моих писаний – мне этому не помешать. Более того, даже если бы мог, я не стал бы этого делать. Но писать что-либо ради выгоды политической партии – нет, пусть этим займутся другие. При знакомстве я сразу предупредил своих новых друзей-коммунистов о том, что никогда не стану их рекрутированным сообщником, глашатаем на любой случай. “Интеллектуалы-коммунисты должны рассматриваться партией как ‘ненадежный элемент’, на который можно опереться, но которого всегда следует опасаться”, – прочитал я где-то недавно. Ах как это верно! Когда-то я не раз повторял то же самое Вайяну-Кутюрье, но он не желал ничего слышать».

Итак, из двух Жид выбирает одно. Перед ним две дороги: либо остаться верным идее коммунистической партии, идее того, что в Советском Союзе строится новое общество, либо сказать правду. Французский поэт говорит правду. И, повторяю, объявляется негодяем, предателем и лжецом в Советском Союзе, где только что к его приезду были изданы почти все его книги, и объявляется ренегатом в среде французской интеллигенции. Однако, повторяю, он заглянул далеко вперед, он написал о советском строе в такой форме и в таких выражениях, в каких в то время не писал еще никто. Он увидел то, что не хотели видеть или не видели другие, причем не зная русского языка и проведя в Советском Союзе очень недолгое время. Но мне кажется, что главное – это то, что Андре Жид увидел самое страшное: он увидел, что советский режим был весь направлен против свободной личности, уничтожал личную свободу человека на всё – на частную жизнь, на творчество, на исповедание той или иной идеи. Он, этот режим, превращал человека в массу.

Писатели, поэты очень часто видят то, чего не видят политики и даже философы. Андре Жид оказался именно таким писателем. Книга «Возвращение из СССР» написана кровью, слезами, написана с огромной болью. Потому что летом 1936 года Андре Жид ехал в ту страну, которую бесконечно любил, которую хотел воспевать всеми способами и которой хотел служить своим творчеством. Однако, побывав в Москве, в Подмосковье, проехавшись по Советскому Союзу, он понял, что истина важнее и служить идее нельзя. Служить можно только правде.

Напоминаю вам, что не только в конце 1930-х годов, но и в дальнейшем критиковать советский режим и писать плохо о Советском Союзе считалось в среде западной прогрессивной интеллигенции чем-то абсолютно недопустимым. И даже Роллан, всё увидев, ничего не сказал в своих текстах; только сейчас начинают публиковать фрагментарные записи Роллана, где он говорит о Советском Союзе то, что думал о нем действительно. Андре Жид совершил настоящий подвиг. Он был одним из первых людей XX века, кто сказал: «Правда дороже идеи».

Почему Вы выбираете героями Ваших передач то гонителя христиан Марка Аврелия, то содомита Андре Жида? Чем объяснить Вашу любовь к этим персонам?

Ну, Вы говорите чушь, потому что Марк Аврелий никогда не был гонителем христианства. Что же касается Андре Жида, то мы с вами говорим сейчас о той единственной книге, которая вышла до смерти Сталина, где бы говорилась о Советском Союзе правда. Теперь это кажется парадоксальным, но книги, в которых бы рассказывалось о ГУЛАГе, о преступлениях советского режима, книги, в которых бы рассказывалось о всём том ужасе, который творился на нашей земле, появились только после смерти Сталина. Даже такие большие писатели, какими были братья Манны, Томас и Генрих, и то восхваляли Сталина и Советский Союз в своих текстах, в своей публицистике.

Что же касается Вашей реплики, то она вполне укладывается как раз в то, о чем говорит Андре Жид. Как страшно, когда человек живет идеями, когда человек живет не жаждой правды, а стремлением проводить в жизнь свою идею. Мне кажется, что вместо того, чтобы звонить на радио, Вам бы надо было подойти к зеркалу, посмотреть на себя и подумать: «А почему я так всех ненавижу? А почему даже веру во Христа, которая мне вдруг открылась, я использую как новый способ реализовывать свою ненависть?»

Родные мои, ведь это же чудовищный парадокс. Вы считаете себя христианами, вы открыли для себя Евангелие, но для вас ваше христианство – это только новый повод к ненависти. Одумайтесь, остановитесь! Проснитесь, в конце концов! Это же на самом деле та же партийная пропаганда, в которую только подставлены новые имена и новые идеи, а метод – тот же самый, та же самая злоба, та же самая ненависть. Проснитесь! Где ваша личная свобода, к которой звал апостол Павел? Где ваша личная вера?

До сих пор у нас похожая ситуация. Вы и ваш канал постоянно призываете людей к добру, а множество народа просто не хотят этого понимать. Это личная человеческая доблесть Андре Жида или его писательский гений? Что позволило Андре Жиду так ясно увидеть ситуацию в нашей стране?

Все-таки в писателе всегда есть особый божественный дар. В латыни, например, писатели назывались словом vates, а vates – это не только поэт, это пророк, провидец. Писатели видят то, чего не видят остальные; писатели опережают свою эпоху, и очень сильно ее опережают. Что же касается отрицательных или сложных личных качеств, которыми был наделен, в том числе, и Андре Жид, то давайте все-таки не заниматься поиском компромата на того, другого или третьего. Так можно далеко уйти и найти компромат не только на тех людей, которых мы хотим «утопить» и которых мы хотим объявить врагами, но и на тех, кого бы мы хотели возвеличить и поставить на пьедестал. Поэтому будьте осторожны с поисками компромата.

В шестидесятых годах я читала на русском языке книгу о «процессах» 1937 года, кажется, Жида. У него была такая книга?

Я думаю, что Вы имеете в виду книгу Лиона Фейхтвангера, которая была действительно издана сразу на русском языке и в которой рассказывается о процессах против троцкистов. В книге много верных замечаний, иллюстраций и реплик, но в целом, конечно же, книга эта апологетическая. Более того, она была написана Фейхтвангером на заказ. После появления «Возвращения из СССР» Фейхтвангер был специально приглашен в Советский Союз для того, чтобы опровергнуть основные выводы Андре Жида для западной читающей публики. Таким образом, Фейхтвангер писал как бы правдивую, но на деле апологетическую книгу о Советском Союзе, предназначенную для западного читателя. Именно эту книгу Вы и читали.

У нас, дорогие друзья мои, кончается наше эфирное время. Я благодарю вас за поддержку. Я благодарю вас за вопросы, в том числе и резкие вопросы. Но все-таки призываю вас быть честными, а не лгать, когда мы говорим о сегодняшней России. Не уподобляйтесь авторам газет «Завтра» и «Советская Россия».

Россия Райнера Марии Рильке

7 мая 1998 года[14]

Сегодняшнюю нашу беседу мне хотелось бы начать с цитаты. Вот она: «Вы, конечно, знаете, что во всём русском есть великая гордость. Но думали ли Вы когда-нибудь о том, что гордость и смирение – почти одно и то же, что, пожалуй, именно сходство обоих чувств можно даже было бы принять за меру их истинности и верности? А чувствовали ли вы когда-нибудь, что к этому воззрению можно прийти в России, только в России? Перед маленькой часовней Иверской Богоматери в Москве: коленопреклоненные люди в ней выше тех, которые стоят, а те, что склоняются, выпрямляются до гигантской величины; так это бывает в России. …Не проходит дня, чтобы я не возвращался к этим впечатлениям, согреваясь теплом их простоты и глубокой наивности». Так писал в 1899 году, уже почти сто лет тому назад, Райнер Мария Рильке, великий австрийский поэт нашего века, один из, быть может, самых глубоких и неожиданных мыслителей новой Европы.

Рильке не только любил Россию. Он ее хорошо знал. Он знал и русский язык и даже писал иногда на русском языке стихи. Весной 1899 года Рильке с друзьями приезжает в Россию. В Чистый четверг по православному календарю они были в Москве. Через несколько дней виделись с Львом Толстым. Пасхальную ночь праздновали в Кремле. И событие это оказалось столь мощной силы, что осталось в памяти поэта на всю его жизнь. «Пасха была у меня один единственный раз, – писал потом Рильке. – Это случилось в ту долгую, необычную, необыкновенную волнующую ночь, когда вокруг теснились толпы народа, а Иван Великий ударял в темноте, удар за ударом. То была моя Пасха. И я верю, что мне ее хватит на всю жизнь. Весть (о том, что воскрес Христос из мертвых. – Г.Ч.) в ту московскую ночь была дана мне странно большой. Она была дана мне прямо в кровь и в сердце».

Рильке очень хорошо понял, что смирение – это не есть покорность, что смирение – это не есть задавленность, что в смирении есть особая несломленность и сила. Именно об этом говорит он, размышляя о молящихся в Иверской часовне. Рильке был глубоко задет тем типом религиозности, который он обнаружил в России. Поэт написал целых три книги стихов, озаглавив их «Das Stundenbuch», «Часослов». Он написал эти стихи от лица русского инока, хотя потом говорил, что не со всем, далеко не со всем в них согласен. Но, тем не менее, сегодняшний читатель видит, что «Часослов» – это одно из самых больших достижений Рильке за всю его жизнь.

«Это было больше чем сорок лет назад в Москве, – напишет потом Леонид Осипович Пастернак, известный художник и отец Бориса Пастернака. – В один из прекрасных весенних дней после долгой суровой зимы, как бы заливающих всё экстазом солнечного блеска, в мастерской моей предо мной стоял молодой, очень молодой человек, белокурый, хрупкий, в темно-зеленом тирольском плаще. В руках у него были рекомендательные письма от друзей моих в Германии с просьбой оказать подателю помощь словом и делом в его знакомстве со страной и ее жителями. Просили меня также, насколько помню, познакомить его, если можно, с Толстым. Имя неизвестного мне поэта – Райнер Мария Рильке… – не сказало мне ничего. Но весь внешний облик этого молодого немца (я незаметно для него старался его изучить, бегло просматривая письма), который с небольшой мягкой бородкой и большими голубыми, по-детски чистыми вопрошающими глазами скорее напоминал тонкого русского интеллигента, его благородная осанка, его жизнерадостное, подвижное существо, его необузданный восторг по поводу всего, им уже виденного в России, этой, как он выражался, “святой для него стране”, – всё это сразу очаровало меня».

Рильке задался целью изучить религиозно-исторические обычаи страны и ознакомиться с подлинной и прекрасной народной жизнью. Затем Рильке встретился с Пастернаком и его семьей еще раз. Это было на железнодорожной станции между Москвой и Тулой. «Я с семьей, – пишет Леонид Осипович, – ехал на юг. Когда я вышел из вагона на станцию, я вдруг увидел Рильке. Оказалось, что он отправляется в Ясную Поляну. Интересным было также и то, что мой сын Борис, бывший тогда десятилетним гимназистом и находившийся со мной на перроне станции, в первый и последний раз в жизни видел моего молодого немецкого друга. И не снилось тогда ни ему, ни мне, что великий немецкий поэт так сильно в будущем повлияет на него и что ему, в свою очередь, дано будет своими переводами способствовать ознакомлению молодых литературных кругов России с творчеством Рильке».

Рильке действительно внутренне очень близок Борису Пастернаку. И, как это ни парадоксально, встретились они однажды, когда Борису Леонидовичу было всего лишь десять лет, когда он был еще ребенком, а Рильке, в общем, совсем молодым и неизвестным еще австрийским поэтом.

Одно время Рильке работал у Огюста Родена в Париже, был его секретарем. И вообще надо сказать, что к живописи и к скульптуре тоже Рильке относился как профессионал. Он серьезно знал историю искусства. Он умел видеть каждое произведение.

«У Крамского, – пишет Райнер Мария Рильке, – есть картина, изображающая Христа, одиноко погруженного в свои мысли, которые следуют за Ним в пустыню. Есть и другая картина, которая осталась незавершенной. Она называется “Хохот”. Опять Христос, одетый в пурпур, который звучит издевкой, и окруженный, захлестнутый большими и маленькими волнами насмешливого хохота, при помощи которого чернь обороняется от людей одиноких, непохожих на нее. Видно, что это всё тот же Христос, которого писал и Александр Иванов, но для Крамского это уже не сюжет, а скорбь. Глубоко пережитое страдание, которое он поверяет живописи. Его боль сильнее, чем искусство. Иногда в его портретах, этюдах, набросках проступает настоящее мастерство, зрелое величие, но всё же ему не удается претворить в живописи всего себя. Чтобы до конца узнать Крамского, нужно прочесть его письма, записи в его дневнике, его статьи. По сравнению с ним философский реализм Ге кажется более рассудочным. Что же касается Репина, который хорошо известен за границей, то он представляется художником более ярким и изобретательным, чем Крамской, но вместе с тем и более поверхностным».

Высокого мнения Рильке был и о творчестве Виктора Васнецова. Вообще, интересовала его, главным образом, живопись религиозная, в которой он видел не иллюстрацию к Евангелию, но выражение живого религиозного опыта средствами изобразительного искусства. В художнике, повторяю, он видел не иллюстратора, но мыслителя, философа, богослова.

Рильке, всё более и более погружаясь в русскую проблему, говорит о том, что он готов, как православный, класть поклон за поклоном. Конечно, «не в Исаакиевском соборе, а скорее в той маленькой церквушке, которую Васнецов построил в Абрамцеве, или в той, что находится в селе Останкино, или еще в какой-нибудь, где [иконы] Богоматери обладают величием, девственностью и женственностью. Там, где класть поклоны не означает ритуал, а лишь выражение могущества и кротости одновременно. Нечто, что лишь косвенно относится к крестам и иконам и в целом имеет исключительное значение лишь для того, кто этим полон, – к его страсти, к его любви, к переживаниям его души».

Поклон есть выражение могущества и кротости одновременно. Так считает Райнер Мария Рильке, увидевший в смирении несломленность и силу. Не как турист, не как путешественник, не как сторонний наблюдатель (в отличие, скажем, от Теофиля Готье, который тоже проехал по России и побывал в Троице-Сергиевой лавре, но именно как наблюдатель); нет, Рильке переживает православие как факт собственной жизни. Для него чрезвычайно много значит та духовность, к которой он здесь, в России, сумел прикоснуться.

Рильке относится к числу тех писателей, которые не боятся острых тем, не боятся материала шокирующего. В одном из писем он вспоминает о Бодлере и его стихотворении «Падаль». (В нем поэт описывает труп, уже почти сгнивший труп лошади, и затем обращается к своей возлюбленной с напоминанием о том, что и она когда-нибудь превратится в такой же труп. «И вот тогда, – говорит Бодлер, – скажите червям, которые будут пожирать ваши останки, что это я спас вас от смерти в своих стихах».)

Итак, Рильке пишет: «Я пришел к мысли, что без этого стихотворения не был бы начат путь к той трезвой точности, которая сейчас, как нам кажется, найдена у Сезанна; сперва должно было явиться это стихотворение во всей его беспощадности. Художественное созерцание должно было так решительно преодолеть себя, чтобы даже в страшном и по видимости лишь отвратительном увидеть часть бытия, имеющую такое же право на внимание, как и всякое другое бытие.<…> Флобер, который с такой бережностью и добросовестностью пересказал легенду о Юлиане Странноприимце, подарил ей эту простую достоверность чуда, потому что художник в его душе сам обладал решимостью святого и радостно соглашался со всеми его поступками. Лечь в одну постель с прокаженным, отдать ему свое тепло, даже тепло сердца… всё это должно когда-нибудь произойти и в существовании художника как преодоление во имя высшего блаженства. Тебе легко понять, – пишет Рильке, – как меня трогает, когда я читаю, что Сезанн именно это стихотворение – “Падаль” Бодлера – помнил наизусть вплоть до последних лет своей жизни и читал на память от первого до последнего слова. Конечно, среди его ранних работ можно найти и такие, в которых ощутима почти безмерная любовь, – с такой силой ему удалось в них преодолеть себя. За этим смирением – сперва с малого – начинается святость, простая жизнь любви, которая всё выдержала, которая, не похваляясь этим, нашла путь ко всему, одиноко, незаметно, бессловесно».

Отталкиваясь от бодлеровских стихов и опыта их прочтения Полем Сезанном, Райнер Мария Рильке говорит здесь тем самым языком, теми самыми словами, которые мы знаем из его «Часослова». Он говорит о простой достоверности чуда, почувствовать которую можно, когда художник сам «обладает решимостью святого и радостно соглашается со всеми его поступками». Он говорит о смирении, вслед за которым «начинается святость, простая жизнь любви, которая всё выдерживает, не похваляясь этим, и находит путь ко всему, одиноко, незаметно, бессловесно».

Я беру на себя смелость утверждать, что этот текст Рильке, без сомнения, связан с «Часословом» вот еще почему. В другом письме (оно датируется 1903 годом) Рильке пишет прямо, вспоминая свою раннюю юность: «Ночью я вставал и отыскивал мой любимый томик Бодлера, “Petits poemes en prose”, (“Маленькие стихотворения в прозе”) и читал вслух самое прекрасное стихотворение, озаглавленное “А une heure du matin” (“В утренний час”). Знаешь ты его? Заканчивается оно величаво. Оно встает, и движется, и завершается, как молитва. Эта молитва Бодлера – настоящая, простая молитва, рукотворная, неловкая и прекрасная, как молитва русского человека. Бодлер шел к ней долгим путем, продвигаясь порой на коленях и ползком».

Итак, в стихах Бодлера Рильке видит молитву: простую, рукотворную, неловкую и прекрасную. Честно говоря, меня поражает это соединение двух определений рядом: эта молитва «неловка и прекрасна» одновременно. Я прочитал это стихотворение в прозе сначала в переводе Ходасевича, который был у меня под руками, потом нашел перевод Эллиса и не понял, что имеет в виду Рильке. Потом взял Бодлера по-французски. Тогда оказалось, что австрийский поэт абсолютно прав. Действительно, в этих очень неловких стихах – или стихах в прозе – у Бодлера присутствует удивительная глубина чувства. Прежде всего, и это, наверное, самое главное, та молитва, которой Бодлер заканчивает свое стихотворение, ключевым словом имеет одно: le silence, молчание. Рильке поражает это прекрасное и простое, «рукотворное» и одновременно «неловкое» молчание поэта. И в нем он видит что-то напоминающее те поклоны, которые один за другим кладет простой мужик в деревенском храме на Руси.

Рильке в течение всей своей жизни много читает, размышляет и, главное, прикасается в этих размышлениях к реальности Божьего присутствия в мире. «Дни и ночи на Волге, – пишет он в своих петербуржских заметках, – этом спокойно катящемся море, много дней и много ночей. Широко-широкий поток, высокий, высокий лес – на одном берегу, на другой стороне – бескрайняя степь, в которой даже большие города стоят всего лишь, как избы и палатки. Здесь заново постигаешь размеры и масштабы. Узнаёшь: земля – велика, вода – нечто великое, но прежде всего велико – небо. То, что я видел до сих пор, было лишь образом земли, реки и мира. Здесь же всё это присутствует само по себе. У меня чувство, будто я созерцал само творение. Как мало слов для всебытия, для вещей, данных в масштабе Бога-Отца. Я созерцаю мир здесь, на Волге, в масштабе Бога-Отца». Повторяю, прикосновение к реальности Божьего присутствия в мире – это одна из черт поэзии Рильке, одна из черт и его публицистики.

Накануне начала Первой мировой войны, живя в замке Дуино у своих друзей, Рильке работает над «Дуинскими элегиями». Потом они станут знамениты, потом их переведут на десятки языков. Но тогда это только поэтические наброски, только еще одна, вторая после «Часослова» поэтическая исповедь этого мятущегося человека.

…Слушай, сердце, и жди – на коленях

Ждали, бывало, святые могучего зова.

Чтоб он их поднял с земли…

Так они слушали Божьего гласа; конечно,

Ты не снесешь. Дуновенье хотя бы послушай,

Непрерывную весть, порождаемую тишиною.[15]

Читаешь эти стихи и вспоминаешь и молитвенные медитации «Часослова», и образы русского храма православной Церкви, полумрака, в котором светится лампадка перед иконой. Вспоминаешь и Библию, тот самый момент, когда пророку Илии Бог являет Себя в дуновении тихого ветра[16]. Вспоминаешь, что именно с духовным опытом Илии-пророка связывали средневековые кармелиты понятие о молитвенной тишине. Вспоминаешь и то, чтó говорит о тишине Шарль Бодлер в своем стихотворении в прозе «В утренний час» из книги «Le splin de Paris» – в том стихотворении, в котором услышал тишину Райнер Мария Рильке. И понимаешь, что именно тишина, в которой чувствуется дуновение непрерывной Божьей вести, есть доминанта творчества этого замечательного поэта.

Я напоминаю вам, что наша сегодняшняя беседа посвящена творчеству Райнера Марии Рильке. И говорим мы о нем не столько как о поэте, сколько как о мыслителе и искателе Бога. В дальнейшем мне бы хотелось специально посвятить разговор взаимоотношениям между Рильке и Роденом и его книге о Родене, специально поговорить о его «Часослове». Но сегодня мне хотелось бы говорить об одном: о Рильке как о мыслителе, о Рильке как об искателе Бога, о том паломничестве в Россию весной 1899 года, которое действительно перевернуло и преобразило его жизнь.

Мне бы хотелось сказать еще несколько слов о «Часослове» Рильке, хотя эта книга будет нами читаться в дальнейшем. Последняя из трех частей «Часослова» называется «Книгой о бедности и смерти». В ней влияние русской литературы, прежде всего, конечно, Толстого и Достоевского, чувствуется особенно сильно. Бедность – это подлинность, с точки зрения Рильке. Блеск золота является в сиянье солнечных лучей. Сам Бог беден, и поэтому только солнце дает золото храму, но не богатство. Бедность мастерских Огюста Родена Рильке сравнивает с бедностью Бога. Это великая пасмурность Бога, которая пробуждает к жизни деревья в марте. Бог беден – и обладает особой силой и удивительными возможностями одновременно.

Бедность Бога… Бедность, которая обогащает. Бедность Бога – это бедность, в которой открывается красота мира, его бесконечность и бесконечность его богатства. В конце этой книги, посвященной бедности и смерти, появляется святой Франциск – святой Франциск, который никогда не был на Руси и, быть может, даже не знал о том, что есть такая земля на белом свете, но который так полюбился русским и православным людям. Святой Франциск, который понял веру Христову именно так, как понимали ее те иноки, от имени которых пишет свой «Часослов» Райнер Мария Рильке. Не случайно же отец Александр Ельчанинов оставил нам среди своих сочинений и жизнеописание святого Франциска. Есть над чем поразмыслить и задуматься.

Поясните мне, пожалуйста, смысл выражения «размышлять».

Размышлять – думать над чем-то, возвращаясь мыслями к одной и той же проблеме, подходя к ней с разных сторон. Это слово – одно из постоянных слов Псалтири. Пророк Давид и другие авторы псалмов призывают нас именно размышлять о Боге, не упуская Бога из ума и сердца, с разных сторон подходить к Нему в мыслях. Посмотрите тексты на эту тему именно в Псалтири. Поэтому мне представляется, что слово «размышлять» – это одно из слов нашего духовного словаря.

Интересно, о чем говорили Рильке и Толстой. Может, посвятите этой теме одну из следующих передач?

Что касается встречи Рильке с Толстым, то о ней есть кое-какая информация. Не много воспоминаний об этой встрече, но сохранилось, в том числе и у Леонида Пастернака, поэтому я надеюсь, что когда-нибудь мы об этом поговорим. Здесь есть над чем поразмыслить, но только сейчас, поскольку у нас в эфире осталось лишь десять минут, коснуться этой новой темы не получится.

Меня очень заинтересовала мысль о нерукотворной и неловкой молитве. Молиться Богу лучше не сочиненными молитвами, хотя они и правильны, и художественны, а своими словами, пусть и неловкими. Правильно ли я поняла?

Не совсем. Потому что Рильке как раз говорит о рукотворной молитве. Когда он говорит о молитве, он в какой-то мере сравнивает молящегося с человеком, с которым ему пришлось долго жить и работать – с Роденом, который из мрамора высекает нечто новое и рукотворное. Молитва прекрасна, рукотворна, проста и неловка. Вот какие дает он ей четыре определения. Что же касается художественности молитвенного текста, то он может быть и простым и художественным одновременно. Возьмите молитвы Псалтири. Они очень часто бывают до предела просты и вместе с тем по-настоящему художественны. Мы забываем о том, что на иврите это все-таки настоящая поэзия. И любое слово, которое мы произносим в глубинах своего «Я», может быть даже не устами, а сердцем, всё равно будет художественным. Слово не может не быть художественным. Значит, здесь нельзя просто-напросто убежать от самого себя, убежать от того, что без слов мы действительно теряемся.

И даже наше молчание тоже как-то обозначается словами.

Благодарю Вас за то, что Вы предлагаете нам размышлять. Это нужно для того, чтобы совершался подвиг веры. Нельзя слепо чему-то следовать. Это уже не будет вера, а будет зомбированность. Мне кажется, оттого, что нам долго не давали размышлять, появились люди, которые предлагают сменить плохие лозунги на хорошие. А суть остается та же.

Вы это очень хорошо сказали, что проще всего поменять плохие лозунги на хорошие. Гораздо сложнее поменять наше отношение к бытию и из закрепощенных стать свободными. А именно к свободности призывает нас Христос. «И познаете истину, – говорит Спаситель, – и истина сделает вас свободными»[17]. О свободе как о великом даре нам постоянно напоминает апостол Павел. Поэтому закрепощенность сознания любыми, пусть даже самыми хорошими лозунгами всё равно губительна.

Вы сказали, что стоит поразмышлять о книге, написанной о святом Франциске. Возможно, нужно поразмышлять и о рассказе молодой француженки о том, как, читая житие святого Франциска, она уснула, и ей во сне явился Франциск и, показав на фигуру Серафима Саровского, сказал, что в нем истинная святость.

Вы рассказываете очень известную историю. Кто же ее теперь не знает? Она многократно печаталась и рассказывалась. И надо сказать, что действительно очень многие сегодня говорят и у нас на Руси, и во Франции, и в других странах мира о святых Франциске и Серафиме как о родных братьях во Христе, которые, не зная друг друга, в разную эпоху и в разных странах шли одними путями. Надо сказать и то, что в Американской Православной Церкви преподобный Франциск Ассизский почитается как святой. И православные чехи уже не первый век почитают Франциска Ассизского как преподобного. И мне представляется очень важным, что свой «Часослов» Райнер Мария Рильке заканчивает именно встречей со святым Франциском. И целая книга его новелл, которая называется «Рассказы о Господе Боге», посвящена православной религиозности, поискам Бога на Руси и нашему русскому благочестию. А Леонид Пастернак рассказывает о том, что Рильке читал ему «Слово о полку Игореве» и в своем переводе, и на славянском языке.

Сегодня мы размышляли о творчестве и о духовных исканиях Райнера Марии Рильке, одного из самых замечательных европейских поэтов XX века. Рильке называют австрийским поэтом. Родился он в Праге, писал по-немецки, но неоднократно говорил о том, что чувствует себя больше всего русским. Он выучил русский язык до такой степени хорошо, что писал по-русски стихи. Он читал Тургенева, Чехова, Толстого и Достоевского в оригинале. В своих произведениях он мысленно возвращался в Россию, многократно и очень глубоко. И действительно, прикосновение к Богу он пережил именно в России. Моя единственная Пасха, говорил он, была та, которую я пережил в Кремле, ночью, когда слышал звон Ивана Великого, который прикасался ко мне своим звоном.

Я так один. Никто не понимает

молчанье: голос моих длинных дней,

и ветра нет, который открывает

большие небеса моих очей.

Перед окном огромный день чужой,

край города; какой-нибудь большой

лежит и ждет. Думаю: это я?

Чего я жду? И где моя душа?

Вот один из фрагментов, которые остались от Райнера Марии Рильке на русском языке. Это не перевод с немецкого. Это его оригинальный русский текст. Мне представляется, что имя этого поэта незаслуженно относится нами к числу литераторов для интеллектуалов, литераторов для элиты. На самом деле, конечно, сталкиваясь с Рильке и встречаясь с ним на страницах его книг, мы прикасаемся к творчеству удивительного поэта, удивительного мыслителя и замечательного человека.

Райнер Мария Рильке и Огюст Роден

13 мая 1998 года

В Париже, неподалеку от Дома инвалидов, который, я думаю, знают все, есть небольшое здание, стоящее посередине сада. «Отель Бирон» – так называется это здание. Здесь жил и работал Огюст Роден.

Здесь Райнер Мария Рильке, великий австрийский поэт рубежа XIX и XX веков, провел пять лет в качестве секретаря Родена… А Роден встречает вас уже в метро: его «Мыслитель» стоит посередине станции, там, где останавливаются поезда. Конечно же, это копия, но факт есть факт: Роден ждет нас, когда мы идем в его дом, уже здесь, прямо в метро.

Мне хочется начать нашу сегодняшнюю беседу с небольшого фрагмента, в котором Рильке рассказывает о своей первой встрече с великим французским скульптором. «Он оставил работу, предложил мне кресло, и мы заговорили. Он был добр и кроток. У меня возникло чувство, будто я знал его всегда, будто я лишь встретил его вновь. Потом он продолжил работу, предложив мне осматривать всё, что есть в студии, а этого немало. “Здесь есть рука. C’est une main comme ça. Это вот такая рука! – сказал он и сделал своей рукой столь мощно держащий и формирующий жест, что, казалось, видишь, как из него вырастают вещи. – C’est une main comme ça, quitient un morceau de terre glaise avec de… (Это вот такая рука, которая держит кусок горшечной глины с…), – и, указывая на обе фигуры, удивительно глубоко и таинственно объединенные, – С’est une création ça!” “Une création” – и сказал он это так чудесно! Вот это творение, это сотворение… Французское слово потеряло у него свою грацию, не получив обстоятельной весомости немецкого слова Schaffung. Слово это оказалось выделившимся и выкупленным из всех языков, оставшимся одним-единственным в мире. Création, сотворение…»

Роден очень хорошо знает, что такое сотворение мира, что такое творческая деятельность Бога. Роден в своей скульптуре прикасается именно к сердцевине бытия; об этом, наверное, знает каждый, кто видел статуи Родена хотя бы в копиях, хотя бы в небольших настольных вариантах, – такие есть в Москве, в Музее изобразительных искусств. Но когда вы видите все эти статуи в «Отеле Бирон» в Париже, то там каждая из них предстает в сотнях вариантов: от первого, самого незавершенного наброска на листке бумаги до окончательного варианта, бронзового, мраморного. А между этим первым наброском и завершающим вариантом – сотни гипсовых проб, сотни фрагментов, сотни тех эскизов, над которыми скульптор работал не покладая рук, работал, не оставляя своего труда ни на минуту. В этом смысле Роден был совершенно удивительным и, наверное, исключительным человеком.

В своей монографии об Огюсте Родене Рильке пишет: «Он не давал простора своей фантазии. Он ничего не измышлял. Ни на миг не пренебрегал он тяжелой поступью своего мастерства… он шел с ним, шел длинными полосами, которые нужно пройти, шел, как пахарь за своим плугом. И, прокладывая свои борозды, он думал о своей земле и о ее недрах, о небе над нею, о беге ветров, о дожде, обо всём том, что было и мучило, проходило и возвращалось, не переставая существовать».

Роден открыл, если так можно выразиться, новое пространство. В какой-то момент своего творческого развития он вдруг понял, что скульптура сегодня оказалась в одиночестве. Скульптура уже теперь осталась без тех зданий, которые собирали вокруг себя статуи, без того зодчества эпохи Возрождения, и, до этого, Средневековья, и, еще ранее, античного мира – того зодчества, которое формировало город. Теперь, в новой Европе, в новом мире, каждая статуя оказалась предоставленной самой себе. А раз так – значит, для нее нужно найти новое пространство, хотя бы поместить ее в окрестный воздух, словно в нишу. Это новое пространство для статуи давала сама жизнь. Роден начинает изучать не искусство, а именно жизнь.

«Роден воспринимал жизнь, – пишет Рильке, – которая была везде, куда ни посмотри. Он воспринимал ее в малейших проявлениях, он наблюдал ее, он шел за ней следом. Он ждал ее на переходах, где она мешкала, он догонял ее, когда она бежала, и везде находил ее одинаково великой, одинаково могучей и захватывающей. <…> Здесь Роден нашел мир своей эпохи, как в соборах он познал мир Средневековья: сконцентрированный вокруг таинственного мрака, объединенный организмом, приспособленный к нему и ему покорный. Человек стал церковью, имелись тысячи и тысячи церквей, и ни одна не была похожа на другую, каждая жила». Но, говорит Рильке, увидев в каждом человеке храм – отдельный и как бы совершенно самостоятельный, Роден понял, что есть и что-то другое. У всех у них, у этих людей, каждый из которых стал церковью, «у всех у них – один и тот же Бог».

Роден, который чувствует Божье присутствие во всём, очень много читает. Он открыл для себя Данте и не расставался с «Божественной комедией» несколько лет. Он открыл для себя Бодлера и увидел в нем своего непосредственного предшественника, одного из тех, как скажет Рильке, «кто не дал обмануть себя лицам», кто искал жизнь, которая проявляется во всём, искал жизнь во всей ее полноте.

Роден открыл еще одно измерение, вне которого нет искусства скульптуры. Это свет. «Он работает, – пишет Райнер Мария Рильке, говоря о знаменитой роденовской скульптурной группе “Поцелуй”, – словно при вспышках молний <…> и видит лишь освещенные ими части тела». Роден понял, что свет абсолютно необходим не только в живописи, но и в скульптуре. Это одно из его, как считает Рильке, удивительных открытий. «Это присвоение и усвоение света, – говорит поэт, – как следствие совершенно отчетливой и определенной поверхности Роден вновь признал существеннейшим свойством пластики». Завоеванием света называет Рильке то, что сделал Роден в области скульптуры. «И впрямь, – говорит Рильке, – имеются камни, излучающие свой собственный свет, как, например, поникшее лицо на глыбе в Люксембургском музее. “Мысль”, что, склоняясь почти до затененности, держится над белым мерцанием своего камня, от которого тени растворяются и переходят в прозрачный полумрак».

Итак, свет в скульптуре – это великое открытие Родена. О свете много размышляет и Рильке, и прежде всего – в своем «Часослове», в той книге стихов, состоящей из трех частей, которая родилась после путешествия поэта в Россию и получила такое русское, такое церковное название. «Книга о житии иноческом» – так называется первая часть «Часослова» Рильке. «Книга о паломничестве» – вторая. И третья, последняя часть «Часослова» – «Книга о нищете и смерти».

Итак, в «Книге о житии иноческом» есть такие стихи о свете:

Свет – первое из слов Твоих.

И время бысть. Молчал Ты веки.

Второе было: человеки

(мы в нем еще темны, как реки),

и лик Твой вновь от дум затих.[18]

Итак, свет и человеки в этом свете! Вот оно, главное в творчестве Родена. Вот оно – то, что видит как самое яркое Райнер Мария Рильке в Библии, в Книге Бытия, в рассказе о сотворении мира. Еще один текст, еще одно стихотворение из «Часослова» – потому что мне представляется, что в нем Рильке раскрывается очень полно именно как поэт света.

Солнце тронуло собор крылом.

Растет иконостас из плоти,

и на святых висят милоти,

а царские врата в полете

раскрылись золотым орлом.

Из позолоченных хорóм

восходят в самый купол хóром

каменья надо всем собором,

и самоцветный сей псалом

молчит, припав к святым уборам,

одетый тихим серебром.

А дальше – ввысь, лицом бледна,

вознесена, скорбя,

как голубая ночь. Жена —

привратница и тишина, —

светла, как росный луг, Она

цветет вокруг Тебя.

А в купол Сын Твой низошел,

как храма вышина.

И Ты взойдешь ли на престол,

чья тень мне так страшна? [19]

Рильке не случайно пишет стихи, мысленно отождествляя себя с русским иноком. В этом отождествлении и в этих стихах выражаются его очень напряженные духовные искания. Надо сказать, что нечто подобное переживал и его патрон Огюст Роден. Вот как пишет Рильке о роденовском «Блудном сыне»: «Таков и худой юноша, на коленях простирающий руки жестом безграничной мольбы. Роден назвал это изваяние “Блудным сыном”, но – неизвестно кем – оно также названо “Молитва”. Изваяние перерастает и это имя. Тут не только сын на коленях перед отцом. Такому жесту необходим Бог, и в человеке, делающем этот жест, заключены все те, кто нуждается в Боге. Этому камню принадлежат все просторы – он один во Вселенной». Подчеркну одну фразу из этого описания: неизвестно кем эта статуя была названа также «Молитва». «Изваяние, – говорит Рильке, – перерастает и это имя». Перерастает название «Молитва» эта статуя, в которой так раскрываются духовные искания Огюста Родена.

Удивительные строки посвящает Райнер Мария Рильке Родену, когда рассказывает о том, как работает скульптор. «Меня поражает вновь тот факт, – говорит Рильке, – что есть человек, чья работа разрослась до таких размеров». В другом месте, в одном из писем, Рильке расскажет об этом так: «Когда-нибудь поймут, отчего этот великий художник стал таким великим: оттого, что он был тружеником и хотел только одного – целиком, всеми своими силами вникнуть в низменное и жестокое бытие своего мастерства. В этом было своего рода отречение от жизни, но как раз этим терпением он победил: его мастерство овладело миром»[20].

Работа. Это ключевое слово в творчестве Огюста Родена. «Travailler, toujour travailler, – говорил он Рильке, и повторял: – Travailler, rien que travailler…» Работать, всегда работать, ничего кроме работы.

Рильке и сам был пламенным сторонником работы как особого образа жизни. Я напоминаю вам, что, готовясь к путешествию в Россию, он выучил русский язык и свободно писал по-русски. Не только читал, но и писал на русском языке. Вот как говорит Рильке о работе в своем «Часослове»:

Душа моя, как некая жена,

снопы Твои увязывает днем,

весь день, как Руфь, Ноэмии сноха,

на ниве труженица, а потом,

как свечереет, входит в водоем,

омоется, нарядится и в дом

идет к Тебе, когда всё смолкло в нем,

и ставит яства с медом и вином

у ног Твоих, усердна и тиха.

А кликнешь в полночь – сердца не тая,

она в ответ: Я – Руфь, слуга Твоя.

Простри же над слугой своей крыла,

ведь Ты – наследник.

И спит у ног Твоих душа моя.

От крови Божией она тепла

и до зари не покидает сна.

Она – как Руфь. Как некая жена.[21]

Это сравнение души с библейской Руфью, труженицей и слабой женщиной одновременно, – оно и очень современное, и очень по-библейски звучащее. Мне представляется, что это стихотворение из «Часослова» вообще надо признать одним из шедевров среди того, что создал Райнер Мария Рильке. Я хочу еще напомнить вам одно место из «Дуинских элегий», один небольшой фрагмент, в котором выражается его чувство Бога:

Слушай, сердце, и жди – на коленях

Ждали, бывало, святые могучего зова.

Чтоб он их поднял с земли…

Так они слушали Божьего гласа; конечно,

Ты не снесешь. Дуновенье хотя бы послушай,

Непрерывную весть, порождаемую тишиною.[22]

Здесь, в этих стихах слышится и отголосок написанного за пятнадцать лет до «Дуинских элегий» «Часослова». Здесь слышится и мощнейший отголосок библейских текстов, и, конечно же, библейского рассказа о том, как Бог является Илии-пророку в дуновении тихого ветра. Здесь Библия воплощается в стихотворных формах современного немецкого языка, как и в стихотворении о душе, которая сравнивается с Руфью, – воплощается так же мощно, как в мраморе она, Библия, воплощена в «Руке» Родена. В той самой руке, о которой он, скульптор, говорил: création, сотворение.

Библию можно прочитать разными способами. Рильке прочитал ее как поэт; Огюст Роден – как скульптор. Наша же с вами задача заключается в том, чтобы вслушиваться и всматриваться, вдумываться в то, чтó нам оставили великие художники, без которых абсолютно невозможно представить себе нашу сегодняшнюю жизнь.

Я напоминаю вам, дорогие мои, что сегодня мы говорим о творчестве Огюста Родена, великого французского скульптора, о том, как увидел его творчество Райнер Мария Рильке и описал в своей книге. Мы продолжаем говорить о Рильке, потому что этот замечательный поэт, как мне представляется, до сих пор еще по-настоящему не прочитан в нашей стране.

Рильке труден для перевода. Борис Пастернак лучшим переводом считал перевод Биска. Что Вы можете об этом сказать?

Я знаю переводы, которые делал покойный Константин Богатырёв, – прекрасные переводы Рильке. Я знаю переводы Владимира Микушевича, очень сильного поэта и человека, может быть, немножко слишком сильного для того, чтобы переводить, и в том числе Рильке, – но прекрасные переводы! Наконец, «Часослов», который недавно вышел на русском языке. Он был переведен Сергеем Петровым двадцать с лишним лет тому назад, а опубликован только теперь, в конце минувшего года. Есть переводы и других поэтов, но говорить о том, что Рильке уже переведен, конечно, еще рано.

По поводу путешествия Рильке по Волге. Мне кажется, что душа, которая сравнивается с Русью, какая-то перетруженная, на грани депрессии…

Я не думаю все-таки, что душа, которая сравнивается с Русью, – это душа на грани депрессии. Мне сразу вспоминаются стихи другого поэта, уже не австрийца, а русского, Николая Заболоцкого, который прекрасно писал: «Душа обязана трудиться и день и ночь, и день и ночь»[23]. По-моему, без того труда души, о котором так прекрасно говорит Рильке, о котором говорит Заболоцкий; без того труда, который нам показал в своем творчестве, в своей безостановочной работе Роден, – и жизнь теряет очень много из своего смысла. Я повторяю, что огромное впечатление производит на посетителя Музея Родена в Париже эта огромная коллекция вариантов. Каждая скульптура дается в сотнях вариантов: от первого наброска на бумаге до завершающего, последнего варианта. И десятки гипсовых промежуточных фрагментов, этюдов, эскизов…

Можно ли созерцание считать трудом? Ведь труд поэта отличается от труда скульптора.

Поэт – всегда созерцатель. И если говорить о Райнере Марии Рильке, о его «Часослове» и о «Дуинских элегиях», не беря уже другие тексты, то, конечно же, в этих текстах, иногда очень коряво, выражается именно труд созерцания. Это одна из основных тем «Часослова» у Рильке.

Я напоминаю вам, что наша сегодняшняя беседа посвящена творчеству Огюста Родена, как его увидел Райнер Мария Рильке. Конечно же, очень трудно говорить о скульпторе по радио. О скульпторе просто, хорошо и радостно говорить в музее или хотя бы по телевидению. Я бы ни за что не взялся размышлять с вами о Родене, если бы не книга Рильке, если бы не его блестящая монография, в которой то, что делал Роден с мрамором, то, что делал Роден с бронзой, выражено в словах. Вот это вербальное воплощение творчества Родена, перевод творчества скульптора на язык слов, осуществленный в книге Рильке о Родене и отчасти в его поэзии, позволили мне говорить о скульпторе по радио.

Что оказало влияние на творчество Родена? Кто ему был близок?

Мне представляется, что на Родена больше всего повлиял Микеланджело. Мне думается, что Роден – именно от мощи Микеланджело, тоже великого труженика и человека, который сумел выразить силу в своих мраморах, человека, который так же близко подошел к тому, чтó есть сотворение, в своем творчестве. Мне кажется, что Роден – это один из ближайших, заочных, конечно, учеников Микеланджело Буонарроти.

Сегодня, в день Преполовения, в храме шла речь о том, что храм – это не только здание, это весь мир…

Что касается меня, то мне кажется, что в «Часослове» у Райнера Марии Рильке как раз речь идет именно об этом. Поэт весь мир понимает как храм и в «Часослове» показывает это прекрасно. Об этом же он говорил и в том фрагменте, который мы как-то читали, где поэт рассказывает о своих впечатлениях от Волги, от своего путешествия по России.

Не могли бы Вы назвать книгу, которую Вы считаете лучшей, об Огюсте Родене?

Мне кажется, что это как раз та книга, о которой мы сегодня говорим: это монография Райнера Марии Рильке.

Я думаю, что когда речь идет о творчестве, об искусстве, слово «работа», которое Вы употребляете, говоря о Родене и Рильке, неуместно.

Мне представляется, что работа художника, работа мастера в чем-то сходна и с работой каменщика, с работой того строителя, который возводит простые дома; с работой того мастера, который налаживает автомобили, собирает их и так далее. Потому что всякая работа заставляет нас трудиться до седьмого пота – это во-первых. И, во-вторых, когда мы видим ее результат – всякая работа радует. И поэтому не надо, мне кажется, противопоставлять ту работу, которой заняты миллионы из нас каждый день на своих заводах, на улицах, на фабриках, в мастерских той работе, в которую был вовлечен Роден или Микеланджело. На самом деле это одна и та же работа. И она радует всегда, и утомляет она тоже всегда. Поэтому радость и утомление, радость и изнеможение в работе всегда присутствуют вместе. И никогда не понятно, чего больше.

Я напоминаю вам, дорогие друзья, что мы сегодня с вами говорили об Огюсте Родене, о том, как увидел его творчество и рассказал о нем Райнер Мария Рильке. Мы не смогли обойти молчанием и те стихи Рильке, которые так или иначе связаны со встречей с Роденом и с тем опытом работы вместе, который пережили два этих великих мастера: скульптор и поэт, Роден и Рильке.

Мистическая роза Рильке

21 мая 1998 года

Мне бы хотелось продолжить сегодня разговор о Райнере Марии Рильке, о великом австрийском поэте рубежа XIX и XX веков. О человеке, в творчестве которого сфокусировались, как мне кажется, основные проблемы нашего времени.

Если мы просто пролистаем книги Рильке, то увидим, как много в них стихов, написанных на библейские мотивы. И если мы, уже не просто пролистывая страницу за страницей, а внимательно подходя к тексту, вчитаемся в эти стихотворения, то увидим, что каждое из них пишется, как икона. В них преобладают зрительные образы. Только даются они каким-то особым способом.

«Рождество Богородицы» – вот пример такой словесной иконы у Рильке:

О, как трудно вам, ангелы, было так звонко

Не запеть ей осанны звучнее рыданий,

Когда ведали вы: этой ночью ребенку

Родилась в мире мать для святых ожиданий.

Молча носились они и смотрели в то место,

Где одиноко лежал двор Иоакима,

Чувствуя в небе и сердце своем, что невеста

Чистая чистую твердь проникла незримо…

А внизу много дела; не смели они и приблизиться к крову.

Прибежала соседка с докучным советом, мудрила без толку,

А старик осторожно старался заставить корову

Не мычать, потому что такого события не было долго.[24]

Это стихотворение из цикла «Жизнь Марии», и автор, предпосылая ему греческий эпиграф, назвал его «Рождество Богородицы». Мы видим здесь событие, словно написанное на иконе. «Введение во храм», «Благовещение», «Посещение Марией Елизаветы», «Откровение пастухам», «Рождество Христово» – вот они, икона за иконой, стихи Рильке на библейские темы.

Как давно заведено, к пустому

месту казни всякий сброд согнали,

расходясь, через плечо бросали

взгляды на казненных, не по-злому

корча рожи вздернутым троим.

Но управились сегодня скоро

палачи и сели под большим

камнем наверху для разговора.

Вдруг один (мясник, видать, матерый)

ляпнул просто так: «Вон тот кричал».

И другой привстал в седле: «Который?»

Чудилось ему: Илию звал

чей-то голос. Все наверх взглянули,

вслушались. И, чтобы не погиб

бедолага, губку обмакнули

в уксусе и в рот ему воткнули —

в еле-еле слышный хрип,

пытку думая продлить на час

и увидеть Илию сначала.

Но вдали Мария закричала,

и с истошным воплем он угас.[25]

Это Распятие, как увидел его Райнер Мария Рильке. В сущности, всё это уже есть в Евангелии. Ничего своего, ничего нового поэт в эту картину не вносит; он как бы суммирует евангельские слова, евангельские заметки и реплики, рисуя из них картину. Поэт, автор «Часослова», человек, так глубоко понявший, что такое восточно-христианская византийская древнерусская духовная традиция; поэт, который видит себя иконописцем. Так он пишет свое «Распятие».

Рильке относится к поэтическому творчеству как-то иначе, чем большинство его современников. Это поэт, действительно по-новому оценивший поэзию. Это поэт, поставивший перед литературой новые задачи. Какие? Я постараюсь ответить сегодня на этот вопрос.

Рильке – это еще и поэт святого одиночества; heilige Einsamkeit называет свое состояние поэт. Это одиночество, но не простое, а святое.

О святое мое одиночество – ты!

И дни просторны, светлы и чисты,

Как проснувшийся утренний сад.

Одиночество! Зовам далеким не верь

И крепко держи золотую дверь,

Там, за нею, желаний ад.

Эти стихи о святости одиночества перевела на русский язык Анна Ахматова.

Но есть у Рильке и прозаические фрагменты об одиночестве. Так, в одном из своих «Завещаний» – а Рильке написал несколько очерков о самом себе, которые назвал «Завещаниями», – он пишет об одиночестве так: «Еще мальчишкой он узнал его чистый лик в ту пору, когда он пытался ускользнуть от домашне-семейственных уподоблений, окруживших его и методично предъявлявших на него свои права; одиночество явилось ему прообразом его будущего. Глазами одиночества начал всматриваться он в простор. Маленькая ладонь робко легла в ладонь одиночества, и оно повело его за собой, ничуть не притязая на владение им. Подрастая, он вновь и вновь убеждался в высоте этого образа. Уже тогда одиночество временами подходило к нему близко-близко, испытуя, как испытывает метатель копье».

Одиночество, которое познал поэт в своем творчестве, делает его поэзию настоящим открытием. Новые пути находит Рильке для литературы.

Рильке глубоко пережил встречу с православием. Свои стихотворные циклы он создает, как иконы в храме, которые составляют иконостас и из которых ни одна не живет сама по себе, а соприкасается со всеми остальными в этом иконостасе. Рильке пишет не отдельные стихотворения, а длинные циклы. Нет, это не поэмы. Каждое из стихотворений на первый взгляд независимо от всех остальных. Но только на первый взгляд. На самом деле эти циклы составлены из частей, значительно более тесно сопряженных друг с другом, чем это бывает в иной поэме, внутри одного, казалось бы, произведения. Именно из таких частей состоит «Часослов». Именно так – как одно полотно – написаны «Дуинские элегии». Именно так, как иконы в иконостасе, составлены и «Новые стихотворения» – книга, в которой так много библейских текстов, в которых воспроизведен почти весь Ветхий Завет.

Рильке всегда нужно от чего-то оттолкнуться, ему всегда необходим начальный импульс для того, чтобы стихотворение родилось. Это либо библейский текст, либо архитектурное сооружение: собор или дворец, замок; либо праздник или картинка из жизни; наконец, статуя. У каждого стихотворения есть эта точка отсчета. А дальше создается стихотворение. Но предназначено оно не для простого чтения, а для внимательного многочасового созерцания. Василий Андреевич Жуковский в своем очерке о Сикстинской Мадонне описывает, как он приходил в музей с утра для того, чтобы в одиночестве час или полтора созерцать Мадонну Рафаэля. Именно для такого многочасового созерцания в одиночестве написано каждое из стихотворений Райнера Марии Рильке. Вот почему я говорю о том, что этот поэт создал какую-то новую поэзию: стихи для созерцания. И тогда становится ясен смысл того, чтó говорит Рильке об одиночестве.

Рильке – это поэт зрительных образов. И надо сказать, что это его качество запечатлено и в той надписи, которую он сам составил для надгробного камня. Рильке умер в конце 1926 года. За два года или даже за год до смерти он писал: «Я предпочел бы быть преданным земле на высоком кладбище возле старой церкви в Рароне. Ее ограда была тем первым местом, откуда я ощутил ветер и свет этого ландшафта». 2 января 1927 года он был похоронен. На камне над могилой написано: «Роза, о, чистое противоречие, блаженство ничейного сна под этим множеством век»[26].

Образ, с одной стороны, взятый из средневековой мистики созерцания; образ, напоминающий о розах готических витражей Нотр-Дама в Париже и других средневековых соборов. Роза – символ мистического единения. Да, всё это так. С другой стороны, это чисто зрительный образ. Радость, блаженство «под этим множеством век». Есть, как мне кажется, один очень хороший русский перевод, уже не прозаический, а стихотворный, этой эпитафии:

Роза, о своеволие, радость

под столькими вéками всё же

не быть чьим-то сном.[27]

Роза значила для Рильке нечто особенное. Есть в его биографии загадочная страница. Через несколько дней после смерти поэта Эдмон Жалу, автор небольшой книги о Рильке, написанной по-французски, получил письмо. «Письмо Неизвестной» – именно так подписала его эта дама, автор текста, в котором она рассказала о своей дружбе с Райнером Марией Рильке, о своих прогулках с ним по Люксембургскому саду в Париже.

«Он подошел ко мне в тот день, – писала эта дама, – держа в руке великолепную розу. Он мне ее не поднес, он также не отдал ее на растерзание <…> ручкам моего двухлетнего ребенка, красоту которого любил, и я ничего не спросила его о присутствии этого цветка, ослепительного и непривычного.

В уголке, о котором речь, мы почти ежедневно заставали старую женщину, сидящую на каменном краю решетки. Она просила милостыни – сдержанно и со стыдом, раз мы никогда не видели ее глаз и не слышали ее голоса; она просила всей своей позой: круглой спиной, всегда покрытой черной шалью – хотя было лето, опущенной линией губ, а главное – руками, всегда полускрытыми черными митенками и крепко сжатыми между сдвинутых колен, руками более нищенскими, чем протянутые. Каждый раз, как по взаимному уговору, мы опускали куда-то возле этих рук милостыню, испрошенную ими с таким невинным искусством. Старая женщина, не подымая головы, усиливала страдальческие линии своего лица, и мы никогда не видели ее глаз, не слышали ее благодарности, и у всех прохожих, подавших, была наша участь. <…> В тот день – женщина только расположилась в своей просительной позе – она еще ничего не получила. Я увидела Рильке кланяющимся ей с почтением, не с внешним, с высоты величия, но с почтением рильковским, полным, от всей души, – затем он опустил прекрасную розу на колени старухи. Старуха подняла на Р[айнера] Марию вероники своих глаз (такие синие и свежие между красными гноящимися веками!), схватила быстрым и так соответствующим всему жестом руку Рильке, поцеловала ее и ушла маленькими сношенными шажками, – в тот день уже больше не прося. Рильке свел на нет низ своего лица, поглядел на меня всеми глазами, всем лбом. Я ему ничего не сказала. Я постаралась доказать ему без слов, что поняла его урок, что бесконечно люблю его вúдение людей, что, мысля их такими прекрасными, такими избранными, такими божественными, он, он сам делает их прекрасными и божественными…»[28]

Мне кажется, что это свидетельство каким-то образом связано с той эпитафией, которую сочинил для себя поэт. Rosa Mystica – так называли в Средние века Пречистую Деву Богородицу. Роза – символ и чистоты, и непóнятости, и радости. Роза со своим совершенным и сияющим ароматом прежде всего и зрительный образ. А Рильке ищет именно вúдение мира. Vision, говорит Неизвестная в своем письме, подчеркивая, что он, поэт, подарил ей в этот день свое вúдение людей. Учиться вúдению (об этом говорит и сам Рильке) – вот, как напишет потом один из его биографов, задача-установка, с которой Рильке отправился в Париж. Повысить ощутимость мира до чрезвычайной осознанности. Научиться выражать эту ощутимость мира в словах и стать, если можно так выразиться, Шопеном слова. Это задача, которую ставит перед собой сам поэт: учиться вúдению и быть в поэзии живописцем.

Мне бы хотелось Вам возразить. Все-таки принцип иконы, поэтика иконы – это совсем иное, чем поэтика этих зарисовок Рильке. Евангельское событие на иконе изображено с точки зрения вечности, а в этих стихах, которые Вы привели, из жизни Марии, дана сиюминутность этого события.

Я всё же настаиваю на своем основном тезисе и, более того, хочу сказать, что икона именно потому выводит нас в мир вечности, что она не боится сиюминутности, не боится детали; той самой детали, которая Вам кажется элементом чего-то субъективного в созерцательной поэзии Рильке.

Мне кажется, что именно потому стихи Райнера Марии Рильке сравнимы с иконой – и это сравнение, скажу вам честно, я вынашивал очень долго и шел к нему трудно, – что так же, как иконописец, поэт не боится деталей. Так же, как иконописец, поэт вводит в вечное измерение сиюминутность, мгновение и не боится упомянуть о маленьком человеке, которого никто не знает и которого имя в историю не войдет. Посмотрите на праздничные иконы, прежде всего на древние иконы Рождества Богородицы. Вот он, текст Рильке, с которого мы сегодня начали. И вы увидите, что там, на этих иконах, изображена не только праведная Анна и маленькая Пречистая Дева, не только святой Иоаким, но и множество каких-то неизвестных нам маленьких людей, та соседка, о которой упоминает Рильке. Уважением к человеку, имя которого не вошло в историю, к человеку, который ничем не прославился, – именно этим отличается икона, именно этим отличается настоящее созерцание.

Когда-то очень давно, лет двадцать, наверное, тому назад я сказал своим студентам, что мы должны знать имена и жизнь наших бабушек и дедушек, прабабушек и их родителей. Что мы по возможности должны расспрашивать тех старших, кто остался в живых (я имел в виду, говоря со студентами, их бабушек и прабабушек, потому что у большинства они еще были живы). Расспрашивать их о прошлом, расспрашивать их о родителях и дедах и знать, чтó это были за люди, знать их не только по именам, но и по каким-то чертам их жизни и характера. Когда я говорил об этом, один студент мне сразу возразил: «Я понимаю, если это был человек, чем-то прославившийся. Но какой смысл помнить о человеке, который ничем не отличился?» Вот, мне кажется, ошибочный взгляд на человека, тот ошибочный взгляд, который как раз преодолевается в иконе, который преодолевается и в поэзии Рильке тоже.

Я благодарен нашим слушателям за то, что многие из них начали читать этого поэта. Потому что проходить мимо опыта таких людей, конечно же, невозможно. Опыта людей сложных, людей, которые не боялись рассказать своему читателю о том, что в их внутреннем мире всё не разложено по нужным местам, не боялись поделиться рассказом о своих внутренних бурях, переживаниях, о тех больших проблемах, которые стоят перед ними. Мне представляется, что в галерее поэтов Рильке является одним из наиболее честных авторов. Как-то мы говорили о том, что такое внутренняя свобода писателя[29]. Рильке – это как раз блестящий ее носитель. Это человек, который был абсолютно свободен и этой своей свободностью зачастую шокировал своих читателей и своих друзей.

Прокомментируйте, пожалуйста, качество переводов.

Есть, конечно, очень удачные опыты перевода. Есть переводы, которые такого впечатления не производят. Рильке сегодня издается много и издается в разных переводах. Я бы хотел обратить ваше внимание на небольшую книжечку, которая вышла в Киеве. Она называется «Рильке в переводах русских поэтов». Издание это было осуществлено при поддержке посольства Австрии в Киеве, и собраны в нем тексты, переведенные самыми разными авторами: и Ахматовой, и Мариной Цветаевой, и Борисом Пастернаком, и одним из лучших переводчиков Рильке в начале XX века Александром Биском, а также – Владимиром Маккавейским, Александром Дейчем, Сарой Мандельбаум… Вот круг переводчиков, работы которых представлены в этой маленькой книжке. Есть новый перевод стихов Рильке, который осуществил Владимир Матвеевич Летучий. Есть, наконец, ставшие классическими переводы Микушевича и Богатырёва.

Рильке переводили много, но сказать, что он уже переведен, конечно же, нельзя, потому что это поэт слишком сложный для того, чтобы его перевести раз и навсегда. Вергилия, например, переводили двести лет почти, пока не появился труд Сергея Ошерова, подведший итог в деле перевода «Энеиды». Рильке переводится меньше века, поэтому над его текстами еще надо работать и работать. А кроме того, я напоминаю вам один из основных тезисов, выдвинутых мною сегодня. Стихи Райнера Марии Рильке предназначены не для простого чтения, не даже для заучивания наизусть. Они созданы для многочасового созерцания в одиночестве. И эта особенность его стихов, конечно же, предъявляет совершенно новые требования и к переводчику.

Роза. На могиле Рильке написано странное, краткое и явно незаконченное стихотворение о розе. Не закончена эпитафия так же, как не закончена жизнь поэта: она продолжается в его стихах.

Райнер Мария Рильке: «Письма к молодому поэту»

10 июня 1998 года

Мне хотелось бы сегодня вернуться к теме, о которой мы говорили уже не раз: к творчеству Райнера Марии Рильке, – и взять за основу для сегодняшнего нашего разговора небольшую книгу, которую Рильке написал в 1903 году. Называется она «Письма к молодому поэту», и в ее основе лежат реальные письма, которые Рильке писал в начале XX века; но, тем не менее, это не просто фрагмент из его переписки. Это по-настоящему важное и очень глубокое сочинение.

«Вы задаете вопрос, – пишет Рильке, – хороши ли Ваши стихи. Вопрос задан мне. Раньше Вы спрашивали других. Вы посылаете их в журналы. Вы сравниваете их с чужими стихами, и Вас тревожит, что иные редакции возвращают Вам Ваши опыты. Так вот (раз уж Вы разрешили мне дать Вам совет), я прошу Вас всё это оставить». Итак, Рильке делает крайне резкое заявление, обращаясь к своему адресату: «Я прошу Вас всё это оставить!» Почему? Давайте попытаемся понять.

Продолжаю цитату. «Вы ищете внешнего успеха, а именно этого Вы сейчас делать не должны. Никто Вам не может дать совета или помочь; никто. Есть только одно средство: углубитесь в себя. Исследуйте причину, которая Вас побуждает писать, узнайте, берет ли она начало в самом заветном тайнике Вашего сердца, признайтесь сами себе, умерли бы Вы, если бы Вам нельзя было писать или нет? И прежде всего – спросите себя в самый тихий ночной час: должен ли я писать? Ищите в себе глубокого ответа. И если ответ этот будет утвердительным, если у Вас есть право ответить на этот важный вопрос просто и сильно: “Я должен!”, тогда всю Вашу жизнь Вы должны создать заново, по закону этой необходимости».

Интересно, что Стефан Цвейг незадолго до смерти, в 1941 году, в книге воспоминаний (она называется «Вчерашний мир») написал о Рильке несколько строк, совершенно особых строк, которые заставляют читателя сразу вспомнить об этом обращении Рильке к молодому поэту: «Углубитесь в себя. Исследуйте причину, которая побуждает Вас писать, узнайте, берет ли она начало в самом заветном тайнике Вашего сердца». И, главное, «не ищите внешнего успеха».

Цвейг писал: «Никто из поэтов начала века, пожалуй, не жил тише, таинственнее, неприметнее, чем Рильке. Но всё это не было преднамеренно, натужно. Это не было то преднамеренное и натужное одиночество, какое воспевал в Германии Стефан Георге. Тишина словно бы сама ширилась вокруг него. Он чуждался даже своей славы. Его голубые глаза, которые, когда он на кого-нибудь глядел, освещали изнутри его лицо, в общем-то, неприметны. Самое таинственное в нем было именно эта неприметность. Должно быть, тысячи людей прошли мимо этого молодого человека с немного славянским, без единой резкой черты, лицом, прошли, не подозревая, что это поэт, и притом один из величайших в нашем столетии». Так писал Стефан Цвейг в 1941 году. Он говорил об одиночестве Рильке и указывал на то, что оно не было преднамеренным или натужным, как одиночество других поэтов.

Я думаю, что мы с вами уже достаточно размышляли о месте одиночества в творчестве Райнера Марии Рильке. Только подчеркиваю и повторяю, что это одиночество носит особый характер. Я думаю, что мы сумеем с вами понять, в чем же заключается его особый характер, если глубже вчитаемся в «Письма к молодому поэту». Напоминаю, Рильке писал их весной 1903 года.

«Если же Ваши будни кажутся Вам бедными, то пощадите их; вините сами себя, скажите себе, что в Вас слишком мало от поэта, чтобы Вы могли вызвать все богатства этих буден: ведь для творческого духа не существует бедности и нет такого места, которое было бы безразличным и бедным. И если бы Вы даже были в тюрьме, чьи стены бы не доносили до Ваших чувств ни один из звуков мира, – разве и тогда Вы не владели бы Вашим детством, этим неоценимым царственным богатством, этой сокровищницей воспоминаний? Мысленно обратитесь к нему», – говорит Рильке молодому поэту.

«Если не обратитесь и не будете как дети, то не внидете в Царствие Небесное»[30], – говорит Христос. Христос призывает нас стать как дети. Рильке очень много и, главное, очень глубоко размышляет о детстве. Детство – это та точка отсчета, с которой начинается поэзия. Детство – это то место, где человек встречает Бога. Детство – это та страна, в которой человек навсегда останется собой. Детство – это, наконец, тот город, в который можно всегда вернуться, даже если ты сидишь в тюрьме. Детство – это место, где тебя всегда ждут.

Итак, мысленно обратитесь к детству, если Вы хотите быть писателем. Читайте, но читайте немногие, насущно необходимые книги. Рильке говорит о двух книгах, которые он, как признаётся сам, возит за собой всегда и везде. Эти две книги, говорит он, «всегда среди моих вещей, где бы я ни был. Это Библия и книги <…> Йенса Петера Якобсена».

Что касается Библии, то здесь, кажется, всё ясно. Но почему Якобсен? Это известный датский писатель, проживший очень недолгую жизнь. Он родился в 1847 и скончался в 1885 году. В Дании его знают все наряду с Гансом Христианом Андерсеном. За пределами Дании Якобсена знают очень мало. В справочниках по истории литературы его называют импрессионистом в датской прозе. Якобсен писал о трагедии личности. Якобсен выступал в качестве поэта в прозе. Якобсен говорил о вере в Бога, которая не укладывается ни в какие внешне очерченные рамки той или иной конфессии.

«Побудьте немного в этих книгах, – пишет Рильке своему молодому другу, – поучитесь тому, чтó кажется Вам достойным изучения, но прежде всего – полюбите их». Почему наряду с Библией Рильке так любит Якобсена и так дорожит его творчеством? «Если мне придется сказать, – пишет он, – от кого я много узнал о сути творчества, о его глубине и вечном значении, я смогу назвать лишь два имени: Якобсена, великого, подлинно великого писателя, и Огюста Родена, ваятеля, который не имеет себе равных среди всех ныне живущих художников».

«Нильс Люне» – книга Якобсена, которую особенно любит Рильке. С его точки зрения, это «книга глубин и великолепий». И дальше, мне кажется, поэт говорит о чем-то очень важном: «Чем чаще ее читаешь, тем больше кажется: в ней есть всё – от еле слышного дуновения жизни до полного вкуса самых спелых ее плодов. Там нет ничего, что не было бы понято, запечатлено, познано и узнано снова в дрожащем отзвуке воспоминаний… Вам предстоит великое счастье прочесть эту книгу в первый раз и, как в небывалом сне, пройти сквозь ее бесчисленные неожиданности».

Рильке привлекает к творчеству Якобсена атмосфера, которую создает писатель в своих произведениях. Атмосфера, в которой чувствуется дыхание Святаго Духа, то самое дыхание, о котором так много и так глубоко говорит Священное Писание. То самое дыхание, которое почувствовал пророк Илия, когда стоял на скале и Бог проходил мимо в дыхании тихого ветра[31]. Именно это дыхание тихого ветра стремится узнавать в жизни вокруг себя Райнер Мария Рильке.

«Есть только одно, что необходимо нам, – пишет он в письме из Рима, – это одиночество, великое одиночество духа. Уйти в себя, часами не видеться ни с кем… Быть одиноким, как это с каждым из нас бывает в детстве, когда взрослые ходят мимо и их окружают вещи, которые кажутся нам большими и важными, и взрослые выглядят такими занятыми, потому что тебе непонятны их дела. И когда ты наконец увидишь, что все их дела ничтожны, их занятия окостенели и ничем уже не связаны с жизнью, почему бы и впредь не смотреть на них, как смотрит ребенок, смотреть как на что-то чужое, из глубины, из самой глубины своего мира, из беспредельности своего одиночества, которое само по себе есть труд, и отличие, и призвание?» Одиночество – это не просто уход из активной жизни. Нет. Это «труд, отличие и призвание».

Здесь нельзя не вспомнить о том, что именно об этом одиночестве Рильке говорит в своем «Часослове» – в книге о жизни русского монаха в далеком, неизвестно где затерянном монастыре.

На днях у меня спросили: «А что дало православие западному миру, западной культуре и христианству Запада?» Журналист, с которым я говорил на эту тему, был абсолютно уверен в том, что православие стало какой-то очень важной и в высшей степени неотъемлемой частью культуры прежде всего для Запада, для Америки, для тех стран, для тех народов, которые еще сто лет назад о православии вообще ничего не знали. «Но, – спросил он меня, – а все-таки что, что именно, как бы Вы сказали, дало православие Западу?»

И я сразу вспомнил о том, что из всех книг, которые написаны на православной Руси и вообще в православном мире, из всех книг, которые написаны православными авторами, и во Франции, и в Италии, и в других странах больше всего переводятся и больше всего издаются «Откровенные рассказы странника духовному отцу своему». Удивительная, полная поэзии и очень глубокая книга об иночестве, об иночестве не в смысле того статуса, который носит его герой и автор. Потому что формально этот человек не монах, а просто странник: его никто не постригал, он не живет в монастыре, он странствует по Руси, встречается с разными людьми, проводит дни, недели и даже месяцы в полном одиночестве, проходя через леса. И, продолжая свой бесконечный путь, он каждое мгновение этого своего путешествия чувствует присутствие Духа Святаго в жизни, то тихое дыхание ветра, о котором говорится в Ветхом Завете в том самом месте, где рассказывается об Илии-пророке. Эта книга («Откровенные рассказы странника»), небольшая книжечка отца Валентина Свенцицкого «Граждане неба», в которой он описывает свое путешествие к пустынникам Кавказских гор, несколько еще книг, посвященных пустынножителям Кавказа и других мест России, книги о старце Силуане и другие сочинения отца Софрония Сахарова – вот, кажется, православная литература, которая больше всего привлекает к себе внимание людей на Западе.

Райнера Марию Рильке привлекало в православии именно это: то монашеское делание, то понимание одиночества, которое связано с опытом самых простых, казалось бы, людей. Именно таким простым человеком является автор и герой «Откровенных рассказов странника»; именно такими простыми людьми оказываются и те монахи, с которыми отец Валентин Свенцицкий встречается на Кавказе; таким простым человеком был и старец Силуан.

Молитвенный, аскетический, творческий опыт простого человека, который встречает Бога на трудной дороге жизни, – вот, кажется, то, что больше всего привлекает человека с Запада в православном мире. Вот то, что так привлекало к России и Рильке. И не случайно, наверное, тема одиночества становится ключевой в «Письмах к молодому поэту». Только задача наша заключается в том, чтобы понять, что в этом одиночестве нет ничего от нелюбви к людям, нет ничего от желания убежать от проблем и скрыться куда-то в искусственной тишине от тех решений, которые необходимо принимать, живя в мире. Это – и тут я возвращаюсь к той характеристике, которую дал Рильке Стефан Цвейг, – не преднамеренное и натужное одиночество, о котором говорил Стефан Георге. Нет. Это принципиально иное одиночество – одиночество инока и поэта, которое не противопоставляет человека людям, а, наоборот, возвращает людям человека и возвращает людей друг другу.

Повторяю и подчеркиваю, потому что это вопрос чрезвычайно важный: одиночество, о котором в большинстве своем говорят поэты, о котором иногда мечтаем мы, потому что мы устали от проблем, потому что мы устали от жизни вокруг нас, – одиночество, являющееся уходом от реальности, бегством из жизни, ничего общего не имеет с тем способом жить, о котором говорит Рильке, с тем способом жить, о котором говорит автор «Откровенных рассказов странника», о котором говорят отцу Валентину Свенцицкому его собеседники на горах Кавказа, с тем одиночеством, о котором размышляет в своих книгах старец Силуан. И странник в своих «Откровенных рассказах», и кавказские монахи из книги Свенцицкого, и отец Софроний, и преподобный Силуан – все они открыты людям. Открыт людям и герой «Часослова», открыт людям и сам Райнер Мария Рильке. Его одиночество – это не бегство, его одиночество – это отказ от игры по правилам, отказ от жизни в мире, в котором человек боится лишнее сказать, боится быть самим собой, отказ от той жизни, в которой мы должны играть роль, казаться, а не быть. Странник не хочет казаться. Он таков, каков он есть, и это делает его удивительно открытым.

Рильке, такой незаметный, такой тихий, такой не похожий на поэта человек, тоже считает необходимым быть, а не казаться. И поэтому он пишет иногда вещи, создает тексты, которые шокируют читателя, которые кажутся лишними. Но это нечто абсолютно необходимое для того, чтобы быть, а не казаться. Это нечто абсолютно необходимое для того, чтобы в тишине своей жизни и своего пути среди близких и дорогих людей раскрыться полностью, раскрыться для того, чтобы и другие раскрылись. Книги Рильке, в том числе и «Письма к молодому поэту», и «Часослов», имеют особый привкус; они действительно помогают их читателю раскрыться.

Этой же особенностью обладают и «Откровенные рассказы странника», и книга Свенцицкого «Граждане неба», и письма отца Софрония, которые теперь изданы уже почти все. Человек становится перед Богом, человек чувствует «веяние тихого ветра» каждое мгновение своей жизни и, просто, смиренно и тихо рассказывая об этом – рассказывая только по той причине, что не может не говорить, – помогает раскрыться и другим людям, своим читателям, которых становится всё больше.

Мне представляется, что у нас есть все основания говорить о том, что Райнер Мария Рильке – это поэт, переживший огромное влияние религиозности того типа, который представлен в «Откровенных рассказах странника» и о котором он не всегда вразумительно, но очень глубоко сумел рассказать в своем «Часослове».

Рильке выступал за подлинность бытия, против всякой унификации. Он писал: «Из Америки к нам вторгаются пустые равнодушные вещи, вещи-призраки, суррогаты жизни». Один мой знакомый еще в застойные годы, будучи в Америке, видел игрушку: Распятие и внизу надпись «Сделай сам». И, приехав домой, сказал, что такие игрушки даже в коммунистической России невозможны. Как бы это связать?

Я думаю, всем слушателям известно, что и в Америке очень много того, о чем с полным неприятием говорят и писатели, и поэты, и простые люди. Америка – это тоже не рай земной. Одни игрушки можно было купить в Америке (кстати говоря, сегодня Америка совсем другая, чем она была двадцать лет тому назад), другие игрушки можно было купить у нас, и они, надо сказать, были не менее страшными. Что же касается той цитаты из Рильке, которую Вы привели, то, действительно, это одна из главных его и наиболее важных для него мыслей: быть самим собой, не поддаваться унификации, не поддаваться тому, что потом культурологи назовут массовой культурой. Ведь массовая культура была и есть не только в Америке.

За двадцать лет ведь только моды могут смениться, а души не меняются…

Если уж говорить о душах, которые, конечно же, меняются, которые, конечно же, растут, то в той самой книге – «Письма к молодому поэту» Рильке очень много говорит именно об этом: о том, как должна расти душа.

«Каждое впечатление, каждый зародыш чувства должен созреть до конца в себе самом, во тьме, в невысказанности, в подсознании, в той области, которая для нашего разума недостижима. И нужно смиренно и терпеливо дождаться часа, когда тебя осенит новая ясность: только это и значит – жить, как должен художник: всё равно, в творчестве или в понимании». И дальше. «Быть художником – это значит отказаться от расчета и счета, расти, как дерево, которое не торопит своих соков и встречает вешние бури без волнений, без страха, что за ними вслед не наступит лето. Оно придет. Но придет лишь для терпеливых, которые живут так, словно впереди у них вечность, так беззаботно-тихо и широко. Я учусь этому ежедневно, учусь в страданиях, которым я благодарен: терпение – это всё!»

Вот, наверное, один из самых важных, один из самых глубоких текстов Рильке о том, чтó он называет словом «одиночество». Но напоминаю, что одиночество, о котором говорит поэт, ничего общего не имеет с той проблемой одиночества, брошенности человека в мире, противопоставленности его обществу, о которой мы очень часто говорим теперь и с которой мы стараемся бороться, как только можем. Потому что есть одиночество, которое бросает человека в чужой, враждебный мир и делает его несчастным, беспомощным, брошенным и разрушенным. А есть другое состояние: то, что делает человека похожим на дерево, которое всё время растет и в конце концов приносит свои плоды.

В рассказе об одном подвижнике его спросили, почему он удаляется от общения с людьми. Он ответил: «Я не могу быть одновременно и с Богом и с людьми». Наверное, здесь идет речь о том, что иногда быть с людьми – разрушительно.

О нет, о нет! Я почти всё время посвятил тому, что русский путь иночества – то подвижничество, которое представлено нам в «Откровенных рассказах странника», в книге Свенцицкого «Граждане неба», то подвижничество, о котором говорит Рильке и к которому он временами стремится, – это не есть бегство от людей. Это, наоборот, возвращение к людям из того искусственного мира, в котором мы постоянно живем и в котором, конечно же, проще жить.

Наверное, Рильке хочет сказать молодому поэту, что истинное одиночество – это когда мы с Богом.

Конечно, когда мы с Богом, мы не можем бежать от людей, противопоставлять себя людям, мы не можем бросать людям вызов. Хотя очень часто бывает именно так: наше одиночество, добровольное или вынужденное, превращается в вызов, который мы бросаем людям, тем самым объявляя всех недостойными общения. Нет, это не так.

Как сделать так, чтобы то дерево, о котором Вы говорили, давало тень и защиту окружающим людям? Потому что не каждый это воспринимает как защиту.

Мне кажется, что на Ваш вопрос отвечает и сам Райнер Мария Рильке, и прежде всего западный мир в своем обращении к православному опыту. Я процитирую для начала четыре строчки из одного из стихотворений Рильке, написанных им на русском языке:

Все на полях: избушка уж привык

к этому одиночеству, дыхает

и лаская, как няня, потушает

плачущего ребенка тихий крик.

Простим поэту невладение русским глаголом (ему трудно спрягать глаголы), но давайте всмотримся в нарисованную им картину. Свое одиночество он уподобляет жизни старого крестьянина, который не выходит из избушки в то время, когда все на полях, и тихо дышит, лаская ребенка и успокаивая его, когда тот плачет, как няня. Одиночество – оно, как старушка няня, успокаивает человека, словно плачущего ребенка. Картинка взята из жизни деревни, из жизни простого деревенского старика. Надо сказать, что самым большим из русских друзей Райнера Мария Рильке был поэт-пахарь, крестьянин, всю жизнь проживший в деревне, в окрестностях Завидова, – Спиридон Дрожжин. Это тоже неслучайно. Почему великий австрийский поэт и блестящий интеллектуал подружился с русским поэтом-пахарем?

И, возвращаясь теперь к западному опыту прочтения православия, подчеркиваю, что «Откровенные рассказы странника» – это тоже книга, которая написана очень простым человеком, человеком из деревни, человеком с душой ребенка, человеком, который именно в силу своей деревенской природы видит мир таким, каков он есть. А монахи из книги Свенцицкого, из книги отца Валентина «Граждане неба» – они тоже простые крестьяне, и они тоже как дети. Как и те монахи, о которых говорится в книжечке «На горах Кавказа», в свое время изданной на деньги великой княгини Елизаветы Федоровны; как старец Силуан, как многие, многие другие. Почему отец Софроний Сахаров становится учеником простого крестьянина, старца Силуана? Вот что привлекает Запад в православном опыте: это подлинность и простота, в которой нет ни тени стилизации, в которой всё взято из реальной жизни. Простота Силуана, простота странника из «Откровенных рассказов», простота героя «Часослова» или этого вот старика, который становится героем русского стихотворения Рильке.

Поэтому я думаю, что дерево, о котором говорит поэт, лишь тогда будет не только расти, но и собирать под свою крону и защищать других, когда в нас будет больше этой простоты. Но только в том случае, если она не будет стилизованной, если она не будет хорошо сыгранной, а станет по-настоящему реальной. Что же касается бегства от мира, бегства от реальности, то этого в том пути, о котором мы с вами размышляем сегодня, нет, не было и быть не может.

Я вспоминаю, как рассказывали мне разные и самые неожиданные люди о своих встречах с отцом Софронием Сахаровым и с людьми из его окружения в Англии. Москвичи, жители Петербурга и других городов, в основном молодежь, попадая в Эссекс к отцу Софронию, уезжали оттуда и с джинсами, и со свитерами, и с пишущими машинками (тогда еще компьютеров не было), а потом и с компьютерами. И когда многие из них говорили потом: «Все-таки странно. Я думал, что они меня научат духовной жизни, а они меня завалили подарками. Я сумки еле дотащил из “Шереметьева”, когда вернулся от них из Англии». Я думаю, что вот этими подарками отец Софроний и его собратья и показали, чтó есть духовная жизнь и чтó есть реальное монашество, которое учит не бегству от мира, не бегству от людей, а любви к людям и той заботе о каждом, вне которой нет христианства и вне которой нет подвига иноческого.

Герман Гессе: «Игра в бисер»

11 ноября 1997 года[32]

Мне хотелось бы с вами сегодня поговорить о романе Германа Гессе «Игра в бисер»; о романе, который был написан во время Второй мировой войны, а по-русски появился осенью 1969 года. Появился – и сразу «сделал эпоху». Этот роман читали по многу раз, выучивали наизусть целыми страницами, этим романом жили. Его читали на рубеже шестидесятых-семидесятых годов и позднее и до сих пор читают. Конечно, атмосфера открытия ушла, тем не менее и сегодня этот роман представляет собой очень большое явление.

Республика интеллектуалов Касталия где-то в гористой местности: то ли в Швейцарии, то ли на юге Германии, – вот тема этого романа. По своему устройству жизнь в этой республике чуть-чуть напоминает монастырь. Аскетизм, чистота в жизни и мыслях, интеллектуальные поиски, библиотеки, музицирование, – и всё это вместе превращается в особое действо, в особый образ жизни и мыслей, который называется словом ludus, то есть игра. Старинная музыка – это одна из основных составляющих в той игре, о которой рассказывает роман Гессе, в том особом интеллектуальном мире, который рисует нам швейцарский писатель. Это музыка Шютца и Скарлатти, Куперена и Телемана, Баха… И, наверное, на имени Баха надо остановиться, потому что из позднейших композиторов упоминаются только Моцарт и Шуберт, причем последний – всего один раз.

Итак, старинная музыка, музыкальные инструменты прошлого, над воспроизведением, воссозданием, реконструкцией которых трудятся герои романа (напоминаю, что действие его происходит в XXI веке). Старинная музыка и старинные музыкальные инструменты: клавикорды, клавесины, скрипки… Музыка воспринимается как-то в связи с математикой, а от музыки и математики неотделимой оказывается филология. Мир Касталии – это мир погруженности в чистый (в нравственном смысле) интеллектуализм. Чистый, прозрачный, аскетический, но – интеллектуализм. Вот, наверное, именно эта атмосфера увлекла советского читателя «Игры в бисер». Напоминаю, книга появилась в свет в достаточно мрачную эпоху – осенью 1969 года, то есть в то время, когда после вторжения советских войск в Чехословакию атмосфера в Москве и по всей стране сгущалась буквально с каждым месяцем и становилась всё более мрачной и неприятной. Уход в чистый интеллектуализм был своеобразным выходом из той ситуации, в которой мы тогда жили.

Герои Гессе ищут своего пути в мире знаний, нотных рукописей, поэтических текстов, картин старинных мастеров… «Ах… если бы существовало некое учение, – восклицает в молодости главный герой романа, – нечто, во что можно было бы верить! Кругом только одни противоречия, всё разбегается в разные стороны, нигде нет ничего определенного. Всё можно истолковать так, а можно и наоборот. Можно толковать всемирную историю как развитие и прогресс, а можно видеть в ней только упадок и бессмыслицу. Неужели не существует истины? Неужели не существует истинного и непреложного учения?»

И отвечает ему на это восклицание старый магистр музыки: «Истина существует… Но “учения”, которого жаждешь ты, абсолютного, совершенного, единственного, умудряющего учения, не существует. Да и не следует тебе мечтать о совершенном учении, друг мой. Стремись к совершенствованию самого себя. Божественное в тебе, а не в понятиях и книгах. Истина должна быть пережита, а не преподана». Об этом говорится буквально на одной из первых страниц. Затем делается следующий, очень жесткий вывод в одной из рукописей главного героя, ибо в тексте романа хроника перемешана с рукописями самого героя, его учеников, с позднейшими записями о том, чтó было в его эпоху. Повторяю, что одного лица, от имени которого написан роман, здесь нет.

Итак, в одной из своих рукописей Йозеф Кнехт рассуждает: «Если бы мне предстояло познакомить учеников с Гомером или греческими трагиками, я не пытался бы внушить им понимание поэзии как формы божественного, а все свои усилия направил бы на раскрытие им поэзии через достоверные знания ее языковых и метрических средств. Дело учителя и ученого – изучать эти средства, хранить традиции и чистоту методов, а вовсе не возбуждать и ускорять те, уже не могущие быть выраженными, переживания, которые доступны только избранным или – что зачастую то же самое – страдальцам и жертвам».

Итак, здесь декларируется чистая наука, которая руководствуется методами, близкими к математическим. Филология, которую проповедует Кнехт, в высшей степени похожа на математику. Всё, что связано с интуицией, здесь он отрицает. Хотя в другом месте Гессе приводит еще один текст, который вкладывает опять-таки внутрь рукописи, оставшейся от Кнехта. «Я увидел, – пишет Йозеф Кнехт, – у своего учителя музыки старую нотную тетрадь с песнями Франца Шуберта, которая чрезвычайно меня заинтересовала. Как-то, дожидаясь начала урока, я перелистывал ее, и в ответ на мою просьбу учитель разрешил мне взять на несколько дней ноты. В часы досуга я испытывал блаженство первооткрывателя, ибо до этого никогда еще не слыхал Шуберта и теперь был всецело им захвачен. И вот, то ли в день нашего похода за бузиной, то ли на следующий, я вдруг натолкнулся на “Весенние надежды” Шуберта. Первые же аккорды аккомпанемента ошеломили меня радостью узнавания: они словно пахли, как пахла срезанная ветка бузины, так же горьковато-сладко, так же сильно и всепобеждающе, как сама ранняя весна! С этого часа для меня ассоциация: ранняя весна – запах бузины – шубертовский аккорд – есть величина постоянная и абсолютно достоверная. Стоит мне взять тот аккорд, как я немедленно и непременно слышу терпкий запах бузины, а то и другое означает для меня раннюю весну. В этой частной ассоциации я обрел нечто прекрасное, чего я ни за какие блага не отдам. Однако сама ассоциация, непременная вспышка двух чувственных переживаний при мысли “ранняя весна” – это мое частное дело. Разумеется, я могу рассказать об этом другим, как рассказал только что вам, но передать ее вам я не в силах».

Итак, есть в искусстве этот момент, который Герман Гессе (или его герой Йозеф Кнехт) называет радостью узнавания. Для каждого из нас эта частная ассоциация при радости узнавания становится чем-то непременным. О ней можно рассказать, но передать ее другому невозможно. Есть какие-то вещи, которые надо открыть самому, которые остаются для нас нашей личной истиной.

Герои Германа Гессе читают книги, изучают древнюю поэзию, занимаются музыкой, переписывают старые нотные рукописи, исполняют их и анализируют. Они погружены в искусство и культуру далеких уже теперь для них эпох, но творчество как таковое им чуждо. Они погружаются в прошлое, сливаются с ним, но ничего нового не создают.

Эпоху, о которой говорит Герман Гессе, можно назвать эпохой, которая начинается после истории. Один из критиков Касталии, внутри романа, говорит Йозефу Кнехту: «Доказательством бессмыслицы всего нашего духовного образования и отношения к жизни является наше сознательное бесплодие. Например, вы анализируете <…> законы, стили и технику всех музыкальных эпох, а сами не создаете никакой новой музыки. Вы читаете и толкуете Пиндара и Гёте <…> и стыдитесь сами сочинять стихи». Вот она, история после истории, культура в тот момент, когда культура уже кончилась. Культура, в которой творчество отсутствует как таковое. Культура, в которую можно погружаться, которой можно наслаждаться, но которая никогда не подарит миру ничего нового.

Это одно из уязвимых мест в тех идеях, которые исповедует Касталия. Есть еще одно уязвимое место, о котором говорит Йозефу его друг, монах-бенедиктинец из монастыря, где Кнехт одно время жил. «Вы полагаете, – спрашивает его Йозеф, – что нам недостает теологической основы?» И монах на это отвечает: «Да что там, о теологии мы уж лучше помолчим, вы далеки от нее. Неплохо было бы вам обзавестись фундаментом попроще, антропологическим, например, – жизненным учением и жизненными знаниями о человеке. Нет, не знаете вы человека, не знаете ни в его скотстве, ни в его богоподобии. Вы знаете только касталийца, особый вид, искусственно выведенный опытный экземпляр».

Итак, в той жизни, которая создается в Касталии, есть музыка Шютца и Телемана, Рамо и Куперена, есть древняя и средневековая поэзия, есть многое другое, но нет живого человека и знания о живой человеческой личности с ее духовной борьбой, поисками и ошибками, с трагическими тупиками и мучительными поисками выходов из этих тупиков. Всего этого – а именно это, в конце концов, составляет человеческую личность – метаний и отчаяния, выхода из этого отчаяния и новых поисков, открытий и озарений, испытаний, которые выпадают на долю грешника, открывающего вдруг свою греховность; испытаний, которые выпадают на долю человека, идущего по жизни, когда рассыпаются его мечты, когда изменяется его жизнь, когда уходят его близкие, когда он остается сначала без дедов, потом без родителей – вот этого ничего не знает «искусственно выведенный опытный экземпляр» касталийца. Жизнь, в которой отсутствует живой человек, – вот в чем упрекает Кнехта отец Иаков.

Есть в рассказе о бенедиктинском монастыре еще один текст об этом монахе. Он «в придачу к своей солидной учености был не только мудрым созерцателем, но и деятельным созидателем; он использовал место, на которое его поставила судьба, не для того, чтобы услаждаться уютом созерцательного существования, но отворил свою ученую келью всем ветрам мира и открыл свое сердце бедам и чаяниям своей эпохи. Он сам был участник событий своего времени, он нес свою долю вины и ответственности за них». И дальше: «Он не только трудился над обозрением, упорядочиванием, осмыслением давно минувшего, он имел дело не только с идеями, но и преодолевал строптивое сопротивление материи и людей». Итак, отец Иаков открыл свою ученую келью всем ветрам мира и открыл свое сердце бедам и чаяниям своей эпохи. Он чувствовал себя ответственным за эпоху, и это отличало его, говорит Герман Гессе, от касталийцев, которые жили вне какой бы то ни было эпохи.

Наступает момент, когда Йозеф Кнехт, достигший в Касталии очень больших высот, то ли под влиянием отца Иакова, то ли не без его влияния, но сам, как живой человек, открывает для себя нечто новое по сравнению с касталийским миром. Открывает – и принимает трудное решение: покинуть Касталию. Своим собратьям по ордену он пишет: «Для нас семнадцатое столетие есть эпоха Декарта, Паскаля, Фробергера, Шютца, а не Кромвеля или же Людовика XIV. …Причина нашего нерасположения к всемирной истории кроется в нашем традиционном… недоверии к определенному методу рассмотрения и интерпретации исторических фактов…» Мы не любим истории. Мы смотрим на историю, как «древнехристианский аскет и пустынник взирал на театр мирской суеты». И забываем при этом, что сами мы – тоже часть истории. «Мы сами – история, и мы ответственны за всемирную историю в целом и за наше положение в ней. Вот этого сознания ответственности нам очень недостает».

Именно по той причине, что в Касталии человек оказывается изолированным от реальности, от истории, от ветров эпохи, в конце концов – изолированным от всего нового, Кнехт решает покинуть эту живописную страну, которая живет под музыку Шютца и Куперена. Transcendere – этот латинский глагол можно перевести как «переступать за пределы, выходить за границы, выходить из рамок». Transcendere… Это слово становится теперь девизом Йозефа Кнехта. «На тему, заданную этим словом, он некогда, – рассказывает Гессе, – написал одно из своих стихотворений». В романе есть раздел, представляющий собой сборник стихов Йозефа Кнехта. Вот о чем эти стихи:

Пристанищ не искать, не приживаться,

Ступенька за ступенькой, без печали

Шагать вперед, идти от дали к дали,

Всё шире быть, всё выше подниматься!

Засасывает круг привычек милых,

Уют покоя полон искушенья.

Но только тот, кто с места сняться в силах,

Спасет свой дух живой от разложенья.[33]

Transcendere… Выходить за привычные границы, переступать через пределы, осваивать новые области, не останавливаться на том, что стало давно привычным, жить не в искусственном мире, не внутри парника или теплицы, а выходить в ту реальность, которая открыта всем ветрам и которая иногда кажется страшной и неуютной. Что же касается музыки Шютца, Телемана или Скарлатти, что касается древних и средневековых поэтов и философских трактатов, таких, как, например, трактат Николая Кузанского (это имя часто мелькает на страницах «Игры в бисер»), то всё это имеет смысл и оказывается по-настоящему ценным только в реальности, а не в том искусственном мире, который создавали вокруг себя жители Касталии.

Итак, нести с собой вперед в заплечной сумке накопленное человечеством – вот та идея, которой кончается трагический и печальный по форме (напоминаю, он писался во время Второй мировой войны), но на самом деле – удивительно светлый и радостный роман швейцарского писателя Германа Гессе.

Когда этот роман появился, он действительно «сделал эпоху», его читали и перечитывали, пытались жить по тем законам, которые в нем писаны, пытались стать новыми касталийцами, или вторыми касталийцами. А в общем, конечно, мы все приходили к тем выводам, к которым пришел сам Йозеф Кнехт.

Объясните, пожалуйста, что значит название романа. При чем тут бисер?

По-немецки роман называется Glasperlenspiel. Spiel по-немецки – игра, на латыни – ludus. Игра не в том смысле, в каком бывает игра «в прятки» или «в жмурки». Нет, игра в том смысле, в каком играют на рояле или на скрипке. Игра бусами, которые сделаны из стеклянного жемчуга. Один из героев романа заменил нотные знаки на эти бусины. Таким образом, музыка стала записываться в виде картины из жемчужин. Жемчужинами мы называем лучшие произведения в музыке и в поэзии. Мы говорим: «Это настоящая жемчужина», – про стихи Тютчева или Фета, про музыку тех же Шютца, Рамо или Куперена. Вот, наверное, [смысл названия] – обращение к жемчужинам, жизнь среди жемчужин, жемчужная игра…

Не надо ли нам по-богословски просто не брать в свой жизненный багаж всю культуру, а сделать из нее какие-то, так сказать, выжимки?

А кому мы поручим делать эти выжимки? Один делает одни выжимки, другой – другие выжимки. Это путь к субъективизму. Вúдение у каждого свое. По-моему, на эту тему очень хорошо отвечает совсем еще молодому Кнехту Магистр музыки. Я напоминал вам как раз эти два текста. Как Вы сегодня, юный Йозеф Кнехт говорит: «Ах… если бы существовало некое учение, нечто, во что можно было бы верить! Кругом только одни противоречия, всё разбегается в разные стороны, нигде нет ничего определенного. Всё можно истолковать так, а можно и наоборот. Можно толковать всемирную историю как развитие и прогресс, а можно видеть в ней только упадок и бессмыслицу. Неужели не существует истины? Неужели не существует истинного и непреложного учения?»

Вот такое «истинное и непреложное учение», какие-то выжимки из культуры хочет видеть Кнехт. А Магистр музыки на это ему отвечает: «Истина существует, дорогой мой! Но “учения”, которого жаждешь ты, абсолютного, совершенного, единственного, умудряющего учения, не существует. Да и не следует тебе мечтать о совершенном учении, друг мой, стремись к совершенствованию самого себя. Божественное в тебе, а не в понятиях и книгах». Так говорили на самом деле исихасты. «Истина, – говорит Магистр музыки, – должна быть пережита, а не преподана».

Каждый из нас, пережив истину, может сделать эти выжимки, но только для себя самого. Я думаю, многие из нас уже сделали эти выжимки, о которых Вы говорили нам только что, но только каждый и каждая – для своего личного пользования. Одно взял в свой рюкзак, чтобы идти вперед с этим багажом, я, другое взяли Вы, а наши слушатели – каждый свое. Кто-то уже взял, кто-то еще собирает этот рюкзак – каждый из нас его собирает до конца своей жизни.

Если я не ошибаюсь, Вы читали перевод Апта. А что Вы можете сказать о переводе Аверинцева? Какому переводу Вы лично отдали бы предпочтение?

Нет, я как раз все прозаические тексты, которые сегодня использовал в передаче, читал из старого перевода Всеволода Розанова и Каравкиной, того перевода, который вышел в 1969 году и который мне очень дорог. Потому что я, очень плохо читающий по-немецки, прочитал роман именно в этом переводе. Стихи Йозефа Кнехта здесь, в издании 1969 года, переведены Сергеем Сергеевичем Аверинцевым и переведены блестяще. Что касается стихов в переводе Апта, они мне нравятся значительно меньше, но не потому, что я не люблю Соломона Константиновича как переводчика, но потому, что Аверинцев почувствовал именно в этих стихах что-то такое, что, может быть, не всегда мог увидеть Апт. Но данное стихотворение, «Ступени», на тему латинского глагола Transcendere, который становится девизом для Йозефа Кнехта в последний период его жизни, – гораздо точнее, гораздо ближе к немецкому оригиналу перевел Соломон Константинович Апт. Поэтому это стихотворение я прочитал именно в его переводе.

Простите, что я опять звоню. Не является ли Священное Писание и Священное Предание тем критерием, согласно которому можно делать из культуры свои выжимки?

Мне кажется, что Священное Писание об искусстве почти ничего не говорит. Священное Писание содержит в себе тексты, которые, безусловно, связаны с искусством, потому что они написаны стихами, и разными стихами; потому что они состоят из слов; потому что у них, как у псалмов, была когда-то музыка, они не просто были написаны, но звучали. Наконец, Священное Писание связано с культурой, потому что на его тексты во все времена писалась музыка, самая разнообразная и самая неожиданная. Да, безусловно, Священное Писание как-то связано с культурой и побуждает культуру к развитию, но все-таки тех эстетических критериев, которые Вы бы хотели там найти, оно в себе не содержит. И слава Богу, что не содержит, потому что Священное Писание и Христос через Священное Писание прежде всего призывают к свободе и к осознанному личному выбору.

В этом романе интересно еще и то, что фамилия главного героя, Кнехта, переводится с немецкого как «слуга», «раб». Мне так кажется, что вначале он был рабом этой игры, а потом взбунтовался и ушел.

Не взбунтовался и ушел, конечно, а начал освобождаться и ушел. Все-таки бунтовать и освобождаться – это вещи совершенно разные. Спасибо, что Вы напомнили об этом, потому что как раз с тем, что героя зовут Йозеф Кнехт, связано появление его тезки или его тени в одной из вставных новелл романа – в повести о двух отшельниках на Востоке, одного из которых зовут Иосиф Фамулюс. На латинском языке famulus означает то же самое: слуга, служитель, ученик.

А все-таки зависит или не зависит от информации свобода собравшихся в Касталии?

Свобода собравшихся в Касталии… Вероятно, эта свобода ограничена не информацией, а их оторванностью от реальной жизни, от реального горя и реальной радости, их оторванностью от земли, на которой мы все живем и – что упорно подчеркивает Гессе практически от начала до конца романа – оторванностью от исторического процесса. Люди Касталии принадлежат игре – этой науке и исполнению, интерпретации и изучению музыки, поэзии, филологии, математики. Но они не принадлежат друг другу и они не отвечают друг за друга. Только тогда культура обретает смысл, подчеркивает Гессе в конце концов, когда мы принадлежим не только культуре, но и друг другу.

Мне кажется, что потрясающее воздействие романа на советского человека было в том, что Касталия, изображенная в начале романа, так пленяет мысль, пленяет душу, что, кажется, выше этого ничего нет. И когда Гессе проводит через нее читателя и оказывается, что за этой Касталией открывается новая высота духа для Кнехта и он уходит оттуда, а за этой высотой еще высота… понимаешь, что дорога к совершенству бесконечна, что она не заканчивается этим чисто интеллектуальным занятием кастальских жителей, а уходит в другое измерение, к людям, в измерение поистине христианское. И наша тяга к уходу во внутреннюю эмиграцию, в интеллектуализм сначала поощряется Гессе, а потом им же полностью опровергается.

Да, Вы абсолютно правы. Это очень хорошее, очень тонкое замечание. Потому что как раз для многих читателей было понятно начало романа и совершенно не был понятен его конец. Начало романа – описание Касталии, описание игры и упоения этой игрой – провоцировало очень многих из нас именно на внутреннюю эмиграцию, на эмиграцию в библиотеки и в концертные залы, на эмиграцию в собственную комнату, где за роялем среди нот и старых книг можно было найти свой мир. Но дальше, буквально через какие-то десять – пятнадцать страниц, оказывается, что это не выход: ни Касталия, ни внутренняя эмиграция, ни та искусственная жизнь среди культивируемой нами музыки, литературы, филологии – не выход.

Поэтому думаю, что не одну сотню людей Гессе все-таки вывел к концу чтения романа – может быть, не по первому, а по третьему, по пятому разу – из ухода во внутреннюю эмиграцию и вернул нас России, вернул нас реальности, вернул нас нашим друзьям, людям вокруг нас.

Существует мнение, что Гессе взял за основу своего романа «Феноменологию духа» Гегеля. Это видно из того, как главный герой показан в своем развитии: как из раба игры он превращается в человека, идущего на служение.

Ну, не только «Феноменология духа» стала одним из источников этого романа. На самом деле, если писать к «Игре в бисер» комментарий, то, конечно, он растянется на десятки томов, потому что буквально в каждой фразе вы просматриваете какие-то реминисценции и аллюзии на что-то. Так, отец Иаков, тот бенедиктинец, о котором я упоминал, по общему мнению – это стилизованный портрет историка Якоба Буркхардта, а предшественник Йозефа Кнехта на посту Магистра Игры Томас Фондертраве – это Томас Манн, с которым Гессе дружил и спорил, которым Гессе восхищался и в котором многое не принимал. Но можно найти и множество других параллелей, повторяю, аллюзий и реминисценций в этом романе, который хотя и комментировался многократно блестящими историками, литературоведами и специалистами в самых разных областях знания, но, конечно, до сих пор еще не прочитан до конца.

Может быть, постановка вопроса Германом Гессе несостоятельна, потому что именно индивидуальное восприятие прошлого делает прошлое неисчерпаемым?

Я не уверен, что Вы правы до конца, потому что Гессе не подписывает прошлому и изучению прошлого смертный приговор. Но Гессе показывает только одно: жить полностью прошлым невозможно. Идти можно только вперед. Бегство в прошлое – это нечто такое, что не может состояться, не может составить смысла жизни, хотя иногда именно этого очень хочется, именно это кажется выходом, не только легким, но и прекрасным. Невозможно сбежать в прошлое, при том что это прошлое мы очень любим и этим прошлым мы очень дорожим. Вот, наверное, в чем заключается пафос романа Германа Гессе.

Хосе Ортега-и-Гассет: «Восстание масс»

23 июля 1998 года

Я бы хотел начать нашу сегодняшнюю беседу, как это мы с вами нередко делаем, с цитаты. «Масса – всякий и каждый, кто ни в добре, ни в зле не мерит себя особой мерой, а ощущает таким же, как и все, и не только не удручен, но доволен собственной неотличимостью. Представим себе, что самый обычный человек, пытаясь мерить себя особой мерой – задаваясь вопросом, есть ли у него какое-то дарование, умение, достоинство, – убеждается, что нет никакого. Этот человек почувствует себя заурядностью, бездарностью, серостью. Но не массой».

Масса – это нечто другое. «Особенность нашего времени в том, что заурядные души, не обманываясь насчет собственной заурядности, безбоязненно утверждают свое право на нее и навязывают ее всем и всюду. <…> Масса сминает всё непохожее, недюжинное, личностное и лучшее. Кто не такой, как все, кто думает не так, как все, рискует стать отверженным». Вот как действует в мире масса. Так писал Хосе Ортега-и-Гассет в своей книге «Восстание масс», которая впервые появилась на испанском языке в 1930 году.

Конечно, когда Ортега говорит о массе и ее диктате, он имеет в виду прежде всего два феномена того времени: фашизм и большевизм. Ортега прямо признаётся в этом и подчеркивает, что диктатура массы – это всегда «откат к варварству, другими словами, к той скудоумной простоте, которая не знала прошлого или забыла его. Оттого-то и большевизм, и фашизм, две политические “новинки”, возникшие в Европе и по соседству с ней, отчетливо представляют собой движение вспять». Возвращение в прошлое, анахронизм, откат к варварству. И то и другое общество, и фашистское и коммунистическое – это общество, в котором очень сильны именно архаические, я бы даже сказал, доисторические черты.

Так считает Ортега, и мысль эту он развивает в своей книге «Восстание масс» от страницы к странице, хотя подчеркивает и то, что этими двумя феноменами, фашизмом и коммунизмом, «восстание масс» не ограничивается. Масса может проявить себя и по-другому в других исторических условиях. «Масса – всякий и каждый, кто ни в добре, ни в зле не мерит себя особой мерой, а ощущает таким же, как и все». Человек из массы «не только не удручен», нет – он «доволен собственной неотличимостью». Более того, человек из массы и масса в целом «сминает всё непохожее, недюжинное, личностное и лучшее». Масса агрессивно отвергает того, кто к ней не относится. Так говорит Ортега.

Давайте попытаемся вчитаться в его книгу, потому что, мне кажется, она поможет нам понять, как не быть массой, как не стать ее элементом. «Масса – это те, кто плывет по течению и лишен ориентиров. Поэтому массовый человек не созидает, даже если возможности и силы его огромны». Массовый человек потребляет, и поэтому он обречен на одичание. Массовый человек считает, что всё должно быть наготове, и всё принимает уже в готовом виде. Человек из массы – это тот, кто (если использовать выражение другого мыслителя, современника Ортеги, но только не испанца, а румына по происхождению, прожившего почти всю жизнь во Франции – Эжена Ионеско) болен «носорожьей болезнью», тот, кто превратился в «носорога».

«Если этот человеческий тип будет по-прежнему хозяйничать в Европе, – пишет Ортега, – и право решать останется за ним, то не пройдет и тридцати лет, как наш континент одичает. Наши правовые и технические достижения исчезнут с той же легкостью, с какой не раз исчезали секреты мастерства». Право – оно не для массы. Право – оно для индивида, и масса отвергает правовое сознание. Масса навязывает обществу «тиранию интеллектуальной пошлости». Это, быть может, «самобытнейшая черта современности, наименее сопоставимая с прошлым. Прежде в европейской истории чернь никогда не заблуждалась насчет собственных “идей” касательно чего бы то ни было. Она наследовала верования, обычаи, житейский опыт, умственные навыки, пословицы и поговорки, но не присваивала себе умозрительных суждений, например о политике или искусстве, и не определяла, чтó они такое и чем должны стать. <…> Сегодня, напротив, у среднего человека самые неукоснительные представления обо всём, что творится и должно твориться во вселенной. Поэтому он разучился слушать. Зачем, если все ответы он находит в самом себе? Нет никакого смысла выслушивать, и, напротив, куда естественнее судить, решать, изрекать приговор. Не осталось такой общественной проблемы, куда бы он не встревал, повсюду оставаясь глухим и слепым и всюду навязывая свои “взгляды”».

Так действует человек из массы. Так действует масса в целом. «Уживаться с врагом! Управлять оппозицией! Не кажется ли уже непонятной подобная покладистость? Ничто не отразило современность так беспощадно, как то, что [остается] всё меньше стран, где есть оппозиция. Повсюду аморфная масса давит на государственную власть и подминает, топчет малейшие оппозиционные ростки. Масса – кто бы подумал при виде ее однородной скученности! – не желает уживаться ни с кем, кроме себя. Всё, что не масса, она ненавидит смертно».

Мне кажется, что последняя фраза чрезвычайно значима, потому что в ней Ортега дает действительно блестящее определение того, что такое масса. «Масса… не желает уживаться ни с кем, кроме себя. Всё, что не масса, она ненавидит смертно». Это страшное явление – ненависть к тому, что не похоже на тебя – распространилось в основном в XX веке.

«Кто поручится, что диктат массы не принудит государство упразднить личность и тем окончательно погасить надежду на будущее?» Упразднение личности – с ним мы имели дело и в фашистской Германии, и в Советской России; и сегодня, конечно же, тоже находятся силы в обществе, которые бы хотели, чтобы право на свое мнение, право на оригинальность, право остаться в меньшинстве было у человека отобрано.

Когда сегодня мы спрашиваем друг друга: а все-таки что должно быть кардинальной идеей для человечества на рубеже XX и XXI веков? – то всё больше и больше политологов, социологов, философов, богословов отвечают на этот вопрос абсолютно одинаково: право для меньшинства оставаться самим собой, право на свои взгляды, право на свое вúдение мира, на свою точку зрения. А это право всё более и более отбирается у человека. Причем если в Германии во времена нацизма или в СССР восстание масс имело политический характер (навязывалась политическая система, тоталитаризм в политике полностью подминал под себя личность), то в сегодняшнем мире дает о себе знать тоталитаризм в иных формах, в том числе в форме религиозного фундаментализма, как это мы видим на примере арабских стран, где религия вводится, утверждается и навязывается обществу насильно; где человека не спрашивают о том, верит он или нет, и если не верит, то почему ему трудно поверить, – нет, его просто заставляют быть таким, как все. Вот еще один, абсолютно новый поворот того феномена, который Ортега-и-Гассет назвал в 1930 году «восстанием масс».

Масса, довольная собственной неотличимостью, «сминает всё непохожее, недюжинное, личностное и лучшее. Кто не такой, как все, кто думает не так, как все, рискует стать отверженным». Так было с Иосифом Бродским в 1960-е годы, когда его отвергла советская литература, когда его отвергло общество именно потому, что он был не таким, как все. Но если мы посмотрим теперь, из конца 1990-х, на литературу 1960-х годов, то поймем, что именно Бродский был единственным настоящим поэтом в ту эпоху.

Я помню, как одна моя старая приятельница, Елена Александровна Яновская, говорила о своих соседях по огромной коммунальной квартире в одном из арбатских переулков: «Они всем довольны, им ничего не нужно, им хорошо». Действительно, у этих людей было по одной комнате на семью. У этих людей всегда была картошка и колбаса за 2.20, сковородка, чтобы жарить эту колбасу, и телевизор, который можно было включить и смотреть по нему всё, что показывают. Она, Елена Александровна Яновская, была абсолютно права: ничего другого этим людям нужно не было. Потому что они гордились, действительно гордились тем, что они такие же, как все, что у них нет никаких особых желаний, никаких особых стремлений, никаких требований ни к себе, ни к людям вокруг. Наверное, отсутствие требовательности к себе самому – это уже начало слияния с массой; и невероятная агрессивность по отношению к тому, кто на тебя не похож, к тому, кто из массы выпадает, к тому, кто от массы отличается. Эта агрессивность и губительна, и страшна и, главное, чрезвычайно заразительна.

Когда книга Ортеги вышла в свет, то очень многие ее читатели решили, что это своего рода смертный приговор для европейской цивилизации. Приговор, а вернее, конечно, диагноз: Европа больна смертельно. Однако если эту книгу Ортеги сравнить с остальными его текстами, то мы поймем, что это диагноз болезни тяжелой, опасной, но вовсе не смертельной. Есть выход: личная свобода, индивидуальная честность, требовательность к себе самому, желание не сливаться с другими, а быть самим собой, сохраняя свое «Я», желание расти и вырастать, внутренне обновляться, не соглашаться ни с чем заранее, не принимать готовых идей, а пытаться понять их сначала. И главное – не идти вслед за толпой.

Ортега сознательно не употребляет слово «толпа». Он говорит о массе, где все сливаются воедино; о массе, которая начинает напоминать что-то вроде песка, смешанного с цементом; о массе, которая становится серой, в которой один ее фрагмент абсолютно неотличим от другого; о массе, которая заполняет собою всё и отвергает всё, что на нее не похоже. Это вот стремление отвергнуть, выкинуть за борт того, кто на тебя не похож, того, кто почему-то оказался другим, того, кто думает не так, как все, – это очень опасное стремление.

Сегодняшнюю цивилизацию, человечество сегодняшнего дня может выручить только осознанное стремление принять другого и не отвергать его заранее. Это не значит, что человек должен соглашаться со всем. Это не значит, что человек должен, перестраивая себя, всё время играть по чужим правилам. Но жизнь не игра, и поэтому правила здесь ни при чем. Это значит, что человек должен начать воспринимать мир не на уровне идей, а на уровне людей: живых, конкретных и неповторимых. И вот когда мы начнем воспринимать мир на уровне людей, тогда всё изменится, тогда окажется, что масса эта, несмотря на всю свою огромность и агрессивность, не только бессильна, но что ее просто нет.

Возьмем, например, такой яркий момент, как смерть Матери Терезы. В тот момент одни увидели в этой маленькой старушке из Калькутты живого человека – с ее огромной любовью ко всем и каждому, с ее потрясающей деятельностью, с ее удивительной, чистой и не укладывающейся ни в какие рамки верой – и просто приняли ее от Бога как подарок человечеству. Другие увидели в Матери Терезе католическую монахиню, еретичку, врага и начали звонить, в том числе и к нам на канал, призывая меня как православного священника замолчать и не сметь говорить о католичке. Вот эти вторые продемонстрировали свою принадлежность массе. Они продемонстрировали свое неумение увидеть в живом человеке личность, уникальность и неповторимость. Они показали, что воспринимают человека только по его анкетным данным. Другие, и среди них были очень разные люди: православные, католики, протестанты, мусульмане, верующие и неверующие – кого только не было среди тех, других, – увидели в Матери Терезе живого человека, личность с ее личной историей, с ее личным подвигом. И вот эти люди показали, что власть массы не страшна, потому что масса исчезает, когда мы перестаем хотеть к ней принадлежать.

То, о чем говорили Вы и Ортега-и-Гассет, свойственно именно демократии. Давайте вспомним судьбу Аристида Афинского. И кроме этого: как Вы относитесь к сословной спеси, проявляемой плебеями, так характерной для нашего времени?

Я не думаю, что сословная спесь поражает кого-то сегодня. По-моему, о сословиях и о принадлежности к тем или иным сословиям люди, в общем, уже сегодня не думают. Что же касается постсоветской России, то в ней немножко поиграли в дворянские титулы, но теперь всё вновь стало на свои места.

Вы напомнили случай с Аристидом и действительный пример того, как масса отвергает человека только потому, что о нем все говорят. Почему этот крестьянин попросил написать на остраконе имя Аристида, чтобы бросить черепок с именем в урну [для голосования], заявив о том, что он хочет изгнать Аристида из Аттики? Только по одной причине: этот крестьянин был абсолютно безграмотным. Он об Аристиде ничего не знал, его Аристид не интересовал. Его только раздражало, что все вокруг говорят об Аристиде. Значит, виновна в изгнании Аристида из Афин не демократия, а воинственная безграмотность человека, который не только не знает чего-то, но и не хочет знать. И у нас сегодня этой безграмотности очень много, и среди людей верующих, и среди людей неверующих масса таких, которые не знают чего-то и даже знать не хотят, заявляя об этом прямо, открыто и откровенно. Так что я с Вами все-таки не согласен. Не демократия, а безграмотность, нежелание знать изгнали Аристида из Аттики.

Вы уверены, что наша либеральная интеллигенция не превращается в толпу, хотя и не собранную на одной площади, но отвергающую другое мнение?

Что касается нашей либеральной интеллигенции… Я всегда вспоминаю митинги конца 1980-х – начала 1990-х годов. Митинги, в которых участвовали миллионы людей, которые шли по Садовой, потом по Тверской, скандируя прославившееся на весь мир «Долой КПСС!» Никто во время этих митингов никого не толкнул. Если кто-то случайно наступал на ногу соседу, человек тут же извинялся. Никто не спорил, не скандалил, не ругался. Все люди очень бережно относились друг к другу, хотя их было невероятно много. То же самое происходило в Чехии, тогда еще Чехословакии, во время так называемой «бархатной революции», когда на улицы вышла вся Прага и все большие города Чехии и Словакии. И не было сломано ни одной веточки ни на одном дереве. На улицу вышли миллионы людей, но это не была толпа.

Так же, как в августовские дни путча 1991 года вокруг Белого дома стояли тысячи людей, – но это были индивидуумы, объединенные желанием быть свободными, а не толпа. Никто не ругался, никто не бранился, люди не скандалили и друг друга не толкали. Все относились друг к другу удивительно бережно и деликатно.

А сегодня очень часто – у Музея Ленина, например, или в других местах, где собираются коммунисты, национал-изоляционисты и другие так называемые «патриоты», хотя и пришло туда триста или пятьсот человек, не больше, – но это толпа: злобная, ненавидящая, орущая, всё отталкивающая и отвергающая, готовая растерзать кого угодно. Вот это – толпа, хотя она гораздо меньше, чем то собрание людей, которое выходило на улицы в конце 1980-х годов. Поэтому я думаю как раз, что наша либеральная, как Вы выразились, интеллигенция уже научилась быть не массой, она уже поняла, что такое свобода, и не отдаст ее никому, ни за что и никогда. Вы помните, наверно, как в октябре 1993 года Егор Тимурович Гайдар обратился к москвичам с призывом выйти на улицы, чтобы защитить демократию? И мы вышли на улицы без оружия. У нас ни у кого не было ни пистолетов, ни палок, ни какой-нибудь там арматуры. Нет. С нами была только наша вера, наша любовь и наше уважение друг к другу. Кто победил? Победили все-таки мы, а не те, кто хотели задушить в этот момент демократию и возвратить Россию на пути нового тоталитаризма.

Я напоминаю вам, что мы с вами говорим сегодня о Хосе Ортеге-и-Гассете и его книге «Восстание масс». Мы говорим и о том, как не стать массой, как остаться личностью в условиях, порою очень трудных, в условиях, когда масса засасывает; когда человек – затравленный, уставший, испуганный – уже хочет стать таким, как все, хочет слиться с этой массой, спрятаться в ней, только чтобы его не трогали, только чтобы его не травили; когда человек, еще утром замечательный – вечером уже вливается в массу. Это как раз то, о чем говорил Эжен Ионеско, вспоминая, как в годы фашизма в Румынии люди, и его друзья в том числе, тоже заболевали «носорожьей болезнью» по одной лишь причине: потому, что им становилось невмоготу сопротивляться агрессии массы.

Я думаю, что то, что Вы говорили о массе, относится и к тем, кто считает себя меньшинством. Человек, считающий себя меньшинством, превращается в свою противоположность, включая и ту Вашу знакомую, которая критиковала своих соседей, отработавших день, изо дня в день, за то, что они довольны своей жизнью.

Мне кажется, что, когда человек свободен, он никогда не превратится в свою противоположность. Что же касается населения московских коммуналок, то, увы, люди все именно потому и жили так нелепо и бесцветно, что в большинстве своем работали вполсилы, думая о том, как бы что-то унести с работы, как бы уклониться от какого-то дела. Настоящие же работяги всегда были абсолютно оригинальны, они всегда были неповторимы.

Я помню, пришлось мне как-то столкнуться с одним человеком. Это было в Подмосковье, а сам этот человек был рабочим, который налаживал систему автономного отопления в маленьких домах. Меня поразило то, что его соседи по подъезду и люди вокруг него называли этого человека «отец Николай». А был это на самом деле самый обычный работяга. Потом как-то пришлось мне к нему зайти, чтобы попросить его о помощи, по одному маленькому делу. Я увидел дома у него иконы. Это было еще в те времена, когда иконы были только у верующих людей и когда основная масса сегодняшних религиозных агитаторов еще заседала в парткомах и профкомах (часто приходится сегодня встречать профессоров православных учреждений, которых я помню по эпохе их партийной карьеры). Этот «отец Николай», конечно, никаким священником не был, но над ним смеялись потому, что он не пьет, не курит, не матерится, и потому, что он ходит в церковь. Над ним смеялись его соседи, его называли «отцом» и «попом», в общем, даже не в шутку, а издеваясь.

Прошло, наверное, лет пятнадцать или даже двадцать. Я, будучи в отпуске, служил там неподалеку в одном из вновь открытых храмов, уже облачился перед литургией. В алтарь входит постаревший, но всё тот же «отец Николай», который так и не стал священником, который до сих пор выходит со свечой во время чтения Евангелия, который так и остался абсолютно неповторимым, уникальным и ни с кем не сливающимся в массу человеком. А это, повторяю, простой рабочий; это человек, который вкалывал всю свою жизнь по 10–15 часов в сутки. И он сумел не слиться с массой.

Поэтому аристократы есть везде: они есть среди крестьян, среди рабочих, среди медсестер и сиделок в больницах, они есть среди учителей начальных школ, они есть среди продавщиц в магазинах. И часто их не хватает среди тех, кто считает себя аристократами. Поэтому аристократия, о которой говорит Ортега, – это не совсем то дворянство, которое попадает в списки родовитых фамилий в готские альманахи и другие подобные издания. Нет, тот «готский альманах», который действительно значим, никогда не будет издан, потому что там очень много имен абсолютно никому не известных, но при этом удивительных людей, которым хочется подражать.

Моему ребенку 11 лет. После того как я перевела его в простую школу после православной гимназии, он стал объектом насмешек и нападок. И теперь он хочет быть как все: металлисты и всё такое… Что мне делать? Искать другую школу? Но это будет уже четвертая школа. Ведь ребенок потерян…

Он не потерян, я запрещаю Вам так говорить. Ваша задача – просто больше давать ему чего-то настоящего. Ездить с ним за город; может быть, потратить все деньги, которые у Вас есть, и поехать куда-нибудь или в Питер, или на море, или на Соловки, или просто на Волгу… Показать ему что-то такое, что будет по-настоящему значимым, а не знаковым, как черная куртка или перчатки с обрезанными пальцами. Показать ему что-то, что его перевернет, что сделает его иным, что поможет ему не сломаться. Знаете, ведь не защищая от среды, а просто давая человеку что-то подлинное – мы только этим можем ему помочь. Человек, у которого выработается иммунитет ко всему дурному вокруг нас, не потеряется нигде: ни в тюрьме, ни в самом дурном обществе.

А если мы будем наших детей защищать, оберегать, пытаться выращивать в тепличных условиях, мы не выработаем у них этого иммунитета. Поэтому давайте Вашему сыну больше настоящего. Читайте с ним вслух классическую литературу; если ему двенадцать или тринадцать – Жюля Верна, «Детей капитана Гранта» и «Таинственный остров», если ему шестнадцать – «Войну и мир» и Достоевского. Читайте с детьми вслух, говорите с ними серьезно, делитесь с ними вашими проблемами, не бойтесь ваших детей и не бойтесь выслушать от них совет. Вот что необходимо для того, чтобы у человека появилась сопротивляемость к тому дурному, что есть вокруг нас. Возите их, куда вы только можете, в другие города, в те места, которые запомнятся навсегда; в те места, где ваш сын или ваша дочь, внуки ваши столкнутся с чем-то подлинным, настоящим. Понимаете, в нашей жизни слишком мало настоящего. Это и делает наших детей, наших младших такими нежизнеспособными. Поэтому путь, о котором думаете Вы – спрятать его в новую теплицу, – заведет человека в тупик.

Как быть, если в демократии всё решает большинство, а в странах, недавно вышедших из социализма, большинство – это все-таки масса?

Да, вопрос очень серьезный. На эту тему существует достаточно большая литература и множество точек зрения. Демократия в том и заключается, чтобы меньшинству было предоставлено право и высказываться, и заявлять о себе, и иногда накладывать вето на решение большинства. Право меньшинства заявлять о своей позиции – это один из основных принципов любой демократической системы. Когда этого нет, любая система превращается в тоталитарную. Так что Ваш вопрос действительно очень серьезен. В нашем обществе еще не выработались те принципы, по которым меньшинство могло бы заявлять о себе и отстаивать свою точку зрения.

Это замечательно, что Ваш вопрос прозвучал в самом конце передачи. Он может стать ее идеальным заключением. Сегодня задача мыслителя, богослова, философа, художника, задача каждого из нас, кем бы мы ни были, заключается в том, чтобы сформулировать эту проблему. «Я остаюсь в меньшинстве. Как мне, не примыкая к большинству, остаться, во-первых, самим собой, во-вторых, не сломаться от усталости и, в-третьих, иметь возможность выражать свои взгляды и доказывать свою правоту, не надеясь на то, что большинство меня сразу поймет, и не надеясь на то, что я свое меньшинство превращу в большинство». Вот он, действительно очень важный, очень серьезный, очень значимый вопрос. Спасибо Вам за то, что Вы его поставили.

Федерико Гарсиа Лорка и Мануэль де Фалья

26 августа 1998 года

В день Успения Божией Матери по григорианскому календарю Папа Иоанн Павел II сказал в проповеди: «Пока существует этот мир, история всегда будет театром борьбы между Богом и сатаной, добром и злом, между благодатью и грехом, между жизнью и смертью. Перемены этого века – века, который подходит к концу, свидетельствуют с невероятным красноречием о глубине этой борьбы. Борьбы, которая проявляется и в истории народов, но и в сердце каждого человека, мужчины и женщины».

Итак, борьба между Богом и сатаной, борьба между жизнью и смертью – это нечто, без чего на самом деле невозможно представить себе жизнь. В 1933 году об этом говорил Федерико Гарсиа Лорка. Сегодня к этой мысли возвращается Иоанн Павел II.

Лорка не считал себя верующим человеком. Лорка как человек, формально не бывший католиком, разумеется, не писал проповеди. Он не рассказывал о своей вере, которой не чувствовал, но он не говорил и о своем неверии. Однако Бог в его жизни играл очень большую роль, и, наверное, не только потому, что Лорка учился у иезуитов, в коллеже Святого Сердца Иисусова, но по каким-то значительно более глубоким, более серьезным причинам.

Вот как пишет о проблеме религии в жизни Лорки его брат Франсиско, который учился вместе с поэтом в том же самом коллеже. «Коллеж Святого Сердца Иисусова… не давал религиозного образования, только младших учеников готовили здесь к первому причастию. По себе знаю, как мало знаний мы получали в этой области, да и в институте старичок-священник, ведший занятия по Закону Божьему, немногому нас научил.<…> Федерико был образованнее меня. Он, хотя и смутно, помнил катехизис, который учил в раннем детстве в школе Вальдеррубио под руководством падре Рипальды. Федерико хорошо знал религиозные обряды, помнил латинские фразы, которые полагается повторять во время службы, бывал на торжественных мессах и заупокойных службах в соборе. Иной раз он с восторгом вспоминал убранство церквей на Страстную неделю, покрытые лиловым сукном алтари, у меня до сих пор звучит в ушах его голос, смакующий слово “дикúрий”. Отроческие литературные опыты Федерико отражают его интерес к религиозным вопросам, точнее, религиозное чувство, в котором смешались мистические устремления, погруженность в мир музыки, патетика, отчаяние, обостренная чувствительность, пантеизм и поэзия, звучавшие единым аккордом. Его отголоски слышны еще в “Книге стихов”».

Итак, Лорка – человек, чувствующий Бога. Быть может, не верующий в классическом смысле этого слова, но именно чувствующий Божье присутствие в мире. Лорка очень глубоко переживает религиозность Испании, то испанское католичество, которое подарило миру святую Терезу и Хуана де ла Круса; то католичество Испании, которое подарило миру удивительные соборы Севильи, Мадрида, Гранады и других городов Испании и, наконец, музыку Мануэля де Фальи. Федерико глубочайшим образом понимает, что это такое – битва между Богом и сатаной, та битва, о которой недавно говорил Иоанн Павел II в своей проповеди в Кастель-Гандольфо. Лорка – поэт, и в своих стихах он передает нам аромат народной религиозности, как мало кто другой.

Мадонна в ожерельях,

мадонна Соледад,

по морю городскому

ты в лодке проплыла:

сама – цветок тюльпана,

а свечи – вымпела.

Минуя перекаты

неистовых рулад,

от уличных излучин

и звезд из янтаря,

мадонна всех печалей

мадонна Соледад,

в моря ты уплываешь,

в далекие моря.[34]

К этой же теме – празднику, который совершается ночью в честь Святой Девы, когда маленькая статуя Пречистой проносится в ладье над городом, Лорка возвращается в одном из поздних своих стихотворений. Оно называется «Романс Пречистой Девы и ее ладьи».

Дева росту небольшого,

серебром блестит корона,

племенных быков четверка

впряжена в ее повозку.

А стеклянные голубки

дождь несли с собою в горы,

сквозь туманы сонм усопших

устремился в тесный город.

О Пречистая! Ты лаской

кроткий взор согрей коровий,

убери цветами плащ свой,

сняв их с савана усопшей.

Над Галисией высоко

в небеса восходят зори,

и Пречистая дорогу

направляет в дом свой, к морю.[35]

Стихи у Лорки иногда звучат как музыка; они и без музыкального сопровождения, сами по себе каким-то непостижимым образом становятся музыкой. Лорка дружил с Мануэлем де Фальей, этим замечательным композитором, который так привлекал к себе всех: и тех, кто слышал его во время концерта, и тех, кто дружил с ним и учился у него. В какой-то мере Лорка считал себя даже учеником де Фальи. Именно так характеризует отношения между доном Мануэлем и своим братом Франсиско Гарсиа Лорка.

«Де Фалья был истым католиком и скрупулезно выполнял свой религиозный долг, – пишет Франсиско Гарсиа Лорка в своей книге “Федерико и его мир”. – Однако это не мешало ему поддерживать дружеские отношения с нашей равнодушной к религии компанией. Мы восхищались доном Мануэлем, его последовательностью, его верностью своим принципам, его милосердной, истинно христианской душой. Федерико рассказывал мне с восторгом такой случай. Однажды, когда он был у Фальи, из находившейся неподалеку тюрьмы бежали заключенные. Караульные стреляли, чтобы напугать беглецов. Весть о побеге вихрем пронеслась по кварталу. Вскоре по голосам преследователей стало ясно, что беглецы приближаются к дому Фальи. Встревоженная служанка бросилась вниз, чтобы запереть дверь, а дон Мануэль кинулся за ней. “Откройте, сейчас же откройте! Их же преследуют власти!” Брата очень поразили тогда мгновенные, не обдуманные заранее решения, суровый, твердый взгляд и непререкаемый тон де Фальи».

«Де Фалья хотел сотрудничать с Федерико, – рассказывает Франсиско Гарсиа Лорка. – Я еще скажу об этом отдельно. И Федерико, возможно, также подумывал о соавторстве с Фальей, создавая некоторые из своих произведений. В воображении художника – сознает он это или нет – всегда присутствует читатель. Так вот, для Федерико этот читатель однажды принял облик Фальи. Вероятно, какой-то их разговор о Евхаристии натолкнул Федерико на мысль написать религиозное стихотворение, “Оду святейшему таинству алтаря”. Это стихотворение, написанное в конце 20-х годов, было напечатано в Мадриде в декабрьском номере за 1928 год журнала “Ревиста де Оксиденте”.

Федерико полагал, хотя и напрасно, что стихотворение уже из-за темы придется по душе его старшему другу. Но у де Фальи были свои понятия о том, каким должно быть религиозное искусство. Сам он всю жизнь мечтал об особой сосредоточенности и духовном огне, без которых не позволял себе браться за сочинение мессы. Понятно, что раскованность оды Федерико, сама идея выразить символ Евхаристии в почти подсознательных метафорах – иные из них носят чисто механический характер, например, гостия сравнивается с манометром, а также с бубном из теста, с выстрелом в бессонницу… Итак, сама идея выразить символ Евхаристии в почти подсознательных метафорах должна была показаться Фалье чуть ли не святотатством, и дон Мануэль не мог не высказать свое решительное мнение в письме к Федерико. Что он и сделал весьма решительно, но с присущим ему уважением к собеседнику. “Дорогой Федерико, – писал Мануэль де Фалья, – не удивляйтесь, что я до сих пор не выразил Вам благодарность за честь, которую Вы мне оказали своим посвящением. Вам, столь хорошо знающему меня, нет нужды объяснять, как по-разному мы смотрим на тему Вашей оды. Я бы мог говорить об этом лишь стоя на коленях, в чаянье того, что всё человечество приблизится к божественному таинству Евхаристии, через него – к Богу. И поэтому дар – золото, ладан, смирна – чистый, без примеси. Поймите меня, Федерико, и простите, если мои слова чем-либо задевают Вас. Мне было бы очень больно”. Так писал Федерико Гарсиа Лорке его старший друг Мануэль де Фалья по поводу посвященных ему стихов».

Мне кажется, что невозможно не повторить еще раз эту потрясающую фразу: «Я бы мог говорить о Евхаристии, – пишет Мануэль де Фалья в письме к Лорке, – лишь стоя на коленях, в чаянье того, что всё человечество приблизится… к Богу» через таинство Евхаристии. Да, действительно, Лорка и де Фалья относились к вере, к католичеству, к христианству, к Евангелию, к Божьему присутствию в мире, к Иисусу как-то совсем по-разному. Но это не мешало им видеть друг в друге дорогих и необходимых людей. Это не мешало им не только сотрудничать, но именно чувствовать Божье присутствие в мире благодаря друг другу. И не случайно именно де Фалье посвятил Лорка свои, такие странные, такие временами нелепые и вместе с тем прекрасные стихи о Евхаристии. Не случайно он посвятил их именно де Фалье, и не случайно де Фалья ответил на эти стихи таким удивительным – и по смирению своему, и по глубине, и по той любви, которая в нем звучит, – письмом, письмом, которое занимает всего лишь несколько строчек в книге, но которое при этом звучит как целое богословское сочинение.

Во времена диктатуры Франко Мануэль де Фалья уехал из Испании и последние годы своей жизни прожил в Латинской Америке. Там его навестил известный испанский поэт Рафаэль Альберти. «Однажды утром, в конце зимы, – пишет Альберти, – это было в 1946 году, я и мои два друга: пианист и знаменитый музыкант, король лютни Пако Агилар, – постучали в дверь дома, который больше походил на обитель затворника. Нет, вовсе не среди темных холмов нашей андалузской Кордовы затерялся этот дом, хотя именно там мечтал найти в недалеком прошлом уединение человек, к которому мы пришли. У здешних гор было иное имя, а прелестный городок, приютивший старого ангела-отшельника, назывался Альта-Грасия. И стоял он на аргентинской земле. Утро выдалось чудесным. Кипарисы, апельсиновые деревья, терпкий аромат акаций в полном цвету, едва уловимое дыхание фиалок встретили нас в солнечной тиши сада, который окружал обитель… нет, дом по имени Лос-Эспинильос, где Мануэль де Фалья, дон Мануэль жил добровольным изгнанником в далекой дали от родной Гранады, давно ставшей для него кладбищем, где столько дорогих могил».

Напоминаю вам, что наша сегодняшняя передача посвящена творчеству и духовным исканиям Федерико Гарсиа Лорки и сейчас мы читаем с вами фрагмент из воспоминаний Рафаэля Альберти, в которых он рассказывает о своей поездке в Аргентину к Мануэлю де Фалье, удивительному композитору и человеку потрясающей веры, настоящему христианину, вера которого оказала очень большое воздействие на духовное развитие Федерико Гарсиа Лорки.

«Бряцание задвижек, стук дверей, и вот наконец перед нами – великий музыкант. Маленький, сгорбленный, подчеркнуто учтивый, в длинном до пят темно-сером пончо грубой вязки, которое напоминало монашеское одеяние. Дон Мануэль, сухонький монах, молча обнимает нас, взволнованных долгожданной встречей, а потом ведет на прогретую солнцем галерею, и там Мария дель Кармен, единственная и бесконечно преданная ему сестра, предлагает нам выпить в честь встречи белое вино из Санлукар-де-Баррамеда. Я собрался было спросить у дона Мануэля, как играл на рояле Лорка у него в гостях, в тихой интимной обстановке прелестного дома Ave Maria на берегу реки, но с грустью подумал, что Мануэль де Фалья не станет говорить. Ему мучительно вспоминать о друге. Можно считать, – пишет Рафаэль Альберти, – что Лорка достиг поэтической зрелости, когда ему удалось благодаря заботам великодушного дона Мануэля войти в неизведанный мир, противостоящий риторике. Этот мир – святая святых истинно народного искусства, его чистая, живая и печальная сердцевина».

Я, честно говоря, не очень люблю Рафаэля Альберти, но эта фраза мне кажется чрезвычайно глубокой. Мануэль де Фалья, по мнению Альберти, помог Лорке войти в «неизведанный мир, противостоящий риторике». Ведь именно там, где кончается риторика, начинается поэзия. Именно там, где кончается риторика, начинается и реальная встреча с Богом, реальное прикосновение; а Лорка – это поэт, который, несмотря на то что декларировал свою непричастность к вере в Бога, умел к Богу прикоснуться.

«Дон Мануэль, – пишет Рафаэль Альберти, – прекрасно знал, что мне известно многое об их дружбе от самого Федерико, который с радостью рассказывал решительно всё в те годы, когда я стал приходить в Студенческую резиденцию. И все же хотелось услышать какие-то новые подробности о той удивительной и беспримерной дружбе всеми признанного прославленного композитора с поэтом, который только начинал тогда свой творческий путь. Я одумался, смирился и даже не спросил дона Мануэля о кукольном спектакле, который они устроили для детей в доме Лорки 6 января, в праздник Поклонения волхвов».

Вот, мне кажется, живая иллюстрация того, как великий испанский композитор и всему миру известный поэт, такие разные и такие, казалось бы, несовместимые, были абсолютно необходимы друг другу. Лорка был трудным, очень трудным человеком. Лорка был именно лириком. Лорка был человеком, который всё без исключения чувствовал чрезвычайно остро. Именно эта острота чувства, быть может, есть главная характерная черта его творчества и его личности в целом.

Я хочу привести фрагмент из еще одних воспоминаний – из книги, которую оставил друг Лорки Сантьяго Онтаньон. «Лорка, – пишет он, – знал все старинные песни. Изредка он пел канте-гранде, песни кадисских цыган, что поют, разрывая на себе рубаху. Я, правда, обещал не говорить о поэзии, но всё же скажу, что Лорка весь целиком, внешне и внутренне, дав полную волю страсти, воплотился в некоторых строчках его романсеро. К примеру, когда Федерико что-то нравилось, когда что-то задевало его, так что мурашки шли по коже, он стискивал зубы, резко сжимал руку в кулак и вдруг, толкнув изо всех сил собеседника, начинал говорить не переставая. “Любовь моя, цвет зеленый, зеленого ветра всплески…” Эти строки – портрет Федерико, вернее, его отражение. И эти: “Сумрак, серебряный сумрак ночи, колдующей ночи…” Вот истинный Лорка. Тоска, скорбь, страсть, укрощенная и в то же время не знающая удержу, запечатлеть которую дано лишь великим поэтам». Так писал о Федерико Гарсиа Лорке его друг Сантьяго Онтаньон.

Вернемся к стихам Лорки. К стихам, которые действительно не похожи на стихи никакого другого поэта.

Сон навсегда исчез, навек развеян!

В дождливый этот вечер

всем сердцем я измерил

трагедию осенних

рыдающих деревьев.

О тихую печаль

предсмертного смиренья

мой голос раздробился.

Сон навсегда исчез, навек развеян!

Навек! О Боже! Снег

ложится – беспредельный —

на бездорожье жизни

моей, и оробело,

чтобы застыть и сгинуть,

уходит заблужденье.

Вот и вода внушает:

сон навсегда исчез, навек развеян!

А сон, он бесконечен?

Его опора – эхо,

сырой туман, а сам

туман – усталость снега.

Мое сердцебиенье

мне говорит, что сон навек развеян.

В дождливый этот вечер

всем сердцем я измерил

трагедию осенних

рыдающих деревьев.[36]

Вот она – потрясающая тоска Лорки, та тоска, о которой писал в своей книге его брат Франсиско, та тоска, о которой знаем мы все по его стихам. Та тоска, которая сродни той самой «ночи чувств», о которой некогда писал святой Хуан де ла Крус, поэт и мистик, так любимый Лоркой. Мне хочется привести вам еще один прозаический фрагмент, в котором Федерико Гарсиа Лорка говорит о том, что такое тоска.

«Несколько лет назад, бродя в окрестностях Гранады, я услышал пение деревенской женщины, которая укладывала спать своего ребенка. Давно я уже замечал, как печальны колыбельные песни нашей страны, но никогда раньше я так остро не чувствовал эту истину. Подойдя ближе к певице, чтобы записать песню, я увидел, что это была хорошенькая бойкая андалузка, без малейшей червоточины меланхолии. Но живая традиция совершала в ней свою работу, и она добросовестно выполняла приказ, будто прислушиваясь к властным древним голосам, которые шумели в ее крови. С тех пор я начал собирать колыбельные песни всех провинций Испании. Я хотел узнать, каким образом убаюкивают своих детей женщины моей родины. И через некоторое время у меня создалось впечатление, что Испания выбирает мелодии самой глубокой печали, тексты самой унылой выразительности, чтобы окрасить первый сон своих детей».

Испания… Без ее пейзажей, без ее музыки, без ее народной поэзии, без той стихии, в которой живет испанский народ, невозможно себе представить творчество Лорки. И вместе с тем оно всемирно, и вместе с тем этот поэт, переведенный сначала на английский и французский, потом на итальянский, русский, польский и десятки других языков, читается по всему миру и звучит одинаково прекрасно на всех языках. В испанском он сумел разглядеть всемирное. И в этой испанской печали и тоске он сумел услышать и нашу печаль, и нашу тоску, и нашу «ночь чувств», в которую мы иногда погружаемся и выйти из которой нам может помочь только Бог.

Испанский город, вера христианская в католической Испании – эта тема для Лорки и знакомая, и дорогая, и внутренне бесконечно нужная и оправданная.

Повторяю, что Лорку при этом трудно назвать католиком. Его, быть может, нельзя вообще назвать верующим человеком. Но можно смело повторить, что Бог постоянно присутствовал в его жизни и в его поэзии. Лорка не говорит о вере (это было бы нечестно), но он рассказывает нам о том, чтó чувствует. А в том, чтó чувствует этот поэт, удивительным образом присутствует Бог.

Одной из удивительных черт поэзии Лорки является его простота, простота его стихов, простота языка, которым он пользуется, простота тем и образов. «Я люблю во всём простоту, – писал Лорка. – Жить просто я научился в детстве, в нашей деревне. Я ведь родился не в Гранаде, а в деревне. У меня деревенское детство. Пастухи, поля, небо, одиночество… Крайняя простота. Я очень удивляюсь, когда у меня находят неологизмы, поэтические смелости. Я ничего не придумываю сам. Всё из жизни. А если кому кажется необычным, так это потому, что необычно само это простое и редкостное отношение к жизни: слышать и видеть».

Вот, наверное, в силу этого особенного отношения к жизни, которое Лорка охарактеризовал двумя инфинитивами – «слышать» и «видеть», и чувствовал поэт так хорошо Божье присутствие в мире.

Повторяю, что простота поэзии Лорки – это что-то парадоксальное. Иногда даже нет необходимости знать испанский, чтобы понять стихи этого поэта, до такой степени они просты.

Если умру я —

не закрывайте балкона.

Дети едят апельсины.

(Я это вижу с балкона.)

Жницы сжинают пшеницу.

(Я это слышу с балкона.)

Если умру я —

не закрывайте балкона.[37]

Я думаю, что эти стихи можно прочитать на одном из первых уроков испанского языка, когда школьники или студенты только начинают его учить. А вместе с тем это одна из вершин испанской поэзии. Той самой поэзии, в которой было так много сложного, в которой было так много барокко. Прежде всего – в стихах Гонгоры, которого иной раз с трудом понимают и большие специалисты, к стихам которого надо писать многотомные комментарии, потому что иначе в них почти невозможно разобраться. Да и у Кальдерона, у Лопе де Веги, у Сервантеса – у каждого из них так много сложного. И вдруг эта потрясающая, удивительная, парадоксальная простота! Простота – и невероятная, фантастическая глубина; глубина удивительного поэта.

«Как ты думаешь, – спросил Лорку один журналист во время интервью (это было в 1936 году), – поэзия приближает нас к миру иному или наоборот – развеивает грезы об ином мире?» Как ответил на этот вопрос Лорка? «Нечасто задают такие трудные вопросы. Твой вопрос рожден мучительной метафизической тревогой, сжигающей тебя. Нельзя понять, если не знаешь тебя, почему ты спрашиваешь об этом. Поэтическое творчество – тайна великая есть, такая же вечная тайна, как рождение человека. Слышишь голоса, а чьи они – неведомо. И зачем знать, чьи они и откуда? Я не печалюсь о своей смерти, как не печалился о рождении. Я вслушиваюсь и различаю голос природы и голоса людей, упиваюсь ими, учусь у них, не претендуя на знания, и стараюсь не приписывать ничему того смысла, который еще неведомо, есть ли. Ни у кого нет ключей к тайне мироздания. Нет их и у поэта».

И дальше: «Я хочу быть добрым. Я знаю, что поэзия возвышает душу. И так же твердо, как веруют философ и осел, верю, что доброта, если я ее обрету и сохраню, откроет мне – если мир иной существует – райские врата. И это будет приятной неожиданностью. Но я не грежу об этом. Извечная несправедливость, царящая повсюду, и боль человеческая, и сам я, душа моя и тело, удерживают меня на земле».

Думаю, что эта фраза не нуждается в комментариях. Здесь поэт, уже незадолго до своей трагической гибели, очень полно высказал свое философско-религиозное кредо, очень непростое, но вместе с тем чрезвычайно честное. А там, где есть честность, там всегда недалёко Бог. Та борьба между Богом и сатаной, та борьба между добром и злом, между жизнью и смертью, о которой говорил Папа в Кастель-Гандольфо, всегда присутствует у Лорки в его стихах и в его прозаических текстах. И именно с этой борьбой связана та бесконечная боль, которую чувствуешь, читая его стихи. Повторяю, такие простые, с точки зрения лингвиста, и такие прекрасные – с точки зрения читателя. Да, в стихах у Лорки много боли, но много в них и света. Эти полные света стихи действительно делают людей другими, действительно делают людей лучше. И человек, проживший такую загадочную жизнь, Федерико Гарсиа Лорка, испанский поэт, считавший себя неверующим, оказывается работником у Бога, тем, который неустанно вспахивает нивы наших душ своими стихами, стихами, действительно полными света.

Я напоминаю вам, дорогие друзья, что наша сегодняшняя беседа посвящена творчеству Федерико Гарсиа Лорки, Лорки, который так любил стихи и личность Хуана де ла Круса, Лорки, который писал:

Если умру я —

не закрывайте балкона.

Умирая, поэт каким-то удивительным и непостижимым для нас образом остается в мире, остается среди людей, чтобы продолжать трудиться. Именно этой победой и заканчивается борьба между Богом и сатаной в его жизни. Итак, побеждает все-таки добро, а не зло, жизнь, а не смерть.

Гранада Федерико Гарсиа Лорки

27 августа 1998 года[38]

Хуан Рамон Хименес, один из самых замечательных испанских поэтов XX века, пишет: «Я ездил с Лоркой и его братом Пако в Гранаду… Чудесное было путешествие. Исконно испанский пейзаж, особенно за Вильчесом: по холмам стелятся ленты розоватых олив, и всё чаще мелькают олеандры – как знак Андалузии, которая не заставила себя ждать и взволновала нас до глубины души. На закате – Иснальос, городок, прилепившийся к горе; дрожь летних сумерек. И наконец Гранада с вечерней звездой, сверкающей, как алмаз, над темной, голой, скалистой сьеррой». Так писал Хуан Рамон Хименес в своем незаконченном эссе, где он попытался рассказать о поездке в Гранаду вместе с Федерико Гарсиа Лоркой. «Во мне, – пишет Хименес, – с детства жила Гранада Готье, восточный город: днем – рубин, бирюза, изумруд, ночью – тончайшая серебряная филигрань, игра теней, мерцание бликов. Но чем ближе мы подъезжали к Гранаде, тем дальше убегал от меня тот, вычитанный город и растворялся в прошлом, в юности, когда я впервые на уроке французского в коллеже прочитал Готье[39]».

Город, который Хименес «вычитал» из книги, исчез. В его жизнь вошла другая, реальная Гранада. Не тот образ волшебного Востока, который может быть создан только на Западе, а Гранада, какой она существовала веками, та Гранада, в которой вырос и стал поэтом Федерико Гарсиа Лорка. Вообще, ведь образ Востока в поэзии, музыке, в искусстве (я имею в виду искусство западное, европейское или русское) всегда и заманчив и вместе с тем очень далек от реальности. Возьмите «Шехеразаду» Римского-Корсакова. Возьмите некоторые места из «Золотого петушка». Возьмите того же Теофиля Готье с его Гранадой. Это Восток в высшей степени заманчивый, но, увы, нигде и никогда не существовавший.

Гранада – город, в котором как-то удивительно переплелись все исторические пути: Средиземноморье, Восток и Запад, христианство и ислам, восточная ученость, античная философия и испанский мистицизм XVI века. Гранада реальная, Гранада историческая много богаче, много удивительнее, много глубже той, которую может изобразить поэт или музыкант, посмотрев на этот город не изнутри, а снаружи. Именно так когда-то сделал Теофиль Готье, именно так делал Хименес, пока не приехал в Гранаду.

Но совсем по-другому чувствовали Гранаду Лорка и его младший брат Франсиско, или Пако, как называли его дома. «Гранада, – пишет Франсиско Гарсиа Лорка, – олицетворяет конец целой исторической эпохи, которая завершилась завоеванием города католическими королями и началом победного шествия испанского Ренессанса, оказавшего большое культурное и политическое влияние на всю Европу. В городе, арабское и еврейское население которого было обращено в христианство силой, утвердилась могущественная королевская власть. Тогда Гранада и стала такой, как она есть. Только один шаг отделяет ренессансный дворец Карла V от Альгамбры с ее изящными сводами и нежными изразцами. В самом городе великолепные образцы христианской архитектуры соседствуют, иногда их вытесняя, с арабскими улочками, где еще высятся арки на маленьких стройных колоннах. За монастырскими стенами крайне суровой архитектуры прячутся внутренние дворики, сохранившие арабское убранство с неизменным фонтаном, оплакивающим свое вековечное одиночество в окружении старых лавров. Мы с Федерико однажды зашли к нищему, который принял нас в крошечном беленом патио – миниатюрном подобии Альгамбры. Гранада как центр общественной жизни вскоре уступила место Севилье – главному порту, связавшему Испанию с Америкой. Наверное, потому и собор, и королевский дворец остались недостроенными, и по сию пору дворец так и стоит – без крыши, открытый всем дождям и ветрам. Неудивительно, что уже Гонгора видел в Гранаде лишь уходящее воспоминание о прошлом». Так пишет Франсиско Гарсиа Лорка. Напоминаю, что Луис де Гонгора жил на рубеже XVI и XVII веков. Этот великий поэт испанского барокко скончался в 1627 году.

«Мне кажется, – продолжает Франсиско, – в Гранаде нас привлекала именно ее духовная сломленность, неодолимая тоска по невозвратному и бурному прошлому. Душа Гранады словно таится в закоулках. Город взбирается на холмы, вверх, в тщетной надежде вырваться на свободу; здесь даже фонтаны словно бы сомневаются, струиться им или нет, а кипарисы мрачно темнеют на фоне высокого прозрачного неба. Гранада застенчиво прячется в себе самой…»

Так писал Франсиско Гарсиа Лорка. А что говорил о Гранаде его старший брат Федерико в своих стихах?

Склоны, и склоны, и склоны —

и на горах полусонных

мулы и тени от мулов,

грузные, словно подсолнух.

В вечных потемках ущелий

взгляд их теряется грустно.

Хрустом соленых рассветов

льются воздушные русла.

У белогривого неба

ртутные очи померкли,

дав холодеющей тени

успокоение смерти.

В холод закутались реки,

чтобы никто их не тронул.

Дикие голые реки,

склоны, и склоны, и склоны…

Вверху на башне старинной

в узорах дикого хмеля

гирляндой свеч опоясан

высокий стан Сан-Мигеля.

В окне своей голубятни

по знаку ночи совиной

ручной архангел рядится

в пернатый гнев соловьиный.

Дыша цветочным настоем,

в тоске по свежим полянам

эфеб трехтысячной ночи

поет в ковчеге стеклянном.

Танцует ночное море

поэму балконов лунных.

Сменила тростник на шепот

луна в золотых лагунах.

Девчонки, грызя орехи,

идут по камням нагретым.

Во мраке крупы купальщиц

подобны медным планетам.

Гуляет знать городская,

и дамы с грустною миной,

смуглея, бредят ночами

своей поры соловьиной.

А в час полуночной мессы,

слепой, лимонный и хилый,

мужчин и женщин с амвона

корит епископ Манилы.

Один Сан-Мигель на башне

покоится среди мрака,

унизанный зеркалами

и знаками зодиака, —

владыка нечетных чисел

и горних миров небесных

в берберском очарованье

заклятий и арабесок.[40]

«Гранада любит малое, – писал Федерико Гарсиа Лорка. – В нашем говоре даже глаголы становятся уменьшительными… Гранада, тонкая и тихая, замершая на вечной стоянке в кольце своих гор, ищет дали в себе самой… Умаляется время, пространство, море, луна, и, как ни удивительно, даже действие. Мы не хотим, чтобы мир был таким великим, а море глубоким… Гранада не может выйти за ворота. Иная, чем города на побережье или больших реках, города, которые странствуют и возвращаются, богатые впечатлениями, – целомудренная и одинокая Гранада замыкается, прячет свою странную душу и обращена ввысь, в единственную свою звездную гавань.<…> Дворец Альгамбры – чертог, увиденный андалузской фантазией в перевернутый бинокль, – вечно был стержнем нашей эстетики. Кажется, что Гранада так и проглядела выросший в ней дворец Карла Пятого и сухо вычерченный собор… Ни цезарианской традиции, ни колоннад. Гранада до сих пор пугается своей холодной колокольни и ютится в древних нишах с комнатным миртом и ледяной струйкой, чтобы вырезать из твердой древесины крохотные камеи цветов. Ренессансная традиция, оставляя в городе яркие следы своей энергии, расслабляется, растворяется или, вышучивая властную монументальность эпохи, создает немыслимую колоколенку Святой Анны – крошечную башню, скорее для голубей, чем для колоколов, с исконно гранадским изяществом и обаянием».

В Гранаде – добавлю я уже теперь от себя, размышляя над текстами Лорки, – мир дан как бы в уменьшенном виде, в миниатюре. Вся Гранада – как будто городок, нарисованный на крышке маленькой шкатулки.

«Гранада – для сновидений, – пишет Лорка. – Со всех сторон ее обступило несказанное.<…> Ее голос – это тот неведомый, что слетает с балкона или вылетает из темного окна. Голос безымянный, жгучий, полный невыразимой благородной печали». (Вот прозаический комментарий к тем стихам, которые мы с вами сейчас читали.) «Чтобы расслышать его, надо… разбудить и разгадать сокровенное в себе самом, иными словами – попытаться стать поэтом». Разгадать сокровенное в себе самом… Прошу вас запомнить эту формулу, запомнить это выражение, потому что мы к нему еще вернемся сегодня.

«Безоблачный вояжер, – пишет Лорка, – переполненный весельем и паровозным гулом, катит к огням Валенсии. Разгульный – в пасхальную Севилью. Сжигаемый тоской по пляжной наготе – в Малагу. В Гранаду едет грустный созерцатель, чтобы забыться одиночеством, греясь у шафранных, темно-серых и бумажно-розовых стен Альгамбры, где густеет на древних холмах настой чабреца, сырого мха и соловьиного щекота. <…> Забыться одиночеством… и ощутить, насколько игра воды здесь не забава, как в Версале, но крестная мука воды, ее агония. <…> Приезжего, плохо осведомленного, поразит, помимо немыслимой изменчивости пейзажа, цвета и запаха, ощущение, что Гранада – столица государства со своим искусством и литературой и озадачит любопытная помесь Гранады иудейской и Гранады мавританской, внешне спаянных христианством, но доныне живых и втайне даже от самих себя – бескомпромиссных. <…> Борьба длится, скрытно и незримо… впрочем, зримо, ибо красный городской холм венчают два чертога, оба мертвые – Альгамбра и дворец Карла Пятого, и смертный их поединок отзывается в сознании каждого гранадца».

Так говорил Федерико Гарсиа Лорка, который прекрасно знал, что Гранада – это прежде всего город святого Хуана де ла Круса. «В горней поэзии Сан Хуана де ла Круса, – пишет Лорка, – возникают и кедр, и кинамон, и фонтан, и тогда испанская мистика обретает черты Востока. Вот он, на холме – олень, уязвленный любовью».

Хуан де ла Крус – удивительный подвижник, мистик, великий поэт. Об этом ни в коем случае нельзя забывать. Хотя те, кто не читают по-испански, знают его поэзию очень плохо, потому что она до такой степени сложна чисто формально, что почти непереводима. Однако именно этот мир поэзии Сан Хуана впитала в себя душа молодого Лорки, когда он жил в Гранаде, когда он рос, искал, размышлял, страдал…

В Гранаде некогда жил и фрай Луис де Гранада, монах-доминиканец. Он умер в 1588 году; таким образом, вся жизнь его приходится на XVI век. Этот человек, будучи сыном прачки и выйдя из самого простого слоя, стал одним из самых блестящих, одним из самых ярких представителей позднесредневековой культуры. Его перевели уже тогда, в XVI, а затем в XVII веке практически на все европейские языки. «Подвижник и ювелир, затворник и созерцатель, как все истинные гранадцы», – так написал о нем Лорка. Интересно, а на самом деле чрезвычайно важно, что фрай Луис де Гранада перевел на испанский язык с греческого «Лествицу» преподобного Иоанна, и, по свидетельству Франсиско, младшего брата поэта, в домашней библиотеке у Лорки была эта книга. Повторяю, «Лествица» на испанском языке в переводе, который сделал Луис де Гранада.

«Надо разбудить и разгадать сокровенное в тебе самом», – писал когда-то Лорка, и я просил вас, дорогие друзья, обратить особое внимание на эту фразу. Откуда это стремление понять, что спрятано в глубинах твоего «Я»? Откуда это стремление всё время подниматься, которое невозможно не увидеть в творчестве и жизни Лорки? Не из этой ли книги, которую он прочитал в ранней юности?

Гранада – это город не только Альгамбры с ее неповторимой архитектурой, не только маленьких двориков с удивительно звонкими фонтанами. Гранада – это еще и город интеллигенции, это город поэтов и профессоров, это город особых, изысканных провинциалов. «Гранадские чудаки, – пишет Франсиско Гарсиа Лорка, – ставшие достопримечательностями города, дружили с художниками, импрессионистами и постимпрессионистами, испанцами и иностранцами, которые стекались в Гранаду, привлеченные ее красотой, видами и особым освещением. Основным местом их собраний служила находившаяся в Альгамбре таверна Полинарио с оплетенным виноградными лозами двориком, фонтанчиком, остатками арабских сводов и колонн. Хозяин таверны немного рисовал и неплохо играл на гитаре, что было вполне в духе гранадских традиций, о которых я уже говорил. Над таверной находилась небольшая картинная галерея, в которой рядом с испанцами – Сантьяго Русиньолем и Дарио де Регойосом – висел великолепный Сарджент». Вот вам зарисовка, которая помогает понять, какой была уже вполне современная для Лорки Гранада, Гранада в двадцатые годы нашего столетия.

Но, повторяю, Гранада – это еще и город святого Хуана де ла Круса, того мистика и поэта, который каким-то удивительным образом совместил в своем духовном творчестве Восток и Запад, который на самом деле чрезвычайно близок старцам «Добротолюбия» и вообще восточным подвижникам. В конце концов, ведь не случайно фрай Луис де Гранада перевел Лествичника, а, напоминаю, было это в XVI веке. Хосе Ортега-и-Гассет пишет о святом Хуане примерно так. «Вступая на мистический путь, мы изгоняем из нашего внутреннего мира множество объектов, позволяющих вниманию свободно перемещаться с одного из них на другой. Так, согласно Сан Хуану де ла Крусу, предпосылкой для любого странствия в запредельное служит “покойная обитель”. Обуздание влечений и любопытства; “великое отречение от всего”, по словам святой Тересы, – “высвобождение души”». «Мистик – губка, впитывающая Бога, – отчасти чурается вещей; только Господь, растворенный во всём, их облагораживает. <…> Это изумительно выразил Сан Хуан де ла Крус» – бегство от многоцветности мира в глубины своего «Я», чтобы там встретить Бога.

Вот она, мистика святого Хуана, мистика, которая, повторяю, родилась где-то на самом западе Европы, на Пиренейском полуострове, в Испании, в Гранаде, но – в той точке мира, где причудливо соединились три культуры: еврейская, исламская и христианская (именно латинская, католическая). Вот в этом странном и удивительном мире, на скрещении трех путей рождается мистика святого Хуана – в городе, где читают и переводят Лествичника. Нет, мир совсем не так прост, как нам хотелось бы, и совсем не так объясним, как нам иногда кажется.

Антуан Сент-Экзюпери: «Военный летчик»

26 января 1998 года

Я начну наш сегодняшний разговор с цитаты: «В каком-нибудь тихом городке сквозь серую дымку дождливого дня я вижу калеку-затворницу, задумчиво сидящую у своего окошка. Что она есть? Что из нее сделали? О духовной культуре этого городка я буду судить по насыщенности ее внутренней жизни».

Цитата эта взята из книги Антуана Сент-Экзюпери, из книги, которую не знаю, как назвать по жанру: это не повесть, не роман и не записки. Это, скорее, какие-то размышления вслух, записанные на бумаге. Называется она «Военный летчик». Написана была эта книга во время Второй мировой войны, уже незадолго до смерти Сент-Экзюпери.

Итак, «я вижу калеку», женщину, которая не выходит из своего дома, задумчиво сидит у окошка и смотрит на улицу. «Что она есть? – спрашивает Экзюпери. – Что из нее сделали? О духовной культуре этого городка я буду судить по насыщенности ее внутренней жизни». В сущности, мы все с вами живем в этом городке. О насыщенности внутренней жизни человека, оторванного от реальности в силу болезни, инвалидности, из-за физической слабости и беспомощности, Экзюпери заговорил в годы Второй мировой войны – в годы фашизма, ГУЛАГа и Освенцима.

Экзюпери не считал себя христианином. Он считал, что принадлежит к той постхристианской цивилизации, которая стала, как он говорил, «наследницей Бога». Хотя если вчитаться в его тексты, то окажется, что он был не совсем прав. Он был больше христианином, чем очень многие из нас, но только, поскольку о своей вере и о своем чувстве Бога он хотел говорить на языке XX века, он очень часто стилистически выпадал из того христианства, которое было тогда распространено среди его современников. Сегодня, когда со времени его гибели прошло уже более пятидесяти лет, мы видим, что, конечно же, этот человек, хотя себя христианином не называл, им был.

Однако Сент-Экзюпери ставит очень серьезные проблемы, не решенные нами и сегодня. «Ученый должен был уважать грузчика, потому что в этом грузчике он почитал Бога, чьим Посланцем грузчик являлся наравне с ним. Каковы бы ни были ценность одного и посредственность другого, – пишет Экзюпери, – ни один человек не имел морального права обратить другого в рабство: ведь Посланца унижать нельзя. Но это уважение к человеку не приводило к раболепному пресмыкательству перед посредственностью, перед глупостью и невежеством, потому что в человеке уважалось прежде всего достоинство Посланца Бога. Так любовь к Богу создавала основу возвышенных отношений между людьми, поскольку дела велись между Посланцами независимо от достоинств личности». Вот то новое, что внесло христианство в отношения между людьми. Это действительно так. Когда слово «Посланец» Сент-Экзюпери пишет с большой буквы, это чрезвычайно важно. Он сумел увидеть, что для Христа Посланцем Бога является каждый человек; мы друг для друга такие Посланцы.

Это было действительно открытие христиан. А что дальше? «Подлинная любовь к ближнему, будучи служением Человеку, – Экзюпери пишет и это слово с большой буквы, – а не отдельной личности, повелевало нам бороться с личностью, чтобы возвеличить в ней Человека. Так мы потеряли Человека. А потеряв Человека, мы лишили тепла то самое братство, которое проповедовала наша духовная культура, потому что братьями можно быть только в чем-то и нельзя быть братьями вообще. Делиться с кем-то еще не значит быть ему братом. Братство возникает только в самопожертвовании. Оно возникает в общем даре чему-то более великому, чем мы сами. Но, подменив этот корень всякого истинного бытия бесплодным измельчанием, мы свели наше братство просто к взаимной терпимости. Мы перестали давать». Писатель ставит диагноз: он указывает современной цивилизации на то, каким образом она, сохраняя в себе христианство, перестала быть христианской. Стремясь служить Человеку, а не отдельной личности, мы потеряли Человека. Мы потеряли личные отношения друг с другом, возведя любовь в норму, превратив ее из чуда личных отношений в норму христианской жизни.

Поэт, философ, мыслитель – наверное, именно так можно говорить об Антуане Сент-Экзюпери. Но, увы, мы все знаем этого человека в основном по «Маленькому принцу» (конечно же, по очень глубокой, прекрасной, радостной и в то же время трагической притче), хотя он оставил и другие тексты, тексты действительно замечательные.

Здесь же, в книге «Военный летчик», содержится, как мне кажется, чрезвычайно глубокая характеристика того, чтó есть христианство, чтó есть Церковь. «Собор есть нечто совсем иное, нежели просто нагромождение камней. Собор – это геометрия и архитектура. Не камни определяют собор, а, напротив, собор обогащает камни своим особым смыслом. Его камни облагорожены тем, что они – камни собора». Вспомните послание апостола Петра, в котором он нас, христиан, называет живыми камнями[41]. Именно отсюда, от этого новозаветного стиха и отталкивается Сент-Экзюпери, когда размышляет о человечестве, объединенном в Церковь, как о соборе.

«Не камни определяют собор, а, напротив, собор обогащает камни своим особым смыслом. Его камни облагорожены тем, что они – камни собора. Самые разнообразные камни служат его единству. Даже уродливые каменные чудовища и те участвуют в общем гимне собора». Так было до какого-то времени. Но в конце концов всё начало меняться. Наступает XIX, а затем XX век. «Другие собрали камни, беспорядочно разбросанные в поле. Они проповедовали права Массы. Но их формула непригодна. Потому что если нельзя допустить, чтобы один человек тиранил Массу, – нельзя, разумеется, допустить также и то, чтобы Масса подавляла одного человека».

Сент-Экзюпери говорит о советском режиме. «Третьи завладели этими бессильными камнями и из суммы их создали Государство. Такое Государство тоже не возвышает людей. Оно тоже лишь выражение суммы. Оно есть власть коллектива, переданная в руки личности. Оно есть господство камня, который по видимости отождествляет себя с другими камнями, над совокупностью камней. Это государство откровенно проповедует мораль Коллектива, которую мы пока отрицаем, но к которой сами же постепенно идем, потому что мы забыли о Человеке – а ведь только он может оправдать наш отказ».

Итак, вот оно, новое общество: хотите – советское в России 1930-х годов, хотите – фашистское в Германии Гитлера. Общество, в котором камни не соединяются в собор, а превращаются в сумму камней и из них создают государство. Государство, которое лишь выражает сумму – «власть коллектива, переданную в руки личности». Вот вам, пожалуйста, и Гитлер, и Сталин, и Муссолини. «Господство камня, который по видимости отождествляет себя с другими камнями, над совокупностью камней».

Как быть? Что делать? Каким образом выйти из этого тупика? Я возвращаюсь к тому месту, где Сент-Экзюпери говорит о калеке, женщине-инвалиде, которая сидит у своего окна и смотрит на улицу. «Когда я был маленький… – пишет Экзюпери и ставит многоточие. – Я возвращаюсь к своему раннему детству. Детство, этот огромный край, откуда приходит каждый! Откуда я родом? Я родом из моего детства, словно из какой-то страны. <…> Подлинная беспредельность не воспринимается глазом. Она доступна только духу. Ее можно сравнить с языком, потому что язык связывает между собой всё». Подлинная беспредельность… Экзюпери она открылась в детстве.

«Внутренняя жизнь молящегося доминиканца насыщена до предела. Человеком в полной мере он становится именно тогда, когда, простершись ниц, неподвижно застывает в молитве. Внутренняя жизнь Пастера, когда он, затаив дыхание, склоняется над своим микроскопом, насыщена до предела. В полной мере человеком Пастер становится именно тогда, когда наблюдает. Тут он идет вперед. Тут он спешит. Тут он шествует гигантскими шагами, хотя сам он неподвижен, и тут ему открывается беспредельность. … Беспредельность, дарованная мне домом моего детства или моей комнатой в Орконте, беспредельность, постигнутая Пастером благодаря тому, чтó он увидел под микроскопом, беспредельность, открываемая поэмой, – всё это хрупкие и неоценимые блага, которыми награждает только духовная культура…»

Как сохранить это хрупкое чувство беспредельности в себе? Только через безусловное уважение к личности каждого. Видеть друг в друге не человека, а именно личность с ее неповторимостью и уникальностью – вот к чему зовет Сент-Экзюпери, вот в чем он упрекает гуманизм минувших веков, который видел в каждом из нас Человека, но не личность, и, воспевая Человека, забывал об удивительной уникальности и неповторимости каждого из нас.

«…Чтобы обратить Человека в свою веру, нужно не отсечь его, а объяснить ему его роль, указать цель для его устремлений и предоставить ему сферу приложения сил. Обратить в свою веру всегда значит освободить. Собор может приобщать к себе камни, и они обретают в нем смысл. Но груда камней ничего к себе не приобщает, и, не обладая такой способностью, она давит». Мне кажется, здесь Сент-Экзюпери дает точное определение тому, каким должно быть общество – и каким оно бывает. Как страшно: быть грудой камней, которая давит.

Экзюпери не считал себя церковно верующим человеком. Он считал, что вместе со своими современниками он что-то унаследовал от христианства, но уже сам христианином не являлся. Так он считал, но я беру на себя смелость утверждать, что писатель ошибался: он был христианином и верил во Христа, но только пытался (и это у него получилось) рассказать о своей вере, используя принципиально новый язык.

«Фермер молча режет хлеб. Дневные заботы придали ему суровую, благородную важность. И, словно совершая священный обряд, он делит этот хлеб, быть может, в последний раз». Идет Вторая мировая война, война, которая уничтожает человеческую личность, которая превращает людей в массу и, как танк своими гусеницами, проходит по личности каждого и каждой. Именно в это время пишет Экзюпери свою книгу.

Я думаю, что многие люди в нашей стране тоже, как и Экзюпери, были верующими, хотя сами об этом не знали. Но в своих поступках они проявили себя верующими. Особенно в годы войны.

Вы говорите сейчас о чрезвычайно важных и глубоких вещах. Мне всегда было страшно брать в руки книги этого писателя – пацифиста, который стал военным летчиком в годы Второй мировой войны. Потому что он понимал, что мир, Европу, и землю в целом, и наше будущее надо спасать. Он, оставивший нам «Маленького принца», стал военным летчиком. Парадокс… Подвиг… Подвиг самоотречения.

Мне никогда не приходило в голову, что он мог осуждать наш строй. Когда Экзюпери это писал, шла война, которую возглавляла наша страна и которая была освободительной для всего человечества. Если можно, подтвердите чем-нибудь еще Вашу мысль о том, что Экзюпери осуждал наше общество.

Нет, не наше общество, конечно, а тот строй, при котором мы жили. И, наверное, это очень важно: любя Россию, видеть и те недостатки, которые есть внутри нее. Мне представляется, что одним из таких ярких примеров людей, которые любили Россию и при этом бичевали в ней недостатки, был известный всем по программам Би-би-си Анатолий Максимович Гольдберг. Анатолий Максимович регулярно выступал со своими обзорами, в которых очень резко анализировал и безжалостно критиковал коммунистический строй. И вот как-то на Би-би-си в одной из программ была устроена дискуссия по поводу гастролей Художественного театра в Англии. Участники дискуссии начали с того, что единодушно осмеяли какой-то советский спектакль, который был привезен Художественным театром: то ли «Сталеваров», то ли что-то в этом роде. И после этого кто-то из участников решил так же быстро и так же ловко разделаться с Чеховым, показав, что и «Вишневый сад» – это тоже такая же чепуха. И Гольдберг ему ответил. И тогда все, кто слушал эту программу, поняли, что этот человек бесконечно любит Россию и русскую культуру, но это не мешает ему быть очень жестким критиком того режима, в условиях которого в то время жила страна.

То же касается и Сент-Экзюпери. Да, он понимал, что русские люди сегодня вместе с французами сражаются против «гидры фашизма». Но что такое власть массы, он тоже увидел во время своей поездки по СССР в конце 1930-х годов и тоже об этом рассказал…

Слово «ответственность» было для Сент-Экзюпери одним из ключевых. Как раз в «Военном летчике» он говорит о том, что каждый из нас должен быть в ответе за всех – с этого начинается реальность. Коллективной ответственности быть не может, ответственность может быть только личной.

Но вернемся к тому, что говорит Антуан Сент-Экзюпери о хлебе. «Пшеница – это нечто большее, чем телесная пища. Питать человека не то, что откармливать скотину. Хлеб выполняет столько назначений! Хлеб стал для нас средством единения людей, потому что люди преломляют его за общей трапезой. Хлеб стал для нас символом величия труда, потому что добывается он в поте лица. Хлеб стал для нас непременным спутником сострадания, потому что его раздают в годину бедствий. Вкус разделенного хлеба не сравним ни с чем. И вот теперь вся сила духовной пищи, духовного хлеба, который будет рожден этим полем, находится под угрозой. Завтра мой фермер, преломляя хлеб, быть может, уже не будет служить той же домашней религии. Завтра, быть может, этот хлеб уже не затеплит тот же свет в глазах его близких. Ведь хлеб – это то же, что масло в светильнике. Он так же претворяется в свет».

Мне кажется, что в этом месте Сент-Экзюпери объясняет нам, почему Христос во время Тайной Вечери взял именно хлеб со словами «Примите, ядите…» «Хлеб стал для нас средством единения людей, – пишет Экзюпери, – потому что люди преломляют его за общей трапезой… Вкус разделенного хлеба не сравним ни с чем… Ведь хлеб – это то же, что масло в светильнике. Он так же претворяется в свет».

Обращаю ваше особое внимание на этот текст. Это фрагмент двадцать четвертой главы «Военного летчика». Если есть возможность, прочитайте это место потом еще и еще раз. И тогда давайте снова спросим друг друга: кто он, Антуан Сент-Экзюпери? Христианин или нет?

Мне представляется, что именно в то время, именно к концу первой половины XX века человечество вновь начинает обретать связь со Христом, начинает входить в христианство. Я сознательно не употребляю слово «возвращаться», потому что в христианство возвратиться невозможно. В христианство можно только войти. Но подчеркиваю, что это действительно происходит после трех веков, о которых мы с вами тоже говорили, и говорили довольно много: трех веков неуклонного отхода от христианства, неуклонного ухода от Христа, который, безусловно, прослеживается в культуре XVII, XVIII и XIX веков. И не будем же мы с вами, в конце концов, так неблагодарны и так циничны, для того чтобы осуждать, допустим, Марка Твена за то, что он порвал с христианством, за то, что он смеялся над Библией, за то, что он считал: Церковь – всё равно какая, католическая или протестантская, епископальная или пресвитерианская, баптистская, – любая Церковь обманывает человека. Так считал Марк Твен, но не будем же мы за это исключать его из числа великих писателей, вырывать его из своего сердца или сжигать его книги. Конечно же, нет. Задача наша заключается в другом: понять, почему эти люди шли таким путем, почему эти люди уходили от Бога.

Я почитаю Марка Твена и считаю, что о Христе и христианстве этот насмешник сказал гораздо больше, чем те, кто говорит об этом пространно и медоточиво. Он ведь оплакивает человека и человечество. А чтобы это не было так страшно, он смеется. Поэтому я всем рекомендую прочесть его «Встречи с сатаной».

Да, спасибо Вам. И, коль скоро Вы вернули нас к теме творчества Марка Твена, я хочу сказать, что великие писатели XIX века, те, которые противопоставляли себя не только Церкви, но и Богу, и заявляли о своем безбожии, и смеялись над Библией, – не могут быть нами отвергнуты, потому что в их творчестве тоже была искра Божья, и иногда своей насмешкой они делали Божье дело много лучше, чем другие, как Вы сказали, «медоточивыми устами».

Меня поразили слова о том, что груда камней может раздавить. Может, поэтому Христос и создает Церковь как малое стадо, чтобы она не давила окружающих?

Груда может раздавить, но даже маленькая куча камней может раздавить. Так что дело все-таки не в размерах, а в том, чтобы из этих камней созидался собор. Он может быть огромным, как наш Успенский собор во Владимире, как парижский Notre-Dame или собор в Кёльне. Он может быть маленьким, как церковь Покрова на Нерли. Но он должен быть построен.

Может быть, обращение к Христу европейской цивилизации основано на поиске конечного смысла?

Что касается смысла, то именно о смысле Антуан Сент-Экзюпери говорит много и очень серьезно. И я, кажется, уже приводил вам этот фрагмент из его книги сегодня. «Чтобы обратить человека в свою веру, нужно не отсечь его, а объяснить ему его роль, указать цель для его устремлений и предоставить ему сферу приложения сил». Обрести смысл, помочь это сделать. Не указать, в чем смысл, но помочь человеку самому обрести этот смысл.

Когда человек перестает думать о плотском, о своей материальной жизни, тогда ему открывается смысл того, что значит взять на себя иго Христово…

На самом деле всё совсем не так просто. Потому что можно не думать о материальном, можно пытаться жить, как птица небесная, – и всё равно не стяжать дар Духа, не стать нищим духом, не понять, в чем тот смысл, к которому зовет нас Христос. Но можно, обладая даже большим имуществом, быть христианином и понять, куда ведет нас Христос. Поэтому рассуждать так прямолинейно, как это делал Мао Цзэдун, когда говорил, что всё хорошее заключено в бедности, а в богатстве всё плохое, – это все-таки абсолютно не тот путь. По нему я не советую идти никому. И бедность может быть безблагодатной и проклятой, и богатство может быть благословенным.

Как Вы считаете, есть ли какая-то аналогия между Экзюпери и Аркадием Гайдаром, у которого руки были по локоть в крови – и в то же время он писал неплохие детские рассказы?

Честно говоря, я аналогии не вижу. Потому что все-таки Аркадий Гайдар был пропагандистом идеи коллектива и бойцом идеологического фронта. Сент-Экзюпери ни на каких идеологических фронтах не сражался. Это был человек, который говорил о свободе духовной и который, в общем, знал, что такое свобода. И, подчеркиваю, будучи военным летчиком, он оставался пацифистом.

Известно, что Антуан Сент-Экзюпери, будучи военным летчиком, никогда не сбрасывал бомбы не только на жилые объекты, но даже не бомбил железные дороги и мосты. И его командование об этом знало.

Это действительно очень ценное замечание. Я повторяю и не устану повторять, что этот человек в мундире военного летчика был пацифистом. И сегодня он учит нас своими книгами, как в самых трудных условиях оставаться пацифистом. Сегодня мы это слово употребляем в дурном смысле. Но ведь оно же взято из Евангелия! Это Нагорная проповедь: «Блаженны миротворцы, ибо они сынами Божьими нарекутся»[42].

Хочу привести вам еще один фрагмент. «Мы не сумели воплотить в себе духовную общность людей всего мира. Если бы мы это сделали, мы спасли бы и мир, и самих себя. Мы не осилили этой задачи. Каждый отвечает за всех. Отвечает только каждый в отдельности. Только каждый в отдельности отвечает за всех, – третий раз произносит Экзюпери одну и ту же фразу. – Я впервые постигаю одну из тайн религии, породившей духовную культуру, которую я считаю своей: “Принять на себя бремя грехов человеческих…” И каждый принимает на себя бремя всех грехов всех людей». Вот, кажется, это и называют богословы подражанием Христу, используя термин, взятый у апостола Павла[43].

Проясните, пожалуйста, смысл отрывка, с которого Вы начали передачу. Я, кажется, чего-то недопоняла.

«В каком-нибудь тихом городке сквозь серую дымку дождливого дня я вижу, – пишет Сент-Экзюпери, – калеку-затворницу, задумчиво сидящую у своего окошка. Что она есть? Что из нее сделали? О духовной культуре этого городка я буду судить по насыщенности ее внутренней жизни». Мне представляется, что этой фразой сказано чрезвычайно много, может быть даже всё. О том, насколько здоровы мы с вами духовно, будем судить по насыщенности внутренней жизни того инвалида, который не выходит из дома, который отрезан от мира. Как складываются наши отношения с ним? Что мы ему даем и чего не даем? Вот он, главный вопрос, который непременно встает перед любой цивилизацией. Вот оно, мерило духовного здоровья любого общества.

Я напоминаю вам, что в сегодняшней нашей передаче мы попытались с вами вчитаться в книгу Антуана Сент-Экзюпери «Военный летчик». Эта книга была написана в годы Второй мировой войны, издана вне Франции и потом завезена туда, в оккупированную Францию, как контрабанда. Это книга, которую читали борцы французского Сопротивления, среди них русские люди тоже, – читали и понимали, что на самом деле война не проиграна. Не только Вторая мировая война, но и та, которая идет со злом, и не при помощи оружия, а при помощи любви.

Путь к Богу Антуана Сент-Экзюпери

3 марта 1998 года

Мне хотелось бы продолжить сегодня наш разговор об Антуане Сент-Экзюпери, о его взгляде на мир, о его поисках и открытиях; разговор о том, как шел этот человек к Богу и как открывал Его для себя, для своих современников и, наверное, для нас с вами тоже.

«Я понимаю происхождение братства между людьми, – писал Экзюпери. – Люди были братьями в Боге. Братьями можно быть только в чем-то. Если нет узла, связывающего людей воедино, они будут поставлены рядом друг с другом, а не связаны между собой. Нельзя быть просто братьями».

Размышляя над этой фразой, приходишь к пониманию того, что именно в тот момент, когда человек решил, что он перерос Бога, что Бог ему больше не нужен, и начало умирать то подлинное, настоящее человеческое братство, которое действительно было открыто некогда Иисусом.

«Мир стал пустыней, – пишет Сент-Экзюпери. – И все мы жаждем найти в ней товарищей; ради того, чтобы вкусить хлеба среди товарищей, мы и приемлем войну. Но чтобы обрести это тепло, чтобы плечом к плечу устремиться к одной и той же цели, совсем не к чему воевать. Мы обмануты. Война и ненависть ничего не прибавляют к радости общего стремительного движения. Чего ради нам ненавидеть друг друга? Мы все заодно, уносимые одной и той же планетой, мы – команда одного корабля. Хорошо, когда в споре между различными цивилизациями рождается нечто новое, более совершенное, но чудовищно, когда они пожирают друг друга».

Эти слова были написаны во время Второй мировой войны. Но как актуально звучат они сегодня!

«Когда мы осмыслим свою роль на земле, пусть самую скромную и незаметную, тогда лишь мы будем счастливы. Тогда лишь мы сможем жить и умирать спокойно, ибо то, что дает смысл жизни, дает смысл и смерти».

Вот еще одно, как мне представляется, очень важное открытие: мы именно потому зачастую не видим смысла в смерти, что мы ничего не знаем о смысле жизни. Одно связано с другим очень тесно. Почему? Почему мы не знаем сегодня ничего или знаем так мало о смысле жизни? Наверное, по той причине, что мы вообще очень много знаем. «Последний школяр на отделении точных наук, – пишет Сент-Экзюпери, – знает о законах природы куда больше, чем знали Декарт и Паскаль. Но способен ли школяр мыслить, как они?» Не только больше, чем Декарт и Паскаль, но больше, чем Ньютон, больше, чем Платон и Аристотель, больше, чем любой из ученых прошлого и в том числе недавнего прошлого. Но, повторяю я вместе с Экзюпери, способен ли школяр мыслить, как они?

«Все мы, – пишет дальше Сент-Экзюпери, – кто смутно, кто яснее – ощущаем: нужно пробудиться к жизни». Именно в силу того, что человеку сегодня так трудно пробудиться к жизни, он и блуждает в этом мире, как потерянный. Именно поэтому ему сегодня так трудно, именно поэтому он открывает для себя сегодня мир как нечто со знаком минус, мир, который полон не гармонии, а совсем наоборот – дисгармонии.

Да, действительно это так. Мир выглядит страшным. Сент-Экзюпери едет в переполненном вагоне и видит целый народ, погруженный в тяжелый сон. «Большие наголо обритые головы перекатывались на деревянных скамьях. Мужчины, женщины, дети ворочались с боку на бок, словно пытаясь укрыться от непрерывного грохота и тряски, что преследовали их и в забытьи. Даже сон не был им надежным приютом. <…> Сажусь напротив спящей семьи. Между отцом и матерью кое-как примостился малыш. Но вот он поворачивается во сне, и при свете ночника я вижу его лицо. Какое лицо! От этих двоих родился на свет чудесный золотой плод. Эти бесформенные тяжелые кули, – говорит Сент-Экзюпери, глядя на родителей младенца, – породили чудо изящества и обаяния. Я смотрел на гладкий лоб, на пухлые нежные губы и думал: вот лицо музыканта, вот маленький Моцарт, он весь – обещание! <…> Но… маленький Моцарт, как и все, попадет под тот же чудовищный пресс. И станет наслаждаться гнусной музыкой низкопробных кабаков. Моцарт обречен. <…> Язва поразила не отдельного человека, она разъедает всё человечество», – восклицает писатель. А абзацем выше говорит: «Люди растут без садовника». И заканчивает книгу «Планета людей» словами: «Один лишь Дух, коснувшись глины, творит из нее Человека».

Вот она, исповедь Сент-Экзюпери, про которого мы всё не можем решить: верил он в Бога или нет. Он сам нам прямо и абсолютно ясно говорит здесь о своей вере. Но писатель понимал, что Бог, которого он, летчик и поэт (наверное, он был бы мореплавателем с его характером, если бы жил не в XX, а в XVI или XVII веке), наощупь, как-то неожиданно сам для себя открыл, – сегодня отвергнут цивилизацией, отвергнут как часть того мира, который ушел в прошлое, как часть той истории, которая закончилась.

Но вот еще один текст, в котором мы видим духовный поиск Экзюпери, текст, который свидетельствует о том, что он ищет, и ищет не для себя (для себя он, может быть, уже нашел), а для своих современников. «Проходя мимо Нотр-Дам, Бернис зашел в собор. Его поразила огромная толпа молящихся; он прислонился к колонне. “Почему вдруг я оказался здесь?” – недоумевал он. Да хотя бы потому, что здесь каждая минута вела куда-то. А там, снаружи, они уже никуда не вели. Именно: “Там минуты уже никуда не ведут”. И, кроме того, ему хотелось разобраться в себе, отдаться вере как некой философской концепции. <…> Ему внезапно показалось, что он снова стоит на перепутье и что вся жизнь его прошла вот в таких попытках к бегству. Первые слова проповеди взволновали его, как сигнал к отплытию. “Царство Небесное, – начал проповедник, – Царство Небесное…” Опершись вытянутыми руками на широкие перила кафедры, проповедник склонился над толпой».

Я напоминаю вам, что мы с вами продолжаем сегодня размышлять о духовных поисках и открытиях Антуана Сент-Экзюпери, автора «Маленького принца», автора «Планеты людей» и других замечательных книг. Книг, которые нельзя назвать романами, нельзя назвать и записками, книг, которые больше всего напоминают дневник или исповедь, а иногда превращаются в настоящие философские эссе и даже трактаты.

«Когда рыбак из Галилеи…» – продолжал проповедник. Он «бросал в толпу бессвязные слова, которые тянули за собой вереницы ассоциаций, оставлявших долгий отзвук. …казалось, что он медленно и упорно расшевеливает толпу… “Если бы вы знали… Если бы вы знали, сколько любви…” Он запнулся, задыхаясь: он был слишком взволнован, чтобы выразить всё, что его переполняло. Самые ничтожные, самые избитые слова казались ему насыщенными таким глубоким смыслом, что он уже не в состоянии был выбирать среди них самые весомые… Он умолк, и толпа всколыхнулась, как море. Потом он нашел нужные слова и заговорил. Он говорил с поразительной убежденностью, орудуя словами, как грузчик, уверенный в своей силе. В то время как он заканчивал последнюю фразу, его осеняли мысли, возникавшие где-то вне его, и он подхватывал их, словно перекидываемый ему груз, уже заранее смутно предугадывая тот образ, в который он эти мысли воплотит, ту формулу, в которой он передаст их толпе».

Итак, проповедник здесь выглядит, как грузчик, который подхватывает перекидываемый ему груз.

«“Придите ко Мне все отчаявшиеся в бесплодных усилиях. Придите ко Мне все отчаявшиеся в логике, не приводящей ни к чему, кроме мертвых законов…” Он раскрыл руки: “Потому что Я тот, Кто приемлет вас. Я взял на себя грехи мира. Я взял на себя его зло. Я взял на себя ваше отчаяние…”»

Понятно, что этот проповедник в книге Сент-Экзюпери говорит не от своего имени. Он говорит от имени Христа. И это понимает автор, и это понимают его слушатели, и это понимает он сам, этот неизвестный нам проповедник.

«Проповедник взволнован. “Из ваших страстей, скупых, жестоких и безнадежных, о нынешние любовники, Я сотворю человеческие чувства, – придите ко Мне. Из ваших плотских влечений, из вашей неудовлетворенности Я сотворю человеческое… придите ко Мне…” Бернис чувствует глубокое отчаяние этого человека… “Потому что Я тот, Кто возлюбил вас. <…> Один лишь Я могу вернуть человека самому себе”. Священник умолк. В изнеможении он повернулся к алтарю. <…> Он чувствовал себя нищим»[44].

Итак, «один лишь Я, – говорит Христос устами неизвестного священника в книге Антуана Сент-Экзюпери, – могу вернуть человека самому себе». Человек потерялся. Он ищет дорогу, ищет уже не дорогу даже, а самого себя и найти не может. Христос, только Христос может вернуть человека ему самому. Но это не всегда возможно, потому что люди сегодня забыли эту дорогу – дорогу, которая ведет к Богу.

Сегодня (когда я говорю это слово, то имею в виду, разумеется, эпоху Экзюпери, эпоху Второй мировой войны) забыли эту дорогу, потому что приравняли христианство, веру в Бога, Евангелие и Церковь к той культуре, которая осталась в прошлом, к той культуре, которая сегодня уже может быть только объектом изучения. Да, наверное, это действительно так, потому что мы знаем, что век XIX был веком массового ухода из Церкви, массового отхода от Бога, от веры. А в результате что? «Тоска. Это когда жаждешь чего-то, – пишет Экзюпери, – сам не знаешь чего. Оно существует, это неведомое и желанное, но его не высказать словом… Человек открыл в себе это море тоски и не знает, что с ним делать. Но вот идет она, эта страшная и чудовищная война. Ночь высится, как собор». Сравнение, на первый взгляд, кажется неожиданным.

Экзюпери вспоминает фронтовую школу, «приютившуюся в каком-то укрытии, сложенном из камня, словно жилище первобытного человека». «В этой школе, – говорит он, – один капрал преподавал ботанику. В грубых руках капрала был цветок мака. Он осторожно разнимал его лепестки, приобщая своих заросших бородами учеников к тихим таинствам природы. И солдаты слушали его с наивной тревогой. Они так старались понять, эти уже старые, очерствевшие от жизненных тягот люди. Но им сказали: “Вы – темные, вы – звери, вы только вылезаете из своего логова. Нужно догонять человечество!” И, тяжело ступая, они спешили вдогонку… Я присутствовал при пробуждении сознания, подобном прорастанию зерна. Родившись из глины в доисторической ночи, оно постепенно поднялось до Декарта, Баха или Паскаля, до этих высочайших вершин. Так растет дерево. Именно в этом таинство жизни. Только она вбирает питательные соки из земли и возвышает свой росток вопреки закону притяжения. Какое воспоминание – эта ночь, подобная собору… Душа человека, раскрывающая свои стрельчатые своды и шпили… И мы – караван паломников, бредущих по черной, иссохшей, усыпанной звездами земле».

Повторяю, идет Вторая мировая война. А что пишет Сент-Экзюпери? «Мы безотчетно ищем новое Евангелие, возвышающее нас над нашими временными верованиями, ведь из-за них проливается слишком много человеческой крови. Мы на пути к грозовому Синаю».

«Мы ищем новое Евангелие», – говорит писатель. Обратите внимание на слово «новое». Он не говорит о том, что человечество ищет другое Евангелие. Нет, именно новое. Евангелие всегда ново. «Заповедь новую даю вам»[45], – говорит Иисус ученикам в прощальной беседе. Новую не в том смысле, что она противопоставлена какой-то старой, прежней заповеди, а в том, что она новая навсегда, в том, что она всегда будет новой. Потом это место замечательно прокомментирует святой Ириней Лионский, который скажет о постоянной novitas, новизне христианства. И в конце концов во время Тайной Вечери Христос тоже говорит о Крови Нового Завета[46]. Латинский перевод этой фразы расшифровывает смысл греческого слова: нового и вечного, novi et aeterni testamenti. Что значит это прибавленное слово «вечный»? Оно не искажает, а раскрывает смысл греческого прилагательного: нового не в смысле антонима чему-то старому, нового не в смысле второго, но нового навсегда завета. Евангелие, когда берешь его в руки, удивляет тем, что эти слова уже напечатаны, тем, что краска успела высохнуть, потому что они всегда до предела новые.

«Мы безотчетно ищем новое Евангелие, возвышающее нас над нашими временными верованиями. Ведь из-за них проливается слишком много человеческой крови». Из-за тех временных верований, к которым пришло человечество в конце XIX и начале XX века.

«Один лишь Дух, коснувшись глины, творит из нее Человека!» – восклицает Экзюпери. Почувствовать Божье дыхание в этом мире, где всё так трудно, где, казалось бы, царствует дисгармония, абсолютно необходимо, потому что только тогда обнаружится выход из тех тупиков, в которые забрело человечество.

«Братьями можно быть только в чем-то. Если нет узла, связывающего людей воедино, они будут поставлены рядом друг с другом, а не связаны между собой». Бог возвращает людям их братство, если мы чувствуем Его присутствие в мире. Антуан Сент-Экзюпери почувствовал Божье присутствие во вселенной в страшные годы Второй мировой войны. Он говорит о том, что Францию сегодня спасет только чудо; но, наверное, это чудо произошло не с ним одним и не только с французами. Потому что, как это ни парадоксально, но именно после Второй мировой войны человечество начинает заново открывать для себя Евангелие. Происходит новая встреча со Христом на дорогах жизни у самых разных людей в самых разных странах.

Великий пост, который уже идет и который открывает перед нами новые возможности, дан нам прежде всего для того, чтобы выстроить наши отношения друг с другом. В сущности, именно об этом, об отношениях наших друг с другом говорит молитва Ефрема Сирина[47] – ни о чем другом. Об отношениях наших друг с другом, которые рассыпаются, когда из них уходит Бог, когда мы сами почему-то прогоняем Его из них, говорит в своих книгах Антуан Сент-Экзюпери.

Мне кажется, что политика – часть нашей жизни, ведь мы живем в мире, а не на Афоне. И священники должны делиться с нами своими размышлениями на любые темы нашей жизни.

Да, Вы абсолютно правы, потому что, действительно, нам иногда хочется о чем-то просто-напросто не говорить, чего-то не видеть. Но нельзя быть страусом, который прячет свою голову под крыло и думает, что он находится в безопасности. Поэтому иногда приходится говорить о вещах неприятных и даже очень неприятных. Иногда приходится размышлять на темы, на которые хотелось бы не думать. Но ничего не поделаешь, жизнь есть жизнь. И если мы будем пытаться преодолевать рифы, то мы научимся их преодолевать и выходить из самых разных испытаний.

Что же касается того, что учить или наставлять мы должны сегодня друг друга… Думаю, что Вы правы: нам необходимо делиться друг с другом нашей точкой зрения, делиться нашим опытом. Сегодня очень трудно сказать, кто ученик, а кто учитель. Задача сегодняшнего человека заключается не столько в том, чтобы учить кого-то, сколько в том, чтобы делиться друг с другом тем, чтó нам открывается, тем, чтó мы приобретаем, читая книги, размышляя, учась. Но ведь это не только сегодня было; наверное, это было всегда, не случайно же говорил еще Сенека в Риме в I веке новой эры: Docendo discimus, «обучая других, учимся сами», одно от другого неотделимо. Главное все-таки учиться самому, и тогда, может быть, благодаря тому, что учусь я, кто-то чему-то научится от меня. Не мною будет научен, а от меня научится.

Канон Андрея Критского – это диалог ума с душой? Что бы Вы сказали об этом жанре?

Я боюсь делать вот такое жесткое утверждение, какое сделали сейчас Вы. Все-таки Канон Андрея Критского – это прежде всего молитва, это вопль человеческого «Я», адресованный Богу. Хотя иногда внутри этого вопля действительно начинается диалог человека со своей собственной душой. «Душа, душа моя, восстани, что спиши!» – обращается гимнограф, обращается молящийся к своей собственной душе. Но мне представляется, что это обращение к своей собственной душе имеет библейское происхождение – как в 102-м псалме: «Благослови, душа моя, Господа» или в 145-м: «Хвали, душа моя, Господа». Важно, что душа в библейском понимании этого слова – это не нечто противоположное уму, душа – это и есть как бы человеческое «Я». Значит, обращаясь к своей душе, человек обращается к самому себе, зовет самого себя к новой дороге, которая открывается перед нами, которую перед нами открывает Бог. Вот об этом надо говорить.

Не было ли влияния духовности ислама и восточных религий на творчество Экзюпери? Это ощущается в его незаконченной книге «Цитадель».

Мне кажется все-таки, что об исламе писатель знал очень мало. Да, он жил среди мусульман. Да, ему очень нравились его соседи, когда он жил в пустыне, в Марокко. Об этом он неоднократно писал в письмах своей матери, рассказывая ей об этих людях, рядом с которыми он живет. Но при этом он сравнивал себя с христианским монахом, который живет среди мусульман и делится с ними едой, делится с ними той любовью, которая живет в его сердце. Он, правда, нигде не упоминает этого имени, но у меня иногда создается впечатление, когда я читаю его письма матери, написанные из Африки, что он мысленно сопоставляет себя с братом Шарлем де Фуко, – есть у меня такое предположение. Повторяю, что о влиянии ислама на духовность Сент-Экзюпери я ничего не знаю. Но что касается конкретных мусульман, среди которых он жил, безусловно, к ним у него было очень доброе и очень мудрое, подлинно христианское отношение. Поразительно, но можно просто-напросто взять две книги: «Carnets» («Записные книжки») брата Шарля и письма Сент-Экзюпери матери, – и мы увидим, что два эти человека, два француза, один – монах и священник, другой – военный летчик, говорят об одном и том же и почти одними и теми же словами.

Повторяю, что я не знаю, читал ли он Коран и другие книги об исламе. Я знаю, что в юности, в 1918 году, еще в лицее, в абсолютно светской Франции Антуан Сент-Экзюпери читал Библию. И он пишет матери: «Какое чудо, какая простота, какое величие стиля и часто – какая поэзия! Все законы морали поражают своей продуманностью и красотой. Это великолепно!» Дальше он спрашивает у своей матери, есть ли у нее Притчи Соломона, есть ли у нее Песнь Песней, читала ли она Экклезиаста. Для него очень важно, чтобы не только он, но и она знала эти тексты и обращалась к ним. Потому что так часто бывало в прежние времена во Франции, что люди, считавшие себя верующими и в течение всей своей жизни каждое воскресенье ходившие в церковь, при этом никогда не читали Библии. Раньше так было, теперь этого уже, к счастью, не бывает. Теперь все-таки наша вера зиждется на прикосновении к слову Священного Писания.

Разрешите, пожалуйста, для меня такое противоречие. Написано: «не любите мира и всё, что в нем». И в то же время люди живут в мире и должны налаживать отношения между собой… И объясните, что такое «похоть очей»[48]. Не имеется ли в виду негативное отношение к искусству?

«Мир» в словаре Первого послания апостола Иоанна Богослова, из которого Вы взяли этот стих, значит «общество», society по-английски, société по-французски. Это те отношения между людьми, которые люди установили сами, без Бога, вне Бога и зачастую отрицая Бога. Апостол и евангелист предлагает нам не любить этих отношений. Жить, держась друг за друга, не опираясь на эти отношения, которые сложились в обществе без Бога и вне Бога, а искать других, новых отношений, которые бы были основаны на Боге.

Вот как раз об этом говорит Сент-Экзюпери. С этого мы начали сегодняшнюю передачу. И поскольку мне тема эта и текст этот кажутся очень значимыми, я к нему возвращаюсь. «Братьями можно быть только в чем-то. Если нет узла, связывающего людей воедино, они будут поставлены рядом друг с другом, а не связаны между собой». Вот «мир» – это как раз поставленность людей рядом друг с другом, когда Бог как узел, связывающий нас, нами изгоняется из вселенной. Вот этот «мир» и призывает нас не любить апостол и евангелист Иоанн Богослов.

Что касается похоти очей, то здесь, прежде всего, речь идет о жадности, а жадность имеет самые разные проявления, жадность и зависть. Когда апостол говорит о похоти очей, он призывает нас вспомнить о десятой заповеди, которую, я надеюсь, вы все знаете по книге Исход[49] или хотя бы по катехизису. Значит, речь идет все-таки не об искусстве, а именно о десятой заповеди.

Как случилось, что Канон Андрея Критского не нашел никакого отклика в сознании Западной Церкви?

Вы не совсем правы, когда говорите, что Канон не нашел отклика на Западе. Еще в Средние века Канон преподобного Андрея Критского был переведен на латинский язык. В настоящее время есть переводы Канона на французский и на итальянский языки; есть перевод на немецкий язык, очень неплохо сделанный. А что касается итальянского перевода, то он просто прекрасен, в отличие от вариантов перевода Канона на современный русский язык. Если о них еще можно пока говорить, что это материалы для будущего перевода, то на итальянский язык Канон уже переведен превосходно. И действительно, его можно читать, чувствуя молитвенную силу и красоту слога. Он адекватен во многом и греческому, и славянскому текстам, потому что переводчик имел в виду не только греческий оригинал, но и славянский перевод.

Естественно, что богослужебный чин на Западе складывался таким образом, что греческий канон в этот чин не вписывается. Поэтому в качестве элемента богослужения Канон Андрея Критского в Западной Церкви не звучит. Но это не значит, что он не привлекает внимание христиан на Западе, это не значит, что он не звучит в домашней молитве, что ему не посвящаются богословские исследования. Можно сказать, что Запад открыл для себя Канон преподобного Андрея Критского еще в Средние века, и до сих пор христиане Запада с ним не расстаются. Что касается немецкой книги, о которой я уже упомянул, – в ней содержится перевод на немецкий язык Канона Андрея Критского, всего Великого повечерия, акафиста Страстям Христовым, акафиста Матери Божьей и еще довольно большого числа тех богослужебных текстов, которые звучат в греческой Церкви и в Церкви православной на Руси. Так что о теме, которую Вы сейчас затронули – теме интереса к восточному молитвенному творчеству, к восточному молитвенному порыву на Западе, – можно говорить очень много.

Но я все-таки напоминаю, что сегодняшняя наша передача посвящена Антуану Сент-Экзюпери и той дороге к Богу, которую этот удивительный человек открыл для себя и открыл для своих современников. В советские времена Евангелие было недоступно, людям о Боге не говорили, и, воспитанные в традиции, в которой даже само слово «Бог» не звучало, люди были начисто отрезаны не только от Церкви, но и от Бога. Удивительно, но в это время через книги Сент-Экзюпери: «Маленький принц», «Военный летчик», «Планета людей» – очень многие наши с вами современники открывали для себя Бога, зачастую даже не зная слова «Бог». Поэтому мы – люди конца XX века – не можем не вспоминать с огромной благодарностью этого промелькнувшего так быстро в нашей жизни и так рано ушедшего от нас удивительного человека.

Антуан Сент-Экзюпери: «Цитадель»

8 апреля 1998 года

«Не смешивай любовь с жаждой завладеть, которая приносит столько мучений. Вопреки общепринятому мнению, любовь не причиняет мук. Мучает инстинкт собственности, а он противоположен любви. Любя Господа, я, хромой, ковыляю по каменистой дороге, чтобы поделиться своей любовью с людьми. Мой Бог не раб мне. Я сыт тем, чем Он оделяет других. Истинную любовь я распознаю по неуязвимости. Умирающий во имя царства не обижается на него. Можно жаловаться на неблагодарность одного человека, другого, но можно ли говорить о неблагодарности царства? Царство создано твоими дарами, и как жалка будет арифметика, если ты потребуешь от царства возмещения почестями. Положивший жизнь на возведение храма – переливает себя в него, он любит свой храм и не видит от него ни в чем обиды. Настоящая любовь начинается там, где ничего не ждут взамен. Чтобы научить человека любить людей, нужно научить его молиться, потому что молитва безответна»[50].

Это цитата из книги, которая называется «Цитадель». Автор этой книги – Антуан Сент-Экзюпери. Само слово «цитадель», которым Экзюпери озаглавил свою самую большую по объему книгу, взято из Псалтири. В славянском и в русском переводах оно выглядит как «твердыня». Разумеется, речь идет о Боге. Главное, ключевое, если хотите, слово этой книги – «Господи». Именно как обращение.

Книга эта не имеет ни конца ни начала… В ней, если так можно выразиться, заключено множество других книг. Про нее даже нельзя сказать, прозой написана она или стихами. Одна известная переводчица, как рассказывает Юрий Стефанов, на его вопрос, не собирается ли она взяться за «Цитадель», потому что, сказал Стефанов, без знакомства с этой последней, посмертной книгой Антуана Сент-Экзюпери наше представление о его творчестве страдает, мягко говоря, некоторой ущербностью, ответила: «Я попрошу Вас никогда больше не заводить со мной разговор об этой дребедени. “Цитадель” не книга, а ворох черновиков, груда бумажного хлама. Сент-Экзюпери постыдился бы издавать ее в том виде, в каком она до нас дошла. Сплошные повторы, невнятица, дешевая мистика». Вот такую характеристику лет двадцать тому назад, как рассказывает в своей статье Юрий Стефанов, дала – я не берусь утверждать, кто именно, но, во всяком случае, одна из серьезнейших специалисток в области художественного перевода.

Книга, о которой мы с вами начали сегодня говорить, действительно не могла понравиться человеку, воспитанному на принципах, лежавших в основе советского литературоведения. Потому что это книга о Боге, это книга, представляющая собой от начала до конца молитву. Это книга о том удивительном даре, который Бог дает людям, – о любви. Неслучайно поэтому с того места, где Сент-Экзюпери говорит о любви, я начал нашу с вами сегодняшнюю беседу. Разумеется, за неполный час очень трудно рассказать об этом произведении, об этом труде. Поэтому я решил попытаться выделить в нем несколько ключевых слов. Слов, которые автор повторяет из главы в главу, слов, которые здесь особенно дороги для писателя.

Цельность, божественный узел. Часто Экзюпери употребляет на страницах «Цитадели» такое выражение: «Божественный узел, что связует всё воедино». Бог связует воедино всё – вот одно из главных утверждений Экзюпери в «Цитадели».

Бог являет Себя человеку в молчании – еще одно утверждение, которое мы можем найти в самых разных местах этой книги. «…Упражнение в молитве есть упражнение во внутренней тишине. …Любовь начинается там, где ничего не ждут взамен. Любовь – это упражнение в молитвенном состоянии души, а молитвенное состояние души – укрепление во внутреннем покое». О молчании любви говорит Экзюпери. Он говорит о душе, которая должна зазвучать в молчании, он говорит о тишине, в которой человек обнаруживает самого себя. «Тишина, – пишет Экзюпери, – в женщине, вынашивающей дитя. <…> Она ждет ребенка, он раздвигает ей живот. Тишина – хранилище… Тишина в мужчине – он облокотился на стол, он задумался, он питает и питается соком мысли. Тишина позволяет ему знать и не знать. Как благотворно иной раз незнание. Тишина – это отметание вредоносных паразитов и сорняков. Тишина – хранительница и русло его мыслей. Тишина самих мыслей. Отдых пчел – они собрали мед; мед – сокровище, его нужно хранить. Ему нужно созреть. Тишина мысли, растящей крылья, как она не любит тревог ума и сердца!.. Тишина сердца. Чувств. Слов в тебе, ибо хорошо, когда ты становишься ближе к Господу, а Он – тишина вечности».

Тишина делает, в сущности, человека человеком – так утверждает Экзюпери в своей книге, которая, повторяю, называется «Цитадель», то есть твердыня, крепость. Из псалмов берет писатель это название, потому что псалмопевец утверждает: «Только Он – твердыня моя, спасение мое, убежище мое: не поколеблюсь… В Боге спасение мое и слава моя; крепость силы моей и упование мое в Боге». Вот то место из 62-го псалма[51], к которому, в сущности, восходит название книги Антуана Сент-Экзюпери «Цитадель».

Молчание… Повторяю, это одно из ключевых слов этой книги. «Благодаря молчанию Господа, – пишет Экзюпери, – молясь, ты нарабатываешь в своем сердце умение любить. Если Господь тебе откроется, ты истаешь в Нем и сбудешься». Тишина… Молчание… Молчание, в котором нарабатывает человек в своем сердце умение любить. Молчание, в котором человек может выразить то, чего никогда и ни при каких обстоятельствах не выразишь в словах. «Я внимательно всматривался в отношения людей и понял, – пишет Экзюпери, – ум опасен – ум, который верит, что слово передает суть, что в споре рождается истина. Нет, не язык передает меня. Я не знаю таких слов, которые бы меня высказали. Я лишь обозначаю что-то в себе, и ты меня понимаешь в той мере, в какой для тебя открыты иные пути постижения. Например, нас открыло друг другу чудо любви, или мы – дети одного и того же Бога. Если этого нет, я напрасно пытаюсь извлечь на поверхность таящийся во мне мир и неуклюже выговариваю то одно, то другое…» Итак, люди в конце концов понимают друг друга не благодаря словам, а благодаря тому, что их что-то сближает, и обнаруживают это в молчании.

Истина, храм, свобода. Вот еще несколько ключевых слов из этой книги. И еще одно, как мне представляется, очень важное слово – боль. «Достаточно, Господи, погрузить в меня якорь боли, – пишет Антуан Сент-Экзюпери, – чтобы я узнал себя. Ты дернешь за веревку – и я проснусь». Человек действительно просыпается, когда ему становится больно. Больно и в смысле физическом, больно и в смысле психологическом. «Достаточно, Господи, погрузить в меня якорь боли, чтобы я узнал себя». Так пишет Экзюпери в пустыне, в Африке, переживший, подобно пророкам Ветхого Завета, удивительную встречу. Встречу с Тем, Кто есть любовь, встречу с Тем, Кого нельзя увидеть, встречу с Тем, Кто, словно узел, связывает всё воедино, в одно единое целое.

Снова размышляет писатель о любви. «Любви не растратишь. Чем больше даешь, тем больше остается. Когда черпаешь из живого родника, то с каждым днем он щедрее»[52]. Экзюпери пишет о любви, Экзюпери пишет о молитве. И я уже говорил о том, что, в сущности, вся книга его представляет собой непрестанную молитву, отображенную на бумаге. Не случайно так часто он говорит здесь о художниках, о скульпторах, о мастерах, потому что сам он изображает, подобно художнику, то, чтó просыпается внутри его сердца. «Если нет стремления поверить, чему поможет суровость? – пишет Экзюпери. – Если вера умерла и люди ищут новую, чему поможет суровость?» Нет, не суровость приводит человека к Богу, а что-то другое: любовь. Но дорога эта очень непроста, временами трудна и просто не видна. Дорога эта проходит только там, где есть противоречия. «И ты, – обращается писатель к своему читателю, – если хочешь вырасти, позволь противоречиям изнашивать тебя, они – твой путь к Господу. Нет в этом мире другого пути».

Путь к Богу открывает перед нами удивительный свет. Это тот свет, о котором говорит Симеон Богоприимец, восклицая: «…Свет во откровение языков»[53]. Это тот свет Христов, который просвещает всех. Это тот свет, который просвещает всякого человека, грядущего в мир. «А свет? – пишет Экзюпери. – Он вспыхивает иной раз и в куртизанке, и в пьяном солдате». Да, мытари и блудницы иной раз приходят в Царство быстрее праведников.

Книга, о которой мы с вами говорим сегодня – «Цитадель» Антуана Сент-Экзюпери, сколько ее ни читаешь, обнаруживает в себе всё новые и новые глубины. Это особого рода дневник, это особая исповедь. Но только это дневник и исповедь, в котором писатель говорит прежде всего о Боге. «Объединяет, – пишет он, – только Бог, который сделался явью».

Книга Сент-Экзюпери «Цитадель» многократно была предметом самого внимательного изучения французских (и не только французских) литературоведов, философов, психологов, религиоведов. Иногда исследователи называют ее подражанием Корану. Я думаю, что это не совсем так. Скорее, «Цитадель» представляет собой книгу размышлений европейского писателя, воспитанного на христианской культуре, но писателя, который недавно прочитал Коран и был поражен его литературной формой, его поэтикой. В книге «Цитадель» Экзюпери рассказывает о своей личной встрече с Богом, о своем личном озарении. Пушкин, как известно, тоже написал подражание Корану, но это не делает его мусульманином. Думаю, что не делает мусульманином Экзюпери и тот факт, что его поразила поэтическая форма Корана. Если же мы продолжим с вами ту работу, которую предприняли сегодня в начале передачи, и будем продолжать выделять в «Цитадели» у Антуана Сент-Экзюпери ключевые слова, то увидим, что практически все они библейского, а не какого-то другого происхождения.

Последнее ключевое слово, на которое я хочу обратить сейчас ваше внимание, – пустыня. Она оказывается здесь, в «Цитадели», местом встречи с Богом: как в Библии, как в книге Исход, как в псалмах Давида, как у пророков.

Я хотела бы уточнить: в «Цитадели» речь идет о любви к Богу или о любви мужчины и женщины?

Речь идет о любви к Богу и о любви к человеку. Потому что, я думаю, мы все знаем из Нового Завета, из Первого послания Иоанна Богослова, что любовь к Богу без любви к человеку невозможна[54]. Речь идет в этой книге о Боге и о встрече с Ним. Но встреча с Богом невозможна без встречи с человеком.

Отец Георгий, хочу задать вопрос, который я не решался задать другим священникам. Скажите, Коран – это тоже богодухновенная книга?

Конечно же, в такой краткой передаче невозможно говорить о столь серьезном вопросе. И, кроме того, для того чтобы серьезно говорить о происхождении Корана, надо быть специалистом. Во всяком случае, когда читаешь Коран, сразу становится ясно, что в Коране прежде всего звучит библейская нота. Французский исламовед Массиньон говорил о том, что Коран – это Библия, изложенная для араба, Библия, изложенная для кочевника. В чем-то он, без сомнения, прав. Прав тем более, что, когда мы читаем Коран, мы узнаём там конкретные места: то из псалмов, то из книги Бытия, то из Исхода, то из Нового Завета.

Я хочу уточнить свой вопрос. Если в книге идет речь и о любви мужчины и женщины в том числе, то, если будет одна сплошная тишина и молчание, как они узнают о том, что они любят друг друга?

Мне кажется, что в одном из текстов, которые я сегодня приводил, Экзюпери нам до предела полно излагает свою теорию молчания. Он говорит о том, что слова бессильны выразить чувства, если нет чего-то, помимо слов объединяющего людей. Об этом говорит не только Экзюпери, об этом говорит вся традиция исихазма. Об этом в стихах, которые, по-моему, известны всем и каждому, говорил Владимир Сергеевич Соловьёв:

Милый друг, иль ты не чуешь,

Что одно на целом свете —

Только то, что сердце сердцу

Говорит в немом привете? [55]

Не кажется ли Вам, что Сент-Экзюпери – популяризатор экзистенциализма, модного в его время? Это первый вопрос. Вопрос второй: не кажется ли Вам, что Коран очень зависит от несторианских проповедей, которых, как мне кажется, наслушался пророк Мухаммед?

Что касается первого вопроса, то я бы не осмелился назвать популяризатором человека с таким ярким личным опытом Бога, личным опытом жизни, личным опытом боли. Для того чтобы быть популяризатором, надо сидеть в библиотеке и писать популярные книги. Экзюпери же был человеком, который жил крайне насыщенно, который ежедневно подвергался опасностям и который говорил не о том, чтó он вычитал из книг, а о том, чтó он выстрадал, о том, чтó он почувствовал. И в этом смысле «Цитадель» – книга удивительная, потому что в ней пересказывается почти не выразимый в словах опыт личного озарения. Это первое.

Что касается Ваших размышлений о происхождении Корана и о связи Корана с проповедью Евангелия в несторианском варианте, то в этом смысле Вы совершенно правы. Только я бы не сказал, что молодой Мухаммед наслушался несторианских проповедей. Я бы сказал, что до него дошли отголоски несторианской проповеди. Давайте будем осторожны в выражениях. Но, конечно же, христианство было распространено в тех землях, где потом распространился Коран, в несторианском варианте. Это исторический факт.

Смысл действительно может не совпадать со словом, но бывает общение над словами, за словами и под словами. Может быть и общение на языке темных инстинктов, когда слова действуют как пароль и позволяют узнать «своего». У С.С.Аверинцева в работе «Памятники византийской литературы» есть мысль о невозможности передачи словом, если предполагается сакральный смысл.

Что касается невозможности передать что-то словом – об этом еще Тютчев сказал в стихотворении «Silentium!»: «Мысль изреченная есть ложь». Вспомните, пожалуйста, эти стихи, которые мы знаем, я полагаю, с ранней юности:

Молчи, скрывайся и таи

И чувства и мечты свои…

Тютчев назвал это стихотворение латинским словом Silentium (Молчание), и в общем он говорит примерно о том, о чем здесь говорит Экзюпери, но Тютчева уж никак не назовешь популяризатором экзистенциальной философии. Тютчев жил в те времена, когда еще и слова такого никто не знал.

Я хочу еще раз прочитать вам текст, в котором Сент-Экзюпери говорит о том, почему далеко не всё можно выразить в словах, и о том, чтó необходимо для того, чтобы слова заработали, чтобы слова стали понятны.

«Я внимательно всматривался, – пишет он, – в отношения людей и понял: ум опасен – ум, который верит, что слово передает суть, что в споре рождается истина. Нет, не язык передает меня. Я не знаю таких слов, которые бы меня высказали. Я лишь обозначаю что-то в себе, и ты меня понимаешь в той мере, в какой для тебя открыты иные пути постижения. Например, нас открыло друг другу чудо любви, или мы – дети одного и того же Бога. Если этого нет – я напрасно пытаюсь извлечь на поверхность таящийся во мне мир и неуклюже выговариваю то одно, то другое».

Конечно же, писатель не может отрицать значение слов, потому что в течение всей своей жизни он работает именно со словами. Но, говорит он, слова обретают смысл, слова становятся понятны только тогда, когда нас объединяет что-то другое кроме этих слов. Слова бесполезны, когда нас ничто не объединяет. Вот она, мысль Антуана Сент-Экзюпери во всей ее полноте.

Талейран говорил, что язык существует для того, чтобы скрывать мысли. Иногда слово действует для обозначения несуществующей связи или для искажения существующей связи. Значит, словом иногда учиняется путаница в отношениях между людьми?

Да, Вы в какой-то мере правы. Слово действительно можно использовать для того, чтобы человеку внушить нечто, не соответствующее действительности. Но это будет нечестное использование слова. Это будет манипуляция общественным сознанием, манипуляция сознанием человека при помощи слова. Писатель в книге, о которой мы размышляем сегодня, говорит как раз совсем о другом. Он говорит о том, что при помощи слова можно подойти к тому, чтó существует помимо слов и в словах не выразимо. В сущности, это как раз то, о чем говорили исихасты.

Слово действует тогда, когда у человека есть иные пути постижения. Когда этих путей нет, тогда любое слово будет бессильно. Вот о чем идет речь в книге Сент-Экзюпери «Цитадель». Вот, в сущности, то, на что я хотел обратить сегодня ваше внимание.

Напоминаю вам, что книга эта и очень велика по объему, и представляет собой нечто в высшей степени многоплановое. Для того чтобы в ней хотя бы сколько-то разобраться, надо выделять ключевые слова. Именно так делают ее французские издатели, которые всегда публикуют в качестве словаря к этой книге набор основных слов, которые повторяются в ней многократно. Цельность… божественный узел, который связывает людей воедино… молчание… тишина… истина… боль… храм… свобода… любовь… молитва… противоречия… свет. Вот некоторые из основных слов, которыми пользуется Сент-Экзюпери для того, чтобы выразить то, что накопилось у него в сердце, выразить то, чтó он сумел почувствовать, поделиться со своим читателем тéм опытом, который он сам пережил. В этом смысле Антуан Сент-Экзюпери, конечно, писатель уникальный, потому что он действительно говорит только о том, чтó он пережил и почувствовал сам.

«Дух торит дороги» – вот еще одна замечательная фраза из «Цитадели». Именно Дух прокладывает человеку новые дороги во вселенной. И когда мы отрицаем действие Духа Божьего, когда мы не чувствуем действие Святого Духа в мире, тогда мы обречены на то, чтобы блуждать в бездорожье.

Наверное, прав все-таки тот исследователь творчества Сент-Экзюпери, который говорил, что «Цитадель» – главное из написанного этим удивительным писателем. С другой стороны, переводчица, которая так возмущалась «Цитаделью», тоже была по-своему права. Потому что в отличие от других книг Сент-Экзюпери, очень четких по своей структуре, очень небольших и легко читаемых, «Цитадель» читается с огромным трудом. «Цитадель» лишена какой бы то ни было композиции. Она поражает своей образностью, своей поэтикой, своей афористичностью, новыми словами, которые находит писатель, принципиально новыми образами, которых не было прежде во французской литературе (может быть, и в европейской литературе вообще). Но с точки зрения композиции книга эта бесконечно трудна и действительно хаотична. Тем не менее, я все-таки надеюсь на то, что вы сумеете в ней разобраться, сумеете в эту книгу вчитаться.

Родные мои, я напоминаю вам, что мы сегодня размышляли с вами, во всяком случае, пытались размышлять о книге Антуана Сент-Экзюпери «Цитадель». Цитадель – это Бог. Цитадель – это твердыня, как Бог называется в славянской или русской Псалтири. И замечательна книга эта, прежде всего, той свободой, с которой писатель говорит о чрезвычайно важных и чрезвычайно сложных вещах. Кто-то из наших слушателей попытался назвать Антуана Сент-Экзюпери популяризатором экзистенциальной философии. Нет, конечно, не был Экзюпери популяризатором, потому что популяризатор всегда ограничен трудами серьезных исследователей. У него всегда есть какой-то материал, который он пытается просто изложить, пересказывая чужие мысли. Нет, Экзюпери говорит только о собственном опыте, только о том, чтó он только что пережил, и, повторяю, говорит об этом с невероятной свободой.

Браслет Антуана Сент-Экзюпери

Октябрь 1998 года[56]

Двадцать шестого сентября 1998 года в скалистой бухте в ста пятнадцати милях от Марселя рыбак Жан-Клод Бьянко, который на своем катере работал в море, обнаружил в сетях, вытащенных на борт судна, серебряный браслет.

Рыбаки нередко находят в море самые разные предметы. Но на этом браслете было написано два имени: Антуана Сент-Экзюпери и его жены Консуэло. Она была писательницей, родом из Аргентины, после нее осталось несколько романов. Что же касается самого Сент-Экса, писателя, автора «Маленького принца», «Военного летчика» и других книг, его, наверное, не надо представлять никому – Экзюпери знают все.

Браслет этот был подарен Экзюпери издательством «Рэйнал и Хичкок». Это издательский дом, который находился в Нью-Йорке, и именно он опубликовал впервые по-английски «Маленького принца». Тогда-то издатели и подарили Экзюпери браслет. Надо полагать, что 31 июля 1944 года, когда Экзюпери вылетел на заре с Корсики и не вернулся, на его руке был именно этот браслет. Браслет, который полвека спустя нашел в своих сетях рыбак по фамилии Бьянко, оказался единственным свидетелем смерти Экзюпери, когда разбился самолет «Лайтнинг» Р-38, на котором летал Сент-Экс. Только раньше предполагалось, что Экзюпери разбился все-таки не так далеко. Он вылетел с Корсики 31 июля 1944 года, для того чтобы сделать аэрофотосъемку в окрестностях Лиона. Удивительно, но Лион – это родной город Экзюпери, именно там он родился летом 1900 года.

Итак, вылетев на заре в направлении Лиона, Экзюпери, как предполагали сначала, разбился в районе Ниццы. Затем эксперты пришли к выводу, что он пролетел еще по меньшей мере сто километров и упал в районе Тулона. Теперь место его гибели может быть локализовано точнее: еще на шестьдесят километров к западу ушел Экзюпери. И, вероятно, погиб именно в тот момент, когда должен был развернуть самолет и идти не на запад, а на север, в направлении своего родного города. Но, по правде говоря, все эти исследования мало что меняют в биографии писателя, в нашем к нему отношении.

Удивительно то, что Экзюпери разбился в тот последний день, когда он мог летать. С 1 августа майор Антуан Сент-Экзюпери был бы отстранен от полетов, потому что друзья, которые боялись за его жизнь, считая, что жизнь его принадлежит человечеству, принадлежит мировой культуре, решили потребовать от начальства, чтобы Экзюпери был посвящен в план высадки союзников во Франции. А существовал приказ, согласно которому все авиаторы, знавшие план высадки во Франции союзников, отстранялись от полетов в силу того, что если бы такой летчик был сбит и затем попал в плен к немцам, он бы мог под пыткой, скажем, или в силу каких-то других обстоятельств рассказать о планах высадки. И поэтому существовал очень жесткий принцип: все, кто знаком с планом дальнейших военных действий, от полетов отстраняются. Экзюпери с этим планом знаком не был. Но как раз в тот день, когда он погиб, его предполагалось с планом ознакомить. Катастрофа произошла именно в тот день, который был последним его летным днем.

Конечно, в находке Жана-Клода Бьянко важен символический смысл. Нет, не локализация этого места, где погиб летчик. В конце концов, могилой Экзюпери стала Земля, вся планета, а не какие-то два с половиной или три метра на ней. Прошло уже пятьдесят четыре года после смерти писателя, который был ровесником XX века. Кончается век, кончается тысячелетие, и вот само море, сама Земля, природа отдает нам эту вещь как некое напоминание о писателе.

«Море огромно, а браслет так мал», – воскликнул Жан-Клод Бьянко, человек, которого теперь знают по имени, а еще два месяца назад о нем никто не знал, кроме его друзей. Он имел в виду, что это случайность – то, что браслет был найден. Это более чем случайность – это чудо!

Как в море, так и в земле археологи находят тысячи предметов, самых неожиданных и порой замечательных. В море нашли статую Посейдона, которая теперь стала одним из главных сокровищ Национального музея в Афинах. В море нашли многие другие замечательные статуи древних мастеров. Но, как правило, все эти находки не связываются с именами известных людей. Как правило, все эти вещи анонимны. А вот браслет абсолютно конкретен – он принадлежит человеку, которого мы знаем, которого мы любим, которого мы начали читать еще детьми, потому что «Маленький принц» к большинству из нас пришел, когда нам было восемь, может быть, десять, может быть, двенадцать лет, но не больше. Браслет был свидетелем смерти писателя, он был у него на руке…

Историк Геродот рассказывает в своей «Истории греко-персидских войн» о перстне тирана Поликрата. Этот тиран, который правил на Самосе, по совету египетского фараона Амасиса бросил в море драгоценный перстень с печатью. Бросил в море, чтобы не навлекать на себя зависть богов. Амасис сказал своему другу Поликрату: «Боги завистливы. Ты процветаешь во всём – в твоей жизни всё хорошо: у тебя власть, у тебя богатство. Боги начнут тебе завидовать. Ты должен себя как-то обезопасить от этого. Поэтому выбери вещь, которая тебе очень дорога, и добровольно расстанься с нею». Поликрат выбрал перстень. Он отплыл на корабле довольно далеко от берега и бросил перстень в море. Прошло пять или шесть дней, во дворец к Поликрату пришел рыбак и принес большую рыбу, которую ему удалось поймать. Принес для того, чтобы ее приготовили для тирана. Когда рабыни на кухне начали рыбу потрошить, они обнаружили у нее в брюхе перстень и принесли Поликрату, который с ужасом узнал в нем свое драгоценное кольцо. Узнал об этом и фараон Амасис. Узнав, что перстень вернулся к Поликрату, он решил порвать с ним дружеские отношения, чтобы не терзаться за друга, когда с тем случится несчастье. Такой логикой руководствовался Амасис. Узнав о том, что перстень вернулся к тирану, он понял, что «человек бессилен спасти другого от предстоящего ему несчастья». Именно так рассказывает историк Геродот.

С браслетом Сент-Экзюпери всё произошло по-другому. Владельца этой вещицы давно уже нет в живых. Умерла и его жена Консуэло. А портрет самого Экзюпери попал даже на пятидесятифранковую купюру. Писателя знают, изучают, о нем пишут диссертации, его читают и любят; правда, дистанция между его эпохой и нашей всё увеличивается – Экзюпери стал классиком.

И вот его имя попадает в газеты. Попадает не потому, что в сундуке у кого-то из его наследников обнаружена неизвестная рукопись. Так в истории бывало многократно и будет еще много раз. Нет. Имя Экзюпери попадает в газеты совершенно неожиданно – его браслет само море решило отдать человечеству. Можно сказать смело – такого еще не бывало. Это удивительное, непонятное, необычное событие.

Фараон Амасис рвет с Поликратом отношения, узнав, что его друг обречен на несчастье. Друзья Экзюпери, наоборот, не оставляют его в бедах. Этот человек умел дружить, умел собирать вокруг себя людей, умел быть другом. И его друзья тоже умели держаться за него и дружбой его дорожить. Вокруг Антуана Сент-Экзюпери всегда царила особенная атмосфера дружбы.

Но в связи с его браслетом мне приходит на память история еще одного перстня. Принадлежал он знаменитой Зинаиде Волконской, в гостях у которой бывал Пушкин, у которой в двадцатые годы XIX столетия собирались интеллектуалы, поэты, артисты. Зинаида Волконская подарила этот перстень молодому поэту Дмитрию Веневитинову – поэту и философу, который был влюблен в эту знаменитую женщину, в эту княгиню и красавицу. Умирая (он умер очень молодым), поэт попросил положить это кольцо с собою в гроб. Так он и был похоронен, с кольцом на пальце.

В начале 1930-х годов Покровское кладбище (именно там был похоронен Веневитинов), располагавшееся близ Таганки, согласно плану реконструкции Москвы было решено уничтожить. Теперь на его месте разбит сквер и построен кинотеатр. Во время вскрытия могилы Веневитинова перстень был найден, снят с руки мертвого поэта (вопреки его завещанию) и передан в Литературный музей.

В истории перстня Веневитинова очень много холода и грязи. В этой истории всё приземлено до предела, всё доведено до протокола, составленного сотрудником НКВД; всё сведено до пьяных могильщиков с руками, запачканными в липкой земле, до железной лопаты, до «приговора с конфискацией» по делу давно умершего. Скелет переложили в новый, советский гроб и затем Веневитинова похоронили на Новодевичьем кладбище – неподалеку от жены Сталина. Его похоронили рядом с Чеховым и Хомяковым. Таким образом поэт был признан классиком официально, а кольцо его, повторяю, попало в Литературный музей. Это цинизм. Подходить к этой теме очень больно, потому что нельзя отнимать у мертвых то, что было дорого им при жизни и что они не захотели нам оставить.

А Сент-Экзюпери? Здесь, в этой истории, всё другое. Его тело до сих пор не найдено. Обнаруженный рыбаками через три месяца после гибели летчика труп сразу не был никем опознан. Его похоронили на деревенском кладбище близ моря, а позднее родственники писателя приняли решение не разрешать эксгумации. Браслета Экзюпери, который ему подарили его американские издатели Рэйнал и Хичкок, никто не искал, потому что найти крохотную вещицу на дне моря невозможно. Кроме того, о браслете не знали или, во всяком случае, не задумывались. Наверное, знала о браслете Консуэло. Но и она о нем ничего не сказала, потому что ясно, что раз самолет разбился, раз тело не найдено, то о каком браслете может идти речь? А отдала нам этот браслет сама природа.

Три истории – история тирана Поликрата, поэта Веневитинова и летчика Сент-Экзюпери. Амасис, египетский фараон, узнав о том, что перстень вернулся к тирану, предал своего друга. Друзья Экзюпери боролись за него как могли, старались уберечь от смерти – не сумели…

Браслет Экзюпери, который не имел бы никакой ценности, если бы не принадлежал писателю, – совсем не тот драгоценный перстень, которым владел Поликрат. Браслет не мог упасть с руки писателя и остаться в воде, если тело было вынуто из моря неповрежденным. Этот браслет, наверное, не один год был на его руке после смерти. Но дело совсем не в этом. История с браслетом приобретает особый смысл именно на фоне тех двух новелл, которые я вам рассказал, взяв одну из Геродота, а вторую – из недавней истории Москвы. Поликрат, как носитель зла и его активный проводник в мире, абсолютно всего боится и оказывается жертвой своих страхов. Возвратившийся к нему перстень, который он сознательно выбросил в море, делает эти страхи непобедимыми: теперь тиран действительно обречен, ибо он понимает, что обречен. В сущности, на этом и заканчивается история Поликрата, которого убьют персы, захватив остров Самос.

У мертвого поэта Веневитинова его кольцо, которое было ему так дорого, отнимает государственная машина. На завещание поэта можно просто наплевать, его любовь не имеет к реальности никакого отношения – о какой любви давно умершего человека можно вообще говорить? Он умер, и с ним умерла его любовь, – так рассуждали сотрудники «органов», которые вскрывали могилу Веневитинова и изымали перстень из гроба, сняв с руки поэта. Перстень должен сделаться экспонатом, вот и всё.

А браслет Сент-Экса возвращает море, возвращает сама планета – планета, с которой поэт в смерти своей сливается воедино, ибо «земля еси и в землю отыдеши»[57].

Я не могу не вспомнить слова из псалма: «Господь царствует, да радуется земля, да веселятся многочисленные острова…»[58] Или: «Господь царствует; Он облечен величием, облечен Господь могуществом и препоясан: потому вселенная тверда, не подвигнется. Престол Твой утвержден искони; Ты – от века. Возвышают реки, Господи, возвышают реки голос свой, возвышают реки волны свои. Но паче шума вод многих, сильнее волн морских, силен в вышних Господь»[59]. В псалмах, как нигде более, нарисована удивительная картина мира. В псалмах очень часто человек остается с природой один на один и рассказывает Богу в своих песнопениях о том, как великолепна та самая природа, которую Он, Господь, сотворил для нас, для людей.

Как древний псалмопевец, Сент-Экзюпери оставался с природой один на один во время каждого своего полета. Это теперь летчик имеет возможность связываться с центром управления полетами. В те времена никаких средств связи не было. Экзюпери улетал и исчезал в неизвестности вплоть до того расчетного времени, когда он должен был вернуться с задания. И так продолжалось изо дня в день, месяцами, годами. Каждый день оставался поэт-авиатор с Землею один на один.

«Каждый звук доходит до меня, – писал Экзюпери, – будто обращенный ко мне призыв, одновременно и ясный, и непонятный». Вот он, диалог летчика с Богом, летчика, который летит над землею, который видит под собой море и острова, который видит где-то далеко-далеко внизу землю с ее горами и лесами. Экзюпери удивительно умел рассказать об этом. «Объединяет только Бог, который сделался явью», – пишет он, подводя итог этим своим переживаниям, пытаясь выразить в словах те чувства, которые его охватывают во время этих полетов. «Бог – это узел, – говорит Сент-Экзюпери, – что связует всё воедино». Без Бога нет ни мира, ни человека, который, отказываясь от Бога, теряется и перестает быть самим собой.

Человек первой половины XX века, по мнению Экзюпери, считает, что историческое христианство уходит в прошлое. Нам, людям XX века, необходимо стать его наследниками, иначе – мы обречены. Мы должны унаследовать ту культуру, которая досталась нам от христианства. Но когда он говорит о наследовании, он, сам того не понимая, цитирует Иисуса, Который нас называет наследниками.

Экзюпери удивительно остро ощущает красоту планеты. «Нельзя, – пишет он в одной из своих книг, – купить за деньги то ощущение новизны мира, что охватывает после трудного перелета: деревья, цветы, женщины, улыбки – всё расцветила яркими красками жизнь, возвращенная нам вот сейчас…»

Когда Экзюпери говорит о Боге и о мире, он открывает, если можно так выразиться, христианство после христианства. Да, религиозность былых времен уходит в прошлое. Но именно в это время, когда уходят в прошлое старые ритуалы, становится ясно и другое. «Каждый отвечает за всех, – пишет Экюпери в своей книге “Военный летчик”. – Отвечает только каждый в отдельности. Только каждый в отдельности отвечает за всех… И каждый принимает на себя бремя всех грехов всех людей». Вот это чувство ответственности за всё, которое переживает писатель, не есть ли это то, что апостол Павел называет подражанием Христу? Не есть ли это воплотившаяся в реальности самой жизни христианская вера?

«Вот мой секрет, он очень прост: зорко одно лишь сердце. Самого главного глазами не увидишь», – говорит Лис Маленькому принцу. Сент-Экзюпери считает, что он наследует христианству, которое уже ушло в прошлое. Но так ли это? Если вдуматься хотя бы в те тексты, которые я только что привел, то ясным становится другое: перед нами не наследник христианства, перед нами христианин, который заговорил о Боге на новом языке – на языке военного летчика.

«Какое воспоминание – эта ночь, подобная собору… Душа человека, раскрывающая свои стрельчатые своды и шпили… И мы – караван паломников, бредущих по черной, иссохшей, усыпанной звездами земле».

Мир прекрасен красотою готического собора, считает Экзюпери, но только в том случае, если в этом мире живет и трудится человек, если этот мир не пуст. «Фермер молча режет хлеб. Дневные заботы придали ему суровую, благородную важность. И, словно совершая священный обряд, он делит этот хлеб, быть может, в последний раз. А я думаю об окрестных полях, которые взрастили зерно для этого хлеба. <…> Пшеница – это нечто большее, чем телесная пища. Питать человека не то, что откармливать скотину. Хлеб выполняет столько назначений! Хлеб стал для нас средством единения людей, потому что люди преломляют его за общей трапезой. Хлеб стал для нас символом величия труда, потому что добывается он в поте лица. Хлеб стал для нас непременным спутником сострадания, потому что его раздают в годину бедствий. Вкус разделенного хлеба не сравним ни с чем. <…> Ведь хлеб – это то же, что масло в светильнике. Он также претворяется в свет».

Хлеб, свет, масло в светильнике, вкус разделенного хлеба… Но это же Тайная Вечеря! Именно о Тайной Вечери Христовой говорит здесь Экзюпери.

Да, все-таки перед нами не человек, живущий после христианства, а настоящий христианин. «Подлинная любовь к ближнему, – пишет Экзюпери, – будучи служением Человеку, а не отдельной личности, повелевала нам бороться с личностью, чтобы возвеличить в ней Человека. Так мы потеряли Человека». Мы потеряли человека, считает Экзюпери, по той причине, что мы хотели любить не конкретного человека, а весь человеческий род сразу. И осчастливить не конкретного человека, а весь человеческий род в одно мгновение. «А потеряв Человека, – говорит Экюпери, – мы лишили тепла то самое братство, которое проповедовала наша духовная культура, потому что братьями можно быть только в чем-то и нельзя быть братьями вообще. Делиться с кем-то еще не значит быть ему братом. Братство возникает только в самопожертвовании. Оно возникает в общем даре чему-то более великому, чем мы сами. Но, подменив этот корень всякого истинного бытия бесплодным измельчанием, мы свели наше братство просто к взаимной терпимости».

Мне кажется, так серьезно сказать о том, чтó мы потеряли, может только человек, который верит и любит, только человек, который действительно умеет оставаться с миром один на один, как в Псалмах – древний псалмопевец.

«Когда мы осмыслим свою роль на земле, пусть самую скромную и незаметную, тогда лишь мы будем счастливы. Тогда лишь мы сможем жить и умирать спокойно, ибо то, что дает смысл жизни, дает смысл и смерти. <…> Однажды мне случилось стоять с тремя крестьянами, – пишет Экзюпери дальше, – у смертного ложа их матери. Это было горько, что говорить. Вторично рвалась пуповина. Вторично развязывался узел, соединявший поколение с поколением. Сыновьям вдруг стало одиноко, они себе показались неумелыми, беспомощными, больше не было того стола, за которым в праздник сходилась вся семья, того магнита, который их всех притягивал. А я видел, что здесь не только рвутся связующие нити, но и вторично дается жизнь. Ибо каждый из сыновей в свой черед станет главою рода, патриархом, вокруг которого будет собираться семья, а когда настанет срок, и он в свой черед передаст бразды правления детишкам, что играют сейчас во дворе. Я смотрел на мать, на старую крестьянку с лицом спокойным и суровым, на ее плотно сжатые губы – не лицо, а маска, высеченная из камня. И в нем я узнавал черты сыновей. Их лица – слепок с этой маски. <…> Да, это горько, но так просто и естественно – мерная поступь рода: оставляя на пути одну за другой бренные оболочки поседелых тружеников, постоянно обновляясь, движется он к неведомой истине. Вот почему в тот вечер в похоронном звоне, плывшем над деревушкой, мне слышалась не скорбь, а затаенная радость. Колокол, что славил одним и тем же звоном похороны и крестины, вновь возвещал о смене поколений. И тихой умиротворенностью наполняла душу эта песнь во славу обручения старой труженицы с землей».

В одном из своих текстов Антуан Сент-Экзюпери употребляет выражение «насыщенность внутренней жизни». Жизнь писателя была фантастически насыщенна внутренне. Мало людей можно найти на планете, которые живут так интенсивно, которые так остро переживают каждую встречу, которые так остро переживают саму жизнь как тайну, таинство. Вот это переживание жизни во всей ее полноте, в предельной остроте и с предельной насыщенностью – это, наверное, главная характеристика Антуана Сент-Экзюпери.

Ровесник XX века, он родился летом 1900 года. Сейчас, когда век кончается, листая его книги, читая текст за текстом, поражаешься тому, до какой степени этот человек был нужен нашему веку. И понимаешь, что это один из тех представителей XX столетия, который будет необходим нам и в третьем тысячелетии. Если бы нам предложили набить книгами рюкзак, чтобы взять этот рюкзак с собой в третье тысячелетие, то мы, несомненно, взяли бы с собой и книги Антуана Сент-Экзюпери. Без них уже невозможно себе представить не только французскую или русскую культуру, не только литературу, нет, без них уже невозможно представить себе жизнь на Земле.

Странный век – уходящее столетие. Сколько злодеев жило в XX веке! И сколько людей, удивительно чистых, светлых, удивительно открытых Богу! Как ярко выступают эти фигуры на фоне концлагерей и ГУЛАГа, на фоне диктатур и войн, на фоне страшной истории нашего столетия! И, конечно, если бы не было в эту эпоху таких людей, как Антуан Сент-Экзюпери, наверное, мы бы не дожили до 1998 года.

Я напоминаю вам, дорогие друзья, что наша сегодняшняя передача была посвящена Антуану Сент-Экзюпери. Само Средиземное море предложило нам сюжет для этой передачи, потому что 26 сентября рыбак по имени Жан-Клод Бьянко нашел в сетях вместе с рыбой, вытащенной на борт, серебряный браслет. Рыбак положил его в карман и сначала забыл о нем, как сказал потом журналистам, и продолжал работать. Дома достал, посмотрел, стал оттирать и обнаружил на нем имена Антуана Сент-Экзюпери и его жены Консуэло.

Странная, удивительная и очень светлая история! У светлых людей светло всё – светла их печаль, светла их смерть. Такие люди смертью своей растворяются в свете, который наполняет небо и землю, в том свете, который так любил Экзюпери при жизни, в том свете, который он видел во время полетов и затем нес людям в своих книгах. Все знают «Маленького принца». Далеко не все знают другие книги Антуана Сент-Экзюпери: «Планету людей» и «Ночной полет», «Военного летчика» и «Цитадель», – и замечательные письма, которые можно читать и перечитывать без конца.

Эжен Ионеско: «Носорог»

15 июля 1998 года[60]

«…Это меня поддерживает: воспоминания о мертвых, общность с мертвыми, быть с ними… Пусть они будут со мной, с нами…» Так рассуждает писатель, очень много взявший еще в юношеские годы из восточного христианства, из опыта православия в Румынии.

Круг чтения Ионеско очень широк, хотя далеко не все писатели ему давались. «Едва прочитал Паскаля, – пишет он, – с трудом, логический трактат. Кажется, я лучше понял святого Хуана де ла Круса, его негативную теологию, а также некоторых, более доступных мне, византийских мистиков, но неплохо разбираюсь и в текстах гностиков, правда, сильно навредивших мне, от чего я страдал – духовно! Напротив, я прекрасно понял философии культуры, истории: Шпенглера, Кайзерлинга. И писателей, когда-то трудных, я мог объяснить другим Кафку и Пруста, Достоевского и Селина, и психологов: Уильяма Джемса, потом Спенсера. Ницше я не смог переварить. Не очень мне удалось понять и Кьеркегора. А поэты? Трудны Малларме или Валери. Более ясны Рембо, конечно, Верлен, Бодлер. Я, разумеется, очень любил Флобера. А романтики, такие прозрачные: Гюго, Виньи, Ламартин, Мюссе… именно они научили меня легкости. Раньше, в юности, я читал Платона, Плотина. Я читал только это. Я читал также дадаистов, сюрреалистов и разных По, Бальзака, Дюма. Интересно, занимательно, но… для оттачивания ума они немного стоят. Рассказываю обо всём этом вперемешку, как придется. А Расин, Мольер, Корнель, такие невыразительные по сравнению с Шекспиром, Софоклом. Наконец, остановимся на Фрейде и Юнге, остановимся там… Очень плохо: Маркс, Ленин; читая их, я чувствовал, что жую вареную бумагу. О, вижу, что я никогда не остановлюсь. Какая всё же библиотека в моем мозгу! Какая библиотека! Всё это не имеет смысла абсолютно»[61].

Чтение для Эжена Ионеско было чем-то очень важным. Если мы попытаемся прочитать его тексты под углом зрения именно литературно-критическим, то мы найдем там тончайшие наблюдения по поводу самых разных и самых неожиданных писателей. Я остановился на тексте, который только что прозвучал в эфире, лишь для того, чтобы показать, как глубоко подходит Ионеско к анализу того, чтó читает, хотя делает вид, что читает всё вперемешку.

Ионеско всё время возвращается к Богу. Вот еще одна запись. «Мы снова приходим к Богу. Вера не вызывает теперь смеха. Бог снова дает знать о Себе. Повторю слова Андре Мальро: “XXI век будет религиозным, или его не будет”. Но кое-чего удалось добиться: становится всё менее смешно верить в Бога». Последние слова Ионеско выделяет курсивом. Это действительно было время, когда религиозность казалась смешной, причем не только в России, но по всему миру. «Уметь молиться – это всё» – одна из последних записей. И другая: текст молитвы «Отче наш» от начала до конца во французском переводе. Ионеско румын, но писал почти исключительно по-французски. В его текстах встречаются только отдельные фразы, написанные по-румынски.

Ионеско видит мир особым образом. «Мне нужна только живопись, чтобы жить. Если я перестану рисовать, то совсем отчаюсь.

Цвет и только цвет, только язык цвета внятен мне. Краски еще живы для меня, а слова утратили смысл, цену, всякую выразительность. Краски принадлежат настоящему; они поют, они принадлежат этому миру и, кажется, соединяют меня с Другим миром (слово “другой” он пишет с большой буквы. – Г.Ч.). Я нахожу в них то, что утрачено словом. Они – само слово: рисунок и особенно цвет есть слово, язык, сообщение, жизнь, – всё, что связывает меня с остальным миром, с универсумом. Они приближают меня к Нему, дают мне жизнь». Приближают меня к Нему… Это слово написано тоже с большой буквы. Значит, речь идет о Боге. И этот текст находит неожиданное продолжение в одной из последних записей.

Ионеско пишет: «У меня вышла симпатичная гуашь. Когда получается прекрасное, Бог порой удостаивает вас улыбкой». «Нечаянная радость. Вопреки убийствам, террористам, бомбам, закладываемым в квартале, Войне, землетрясениям, опустошающим мою Румынию, – всё же хоть чуть-чуть, несмотря на страх, что кончатся деньги… несмотря на всю гнусность моего существования и муки тщеславия, помнить, знать, что Господь думает обо мне; несмотря на всё это – сентябрьское солнце, в котором – а вдруг? – улыбка Господа».

Эти, такие светлые, размышления писателя сменяются удивительно грустными: «Усталость совершенно бесплодна. Находясь в плену усталости, человек не может выходить на Духовную Битву. Усталый не может рисовать. Писать. Ходить. Сидеть на месте. Усталый не может даже отдохнуть». Так писал уже очень старый писатель, которого, надо сказать, если не травили, то почти травили – за то, что он был принципиальным и стойким врагом советского режима. За то, что он, скажем, Соглашение о безопасности [и сотрудничестве] в Европе, подписанное в Хельсинки европейскими лидерами, Президентом Соединенных Штатов и Брежневым, назвал вторым Мюнхеном, капитуляцией перед коммунистической диктатурой.

«Носорог». Это была пьеса, которая сделала Ионеско знаменитым на весь мир. Это пьеса, в которой одни узнали фашизм, другие – коммунизм, третьи – какую-то иную форму тоталитаризма. Давайте посмотрим, как сам Ионеско размышляет о своей пьесе в беседе с Фредериком Товарнити для журнала «Экспресс».

«Вы автор пьесы, которую играют во всём мире. “Носорог” – история города, в котором люди превращаются в носорогов. В Вашем творчестве часто появляются термины риноцерос, риноцерит. Похоже, что эта тема Вас неотступно преследует всю Вашу жизнь?» – «Вплоть до того, – отвечает Ионеско, – что стала моим наваждением». – «Что же такое риноцерос, риноцерит?» (Риноцерос – это по-гречески носорог. Риноцерит, таким образом, – носорожья болезнь.) Ионеско отвечает: «Риноцерос – это человек готовых идей. В пьесе я просто хотел рассказать об идеологическом заражении. Впервые я пережил его в Румынии, когда интеллигенты становились постепенно нацистами и антисемитами, “Железной гвардией”. Интеллигенция в ту пору была крайне “правой”, теперь она крайне “левая”». – «Что Вы хотите этим сказать?» – «Риноцерит нынешний, – говорит Ионеско, – похож на тот, что был тогда, сменились только знамена. Сегодня мы наблюдаем расцвет крайне левого риноцерита».

Итак, риноцерит – это болезнь готовых идей, своего рода идеологическое заражение, когда человек перестает думать и начинает жить готовыми идеями. «Риноцерит сегодняшний, – говорит Эжен Ионеско, – похож на тот, что был тогда, сменились только знамена». – «Почему Вы выбрали, – спрашивает журналист, – образ риноцероса, носорога?» – «Я искал животное страшное, тупое, которое ломится, не сворачивая. Перелистывая Ларусс, я наткнулся случайно на слово и изображение риноцероса. Вообще-то слово это я нашел как будто снова; я его уже использовал раньше в моем личном румынском дневнике в тридцатые годы и совершенно позабыл о нем. Интересно получилось. Но риноцерос, по-моему, это не вполне то слово, которое нужно. Потому что риноцерос – животное-одиночка. Использовать следовало бы слово “баран”». – «В общем, – говорит Фредерик Товарнити, – с животным Вы ошиблись?» Ионеско: «Да, ошибся. Слово я выбрал не очень точно: в конце концов, носороги стадами не ходят, слово “баран” подошло бы лучше, ибо речь здесь идет о некоей коллективной эпидемии. Однако же и слово “баран” тоже не вполне годится, так как баран – животное смирное. Мне бы нужно было сказать “свирепый баран”. Поэтому носороги – это бараны, которые становятся бешеными. Вы помните тот знаменитый пассаж у Рабле, где Панург бросает барана в море, а все остальные устремляются за ним? Это и есть синдром барановости. Именно это и происходит, когда люди уже не думают, а лишь принимают лозунги пропаганды».

Итак, риноцерит – это болезнь барановости, но какой-то особой, свирепой барановости, потому что риноцерос свиреп в своем следовании готовым идеям.

«Каким же был риноцерит, который Вы пережили в Румынии?» – «Факультетская профессура, студенты, интеллигенты, – говорит Ионеско, – один за другим все становились нацистами, бойцами “Железной гвардии”. Сначала, конечно же, нацистами они не были. Нас собралось тогда человек пятнадцать, кто обсуждал, искал аргументы в противовес их утверждениям. Это было нелегко: доктрина была нацистской, биология нацистской, этнология нацистской, социология тоже нацистской. Да к тому же еще лавины выступлений и речей, конференции, эссе, статьи в газетах и так далее, разные цитатники, столь же примитивно упрощенные, что и нынешние китайские и всякие другие… И все-таки мы старались найти аргументы. Время от времени один из наших друзей говорил: “Я, разумеется, вовсе не согласен с ними, и всё же в некоторых случаях я должен признать, что, к примеру, евреи…” – и тому подобное. А это был уже симптом. Через три недели или самое большее через два месяца человек этот становился нацистом. Его закручивало в механизм, и он принимал уже всё, он становился риноцеросом. Под конец нас оставалось всего трое или четверо, кто еще сопротивлялся – не с оружием в руках, а морально – этому заражению. Кто не принимал его – скорее даже и не умом, а стихийно, всем своим существом».

Так описывает Эжен Ионеско синдром риноцерита в одном из своих интервью. В другом месте Ионеско вспоминает о пятидесятилетии советской власти. Текст написан осенью 1968 года.

«Примерно год и один месяц тому назад ежедневные газеты, еженедельники, журналы, радио и телевидение всего мира отмечали пятидесятилетие русской революции. Чествовали Советский Союз. Сколько статей, сколько исследований, сколько восторженных славословий и дифирамбов! Концерт хвалебных гимнов или оглушительный гвалт. Марксисты и немарксисты, журналисты, писатели, артисты, политики – все прославляли во Франции и в Америке, в Германии и в Италии, в Бразилии и на Кубе, в странах более или менее социалистических и в капиталистических странах великое событие и великий народ, великого Ленина и других великих, которым в действительности за какие-нибудь полвека не только не удалось построить социализм, но удалось установить самую ужасающую тиранию в истории. За пятьдесят лет – вóйны, уничтожения, репрессии и тюрьмы, концентрационные лагеря и приготовления к покорению мира. Я написал несколько растерянных строк, чтобы выразить свое смятение перед лицом всеобщего ослепления и попытаться сказать хоть какую-то правду, как ребенок, который осмеливается закричать: “А король-то голый!” Но что же мог я сделать реально, кто мог мне поверить или кто хотел этому поверить?»

«У меня были свидетельства… Ни те, кто с риском для жизни перелезал через Берлинскую стену, ни советские работники, которые, случалось, кончали жизнь самоубийством, лишь бы не возвращаться к себе, ни даже книги, достоверные документы <…> во внимание не принимались. Однако это было так ясно: несколько лет назад, находясь в Любеке, я подъехал к границе с Восточной Германией. Там стоял шлагбаум. До шлагбаума была цветущая дорога, деревья, люди, которые прогуливались, которые подъезжали на своей машине к преграде в другой мир. Сразу же после шлагбаума – молчание и пустыня. Ни единого дома, ни деревца, только перепаханные, незасеянные поля, чтобы те, кому захочется убежать, бежать не могли. Ни растительности, ни деревьев – чтобы всё просматривалось. В отдалении виднелись контуры сторожевых вышек. Ад начинался здесь».

Проходит меньше года с того момента, когда весь мир торжествовал пятидесятилетие Октября, и Ионеско, который выступал с резкой критикой советского режима, называли чуть ли не фашистом; и вот Советский Союз начинает агрессию в Чехословакии. Агрессию, как пишет сам Ионеско, неоправданную и оправданию не подлежащую. Только тогда «часть западного мира более или менее пробуждается от оцепенения. Может быть, скорее менее, чем более». Потому что студенты в Англии, во Франции, в Германии протестовали против взрослых, которые возмущались советской агрессией в Чехословакии.

Вот «молодой человек, – пишет Ионеско, – который живет в одном из самых шикарных кварталов Парижа, в прекрасной квартире, где у него есть своя комната, на стенах портреты Гевары, человека с ружьем, и великих злодеев истории: Маркса, Ленина и так далее, яростный враг общества потребления, едет, однако, в Сен-Тропез на своей машине, потребляя много горючего. А вернувшись в Париж (после каникул. – Г.Ч.), заявляет, что чехословацкие дела его не интересуют. Он презирает чехов и Чехословакию, которая, однако, является определенно, на мой взгляд, единственной страной в Европе, достойной своей независимости». Что движет этим человеком, этим студентом? Почему его так притягивает тот же Гевара и почему он считает, что Брежнев был прав, войдя в Чехословакию?

«Вас очень порицали, – говорит Фредерик Товарнити, обращаясь к Ионеско, – два года назад за то, что Вы Че Гевару сравнивали с убийцей». – «Да, – говорит Ионеско, – но я сказал это в определенном смысле. Я видел сходство между ним и Кодряну, лидером “Железной гвардии”, красивым, молодым, что разъезжал в 1930–1935 годах на белом коне по румынским селам и городам, подстрекая всех к убийству и убивая сам. До той поры, пока в свой черед не был убит… Я видел фотографию Гевары, держащего ружье. И тогда понял, что в Геваре нравился прежде всего человек с ружьем и что любили его именно за это. Мне думается, что Че Гевара так же, как и Кодряну, дает в конечном счете обобщенное представление о двух основных тенденциях нашего характера: садизме и мазохизме. Какой шанс: иметь одновременно убийцу <…> и убиенного в одном лице! Все склонности наши, самые глубокие и самые потаенные, при этом оказываются удовлетворены. Это уже герой настоящего». С огромной иронией употребляет последнее слово – «настоящее» – Эжен Ионеско.

Как сопротивляться этому культу сильной личности, этому культу тоталитаризма – потому что тоталитаризм всегда так или иначе связан с культом сильных личностей – человеку, который не хочет превратиться в носорога? «Культура – не государственное дело!» – восклицает Ионеско. Культура, личная свобода, творчество, которое не подчиняется законам того или иного государства, партии или группы людей. Вот то единственное, что может спасти человека. Потому что человек несвободный даже в религии не обретет свободы, а, наоборот, найдет какую-нибудь новую форму несвободы и новую форму зависимости.

Не превратиться в носорога – это та главная задача, которую ставит Эжен Ионеско не только перед собой, но и перед своим читателем. «Да, – говорит он, – я академик, я избран в число “бессмертных”. Но я только потому согласился принять это звание, что оно не обязывает к тому, чтобы поддерживать политику французского правительства. Оно не обязывает к тому, чтобы выступать с какими-то заявлениями, которые бы требовала от меня Франция. Будучи академиком, я остаюсь свободным».

Так резюмирует свою жизнь Эжен Ионеско, и перед его читателями, перед нами, возникает вопрос: а каковы истоки этой внутренней свободы, которая делает Эжена Ионеско, в общем, очень непохожим на многих из его современников, включая блестящих писателей?

«Сартр отказался от Нобелевской премии, потому что ее дали Пастернаку. Он хотел (и он сам говорил об этом), чтобы премию дали Шолохову. Я упрекал его за то, что он, зная всё о советских концлагерях, сказал нечто вроде: “Никаких выводов и заявлений! Я не доставлю буржуа такого рода удовольствия”. И чтобы не доставлять удовольствия буржуа, Сартр не протестовал. Он оставил на погибель миллионы и миллионы людей в Советской России, а это, мне кажется, уже слишком. Впрочем, несколько позже ему это не помешало примкнуть к “левым” как раз в тот момент, когда все ринулись в “левые”».

Итак, почему Ионеско так открыт в своей свободности? Почему Ионеско не поддается тем или иным мифологемам (которые неминуемо возникают в любом сознании, в том числе и в западном, казалось бы, свободном), как поддавался этим мифологемам Сартр? Я думаю, первая причина заключается в том, что еще в юности Ионеско очень остро пережил чувство Бога и сохранил это в себе навсегда. Вторая причина та, что он, румын по национальности, уехав со своей родины – сначала фашистской, а затем коммунистической, – сохранил к ней огромную любовь, считал себя румыном и самые заветные фразы писал по-румынски внутри своих французских текстов.

Но, любя Румынию, румынский язык и литературу, он не считал предательством свое резко отрицательное отношение к тому режиму, который сначала установили в Румынии нацисты, а потом коммунисты. Не считал предательством свое неприятие коммунизма, особенно советского коммунизма, потому что он всегда подчеркивал, что коммунизм в Румынии, в Польше, Чехословакии и других странах был насажден из Москвы.

Итак, непримиримый антикоммунист, Ионеско любил Румынию, любил румынский язык, румынскую культуру, бесконечно ею дорожил, любил православную веру, которой он научился в Румынии, любил русскую литературу (прежде всего ценил Пастернака и Солженицына) и при этом был крайне непримирим в отношении советского режима. Мне кажется, что вот эта причастность Эжена Ионеско к судьбам Восточной Европы и при этом полная бескомпромиссность в отношениях с режимами Восточной Европы и сделали его таким удивительно свободным человеком и таким нестандартным мыслителем.

Мне кажется, что в этом удивительном примере многие узнают то, что переживают сами. Это можно сравнить с тем, что мы вместо того, чтобы подниматься самим, пользуемся эскалатором. Думаю, что всё это касается не только тоталитарных режимов, но и нравственных ситуаций, и национализма.

Вы абсолютно правы. Но, поскольку времени осталось мало, я хочу обратить Ваше внимание на следующее. Все-таки кроме синдрома риноцеризма Эженом Ионеско описано еще одно явление, которое я бы назвал синдромом геваризма. Это патологическое увлечение западной молодежи 1960–1970-х годов сильными личностями, такими как Гевара или даже Мао.

Пьеса «Носорог», по-моему, объясняет феномен возрождения фашизма после того, как он получил сокрушительное поражение. Переведена ли эта пьеса на русский язык и ставилась ли она в наших театрах?

Мне кажется, что по-русски «Носорог» есть. Что касается того, шел ли он где-то в театре – этого я не знаю. Я читал эту пьесу по-французски. Обращаю ваше внимание на то, что Ионеско – верующий писатель, причем в своих отношениях с Богом он почти исихаст. Тот текст, с которого я начал сегодняшнюю беседу: рассказ об исповеди у афонского монаха, – это своего рода камертон ко всем духовным исканиям Эжена Ионеско.

«Носорог» – это был телевизионный спектакль. А вопрос такой. Часто их ставят вместе: Ионеско и Беккета. Что Вы об этом думаете?

Ионеско ценил Беккета чрезвычайно высоко, это во-первых. И, во-вторых, драматургия Беккета – это тоже своего рода богословие на подмостках, это религиозная драматургия. Вы помните, я надеюсь, то место из дневника Ионеско, где он пишет о том, что теперь не смешно, вновь не смешно быть верующим. Люди почувствовали нужду в Боге, почувствовали, что без Бога невозможно. Так вот, Беккет именно об этом говорит в своих пьесах, хотя само слово «Бог» очень часто не называет.

Я напоминаю вам, дорогие друзья, что наша сегодняшняя беседа была посвящена творчеству Эжена Ионеско, знаменитого французского или румынского писателя. Трудно сказать, к какой культуре, румынской или французской, больше принадлежит Ионеско – автор пьесы «Носорог», пьесы, которая шла во всех театрах мира и сейчас ставится очень часто в самых неожиданных местах. В этой пьесе был поставлен диагноз очень многим из нас; была выявлена новая болезнь – риноцерит, или носорожья болезнь, которой заболевает человек, переставший думать, оказавшийся жертвой готовых идей, усвоивший идеи в готовом виде. Я хочу подчеркнуть один фрагмент из интервью Эжена Ионеско, где он рассказывает о том, как заболевали риноцеритом его друзья в Румынии: «…Время от времени один из наших друзей говорил: “Я, разумеется, вовсе не согласен с ними, и всё же в некоторых случаях я должен признать, что, к примеру, евреи…” – и тому подобное. А это был уже симптом. Через три недели или самое большее через два месяца человек этот становился нацистом. Его закручивало в механизм, и он принимал уже всё, он становился риноцеросом».

Мне представляется, что этот текст очень серьезен. Потому что риноцерит, болезнь готовых идей, начинается с того, что человек в чем-то уступает этим готовым идеям, не соглашаясь с ними в целом. В чем-то уступает – и заболевает.

Беседы о русской литературе

Мадонна Рафаэля в русской литературе

31 января 1997 года

М не бы хотелось сегодня вспомнить с вами один из очерков Василия Андреевича Жуковского, который был опубликован в «Полярной звезде» за 1824 год – очерк о Рафаэлевой Мадонне. Его много читали и в то время, и позднее, и до сих пор во многом он остается непревзойденным анализом того, как воспринимает поэт художественное произведение, связанное напрямую с духовным творчеством художника.

«Я смотрел на нее несколько раз; но видел ее только однажды так, как мне было надобно. В первое мое посещение я даже не захотел подойти к ней; я увидел ее издали, увидел, что перед нею торчала какая-то фигурка с пудреною головою, что эта проклятая фигурка еще держала в своей дерзкой руке кисть и беспощадно ругалась над великою душою Рафаэля, которая вся в этом чудесном творении. В другой раз испугал меня чичероне галереи (который за червонец показывает путешественникам картины и к которому я не рассудил прибегнуть): он стоял перед нею с своими слушателями и, как попугай, болтал вытверженный наизусть вздор. Наконец однажды, только было я расположился дать волю глазам и душе, подошла ко мне одна моя знакомка и принялась мне нашептывать на ухо, что она перед Мадонною видела Наполеона и что ее дочери похожи на рафаэлевских ангелов.

Я решился прийти в галерею как можно ранее, чтобы предупредить всех посетителей. Это удалось. Я сел на софу против картины и просидел целый час, смотря на нее. <…> И такова сила той души, которая дышит и вечно будет дышать в этом божественном создании, что всё окружающее пропадает, как скоро посмотришь на нее со вниманием.

Сказывают, что Рафаэль, натянув полотно свое для этой картины, долго не знал, чтó на нем будет: вдохновение не приходило. Однажды он заснул с мыслию о Мадонне, и, верно, какой-нибудь ангел разбудил его. Он вскочил: “Она здесь!” – закричал он, указав на полотно, и начертил первый рисунок. И в самом деле, это не картина, а видéние: чем долее глядишь, тем живее уверяешься, что перед тобою что-то неестественное происходит».

«Душа распространяется», говорит Жуковский. Итак, «это не картина, а видéние» – таков основной вывод поэта, который целый час провел в молчании перед Рафаэлевой Мадонной, созерцая ее и вглядываясь в лики Матери Божьей и Младенца.

Жуковский, наверное, был первым из русских авторов, кто заговорил о Рафаэлевой Мадонне, кто заговорил о «Сикстине», а затем она очень быстро становится одним из любимых и наиболее дорогих изображений Матери Божьей для русского человека. Вы помните, как дорожил «Сикстинской Мадонной» Достоевский, считая ее одной из наиболее глубоких, важных страниц в истории человеческого прикосновения к Богу.

«Мой муж, – пишет Анна Григорьевна Достоевская в “Записках”, – минуя все залы, повел меня к Сикстинской Мадонне, картине, которую он признавал за высочайшее проявление человеческого гения. Впоследствии я видела, что муж мой мог стоять перед этой поразительной красоты картиной часами, умиленный и растроганный. Скажу, что первое впечатление на меня Сикстинской Мадонны было ошеломляющее. Мне представилось, что Богоматерь с Младенцем на руках как бы несется в воздухе навстречу идущим. Такое впечатление я испытала впоследствии, когда во время всенощной на 1 октября я вошла в ярко освященный храм святого Владимира в Киеве (напоминаю, что 1 октября – это день Покрова Пресвятой Богородицы. – Г.Ч.) и увидела гениальное произведение художника Васнецова. То же впечатление Богоматери, с кроткой улыбкой благоволения на Божественном Лике идущей мне навстречу, потрясло и умилило мою душу».

Итак, Анна Григорьевна подчеркивает в своем вúдении Рафаэлевой Мадонны то, что Богоматерь с Младенцем на руках как бы несется в воздухе навстречу идущим. И действительно, такое же впечатление создается, когда взираешь на во многом схожую с «Сикстиной» Богоматерь работы Виктора Васнецова в Князь-Владимирском соборе в Киеве.

«Матерь Божия как бы несется навстречу идущим», – говорит Анна Григорьевна. Эту мысль, этот же образ встретил я сравнительно недавно в стихах нашего поэта Семена Липкина, в стихах, которые сейчас вам напомню:

Когда мне в городе родном,

В Успенской церкви, за углом,

Явилась ты в году двадцатом,

Почудилось, что ты пришла

Из украинского села

С ребенком, в голоде зачатом.

Когда царицей золотой

Ты воссияла красотой

На стеклах Шартрского собора,

Глядел я на твои черты

И думал: понимала ль ты,

Что сын твой распят будет скоро?

Когда Казанскою была,

По озеру не уплыла,

Где сталкивался лед с волнами;

А над Невою фронтовой

Вы оба – ты и мальчик твой —

Блокадный хлеб делили с нами.

Когда Сикстинскою была,

Казалось нам, что два крыла

Есть у тебя, незримых людям,

И ты навстречу нам летишь

И свой полет не прекратишь,

Пока мы есть, пока мы будем.[62]

Вспоминаю, по рассказам старших, 1950-е годы: когда «Сикстинская Мадонна» находилась в Москве, люди действительно ходили тогда в Музей изобразительных искусств для того, чтобы посмотреть еще раз только на нее одну, только на Матерь Божью, изображенную кистью Рафаэля. Рассказывают, что многие сначала даже первый раз проходили мимо Мадонны, не реагировали на нее, уж слишком известной казалась им эта картина по сравнению с другими полотнами из Дрезденской галереи, которые были выставлены там. Но затем приходили к ней второй, третий, четвертый раз – и наконец открывали ее для себя. Эти годы, когда Мадонна находилась в Москве, – как раз годы моего самого-самого раннего детства. И я вам скажу честно, что вспоминаю с раннего детства многочисленные репродукции «Сикстинской Мадонны» Рафаэля в самых разных домах – репродукции, которые приносились из Музея изящных искусств и занимали место в доме именно как святыня.

Святейший Патриарх Пимен очень любил свою панагию, на которой была изображена Матерь Божья как раз по «Сикстинской Мадонне» Рафаэля. И вообще, я неоднократно встречал изображения «Сикстинской Мадонны» в разных храмах и, в частности, в качестве запрестольного образа.

«Как-то раз Федор Михайлович, – рассказывает Анна Григорьевна Достоевская в своих “Записках”, – говоря с графиней Толстой, вдовой Алексея Константиновича Толстого, о Дрезденской картинной галерее, высказал, что в живописи выше всего ставит Сикстинскую Мадонну, и между прочим прибавил, что, к его огорчению, ему всё не удается привезти из-за границы хорошую большую фотографию с Мадонны, а здесь достать такую нельзя. Федор Михайлович, отправляясь в Эмс, непременно хотел купить хорошую копию с этой картины, но всё не удавалось исполнить это намерение. Я тоже разыскивала большую копию с Мадонны в столичных эстампных магазинах, но безуспешно.

Прошло три недели после этого разговора, как в одно утро, когда Федор Михайлович еще спал, приезжает к нам Владимир Сергеевич Соловьёв и привозит громадный картон, в котором была заделана великолепная фотография Сикстинской Мадонны в натуральную величину, но без персонажей, Мадонну окружающих. Владимир Сергеевич, бывший большим другом графини Толстой, сообщил мне, что она списалась со своими дрезденскими знакомыми, те выслали ей эту фотографию, и графиня просит Федора Михайловича принять от нее картину на добрую память.

Это случилось в половине октября 1879 года, и мне пришло на мысль тотчас вставить фотографию в раму и порадовать ею Федора Михайловича в день его рождения 30 октября. Я высказала свою мысль Соловьёву, и он ее одобрил, тем более что, оставаясь без рамы, фотография могла испортиться. Я просила Владимира Сергеевича передать графине мою сердечную благодарность за ее добрую мысль, а вместе с тем предупредить, что Федор Михайлович не увидит ее подарка ранее дня своего рождения. Так и случилось. Накануне 30 октября прекрасная, темного дуба резная рама со вставленною в нее фотографией была доставлена переплетчиком, и вбит для нее гвоздь в стену прямо над диваном – постелью Федора Михайловича, где лучше всего выдавались на свету все особенности этого шедевра. Утром, в день нашего семейного праздника, когда Федор Михайлович ушел пить чай в гостиную, картина была повешена на место. После веселых поздравлений и разговоров мы вместе с детьми отправились в кабинет. Каково же было удивление и восторг Федора Михайловича, когда глазам его представилась столь любимая им Мадонна! “Где ты могла ее найти, Аня?!” – спросил Федор Михайлович, полагая, что я ее купила. Когда же я объяснила, что это подарок графини Толстой, Федор Михайлович был тронут до глубины души ее сердечным вниманием и в тот же день поехал благодарить ее.

Сколько раз, – пишет Анна Григорьевна, – в последний год жизни Федора Михайловича я заставала его стоящим перед этою великою картиною в таком глубоком умилении, что он не слышал, как я вошла, и, чтоб не нарушать его молитвенного настроения, я тихонько уходила из кабинета. Понятна моя сердечная признательность графине Толстой за то, что она своим подарком дала возможность моему мужу вынести пред ликом Мадонны несколько восторженных и глубоко прочувствованных впечатлений. Эта фотография составляет нашу семейную реликвию и хранится у моего сына». Так заканчивает этот фрагмент своих воспоминаний Анна Григорьевна Достоевская.

Можно найти еще немало свидетельств о Мадонне Рафаэля, которые есть в русской литературе. Можно сослаться на стихи самых разных, я бы даже сказал, неожиданных поэтов. Можно говорить об очерках, которые оставили разные писатели. Я напомню только одно стихотворение Фета – «Мадонна»:

Я не ропщу на трудный путь земной,

Я буйного не слушаю невежды:

Моим ушам понятен звук иной,

И сердцу голос слышится надежды

С тех пор, как Санцио передо мной

Изобразил склоняющую вежды,

И этот лик, и этот взор святой,

Смиренные и легкие одежды,

И это лоно матери, и в нем

Младенца с ясным, радостным челом,

С улыбкою к Марии наклоненной.

О, как душа стихает вся до дна!

Как много со святого полотна

Ты шлешь, мой Бог, с пречистою Мадонной! [63]

Так писал Фет в одном из своих стихотворений. Мне хочется еще вспомнить о том, что чрезвычайно глубокий, я бы даже сказал, неожиданно глубокий анализ Мадонны Рафаэля дал в «Былом и думах» Александр Иванович Герцен[64]. Герцен пишет о Матери Божьей, которую видит на «Сикстинской Мадонне»: «Внутренний мир ее разрушен, ее уверили, что ее сын – Сын Божий, что она – Богородица; она смотрит с какой-то нервной восторженностью, с магнетическим ясновидением, она будто говорит: “Возьмите его, он не мой”. Но в то же время прижимает его к себе так, что, если б можно, она убежала бы с ним куда-нибудь вдаль и стала бы просто ласкать, кормить грудью не спасителя мира, а своего сына. И всё это оттого, что она – женщина-мать и вовсе не сестра всем Изидам, Реям и прочим богам женского пола. Оттого-то ей и было так легко победить холодную Афродиту, эту Нинон де Ланкло Олимпа, о детях которой никто не заботится; Мария с ребенком на руках, с кротко потупленными на него глазами, окруженная нимбом женственности и святостью звания матери, ближе нашему сердцу, нежели ее златовласая соперница…»

«Надобно признаться, – выше говорит, размышляя над почитанием Матери Божьей в христианстве, Герцен, – дева-родильница совсем не идет в аскетическую религию христианства. С нею невольно врывается жизнь, любовь, кротость – в вечные похороны, в Страшный суд и в другие ужасы церковной теодицеи. Оттого-то протестантизм и вытолкнул одну только Богородицу из своих сараев богослужения, из своих фабрик слова Божия. Она действительно мешает христианскому чину. Она не может отделаться от своей земной природы. Она греет холодную Церковь и несмотря ни на что остается женщиной, матерью».

Человеческое измерение христианства – то человеческое начало, которое делает нашу веру такой слабой и вместе с тем такой всепобеждающей, – вносится в наш мир, вносится в нашу жизнь, вносится в Церковь во многом благодаря служению в ней женщины-матери, человеческому служению в ней Пречистой Девы, Богородицы.

Мария с ребенком на руках. Она, которая во всём разделяет с нами трудности нашей жизни, совершает в Церкви какое-то удивительное, ни с чем не сравнимое женское служение, служение матери. Она, Его Мать, становится нашей матерью. Твоя Мать, Иисусе, становится матерью каждого и каждой из нас и делает библейскую веру пронизанной человечностью, человеческим началом во всём, везде и всегда.

Мы уже говорили с вами на днях о том, что нельзя однозначно считать безбожником Александра Ивановича Герцена, автора этого, подчеркиваю, глубочайшего анализа и Мадонны Рафаэля, и в целом глубочайшего очерка о почитании Матери Божьей в Православной Церкви. Он таковым никогда не был. Да, он был антиклерикалом, но его антиклерикализм объясняется прежде всего тем, что он не мог терпеть, что Церковь стала служанкой самодержавия, служанкой крепостничества. Именно это обстоятельство, а не что другое вытолкнуло его из Церкви. Он, как в большинстве своем русские писатели и мыслители того времени, был пронизан христианством. Он был дитя нашей веры. Он был человеком, который не расставался с Евангелием (об этом я говорил в минувший вторник)[65].

«Мне кажется, – пишет Герцен, – что Пий IX и конклав очень последовательно объявили неестественное или, по их, незапятнанное зачатие Богородицы. Мария, рожденная, как мы с вами, естественно заступается за людей, сочувствует нам; в ней прокралось в религию живое примирение плоти и духа. Если и она не по-людски родилась, между ней и нами нет ничего общего, ей будет нас не жаль, плоть еще раз проклята: Церковь еще нужнее для спасения. Жаль, что Папа опоздал лет [на] тысячу, это уж такая судьба Пия IX. Troppo tardi, Santo Padre, – слишком поздно, святой отец…»

Говоря о догмате о непорочном зачатии, который был введен папой Пием IX как раз в то время, когда Герцен работал над вторым томом «Былого и дум», писатель подчеркивает, что, по его мнению, этот догмат отрывает Богородицу от человечества, ставит ее выше человечества. А в том именно и сила ее, в немощи совершающаяся, что, по мнению Герцена, она полностью разделяет с нами всё, что суждено испытать в этой жизни человеку, всё, что суждено испытать каждой матери. В этом ее победа: в том, что она всегда и во всём вместе с нами, как пишет Семен Липкин, говоря о блокаде Ленинграда:

Когда Казанскою была,

По озеру не уплыла,

Где сталкивался лед с волнами,

А над Невою фронтовой

Вы оба – ты и мальчик твой —

Блокадный хлеб делили с нами.

Служит нашей Церкви уже два тысячелетия Матерь Божья, Мария Дева, Мириам из Назарета. Служит тихо, почти без слов, иногда незаметно, но ее материнское служение – как необходимо оно и Тебе, Господи наш Иисусе, и нам всем, каждому и каждой!

Когда «Сикстинская Мадонна» была в Москве, я услышала от экскурсовода такой рассказ. Во время войны картины Дрезденской галереи перед отправкой были упакованы в ящики. Их несли в сопровождении офицера, который шел впереди, и двух пожилых солдат, шедших позади. И вот, когда их несли, крышка одного ящика открылась. Офицер обернулся, чтобы посмотреть, – и застыл от изумления. Двое пожилых солдат замерли в почетном карауле перед картиной, которая открылась. По щекам их текли слезы. Это была «Сикстинская Мадонна».

Помните, как Жуковский писал, о чем я говорил в начале передачи: «Это не картина, это видéние». Жуковский говорит в своем очерке: «Что я вам рассказываю о картине этой, как будто вы ее не видели?» Потому что многие, конечно, как и мы с вами, видели ее (правда, тогда видели не цветные репродукции, а гравюру Миллера, которая была очень широко распространена, над которой Миллер работал много лет, посвятил ей практически всю свою жизнь). Так вот, Василий Андреевич говорит: «Вы думаете, что, может быть, я зря говорю вам об этой картине? Нет, не зря. Потому что тот, кто ее саму не видел, не пережил то, чтó пережил я. Ни одна репродукция об этом вам не расскажет. Это не картина, это видéние».

Я был в Армении лет пятнадцать назад, когда там, кроме Эчмиадзина и Гегарда, не было ни одного действующего монастыря, все они стояли в руинах. Высоко в горах мы нашли заброшенный монастырь XI–XIII веков, Агарцин. Там были только следы пребывания овец и пастухов. Очевидно, пастухи иногда заходили в храм и ставили свечи. И у стены, на каменном аналое мы увидели огарок свечи перед иконой. Но это была не икона, это была вырезка из журнала «Огонек» – «Сикстинская Мадонна» Рафаэля.

Да, действительно. Я вместе с Вами, вот сейчас, переживаю, по-моему, примерно то, чтó пережили тогда Вы. Господь не оставляет нас никогда. И в трудные советские времена Он тоже не оставлял нас, посылая нам Свою Мать на служение, посылая таким странным образом – через вырезку из журнала «Огонек», но всё равно посылая.

То, что рассказывал предыдущий слушатель, несколько похоже на то, чтó пережила я, только это относится к иконе Владимирской Божьей Матери. Лет восемь назад я была в Париже и в одной часовне увидела репродукцию нашей Владимирской. Она была раза в три больше, чем в натуральную величину. Там вокруг был песок и горели метровые свечи. Приходили французы и молились. Вот такая была встреча с нашей иконой в репродукции…

Вот видите, но на самом деле – встреча не с иконой и не с репродукцией, а встреча с Матерью Божьей. Господь посылает нам эти встречи – в Армении через репродукцию Мадонны Рафаэля, во Франции – через репродукцию нашей Владимирской. Потому что Матерь Божья – одна, Мария – одна. Сколько бы ни было разных традиций, сколько бы ни было разных языков богослужения и архитектуры храмов, везде Она ожидает нас. Я помню, как однажды простая женщина-литовка сказала мне в деревенском костеле: «Иисус один – и Мария одна». Об этом, мне кажется, очень важно задуматься, и та история в горах Кавказа, о которой рассказал слушатель, заставляет меня задуматься о том, правильно ли мы поступаем, когда в наших учебниках по догматическому богословию, по истории Церкви называем армян монофизитами? Я не чувствую в вере армянского народа никаких признаков монофизитства, потому что они человеческую природу Иисусову чувствуют и любят не меньше, чем мы, и не хуже, чем мы. Для них Иисус полностью Человек, не только полностью Бог. И Матерь Божья, Мария из Назарета для них прежде всего Мать-Дева, одна из нас.

Имеет ли что-то общее образ «Сикстинской Мадонны» с образом Богоматери? Насколько мне известно, Рафаэль писал образ Мадонны с земной женщины, которая не отличалась высокими моральными принципами…

Давайте не будем швырять камни в людей, потому что трудно сказать, кто нравственней. Вспомните восьмую главу Евангелия от Иоанна: «Кто без греха, тот первый брось в нее камень». Не будем искушать себя и других бросанием камней. А что касается того, имеет ли общее Мадонна Рафаэля с Той, Которой мы воздаем такое благоговейное почитание, я думаю, что не будем мы с Вами умнее и чище нашего покойного Святейшего Патриарха, который носил на своей груди панагию с изображенной на ней Матерью Божьей именно по «Сикстине» и гордился тем, что у него есть эта панагия, и всегда показывал ее своим посетителям и говорил: «Вот, смотрите. А вот этот образочек я очень люблю, этот – Рафаэля». И ведь есть в Москве чудотворная икона «Трех радостей», которая написана с другой, правда, Мадонны Рафаэля, но тоже с Рафаэлевой Мадонны; привезенная из Италии в Россию, она стала здесь, на Руси, чудотворной. Поэтому не будем пытаться быть умнее нашей Церкви, чище нашей Церкви, не будем пытаться быть православнее, чем наша святая Православная Церковь. Будем все-таки ее опытом руководствоваться, а не нашим с Вами личным благочестием.

Мне кажется, вопрос нашего слушателя поднял одну важную тему. В какой степени допустимо использование художниками реальной человеческой натуры для написания божественных образов? Это требует осмысления. Ведь подобные случаи были не один раз. Например, история создания Богоматери Врубеля в Кирилловской церкви, когда художник писал этот гениальный образ с женщины, к которой питал глубоко личное человеческое чувство. Когда этот образ стал доступен глазам духовенства и публики, он вызвал, скорее, отрицательную реакцию. Мне кажется, что в этом вопросе время всё ставит на свои места…

Время, прежде всего – время. Женщина, которая послужила Врубелю моделью, которая отдала свою внешность Матери Божьей для того, чтобы через ее черты воплотились черты Марии, – ушла, почила, так же как и та женщина, что позировала Рафаэлю. О них сейчас уже мало кто помнит. И мне кажется, что человек, который отдает свою внешность святому или Матери Божьей для того, чтобы через черты этого человека мы разглядели черты Богородицы или черты святого, – совершает подвиг самоотвержения.

Что же касается вопроса, можно ли этого избежать, можно ли писать икону, не используя земной прототип, то мне кажется, здесь вот в чем дело. Если у нас есть фотографии, портреты, гравюры, прижизненные изображения того или иного святого, как, например, Тихона Задонского или преподобного Серафима, то здесь проблемы нет. Здесь всё ясно, здесь можно использовать эти прижизненные изображения. Но если таковых нет, то, когда мы не отталкиваемся от какого-то конкретного образца, у нас получается нечто, лишенное личного «Я». Потому-то художники и обращались к живым прототипам, когда писали Богородицу и святых: они боялись, что если не пойдут этим путем, то напишут не живого человека, не живую Марию, а модель, схему, внесут в изображение холод, который здесь абсолютно неуместен. Хотя, действительно, проблема очень большая, есть много сложных ситуаций, которые возникают при появлении новых икон. Но наш слушатель прав: проходит пятьдесят лет – и все эти сложности забываются; остается образ, остается слово Матери Божьей или слово святого, обращенное к нам через краски этой иконы.

У Бердяева в его книге «Экзистенциальная диалектика божественного и человеческого» есть реплика такого содержания: чтó мы находим в наших любимых, обычных людях, почему мы их видим такими прекрасными? Это потому, что через человека нам удается увидеть образ Бога. Такое вúдение дано или тому, кто любит, или действительно великому мастеру.

Да, да! Может быть, он и грешник, может быть, он и не достоин. Но без его кисти люди не увидят, без его кисти люди не прорвутся. И поэтому не по достоинствам художника, а в силу того, что это необходимо для людей, для которых он пишет этот образ, Господь дает ему мудрость, дает силы, дает возможность увидеть в конкретном живом человеке образ Божий, потому что каждый и каждая из нас сотворены по образу и подобию Божьему. Поэтому в каждом, кто бы ни был перед нами, можно разглядеть, если Бог даст, этот образ и это Его подобие. Поэтому не нужно смущаться тем, что у икон есть живые прототипы, вернее сказать, люди, которые отдают иконам свои живые черты.

Я вам хочу напомнить, что сегодня с нами в этой передаче участвовали в качестве собеседников Василий Андреевич Жуковский, Анна Григорьевна Достоевская и Александр Иванович Герцен. И Герцен, такой жесткий, временами безжалостный и рациональный мыслитель, как никто другой глубоко понял, что вечное, божеское, святое, пречистое открывается именно в человеческом, в самом простом, в земном. Потому и сияет так, как звезда морей[66], Матерь Божья, что она среди нас, что она нашей, человеческой природы. Это полное участие в нашей жизни делает ее, Деву-Мать, носительницей самого чистого, самого светлого, самого мудрого, яркого и белоснежного в нашей жизни – ее человечество, ее полная причастность нашему роду. Потому она Нескверная и Неблазная, что она среди нас, а не над нами. Потому Герцен и говорит, что в Марии нет ничего общего ни с Изидой, ни с Реей, ни с Афродитой, ни с любым другим божеством женского пола, что она Женщина-Мать, человеческой природы, нашего рода. Поэтому она так близка нам и поэтому так белоснежно чиста она, Мария.

Николай Гоголь: «Выбранные места из переписки с друзьями»

26 декабря 1996 года

Сегодня мне хотелось бы с вами поговорить о той книге, которая вышла довольно давно – в 1847 году. Это «Выбранные места из переписки с друзьями» Николая Васильевича Гоголя. Но книга эта вызвала такую бурю откликов, такую реакцию, что о ней не говорить невозможно, и об этой реакции тоже невозможно не говорить. Тем более что, быть может, это была первая книга русского писателя, в которой он заговорил о своей вере и о своем духовном опыте.

Гоголь долго шел к этой книге. И когда работал над ней, считал, что в ней скажет самое важное: то, что он еще не сказал, то, что сказать необходимо. Но, наверное, для того чтобы понять, какие Гоголь ставил перед собой задачи, надо вернуться к началу его творчества, к его юности. И мне хочется сейчас прочитать с вами одну из первых его статей, написанную, когда Гоголю было всего двадцать два года. Называется она «Скульптура, живопись и музыка».

«Три чудные сестры, – говорит Николай Васильевич, – посланы украсить и усладить мир Зиждителем мириад. Без них мир был бы пустыней и без пения катился бы по своему пути». И вот – скульптура, первая из трех сестер. «Посейдон выходит из глубины своей прекрасной стихии: серебряный и белый. Мир, где вся религия заключилась в красоте, в красоте человеческой, в богоподобной красоте женщины – этот мир весь остался в ней, в этой нежной скульптуре. Ничто кроме нее не могло так живо выразить его светлое существование. Белая, млечная, дышащая в прозрачном мраморе красотой, негой и сладострастием, она сохранила одну идею, одну мысль: красоту, гордую красоту человека». «Скульптура, – говорит дальше Гоголь, – родилась вместе с язычеством, ясно образовавшемся в мире, выразила его и умерла вместе с ним. Напрасно хотели изобразить ею высокие явления христианства. Она так же отделялась от него, как самая языческая вера. <…>

Не таковы две сестры ее, живопись и музыка, которых христианство воздвигло из ничтожества и превратила в исполинское. Его порывом они развились и исторгнулись из границ чувственного мира. Мне жаль моей мраморно-облачной скульптуры, но… да здравствует живопись!» Что нового внесла живопись в возможности человека? «Всё неопределенное, что не в силах выразить мрамор, рассекаемый могучим молотом скульптора, определяется вдохновенною ее кистью». Она, живопись, «берет уже не одного человека. Ее границы шире: она заключает в себе весь мир, все прекрасные явления, окружающие человека, в ее власти; вся тайная гармония и связь человека с природою в ней одной. Она соединяет чувственное с духовным».

Но есть еще и музыка. «Она восторженнее, она стремительнее обеих сестер своих. Она вся – порыв; она вдруг за одним разом отрывает человека от земли его, оглушает его громом могучих звуков и разом погружает его в свой мир. Она властительно ударяет, как по клавишам, по его нервам, по всему его существованию и обращает его в один трепет. Он уже не наслаждается, он не сострадает, – он сам превращается в страдание. Душа его не созерцает непостижимого явления, но сама живет». Музыка – принадлежность нового мира. Музыка приводит к тому, что при могущественном ударе смычка «смятенная душа грабителя почувствует хотя бы на миг угрызения совести, спекулятор (то есть коммерсант. – Г.Ч.) растерзает свои расчеты, бесстыдство и наглость невольно выронит слезу пред созданием таланта».

Итак, музыка пробуждает в человеке, с точки зрения юного Гоголя, что-то такое, что не в силах пробудить никакое другое искусство. «Холодно-ужасный эгоизм, силящийся овладеть нашим миром», отступает перед музыкой. «Смятенная душа грабителя, – говорит Гоголь, – почувствует хотя бы на миг угрызения совести», а коммерсант «растерзает свои расчеты». Здесь Гоголь еще ничего не говорит о Христе, он говорит только о христианстве, причем в выражениях, близких к «Гению христианства» Шатобриана, к текстам других французских романтиков. Для него христианство – это новая цивилизация и новая культура, но пока еще не Евангелие и не Христос.

Однако, когда юный Гоголь пишет о музыке, он уже касается той проблемы, которая потом будет волновать его больше всего: как быть с «холодно-ужасным эгоизмом, который силится овладеть нашим миром»? Как преодолеть этот эгоизм? Как отказаться от того духа, который царит среди нас, и стать другими? Этот вопрос, который будет волновать Гоголя и на закате его жизни, ставится уже здесь, в этой маленькой статье, написанной в 1831 году. Называется она, напомню, «Скульптура, живопись и музыка». Еще весь во власти романтических представлений о мире и о христианстве, Гоголь уже подходит к тем вопросам, которые будет анализировать в последние годы жизни, к тем вопросам, коснувшись которых, он станет врагом и тех, и других, и третьих.

Когда книга Гоголя, в которой он собрал некоторые места из переписки с друзьями, вышла в свет, все выступили резко против этой книги. Все заявили о том, что Гоголь уронил себя, что Гоголь ничего не понял в русской жизни, что Гоголь стал их врагом, их идейным противником, если не больше. Почему так? Я думаю, что, прежде чем ответить на этот вопрос, надо заглянуть в «Авторскую исповедь», в один из последних его больших текстов, в котором Николай Васильевич рассказывает о том, как он «пришел ко Христу» – именно так формулирует цель этого рассказа автор.

Он говорит о том, что с юности начал смеяться над тем, что действительно достойно осмеяния. «В “Ревизоре” я решился собрать в одну кучу всё дурное в России, какое я тогда знал, все несправедливости, которые делаются в тех местах и тех случаях, где больше всего требуется от человека справедливости, и за одним разом посмеяться над всем, но это, как известно, произвело потрясающее действие. Сквозь смех, который никогда еще во мне не появлялся в такой силе, читатель услышал грусть. <…> После “Ревизора” я почувствовал более, нежели когда-либо прежде, потребность сочинения полного, где было бы уже не одно то, над чем следует смеяться».

Гоголь начинает размышлять над проблемой русского человека и вдруг осознает, что для того, чтобы понять природу русского человека, следует узнать получше природу человека вообще. «С этих пор, – говорит он, – человек и душа человека сделались больше чем когда-либо предметом моих наблюдений. Я оставил на время всё современное; я обратил внимание на узнание тех вечных законов, которыми движется человек и человечество вообще. Книги законодателей, душеведцев и наблюдателей за природой человека стали моим чтением. Всё, где только выражалось познание людей и души человека: от исповеди светского человека до исповеди анахорета и пустынника, – меня занимало. И на этой дороге нечувствительно, почти сам не ведая как, я пришел ко Христу, увидевши, что в Нем – ключ к душе человека и что еще никто из душезнателей не всходил на ту высоту познания душевного, на которой стоял Он».

В душе писателя происходит переворот. Он встретил Христа. Причем обращаю еще раз ваше внимание на то, как об этом говорит Гоголь: я стал читать всё, «от исповеди светского человека до исповеди анахорета и пустынника»; меня занимало всё. «И на этой дороге нечувствительно, почти сам не ведая как, я пришел ко Христу». Состоялась эта удивительная встреча, и уже теперь не о христианстве, как в юности, а о Христе и об опыте своей с Ним встречи говорит Николай Васильевич Гоголь в своих письмах, в своих размышлениях, во всех своих текстах.

Гоголь начинает мучительно размышлять над тем, чтó может сделать христианин в сегодняшнем мире, как может христианин ответить на вызов, который бросает ему эпоха, который бросает ему реальность – та реальность, в которой очень много беды и в которой очень много того нехорошего, чтó он так блестяще изобразил в «Ревизоре». Гоголь со своим удивительным знанием реальности, со своим удивительным знанием всех слоев русского общества видел эту беду как никто другой. Как ответит христианин на всё, что он видит вокруг себя? «Христианин! – говорит Гоголь в одном из последних, завершающих отрывков своей книги, “Светлое Воскресение”. – Выгнали на улицу Христа, в лазареты и больницы наместо того, чтобы призвать Его к себе в домы под родную крышу свою, и думают, что они христиане». Этот текст в первом издании «Выбранных мест» был исключен цензором. В другом месте Николай Васильевич говорит, что только через любовь к ближнему и можно полюбить Бога: «Трудно полюбить Того, Кого никто не видал. Один Христос принес и возвестил нам тайну, что в любви к братьям получаем любовь к Богу. <…> Идите же в мир и приобретите прежде любовь к братьям».

Когда отец Георгий Флоровский будет писать свою знаменитую книгу «Пути русского богословия», он обратится к этому месту у Гоголя и заметит: «Вся сила здесь в этом “прежде”, именно это словечко стоит здесь под патетическим ударением. Сначала научись любить того, кто рядом, и тогда ты полюбишь Бога, – вот о чем говорит здесь Гоголь».

Книга вышла из печати, и сразу же самые резкие отклики на нее последовали с самых разных сторон. Сначала, пока она еще печаталась, ее уродовала цензура. В письме к Анне Михайловне Виельгорской Гоголь жаловался, что цензура убирает как раз самые важные места из этой книги. Одно из таких важных мест я только что привел – место, где автор говорит о том, что мы, христиане, выгнали на улицу Христа, в лазареты и больницы, вместо того чтобы принять Его к себе в дом.

Но не только цензура уродовала книгу. Резко высказался по поводу «Выбранных мест» Виссарион Белинский. И все, наверное, знают об этом, очень жестком, очень резком, местами страшном даже письме, где Белинский говорит: «Великий писатель, который своими дивно художественными, глубоко истинными творениями так могущественно содействовал самосознанию России, является теперь с книгой, которой во имя Христа и Церкви учит варвара-помещика наживать от крестьян больше денег, ругая их неумытыми рылами! И это не должно было привести меня в негодование?! Да если бы Вы обнаружили покушение на мою жизнь, – и тогда бы я не более возненавидел Вас за эти позорные строки».

Дальше Белинский говорит: «…Вы написали бы ему [помещику], что так как его крестьяне – его братья во Христе, а как брат не может быть рабом своего брата, то он и должен или дать им свободу, или хоть, по крайней мере, пользоваться их трудами как можно льготнее для них, сознавая себя, в глубине своей совести, в ложном в отношении к ним положении». Но если мы откроем Гоголя, то именно о том и говорит он, к чему призывает его Белинский. Гоголь говорит как раз о тех человеческих отношениях между крестьянами и помещиком, которые должны установиться в нашем обществе, на Руси в середине XIX века.

Белинский упрекает Гоголя в том, что он «спел похвальную песнь нашему правительству». Что отвечает на это Гоголь? В ответном письме, вернее, в черновике ответного письма, который, к счастью, сохранился, Гоголь пишет: «Вы говорите, кстати, будто я спел похвальную песнь нашему правительству. Я нигде не пел. Я сказал только, что правительство состоит из нас же. Мы выслуживаемся и составляем правительство. Если же правительство – огромная шайка воров, или, Вы думаете, этого не знает никто из русских? Рассмотрим пристально, отчего это? Не оттого ли эта сложность и чудовищное накопление прав, не оттого ли, что мы все кто в лес, кто по дрова?»

Итак, в правительство входят те сами русские люди, которые просто выслуживаются. Правительство, действительно, – что-то вроде огромной шайки воров, не только с точки зрения Белинского, но и с точки зрения Гоголя. Но только если Белинский противопоставляет себя и своего читателя этому правительству, то Гоголь справедливо говорит о том, что любой из читателей может в какой-то момент дослужиться и войти в правительство. Итак, позиция Белинского тем отличается от позиции Гоголя, что Белинский как сам смотрит на всё, что происходит в России, со стороны, так предлагает и своему читателю смотреть на это со стороны. А Гоголь обращается к тому читателю, от которого может что-то зависеть.

Белинский упрекает Гоголя в том, что он использует в своих рассуждениях опыт мучеников-епископов, вынесших на плечах святыню Церкви. Белинскому хочется отделить Христа от Церкви. И на это Гоголь ему отвечает: «Кто же, по-вашему, ближе и лучше может истолковать теперь Христа? Неужели нынешние коммунисты и социалисты, объясняющие, что Христос повелел отнимать имущества и грабить тех, которые нажили себе состояние?»

И вот здесь, кажется, мы с вами находим главный момент, по поводу которого Белинский так возненавидел Гоголя. Белинский говорит о том, что абсолютно необходимо бороться с крепостником, отнять у него его права, отнять у него его возможности. Белинский – и это понятно из множества текстов его самого и его современников – грезит революцией, похожей на французскую, а Гоголь видит путь России по-другому: не в столкновении между бедными и богатыми, не в конфликте между теми, кто владеет огромными имуществами, и теми, кто ничем не владеет, а в сотрудничестве.

Эта мысль – о сотрудничестве между помещиком и крестьянами, между бедными и богатыми, между спекуляторами, как он говорит (то есть коммерсантами), и людьми, которые живут повсюду в городах и селах, – пронизывает всю гоголевскую книгу. Христос, считает Гоголь, зовет людей, составляющих общество, идти не по пути конфликта друг с другом, а по пути сотрудничества. Потому что, увидев друг в друге братьев и сестер, уже невозможно конфликтовать с такой ненавистью, которая навязывается людям передовыми мыслителями 1840-х годов, прежде всего Белинским и его окружением. Нет, говорит Гоголь, не конфликт, а сотрудничество – вот что может помочь России, вот что может сделать Россию христианской. Писатель прекрасно понимает, что вера во Христа была принята народом наружно, что во многом народ еще не стал православным. С точки зрения Гоголя, православие не прошлое, это – будущее России. И об этом он говорит прямо, откровенно, а иногда даже и резко.

Итак, Гоголь и Белинский в споре о России оказались оппонентами, противниками. Белинский видит будущее как конфликт, Гоголь видит будущее как сотрудничество.

Но не только Белинский оказался среди противников Гоголя. Не менее резко высказывается по поводу только что прочитанной им книги Гоголя Константин Сергеевич Аксаков. Он считает, что Гоголь относится с презрением к тому народу, о котором пишет, и восклицает: «Знаете ли Вы, которые говорите о простоте и смирении, что простота и смирение есть только у русского крестьянина? Вот почему так высок он – выше всех нас, выше писателей, и вкривь и вкось о нем толкующих и не знающих его». Итак, если Белинский зовет крестьянина к конфликту, то Константин Сергеевич Аксаков говорит о том, что только у русского крестьянина есть простота и смирение, опять-таки противопоставляет одних другим. В другой форме, но он тоже видит будущее как конфликт. «Как же могло это случиться, – говорит Аксаков, – что Вы, Николай Васильевич, человек русский, так не понимаете, не предполагаете русского народа? Что Вы, так искренни в своих произведениях, стали так глубоко неискренни?» Но ведь об этом же самом, об искренности в произведениях и неискренности в публицистике, писал Белинский. Значит, казалось бы, совсем с других позиций, но в том же самом Константин Аксаков упрекает Гоголя, в чем его упрекал Виссарион Белинский.

«Ответ на это прост, – заявляет Аксаков. – Не Вы ли, в ложном мудрствовании, бросили свою землю, бежали из России и шесть лет были вне ее, не дышали ее святым, нравственным воздухом? Не Вы ли, беглец родной земли, жили на Западе и вдыхали в себя его тлетворные испарения? Или Вы думаете, что ничего не значит для человека то окружение, в котором он находится? Не Вы ли собирались ехать в Иерусалим, шесть лет, у Святого Петра, в католическом Риме или в других землях? Не Успенский собор, не Софийский, не православная Русь и не пýстыня готовили Вас к подвигу, и вот что произвели эти шесть лет! Подвиг совершен. О нем я не говорю и говорить не смею, но говорю Вам о Вашей деятельности до этого подвига. Нет имени святее Веры, и чем святее имя, тем больнее его злоупотребление: таковым кажется мне Ваша деятельность в эти шесть лет. Книгу Вашу считаю я полным выражением всего зла, охватившего Вас на Западе. Вы имели дело с Западом, с этим воплощенным лгуном, и ложь его проникла в Вас».

Вот такая резкая отповедь. Оказывается, Гоголь ненавидит Русь, вдыхая в себя «тлетворные испарения» Запада, – Гоголь, автор «Выбранных мест» и «Размышлений о Божественной литургии», один из первых напомнивший образованному читателю о том, что он, этот образованный читатель, православный, что он христианин! Оказывается, Гоголь стал католиком и протестантом и эту католическую и протестантскую отраву несет теперь русскому человеку в своей книге!.. Так рассуждает Константин Сергеевич Аксаков. Примерно так же рассуждает и его отец, Сергей Тимофеевич (автор «Детских годов Багрова-внука» и «Аленького цветочка»), который тоже неоднократно в письмах своих упрекал Гоголя в неискренности, в поверхностности, в «протестантизме».

В чем дело? Почему такую резкую отповедь дает Аксаков Гоголю? Мне представляется, именно потому, что Гоголь увидел в православии прежде всего Христа. Для него его вера стала подлинной, настоящей и несомненной встречей с Тем, Кто преображает и его жизнь, и жизнь каждого. А для Аксаковых православие – это прежде всего национальная вера русского народа. Для Аксаковых православие – это основа русской жизни и русской национальной идеологии. Они – как Сергей Тимофеевич, так и всегда резкий Константин Сергеевич, – увидели в Гоголе противника именно в силу того, что он, Николай Васильевич, некогда со стороны восхищавшийся христианством и тем вкладом, который оно внесло в культуру, теперь увидел Христа. И говорит не о христианстве и не о православии, а именно о Христе. О том, как, стоя среди нас, Он преображает нашу жизнь; о том, как через Свое Евангелие Он делает нас другими, пробуждает в нас то лучшее, что в нас во всех заложено. Он, Христос, стоя среди нас, делает нас братьями друг другу, делает нас другими. Вот это реальное присутствие Христа в жизни, которое открыл для себя Гоголь, смущает Аксаковых. Аксаковым нужно что-то другое: им нужна национальная идея, а не реальное присутствие Христово в жизни.

Гоголь очень много размышляет именно об обращении человека к Иисусу. В письме, посвященном творчеству Александра Иванова и его картине «Явление Христа народу», он пишет: «Безделица – изобразить на лицах весь этот ход обращения человека ко Христу! Есть люди, которые уверены, что великому художнику всё доступно. <…> Художник может изобразить только то, чтó он почувствовал и о чем в голове его составилась уже полная идея; иначе картина будет мертвая, академическая. Иванов сделал всё, что другой художник почел бы достаточным для окончания картины». Он изучил и лица, и ландшафт, для чего «просиживал по несколько месяцев в нездоровых Понтийских болотах и пустынных местах Италии». Но «ход человеческого обращения ко Христу – откуда мог он взять его? Из головы? Создать воображением? Постигнуть мыслью? Нет, пустяки! Холодна для этого мысль и ничтожно воображение. Иванов напрягал воображение елико мог, старался на лицах всех людей, с какими ни встречался, ловить высокие движения душевные, оставался в церквях следить за молитвой человека – и видел, что всё бессильно и недостаточно и не утверждает в его душе полной идеи о том, чтó нужно. <…> Нет, – пишет Гоголь, – пока в самом художнике не произошло истинное обращение ко Христу, не изобразить ему того на полотне. Иванов молил Бога о ниспослании ему такого полного обращения, лил слезы в тишине, прося у Него же сил исполнить Им же внушенную мысль; а в это время упрекали его в медленности и торопили его».

Иванов не только изображал, по мысли Гоголя, открытие людьми Христа и эту встречу человечества со Христом – он сам шел к этой встрече. И именно потому создал в конце концов картину, которая вошла не только в историю русской живописи, но в нашу духовность, без которой мы теперь уже не мыслим себя. Только потому создал он эту картину, что сам вместе с людьми, которых изобразил, с такой же жаждой, как и они, пытался встретить Христа в жизни, пытался открыть Его присутствие рядом. Вот об этом очень хорошо написал Гоголь. И написал он об этом так хорошо по очень простой причине: потому, что сам пережил эту встречу, потому, что сам открыл для себя – и далеко не сразу открыл – присутствие Христово и стал именно евангельским человеком. Православие Гоголя насквозь пронизано духом встречи. Может быть, никто до митрополита Антония не говорил так глубоко о том, что христианство есть встреча, как это сделал Гоголь в своей, во многом еще до сих пор не прочитанной, книге.

Но не только Аксаков как славянофил и не только Белинский как демократ резко критиковали, я бы даже сказал, шельмовали Гоголя за его книгу. Не понравилась книга и святителю Игнатию Брянчанинову, который увидел в ней «протестантский спиритизм» и отголоски мистицизма XVIII века. Не надо забывать, однако, что Гоголь в этой книге обращается не к нам с вами, а к своему современнику и поэтому оперирует во многом теми понятиями, на которых вырос его читатель. Только Гоголь не был услышан, а если и был услышан, то много позднее, в последние годы XIX – начале XX века. Гоголь стремится не только к тому, чтобы рассказать читателям о своей вере, поделиться с читателем своим опытом открытия Христа. Гоголь стремится быть христианином. Он назначает среди своих друзей специальный комитет, чтобы распределять деньги, которые будут выручаться от продажи книги, между нуждающимися. Для него это становится очень важной задачей. Он постоянно пишет в своих письмах, особенно к Анне Михайловне Виельгорской, о том, что необходимо раздавать эти деньги тем, кому они действительно необходимы. И, как это ни парадоксально, даже это вызывает возмущение со стороны обоих Аксаковых, и отца и сына. Они негодуют на Гоголя за то, что он создает этот, как бы мы сказали теперь, фонд, они негодуют на Гоголя за то, что он не делает это тайно, а назначает каких-то дам, которые распоряжаются деньгами, и распределение, таким образом, осуществляется гласно.

Но спрашивается: как по-другому мог поступить Гоголь? Сегодня, когда многие создают большие и малые фонды, когда многие люди – и в храмах, и на приходах, и в светских организациях – собирают деньги для того, чтобы помочь пенсионерам, или больным, или Домам престарелых, или детям в интернатах и Домах ребенка, мы с вами должны помнить, что одним из первых, а может быть, и первым на Руси такой фонд создал Николай Васильевич Гоголь. И мы должны помнить о том, что он, открыв для себя Христа, услышав голос Иисуса, понял, что христианином надо быть, что по-христиански надо жить, что христианство наше, вера наша заключается не только в порыве к Богу, но и в порыве к людям.

Я не устаю удивляться этим поразительным текстам, которые сохранила нам история русской литературы, тем местам, где Гоголь пишет: «Трудно полюбить Того, Кого никто не видал. Один Христос принес и возвестил нам тайну, что в любви к братьям получаем любовь к Богу. <…> Идите же в мир и приобретите прежде любовь к братьям». Вот его позиция, вот его точка зрения. И поразительно, что тогда, в 1847 году, она не понравилась никому: ни славянофилам, ни западникам, ни демократам, ни консерваторам. Все выступили резко против Гоголя и против его позиции. А был он тогда одним из немногих людей, которому захотелось не просто поверить в Евангелие, а именно пойти за Христом.

27 декабря 1996 года

Мне хотелось бы продолжить сегодня разговор, начатый вчера, – разговор о Николае Васильевиче Гоголе, его творчестве и его позиции, о том, почему последняя книга Гоголя «Выбранные места из переписки с друзьями», книга, которая вышла в свет ровно сто пятьдесят лет тому назад, вызвала такую резкую критику. Полное неприятие книга вызвала и со стороны Белинского с его окружением, и со стороны Аксаковых – Сергея Тимофеевича и Константина Сергеевича и их окружения, со стороны как европеистов (так называл сам Николай Васильевич Гоголь будущих западников), так и славянистов (славянистами он называл тех, кто потом себя назовут славянофилами).

Вообще, почему-то принято говорить, что Гоголь в «Выбранных местах» стал другим, изменился. Нет, я думаю, что Гоголь в своей последней книге продолжает те темы, которых он касался и раньше. Главная тема Гоголя, конечно, заключается в том, что христианство – это жизненная программа, это жизнь во всех ее аспектах, а особенно – в отношении людей друг к другу. Вот где проявляется наша вера. Важно не то, как мы постимся или молимся, а то, как мы относимся друг к другу. «Христианин! – восклицает Гоголь. – Выгнали на улицу Христа, в лазареты и больницы наместо того, чтобы призвать Его к себе в домы, под родную крышу свою, и думают, что они христиане». «Трудно полюбить Того, Кого никто не видал, – пишет он дальше. – Один Христос принес и возвестил нам тайну:

что в любви к братьям получаем любовь к Богу. <…> Идите же в мир и приобретите прежде любовь к братьям». Вот точка зрения Гоголя, вот его взгляд на сердцевину православной веры.

Но для того, чтобы мы стали христианами, в нас должна проснуться совесть. А наша совесть спит. На эту тему Гоголь пишет, во-первых, «Ревизора», а во-вторых, небольшую пьесу, названную «Развязка “Ревизора”». К сожалению, она была сразу же запрещена цензурой и поэтому не была поставлена. В «Развязке “Ревизора”», которая появилась в 1846 году, главную роль должен был играть Михаил Семенович Щепкин; предполагалось, что Щепкин произнесет следующие слова: «Что ни говори, но страшен тот ревизор, который ждет нас у дверей гроба. Будто не знаете, кто этот ревизор? Что прикидываться? Ревизор этот – наша проснувшаяся совесть, которая заставит нас вдруг и разом взглянуть во все глаза на самих себя. Перед этим ревизором ничто не укроется, потому что по Именному Высшему повелению он послан, и возвестится о нем тогда, когда уже и шагу нельзя будет сделать назад. Вдруг откроется перед тобою, в тебе же такое страшилище, что от ужаса подымется волос. Лучше ж сделать ревизовку всему, чтó ни есть в нас, в начале жизни, а не в конце ее».

Я думаю, что для того, чтобы вполне понять «Ревизора» от начала до конца, необходимо вчитаться в этот текст, мною прочитанный вам сейчас. И тогда по-другому начинает звучать эпиграф ко всей пьесе: «Неча на зеркало пенять, коли рожа крива». Именно в качестве зеркала предлагает нам Гоголь свою пьесу, для того чтобы, читая ее или смотря в театре, мы увидели не типические персонажи, а самих себя, черты своего собственного характера и своей собственной натуры; увидели на сцене свои собственные слабости, пороки, нелепости и грехи; увидели – и открылось бы перед нами в нас же самих «такое страшилище, что от ужаса подымется волос».

Тема явления совести волнует Гоголя в течение всей его жизни. И если мы с этой точки зрения будем перечитывать и повесть «Рим», и «Тараса Бульбу», и другие тексты, включая самые ранние, то увидим, что именно к совести нашей взывает Гоголь. Если хотите, он выступает здесь не как социальный, а как антисоциальный мыслитель. Его идея заключается в том, что социальные реформы бесполезны, пока люди не проснутся, пока люди не начнут работать над собой, чтобы стать другими, чтобы стать христианами.

Именно для этого и написаны «Выбранные места». Речь здесь идет именно о христианстве действия, о том православии, которое, выходя из нашего сердца, адресуется людям. Гоголь говорит о том, как важно обращать средства, которые собирают поэты и писатели благодаря своему творчеству, на пользу людям. «Не знаю, – пишет Гоголь, – кому принадлежит мысль – обратить публичные чтения в пользу бедным, но мысль эта прекрасна. Особенно это кстати теперь, когда так много страждущих внутри России от голода, пожаров, болезней и всякого рода несчастий. <…> За пожертвованием у нас не станет дело: мы все готовы жертвовать. Но пожертвования собственно в пользу бедных у нас делаются не весьма охотно, отчасти потому, что не всякий уверен, дойдет ли как следует до места назначения его пожертвование, попадет ли оно именно в те руки, в которые должно попасть. <…> Вот о каком предмете следует подумать, прежде чем собирать пожертвования. <…> Нужно, чтобы помощь эта произведена была истинно христианским образом». Над этим размышляет Гоголь: как создать такие общественные фонды православных христиан, которые бы могли действовать.

Белинский в это время думает о другом, и эта мысль Гоголя его в высшей степени раздражает и кажется ему абсолютно неприемлемой. Нужно не делать людей христианами, не к вере вести, а бороться с религиозностью, потому что нам необходима цивилизация. Вот одна из идей Белинского, положенная в основу его письма. Нам необходима цивилизация, поэтому долой религию. А Гоголь показывает в своей книге, что возможна христианская цивилизация. Константин Сергеевич Аксаков видит выход только в возврате к прошлому. Он идеализирует русского крестьянина, а Гоголь очень далек от этой идеализации. С точки зрения Аксакова, всё, что есть хорошего в нашей жизни, связано именно с крестьянской культурой, с верой русского крестьянина. А Гоголь показывает, что этот крестьянин зачастую хуже язычника. И молится он хуже, чем язычник, и живет он грязнее, чем язычник. Такая реплика вызывает раздражение и полное неприятие, я бы даже сказал, ненависть к писателю со стороны Константина Аксакова. Ему представляется, что Гоголь здесь солидарен с Белинским.

Но Гоголь, который язвы общества видит не хуже, чем Белинский, предлагает идти по совсем другой дороге. Дорога, которую предлагает Белинский, до предела проста. Это дорога реформ, дорога тех преобразований, которые должны изменить законодательство, которые должны переделать структуру общества. Необходимы отмена телесных наказаний, введение по возможности строгого выполнения тех законов, которые уже есть. Вот о чем говорит Белинский.

Но с тех пор прошло сто пятьдесят лет, и мы знаем, что введение по возможности строгого выполнения тех законов, которые уже есть, невозможно. Мы знаем, что можно отменить ту или иную форму наказания, что можно уничтожить на бумаге крепостное право, но это еще не значит, что оно будет уничтожено на деле. Гоголь призывает нас идти не дорогой реформ в области законодательства – он подчеркивает, что в этом ничего не понимает, – а дорогой реформ в области собственной души, в области собственного сердца. Человек должен стать добрее, должен задуматься над тем, чтó происходит с людьми вокруг него, перестать быть эгоистом; стать христианином, проснуться в смысле совести – вот о чем говорит Гоголь. Аксакова смущает, раздражает и приводит в бешенство то, что Гоголь показывает, что жизнь в народе совсем не идеальна, что люди на Руси и пьянствуют, и воруют, и обманывают друг друга, и нарушают все возможные заповеди, даже те, нарушение которых сложно себе представить.

Цивилизация, говорит Гоголь, необходима для всех. И для благородных, и для простых, и для дворян, и для крестьян, – для всех необходима цивилизация. Без цивилизации не проживешь, но это должна быть христианская цивилизация. Не назад в далекое прошлое, а вперед вместе с Иисусом – вот программа Гоголя. Не случайно один из очерков в «Выбранных местах» он так и называет: «Христианин идет вперед». Всегда вперед, до самой старости, до самой смерти. Это еще одна из замечательных мыслей Гоголя в «Выбранных местах». Он говорит о том, что все люди совершенствуются, развиваются и растут лет до тридцати – тридцати пяти, не больше, а для христианина нет оконченного курса – он до самого гроба ученик. Вот это движение вперед за Иисусом – это та программа христианской цивилизации, которую предлагает наш писатель. И его программа вызывает полное неприятие как со стороны славянистов (потому что это программа движения вперед, а не назад), так и со стороны западников, или европеистов (потому что это программа не просто цивилизации, но цивилизации христианской).

Гоголь в связи с этим высказывает замечательные мысли о театре, которые и до сих пор очень современно звучат. «Развлеченный миллионами блестящих предметов, – пишет он, – раскидывающих мысли на все стороны, свет не в силах встретиться прямо со Христом. Ему далеко до небесных истин христианства. Он их испугается, как мрачного монастыря, если не подставишь ему незримые ступени к христианству, если не возведешь его на некоторое высшее место, откуда ему станет видней весь необъятный кругозор христианства и понятней то же самое, что прежде было вовсе недоступно. Есть много среди света такого, которое для всех отдалившихся от христианства служит незримой ступенью к христианству. В том числе может быть и театр, если будет обращен к своему высшему назначению». И, наверное, для этого некогда он написал «Ревизора» и тот эпилог к своей пьесе, к которому мы сегодня уже обращались, тот эпилог, в котором находится удивительный авторский ключ к чтению пьесы. Это не Мережковский и никто другой из мыслителей рубежа веков выдумал, будто тот ревизор, о котором пишет Гоголь, – это Сам Бог, по слову молитвы: «Внезапу Судия приидет, и коегождо деяния обнажатся». Нет, об этом пишет сам Гоголь, и сомневаться в его авторстве возможности ни у кого нет. Эти тексты изданы были очень давно, первый раз в 1857 году.

Итак, цивилизация для России возможна и необходима, но эта цивилизация должна быть христианской, пронизанной христианскими ценностями, основанной на Евангелии, на евангельском духе. Вот одна идея Гоголя, которая вызывает неприятие и с той и с другой стороны.

И еще одна идея: когда он говорит о поэзии и вспоминает Пушкина, то пишет, что Пушкин как христианин «совсем не был непременно обязан в своих стихах говорить о высших догмах христианских, за которые и сам святитель Церкви принимается не иначе, как с великим страхом, приготовя себя к тому глубочайшей святостью своей жизни. По-ихнему (по мнению тех, кто считает, что Пушкин не был православным человеком. – Г.Ч.) следовало бы всё высшее в христианстве облекать в рифмы и сделать из того какие-то стихотворные игрушки». И дальше Гоголь говорит, что такие стихи как ничто другое отталкивают людей от Христа и от христианства. А пишутся они как раз теми, «которые выставляют себя христианами». Здесь славянисты, Аксаков и его окружение, увидели прямой упрек в свой адрес. Они считали, что необходимо в стихах излагать историю Руси, историю подвигов святых, пересказывать в стихах Евангелие и другие священные тексты. Гоголь показывает на пушкинском примере, что дело не в том, чтобы облекать в рифмы высшее в христианстве. Нет, дело заключается совсем в другом: в том, чтобы поэзия была пронизана евангельским духом. «…Чувства добрые я лирой пробуждал», – писал Пушкин[67].

Гоголь не угодил ни Белинскому и его друзьям, ни Аксакову и окружению его семьи, многочисленным друзьям и поклонникам. Для Аксаковых Гоголь оказался западником, католиком, протестантом, врагом русского народа, человеком, полностью оторвавшимся от России и забывшим, что это такое. Для Белинского и его друзей и единомышленников он оказался предателем интересов цивилизации и проповедником «поповщины» и кадильного дыма. На самом же деле наш писатель как минимум на те самые полтораста лет, которые отделяют день выхода в свет его последней книги от сегодняшнего дня, опередил и тех и других. Цивилизация России необходима, но христианская – это первый тезис Гоголя. И второй тезис: не конфликт между классами, социальными группами и сословиями, а сотрудничество между ними – вот что необходимо России.

Скажите, пожалуйста, несколько слов о завещании Гоголя. По-моему, это тоже характеризует его как христианина. И второе: правда ли, что Гоголь сжег второй том «Мертвых душ» потому, что это посоветовал ему его духовный отец?

Что касается завещания, с которого начинаются «Выбранные места». Уже оно вызвало страшное раздражение читателей и с той и с другой стороны. Хотя, конечно же, на мой взгляд, ничего такого, что было бы возмутительным, как писали они, в завещании нет. Что касается причины сожжения второго тома «Мертвых душ», то на этот счет существуют разные точки зрения. Я боюсь сразу стать на ту или иную сторону без предварительного анализа общей ситуации. Хочу вам сказать только, что, надеюсь, у меня получилось и вчера и сегодня показать вам, до какой степени был затравлен Гоголь обеими партиями, в то время сложившимися или складывавшимися в России. Западники и славянофилы – все, практически без исключения, включились в травлю Николая Васильевича Гоголя, человека с крайне ранимой психикой, человека, в высшей степени болезненного и беспомощного. Я считаю, что они его просто-напросто загнали в угол и добили. Нет в том ничего удивительного, что так скоро после выхода в свет этой книги и развернувшейся вокруг нее борьбы Гоголь скончался.

Что касается мнения отца Матфея Константиновского и других священнослужителей, в частности, архиепископа Иннокентия (Борисова) Херсонского, с которым советовался отец Матфей, то мне представляется, что они, как и Аксаков, как и Белинский, не услышали того, чтó хотел сказать Николай Васильевич Гоголь. Повторяю, наш писатель опередил время, он не был понят в середине XIX века, потому что и не мог быть понят в то время. Он действительно шагнул на полтораста лет вперед.

В наше время протопресвитер Александр Шмеман рассматривает революцию в России как следствие русского греха. А грех состоял в «некритичном усвоении западной, а не восточной идеи». Цитата взята из книги «Церковь, мир, миссия». Откуда у нас эта раздвоенность? Почему мы не хотим быть русскими, а обязательно западными или восточными? Вот это и усмотрел протоиерей Александр.

Спасибо Вам. Во-первых, когда мы смотрим на творчество Гоголя, на его последние книги, на посмертно вышедшие «Размышления о Божественной литургии» и на «Выбранные места», то видим здесь великого православного писателя. И вряд ли кто будет сомневаться, что Гоголь выступает в этих книгах именно как православный писатель, как русский человек, который делится со своим читателем очень щедро и временами очень беспомощно – именно делится, а не учит нас – своей верой и своим духовным опытом, своим личным религиозным опытом. Гоголь всегда подчеркивает, что всё, что касается веры, надо пропустить через себя, всё надо пережить самому, и этим он охотно делится.

Но ведь для своих современников, таких, как Аксаков, он католик, он протестант, он враг, он проповедник христианства в западной форме – и поэтому ему нет места на Руси, поэтому правильно он сделал, что уехал в Рим, и пусть там, в Риме, остается. Но, кстати говоря, они, обвиняя его в западничестве и в католицизме, как-то совершенно не учли того, что как раз в адрес католического духовенства в «Выбранных местах» есть много резких замечаний. Они этих замечаний не заметили.

Гоголь, как мне представляется, был как раз самим собой. Он не выдумывал для России ни западнической, ни славянофильской идеологии. Он помогал этой своей книгой русскому человеку быть самим собой и предлагал путь христианской цивилизации, о чем мы уже говорили, – в отличие от окружения Белинского и круга Аксаковых, которые шли либо по славянской, либо по европейской дороге. Причем уводили, как Белинский, людей в плохо понятый образ Запада (за что и критиковал отец Александр Шмеман русскую интеллигенцию XIX века) либо предлагали идти назад в Средневековье, не зная при этом Средневековья. Многие из этих писателей и Карамзина-то толком не читали, а Гоголь был историком-профессионалом. Поэтому он прекрасно понимал, что движение назад в истории просто-напросто невозможно. В истории можно идти только вперед, но вперед за Христом и вместе со Христом, как подчеркивает Николай Васильевич.

Гоголь открыл, что создание христианской цивилизации зависит от личности каждого человека; именно любовь христианская нужна для того, чтобы понять слова самого Христа.

Спасибо Вам. И мне представляется очень важным, что Гоголь открыл в православии не только для себя, но и для своих читателей не обряд, не ритуал, не «преданья старины глубокой», а Христа. Потому что для славянофилов православие было дорого только тем, что оно связано с русской древностью, с далеким прошлым. А Гоголь открыл то единственно важное и ценное, что есть в нашей вере: присутствие в ней Самого Господа нашего Иисуса Христа. Николай Васильевич потому не мог не навлечь на себя такую жесткую критику со стороны славянофилов, что они увидели и поняли: он покушается на то, что для них дороже всего – на древний быт, на древнее устроение жизни.

Ведь Иван Сергеевич Аксаков, младший сын Сергея Тимофеевича, прямо признавался в одном из писем, датированном как раз 1846 годом, что прежде никогда не читал Священного Писания. Он говорит в письме к одному из своих друзей: «Надо же, в конце концов, знать, чтó пропагандируешь. Поэтому читаю Библию». Вот почему читал Библию Иван Аксаков! Не потому, что он не мог без этого, как Гоголь, а потому что полагал: надо знать то, чтó пропагандируешь.

Против такого православия, против православия как идеологии, против православия как системы взглядов на то, как в старину живали деды, выступает Гоголь и становится для славянофилов непримиримым врагом. Но он проповедует Христа, он проповедует Евангелие, он проповедует жизнь на основе заповедей Христовых, жизнь на основе христианских ценностей, и поэтому становится врагом для Белинского и его атеистического и деистического окружения, воспитанного на французском безбожии XVIII века, уже преодоленном во Франции к тому времени. Ведь к тому времени Франция уже преодолела идеологию Вольтера и Дидро, а наши мыслители, такие как «неистовый Виссарион», только дошли до этой идеологии.

Итак, Гоголь оказался и против тех, и против других. Но зато он оказался вместе со Христом, и это делает его действительно уникальным мыслителем и того времени, и в целом нашей отечественной культуры. Невозможно не благодарить Гоголя за то, каким пламенным свидетелем о жизненности евангельских идеалов стал Гоголь в ту эпоху. Ведь именно об этом он говорит: о жизненности Евангелия, о том, что Евангелие дано нам не для того, чтобы его лобызать во время всенощного бдения, а для того, чтобы жить по нему каждое мгновение нашей жизни. Об этом он пишет прямо, откровенно и в высшей степени пламенно и горячо.

Мне кажется, за внешней формой дискуссии лежат более глубокие проблемы: западного понимания христианства и восточного понимания христианства. Как пишет отец Александр Шмеман в своей книге «Церковь, мир, миссия», когда Церковь занимается только социальными проблемами, забывая о своей эсхатологической сущности, это приводит ее к секуляризации, и это же приводит к секуляризации общество. Против этого очень резко возражают и отец Александр Шмеман, и отец Георгий Флоровский.

Нет, судите сами. Ведь мы никак не можем назвать Гоголя представителем социального христианства. Мы не можем сказать, что Гоголь из христианства убирает то главное, что нам так дорого, что нас делает христианами. Именно он, а не славянофилы говорит о присутствии Христовом в реальной жизни; именно он говорит о том, что невозможно быть человеком и не чувствовать, что Он здесь, что Он рядом. Ведь вся жизнь Гоголя – это свидетельство о Христе, о личном присутствии Иисуса в жизни. В том и беда, что оппоненты Гоголя – и славянофилы, и западники – рассуждают как люди, не верующие во Христа. Но только одни об этом говорят прямо (Белинский и его собратья), а другие об этом говорят, как бы защищая православие (славянофилы). Но славянофилам православие нужно только как средство возврата в средневековую Русь, но не как пламенное свидетельство о том, что Христос – среди нас. Вот этого чувства у них не было: ни у братьев Аксаковых, ни у их отца Сергея Тимофеевича. Ну, может быть, иногда оно присутствует у Хомякова, и то далеко не всегда, потому что Алексея Степановича «заносило», и он начинал вместо Христа говорить об идеальности жизни в старину.

Гоголь, которого мы теперь, через сто пятьдесят лет, наверное, все без исключения признали великим православным писателем, выступает и против той, и против другой концепции. Он говорит о Христе. И мне кажется, что упрекать Гоголя в том, что он носитель чисто западной модели христианства, было бы не только нечестно, но и абсолютно неверно.

Аксаков и Белинский – это были люди от мира сего, неверующие. Но вот святитель Игнатий Брянчанинов в своих «Аскетических опытах» говорит, что любовь к Богу и ближнему является плодом молитвы. Даже среди святых есть два направления. Одни идут путем непосредственного исполнения слов Христа о любви к Богу и ближнему. А другие святые отцы (Гоголь не мог этого знать, у него не было этого опыта) говорят о том, что такая любовь является только как плод глубочайшей молитвы.

Я совершенно не коснулся этой темы, потому что предполагаю ее оставить на потом. Но Гоголь был удивительно мудрым и смиренным молитвенником. У него и в этой книге, о которой мы говорили сегодня, в «Выбранных местах», и в других его текстах, и в письмах есть удивительные замечания о молитве, и он очень откровенно и смиренно делится с читателями и со своими корреспондентами опытом своей личной молитвы. Это важно понять: Николай Васильевич был все эти годы глубочайшим образом погружен в молитву. В очерке об «Одиссее», переводимой Жуковским, в «Выбранных местах» есть глубочайшие мысли о молитве Иисусовой. И я к этому вернусь в одной из ближайших передач.

Какой пример христианской цивилизации Гоголь имел в виду конкретно? Византию или какую-нибудь другую страну?..

Я думаю, что Гоголь имел в виду русский XIX век, ту цивилизацию, внутри которой он жил; что Гоголь рассуждает так, как рассуждали в свое время апостолы: вот у нас есть античная греко-римская цивилизация, в нее надо внести Слово Божие, в нее приходит Христос. Вспомните Евангелие. Где Он живет, Господь? Иисус поселился среди язычников в Галилее и светом Своего существа озаряет их жизнь. Об этом и говорит Гоголь: не нужно искать примера для себя ни на Западе, как это делал Белинский, ни в прошлом, как это делали Хомяков или Аксаковы. А нужно жить внутри сегодняшнего дня, нужно быть человеком своего времени, и свет Христов может нас всех просветить здесь и теперь. Не нужно копировать формы той или иной культуры, из прошлого или из другой страны. Нужно просто жить по Евангелию, быть христианином, быть православным человеком внутри сегодняшнего дня. Об этом, мне кажется, он говорит предельно ярко, потому что он разбирает все аспекты жизни: и лирическую поэзию, и театр, и чиновничий аппарат, и законы, и промышленность, и сельское хозяйство, и отношения между помещиком и его крестьянами, и отношения между каким-нибудь губернатором и чиновниками. Почитайте очерк, в котором он говорит о месте женщины в свете. Там он блестяще показывает, что такое быть православной христианкой сегодня, среди тех обстоятельств, в которых живешь. Не пытаться перестроить жизнь так, как будто на дворе не 1847, а 1247 год; не пытаться перестроить жизнь, как будто живешь не в Москве, а в Париже или в Лиссабоне. Жить сегодняшним днем, но сегодня быть христианином, сегодня быть православным.

Исповедание Николая Гоголя

2 января 1997 года

Мне бы хотелось продолжить сегодня разговор о Гоголе: о его творчестве, о его вере, о той позиции, которую занимал писатель среди своих современников, среди своих друзей и оппонентов. Третьего апреля 1849 года Гоголь писал Василию Андреевичу Жуковскому, с которым его связывала глубокая многолетняя дружба: «Только и есть одно известие, которое ежеминутно мы должны сообщать друг другу. Это – что Христос воскрес». Христоцентризм – вот что отличает веру Гоголя. Главное и самое ценное в христианстве, главное и самое важное в православии – это Христос и Его присутствие среди нас, Его пасхальная победа над смертью.

Именно это страстное желание – не отрываться от Христа, быть всегда с Господом, быть всегда с Иисусом, идти вслед за Ним на всех дорогах жизни и приводит Гоголя к решению отправиться в Иерусалим. И, несмотря на слабое здоровье, Гоголь выполняет это намерение и, уже возвращаясь из Иерусалима, 6 апреля 1848 года пишет Жуковскому: «Уже мне почти не верится, что и я был в Иерусалиме. А между тем я был точно, я говел и приобщался у самого Гроба святого. Литургия совершалась на самом гробовом камне. Как это было поразительно! Ты уже знаешь, что пещерка, или вертеп, в котором лежит гробовая доска, не выше человеческого роста; в нее нужно входить, нагнувшись в пояс; больше трех поклонников в ней не может поместиться. Перед нею маленькое преддверие, кругленькая комнатка почти такой же величины с небольшим столбиком посередине, покрытом камнем (на котором сидел ангел, возвестивший о воскресении). Это преддверие на это время превратилось в алтарь. Я стоял в нем один; передо мною только священник, совершавший Литургию. Диакон, призывавший народ к молению, уже был позади меня, за стенами Гроба. Его голос уже мне слышался в отдалении. Голос же народа и хора, ему ответствовавшего, был еще отдаленнее. Соединенное пение русских поклонников, возглашавших “Господи, помилуй” и прочие гимны церковные, едва доходило до ушей, как бы исходившее из какой-нибудь другой области. Всё это было так чýдно! Я не помню, молился ли я. Мне кажется, я только радовался тому, что поместился на месте, так удобном для моления и так располагающем молиться. Молиться же, собственно, я не успел. Так мне кажется. Литургия неслась, мне казалось, так быстро, что самые крылатые моления не в силах бы угнаться за нею. Я не успел почти опомниться, как очутился перед Чашей, вынесенной священником из вертепа для приобщения меня, недостойного… Вот тебе все мои впечатления из Иерусалима».

Так пишет Гоголь на дороге из Иерусалима. Главное, что он пережил здесь, – это ощущение Его, Иисусова, присутствия.

Жуковский отвечает Гоголю как настоящий писатель, который не прекращает свою работу ни на минуту, по древнему принципу: Nulla dies sine linea, «Ни дня без строчки». Он пишет, что для работы над поэмой об Агасфере, чтобы изобразить своего «странствующего жида» как можно лучше, ему, Жуковскому, необходимы локальные краски Палестины. «Ты ее видел, – пишет он Гоголю, – и видел глазами христианина и поэта. Передай мне свои вúдения. Опиши мне просто (как путешественник, возвратившийся к своим домашним и им рассказывающий, что где с ним было) то, что ты видел в Святой земле. Я бы желал иметь перед глазами живописную сторону Иерусалима, долины Иосафатовой, Елеонской горы, Вифлеема, Мертвого моря, пустыни искушения, Фавора, Кармила, Степи, Тивериадского озера, долины Иорданской. Всё это, вероятно, ты видел. Набросай мне несколько живых картин безо всякого плана, как вспомнится, как напишется. Мне это будет несказанно полезно и даже вдохновительно для моей поэмы».

Что же отвечает на это Гоголь? Гоголь говорит, как это ни парадоксально, что ему будет очень трудно выполнить просьбу своего друга, потому что, оказывается, из этого паломничества Гоголь вынес не внешние впечатления, а нечто другое. «Мое путешествие в Палестину, – пишет Гоголь, – точно было совершено мною затем, чтобы узнать лично и как бы узреть собственными глазами, как велика черствость моего сердца. Друг, велика эта черствость! Я удостоился провести ночь у Гроба Спасителя, я удостоился приобщиться от Святых Тайн, стоявших на самом Гробе вместо алтаря, – и при всём том я не стал лучше, тогда как всё земное должно бы во мне сгореть и остаться только небесное».

«Вдруг с одного холма, – пишет дальше Николай Васильевич, – вдали, в голубом свете, огромным полукружьем предстали горы. Странные горы: они были похожи на бока или карнизы огромного, высунувшегося углом блюда. Дно этого блюда было Мертвое море. Бока его были голубовато-красноватого цвета, дно голубовато-зеленоватым. Никогда не видал я таких странных гор. Без пик и остроконечий, они сливались верхами в одну ровную линию, составляя повсюду ровной высоты исполинский берег над морем. <…> Никаких других видов, особенно поразивших, не вынесла сонная душа».

Не виды, не географические впечатления вывез Гоголь из Палестины; он вывез другое – уверенность в том, что для того, чтобы встретить Христа на своей жизненной дороге, ездить в Палестину нет никакой необходимости. Это паломничество, эта на Гробе Господнем совершённая литургия, показали Гоголю только одно: там Господь, где мы Его ищем и ждем; там Господь, где нас окружают люди с их нуждами и проблемами. И для того, чтобы с Ним соприкоснуться, для того, чтобы к Нему обратиться, для того, чтобы Он протянул к нам Свои руки, нет необходимости ездить в Иерусалим.

«Все эти святые места, – пишет Гоголь Жуковскому, – уже должны быть в твоей душе. Соверши же, помолясь жаркой молитвой, внутреннее путешествие, и все святые окрестности восстанут пред тобою в том свете и колорите, в каком они должны восстать. Какую великолепную окрестность поднимает вокруг себя всякое слово в Евангелии! Как беден перед этим неизмеримым кругозором, открывающимся живой душе, тот узкий кругозор, который озирается мертвыми очами ученого исследователя! Не вознегодуй же на меня, если ничего больше не сумел тебе сказать, кроме этой малой толики. Мне кажется, если бы ты сделал то же с Библией, что с Евангелием, то есть всякий день переводил бы из нее по главе, то Святая земля неминуемо бы предстала тебе благословенной Богом и украшенной именно так, как была древле».

Оказывается, что Христос может быть нами встречен не там, где Он проповедовал, в Палестине, а везде. «Ибо алкал Я, и вы дали Мне есть; жаждал, и вы напоили Меня; был странником, и вы приняли Меня; был наг, и вы одели Меня; был болен, и вы посетили Меня; в темнице был, и вы пришли ко Мне»[68]. Христоцентричность веры Гоголя ставит в сердцевину его религиозности жизнь конкретного человека, его бéды, его проблемы и радости. Главное – человек. «А что человек? – пишет Гоголь. – Его значение высоко, ему определено стать выше ангела небесного любовью пострадавшего за нас Христа». Эта антропоцентричность исповедания гоголевской веры чрезвычайно тесно связана с его христоцентричностью, с его вúдением Христа, Который всегда среди нас. Человек только тогда христианин, когда он думает и заботится о других, о тех, кто его окружает.

«Может быть, даже и тот, который находится при смерти, и тот не избавлен от обязанностей христианских, – пишет Гоголь. – Может быть, и тогда не имеет он права быть эгоистом и думать о себе, а должен помышлять о том, как и самыми страданьями своими быть полезным брату. Может быть, оттого так и невыносимы его страдания, что он позабыл о своем брате». Даже на смертном одре, с точки зрения Гоголя, мы не имеем права быть эгоистами.

Да, наверное, прав писатель, потому что, когда перебираешь в памяти людей, с которыми столкнула жизнь, вспоминается, что самые больные, действительно умирающие и затем через день-два умершие люди несмотря на тяжелейшее свое состояние очень часто думают не о себе, а о своих родных, думают о своих близких, детях, внуках и правнуках. Как бы не забыть сварить суп своей маленькой внучке, думала умиравшая старушка, хотя на самом деле ей было уже настолько плохо, что по всем законам медицины она ни о чем, кроме как о своей собственной боли, думать в этот момент уже не могла. Вот что такое христианство. Не акафисты и не молитвы, а человек, который становится для нас, христиан, дороже всего, становится самой большой святыней в жизни, самой большой святыней вокруг нас.

Так рассуждает Гоголь из статьи в статью, из письма в письмо, размышляя об этом со своими друзьями, – и далеко не всем это нравится. Я уже говорил о том, что это не нравится Белинскому и его кругу, потому что в этом слишком много мистики и слишком много возвышенного и христианского, с точки зрения «неистового Виссариона». Сами слова «христианство» и «Церковь» в устах Белинского звучат как приговор. Для славянофилов, для братьев Аксаковых и их отца Сергея Тимофеевича, отчасти для Погодина и других эта точка зрения тоже неприемлема, потому что Гоголь говорит о каком-то другом православии. Не о том православии, которое дорого им как выражение национальной идеи, как главное в русской истории, как своего рода краткое выражение русского духа. Нет, здесь речь идет о чем-то другом – о всечеловеческом православии, понять которое братья Аксаковы отказываются. Главное – Христос, когда Он страдает в человеке, всё остальное второстепенно. Такова логика Гоголя, такова его вера.

Эта особенность веры Николая Васильевича Гоголя делает его удивительно открытым навстречу другим исповеданиям. Гоголь живет в Риме, бывает и подолгу остается в католических храмах, где, как он признаётся, очень легко молиться. Общается с католическими кругами, в том числе и русского происхождения, например, с княгиней Зинаидой Волконской. И это вызывает опасение у его матери Марии Ивановны, что он собирается переменить религию, стать католиком. Гоголь отвечает ей в письме, что и не помышляет об этом. «Как религия наша, так и католическая совершенно одно и то же, – пишет Гоголь матери, – и потому совершенно нет надобности переменить одну на другую. Та и другая истинны; та и другая признают одного и того же Спасителя нашего, одну и ту же Божественную Премудрость, посетившую некогда нашу землю, претерпевшую последнее унижение на ней для того, чтобы возвысить выше нашу душу и устремить ее к Небу. Нет, я не собираюсь становиться католиком, хотя признаю опыт католической Церкви».

Вместе с тем польские друзья Зинаиды Волконской и Адама Мицкевича, польские священники, окружающие в Риме русскую интеллигенцию и в том числе Николая Васильевича Гоголя, пытаются именно этого и добиться: чтобы Гоголь официально перешел в католичество. Он отвергает этот путь. «Я православный христианин и останусь православным. Я буду верен своему исповеданию, хотя мне дорого всё то, что накоплено католической Церковью». И эти храмы, и эти книги, прежде всего «О подражании Христу» Фомы Кемпийского, «Об обязанностях человека» Сильвио Пеллико и труды Франциска Сальского. Гоголь их читает постоянно, делает выписки, приводит эти выписки в письмах к друзьям, рассылает маленькие издания книги «О подражании Христу» на французском языке своим корреспондентам в России. Он абсолютно открыт западной духовности, но при этом закрыт на все предложения польских священников перейти в католичество.

Гоголь открыт не только католичеству. С большим уважением и любовью пишет он и о протестантизме, когда узнаёт от Василия Андреевича Жуковского о смерти его родственницы Лии Рейтерн и о том, как пережил смерть своей дочери ее отец, тесть Василия Андреевича, Евграф Романович Рейтерн. Жуковский описывает Гоголю смерть своей юной родственницы, скорбь отца и то, как встретил это горе старый немецкий художник. Гоголь пишет Жуковскому из Неаполя: «Разумею высокохристианский подвиг семейства Рейтернов. О, дай Бог многим тем (если не всем), которые тщеславятся православием своим и истиною Церкви своей и тем, что одни они только спасутся, такую высокую добродетель! Я другого ничего не мог придумать в изъявление моего участия Рейтерну, как послать ему отрывок из Златоуста, который потрудись изъяснить им как-нибудь по-немецки. <…> Статья эта покажется Рейтерну очень усладительной».

Гоголь рассуждает именно так, как рассуждают христиане не его времени, а XX века. Будучи, повторяю, абсолютно верным своему православному пути, он признаёт полноценность и верность пути как протестантского (в данном случае лютеранского), так и католического. При этом никаких попыток изменить свое исповедание он не делает. Он прежде всего христианин, он прежде всего человек, который живет по Евангелию. Это делает его, с одной стороны, предельно открытым христианам иных исповеданий и, с другой, абсолютно верным своему пути. Вот у кого надо учиться нам, людям конца XX века – у человека, который жил сто пятьдесят лет назад.

Но человеком этим был Гоголь, великий писатель, замечательный мыслитель, чистейшей души человек, не понятый тогда – высмеянный и затравленный – и непонятный для многих до сих пор. Если бы Гоголь жил теперь, то, наверное, мы бы называли его экуменистом, наверное, мы называли бы его «предателем православия» (имею в виду те тексты о католичестве и о протестантизме, которые я только что привел вам). Но поскольку он жил сто пятьдесят лет тому назад и поскольку мы знаем, какие плоды принесло его творчество, поскольку мы видим его путь на расстоянии, издалека, мы можем смело сказать, что перед нами великий православный писатель.

Напряженная духовная жизнь, как это показывает Гоголь, абсолютно невозможна без молитвы. Но что такое молитва, о которой говорит Гоголь? Это не просто вычитывание по книжке молитвенного правила. «Молись не так, как молится сидящий в комнате, но как молится утопающий в волнах, ухватившийся за последнюю доску, – пишет он Языкову. – Пророки рыдали по целым дням, алча услышать в себе голос Бога, и только после обильного источника слез облегчалась душа их, прозревали очи, и ухо слышало Божий голос». Молитва – это прорыв к Богу, прорыв из глубины, как в 129-м псалме: «Из глубины взываю к Тебе, Господи. Господи, услыши голос мой!» Как в псалме пророка Ионы, который можно найти в Ветхом Завете в Книге его имени[69]. «Молись не так, как молится сидящий в комнате, но как молится утопающий в волнах». Пусть молитва твоя будет действительно прорывом. Пусть молитва твоя будет наделена той силой, что может действительно преобразить твою жизнь.

О молитве Гоголь говорит во многих местах, не только в письмах, но и в «Выбранных местах из переписки с друзьями». Интереснейшее и очень глубокое по сути место, посвященное молитве, находим мы в книге «Выбранные места из переписки с друзьями», в седьмом очерке, который называется «Об “Одиссее”, переводимой Жуковским». Гоголь пишет, что читатель «извлечет из “Одиссеи” то, что ему следует из нее извлечь, – то, что ощутительно в ней видимо всем, что легло в дух ее содержания и для чего написана сама “Одиссея”, то есть, что человеку везде, на всяком поприще предстоит много бед, что нужно с ними бороться. Для того и жизнь дана человеку, что ни в каком случае не следует унывать, как не унывал и Одиссей, который во всякую трудную и тяжелую минуту обращался к своему милому сердцу, не подозревая сам, что таковым внутренним обращением к самому себе он уже творил ту внутреннюю молитву Богу, которую в минуты бедствий совершает всякий человек, даже не имеющий никакого понятия о Боге».

Гоголь не приводит здесь, правда, того места из 17-й главы книги Деяний апостольских, где рассказывается о том, что апостол Павел, придя в Афины, обнаружил там среди жертвенников камень с надписью ἀγνώστῳ θεῷ, «неведомому Богу» и, увидев его, обратился к собравшимся в Ареопаге афинянам со словами: «…Сегото, Которого вы, не зная, чтите, я проповедую вам»[70]. В Одиссее, в облике главного героя гомеровской поэмы, «многохитростного и многострадального мужа», Гоголь видит именно такого человека, который, не зная Бога, чтит Его. Тот диалог со своим собственным сердцем, который Одиссей ведет, как пишет Гоголь, «во всякую трудную и тяжелую минуту», действительно, и есть та молитва, похожая на Иисусову молитву, которая делает человека другим.

Иван Сергеевич Тургенев, тончайший психолог, писатель, нам всем бесконечно дорогой и нами с ранней юности любимый, когда-то язвительно заметил, что смысл всякой молитвы заключается в том, что мы просим Бога сделать так, чтобы дважды два не было четыре. Заметил – и ошибся. Потому что Гоголь здесь, вот в этом месте «Выбранных мест из переписки с друзьями», показывает нам глубочайшим образом, очень немногими словами и на очень простом примере из гомеровской «Одиссеи», чтó есть молитва. Нет, не того, чтобы дважды два не было четыре, просим мы в молитве, а совсем другого. В молитве мы просим сил и крепости, мудрости и мужества. Мы просим Бога прежде всего укрепить нас. Не ситуацию вокруг нас сделать другой, а нас самих сделать другими. Вот для чего мы творим Иисусову молитву, вот для чего обращался Одиссей «к своему милому сердцу», вот, вообще, что такое молитва. Гоголь, как мне кажется, показывает это и глубоко, и очень просто, и во всех смыслах блестяще.

У Льва Толстого есть рассказ, как два мужика ходили в святое место. Я не знаю, читал ли Лев Николаевич переписку Гоголя и Жуковского…

Я думаю, не читал, потому что она тогда еще не была издана.

…но теми же словами, что Вы говорите, сказано то же самое. Совсем не обязательно в Святую землю ходить, чтобы быть угодным Господу.

Видите, эта идея очень естественно в сердце христианина рождается. Но, действительно, очень часто она рождается у человека после паломничества. Вот съездит человек в Святую землю, поклонится святыням – и вдруг после этого понимает, что можно было бы этого и не делать, потому что Христос ждет нас везде. Но повторяю, что важно узнать об этом не из книги, пусть даже из книги такого большого писателя, каким был Гоголь, пусть даже из переписки таких двух великих писателей, как Жуковский и Гоголь, – важно это знать по собственному опыту, важно к этому прийти самому. Ведь суть веры заключается в том, чтобы в вере мы ко всему приходили сами, через свой личный религиозный опыт. И это делает наши переживания, нашу веру по-настоящему крепкой и абсолютно личной.

Есть ли у православного пути спасения какие-то явные преимущества? Или православный, католический, протестантский пути спасения равноценны?

Я бы все-таки не решился отвечать на такой сложный вопрос в двух словах. Более того, я бы сказал так, что, конечно же, у каждого пути ко Христу есть свои преимущества, и свои особенные трудности возникают на каждом пути. Поэтому, чтобы серьезно, по-настоящему глубоко, не на уровне краткого замечания, реплики, а серьезно на Ваш вопрос ответить, надо бы собрать в одной студии православного, католика и протестанта. И абсолютно честно и открыто говорить друг с другом о преимуществах (как вы считаете) своего пути и особых трудностях, которые на нем возникают. Можно попробовать устроить такой диспут, и я думаю, что мы что-то из него вынесем очень серьезное. Но, повторяю, мы выбираем наш православный путь не потому, что считаем его лучше. Мы выбираем его в силу нашего личного доверия к тем, кто этим путем шел и идет. Они нас ведут за собой по этому пути. Вот это, мне представляется, чрезвычайно важное положение, потому что, если мы с вами, отвергая какой-то личный момент нашего выбора, начнем говорить: «Наша вера лучшая», – это приведет к очень простому: мы перестанем понимать друг друга, перестанем прислушиваться друг к другу и в конце концов начнем гордиться своей верой – и это заведет нас в тупик.

Православный путь для меня – это путь отца Алексея Мечёва, это путь митрополита Антония, это путь наших святых (прежде всего, наверное, преподобного Сергия и преподобного Серафима Саровского), это путь Матери Марии, это путь митрополита Евлогия, это путь отца Александра Меня, это путь моей бабушки Варвары Виссарионовны, это путь, по которому я иду, потому что мною названным людям и многим другим абсолютно доверяю и хочу идти вместе с ними по тому пути ко Христу, который выбрали они. Но если я скажу: «Этот путь – единственно правильный путь ко Христу», – то я тогда могу заблудиться. Потому что еще апостол Павел нам сказал: «Кто думает, что он стоит, берегись, чтобы не упасть»[71]. И я думаю, что надо говорить все-таки, наверное, не о разделении Церквей – это тема слишком сложная и большая, – надо говорить прежде всего о разделении христиан, о разделении людей.

А разделение людей – откуда оно ведет свое начало, где его корни? В недостатке любви. Я уверен, что никакие разные взгляды не могут разделить людей, не могут оторвать людей друг от друга, если хватает любви. А вот когда любви не хватает, тут оказывается, что разные взгляды отрывают людей друг от друга. И если вспомнить двадцатые годы нашего столетия, то дух немирности, дух разрывания отношений несли как раз обновленцы, учение которых заключалось в том, что взгляды дороже человека, что важно исповедовать взгляды, которые бы соответствовали взгляду на жизнь коммунистического правительства, и эти взгляды дороже людей. Они шли по головам живых людей и обрекали людей на то, чтобы тех арестовали, с их точки зрения – обезвредили, противопоставляя живому человеку теорию, взгляды, которые клали в основу созидаемых ими новых структур и организаций. Понимаете, не любовь Христову, которая всех соединяет в единое целое, которая дает возможность людям преодолеть личную слабость, личную пристрастность, личную приверженность тем или иным воззрениям и быть вместе, несмотря на всё это. Не эту любовь Христову (как святитель Тихон и его окружение) клали они в основу церковности; в основу своих новых организаций и новых структур, которые они созидали, они клали ту или иную политическую установку. Так вот, мы можем с вами смело сказать: «Да не будет!»

Наша задача заключается все-таки в том, чтобы в основе церковности нашей лежала любовь, любовь к человеку, за которого распялся Христос, любовь к человеку, за которого Он пролил Свою драгоценную кровь, наш Господь. Только любовь, только она одна может нас объединить. Потому что исповедные разделения будут совсем не так страшны, когда не будет человеческих разделений, когда все люди вместе: верующие, неверующие, католики или православные, лютеране или баптисты, адвентисты или кто-то еще, – будут больше беречь и больше любить друг друга. Вот то, к чему Гоголь зовет в своих письмах и своих книгах: больше беречь и больше любить друг друга; тогда все эти различия окажутся совсем не такими страшными и не такими определяющими.

В таинстве Евхаристии мы уже объединяемся друг с другом. И те, кто говорит о разделении, пусть вдумаются в сокровенный смысл этого таинства.

Я бы подчеркнул то, что, когда совершается таинство Евхаристии, мы молитвенно напоминаем друг другу, что эта жертва приносится о всех и за вся. Это момент действительно определяющий. Рассказывают, что когда отец Алексей Мечёв произносил эти слова, слезы текли по его щекам. О всех и за вся совершается таинство Евхаристии. Об этом, конечно же, не надо забывать. А, повторяю, большинство проблем, которые возникают у нас в отношениях друг с другом: и у государств, и у людей, и у верующих, и у неверующих, и у конфессий между собой, – это объясняется одним: тем, что любви мало. И вот это увидел когда-то Гоголь – что мало в нас любви – и заговорил об этом. И как заговорил! Действительно, своим слабым голосом больного измученного человека, но так, что этот голос слышен и через сто пятьдесят лет и, наверное, не хуже, чем был слышен тогда, а может быть, даже и лучше.

Сегодня праздник Иоанна Кронштадтского. Он говорил, что папство – это хула на Духа Святого и что у лютеран и англиканцев нет Церкви. А Вы говорите, что сложно ответить на вопрос о преимуществе православия над католичеством и протестантством.

Ну, во-первых, сегодня мы с вами говорим о Николае Васильевиче Гоголе. Во-вторых, мы должны, наверное, даже если нас чем-то не устраивает, как Вы говорите, «папство» или «протестантство», с любовью и уважением относиться к католикам и к протестантам, потому что они такие же живые люди, как мы, потому что за них так же, как и за нас, Христос умер, потому что в них так же, как и в нас, Он страдает. Поэтому давайте меньше думать о теориях и больше думать о живых людях. И тогда, уверен, мы совершим с вами удивительные прорывы в области реальной встречи со Христом. Меньше о теориях думать и больше о живых людях и больше опираться на живой опыт человеческой веры. Это чрезвычайно важно, и в этом смысле я могу сослаться и на опыт отца Иоанна Кронштадтского, который иногда делал очень жесткие заявления в адрес христиан других исповеданий. Но (и об этом рассказывают мемуаристы) когда он был в англиканской церкви по поводу встречи в Петербурге англиканского епископа, то приложился к его кресту и сказал, что он в этой молитве, которую вместе совершили англиканский епископ и он, отец Иоанн Кронштадтский, почувствовал присутствие Духа Святаго и возблагодарил Христа за то, что Он являет Себя в самых разных храмах так зримо, как сегодня. Это сказал отец Иоанн Кронштадтский при посещении англиканского храма в Петербурге.

Таким образом, мы с вами видим, что этот человек, святой Иоанн Кронштадтский, память его же совершаем ныне, человек, который жестко иногда высказывался в адрес иных исповеданий, он, вместе с тем, признавал, что «Дух дышит где хочет»[72]. Не там, где хотим мы, дышит Дух Святой, а где хочет Он. Давайте и об этом тоже не забывать. И поэтому, оставаясь абсолютно верными нашему исповеданию, будем щедрее, будем любить и беречь людей вокруг нас.

Мне хочется добавить, что, наверное, отец Алексей Мечёв плакал во время Евхаристии, потому что любил весь мир. Но мы даже не можем любить человека, который напротив сидит. Чтобы его полюбить, надо его узнать, а желания этого нет, каждый слышит самого себя. Наверное, надо тренировать свое сердце, чтобы полюбить человека, который рядом находится. Уже потом можно будет возлюбить того, который живет на том конце света.

Давайте не делить на «сначала» и «потом». Потому что мне кажется, что иногда любовь к дальнему может научить любить ближнего; иногда любовь к чужому может научить любить своего; иногда любовь к чужой бабушке может научить любить свою бабушку; иногда любовь к кому-то, кого мы никогда не видели – но вот она вспыхнула по книжке, – может научить любить тех, кто рядом. Действительно, в главном Вы правы, в том, что нам острейшим образом не хватает любви, что мы зачерствели. А уж кого мы сначала научимся любить: тех, кто совсем рядом или тех, кто далеко, – я не знаю, каждый идет своим путем. Но главное – чтобы торжествовала любовь, главное – чтобы побеждала всегда именно любовь к живому человеку, а не те или иные идейные установки. Потому что Бог – это любовь.

Николай Огарёв: «Юмор»

Александр Герцен: «Былое и думы»

28 января 1997 года

Мне хотелось бы сегодня вспомнить с вами о двух русских мыслителях, о двух писателях, которых мы, может быть, незаслуженно забываем. Я имею в виду Герцена и Огарёва.

С раннего детства я знал их обоих по двум памятникам во дворе старого университета и больше о них практически не знал ничего. Потом, лет в пятнадцать, я прочитал «Былое и думы» и буквально заболел этой книгой. Особенно задели меня за живое те главы, где Александр Иванович Герцен описывает, как складывались взгляды будущих «западников» и будущих «славянофилов», как зарождалось и росло их противостояние. Прочитал эти главы – и полюбил и тех и других. На одной стороне были Герцен, Кетчер, Грановский, на другой – Хомяков, братья Аксаковы, братья Киреевские. И те и другие мне очень нравились, и тем и другим я очень сочувствовал. Вообще, книгу эту я читал очень долго, очень внимательно, во многом жил ею.

Неясным среди людей вокруг Герцена оставался для меня только один. Это был Николай Платонович Огарёв – друг Герцена и не более. Но лет, наверное, уже восемнадцати, студентом, я купил или у кого-то нашел на даче – сейчас уже не помню – толстый том стихов Николая Огарёва под редакцией Михаила Осиповича Гершензона, который, как я уже тогда знал, Огарёва и его поэзию ценил чрезвычайно высоко. Мне казалось сначала, что Гершензон со своей оценкой огарёвской поэзии просто оригинальничает. Но когда я начал читать эти стихи, я понял, что передо мной удивительный, действительно очень необычный и, может быть, в своем роде уникальный поэт.

Aurora musae amica [73]

Зимой люблю я встать поутру рано,

Когда еще всё тихо, как в ночи,

Деревня спит, и снежная поляна

Морозом дышит, звездные лучи

Горят и гаснут в ранней мгле тумана.

Один, при дружном трепете свечи

Любимый труд уже свершать готовый —

Я бодр и свеж и жажду мысли новой.

Передо мной знакомые преданья,

Где собран опыт трудных долгих лет

И разума пытливые гаданья…

Спокойно шлю им утренний привет

И в тишине, исполненный вниманья,

Я слушаю, ловя летучий след,

Биенье жизни от начала века

И новый мир творю для человека.

<…>

Много таких удивительных стихов я открыл в этой книге и в какой-то момент спросил себя: «А что его духовная жизнь? Какова была духовная жизнь этого человека, этого поэта, этого мыслителя? Верующий он или, как многие в его время, равнодушный, или антихристианской настроенности человек? Кто он?»

В одном из биографических очерков Огарёв написал: «…Раз меня привезли на Светлое Христово Воскресение к заутрене в домовую церковь Обольянинова, это был обычай. Там возле меня стоял Васильчиков, улан, воспитанник Кюри, слегка замешанный по 14 декабря. Заутреня кончилась, Васильчиков, вздохнувши от устали, с пренебрежением и ненавистью в голосе сказал мне: “Finita la comedia”[74]. Я так это близко принял к сердцу, и меня так охватила атеистическая тенденция, что я вот это помню до сих пор». Прочитал я этот огарёвский текст и ужасно расстроился. Вот так на Руси всегда: откроешь для себя замечательного человека – всё в нем хорошо: талантлив, ярок, но – безбожник. Однако не надо спешить, никогда не надо спешить с выводами.

У Огарёва есть поэма «Юмор», вернее, «De l’ humeur», потому что humeur по-французски все-таки не всегда и не совсем юмор, скорее наоборот: печаль, грусть – что-то в этом роде. Вообще, у Огарёва очень много стихов о хандре, о сплине, о тоске, о грусти, о бессоннице. Это мне было тогда очень близко, потому что я сам страдал ужасной бессонницей, много болел и поэтому хандрил. И вот эти стихи меня чем-то привлекали особенно. А в этой поэме, в поэме «Юмор», я встречаю – совершенно неожиданно для себя – следующий текст:

Прошу не слушать, милый друг,

Когда я сетую, тоскую,

Что всё безжизненно вокруг,

Что сам веду я жизнь пустую.

<…>

К чему грустить, когда с небес

Нам блещет солнца луч так ясно?

Вот запоют «Христос воскрес»,

И мы обнимемся прекрасно,

А там и луг и шумный лес

Зазеленеют ежечасно,

И птиц веселый караван

К нам прилетит из южных стран.

К чему грустить? Опять весна

Восторгов светлых, упованья

И вдохновения полна,

И сердца скорбного страданья

Развеет так тепло она…

«Вот запоют “Христос воскрес”, и мы обнимемся прекрасно», – говорит Огарёв, имея в виду пасхальную утреню и стихиры Пасхи – «Радостию друг друга обымем, рцем: братие! и ненавидящим нас простим вся Воскресением и тако возопиим: Христос воскресе из мертвых…» Да какой же это атеист! Все-таки то желчное замечание о пасхальной заутрене и Васильчикове, с которым он стоял рядом во время службы, – это совсем не символ веры Огарёва. Это, наверное, просто случайное замечание.

Читаю дальше поэму «Юмор»:

Уж полночь. Дома я один

Сижу и рад уединенью.

Смотрю, как гаснет мой камин

И думаю – всё дня движенье,

Весь быстрый ряд его картин

В душе рождает утомленье.

Блажен, кто может хоть на миг

Урваться наконец от них.

<…>

Камин погас. В окно луна

Мне смотрит бледно. В отдаленьи

Собака лает – тишина.

Потом забытые виденья

Встают в душе – она полна

Давно угасшего стремленья,

И тихо воскресают в ней

Все ощущенья прежних дней.

В такую ж ночь я при луне

Впервые жизнь сознал душою,

И пробудилась мысль во мне,

Проснулось чувство молодое,

И робкий стих я в тишине

Чертил тревожною рукою.

О Боже! в этот дивный миг

Чтó есть святого я постиг.

Проснулся звук в ночи немой —

То звон заутрени несется,

То с детства слуху звук святой.

О! как отрадно в душу льется

Опять торжественный покой,

Слеза дрожит, колено гнется,

И я молюся, мне легко,

И грудь вздыхает широко.

Не всё, не всё, о Боже, нет!

Не всё в душе тоска сгубила,

На дне ее есть тихий свет,

На дне ее еще есть сила;

Я тайной верою согрет,

И, что бы жизнь мне ни сулила,

Спокойно я взгляну вокруг —

И ясен взор, и светел дух!

Какой же атеист! Нет, все-таки наверняка это не атеист. Конечно, стихи эти грустные, стихи эти печальные; конечно, они написаны пессимистом, но, во всяком случае, не безбожником. Далее поэт вспоминает свое детство:

На ум приходят часто мне

Мои младенческие годы,

Село в вечерней тишине,

В саду светящиеся воды

И жизнь в каком-то полусне,

В кругу семьи, среди природы,

И в этой сладостной тиши

Порывы первые души.

<…>

И вот теперь в вечерний час

Заря блестит стезею длинной,

Я вспоминаю, как у нас

Давно обычай был старинный:

Пред воскресеньем каждый раз

Ходил к нам поп седой и чинный

И перед образом святым

Молился с причетом своим.

Старушка бабушка моя

На кресло опершись, стояла,

Молитвы шепотом творя

И четки всё перебирала;

В дверях знакомая семья

Дворовых лиц мольбе внимала,

И в землю кланялись они,

Прося у Бога долги дни.

А блеск вечерний по окнам

Меж тем горел. Деревья сада

Стояли тихо. По холмам

Тянулась сельская ограда,

И расходилось по домам

Уныло медленное стадо.

По зале из кадила дым

Носился клубом голубым.

И все такою тишиной

Кругом дышало, только чтенье

Дьячков звучало, а с душой

Дружилось тайное стремленье.

И смутно с детскою мечтой

Уж грусти тихой ощущенье

Я бессознательно сближал

И всё чего-то так желал.

Конечно, я сам родился не только после революции, но и после войны, и, тем не менее, детство мое чем-то похоже на детство Огарёва, и детские воспоминания мои – тоже. Поэтому, когда я открываю эти стихи, всякий раз думаю не только о детстве поэта, жившего в середине XIX века, но и о своем собственном, и эти тексты мне говорят о многом. Но что, в конце концов, увело Огарёва из Церкви? Этот мальчик каждым субботним вечером участвовал в домашней Всенощной, глубоко ее переживал в те годы, а впоследствии замечательно описал звон пасхальной Заутрени и воскликнул: «Не всё, не всё, о Боже, нет! Не всё в душе тоска сгубила, на дне ее есть тихий свет, на дне ее еще есть сила…» «Тихий свет» – это, конечно, Христос и песнь «Свете тихий», которая поется на Вечерне. Так что же увело Огарёва из Церкви? Почему он порвал с ней, может быть даже навсегда?

Покинул я мою страну,

Где всё любил – леса и нивы,

Снегов немую белизну,

И вод весенние разливы,

И детства мирную весну…

Но ненавидел строй фальшивый —

Господский гнет, чиновный круг,

Весь «царства темного» недуг.

Покинул я родной народ,

Где я любил село родное,

Где скорбь великая живет

Века в беспомощном застое,

Где гибнет мысли юный всход,

Томит насилие тупое,

И свежим силам так давно

В жизнь развернуться не дано.

Вот где ответ на мой вопрос. Россия – страна не только преподобного Серафима, Иисусовой молитвы, не только тех Всенощных, которые служатся субботними вечерами; нет, это еще страна позорного рабства и работорговли, и поэтому любить Россию можно было только той «странною любовью», о которой писал Лермонтов. Вот где причина той ненависти, которую питает Огарёв к стране, которую одновременно безумно любит.

Крестьянин в православной вере искал утешения. Помните стихотворение Некрасова «Молебен», которое я вам читал не так давно в эфире?[75] Крестьянин ищет в Церкви, в вере утешения, а граф Уваров в то же самое время именно в этой Церкви, именно в православной вере искал оправдания существующего строя, оправдания крепостного права. Последнее, надо сказать честно и откровенно, было обычным рабством, только похуже, чем у древних греков, – таким, как в Бразилии того же времени. Мы всей Россией несколько лет тому назад рыдали над участью рабыни Изауры и негодовали по поводу рабства в ее стране, в Бразилии[76]. Но ведь всё это было у нас, здесь, в России! Всё то же самое и, может быть, даже иногда чуть хуже.

И вот дворец передо мной

Стоял угрюмо и высóко.

В полудремоте часовой

Шагал у двери одиноко,

И страхом веял мне покой,

В котором спал дворец глубóко.

У ног моих Нева одна

Шумела, ярости полна.

А там, далеко за Невой,

Еще страшней чернелось зданье

С зубчатой мрачною стеной

И рядом башен. Вопль, рыданья

И жертв напрасных стон глухой,

Проклятий полный и страданья,

Мне ветер нес с тех берегов

Сквозь стуки льдин и плеск валов.

Дворец! Тюрьма! Зачем сквозь тьму

Глядите вы здесь друг на друга?

Ужель навек она ему

Рабыня, злобная подруга?

Ужель, взирая на тюрьму,

Дворец свободен от испуга?

Ужель тюрьмою силен он

И слышать рад печальный стон?

О, сройте, сройте поскорей

Вы эти стены, эти своды,

Замки отбейте у дверей,

Зовите всех на пир свободы.

Тогда, тогда толпы людей,

Тогда из века в век народы

Благословят вас и почтут

И вас святыми назовут.

В этом рабстве, в этом ужасе русской жизни и кроется причина ухода из Церкви в XIX веке лучших детей нашей земли; причина прощания с детской верой, с той верой, с которой проститься очень трудно, почти невозможно. В этом рабстве кроется причина той дикой хандры, той тоски, о которой постоянно, из стихотворения в стихотворение говорит Огарёв. «Амуры и Зефиры все распроданы поодиночке»[77]. Страна работорговли, где продавали всех: стариков, взрослых, детей, беременных женщин; жениха – одному, невесту – другому.

Вчерашний день, часу в шестом,

Зашел я на Сенную;

Там били женщину кнутом,

Крестьянку молодую, —

потом напишет с ужасом Некрасов. Но во времена Огарёва не только били, во времена Огарёва продавали. А граф Уваров в это время рассуждал на тему православия, самодержавия, народности. Какая тут народность! И какое тут может быть православие!..

Герцен в одном месте «Былого и дум» очень четко и жестко отметил, чтó такое была церковная жизнь во времена Николая I. «Желая везде и во всём, – пишет Герцен, – убить всякий дух независимости личности, фантазии, воли, Николай издал целый том церковных фасадов, высочайше утвержденных. Кто бы ни хотел строить церковь, он должен был непременно выбрать один из казенных планов»[78].

Вот такова была «народность», такова была жизнь на Руси. И тем не менее Русь оставалась православной. Помещик и крепостной во время Литургии причащаются из одной Чаши, а на другой день один другого или продает, как скотину, или забивает на конюшне до смерти розгами. Православие это или нет? Как могло такое быть в стране преподобного Серафима, в стране тысячелетнего христианства, в стране чистейших душ, удивительных людей? А было, и не будем забывать об этом, не будем закрывать на это глаза. Повторяю, помещик и крепостной молятся в одном храме, причащаются из одной Чаши, а на другой день один другого продает – не в переносном, а в буквальном смысле слова. Можно ли на всё это взирать спокойно, чтобы сердце не пылало от негодования и полного неприятия всего этого? Конечно, нет!

Рабство, конечно же, было везде. Французы в Средние века называли его словом servage, но только в Бразилии и в России оно сохранилось до второй половины XIX века. Эта ситуация возмущала, разумеется, не только Герцена с Огарёвым. Эта ситуация возмущала многих. На страницах «Былого и дум» Александр Иванович Герцен представляет перед нами оппонентов тогдашнему строю, прежде всего – двоих. Первый из этих оппонентов – митрополит Филарет.

«Он, – пишет Герцен, – был человек умный и ученый, владел мастерски русским языком, удачно вводя в него церковнославянский; всё это вместе не давало ему никаких прав на оппозицию. Народ его не любил и называл масоном, потому что он был в близости с князем А.Н.Голицыным и проповедовал в Петербурге в самый разгар Библейского общества»[79]. Вы помните, что именно святитель Филарет добился русской Библии – полного перевода Священного Писания на русский язык. И, пока он этого добивался, очень многие, прежде всего знаменитые адмирал Шишков и те, кто группировались вокруг него, боролись с Филаретом не на жизнь, а на смерть, действительно называя его масоном.

Что дальше пишет Герцен о митрополите?

«Филарет умел хитро и ловко унижать временную власть; в его проповедях просвечивал тот христианский неопределенный социализм, которым блистали Лакордер и другие дальновидные католики. Филарет с высоты своего первосвятительского амвона говорил о том, что человек никогда не может быть законно орудием другого; что между людьми может быть только обмен услуг, и это говорил он в государстве, где полнаселения – рабы.

Он говорил колодникам в пересыльном остроге на Воробьёвых горах: “Гражданский закон вас осудил и гонит, а Церковь гонится за вами, хочет сказать еще слово, еще помолиться об вас и благословить на путь”. Потом, утешая их, он прибавлял, что они, наказанные, покончили с своим прошедшим, что им предстоит новая жизнь, в то время как между другими (вероятно, других, кроме чиновников, не было налицо) есть еще бóльшие преступники. И он ставил в пример разбойника, распятого вместе с Христом.

Проповедь Филарета на молебствии по случаю холеры превзошла все остальные. Он взял текстом, как ангел предложил в наказание Давиду избрать войну, голод или чуму. Давид избрал чуму. Государь приехал в Москву взбешенный, послал министра Двора князя Волконского намылить Филарету голову и грозился его отправить митрополитом в Грузию. Митрополит смиренно покорился и разослал новое Слово по всем церквам, в котором пояснял, что напрасно стали бы искать какое-нибудь приложение в тексте первой проповеди к благочестивейшему императору; что Давид – это мы сами, погрязнувшие в грехах. Разумеется, тогда и те поняли первую проповедь, которые не добрались до ее смысла сразу».

Очень важная, очень глубокая и серьезная характеристика святителя Филарета дана Герценом здесь, в «Былом и думах». Это не просто молитвенник, не просто ученый архиерей, не просто архипастырь – это человек, который резко и смело выступает на защиту того народа, к которому принадлежит сам, того народа, о страданиях которого знал не понаслышке. Филарет – сегодня можно сказать об этом прямо, потому что документов у нас достаточно, – делал что мог, но был, как правило, не в силах сделать что-то реально. Царизм был много сильнее владыки Филарета, царизм был много сильнее Церкви; царизм был всесилен, Филарет же был только первоприсутствующий митрополит.

Другим человеком, который выведен на страницах «Былого и дум» как оппонент тогдашнему режиму, был доктор Федор Петрович Гааз[80].

«Преоригинальный чудак, – говорит Герцен. – Память об этом юродивом и поврежденном не должна заглохнуть в лебедé официальных некрологов, описывающих добродетели первых двух классов, обнаруживающиеся не прежде гниения тела.

Старый, худощавый, восковой старичок в черном фраке, коротеньких панталонах, в черных шелковых чулках и башмаках с пряжками, казался только что вышедшим из какой-нибудь драмы XVIII столетия. В этом grand gala[81] похорон и свадеб и в приятном климате 59° северной широты Гааз ездил каждую неделю в этап на Воробьёвы горы, когда отправляли ссыльных. В качестве доктора тюремных заведений он имел доступ к ним, он ездил их осматривать и всегда привозил с собой корзину всякой всячины, съестных припасов и разных лакомств: грецких орехов, пряников, апельсинов и яблок для женщин. Это возмущало гнев и негодование благотворительных дам, боящихся благотворением сделать удовольствие, боящихся больше благотворить, чем нужно, чтобы спасти от голодной смерти и трескучих морозов.

Но Гааз был несговорчив и, кротко выслушивая упреки за “глупое баловство преступниц”, потирал себе руки и говорил: “Извольте видеть, милостивой сударинь, кусок хлеба, крош[82] им всякий дает, а конфекту или апфельзину долго они не увидят. Этого им никто не дает, это я могу консеквировать[83] из Ваших слов; потому я и делаю им это удовольствие, что оно долго не повторится”.

Гааз жил в больнице. Приходит к нему перед обедом какой-то больной посоветоваться. Гааз осмотрел его и пошел в кабинет что-то прописать. Возвратившись, он не нашел ни больного, ни серебряных приборов, лежавших на столе. Гааз позвал сторожа и спросил, не входил ли кто кроме больного. Сторож смекнул дело, бросился вон и через минуту возвратился с ложками и пациентом, которого он остановил с помощью другого больничного солдата. Мошенник бросился в ноги доктору и просил помилования. Гааз сконфузился. “Сходи за квартальным, – сказал он одному из сторожей. – А ты позови сейчас писаря”.

Сторожа, довольные открытием, победой и вообще участием в деле, бросились вон, а Гааз, пользуясь их отсутствием, сказал вору: “Ты фальшивый человек, ты обманул меня и хотел обокрасть, Бог тебя рассудит… а теперь беги скорее в задние ворота, пока солдаты не воротились… Да постой, может, у тебя нет ни гроша, – вот полтинник; но старайся исправить свою душу – от Бога не уйдешь, как уходишь от будочника!”

Тут восстали на Гааза и домочадцы. Но неисправимый доктор толковал свое: “Воровство – большой порок; но я знаю полицию, я знаю, как они истязают – будут допрашивать, будут сечь. Подвергнуть ближнего розгам гораздо больший порок. Да и почем знать – может, мой поступок тронет его душу!” Домочадцы качали головой и говорили: “Он человек с причудами”[84]. Благотворительные дамы говорили: “Это хороший человек, но тут у него не всё в порядке”[85], – указывали они на лоб. А Гааз потирал руки и делал свое».

Ученый и мудрый, решительный и хорошо знавший жизнь народа святитель Филарет, чистейший и абсолютно безоружный чудак и «юродивый» доктор Гааз делали что могли. Но власть была слишком сильна, слишком эгоистична, слишком привыкла к своей роли в обществе – продавать крестьян, сечь и забивать до смерти преступников, морить голодом… И вот на борьбу со всем этим встает уже не беспомощный и безоружный доктор Гааз, не мудрый и святой Филарет, а Герцен – решительный публицист, почти всегда жесткий и безжалостный, временами даже жестокий. Болезнь зашла слишком далеко – болезнь рабства на Руси. Как ей противостоять?

В самом деле, если на Руси существовало такое рабство, как можно было причащаться? Вот поэтому многие и не причащались, уходили из Церкви, впадали в тоску и отчаяние, уезжали из России, чтобы этого не видеть и об этом забыть. И все-таки те, кто становился на путь противостояния рабству, не были безбожниками. Я имею в виду, разумеется, не двух христиан, не двух подвижников: святителя Филарета и доктора Гааза; я имею в виду тех представителей младшего поколения, и прежде всего Герцена с Огарёвым, о которых мы говорим сегодня. Они чему-то очень важному все-таки успели научиться и у святителя Филарета, и у Федора Петровича Гааза, и у своих бабушек, которых они так любили и которые привили им их детскую веру. Все-таки «не всё тоска сгубила» – нет, в душе остался этот «тихий свет».

Герцен говорит о том, что он не был особенно религиозен: «Каждый год отец мой приказывал мне говеть. Я побаивался исповеди, и вообще церковная mise-en-scène[86] поражала меня и пугала; с истинным страхом подходил я к причастию; но религиозным чувством я это не назову, это был тот страх, который наводит всё непонятное, таинственное, особенно когда ему придают серьезную торжественность; так действуют ворожба, заговаривание. Разговевшись после заутрени на Святой неделе и объевшись красных яиц, пасхи и кулича, я целый год больше не думал о религии. Но (на это “но” я хочу обратить Ваше особое внимание. – Г.Ч.) Евангелие я читал много и с любовью: по-славянски и в лютеровом переводе. Я читал без всякого руководства, не всё понимал, но чувствовал искреннее и глубокое уважение к читаемому. В первой молодости моей я часто увлекался вольтерианизмом, любил иронию и насмешку, но не помню, чтоб когда-нибудь я взял в руки Евангелие с холодным чувством. Это меня проводило через всю жизнь: во все возрасты, при разных событиях я возвращался к чтению Евангелия, и всякий раз его содержание низводило мир и кротость на душу»[87].

Обращаю особое ваше внимание на этот текст. Герцен, человек жесткий и резкий, даже жестокий; человек, который не считал себя религиозным, все-таки постоянно обращался к Евангелию, читал его всю жизнь. И, несмотря на свой «вольтерианизм», на любовь к иронии и насмешке, он не помнит, чтобы когда-нибудь «взял в руки Евангелие с холодным чувством». Последовательный антиклерикал, он все-таки шел по жизни за Христом и рядом с Христом. И то, чтó составляет главное его (и Огарёва) жизни – неприятие рабовладельческого строя и работорговли, неприятие несвободы, – пришло в их жизнь из Евангелия. Это Христос, Который ведет по жизни не только людей церковных, но и тех, кто с Церковью находится в сложных отношениях. Не случайно так глубоко, серьезно и тепло говорит Герцен о Филарете – из этих строк видно, что святитель оказал на него воздействие.

Не будем судить мыслителей прошлого, не будем судить Герцена с Огарёвым за то, что они пошли этим, а не другим путем. Жить на Руси было очень плохо, очень трудно и очень больно. Страшное впечатление оставляла наша страна с ее рабовладельческим строем; страшное впечатление оставлял храм, в котором помещик и крепостной причащались вместе, а на другой день один продавал другого. Неприятие этого строя, неприятие этой системы – вот что объединяет и митрополита Филарета, и доктора Гааза, и Герцена с Огарёвым. Все они шли разными путями. Трудно сказать сегодня, какой путь дал больше для будущего России, но все они шли этими путями, не расставаясь с Христом, не расставаясь с Евангелием, держа эту книгу, которую дал нам Господь, под рукой во все дни своей жизни и время от времени обращаясь к ней. Все они были христианами, хотя далеко не все говорили об этом, а иногда даже говорили об обратном.

Будем и мы с вами стараться с Евангелием не расставаться. И во всём, что бы мы ни делали, идти за Христом, а не бродить путями своей самости. И будем стараться так же болеть за людей и так же беречь людей и сражаться за них, как это делали такие непохожие друг на друга святой митрополит Филарет, доктор Федор Петрович Гааз и Александр Герцен с Николаем Огарёвым.

Александр Герцен и патер Владимир Печерин

4 февраля 1997 года

В седьмой части «Былого и дум» Александр Иванович Герцен рассказывает о том, как в Англии он встретил человека по имени патер Владимир Печерин.

В прошлом поэт, блестящий выпускник Московского университета, ученый-эллинист, один из лучших знатоков древнегреческого языка в двадцатых годах XIX века и переводчик греческих поэтов, Печерин уезжает из России и на Западе становится католическим священником. Весной 1853 года его находит Герцен и встречается с ним в комнате для гостей того монастыря, где в это время жил отец Печерин. Герцен рассказывает ему о новостях в России, Печерин делится своими размышлениями. Разговор идет сначала по-французски, потом вдруг они понимают, что можно говорить по-русски, и Печерин открывает, что он, оказывается, пока еще не забыл русский язык. После этой встречи Герцен посылает отцу Печерину несколько своих книг и несколько номеров журнала, а Печерин отвечает Герцену на это несколькими письмами. Тексты этих писем приводятся в книге «Былое и думы», и вот о них мне бы хотелось поговорить сегодня.

«Я прочитал обе Ваши книги, – пишет отец Печерин, – с большим вниманием. Одна вещь особенно поразила меня: мне кажется, что вы и ваши друзья, вы опираетесь исключительно на философию и на изящную словесность (belle littérature). Неужели вы думаете, что они призваны обновить настоящее общество? Извините меня, но свидетельство истории совершенно против вас. Нет примера, чтобы общества основывались или пересоздавались бы философией и словесностью».

Печерин стал уже совсем западным человеком. Мыслит он исходя из той реальности, в которой получил свое богословское образование, из той реальности, в которой живет. Мыслит он по-западному, и ему странно, что у Герцена он встречается, в основном, с изящной словесностью, с литературой, при помощи которой авторы герценовских альманахов и сам Александр Иванович думают переделать общество. «Когда философия и литература достигают своей апогеи, – пишет далее Печерин, – когда философы, ораторы и поэты господствуют и разрешают все общественные вопросы, тогда конец, падение, тогда смерть общества. Это доказывают Греция и Рим, это доказывает так называемая александрийская эпоха; никогда философия не была более изощрена, никогда литература – цветущее, а между тем, это была эпоха глубокого общественного падения!»

Здесь мне бы хотелось сразу возразить ученому, поэту и священнику Владимиру Печерину, который не учитывает того обстоятельства, что александрийская литература была литературой для избранных, для литераторов, что это была литература типичного декаданса, и именно по этой причине она не имела воздействия на реальную жизнь. Во всяком случае, сегодня важно другое: Печерин увидел, что, с точки зрения Герцена, его друзей и единомышленников, в русской жизни литература играет особую роль, ту роль, которая ей не отведена в европейской культуре, в политическом устройстве стран Европы, в духовности европейских народов.

Герцен, получив это письмо, смутился и ответил отцу Печерину большим текстом, почти трактатом, в котором начал доказывать, что все-таки общество, с его точки зрения, пересоздает не литература, не изящная словесность, а наука. «Наука если и не пересоздает государство, – пишет он, – то и не падает в самом деле с ним. Она – средство, память рода человеческого, она – победа над природой, освобождение. Невежество, одно невежество – причина пауперизма и рабства. Массы были оставлены своими воспитателями в животном состоянии. Наука, одна наука может теперь поправить это и дать им кусок хлеба и кров. Не пропагандой, а химией, а механикой, технологией, железными дорогами она может поправить мозг, который веками сжимали физически и нравственно»[88].

Так ответил Печерину Герцен 21 апреля, и уже через две недели, 3 мая, Печерин пишет ему в ответ отчаянное, я бы сказал, письмо: «Признаюсь вам откровенно, ваше последнее письмо навело на меня ужас, и ужас очень эгоистический, признаюсь и в этом. Что будет с нами, когда ваше образование одержит победу? Для вас наука – всё, альфа и омега. Не та обширная наука, которая обнимает все способности человека, видимое и невидимое, наука так, как ее понимал мир до сих пор; но наука ограниченная, узкая, наука материальная, которая разбирает и рассекает вещество и ничего не знает, кроме него». Химия, механика, технология, пар, электричество – вот что пугает Печерина: тот факт, что Герцен предстает перед ним технократом, который думает, что все проблемы можно решить исключительно при помощи технических наук.

«Как некогда, – пишет Печерин, – христиан влекли на амфитеатры, чтобы их отдать на посмеяние толпы, жадной до зрелищ, так повлекут теперь нас, людей молчания и молитвы, на публичные торжища и там спросят: “Зачем вы бежите от нашего общества? Вы должны участвовать в нашей материальной жизни, в нашей торговле, в нашей удивительной индустрии. Идите витийствовать на площади, идите проповедовать политическую экономию, обслуживать падение и возвышение курса, идите работать на наши фабрики, направлять пар и электричество <…>”. Вот что меня приводит в ужас! Ибо где же найти убежище от тиранства материи, которая больше и больше овладевает всем? <…> Стоило ли покидать Россию из-за умственного каприза? Россия именно начала с науки так, как вы ее понимаете, она продолжает наукой. Она в руках своих держит гигантский рычаг материальной мощи, она призывает все таланты на служение себе и на пир своего материального благосостояния, она сделается самая образованная страна в мире. Провидение ей дало в удел материальный мир, она сделает рай из него для своих избранных. Она понимает цивилизацию именно так, как вы ее понимаете. Материальная наука составляла всегда ее силу».

Итак, читая Герцена, Печерин заметил очень важную тенденцию, ту тенденцию, которую, может быть, еще не замечал тогда и сам Александр Иванович: наука, «химия, технология, пар и электричество», как иронически говорит католический священник отец Печерин, решат на Руси все вопросы. А христиан «повлекут на амфитеатры», как в древности. Можно подумать, что он видел наперед, чтó будет после революции, в эпоху так называемой индустриализации. Итак, опасность технократии уже замечена, замечена во взгляде, брошенном со стороны человеком, который был русским, горячо любил Россию, но уехал из нее навсегда и как бы перестал быть ее сыном, стал сторонним наблюдателем. Он, и русский и нерусский одновременно, видит то, чего, быть может, не могли увидеть тогда остальные люди: ни иностранцы, потому что они слишком плохо знали Россию, ни русские, потому что они смотрели на нее не со стороны, а изнутри. Печерин совместил в себе взгляд иностранца со взглядом русского и увидел в российской технократии опасность, которая еще покажет себя в XX веке.

Но он увидел и другое: он увидел (и это показалось ему странным и нелепым), что литература в России играет какую-то особую роль; что литература в России заменяет собой и философию, и политические науки, и многое другое. И это действительно так. Герцен, отвечая Печерину, пытался сказать, что наука может дать ответы на так называемые вечные вопросы (об этом он и раньше уже писал в своих «Письмах об изучении природы»). Но все его тексты в целом говорят все-таки о другом: ответов, быть может, и не даст, но вопросы сформулирует и мысль человеческую направит на их разрешение в России именно литература.

Особая роль литературы на Руси была замечена Печериным, но о ней говорят и другие. О ней говорит прежде всего Тургенев, в своем очерке «По поводу “Отцов и детей”» обращаясь к молодым писателям. «А просьба моя, – пишет в 1868 году из Баден-Бадена Иван Сергеевич, – состоит в следующем: берегите наш язык, наш прекрасный русский язык, этот клад, это достояние, переданное нам нашими предшественниками, в числе которых блистает, опять-таки, Пушкин. Обращайтесь почтительно с этим могущественным орудием; в руках умелых оно в состоянии совершать чудеса». Русский язык и литература, на этом языке создаваемая, – вот что может дать России выход из того состояния, в котором она находилась тогда, – так считал Тургенев; из того состояния, в котором она находится теперь, – так кажется нам с вами.

«Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о судьбах моей родины ты один мне поддержка и опора, о великий, могучий, правдивый и свободный русский язык! Не будь тебя – как не впасть в отчаяние при виде всего, что совершается дома? Но нельзя верить, чтобы такой язык не был дан великому народу!» Я напоминаю, что обращение к молодежи в очерке «По поводу “Отцов и детей”» написано в 1868 году, а этот маленький фрагмент под названием «Русский язык» – через четырнадцать лет, в июне 1882 года. Уже на пороге смерти Тургенев пишет: «Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о судьбах моей родины ты один мне поддержка и опора, о великий, могучий, правдивый и свободный русский язык!»

Руси всегда не хватало свободы. Тысячелетняя несвобода, крепостное право, а по сути дела – рабство. Сейчас многие публицисты, литературоведы и историки стремятся доказать нам, что ничего страшного в крепостном праве не было. Но мы все-таки читали источники того времени и знаем, как это страшно, когда людей продают: жену одному, мужа – другому, а детей – третьему, как рабов на невольничьем рынке, как животных, как каких-нибудь цыплят или кроликов.

Итак, в силу этой чудовищной несвободы, этого страшного рабства именно литература приобретает на Руси особое значение, потому что художественное творчество более всего освобождает личность. В русской жизни литература начинает играть ту роль, которую, может быть, в жизни народов европейских играли богословие и философия. Литература освобождает от страхов, от комплексов, от рабства. Книги в течение всей первой половины XIX века по всей Руси – и в столицах, и в провинции – зачитывались буквально до дыр. Мы знаем об этом из писем Кольцова, из «Дневника семинариста» Никитина, из других источников. Каждый номер «Вестника Европы» или «Современника» ожидался по всей Руси с огромным нетерпением, ожидался всеми – самыми разными и самыми неожиданными читателями. «Пушкин, – пишет Тургенев, – в своем бессмертном сонете, в этом сонете, который каждый начинающий писатель должен вытвердить наизусть и помнить, как заповедь, сказал: “Дорогою свободной иди, куда влечет тебя свободный ум”»[89].

Литература – плод свободного ума. Но Дух Господень действует именно там, где свобода. Где нет свободы, там нет и Бога; где нет свободы, там нет и Христа. И поэтому именно через литературу, через стихи и прозу, через толстые журналы говорил с русским человеком Бог, через труды писателей, великих и малоизвестных, читаемых нами сегодня и забытых, пробуждая спавшую совесть человека на Руси, именно к совести взывая и развивая чувство совести в сердцах наших дедов и прадедов. Вот почему мне кажется, что мы должны относиться к русской литературе как к совершенно особому явлению. К русской литературе, возможно, неприменимо французское выражение belles lettres, изящная словесность. Русская литература – явление духовного порядка; русская литература – факт нашей духовной жизни, а не просто факт нашего литературного досуга. Русская литература разбудила нашу совесть, наше сердце. Русские писатели заняли в нашей духовной истории то место, которое в истории других народов занимают философы и богословы: Иммануил Кант и Фома Аквинский, Николай Кузанский, Гегель, Шеллинг и Фихте.

Факт этот, на который обратил внимание Владимир Печерин со своим острым умом ученого, – факт этот, на который он, быть может, первый в истории русской культуры, в истории русской общественной мысли обратил внимание, смутил его и поставил в тупик по одной только причине: потому, что к тому времени, к 1853 году, он уже был слишком европейцем. Но мы с вами, заметив этот факт, давайте скажем спасибо этому странному русскому мыслителю, католику – скажем ему спасибо и будем размышлять в дальнейшем о том месте, которое заняла в истории нашей духовности литература.

Разделяете ли Вы мнение, что всплеск русской литературы в XIX веке был обусловлен гармоничным строем жизни русского человека в дворянских усадьбах?

Я все-таки думаю, что это не совсем так, потому что русский человек в дворянских усадьбах России, прежде всего, конечно, получая неплохое, временами прекрасное, а временами очень среднее образование, видел вокруг себя море несправедливости, видел голод, видел рабство, видел страшную жизнь крестьян, «рабство дикое», как сказал Пушкин, как писал до него Радищев, а после – Тургенев в «Записках охотника», Некрасов… Так что, я думаю, тут все-таки дело не в гармоничности, а в том, что именно через литературу русский народ ответил на вызов времени, на вызов истории, на вызов той реальности, в которой он жил тогда. Литература стала ответом русского человека на то, чтó он видел вокруг себя. Так что дело здесь все-таки не в гармоничности. Гармоничное развитие дало бы изящную словесность (belles lettres), а не ту литературу, о которой мы сегодня говорим.

Мне кажется, что русская литература, при всей ее духовности, далеко отстоит от православия. До того как я сам не прочитал Евангелие, Библию и труды святых отцов, я ничего не получил из русской литературы в христианском плане. Только имея уже теперь этот религиозный багаж, я улавливаю библейские мотивы и у Пушкина, и у других писателей.

Я думаю, что дело заключается в том, что Вы невнимательно читали русскую литературу; что Вы невнимательно читали стихи Державина, который весь пропитан библейской темой, который оставил нам оду «Бог», самый замечательный богословский трактат, написанный на Руси за тысячелетнюю ее историю. Вы невнимательно читали Пушкина, который не случайно же в «Памятнике» сказал: «И чувства добрые я лирой пробуждал», – потому что все-таки вся русская литература служит прежде всего одному: подобно колоколу, который зовет крестьян с колокольни деревенского храма на Обедню, русская литература пробуждает в нас совесть, пробуждает наше спящее сердце. Мне кажется, что наша литература все-таки очень христианская, очень церковная, – не в силу того, что в ней пересказываются библейские тексты или что она пропитана цитатами из Священного Писания, а именно по духу своему она глубоко христианская. Подумайте над этим, пожалуйста.

В советский период, когда нарастало несогласие с идеологией ленинизма, Герцен и Огарёв именно из-за этой ужасной ленинской связки вызывали отвращение и оставались непрочитанными. Но ведь именно Герцен, а не Бердяев впервые заговорил о свободе в России.

Мне кажется, Вы обратили внимание на очень важную вещь, что мы все не особенно любим Герцена за то, что Герцен «развернул агитацию» и этой агитацией «разбудил Ленина» (как напишет в своем остроумном стихотворении Наум Коржавин[90]). Вот за это мы уже невзлюбили Александра Ивановича Герцена, действительно очень сложного, очень многогранного, очень противоречивого. Но – и здесь права наша слушательница – в то время, когда Евангелие не было доступно почти никому, все-таки именно через тексты русских писателей мы узнавали, что значит жить по Евангелию.

Что Вы думаете по поводу сегодняшнего дня и литературы? Какое взаимодействие между этими понятиями?

Я, в общем, потому и веду наши разговоры, что сегодня, на мой взгляд, литература нами всеми не услышана. Мы мало читаем классику сегодня, мы потеряли к ней интерес, и мы мало знаем современных писателей. И неизвестно еще, отвечают ли современные писатели на запросы сегодняшнего дня. Я очень боюсь, что те сложности, которые мы переживаем сегодня, усугубляются тем, что сегодня русская литература практически исключена из нашей жизни, что она сегодня перестала быть той силой, какой она была в XIX веке.

Я хочу спросить не по существу. Почему Христос не применил свою божественную силу, когда шел на распятие? Почему просил кого-то донести крест? Тут не было какой-то подмены? Как Вы это можете расшифровать?

А помните, как апостол Павел говорит: «Сила Моя в немощи совершается?»[91] Сила Христова совершается не путем торжества на земле, не путем давления, не путем насилия. Сила Христова совершается в немощи. А тот факт, что Христос дал нести свой крест Симону Киринеянину, – это как бы отправная точка всей нашей истории, всего пути христианского, суть которого в том и заключена, чтобы носить бремена друг друга, чтобы поддерживать друг друга в сложные минуты, подставлять плечо товарищу, подставлять плечо знакомому и незнакомому, достойному и недостойному. «Сила Моя, – сказал Бог апостолу, – совершается в немощи». Давайте ни в коем случае не забывать об этом.

Я думаю, нам важно это усвоить и осмыслить то обстоятельство, что жизнь на Руси в XVIII и XIX веках совсем не представляла той идиллии, которая иногда нам рисуется в воображении. Жизнь на Руси стала мало-мальски сносной только в последние десятилетия XIX – первые десятилетия XX века, когда все-таки основная масса населения уже стала грамотной, была допущена к образованию, когда начало уходить в прошлое чудовищное неравенство, имевшее место в прошлом. Рабство в Соединенных Штатах было заметно, потому что белые – на свободе, черные – рабы. Рабство на Руси было не так заметно, потому что у всех кожа одного цвета, все, казалось бы, православные люди. Но подумайте, до какой степени это страшно, когда помещик и его крестьянин причащаются из одной Чаши, а на другой день один продает другого иному владельцу или засекает на конюшне до смерти!

Рабство очень глубоко в нас сидит. Может, два столетия пройдут, пока мы его изживем. От этого и леность, и грубость… Может, надо еще время…

Да, леность, грубость, хитрость, бесстыдство, лживость. Ну, знаете, ждать – это дело дохлое. Так можно действительно двести лет прождать. Я думаю, что в условиях сегодняшнего дня, когда есть средства массовой коммуникации, когда есть и телевидение, и радио, и газеты, и журналы, когда мы поняли, в чем дело, уйти из этого галута[92], из состояния этого египетского плена мы можем довольно быстро. Наша с вами задача сегодня заключается именно в этом: победить раба в самом себе, «по капле выдавливать из себя раба», как говорил Чехов, стать свободными. Если мы станем свободными внутри себя, то тогда и Господь сможет действовать в нас гораздо ярче, гораздо сильнее, гораздо действеннее, чем Он действует в нас, пока мы остаемся рабами.

Мне кажется, что мы сейчас переживаем времена реакции. С одной стороны, попытка оспорить то, что русский народ бесповоротно отверг сословное устройство общества…

Да, Вы правы. Я Вас перебью, не уходите из эфира. Вы абсолютно правы. Русский народ отверг сословное устройство общества задолго до Октября. Задолго до Октября, в общем, все уже забыли, кто дворянин, а кто нет. И дворяне женились и на мещанках, и на купеческих, и на крестьянских дочках; и брали в жены дворянок люди недворянского сословия. То, что сейчас сказал наш слушатель, чрезвычайно важно. Русский народ отверг сословное устройство общества задолго до Октября и независимо от революции. Уже в последние десятилетия XIX века сословия на Руси были явным пережитком прошлого, и никто не придавал им никакого значения. Эта победа над сословным делением общества была одержана задолго до революции, и то, что сейчас возвращаются к делению общества на сословия, меня смущает, потому что все-таки это нечто глубоко антихристианское. Сословное устройство общества противоречит основам Церкви, противоречит фундаменту, на котором стоит Церковь – Церковь, в которой мы все чада Божии, в которой мы все равны перед Богом и объединены вокруг евхаристической Чаши.

…А вторая попытка, которая со стороны реакции исходит, – это попытка шельмования русской классической литературы. И я в ужасе от того, чтó происходит под кровом лицеев и гимназий, которые носят название православных, чему там учат детей.

Именно поэтому я заговорил в последние месяцы о литературе и только о литературе, и буду продолжать эти циклы, и постараюсь все-таки что-то из этого напечатать, сделать книгу или цикл статей… Не знаю, чтó получится, но будем над этим работать, потому что, действительно, то, что сейчас происходит, увы, приходится назвать словом «шельмование». Шельмуется русская литература XVIII и XIX веков за то, что она «далека от Бога», «далека от христианства», за то, что она «неправославна», за то, что она «жидомасонская», за то, что она «вся ориентирована на Запад», за то, что она «безбожна» и так далее.

Забывается о том, что русская литература всегда была оберегаема Православной Церковью и что митрополит Филарет, которого мы теперь почитаем в лике святых, с заботой и бережно относился к русской литературе, читал и журналы, и всех русских писателей. Он самым высоким образом оценивал писателей, причем не вдавался в подробности, кто ходит в церковь, а кто не ходит, кто бывает на исповеди, а кто нет, кто причащается, а кто причащался последний раз в юности. Не об этом думал Филарет, когда читал русских писателей и рекомендовал их читать своим духовным чадам; он думал о том нравственном начале, которое несла и несет нам русская литература.

Поэтому я думаю, что наш последний собеседник поставил два очень важных вопроса. Сама история задолго до «Октября», задолго до революции отвергла сословное деление, тем самым пошла по абсолютно христианскому пути, потому что, конечно, в Церкви сословий быть не может, в Церкви мы все чада Божии, в Церкви мы все вокруг Чаши – это во-первых. И, во-вторых, все-таки и сама Церковь не только признала литературу, но и призвала русских писателей к трудам. Потому что тот невиданный расцвет литературы, который мы пережили в XIX веке, заменил церковную проповедь, которая или отсутствовала, или по разным причинам была слишком мало слышна. И лучшие иерархи Церкви, такие как святитель московский Филарет (Дроздов), такие как архиепископ Филарет (Гумилевский) прекрасно понимали роль и место литературы в нашей жизни. Много об этом писал и владыка Евлогий (Георгиевский), в частности, в своих записках; много он об этом говорил и в беседах с Татьяной Ивановной Манухиной, которые отчасти описаны ею в ее переписке, отчасти сохранились в воспоминаниях современников, в воспоминаниях ее друзей.

Будем и в дальнейшем учиться у русских писателей и вчитываться в их тексты по-новому, вслушиваясь в то, чтó они нам говорят действительно, а не в то, чтó нам предлагалось как главное в их творчестве методичками, разработанными в Министерстве просвещения СССР. Давайте попытаемся по-новому прочитать русских писателей, и мы увидим, что не были они безбожниками, не были они врагами веры православной, но что они были как раз носителями того семени, которое «вышел сеятель сеять»[93].

Алексей Константинович Толстой

28 марта 1997 года

Сегодня мне бы хотелось поговорить об Алексее Константиновиче Толстом. Но прежде я напомню вам, что жил на Руси философ Владимир Соловьёв, автор огромного философского труда «Оправдание добра» и многих других книг. Был он не только философом и ученым, блестящим эрудитом и поэтом-переводчиком, был он и тонким лириком, и мистиком, и аскетом. А с другой стороны, этот тончайший философ и глубокий лирик был безудержно смеявшимся сатириком. Автор безжалостных пародий на первые сборники русских символистов, он оставил нам такие стихи, которые не забыты до сих пор именно как блестящий образец пародии:

Горизонты вертикальные

В шоколадных небесах,

Как мечты полузеркальные

В лавровишневых лесах.

<…>

И вот это соединение сатирика с мистиком и поэтом, с лириком и философом в одном лице поражало современников. Но современники как-то забывали о том, что Владимир Сергеевич был действительно прямым наследником Алексея Константиновича Толстого, в имении которого уже после смерти поэта часто бывал, которого постоянно читал и очень высоко ценил. Алексей Константинович тоже был и лириком, оставившим нам такие стихи, как «То было раннею весной…» или «Колокольчики мои…», и автором Козьмы Пруткова; он написал «Русскую историю от Гостомысла…» и в то же время – историческую трилогию: «Смерть Иоанна Грозного», «Царь Федор Иоаннович», «Царь Борис»; написал роман «Князь Серебряный», которым зачитывались тогда и зачитываются до сих пор, и странную повесть «Упырь».

К сожалению, мы далеко не полностью знаем творчество Алексея Константиновича Толстого, потому что после его смерти Софья Андреевна, его вдова, уничтожила в большинстве своем и письма, и рукописи стихов, и не опубликованные еще тогда и не дописанные до конца записки. По-разному оценивают сегодня этот шаг Софьи Андреевны, но мне кажется, что она имела право на то, чтобы письма, которые имели личный характер, предать огню, тем более что Софья Андреевна сохранила из них те фрагменты, которые, как она считала, интересны будут всем. С нескольких писем Алексея Константиновича Толстого я и хочу начать наш с вами сегодняшний разговор, для того чтобы понять его лирику именно как мировоззрение поэта.

«Сейчас, – пишет он Софье Андреевне в августе 1851 года, – только вернулся из леса, где искал и нашел много грибов. Мы раз как-то много говорили о влиянии запахов и до какой степени они могут наполнить и восстановить в памяти то, что забыто уже много лет. Мне кажется, что лесные запахи обладают всего больше этим свойством. А впрочем, может быть, мне это так кажется, потому что я провел всё детство в лесах. Свежий запах грибов возбуждает во мне целый ряд воспоминаний. Вот сейчас, нюхая рыжик, я увидал перед собой, как молнией, все мое детство, во всех подробностях, до семилетнего возраста. Это продолжалось, может быть, лишь одну тысячную секунды, не больше. Запах свежих грибов имеет свое особенное свойство, но все они меня относят в прошедшее. А потом являются мне другие лесные ароматы, например, запах моха, древесной коры, старых деревьев, молодых, только что срубленных сосен, запах в лесу во время сильного зноя, запах леса после дождя и так еще много других, не считая запаха цветов в лесу».

Вдумываешься в эти строчки – и понимаешь, откуда эти стихи:

Шумит на дворе непогода,

А в доме давно уже спят;

К окошку, вздохнув, подхожу я —

Чуть виден чернеющий сад.

<…>

В письме к Маркевичу Алексей Константинович говорит о весенней теплой ночи; она теплая, черная, звездная, кругом – лес. «Вы сидите у пылающего костра из хвороста. В соседнем болоте кричит цапля, – а потом, после перебежки, подкрадываетесь к глухарю, который начинает свою загадочную и вызывающую песню. Что может быть во всём мире более поэтического, более прекрасного, более таинственного! А если светит луна и вы видите, как этот глухарь красуется на еловой ветке…» Вот он, тот мир, который так любит поэт и воспроизводит его в стихах. Стихи его – это продолжение жизни, это выражение его жизнеотношения:

По гребле неровной и тряской,

Вдоль мокрых рыбачьих сетей,

Дорожная едет коляска,

Сижу я задумчиво в ней, —

Сижу и смотрю я дорогой

На серый и пасмурный день,

На озера берег отлогий,

На дальний дымок деревень.

<…>

Там мальчик играет на дудке,

Забравшись в зеленый тростник;

В испуге взлетевшие утки

Над озером подняли крик.

Близ мельницы старой и шаткой

Сидят на траве мужики;

Телега с разбитой лошадкой

Лениво подвозит мешки…

<…>

Любовь к России, к ее природе, к людям, которые живут здесь, на ее земле, у поэта огромна. Но она не приводит к тому, чтобы идеализировать и оправдывать всё, что здесь творится или творилось, чтобы превращать русскую историю в идола. Нет, от этого Алексей Константинович Толстой очень далек. Вот что писал он в предисловии к своему роману «Князь Серебряный»: «В отношении к ужасам того времени автор оставался постоянно ниже истории. Из уважения к искусству и к нравственному чувству читателя он набросил на них тень и показал их по возможности в отдалении. Тем не менее, он сознаёт, что при чтении источников книга не раз выпадала у него из рук, и он бросал перо в негодовании, не столько от мысли, что мог существовать Иоанн IV, сколько от той, что могло существовать такое общество, которое смотрело на него без негодования».

Вот что приводит в ужас поэта: тот факт, что могло существовать такое общество, которое смотрело на Иоанна IV без негодования, общество, постыдно равнодушное к добру и злу.

Алексей Константинович Толстой много размышляет о русской истории, о сегодняшнем дне русской жизни, о тех спорах, которые идут между славянофилами и западниками, между «левыми», которые называют себя демократами, и «правыми», консерваторами. «Левые» считают поэта ретроградом, консерватором, церковником, не могут простить ему поэму об Иоанне Дамаскине. А «правые» полагают, что перед ними в лице Толстого стоит западник и насмешник, а кроме того, конечно же, католик. А сам поэт про себя говорит:

Двух станов не боец, но только гость случайный,

За правду я бы рад поднять мой добрый меч,

Но спор с обоими досель мой жребий тайный,

И к клятве ни один не мог меня привлечь…

<…>

«Спор с обоими» – вот какой путь выбрал поэт, и этот спор ведет он на чрезвычайно высоком уровне. И трудно сказать, чтó было бы, если бы не было этого человека, который вел спор и с теми и с другими. Вот как он обращается в стихотворном послании к Лонгинову, начальнику Главного управления по делам печати (послание посвящено проблеме дарвинизма):

<…>

Способ, как творил Создатель,

Что считал Он боле кстати —

Знать не может председатель

Комитета о печати.

Ограничивать так смело

Всесторонность Божьей власти —

Ведь такое, Миша, дело

Пахнет ересью отчасти!

<…>

Не только Лонгинов, но и очень многие его современники из тогдашнего консервативного лагеря пытались (и теперь мы часто пытаемся) ограничивать, весьма смело и дерзновенно, «всесторонность Божьей власти», забывая это предупреждение поэта.

Бог может всё. Творение, творческий акт, Его присутствие в мире – это величайшая тайна, и когда мы пытаемся выразить эту тайну в наших двухмерных умствованиях, пусть даже богословского характера, то, конечно, они выдают только нашу неспособность почувствовать Бога.

Но, с другой стороны, Толстой не любит и «левых», он не любит демократов и тогдашних атеистов и нигилистов. Плывет в лодке Алеша Попович и, обращаясь к царевне, которую похитил, в ответ на ее слова «У тебя, попович, вижу, ничего святого нет», говорит:

Сами ведая не много,

Любят мудрости учить;

Мудрость их: не верить в Бога

И лягушек потрошить!

Я ж боец и песнопевец!

Я лягушек не ловлю!

Я лишь именем Попович,

Я и верю и люблю! [94]

«Двух станов не боец», поэт временами безжалостно, но всегда с огромной любовью и всегда с очень большой личной симпатией критикует и тех и других и предлагает нам свой, третий путь.

Алексей Константинович Толстой был человеком, во многом опередившим свое время. У меня в руках письмо, которое поэт написал осенью 1860 года своему другу детства Александру II: «…Я несколько дней не был в состоянии двигаться и сейчас не могу выходить, лишен возможности лично донести до сведения Вашего Величества следующий факт. Профессор Костомаров, вернувшись из поездки с научными целями в Новгород и Псков, навестил меня и рассказал, что в Новгороде затевается неразумная и противоречащая данным археологии реставрация древней каменной стены, которую она испортит. Кроме того, когда Великий князь Михаил высказал намерение построить в Новгороде церковь в честь своего святого, там, вместо того чтобы просто исполнить это его желание, уже снесли древнюю церковь святого Михаила, относившуюся к XIV веку. Церковь святого Лазаря, относившуюся к тому же времени и нуждающуюся только в обычном ремонте, точно так же снесли.

Во Пскове в настоящее время разрушают древнюю стену, чтобы заменить ее новой, в псевдостаринном вкусе. В Боровске древнюю стену всячески стараются изуродовать ненужными пристройками. Древнейшая в России Староладожская церковь, относящаяся к XI веку (!!!), была несколько лет тому назад изувечена усилиями настоятеля, распорядившегося отбить молотком фрески времен Ярослава, сына святого Владимира, чтобы заменить их росписью, соответствующей его вкусу.

На моих глазах, Ваше Величество, лет шесть тому назад в Москве снесли древнюю колокольню Страстного монастыря, и она рухнула на мостовую, как поваленное дерево, так, что не отломился ни один кирпич, настолько прочна была кладка. А на ее месте соорудили новую, псевдорусскую колокольню. Той же участи подверглась церковь Николы Явленного на Арбате, относившаяся ко времени царствования Ивана Васильевича Грозного и построенная так прочно, что и с помощью железных ломов еле удалось отделить кирпичи один от другого. Наконец, на этих днях я просто не узнал в Москве прелестную маленькую церковь Трифона Напрудного, с которой связано одно из преданий об охоте Ивана Грозного. Ее облепили отвратительными пристройками, заново отделали и поручили какому-то богомазу переписать наружную фреску, изображающую святого Трифона на коне и с соколом в руке.

Простите мне, Ваше Величество, если по этому случаю я назову еще три здания в Москве, за которые всегда дрожу, когда еду туда. Это, прежде всего, на Дмитровке прелестная церковь Спаса в Паутинках[95], названная так, вероятно, благодаря изысканности тонкой орнаментовки, далее церковь Грузинской Божьей Матери и, в-третьих, Крутицкие ворота, своеобразное сооружение, всё в изразцах. Последние два памятника более или менее невредимы, но к первому уже успели пристроить ворота в современном духе, режущие глаз своей нелепостью, настолько они противоречат целому. Когда спрашиваешь у настоятелей, по каким основаниям производятся все эти разрушения и наносятся все эти увечья, они с гордостью отвечают, что возможность сделать все эти прелести им дали доброхотные даятели, и с презрением прибавляют: “О прежней нечего жалеть, она была старая”.

И всё это бессмысленное, неисправимое варварство творится по всей России на глазах и с благословения губернаторов и высшего духовенства. Именно духовенство – отъявленный враг старины, и оно присвоило себе право разрушать то, чтó ему надлежит охранять, и насколько оно упорно в своем консерватизме и косно по части идей, настолько оно усердствует по части истребления памятников».

Печальное, грустное письмо, но это очень важный памятник; это один из первых российских текстов, в котором поднимается голос в защиту древней архитектуры, в защиту традиции, в защиту наследия. Мы очень много говорим о верности преданию, но может ли верность преданию базироваться на том вандализме, о котором говорит Алексей Константинович Толстой в этом письме? Не знаю, услышал ли царь своего друга, потому что разрушения храмов и других древних зданий продолжались, и напомню, что, увы, разрушали древности на Руси не только большевики после революции; древности разрушались на Руси и прежде.

Алексей Константинович Толстой оставил нам большую поэму о преподобном Иоанне Дамаскине. «Иоанн Дамаскин, – пишет владыка Иоанн (Шаховской), архиепископ Сан-Францисский, – оттого так удался Толстому, что, в сущности, Толстой писал о себе. Так совпали в вышнем плане дары и дороги двух поэтов». И далее владыка Иоанн показывает, в чем здесь дело. «Там, в поэме, любим халифом – здесь, в жизни, любим государем. Там, в поэме, уход в обитель иноческую ради песнопений – здесь, в жизни, уход в свою частную жизнь от блеска высоких постов государственных тоже ради песнопений. Там старец запрещает петь о Боге – здесь, на Руси XIX века, критика, литераторы нападают на искусство для искусства, требуя утилитаризма. Там, в поэме, божественное освобождение от запрета – здесь благая сила возможности преодолеть все трудности на путях к гимнической поэзии. Там апофеоз любви ко Христу, в слове выражаемый – здесь этот же апофеоз, но выраженный еще и в поэме об апофеозе этой любви».

Владыка Иоанн сумел увидеть очень верно, чтó представляет собой эта замечательная поэма: действительно, это во многом поэма о самом себе; это не только портрет нашего замечательного гимнографа, но и автопортрет поэта:

Благословляю вас, леса,

Долины, нивы, горы, воды,

Благословляю я свободу

И голубые небеса!

И посох мой благословляю,

И эту бедную суму,

И степь от краю и до краю,

И солнца свет, и ночи тьму,

И одинокую тропинку,

По коей, нищий, я иду,

И в поле каждую былинку,

И в небе каждую звезду!

<…>

Петр Ильич Чайковский напишет потом на эти слова романс; кто теперь их не знает! Трудно, думаю, найти на Руси такого человека, который бы не вздрагивал, не преображался при первых звуках этих слов: «Благословляю вас, леса, долины, нивы, горы, воды…»

Скажите, нет ли в этом прекрасном стихотворении Толстого (которое я тоже очень люблю) элементов пантеизма?

Мне представляется так, что в пантеизме на самом деле нет ничего плохого, потому что это же не языческий пантеизм, который обожествлял всё вокруг нас, как Фалес Милетский говорил: «Всё полно богов». Грекам боги чудились везде: в каждом растении, в каждом ручье, в каждом пригорке, в каждом камне. Всё в этом мире было, с точки зрения греческой мифологии, наполнено богами и богинями. Но пантеизм христианский – это совсем другое: это узнавание присутствия Божьей десницы во всём. Всё, что нас окружает, из небытия призвано к жизни Богом, на всём почиет Его благодать, всего коснулась Его десница. И мне кажется, что как раз то благоговейное отношение к природе, которое характерно для Алексея Константиновича Толстого, именно представляет собой христианский пантеизм, суть которого заключается в том, что поэт везде узнаёт след прикосновения Божия.

«Внешне признанный классиком, но оставленный почти лишь для одних детских полок, Алексей Толстой был певцом живой души человеческой и трепетной души мира. Перед лицом Божьим у Толстого чистый разум», – говорит владыка Иоанн, архиепископ Сан-францисский, и поясняет: «Берем это понятие не в его отвлеченном, кантианском смысле. Чистый разум есть разум, стоящий на коленях пред Богом, разум, воспевающий и прославляющий Творца, разум, умирающий в Творце, воскресающий в Нем, разум гимнологический или гимнический. <…> В русской литературе Алексей Толстой наибольший поэт из имевших и имеющих этот разум».

Итак, на Ваш вопрос отвечает архиепископ Иоанн (Шаховской): пантеизм Толстого – это пантеизм чистого разума, «стоящего на коленях перед Богом», разума, «воспевающего и прославляющего Творца». И, благословляя каждую былинку в поле и каждую звезду в небе, поэт видит в них творение Бога нашего. Если мы вчитаемся в эту песнь из поэмы «Иоанн Дамаскин» внимательнее, то мы увидим, что непосредственным ее источником был 102-й псалом, тот, который читается в начале Утрени, на Шестопсалмии, и звучит в начале Божественной литургии. Поэтому здесь мы сталкиваемся именно с христианским пониманием того, что такое природа, и в этом смысле Алексея Константиновича Толстого можно назвать смело не только поэтом, но и богословом.

Спасибо Вам за выбор темы. Мне вспоминается время, когда мы имели возможность не столько читать Алексея Константиновича Толстого, сколько слушать танеевского «Иоанна Дамаскина». В то время реквиемы заменяли нам богослужение, и музыка Танеева доносила до нас тексты Алексея Толстого, который был для нас своеобразным проповедником.

Удивительная оратория Сергея Ивановича Танеева, замечательного композитора, почему-то сегодня забыта. Вообще, мы так много спорим, так много конфликтуем – где церковность, где нецерковность, что на чьи средства существует, мы всё время ищем врагов, но мы совершенно не знаем, как славили Бога те, кто жили прежде нас. А какой на Руси опыт этого поэтического богопрославления! Какой на Руси опыт искусства, посвященного Христу! И Толстой с Танеевым (композитор уже после смерти Алексея Константиновича работал над своей ораторией) создали замечательное произведение. А Петр Ильич Чайковский написал удивительный романс «Благословляю вас, леса». И вообще, когда читаешь Толстого, иной раз даже смущаешься продекламировать то или иное стихотворение, потому что оно до такой степени сроднилось с музыкой Глинки, Чайковского или Танеева, что стесняешься его читать своим скрипучим голосом.

Поклонники «Радонежа» часто критикуют Вас в связи с экуменизмом, как будто забывая, что Русская Православная Церковь находится во Всемирном совете Церквей. И вся Церковь участвует в экуменическом движении, и не надо выставлять себя «чистенькими». Я, не будучи сторонницей экуменизма и нового стиля, хочу отметить, что с 31 декабря на 1 января, в новогоднюю ночь, когда шел Рождественский пост и было довольно одиноко, – только отец Георгий Чистяков вышел в прямой эфир с живым словом утешения, а «Радонеж» включил повтор, что было очень неприятно.

Вы знаете, это еще странно в том смысле, что ежели они не празднуют Нового года, поскольку это праздник языческий, то почему они тогда включили повтор? Где они были в это время? У меня была одна знакомая монахиня. Она, естественно, никогда не праздновала 1 мая, 7 ноября и всегда устраивала в эти дни грандиозную стирку; она говорила: «Ну вот, слава Богу, на работу не идти, можно стирку устроить». Так вот, ее действия были понятны и у всех были перед глазами. А наши братья на канале «Радонеж», что они делали в новогоднюю ночь? Я надеюсь, что они со своими родными – которых они, как мы все, и уважают, и любят – просто-напросто встречали Новый год. И слава Богу, что встречали, потому что праздник-то прекрасный, и мало на Руси таких чистых, светлых и беспартийных праздников. А главное, еще у Нового года есть одно преимущество – то, что он приходится на Рождественский пост, и поэтому здесь особенно не разгуляешься, так, знаете, по-русски, по-купечески. Здесь можно просто посидеть с друзьями и с родными за столом, выпить чайку и вспомнить о детстве. А с родителями, особенно с бабушками и дедушками, всегда хорошо вспомнить наше с вами детство…

Отец Георгий, у Вас есть в проекте рассказать о Константине Константиновиче Романове? Хотя он не совсем поэт был, но он мне очень нравится.

Ну как «не совсем поэт был»? Почему «не совсем поэт»? Я думаю, что коль скоро мы говорили об Афанасии Афанасьевиче Фете[96] и сегодня говорим об Алексее Константиновиче Толстом, то Константин Константинович – третий из них всегда, понимаете? Об этом человеке и поэте, который сказал:

Но пусть не тем, что знатного я рода,

Что царская во мне струится кровь,

Родного православного народа

Я заслужу доверье и любовь, —

который смиренно называл себя учеником Фета и Алексея Толстого, – о нем, конечно же, необходимо поговорить, и Вы просто выдали мои уже имеющиеся в портфеле материалы всем нашим слушателям.

Иван Тургенев: «Отцы и дети»

4 марта 1997 года

Мне хотелось бы сегодня поговорить о творчестве Ивана Сергеевича Тургенева, о творчестве и жизни писателя, который, в отличие от большинства своих современников, сам признавался в своем неверии, сам часто подчеркивал свое нехристианство. Тургенев однажды даже (правда, в юности) написал очень резкую фразу в одной из своих поэм: «Попов я презираю всей душой»[97]. Тем не менее есть что-то в личности и творчестве Тургенева, что заставляет нас говорить, что нехристианство Тургенева было скорее декларативным, чем действительно живущим внутри него. Да, декларировал он о себе как о нехристианине. Но если заглянуть в его сердце, то мне видится в нем все-таки его вера, его христианство.

Плутарх однажды, в предисловии к одному из своих сравнительных жизнеописаний, отметил, что часто бывают в жизни человека какие-то мелочи, незначительные факты, которые говорят о его личности зачастую больше, чем огромные труды или поведение во время серьезных исторических событий. В жизни Тургенева, мне кажется, есть два такие факта, которые заставляют особенно пристально посмотреть на этого человека.

Уже в конце своей жизни Тургенев написал очерк, который называется «Пожар на море». Он был продиктован им буквально накануне смерти, в 1883 году. Рассказывает Иван Сергеевич в этом очерке о событии своей юности: о том, как на горящем корабле, опасаясь погибнуть, он остановил матроса и обещал ему денег, которые даст тому богатая мать Тургенева, если матрос спасет ему жизнь. Тургенев очень честно рассказывает о своем малодушии во время этой катастрофы.

Рассказ о ней сохранился не только в сочинениях Тургенева. Рассказывали об этом многие его современники, высмеивая Ивана Сергеевича за трусость. Более того, ставилась какая-то пьеса силами известных писателей того времени, и уже пожилому и седовласому Тургеневу было предложено во время этой пьесы (а он был одним из актеров) воскликнуть: «Спасите! Спасите! Я единственный сын у матери!» И Тургенев это сделал без всякого недовольства, без всякого раздражения; как его просили, так и воскликнул. А затем еще более честно рассказал об этой истории, о которой, повторяю, говорили другие мемуаристы его времени, в частности Авдотья Панаева, – рассказал об этой истории предельно честно, подчеркнув именно свое малодушие, свою трусость. Мне кажется, что человек, который способен так говорить о самом себе, заслуживает того, чтобы к его личности приглядеться особо.

И второе событие из его жизни – такое же, на первый взгляд, незначительное, но тоже, как мне представляется, в высшей степени характерное. Уже пожилой и известный писатель, Тургенев был приглашен в Париже быть свидетелем казни Тропмана, знаменитого преступника, убийцы, осужденного на смерть. Собрался на эту казнь чуть ли не весь город. Пришел туда и Тургенев. В очерке, посвященном этому событию[98], он пишет, что, когда он появился, в толпе пронесся легкий шум. Ивану Сергеевичу подумалось, что его здесь знают как писателя. А потом оказалось, что этот шум пронесся по толпе лишь в силу того, что внешне Тургенев был похож на палача, того самого, который должен был привести в исполнение приговор. И вот об этом событии Тургенев тоже честно рассказывает. Говорит не только о том, что он был похож на парижского палача, но и о том, что ему было приятно услышать этот ропот толпы, так как подумалось, что парижане знают известного русского писателя. Он было возгордился, но оказалось, что его приняли за другого. Об этом ведь можно было умолчать. И я думаю, что большинство из нас с вами и большинство из наших писателей умолчали бы об этом смешном и досадном факте. А Тургенев взял – и как-то просто рассказал о нем.

Повторяю, вот эти два события рисуют личность Тургенева в совершенно особенных тонах. Удивительной честности был этот человек. А там, где есть честность, уже совсем недалеко до веры. Где есть такая безоружная, детская честность, которой отличался Тургенев, там вера уже совсем близка. И поэтому человек этот, считавший сам себя и неисправимым западником, и безбожником, все-таки на самом деле был очень близко от Бога.

В «Дворянском гнезде» Тургенев описывает своего героя Лаврецкого, как он идет в церковь. «На другой день, – говорит Иван Сергеевич, – Лаврецкий отправился к обедне. Лиза уже была в церкви, когда он пришел. Она заметила его, хотя не обернулась к нему. Она усердно молилась: тихо светились ее глаза, тихо склонялась и поднималась ее голова. Он почувствовал, что она молилась и за него, – и чудное умиление наполнило его душу. Ему было и хорошо и немного совестно. Чинно стоящий народ, родные лица, согласное пение, запах ладану, длинные косые лучи солнца от окон, самая темнота стен и сводов – всё говорило его сердцу. Давно он не был в церкви, давно не обращался к Богу; он и теперь не произнес никаких молитвенных слов – он и без слов даже не молился, – но хотя на мгновенье если не телом, то всем помыслом своим повергнулся ниц и приник смиренно к земле. Вспомнилось ему, как в детстве он всякий раз в церкви до тех пор молился, пока не ощущал у себя на лбу как бы чьего-то свежего прикосновения; это, думал он тогда, ангел-хранитель принимает меня, кладет на меня печать избрания. Он взглянул на Лизу… “Ты меня сюда привела, – подумал он, – коснись же меня, коснись моей души”. Она всё так же тихо молилась; лицо ее показалось ему радостным, и он умилился вновь, он попросил другой душе – покоя, своей – прощенья…»

Удивительный и очень глубокий текст. Текст, который, как мне кажется, еще раз заставляет по-новому взглянуть на Тургенева, потому что, конечно же, вместе с Лаврецким приходит в это утро в церковь к Обедне и сам Иван Сергеевич Тургенев. И сам он стоит вместе с Лаврецким, стоит и видит родные лица, и слышит согласное пение, вдыхает запах ладана и видит эти длинные косые лучи солнца от окон, темноту стен и сводов. И всё это говорит сердцу не только Лаврецкого, но и Тургенева. И так же, как Лаврецкий, Иван Сергеевич не произносит молитвенных слов, – «он и без слов даже не молился». Но в какой-то момент на мгновение «всем помыслом своим повергается ниц и приникает смиренно к земле».

Честность… Удивительная писательская и человеческая честность – она всегда делает человека верующим: пусть на мгновение, но встреча со Христом в жизни такого человека происходит. Пусть потом он снова погружается во мрак и безвыходность своего неверия, но в это мгновение он становится верующим, каким был в детстве, он, по слову Христову, становится как дитя[99]. И это бесконечно ценно – встреча с Богом, которая совершается в жизни человека, считающего себя безбожником, человека, который в церковь никогда не ходит и Евангелие почти никогда не открывает.

Встреча эта в жизни Тургенева действительно произошла, и об этом он свидетельствует на закате своей жизни в «Стихотворениях в прозе». В декабре 1878 года Тургенев записал стихотворение, которое назвал «Христос».

«Я видел себя юношей, почти мальчиком в низкой деревенской церкви. Красными пятнышками теплились перед старинными образами восковые тонкие свечи. Радужный венчик окружал каждое маленькое пламя. Темно и тускло было в церкви…

Но народу стояло передо мною много. Всё русые, крестьянские головы. От времени до времени они начинали колыхаться, падать, подниматься снова, словно зрелые колосья, когда по ним медленной волной пробегает летний ветер.

Вдруг какой-то человек подошел сзади и стал со мною рядом. Я не обернулся к нему – но тотчас почувствовал, что этот человек – Христос. Умиление, любопытство, страх разом овладели мною. Я сделал над собою усилие… и посмотрел на своего соседа.

Лицо, как у всех, – лицо, похожее на все человеческие лица. Глаза глядят немного ввысь, внимательно и тихо. Губы закрыты, но не сжаты: верхняя губа как бы покоится на нижней. Небольшая борода раздвоена. Руки сложены и не шевелятся. И одежда на нем как на всех.

“Какой же это Христос! – подумалось мне. – Такой простой, простой человек! Быть не может!”

Я отвернулся прочь. Но не успел я отвести взор от того простого человека, как мне опять почудилось, что это именно Христос стоит со мною рядом. Я опять сделал над собою усилие… И опять увидел то же лицо, похожее на все человеческие лица, те же обычные, хотя и незнакомые черты.

И мне вдруг стало жутко – и я пришел в себя. Только тогда я понял, что именно такое лицо – лицо, похожее на все человеческие лица, – оно и есть лицо Христа».

Он, Христос, действительно среди нас. Это не образ, это не какая-то метафора. Когда говорит Господь: «…Где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них»[100], когда говорит Он Своим ученикам на горе в последней главе Евангелия от Матфея, а через Своих учеников и каждому из нас: «Я с вами во все дни до скончания века»[101], – это не метафора. Это бесконечно важная правда нашей жизни. И этой правды абсолютно реально касается в своих воспоминаниях о юности, в этом только что нами прочитанном стихотворении в прозе, Иван Сергеевич Тургенев – человек, не причислявший себя к церковным и верующим людям. Себя он к верующим не причислял, но присутствие Христово среди нас почувствовал и увидел Его лицо именно как лицо человека, именно как лицо одного из нас, похожее, как пишет он, «на все человеческие лица».

«…Стоит среди вас Некто, – говорит Иоанн Креститель в Евангелии от Иоанна, – Которого вы не знаете»[102]. Да, Христос среди нас. Но действительно очень часто, не только во времена Предтечи, но и теперь мы не в состоянии Его узнать, не в состоянии Его увидеть и разглядеть. Мы ставим свечи перед Его иконой, мы обращаемся к Нему с молитвой, а разглядеть Его нам удается далеко не всегда. Тургенев разглядел. И это уже очень много; это очень важный духовный опыт, которым он, замечательный русский писатель, так щедро делится с нами.

Говоря о тургеневской прозе и о духовных проблемах в творчестве Тургенева, надо, наверное, особо сказать об «Отцах и детях». Я надеюсь, вы помните, что книга посвящена памяти Виссариона Григорьевича Белинского. Именно памяти усопшего посвящает Тургенев свой роман. И к концу романа главный его герой тоже, как и Белинский, умирает. Если вглядеться в фигуру Базарова, то легко понять, что Базаров на Белинского похож очень мало. Это не портрет Белинского и не карикатура на него, как иногда говорили раньше, как иногда говорят и теперь. Но это портрет человека, в чем-то Белинскому очень близкого. А вот если посмотреть на родителей Базарова, то становится ясно, что они очень похожи на родителей Виссариона Белинского. Поэтому что-то двух этих людей – героя тургеневского романа и «неистового Виссариона» – соединяет. Белинский – пламенный отрицатель, но горячо любивший Христа человек. Белинский любил Христа до такой степени, что был готов защищать Его от Церкви даже, разумеется, имея в виду церковные структуры, церковную организацию, ту историческую церковность, которую он знал и видел вокруг себя. Но давайте вспомним, как кончает свой посвященный памяти Виссариона Белинского роман Иван Сергеевич Тургенев.

«Есть небольшое сельское кладбище в одном из отдаленных уголков России. Как почти все наши кладбища, оно являет вид печальный: окружающие его канавы давно заросли; серые деревянные кресты поникли и гниют под своими когда-то крашеными крышами; каменные плиты все сдвинуты, словно кто-то их подталкивает снизу; два-три ощипанных деревца едва дают скудную тень; овцы безвозбранно бродят по могилам… Но между ними есть одна, до которой не касается человек, которую не топчет животное: одни птицы садятся на нее и поют на заре. Железная ограда ее окружает; две молодые елки посажены по обоим ее концам: Евгений Базаров похоронен в этой могиле. К ней, из недалекой деревушки, часто приходят два уже дряхлые старичка – муж с женою. Поддерживая друг друга, идут они отяжелевшею походкой; приблизятся к ограде, припадут и станут на колени, и долго и горько плачут, и долго и внимательно смотрят на немой камень, под которым лежит их сын; поменяются коротким словом, пыль смахнут с камня да ветку елки поправят, и снова молятся, и не могут покинуть это место, откуда им как будто ближе до их сына, до воспоминаний о нем… Неужели их молитвы, их слезы бесплодны? Неужели любовь, святая, преданная любовь не всесильна? О нет! Какое бы страстное, грешное, бунтующее сердце ни скрылось в могиле, цветы, растущие на ней, безмятежно глядят на нас своими невинными глазами: не об одном вечном спокойствии говорят нам они, о том великом спокойствии “равнодушной” природы; они говорят также о вечном примирении и о жизни бесконечной…»

Именно этим выражением – упоминанием о жизни бесконечной – кончается роман Тургенева, посвященный памяти Виссариона Белинского. Чем больше, чем внимательнее и серьезнее читаю я «Отцов и детей», тем больше понимаю, что этот роман весь, от начала до конца, представляет собой как бы заупокойную молитву Ивана Сергеевича Тургенева о Виссарионе Белинском. Много позже, в начале XX века, еще один русский писатель заявлял в своих статьях и в жизни о своем нехристианстве и был при этом иногда очень близок к Богу в трагичности своих стихов. Я имею в виду Иннокентия Федоровича Анненского, который писал: «Я не молюсь никогда, я не умею молиться»[103]. Тургенев, наверное, мог бы подписаться под этими словами Анненского. Но на могилу Белинского он принес свой роман – как молитву об усопшем, об этом странном, неистовом человеке, которого Тургенев временами считал своим жестким оппонентом, иногда злился на него, а временами им восхищался и любовался.

Герцен, человек очень жесткий и временами даже безжалостный, прочитав концовку «Отцов и детей», сразу написал Тургеневу о том, что эта концовка его смущает: «Requiem на конце, с дальним апрошем к бессмертию души, хорош, но опасен: ты эдак не дай стречка в мистицизм». Тургенев внимательно прочитал письмо Герцена и ответил, что в мистицизм он не ударится, а в отношении к Богу придерживается мнения Фауста: «Кто решится Его назвать или сказать: “Я верю в Него?” Кто воспримет Его своим чувством или осмелится сказать: “Я не верю в Него?”»[104]

Вот символ веры Тургенева. Он достаточно честным остается и здесь: «Я не решаюсь сказать: верю, но не осмеливаюсь сказать: не верю». Такова его религиозная позиция.

А вместе с тем, когда читаешь заключение «Отцов и детей», которое я вам только что прочитал, понимаешь, что вечное спокойствие, великое спокойствие «равнодушной» природы, с точки зрения Тургенева, не дает ответа на те вопросы, которые ставит перед нами сама Вселенная. Не о великом спокойствии «равнодушной» природы говорят молитвы стариков-родителей на могиле их сына, а о чем-то другом: о жизни бесконечной. И не случайно выше в романе рассказывается о том, как отец Алексей соборует Базарова, как пробуждается на мгновение рассудок умирающего в тот момент, когда священник касается его лба кисточкой, – не случайно тема веры пронизывает весь этот роман.

Всё, что говорит Базаров, звучит и жестко, и временами смешно. И когда смотришь на тексты, вложенные в его уста Тургеневым, из конца XX века, то Базаров скорее не нравится нам, чем нравится. А вместе с тем, когда попытаешься отвлечься от его явного хамства и вслушаться в то, чтó он говорит, когда не касается своего плоского естественнонаучного материализма, когда не касается искусства и творчества, которое он ненавидит вместе с Писаревым, тогда вдруг оказывается, что Базаров говорит, в общем, о том, с чем соглашается не только его вечный оппонент в романе Павел Петрович Кирсанов, но с чем можем согласиться и мы с вами.

«Со многими из ваших обличений я соглашаюсь, но… – говорит Павел Петрович. – А потом, – прерывает его Базаров, – мы увидали, что и умники наши, так называемые передовые люди и обличители, никуда не годятся, что мы занимаемся вздором, толкуем о каком-то искусстве, бессознательном творчестве, о парламентаризме, об адвокатуре и черт знает о чем, когда дело идет о насущном хлебе, когда грубейшее суеверие нас душит, когда все наши акционерные общества лопаются единственно оттого, что оказывается недостаток в честных людях, когда самая свобода, о которой хлопочет правительство, едва ли пойдет нам впрок, потому что мужик наш рад самого себя обокрасть, чтобы только напиться дурману в кабаке».

Жесткие, очень жесткие слова. Но сколько в них правды! Нас душат «грубейшее суеверие» и «недостаток в честных людях». И бесполезны высокие слова, и бессильны любые идеи, когда сталкиваешься с этими двумя явлениями. С того дня, когда были написаны эти строки, прошло значительно больше столетия. Началась и свершилась Великая реформа – освобождение крестьян, которое для Базарова только еще дело будущего; прогремела революция, прожито почти восемьдесят лет в условиях советского строя, кончилась история этого строя. Начинается еще одна, казалось бы, совсем новая эпоха – эпоха, о которой не мог еще ничего знать и не мог догадываться Тургенев. Изменилась ситуация вокруг нас: появились автомобили и самолеты, телефон, компьютеры, интернет; ситуация изменилась, казалось бы, коренным образом – и всё равно «грубейшее суеверие» нас душит, и всё время обнаруживается «недостаток в честных людях». Диагноз поставлен безжалостно, но справедливо. И тут уже не поможет ничто: ни чья-то мудрость, ни чье-то мужество, ни чьи-то идеи, и никакая идеология, и вера единиц не поможет. Здесь нам самим нужно увидеть то, чего нам не хватает: честности и победы над теми суевериями, которые нас разрушают. Но до этого по-прежнему далеко, до этого по-прежнему надо дорастать.

Думаю, что если вы вместе со мной откроете «Отцов и детей», «Дворянское гнездо», «Рудина», «Накануне», если вы попробуете вчитаться вместе со мной в тургеневские романы, то увидите, что в них очень еще много непрочитанного, неуслышанного, очень много того, во что надо вглядываться и вслушиваться.

В романе «Накануне» Елена говорит: «…Я вдруг вспомнила нашего буфетчика Василия, который вытащил из горевшей избы безногого старика и сам чуть не погиб. Папенька назвал его молодцом, мамаша дала ему пять рублей, а мне хотелось ему в ноги поклониться. И у него было простое, даже глупое лицо, и он потом сделался пьяницей.

…Я сегодня подала грош одной нищей, а она мне говорит: отчего ты такая печальная? А я и не подозревала, что у меня печальный вид. Я думаю, это оттого происходит, что я одна, всё одна, со всем моим добром, со всем моим злом. Некому протянуть руку. Кто подходит ко мне, того не надобно; а кого бы хотела… тот идет мимо.

…Я не знаю, – думает вслух или почти вслух Елена, – что со мною сегодня; голова моя путается, я готова упасть на колени и просить и умолять пощады. Не знаю, кто и как, но меня как будто убивают, и внутренне я кричу и возмущаюсь; я плачу и не могу молчать… Боже мой! Боже мой! укроти во мне эти порывы! Ты один это можешь, всё другое бессильно: ни мои ничтожные милостыни, ни занятия, ничего, ничего мне помочь не может. Пошла бы куда-нибудь в служанки, право: мне было бы легче».

Вот так размышляет Елена и видит, что корень ее проблемы в том, что она не может стать сегодня кому-то необходимой, кому-то нужной, спасти кого-то – как этот «буфетчик Василий, который вытащил из горевшей избы безногого старика и сам чуть не погиб». Почему Василий вытащил безногого старика? Совсем не потому, что был идеалистом, не потому, что в хороших книгах прочитал, что надо помогать друг другу и спасать друг друга; не потому, что ставил перед собой какие-то высокие цели. Нет, просто потому, что он увидел, что человек погибает, и кинулся ему на помощь без всяких мотивов; просто потому, что этого потребовало от него его сердце; просто потому, что был он хоть и глупым, может быть, даже жадным, но – добрым парнем.

Где сердцевина нашего «Я»? Где та самая сердцевина нашего существа, в которой мы встречаем Бога? Где та сердцевина существа моего, из глубины которой зовет меня Христос? Вот об этом говорит Тургенев в своих романах.

Тургенева принято упрекать в том, что в его романах слишком много красивых описаний природы. Хотя порицать его за пейзажную лирику не следует, но ценен он другим: тем, что умеет заглянуть в глубины человеческого «Я», увидеть сердцевину существа своего героя. В этом он, наверное, превосходит большинство русских писателей. Тургенева уже в XIX веке, почти при его жизни зачислили в писатели для юношества, для девушек от пятнадцати до восемнадцати лет. И в числе таких авторов его держат до сих пор и даже противопоставляют Толстому и Достоевскому, самым большим и самым глубоким нашим писателям, «взрослым» писателям-мыслителям: Лескову, Писемскому, Гончарову, – противопоставляют именно как писателя, создавшего образ «тургеневской девушки», как писателя, которого после двадцати лет читать почти неприлично.

А вместе с тем в Тургенева надо вчитаться, в его размышления необходимо вслушаться в силу особой честности, которой был наделен от Бога этот человек, – честности безоружной и иногда до смешного детской. Честности, из-за которой он, умирая, продиктовал Полине Виардо рассказ о том, как малодушно вел себя в юности во время пожара на море, как хватал за руки матроса и просил спасти ему жизнь, обещая много денег от матери. Смешно. Пол-России в XIX веке смеялось над этим фактом. А вместе с тем, наверное, на такое мало кто способен: просто взять и рассказать о позорном факте из своей жизни. Тургенев был на это способен. И поэтому я хочу закончить сегодня тем, с чего начал: напомнить вам, что там, где присутствует безоружная честность, Бог всегда рядом. В текстах и в жизни Тургенева это именно так.

Сегодня мы только начали с вами разговор о творчестве Ивана Сергеевича Тургенева. Я лишь упомянул о романе «Накануне», только одно место прочитал с вами из «Дворянского гнезда». Я не говорил еще совсем о «Записках охотника», о житейских и литературных воспоминаниях Тургенева и о его «Стихотворениях в прозе». Вернемся к размышлениям о творчестве Ивана Сергеевича Тургенева в ближайшие наши встречи. Посмотрите, если хватит сил и времени, тургеневские тексты для того, чтобы вступить со мною в диалог, чтобы помочь мне в подготовке этих передач. Потому что ваша помощь для меня всегда очень нужна и неоценима, потому что я всегда вижу в вас не только слушателей, но соавторов наших передач.

Иван Тургенев: «Живые мощи»

11 марта 1997 года

Сегодня мне хотелось бы продолжить разговор об Иване Сергеевиче Тургеневе: о его творчестве и его личности, о нас с вами как о читателях его произведений.

«Житейское правило» – так называется одно из стихотворений в прозе Тургенева. Датировано оно апрелем 1878 года. «Хочешь быть спокойным? Знайся с людьми, но живи один, не предпринимай ничего и не жалей ни о чем. Хочешь быть счастливым? Выучись сперва страдать».

Да, чтобы быть счастливым, надо сначала научиться страдать. Потому что настоящее счастье – не то спокойствие, которое достигается тем, что ты общаешься с людьми, но живешь один, ничего не предпринимаешь и ни о чем не жалеешь; не спокойствие античного философа-стоика или сегодняшнего буддиста, нет; именно счастье человеческое дается с трудом, дается через боль, дается через страдание. Мы, верующие люди, православные христиане – почему-то боимся слова «счастье». Мы считаем его иногда словом языческим. На самом деле счастье – это то, что дается нам, если мы хоть сколько-то пытаемся жить по Заповедям блаженства из Евангелия от Матфея, из Нагорной проповеди[105].

Μακάριοι οἱ πτωχοὶ τῷ πνεύματι, ὅτι αὐτῶν ἐστιν ἡ βασιλεία τῶνοὐρανῶν. Блажени нищии духом, яко тех есть Царство Небесное… Блаженны, мακάριοι… На самом деле это слово и значит что-то, говорящее о счастье. По-настоящему счастливы, не призрачным, а подлинным счастьем счастливы нищие духом, кроткие, миротворцы, чистые сердцем, плачущие, жаждущие правды и изгнанные правды ради. «Хочешь быть счастливым? – спрашивает Тургенев. – Выучись сперва страдать». Счастье дается только тогда, когда мы умеем переносить боль, когда мы умеем терпеть, когда мы научимся страдать; тогда нам дается подлинное счастье.

Так написал в этом, буквально из трех строчек состоящем, стихотворении в прозе Иван Сергеевич Тургенев в последние годы своей жизни. Но писал он об этом еще и будучи совсем молодым человеком – в «Записках охотника». Я имею в виду очерк «Живые мощи», рассказ о девушке по имени Лукерья, которая лежит, безнадежно больная, умирающая, в своей постели.

«Голова совершенно высохшая, одноцветная, бронзовая – ни дать ни взять икона старинного письма; нос узкий, как лезвие ножа; губ почти не видать – только зубы белеют и глаза, да из-под платка выбиваются на лоб жидкие пряди желтых волос. У подбородка, на складке одеяла, движутся, медленно перебирая пальцами, как палочками, две крошечных руки тоже бронзового цвета. Я вглядываюсь попристальнее: лицо не только не безобразное, даже красивое, – но страшное, необычайное. И тем страшнее кажется мне это лицо, что по нем, по металлическим его щекам, я вижу – силится… силится и не может расплыться улыбка. “Вы меня не узнаёте, барин? – прошептал опять голос; он словно испарялся из едва шевелившихся губ. – Да и где узнать! Я Лукерья… Помните, что хороводы у матушки у вашей в Спасском водила… помните, я еще запевалой была?” – “Лукерья! – воскликнул я. – Ты ли это? Возможно ли?”»

И вот эта девушка, «высокая, полная, белая, румяная, хохотунья, плясунья, певунья! Лукерья, умница Лукерья, за которою ухаживали все наши молодые парни» – лежит теперь парализованная и истощенная в плетеном сарайчике у пасеки, лежит и не может даже поднять головы со своего ложа. Ей очень плохо, ей трудно даже говорить, она шепчет еле слышно, но когда автор «Записок охотника» обещает ей прислать лекарства и просит еще раз хорошенько подумать и сказать, не нужно ли ей чего, на это она «с величайшим усилием, но умиленно» отвечает: «Ничего мне не нужно; всем довольна, слава Богу. Дай Бог всем здоровья!» Она счастлива, потому что она научилась страдать. Но почему еще она счастлива? Сейчас вы вспомните и поймете.

«А вот – продолжает, общаясь с автором “Записок”, Лукерья, – вам бы, барин, матушку вашу уговорить – крестьяне здешние бедные – хоть бы малость оброку с них она сбавила! Земли у них недостаточно, угодий нет… Они бы за вас Богу помолились… А мне ничего не нужно – всем довольна».

Вот что сказала Лукерья на просьбу молодого барина, чтó ей нужно, и подчеркнула: «А мне ничего не нужно – всем довольна». Лукерью, говорит дальше Тургенев, «в деревне прозывали “Живые мощи”». И, сказал ему кто-то на хуторе, «от нее никакого не видать беспокойства; ни ропота от нее не слыхать, ни жалоб. “Сама ничего не требует, а напротив – за всё благодарна; тихоня, как есть тихоня, так сказать надо”». И дальше: «Богом убитая, – так заключил десятский, – стало быть, за грехи; но мы в это не входим. А чтобы, например, осуждать ее – нет, мы ее не осуждаем. Пущай ее!»

Значит, за грехи? Нет, наверное, все-таки не за грехи. Не прав, наверное, этот хуторской десятский – не за грехи, а для того, чтобы мы с вами стали хотя бы чуть-чуть лучше и чуть-чуть добрее, – вот, наверное, для чего она так страдает, эта девушка по имени Лукерья. Она научилась быть счастливой, потому что научилась страдать, и просит своего молодого барина: «Ничего мне не нужно; всем довольна. А вам бы, барин, матушку вашу уговорить – крестьяне здешние бедные – хоть бы малость оброку с них она сбавила! Земли у них недостаточно, угодий нет… Они бы за вас Богу помолились… А мне ничего не нужно – всем довольна». Вот оно, счастье – трудное, заслуженное, со слезами и с болью – той, которая научилась страдать.

Так написал Тургенев, будучи еще совсем молодым писателем, и потом, в стихотворении в прозе, в «Житейском правиле», с которого мы сегодня начали с вами разговор, вернулся к тому же.

Николай Онуфриевич Лосский, замечательный наш философ и мыслитель, в одной из своих книг говорит о том, что «Записки охотника» сыграли огромную роль в деле освобождения крестьянства. «Записки охотника», считает Лосский, который был не просто свидетелем эпохи, но очень тонким аналитиком, произвели такое впечатление на русское общество и на тех, от кого зависела судьба России, что приблизили год отмены крепостного права. И не последнюю роль, наверное, в этом сыграла девушка по имени Лукерья, рассказ о которой сохранился благодаря Тургеневу, благодаря его «Запискам охотника», сегодня, увы, нами редко открываемым.

Редко читаем мы с вами Тургенева. А зря.

Есть среди мемуарных сочинений Тургенева, среди тех текстов, которые он сам называл «Литературными и житейскими воспоминаниями», рассказ об Александре Иванове – об авторе «Явления Христа народу», об одном из самых талантливых, ярких и необычных живописцев наших XIX века. Тургенев описывает подробно, как долго, как внимательно и серьезно работал Иванов над своей картиной. Он говорит о том, что для многих было соблазном, что Иванов тридцать раз с лишком списал голову Аполлона Бельведерского и открытую им в Палермо голову византийского Христа и, постепенно их сближая, добился наконец своего Иоанна Крестителя.

Многие восклицали: «Не так творят истинные художники!» А вместе с тем Иванов, человек, родившийся в эпоху безвременья, человек, как говорит Тургенев, своего (то есть «нашего») переходного времени, – он не мог творить по-другому и через трудолюбие свое сумел прикоснуться к чему-то, чего еще не мог коснуться никто из его современников. «Он, – пишет Тургенев, – так же, как и все мы, не вступил еще в обетованную землю. Он предвидел ее издали, он ее предчувствовал, но он умер, не достигнув ее рубежа. Он умер на дороге, как Моисей в Ветхом Завете, как те современники Моисея, которые так и не дошли до земли обетованной во время сорокалетних блужданий народа израильского по пустыне». Блуждая по пустыне своего одиночества (а Тургенев подчеркивает в своем очерке, что Иванов был человеком одиноким, брошенным и боявшимся какого бы то ни было общества), художник все-таки провидел ту веру, к которой шел, которой жил и которую не вполне еще стяжал.

Тургенев, его современник, – тоже человек той самой эпохи исканий, эпохи еще не сделанных открытий, эпохи сомнений и разочарований. Но не было бы людей той эпохи, не было бы трагических поисков Тургенева и Александра Иванова, Некрасова и Льва Толстого – не приблизились бы мы, наверное, и к той эпохе, когда наши деды и прадеды начали находить выход из кризиса, когда наступило наконец примирение русского интеллигента с его Церковью, – к удивительной эпохе начала XX века. Сколько людей потрудилось для того, чтобы эта эпоха настала! Среди них был и Тургенев, среди них был и Александр Иванов.

Но только, увы, настала эта эпоха ненадолго, и страшной революцией было сметено всё, что создали люди начала XX века в России. И теперь мы снова ищем дорогу вперед, потому что вернуться в прошлое нельзя – история не знает таких возвращений. Надо идти только вперед, но опираясь на опыт наших предшественников. И как для людей начала века, для того же Николая Лосского, который почти на каждой странице в своих книгах вспоминает о Тургеневе, так и для нас с вами опыт тех, кто жил прежде нас, бесконечно ценен, бесконечно нужен на том пути, по которому всем нам идти, – на той дороге, которая ведет в XXI век.

Еще хочется мне сказать несколько слов о том, как понимал Тургенев любовь. «Мы приютились друг к дружке. Мы прислонились друг к дружке головами и оба читаем хорошую книгу. Я чувствую, как бьется тонкая жилка на твоем нежном виске; я слышу, как ты живешь, ты слышишь, как я живу. Твоя улыбка рождается у меня на лице прежде, чем у тебя; ты отвечаешь безмолвно на мой безмолвный вопрос; твои мысли, мои мысли – как оба крыла одной и той же в лазури потонувшей птицы. Последние преграды пали – и так успокоилась, так углубилась наша любовь, так бесследно исчезло всякое разъединение, что нам даже не хочется меняться словом, взглядом… Только дышать, дышать вместе хочется нам, жить вместе, быть вместе… и даже не сознавать того, что мы вместе…»[106] Удивительный, очень лаконичный, невероятно глубокий комментарий к евангельскому: «да будут двое плоть едина»[107]. Кажется, что лучшего текста о любви в русской литературе не найдешь, может быть, и вообще не найдешь в мировой художественной прозе, хотя в этом тексте вроде ничего особенного не сказано.

Тургенев прожил долгую жизнь. Тургенев жил, в основном, вне России – за границей, во Франции. Тургенев написал однажды, что, быть может, если бы он не уехал за границу, то и не написал бы «Записок охотника». И, возможно, в этом смысле он был действительно прав. Тургенев подчеркивал, что он никогда не признавал той неприступной черты, которую иные «заботливые» или даже рьяные, но малосведущие патриоты хотят непременно провести между Россией и Западной Европой, «той Европой, – писал Тургенев, – с которой порода, язык, вера так тесно ее [Россию] связывают».

Тургенев был одним из первых русских мыслителей, кто заговорил о том, до какой степени Россия связана с Западной Европой, как подчеркивал он всегда, потому что, с его точки зрения, Россия – это тоже Европа. Не противопоставлять один мир другому, а увидеть в одном мире часть другого, увидеть Россию как часть Европы – вот к чему призывал нас Тургенев. Вот что, мне кажется, очень важно для нас сегодня, когда планета наша в условиях телефона и телеграфа, факса и интернета, телевидения и космической связи стала такой маленькой – меньше, чем некогда была Московская область. Сегодня, на заре XXI века, так важно увидеть то, о чем говорил сто с лишним лет назад Иван Сергеевич Тургенев.

Проходят не только годы – проходят десятилетия, почти даже столетие – а проблемы остаются. Когда сегодня читаешь мыслителей прошлого века, то видишь, что они ставят перед собой те самые вопросы, которые сегодня перед нами ставит жизнь. Видишь, что они, жившие так давно, действительно могут быть нашими спутниками на дороге, ведущей в будущее. Среди этих спутников Тургенев, без сомнения, занимает далеко не последнее место.

Тургенев отличается еще одной чертой, которая мне представляется драгоценной и, может быть, даже уникальной. Тургенев умеет жалеть человека как мало кто другой. Тургенев умеет увидеть высоту человеческую в каждом.

Среди стихотворений в прозе есть одно, которое называется «Повесить его!». Герой этого стихотворения Егор Автамонов – старый денщик рассказчика, на которого во время войны, незадолго до Аустерлица, в Моравии указала квартирная хозяйка, будто бы он украл у нее двух кур. Генерал, услышав об этом и особенно не вдумываясь в ситуацию, сказал: «Повесить!».

«Горько, горько заплакал он, прощаясь со мной, я был в отчаянии. “Егор, Егор, – кричал я, – как же это ты ничего не сказал генералу!” “Видит Бог, не я”, – повторял, всхлипывая, бедняк. Сама хозяйка ужаснулась: она никак не ожидала такого страшного решения и, в свою очередь, разревелась, начала умолять всех и каждого о пощаде, уверяла, что куры ее отыскались, что она сама всё готова объяснить… Разумеется, всё это ни к чему не послужило: военные, сударь, порядки! Дисциплина! Хозяйка рыдала всё громче и громче, а Егор, которого священник уже исповедал и причастил, обратился ко мне: “Скажите ей, ваше благородие, чтоб она не убивалась… Ведь я ей простил”».

С такими словами пошел на смерть этот простой человек. «Мой знакомый, – заключает рассказ Тургенев, – повторив эти последние слова своего слуги, прошептал: “Егорушка, голубчик, праведник!” – и слезы закапали по его старым щекам».

Вот Вы сейчас рассказываете об Иване Сергеевиче Тургеневе. А как Вы относитесь к его великой любви к замужней женщине, Полине Виардо? Как Вы это объясните? Ведь это грех?

Я думаю, что наша с вами задача заключается в том, чтобы самим не делать чего-то дурного, а не обличать других, тем более давно умерших. Мне кажется, что не прикажешь сердцу. Не мог приказать сердцу и Иван Сергеевич Тургенев. Не мог жить вдали от этой женщины, но не мог и разрушить ее семью. И, будучи к ней привязанным, став ее другом, он не стал разрушителем ее семейного счастья и уюта. Эта любовь была трагической любовью. Тургенев не стал любовником этой женщины. Он сумел сохранить и свое и ее лицо, он сумел остаться честным. Давайте не обличать друг друга. Давайте с уважением относиться к людям и к той действительно великой любви, про которую Вы сейчас сказали. В своей жизненной трагедии Тургенев сумел быть удивительно мудрым и достойным.

Я читала последний раз Тургенева в конце войны. Примирение интеллигента с Церковью действительно происходит. Это происходило как бы помимо нас, когда мы читали эти книги, когда мы читали Тургенева с этой его жалостью к человеку.

Мне кажется так: сегодня принято ругать русских писателей за то, что они и грешниками были, и в Бога верили как-то плохо, и в церковь не ходили. Но в течение этих страшных восьмидесяти лет, которые пережила наша страна, когда мы в основной своей массе были лишены Евангелия, были лишены веры во Христа, именно русские писатели XIX века сохранили нас как людей, не дали нам озвереть, превратиться в безжалостных, злобных и эгоистичных животных. Именно они были благовестниками для нас в условиях, когда Церковь была отлучена от общества. Поэтому мы не можем не быть им бесконечно благодарными.

У меня к Вам вопрос. Тот отрывок о любви, это что – стихотворение в прозе?

Нет. Это «Довольно». Что же касается стихотворений в прозе: и тех, которые были сразу опубликованы, еще в XIX веке, и той второй их серии, которая была обнаружена в парижских рукописях Тургенева и опубликована во Франции профессором Мазоном уже после революции под названием «Senilia», – все эти тексты, которые, казалось бы, мы знаем со школьной скамьи, конечно же, нуждаются в новом прочтении; конечно же, нам с вами необходимо вновь и вновь вслушиваться в то, чтó говорит Тургенев.

Тургенев – человек особой литературной судьбы именно в силу того, что, фантастически любя Россию, он прожил почти всю жизнь далеко от ее пределов. Задумываешься, почему. Да, наверное, всё по той же причине: потому что не мог видеть той несвободы, которая царила здесь, не мог терпеть того рабства, того крепостного права, в условиях которого родился. Не мог терпеть и не знал, что с этим делать: не был по природе своей (и, наверное, слава Богу, что не был) революционером, но написал «Записки охотника». И я верю Николаю Лосскому, который говорит, что эта книга пробудила сердца очень многих и очень многих заставила задуматься над судьбой крепостного человека, над судьбой того же Егора из стихотворения в прозе «Повесить его!», о котором мы только что говорили.

Да, разумеется, христианин по большей части не должен заниматься политикой, но христианин не может быть равнодушен к несправедливости, христианин не может закрывать глаза на зло. Но только где он, христианский ответ на вызов зла? «Не будь побежден злом, – говорит апостол Павел, – но побеждай зло добром»[108]. Как побеждать зло добром? Это чрезвычайно трудно. Проще, конечно, ответить пощечиной на пощечину, ударом на удар, убийством на убийство и насилием на насилие. Проще, но это будет изменой Христу.

Тургенев находит другой способ ответа: творчество, книги – его «Записки охотника», его романы, его публицистика. И этот ответ звучит; он сработал тогда, и он работает до сих пор. Для того чтобы русская несвобода ушла в прошлое, Тургенев, может быть, сделал больше, чем Герцен или Огарёв своим «Колоколом», а до этого – своей «Полярной звездой». Но так он тихо трудился, что очень долго его роли в этом труде почти не замечали, отнесли его, о чем я уже говорил в прошлой передаче, к числу писателей для юношества, к числу писателей типа Жюля Верна и до какого-то времени читали очень мало. Значительно больше читали Толстого и Достоевского, считая их действительно мыслителями и аналитиками, считая, что именно они пробудили русское общество. Но уже буквально на рубеже 1917 года, и особенно в послереволюционную эпоху, как за границей, так и на Руси начинают всё больше и больше читать Тургенева, вчитываться и вслушиваться в то, чтó он писал. И не случайно, наверное, Русская библиотека в Париже тоже носит имя Тургенева, потому что для русских в Париже Тургенев стал тем писателем, к которому прислушивались, у которого учились, кто давал ответы на неясные, непонятные и трудные вопросы.

Мне кажется, что писатели XIX века просто знали Бога и непосредственно общались с Ним.

Прежде всего, конечно, это связано с тем, что все эти писатели без исключения, вообще все люди прошлого все-таки выросли в Церкви, они не пришли в Церковь взрослыми, как в большинстве своем люди сегодняшнего дня. Вырос в Церкви и Тургенев: с первыми впечатлениями бытия он впитал в себя живую веру в Бога, живую веру во Христа, впитал в себя православие; поэтому даже потом, отойдя от Церкви, отойдя, как ему казалось, от веры, он оставался христианином.

Будьте добры, объясните, пожалуйста, каким образом можно объяснять и понимать такую сильную нелюбовь Достоевского к Тургеневу? И как будто бы взаимно было то же самое.

Ну, это очень большая тема, а осталось всего лишь шесть минут. Я затрудняюсь разобрать такой вопрос в течение шести минут времени. Но я воспользуюсь этими минутами для того, чтобы вернуться к предыдущему вопросу и подчеркнуть, что для нашего сегодняшнего собеседника, для Ивана Сергеевича Тургенева и для всех его современников, старших и младших, основой их миросозерцания, основой их будущего творчества, их будущей жизни, их прозрений была детская вера, та вера, которую они впитали в себя во младенчестве. И именно это обстоятельство, как мне представляется, делает их совсем другими людьми, нежели в большинстве своем мы сегодня, в ХХ веке.

Советская власть не предполагала, что те писатели, которые были включены в школьную программу (и в том числе Тургенев), сделают для воспитания людей то же, что сделали бы запрещенные Шмелёв или Зайцев.

Совершенно верно. Идеологи того времени не предполагали, что эти писатели работают против них, что они, так любившие правду, так дорожившие живым человеком, работали не на благо партии, а на благо живого человека. Это, действительно, очень важное и верное замечание. Ну, а что касается Шмелёва или Бориса Зайцева, то их тексты в те времена были просто-напросто недоступны: издавались они только за границей, привозились в исключительных ситуациях. Даже имя этих писателей почти никогда не присутствовало в нашей жизни до конца 1980-х годов, пока на таможне не был снят запрет на книги, которые привозятся из-за границы.

Вернусь к теме, которая меня очень занимает, задевает за живое и трогает. Мы этому уже посвятили как-то целую передачу, но все-таки сегодня скажу ещё раз. Тургенев, как и все его современники, как и княгиня Тенишева, как и Александра Осиповна Смирнова-Россет, как и Фет, о котором мы как-то вспоминали, как Лев Толстой – все они пришли в Церковь во младенчестве. И даже если потом из нее ушли или поссорились с ней, как Лев Толстой, всё равно они тогда в себя впитали что-то очень важное. И вот таким младенческим воспоминанием Тургенева о Церкви, о богослужении я хочу закончить сегодняшнюю передачу.

«Кто-то, – вспоминает Тургенев, – завел речь о том, как зовут дьявола, никто не мог сказать, зовут ли его Вельзевулом, или Сатаной, или еще как-нибудь иначе.

– Я знаю, как зовут, – сказал я и сам испугался.

– Ну, если знаешь, говори, – отозвалась мать.

– Его зовут Мем.

– Как? Повтори, повтори!

– Мем.

– Это кто тебе сказал? Откуда ты это выдумал?

– Я не выдумал, я это слышу каждое воскресенье у Обедни.

– Как так – у Обедни?!

– А во время обедни выходит дьякон и говорит: “Вон, Мем!” Я так и понял, что он из церкви вон выгоняет дьявола и что зовут его Мем.

Удивляюсь, как меня за это не выставили. Но как ребенок я на этот раз был совершенно искренним, просто не поняв славянского слова “Вонмем”, истолковал его по-своему. Мать улыбнулась, все стали хохотать, и мое вмешательство в разговор старших прошло для меня благополучно».

Но, разумеется, не только эту историю сохранил в памяти Иван Сергеевич Тургенев из своей младенческой жизни в стенах Церкви Христовой. Он вынес из этих стен ту любовь к человеку, которой окрашено всё его творчество, и пронес эту любовь через всю свою жизнь.

Афанасий Фет

25 марта 1997 года

На днях мы начали с вами говорить о русской поэзии второй половины XIX века, о тех поэтах, чье творчество было от нас всегда несколько заслонено. И до сих пор мы с вами не всегда обращаем на них внимание, хотя, конечно, все мы знаем и Майкова, о котором говорили в прошлый раз, и Фета, и Алексея Толстого, и даже Полонского. Знаем очень многие из их стихотворений на память, но не всегда задумываемся над их поэзией. Так получилось, что, с одной стороны, они заслонены от нас гением Пушкина и Лермонтова, а с другой стороны, той поэзией символистов, которая приходится на последние годы XIX – начало XX века: Блоком и Андреем Белым, Вячеславом Ивановым и младшими поэтами этой эпохи – Гумилёвым, Мандельштамом, Ахматовой, Цветаевой, Маяковским. Так получилось, что для многих поэтов начала века, для многих критиков этого времени даже казалось дурным тоном читать Майкова или Фета, и иногда мы следуем этой точке зрения, хотим мы того или не хотим.

Тем не менее поэзия Фета – а сегодня мне хочется говорить именно об Афанасии Афанасьевиче Фете – это все-таки удивительное явление. Мы помним его стихи и, наверное, прежде всего то, в котором нет ни одного глагола:

Шепот, робкое дыханье.

Трели соловья,

Серебро и колыханье

Сонного ручья.

Свет ночной, ночные тени,

Тени без конца… —

и так далее. Мы помним, наверное, и другое его стихотворение:

Сияла ночь. Луной был полон сад. Лежали

Лучи у наших ног в гостиной без огней.

Рояль был весь раскрыт, и струны в нем дрожали,

Как и сердца у нас за песнею твоей.

Ты пела до зари, в слезах изнемогая,

Что ты одна – любовь, что нет любви иной,

И так хотелось жить, чтоб, звука не роняя,

Тебя любить, обнять и плакать над тобой.

<…>

Мы помним и другие стихи Фета, вошедшие в русскую художественную историю, но при этом мы далеко не всегда помним, что Фет был не только поэтом. Фет был переводчиком и поэтов, и философов. Он перевел огромную книгу Шопенгауэра «Мир как воля и представление» и еще три другие его работы, познакомив, в сущности, с Шопенгуэром русского читателя. Он полностью перевел Горация, от начала до конца: и «Оды», и «Сатиры», и «Эподы», и «Послания», включая «Науку поэзии». Причем над Горацием он работал очень долго и упорно, Горация он любил бесконечно. И если вдумываться в поэзию Фета, то она действительно чем-то сродни лирике Горация. А в качестве научного редактора для того, чтобы проверить в последний раз уже готовый перевод, Фет пригласил Ивана Сергеевича Тургенева. В его Записках описывается, как Тургенев после обеда ложился на диван, брал в руки латинского Горация, а Фет открывал свой перевод и читал ему медленно оду за одой. Вообще, хочу вам напомнить, что Иван Сергеевич Тургенев был блестящим знатоком латинского языка и очень серьезно разбирался в древней поэзии.

Переведя Горация, Фет берется за Ювенала и Катулла, за Тибулла и Проперция, переводит «Сатиры» Персия и все эпиграммы Марциала, которые издаются с параллельным текстом: латинский оригинал и русский перевод Фета. Затем он переводит «Энеиду» Вергилия, «Метаморфозы» и «Тристии» Овидия и таким образом создает на русском языке целую библиотеку римской поэзии. Кроме того, им был полностью переведен «Фауст», обе его части. Наверное, я что-то еще забыл из переводческих работ Афанасия Фета, который продемонстрировал этими трудами невероятное трудолюбие и огромную эрудицию.

Сегодня принято говорить о том, что Фет, будучи великолепным поэтом, был очень плохим переводчиком. Я, правда, не читал фетовского «Фауста», сличая его с немецким, но я сличал с оригиналом и элегии Проперция, и сатиры Персия, и многие оды Горация, и Катулла и могу сказать, что переводы Фета сделаны очень точно. С точки зрения эстетической он иногда коробит, но с точки зрения знания предмета Афанасий Фет показывает очень серьезную эрудицию.

Итак, серьезнейший ученый, а не только поэт предстает перед нами в лице Афанасия Афанасьевича Фета. Но вот что мне представляется особенно важным в его творческом облике и вот ради чего, наверное, я начал вообще сегодня говорить о Фете. Фет – современник французских декадентов: Бодлера, Верлена, Малларме, других писателей, которые впервые назвали себя именем символистов. Фету так же, как и Бодлеру и младшим его современникам, присущ культ красоты. Для него характерно, как и для его французских современников, особое внимание к безупречности формы, к элементам словесной игры, к экспериментам с размером и словом. Он и они совершенно одинаково поэтизируют мимолетное чувство, минутное впечатление. О лирике Фета так же, как и о лирике Поля Верлена, можно говорить, что это импрессионизм Клода Моне, выраженный в поэтической форме. Эстетика роднит Фета с французскими декадентами.

Но наш поэт, в отличие от Шарля Бодлера, в отличие от Верлена или Рембо, чужд поэтизации зла, поэтизации той болезненности и неврастении, которой отличается поэзия французских символистов и их предшественника Бодлера. Фет не видит в зле цветов, он не видит в зле красоты. Там, где есть зло, там, где есть безнравственность, никакой красоты уже быть не может. Он не открывает красоты ни в пьянстве, ни в наркомании, ни в проституции, ни в убийстве, и этим он уже резко отличается от Бодлера, от Верлена и от всех остальных их современников.

Кроме того, Фет очень далек от того декадентского неприятия Бога, которое присуще французам его эпохи. Для французских поэтов Бог – это либо злой демон, который сотворил человека «по своему образу и подобию» таким же злым, мстительным и больным, либо Бога просто нет. Так, например, у Жерара де Нерваля Иисус в Гефсиманском саду кричит: «Бога нет!» Именно так понимает поэт-романтик гефсиманское «озарение» Спасителя: Иисус там, в Гефсимании, открывает, что Бога нет, что вся его жизнь была самообманом. Всему этому Афанасий Афанасьевич Фет совершенно чужд.

Непосредственно к евангельской тематике Фет обращался не так часто. Но у него на тему Нового Завета есть стихи удивительные, запоминающиеся раз и навсегда, стоит их только прочитать один раз. Таково его рождественское стихотворение, написанное еще в молодости, в 1842 или 1843 году:

Ночь тиха. По тверди зыбкой

Звезды южные дрожат.

Очи Матери с улыбкой

В ясли тихие глядят.

Ни ушей, ни взоров лишних,

Вот пропели петухи —

И за Ангелами в вышних

Славят Бога пастухи.

Ясли тихо светят взору,

Озарен Марии лик.

Звездный хор к иному хору

Слухом трепетным приник.

И над Ним горит высоко

Та звезда далеких стран:

С ней несут цари востока

Злато, смирну и ливан.

Вот вам один из образцов евангельской лирики Фета, маленькое стихотворение, удивительно напоминающее средневековые рождественские гимны, написанные на латинском языке. И когда я читаю это стихотворение, мне невольно приходит на ум, что такой глубокий и серьезный знаток римской поэзии, как Фет, не мог пройти мимо средневековой латинской лирики, в том числе – лирики богослужебной. Наверное, листая французский молитвослов, он обнаружил что-то подобное этой песне и создал свою рождественскую оду. Это могло быть, потому что французские молитвословы с параллельным текстом, латинским и французским, на Руси XIX века были широко распространены, и у Фета – тем более, если мы вспомним, что мать его по своему происхождению была немкой, лютеранкой, – могли появиться книги не только немецкие, но и французские.

Картина Крамского «Христос в пустыне» произвела огромное впечатление на зрителей. Одним из первых, кто откликнулся на появление этого полотна, был Всеволод Гаршин, другим – Афанасий Фет.

Когда Божественный бежал людских речей

И празднословной их гордыни

И голод забывал и жажду многих дней,

Внимая голосу пустыни,

Его, взалкавшего, на темя серых скал

Князь мира вынес величавый:

«Вот здесь, у ног твоих, все царства, – он сказал, —

С их обаянием и славой.

Признай лишь явное, пади к моим ногам,

Сдержи на миг порыв духовный —

И эту всю красу, всю власть тебе отдам

И покорюсь в борьбе неровной».

Но Он ответствовал: «Писанию внемли:

Пред Богом Господом лишь преклоняй колени!»

И сатана исчез – и ангелы пришли

В пустыне ждать его велений.

«Рождество» было написано Фетом в юности. Это стихотворение написал уже зрелый, стареющий поэт. О феномене веры, своей, личной веры в Бога Фет размышлял и в других стихах.

Не тем, Господь, могуч, непостижим

Ты пред моим мятущимся сознаньем,

Что в звездный день твой светлый серафим

Громадный шар зажег над мирозданьем…

<…>

Нет, ты могуч и мне непостижим

Тем, что я сам, бессильный и мгновенный,

Ношу в груди, как оный серафим,

Огонь сильней и ярче всей вселенной.

<…>

Фет – удивительный поэт природы. Мало кто так чувствует ветер, небо, лес, как чувствовал их Фет. Бог являет нам Себя не только через мир вокруг нас, Он являет нам Себя, зажигая огонь внутри нас. Чувство Бога – это основное содержание фетовской поэзии. Чувство Бога, Который присутствует и в моей груди, пылая огнем, и в природе вокруг меня – всегда и без каких бы то ни было исключений, особенно в горах. Это стихотворение – Фет назвал его одой – написано им в молодости:

<…>

Там воздух – вольности отрада,

Стезя широкая орла…

Кругом, куда ни кинешь взоры, —

Венцом синеющие горы.

Мне так легко, – я жизнь познал,

И грудь так сладко дышит ею,

Я никогда не постигал,

Что нынче сердцем разумею:

Зачем Он горы выбирал,

Когда являлся Моисею,

И отчего вблизи небес

Доступней таинства чудес! [109]

Увидев горы воочию, Фет понимает, почему Бог выбрал горы, когда явился Моисею. И не в Палестине понял он это, а всего лишь на Кавказе, но чувства его от этого ничуть не слабее.

Фет прожил очень долгую жизнь и работал в течение всей своей жизни. В молодости он написал о горах. Уже на том рубеже, который Данте называет половиной земной жизни, он написал другое стихотворение – стихотворение, в котором, мне кажется, присутствие Бога в природе выражено с максимальной полнотой:

Солнце нижет лучами в отвес,

И дрожат испарений струи

У окраины ярких небес;

Распахни мне объятья твои,

Густолистый, развесистый лес!

Чтоб в лицо и в горячую грудь

Хлынул вздох твой студеной волной,

Чтоб и мне было сладко вздохнуть;

Дай устами и взором прильнуть

У корней мне к воде ключевой!

Чтоб и я в этом море исчез,

Потонул в той душистой тени,

Что раскинул твой пышный навес;

Распахни мне объятья твои,

Густолистый, развесистый лес!

Фет был, безусловно, импрессионистом; он ничуть не в меньшей степени, чем Поль Верлен, сравним с Клодом Моне и с другими французскими художниками этой эпохи. Я уже говорил о том, что поэтизация минутного впечатления давалась ему как никому другому. Хотя, в общем, за это его не только хвалили, но и упрекали. Фет был удивительно искренним в своей поэзии: рассказывал нам о том, чтó чувствует, а не о том, чтó бы хотелось ему чувствовать или чтó надо чувствовать. В своей честности Фет был подлинно христианским поэтом, потому что всякий честный человек просто в силу своей честности в конце концов приходит к Богу по пути Христову.

И поэтому мне кажется, что очень интересен для нас как для читателей тот факт, что мотивы, связанные с чувством Бога, присутствуют в его лирике всех десятилетий творчества, но проговаривается вслух имя Божие и начинают молитвенно звучать его стихи либо юношеские, либо старческие. К концу жизни поэт возвращается к тому, с чего начал.

Стихотворение Фета «Христос в пустыне», которое я читал, было напечатано далеко не сразу, потому что, когда Фет его предложил для печати, оно было отвергнуто издательством. Есть «Христос в пустыне» и у Льва Александровича Мея. Только если Фет пытается уловить настроение, пытается посмотреть на искушение, которое переживает Иисус, изнутри, пытается показать нам портрет Спасителя, напоминающий икону, то Лев Александрович Мей рисует чрезвычайно яркую, многоцветную картину восточного мира, который открывается перед глазами Иисусовыми, когда искуситель показывает Ему все царства мира во мгновение ока. Фет, когда пишет свое стихотворение, имеет в виду прежде всего евангельский текст и картину Крамского; Мей заворожен той картиной, которая была некогда нарисована Лермонтовым в стихотворении «Спор». Лермонтов из четверостишия в четверостишие показывает нам все страны Востока, и то же самое захотел сделать Мей, но только в его стихотворении всё получилось слишком напоминающим восточный ковер, слишком узорным, слишком многоцветным, и поэтому Сам Христос оказался неизображенным, Самого Иисуса поэт увидеть не сумел. Ничего подобного у Фета нет, у Фета удался как раз Сам Иисус.

Я хочу напомнить маленькое четверостишие Фета «Страдание»: «Страдать! Страдают все, страдает темный зверь / Без упованья, без сознанья; / Но перед ним туда навек закрыта дверь, / Где радость теплится страданья». Фет – великий религиозный поэт.

И, может быть, потому Фет действительно великий религиозный поэт, что Фет мало говорил на евангельские темы.

Вот именно это я и хочу сказать, что признаком религиозности поэзии отнюдь не является ее сюжет. Интересно сопоставлять Фета с Тютчевым, с другим нашим великим поэтом.

Хочу поделиться недавними впечатлениями. Недавно в лавке религиозной литературы я стал свидетелем одного разговора. Молодой человек характерной внешности: с окладистой бородой, с видом простеца (который сейчас очень распространился) разговаривал с продавщицей. Он говорил о том, что не может читать святых отцов на русском языке – только на церковно-славянском; что гражданский шрифт – сатанинский, что он только кириллицу признаёт. Я наивно высказал ему свои возражения: «Ну как же? Пушкин писал на этом языке…» Услышав имя Пушкина, он воскликнул: «Кто такой Пушкин?!

Пушкин – это безбожник и самоубийца, он даже на церковное погребение не имел права!» Потом он прошелся по Толстому, а потом взялся за «Сикстинскую Мадонну». Я уже не стал ему говорить о том, как относился Достоевский к «Сикстинской Мадонне», потому что не уверен, что он так же точно не поносил бы Достоевского. Вот такая «картинка с выставки». Спасибо Вам, что обратились к Фету.

Вот именно тем замечателен, удивителен и исключителен Фет, что он умел чувствовать как мало кто, умел выразить это в словах, хотя иногда коряво. Надо сказать, что и Достоевский возмущался некоторыми стихами Фета, которые нам кажутся прекрасными, – возмущался, считая, что так по-русски не говорят; и Боткин неоднократно говорил Фету и писал ему, что у него в стихах есть что-то неопределенное, непонятное. Боткин говорит: «У окраины небес… Что это такое – окраина небес, объясни мне, пожалуйста? Такого не бывает». Но эти несообразности у Фета объясняются именно тем, что он импрессионист, задача которого заключается в том, чтобы передать свое собственное впечатление или переживание, иногда даже не обрабатывая его, не вытравляя из стихов то, что, делает их угловатыми, но зато сохраняет в них всю полноту жизни. Фет схватывает момент жизни – и сохраняет его таким, каков он есть. Цветы в стихотворениях Фета до сих пор благоухают. Прохлада в стихах Фета наполняет комнату, когда открываешь книгу. Рояль в его стихах звучит, если мы эти стихи читаем или глазами, или полушепотом, или своим слабым голосом, не будучи Дмитрием Журавлёвым или Суреном Кочаряном. Вот, наверное, в чем удивительность фетовских стихов и фетовского мастерства.

Что же касается того молодого человека, о котором Вы нам сейчас рассказали, то я, слушая о нем, почему-то вспомнил Базарова. Вот как Базаров и Пушкина громил, и Рафаэля, как нигилисты XIX века строили свою теорию на отрицании, на том, что отвергали культуру: музыку, поэзию, живопись, – так и люди сегодняшнего дня очень часто строят свою веру на том, что отвергают всё, что только можно отвергнуть.

Вот он говорит, что разучился читать по-русски, может читать только по-славянски. Но если ему устроить элементарный экзамен по славянскому языку, то окажется, что он не понимает славянского текста, потому что для того, чтобы славянский текст вполне понимать, надо погрузиться не только в стихию славянского языка, звучащего на клиросе, но и в науку, и в русскую поэзию, в русскую литературу. Славянский язык совсем не так прост, как иногда кажется, поэтому, чтобы его понимать вполне, надо много и долго трудиться и вслушиваться в тексты. И со мной многократно бывало так, что людям, которые делали такие заявления, я говорил: «Ну, раз так – объясни мне, что это значит…» И человек оказывался в тупике. Поэтому мне кажется, что сегодняшних отрицателей значимости русской литературы, сегодняшних борцов с Пушкиным как с атеистом можно только пожалеть, потому что это духовные наследники не митрополита Филарета (Дроздова), не оптинских старцев и не Силуана Афонского. Это духовные наследники нигилистов второй половины XIX века, ниспровергателей – таких талантливых и ярких, но бесконечно несчастных людей, как Писарев или Добролюбов.

Фет очень много переводил именно с латинского языка, и, вероятно, объясняется это не только любовью его к римской литературе, к звуку латыни, к стихам Горация. Нет, вероятно, это объясняется еще и тем, что Фет заботился о своем читателе, потому что, в общем, по-французски в это время читали очень многие и по-немецки тоже читали, а вот древние языки (латынь и греческий) к тому времени уже начали забывать. В России второй половины XIX века не так много было людей, которые могли читать на латинском или на греческом языке. И вот для того, чтобы дать возможность читателю прикоснуться к тем пластам культуры, которые для них закрыты, Фет создает свою библиотеку латинской поэзии – чрезвычайно богатую и серьезную. Вчитываясь даже в неудачи Фета на этом поприще, понимаешь, что эти неудачи подготовили переводческие победы тех, кто работал после Фета. Его неудачи подготовили действительно блестящие переводы и Брюсова, и Сергея Соловьёва, и Сергея Шервинского, и современных переводчиков латинских авторов.

Фет был, я полагаю, одним из немногих, кто в XIX веке знал и читал поэтов века восемнадцатого. Державина читали тогда не так уж много. Державина начали читать уже в XX веке. Это Владислав Ходасевич для очень многих открыл Державина своею книгой. А вот Фет Державина знал, любил, читал. Фет написал оду-подражание державинской оде «Бог» и взял в качестве эпиграфа слова «Дух всюду сущий и единый…»:

Я потрясен, когда кругом

Гудят леса, грохочет гром,

И в блеск огней гляжу я снизу,

Когда, испугом обуян,

На скалы мечет океан

Твою серебряную ризу.

Но просветленный и немой,

Овеян властью неземной,

Стою не в этот миг тяжелый,

А в час, когда, как бы во сне,

Твой светлый ангел шепчет мне

Неизреченные глаголы.

Я задыхаюсь и горю,

Я порываюсь и парю

В томленьях крайнего усилья

И верю сердцем, что растут

И тотчас в небо унесут

Меня раскинутые крылья.

Читаешь эти стихи и не можешь понять, что это: подражание Державину, или уже XX век, или это стихи кого-то из современников Мандельштама и Гумилёва? Фет в чем-то принадлежит даже не XIX, а XVIII веку; Фет с его салонной, усадебной, ночной лирикой очень близок духу русской усадьбы эпохи Елизаветы Петровны или Екатерины. Но со своим удивительным чувством Бога и мира, со своим удивительным чувством слова и тем импрессионизмом, о котором мы сегодня уже говорили, Фет принадлежит веку двадцатому. В этом смысле Фет – прямой предшественник и даже, наверное, современник и Иннокентия Анненского, и Анны Ахматовой.

Конечно, мы вчитываемся в стихи Фета очень мало. Часто говорят, что школа отбила у современного молодого человека желание читать русскую литературу XIX века, что в школе отбили желание читать Тургенева и Чехова, Гончарова, Достоевского, Толстого и даже Пушкина с Лермонтовым. Но у меня такое впечатление, что больше всего в школе отучили читать поэтов XIX века: Фета, Майкова, Алексея Толстого, Полонского. Почему? Потому что их стихов не так уж мало в учебниках начальных классов, пятого, шестого, седьмого классов средней школы – и эти стихи как-то так «жуются» на уроках литературы (другого слова, более литературного, подобрать не могу), что это их изучение, зазубривание, пересказывание отбивает всякий интерес к творчеству их авторов. И Фет, и Тютчев, и Толстой, и Майков оказываются поэтами для малых детей, поэтами из детской хрестоматии. На самом деле, конечно, всё обстоит иначе, и, наверное, потому родились на Руси Ахматова и Гумилёв, Мандельштам и Цветаева, что у нас были Фет и Майков, Полонский и Алексей Толстой. Советую вам поразмыслить над этим. В поэтах XX века, прежде всего в Мандельштаме и Ахматовой, я всё больше вижу учеников русских поэтов и писателей века девятнадцатого, их внимательных, трепетных и благодарных читателей.

Что же касается «Сикстинской Мадонны», к которой мы с вами обращаемся уже не первый раз, то почему к ней сегодня многие испытывают чувство неприятия, я вам объяснить не берусь. Для нас, для наших дедов и прадедов характерно именно приятие «Сикстины» как иконы, и много тому свидетельств я приводил из других поэтов. Могу привести и свидетельство Фета [правда, о другой картине Рафаэля], которое, впрочем, кажется, как-то звучало у нас в эфире. «Не менее восторга, – пишет Фет в записках о своем детстве, – возбуждала во мне живопись, высшим образцом которой являлась на мои глаза действительно прекрасная копия “Святого Семейства”, изображающая Божию Матерь на кресле с младенцем на руках, с младенцем Иоанном Крестителем по левую и святым Иосифом по правую сторону. Мать растолковала мне, что это произведение величайшего живописца Рафаэля, и научила меня молиться на этот образ. Сколько раз мне казалось, что Божия Матерь тем же нежным взором смотрит на меня, как и на своего божественного младенца, и я проливал сладкие слезы умиления». Наверное, не случайно поэтому напишет потом, уже взрослый Фет, сонет «Мадонна»:

Я не ропщу на трудный путь земной,

Я буйного не слушаю невежды:

Моим ушам понятен звук иной,

И сердцу голос слышится надежды

С тех пор, как Санцио передо мной

Изобразил склоняющую вежды,

И этот лик, и этот взор святой,

Смиренные и легкие одежды,

И это лоно матери, и в нем

Младенца с ясным, радостным челом,

С улыбкою к Марии наклоненной.

О, как душа стихает вся до дна!

Как много со святого полотна

Ты шлешь, мой Бог, с пречистою Мадонной!

Николай Некрасов

16 января 1997 года

В одной из последних передач один из слушателей задал вопрос: а почему все-таки интеллигенция в конце XIX века ушла или почти ушла из Церкви? Я подумал, что для того, чтобы на этот вопрос серьезно ответить, надо обратиться к свидетельству современников.

Сразу, конечно, этого не сделаешь. Но я подумал: а какова была в этом плане позиция Николая Алексеевича Некрасова, того человека, который был кумиром молодежи семидесятых-восьмидесятых годов прошлого века, той самой молодежи, которая полностью порвала с Церковью? А сам он, Николай Алексеевич Некрасов? Я открываю его стихи и нахожу стихотворение «Тишина»:

Всё рожь кругом, как степь живая,

Ни замков, ни морей, ни гор…

Спасибо, сторона родная,

За твой врачующий простор!

<…>

Всему привет… Я узнаю

Суровость рек, всегда готовых

С грозою выдержать войну,

И ровный шум лесов сосновых,

И деревенек тишину,

И нив широкие размеры…

Храм Божий на горе мелькнул

И детски чистым чувством веры

Внезапно на душу пахнул.

Нет отрицанья, нет сомненья,

И шепчет голос неземной:

Лови минуту умиленья,

Войди с открытой головой!

Как ни тепло чужое море,

Как ни красна чужая даль,

Не ей поправить наше горе,

Размыкать русскую печаль!

Храм воздыханья, храм печали —

Убогий храм земли твоей:

Тяжеле стонов не слыхали

Ни римский Петр, ни Колизей!

Сюда народ, тобой любимый,

Своей тоски неодолимой

Святое бремя приносил —

И облегченный уходил!

Войди! Христос наложит руки

И снимет волею святой

С души оковы, с сердца муки

И язвы с совести больной…

Я внял… я детски умилился…

И долго я рыдал и бился

О плиты старые челом,

Чтобы простил, чтоб заступился,

Чтоб осенил меня крестом

Бог угнетенных, Бог скорбящих,

Бог поколений, предстоящих

Пред этим скудным алтарем!

<…>

В этом стихотворении мы видим, как поэт возвращается в Церковь, возвращается к вере тех людей, которых он так любит и за судьбу которых он так болеет. Он, поэт народного горя, народной боли и беды, он, поэт, который прекрасно отдает себе отчет, как трудно, голодно, как нестерпимо жить людям на Руси, – он в Бога верит, причем, повторю, верит вместе с теми людьми, за которых он так страдает и которых он так любит. Я прочитал вам сейчас стихотворение совсем молодого Некрасова. А вот что он писал в последние годы своей жизни, в «Последних песнях». Это стихотворение называется «Молебен».

Холодно, голодно в нашем селении.

Утро печальное – сырость, туман,

Колокол глухо гудит в отдалении,

В церковь зовет прихожан.

Что-то суровое, строгое, властное

Слышится в звоне глухом,

В церкви провел я то утро ненастное —

И не забуду о нем.

Всё население, старо и молодо,

С плачем поклоны кладет,

О прекращении лютого голода

Молится жарко народ.

Редко я в нем настроение строже

И сокрушенней видал!

«Милуй народ и друзей его, Боже! —

Сам я невольно шептал. —

Внемли моление наше сердечное

О послуживших ему…

Об осужденных в изгнание вечное,

О заточенных в тюрьму,

О претерпевших борьбу многолетнюю

И устоявших в борьбе,

Слышавших рабскую песню последнюю

Молимся, боже, тебе».

Некрасов не был безбожником, не был атеистом, он не был революционером, как ни пытались таковым его представить советские литературоведы. Нет. Некрасов, безусловно, был верующим человеком и настоящим христианином. Возьмите «Дядю Власа», стихотворение, которое в прошлом одни старались не замечать, а другие, в примечаниях к Полному собранию сочинений, называли одним из первых в русской литературе портретом кулака.

В армяке с открытым воротом,

С обнаженной головой

Медленно проходит городом

Дядя Влас – старик седой.

На груди икона медная:

Просит он на божий храм, —

Весь в веригах, обувь бедная,

На щеке глубокий шрам;

Да с железным наконешником

Палка длинная в руке…

Говорят, великим грешником

Был он прежде. В мужике

Бога не было: побоями

В гроб жену свою вогнал;

Промышляющих разбоями,

Конокрадов укрывал;

<…>

Брал с родного, брал с убогого,

Слыл кащеем-мужиком;

Нрава был крутого, строгого…

Наконец и грянул гром!

Власу худо; кличет знахаря —

Да поможешь ли тому,

Кто снимал рубашку с пахаря,

Крал у нищего суму?

Только пуще всё неможется.

Год прошел – а Влас лежит

И построить церковь божится,

Если смерти избежит.

Говорят, ему видение

Всё мерещилось в бреду:

Видел света преставление,

Видел грешников в аду…

<…>

Влас увидел тьму кромешную

И последний дал обет…

Внял Господь – и душу грешную

Воротил на вольный свет.

Роздал Влас свое имение,

Сам остался бос и гол

И сбирать на построение

Храма Божьего пошел.

С той поры мужик скитается

Вот уж скоро тридцать лет,

Подаянием питается —

Строго держит свой обет.

<…>

Ходит в зимушку студеную,

Ходит в летние жары,

Вызывая Русь крещеную

На посильные дары, —

И дают, дают прохожие…

Так из лепты трудовой

Вырастают храмы Божии

По лицу земли родной…

Да какой же он «кулак», дядя Влас? И какой же он безбожник, Николай Алексеевич Некрасов? Всё совсем не так просто, как нам казалось. Перед нами – образ христианина, человека раскаивающегося, человека, который понял что-то важное и это важное передает теперь людям.

Некрасов, конечно, поэт социальный. Некрасов, конечно, глубокий мыслитель, который пытается понять: чтó происходит в той стране, в которой он живет, которую он так горячо любит? Почему так трудно живется людям на Руси? Мужики, которые в поэме «Кому на Руси жить хорошо» пытаются вместе с поэтом понять это, встречают на дороге деревенского священника. Священник обращается к ним с такими словами:

<…>

Дороги наши трудные.

Приход у нас большой.

Болящий, умирающий,

Рождающийся в мир

Не избирают времени:

В жнитво и в сенокос,

В глухую ночь осеннюю,

Зимой, в морозы лютые.

И в половодье вешнее —

Иди куда зовут!

Идешь безотговорочно.

И пусть бы только косточки

Ломалися одни, —

Нет! всякий раз намается,

Переболит душа.

Не верьте, православные,

Привычке есть предел:

Нет сердца, выносящего

Без некоего трепета

Предсмертное хрипение,

Надгробное рыдание,

Сиротскую печаль!

Аминь!.. Теперь подумайте.

Каков попу покой?.. —

<…>

Случается, к недужному

Придешь: не умирающий,

Страшна семья крестьянская

В тот час, как ей приходится

Кормильца потерять!

Напутствуешь усопшего

И поддержать в оставшихся

По мере сил стараешься

Дух бодр! А тут к тебе

Старуха, мать покойника,

Глядь, тянется с костлявою,

Мозолистой рукой.

Душа переворотится,

Как звякнут в этой рученьке

Два медных пятака!

Конечно, дело чистое —

За требу воздаяние,

Не брать – так нечем жить.

Да слово утешения

Замрет на языке,

И словно как обиженный

Уйдешь домой… Аминь…

Страшно читать эти стихи, потому что видишь в них и боль священника, который видит, как трудно жить крестьянам, и боль его за эту семью в час, как ей приходится потерять кормильца. И хочет священник не взять «два медных пятака» за требу – «так нечем жить». Тогда спрашивается: а почему нечем жить священнику? Он и на этот вопрос отвечает своим собеседникам:

Перевелись помещики,

В усадьбах не живут они

И умирать на старости

Уже не едут к нам.

Богатые помещицы,

Старушки богомольные,

Которые повымерли,

Которые пристроились

Вблизи монастырей,

Никто теперь подрясника

Попу не подарит!

Никто не вышьет воздухов…

Живи с одних крестьян,

Сбирай мирские гривенки,

Да пироги по праздникам,

Да яйца о святой.

Крестьянин сам нуждается,

И рад бы дал, да нечего…

Вот она, жизнь русского крестьянина, и вот она, жизнь русского священника. Дворянство ушло из Церкви. А дворянство в это время в Москве и Петербурге кутит в ресторанах, пьянствует, ведет свой особый образ жизни и словно не замечает того, чтó творится вокруг. На Руси этого времени складывается странная ситуация, которую очень хорошо видит и очень хорошо описывает Некрасов. И, может быть, именно Некрасов ее сумел увидеть и описать, но только был ли он услышан тогда своими читателями и почитателями?

Каждый слой живет своей жизнью. Дворянство в столицах живет само по себе и как будто не видит, что есть крестьяне, что есть рабочий люд, что есть еще какие-то люди на Руси. Оно живет своей собственной жизнью в отрыве от реальности. И крестьяне ему, дворянству, нужны только в качестве горничных, лакеев, кучеров и др. Крестьяне живут своей жизнью и уже теперь почти не соприкасаются со своими помещиками, только посылают им деньги. Они не видят помещиков и не знают, кто они такие. Интеллигенция живет своей жизнью – не очень богатой, очень интеллектуальной; пытается иногда заступаться за простой народ, но из этого мало что получается – не общается она с народом, за которого пытается заступаться. Мне кажется, что очень хорошо как раз на этот аспект указал Некрасов в стихотворении «Молебен», которое я вам читал. Он сам, автор, молится вместе с остальными в церкви:

«Милуй народ и друзей его, Боже!» —

Сам я невольно шептал…

Видите, народ – это что-то одно, а его друзья – другое. Интеллигенция уже противопоставила себя народу. Так оказывается, что на Руси есть народ, есть дворянство, аристократия, есть «друзья народа», но ни «друзья народа», ни дворянство уже теперь не входят в народ. Вот, наверное, где главный трагический разлом русской жизни. Разные, с точки зрения имущественной и с точки зрения своего происхождения, слои живут как будто на разных планетах, не зная, не понимая, не видя и не чувствуя друг друга.

Молодежь превратила поэта в свой идол, почти обожествила его, но, увы, тоже не услышала. И как не был Некрасов услышан своими современниками, так не был он услышан и потом. Вот, наверное, в чем заключается особая трагедия русской жизни – в том, что мы не можем услышать друг друга. И каждый остался на своей планете: интеллигенция – на одной, дворянство – на другой, крестьяне – на третьей. Вот так, в лучшем случае, с планеты на планету перекликаются люди, очень плохо слыша друг друга, совершенно не зная друг друга и не стремясь друг друга понять. Но Некрасов в данном случае очень нетипичен. Он умеет слышать, он знает то, чего не знают другие и чего не будут знать его пламенные поклонники – те, что будут читать его сочинения как Библию.

Открываю еще одно стихотворение – «Накануне светлого праздника»:

Я ехал к Ростову

Высоким холмом,

Лесок малорослый

Тянулся на нем;

<…>

Начну по порядку:

Я ехал весной,

В страстную субботу,

Пред самой Святой.

<…>

Стемнело. Болтая

С моим ямщиком,

Я ехал всё тем же

Высоким холмом,

Взглянул на долину,

Что к озеру шла,

И вижу – долина

Моя ожила:

На каждой тропинке,

Ведущей к селу,

Толпы появились;

Вечернюю мглу

Огни озарили:

Куда-то идет

С пучками горящей

Соломы народ.

У озера ярко

Горели костры,

Туда направлялись,

Нарядны, пестры,

При свете горящей

Соломы, – толпы…

У Божьего храма

Сходились тропы, —

Народная масса

Сдвигалась, росла.

Чудесная, дети,

Картина была!..

Он едет, болтая с ямщиком, и видит, как люди собираются к церкви, к пасхальной заутрене. Но сам он смотрит на это из той коляски, в которой едет со своим ямщиком. Он тоже не совсем среди людей. Он наблюдает их жизнь со стороны. Вот она, трагедия русского народа: разобщенность между разными его слоями. Люди из разных слоев не встречаются друг с другом, в этом их главная беда. А ведь есть место, где они могут встретиться, причем единственное в своем роде место. Это церковь, где встречаются, вернее, могут встретиться все: дворяне и крестьяне, интеллигенция, богатые и бедные, аристократы и простолюдины. И это место встречи, увы, оказалось местом встречи несостоявшейся. Вот, наверное, самые отдаленные причины русской революции.

Как нам заставить наших правителей стать людьми? Толку от них нет: зарплату людям не платят, люди голодают… Даже Патриарх недавно выступил с обращением к правительству.

Мне кажется, что та ситуация, о которой говорят Святейший Патриарх и Синод в своем заявлении, во многом очень похожа на российский XIX век. Ведь и тогда царь и его окружение, государственные мужи тогдашней России, были и квалифицированными, и подготовленными, и достойными людьми. И сегодня, в общем, среди наших членов правительства и руководителей страны много людей образованных и достойных. А народ и тогда страдал (как он страдал – это описал нам Некрасов), и сегодня страдает. И эта боль простых людей и тогда не была слышна тем, кто находился в это время в Петербурге, в столице, руководил страной, и сегодня она так же не слышна этим людям. Почему? Я думаю, что мы сегодня при помощи некрасовских текстов почти подошли к решению этого вопроса. Потому что разные слои общества у нас, в российской действительности, живут как будто на разных планетах, не зная, не слыша, не видя, не понимая друг друга и не желая друг друга понять; в лучшем случае – обличить, в лучшем случае – призвать к порядку, но ни в коем случае не понять. А наша задача не в том заключается, чтобы свергать, ниспровергать, обличать, а в том, чтобы понять друг друга. Пока в России одни слои не захотят понять и услышать других, будет продолжаться то, что описано в стихах и поэмах Некрасова, народной боли конца не будет. Но, повторяю, не путем революции, не путем расправы над плохим правительством можно идти в данном случае, а только одним путем: научиться слышать друг друга и видеть боль друг друга. И, между прочим, именно к этому, а не к чему-то другому призывал Россию в XIX веке Некрасов.

Анализируя творчество Некрасова, понимаешь, что у нас и теперь продолжается то же самое. Наши политики в Госдуме – как пауки в банке. Они оторваны от народа полностью. Спасибо Вам, что несете своими передачами свет. Ведь мы очень страшно себя ведем.

Спасибо Вам. Но только я думаю, что, если мы будем идти по пути вот такого обличения даже той Государственной думы, к которой я не испытываю, как и Вы, никакой симпатии, мы ни к чему хорошему не придем. И наша задача заключается не в том, чтобы друг друга обличать, а в том, чтобы попытаться друг друга понять. Если судить по тем заметкам, которые делали цензоры на некрасовских рукописях, то сама цензура и власть того времени, правительство царское понимало, что Некрасов – человек, который действительно живет народной болью, что Некрасов действительно стал именно для властей того времени печальником за народ. Он своими сочинениями доводил до властей сведения о том, что же происходит в обществе, подчеркивая, что это не просто социальные беды и социальные язвы, но что это боль живых людей, наших братьев. Цензор Лебедев писал по поводу стихотворения «Соловьи»: «Муза Некрасова, отличающаяся гражданской скорбью о меньшей братии и старающаяся выставить напоказ больные места общественного строя, и в этом стихотворении не изменила себе. Здесь не отрицается обязательность податей и военной службы, но желательно было бы избежать сопоставления их с силками и сетями».

Мне представляется очень важным следующее: реальность и глубину боли, которую переживают люди, Некрасов доводил до самых разных своих читателей – и доводил тем, что его поэзия была проникнута не ненавистью к власти, а болью за тех людей, которые страдают. Сегодня тоже есть очень много людей, которые хотели бы быть печальниками за народ. Но то, чтó пишут они, пронизано ненавистью, презрением и злобой к властям. И поэтому их голос не может быть услышан. Голос, пропитанный злобой, никогда услышан не будет, тем более наверху. Голос, полный печали и любви, как голос Некрасова, – будет услышан непременно. Я бы вам напомнил еще одно стихотворение – «На Волге» («Детство Валежникова»), где Некрасов описывает бурлаков и свою первую, детскую встречу с ними. Так вот, я думаю, что если мы обратимся к этой маленькой поэме, то поймем, что в творчестве Некрасова нет ненависти, а есть только боль за тех, кто страдает. А мы с вами всё время сбиваемся на ненависть, на поиски врага. И в этом наша огромная ошибка, из-за этого мы попадаем всё в новые и новые тупики. Не ненависть, не поиски врага, а именно боль за тех, кому плохо, за тех, кто на самом деле ничем от нас не отличается, – вот чувство, которое может вывести нас на дорогу вперед.

Да, злоба порождает только злобу, злоба всегда заводит в тупик, она никогда не конструктивна, – это во-первых. Во-вторых, мы должны понять, что Некрасов не был революционером и не был безбожником. Еще раз прочитайте тот текст из поэмы «Кому на Руси жить хорошо», где говорит священник. Это очень глубоко, это написано с огромной болью. Всё, что может сказать пастырь о своей нищей, бедной, страдающей пастве, в этом тексте сказано. Меня всегда глубочайшим образом потрясал этот монолог священника в некрасовской поэме.

Можете ли Вы очень кратко изложить основные причины оторванности дворянства от Церкви?

Думаю, что об этом я буду говорить в одной из ближайших передач. Мне представляется, что это во многом связано с петровскими реформами и их последствиями, которые переживались в течение всего XVIII века. После петровских реформ дворянство стало считать себя частью Европы и приняло европейский костюм, европейский образ жизни, то есть всё, что было вывезено из Европы, – кроме религии. Осталось православие; дворянство не приняло, естественно, ни католичество, ни протестантизм.

А народ остался в XVII веке, при прежней жизни. Но дворянство, не приняв иной веры, свою собственную оставило там, в допетровской России. Произошел такой трагический разлом нации.

И вера православная для русского дворянства стала казаться (это в течение всего XVIII века происходило) всё более и более чужой.

Разлом этот достигает максимума в эпоху Некрасова и затем начинает уменьшаться в самом начале XX века, когда христианские мыслители на Руси, православные богословы и философы, постепенно начинают открывать сначала друг другу, а потом и своим читателям, что православие не противоречит культуре, что православие возможно не только в условиях допетровской России или русской деревни, но где угодно, и в том числе – сегодня, здесь, и в интеллигентской среде, и в столицах. Это открытие, которое было сделано на рубеже XX века, пришло слишком поздно. Путь интеллигенции в Церковь начался, но уже начиналась Первая мировая война – и потом революция.

Правда ли, что Некрасов не по-христиански умирал и не принял покаяния? И второй вопрос: почему не выступали против такого бедственного положения народа церковные иерархи? Ведь попирались все заповеди!

Действительно, Вы правы: попирались все заповеди Христовой любви, так как существовало крепостное право, которое, конечно же, несовместимо с христианством, несовместимо с православием. То, чтó вытворяли с народом, не поддается никакому описанию. Почему молчала Церковь? Прежде всего потому, что Церковь была обезглавлена, потому, что в петровские времена было упразднено патриаршество и назначен обер-прокурор, своего рода классный руководитель, генерал, который наблюдал за архиереями, чтобы они не были слишком самостоятельными. Церковь была превращена в часть государства, в элемент государственной машины, подчинена государству, поставлена на службу государству. Не случайно же еще Николай Михайлович Карамзин в первые годы XIX века говорил о том, что должно быть как можно скорее восстановлено патриаршество. Патриарх, абсолютно независимый от государственной власти, мог быть перед ней печальником за народ. Но в тех условиях, когда Церковь была обезглавлена и подчинена царскому правительству, печальниками за народ становились люди, из Церкви ушедшие или, во всяком случае, не занимавшие в ее иерархической структуре никакого положения, как тот же Николай Алексеевич Некрасов. Вот он, поэт в сюртуке, изредка заглядывавший в церковь, безусловно верующий, но не подчиненный никакой структуре, мог быть печальником за народ, за его страдания перед всей Россией. А от лица Церкви впервые на защиту народа во весь голос сумел сказать свое слово только Патриарх Тихон, только уже в революционную эпоху, когда в такую страшную для России годину, но всё же была восстановлена независимость Церкви и церковная иерархия.

Хочу сказать по поводу обвинений правительства. Когда израильтяне ходили сорок лет по пустыне, они тоже роптали на жизненные неустройства. Кто мешает сейчас жить по вере? Наверняка сейчас Некрасову было бы больно за то, что есть возможность возродить православие, а народ ленится.

Как Вам сказать? Вы и правы и не правы, потому что мы с Вами можем сами терпеть. Когда у меня нет хлеба или одежды, я это терпеть могу, меня этому учит Христос. Но терпеть за другого я не могу. Когда у другого нет одежды или нет хлеба – это нестерпимо. Вы поймите, что ни в коем случае мы не можем христианскими фразами прикрывать и объяснять лишения других. Господь нас призывает не говорить нищим: «Грейтесь и утешайтесь», – а давать им хлеб, воду, еду, кров. Но мы этого не делаем. В Вашей позиции есть очень большой изъян, потому что мы можем идти на лишения сами, но если мы будем терпеть лишения других, то мы не христиане. Христианин должен быть к чужим лишениям нетерпим и должен делать всё, чтобы этих лишений не было.

Тогда эти проблемы взялись решать коммунисты, а теперь – «чикагские мальчики». Вы понимаете, ветер-то оттуда, с Запада…

Я все-таки думаю, что мир настолько един, что мы должны решать наши проблемы не каким-то особым русским путем, но используя те способы их решения, которые выработаны в самых разных странах: на Западе, на Севере, на Юге, на Востоке – где хотите. Во всяком случае, не надо противопоставлять Запад Востоку. Противопоставлять Запад Востоку так же не стоит, как противопоставлять бедных богатым, русских нерусским и так далее. Нет, это не конструктивный путь. Мы должны прислушиваться друг к другу, а не противопоставлять себя друг другу, чтобы та трагическая ситуация, о которой мы сегодня рассуждали, когда люди разных социальных слоев жили как бы на разных планетах и когда вера православная в XIX веке осталась только народной верой, когда от нее отпало образованное общество почти полностью, – исчезла; чтобы ситуации взаимной неуслышанности нас друг другом больше не было. Вот в чем заключается наша задача сегодня.

Аполлон Майков

21 марта 1997 года

В одной из своих публицистических статей поэт и переводчик Иннокентий Анненский писал о том, что Фет, Полонский, Майков и Алексей Толстой, четыре наиболее значительных поэта второй половины XIX века, в сущности, неизвестны читателю. На самом деле, конечно, Анненский и прав и не прав одновременно, потому что по несколько стихотворений каждого известны – и в его времена были, и нам теперь – с раннего детства. И у Фета, и у Майкова, и у Толстого, и даже, наверное, у Полонского есть стихи, которые дети учат в возрасте четырех или шести лет и запоминают с детского сада. Но что касается остального творчества этих поэтов, оно действительно очень плохо освоено читателями.

«Почему?» – закономерно возникает вопрос. И ответы, в общем, находятся. Еще Брюсов считал поэзию Майкова графоманией самого дурного тона. Хотя Брюсов, мне представляется, был неправ. Но к его мнению прислушивались, и не только он один считал так. В результате сложилось странное мнение, что Майкова и Фета можно читать, когда тебе шесть, семь или от силы десять лет, но не позднее. Действительно, есть такие стихи среди наследия Аполлона Николаевича Майкова, которые знают малые дети. Это прежде всего знаменитый «Сенокос»:

Пахнет сеном над лугами…

В песне душу веселя,

Бабы с граблями рядами

Ходят, сено шевеля.

Там – сухое убирают;

Мужички его кругом

На воз вилами кидают…

Воз растет, растет, как дом.

<…>

Или другое, не менее известное стихотворение:

Ласточка примчалась

Из-за бела моря,

Села и запела:

Как, февраль, ни злися,

Как ты, март, ни хмурься,

Будь хоть снег, хоть дождик —

Всё весною пахнет!

Если вы внимательно вчитаетесь в это стихотворение, вас удивит, во-первых, что ласточка прилетела из-за бела моря. И, во-вторых:

как может пахнуть в феврале весной? Откуда весна в феврале? Два эти вопроса, наверное, встают иногда у внимательного читателя, и я не знаю, находит ли читатель на них ответ. А ответ на них есть. Дело в том, что это маленькое стихотворение, так хорошо нам знакомое с раннего детства, представляет собой очень точный перевод новогреческой песни. Текст этой песни Майков нашел в сборнике Фориеля, французского ученого, филолога и фольклориста, который собрал новогреческие песни и опубликовал их в Париже в своем двухтомном исследовании с французским параллельным переводом. Сборник Фориеля был достаточно широко известен в России, много из него переводили и Гнедич, и Щербина. Третий поэт, который серьезно заинтересовался Фориелем, был Майков.

Для Гнедича, Щербины и Майкова книга Фориеля стала настоящим открытием. Оказалось, что есть не только древние греки – Гомер, Софокл или Феокрит, не только греки средневековые – Иоанн Дамаскин, например, с его церковной поэзией, тот самый Иоанн Дамаскин, который станет героем одной из лучших поэм Алексея Константиновича Толстого, в уста которого поэт вложит гимн «Благословляю вас, леса». Оказывается, кроме греков древних и средневековых есть еще и греки современные, новые греки, которые живут сейчас. Оказывается, что есть сегодня не только православная Россия и ее ближайшие соседи, в частности Грузия. Есть еще и православная Эллада, она не ушла в прошлое! Греки живут, продолжают петь свои песни, и верить в Бога, и славить Его в чине Божественной литургии, хотя и под турецким владычеством, хотя нет у них сегодня еще никакой самостоятельности (я напоминаю, что дело происходит в сороковых годах XIX века). Загнанные куда-то в горы и на острова, куда трудно добраться, они живут, они продолжают петь, славить Бога, влюбляться, целоваться, и жизнь их так же прекрасна, как была прекрасна в древности, как была прекрасна в эпоху царской Византии.

И вот свидетельство этому – эти самые стихи «Ласточка примчалась из-за бела моря» или греческая «Колыбельная»:

Спи, дитя мое, усни!

Сладкий сон к себе мани:

В няньки я тебе взяла

Ветер, солнце и орла.

Улетел орел домой;

Солнце скрылось под водой;

Ветер после трех ночей

Мчится к матери своей.

<…>

Мы знаем эту колыбельную с детства, потому что Петр Ильич Чайковский написал на слова Майкова замечательный романс. Но мало кто знает, что это не просто колыбельная, а что это греческая колыбельная, которую на греческом языке еще сейчас поют матери над колыбелью своего маленького ребенка. Если мы с вами полистаем сборник «Новогреческие песни», которые опубликовал Аполлон Николаевич Майков, почти дословно переведя Фориеля, то найдем как раз то маленькое стихотворение, которое я имел в виду, когда сказал, что новые греки продолжают целоваться:

Светлый праздник будет скоро

И христосоваться к вам

Я приду: смотри же, Дора,

Не одни мы будем там!

Будто в первый раз, краснея,

Поцелуемся при всех,

Ты – очей поднять не смея,

Я – удерживая смех.

Я читал эту песню не только в переводе Майкова, я читал ее и по-гречески, потому что лет двадцать тому назад обнаружил в Исторической библиотеке два тома Фориеля, «вцепился» в них и не расставался с ними, пока не прочитал их от корки до корки. Так вот, с одной стороны, это песня современного грека и рассказ о Пасхе, которая празднуется в Элладе сегодня, а с другой стороны, этот текст уходит своими корнями и в Средние века, и в античность. И от начала до конца книга Фориеля – сборник новогреческих песен, которые прекрасно перевел Аполлон Николаевич Майков, – свидетельствует о том, что греческий народ жив. Тот самый греческий народ, который некогда сложил гомеровские поэмы, к которому некогда принадлежали Архилох и Алкей, Алкман и Сапфо, другие древние поэты – он жив, и он продолжает петь. Но только теперь это уже не те язычники, которые когда-то населяли Балканы и острова Эгейского моря, теперь это православные христиане.

Есть среди новогреческих песен, переведенных Майковым, песня о том, как стали спорить друг с другом две горы в Элладе – Олимп и Киссав:

Стал Киссав с Олимпом спорить:

«Ты угрюм стоишь, пустынный,

Я ж, смотри, цветущ и весел!»

Отвечал многовершинный,

Отвечал Олимп Киссаву:

«Не хвались, Киссав надменный,

Я – старик Олимп, и знают

Старика во всей вселенной!

У меня ль под синим небом

Шестьдесят вершин сияют;

У меня ли с лона шумно

Сто ключей живых сбегают;

Надо мной орлы кружатся.

Любит клефт меня воитель

И боится храбрый турок —

Твой высокий повелитель».

Вслушиваясь в эти звуки, понимаешь, что спор двух греческих гор, Олимпа и Киссава, спровоцировал спор двух гор на Кавказе – Эльбруса и Казбека. Я имею в виду лермонтовское стихотворение:

Как-то раз перед толпою

Соплеменных гор

У Казбека с Шат-горою

Был великий спор.

<…>

Не было на Кавказе легенды о том, как спорили Казбек с Эльбрусом. Зато у греков была песня о том, как поспорили Олимп с Киссавом. Вероятно, Михаилу Юрьевичу Лермонтову, человеку, который читал, так же как и Пушкин, много и бессистемно, попал как-то в руки сборник Фориеля (по-гречески, разумеется, Лермонтов не знал, но по-французски-то он читал, как по-русски). Он обнаружил эту песнь, она запомнилась ему, и впоследствии в его сердце родилось то стихотворение, которое я вам сейчас напомнил. А источник его – вот эта новогреческая песня, которую перевел Аполлон Майков.

Аполлон Николаевич Майков был человеком осторожным, придерживался умеренных политических взглядов, он был монархистом. Майков был человеком традиционно верующим, но при этом удивительно открытым Богу. Одним из героев его поэзии становится Савонарола. Этот пламенный проповедник и враг всякого греха выводится Аполлоном Майковым на страницах поэмы в сборнике «Века и народы». Поэт описывает его смерть и восклицает:

<…>

Христос, Христос, – но, умирая

И по следам твоим ступая,

Твой подвиг сердцем возлюбя,

Христос! он понял ли тебя?

О нет! Скорбящих утешая,

Ты чистых радостей не гнал

И, Магдалину возрождая,

Детей на жизнь благословлял!

И человек, в твоем ученье

Познав себя, в твоих словах

С любовью видит откровенье,

Чем может быть он свят и благ…

Своею кровью жизни слово

Ты освятил, – и возросло

Оно могуче и светло;

Доминиканца ж лик суровый

Был чужд любви – и сам он пал

Бесплодной жертвою…

«Ты, – говорит Майков, обращаясь к Спасителю, – скорбящих утешая, чистых радостей не гнал». И не только здесь звучит у Майкова эта тема; она, наверное, становится одним из лейтмотивов его творчества. Его безупречная вера не отменяет «чистых радостей». Его аскетическое понимание христианства и православного пути не отменяет тех тайных поцелуев, о которых говорится в греческой песенке, так блестяще им переведенной.

Майков – носитель удивительно радостного, чистого и светлого духа в русской поэзии. Майков был блестящим мастером одного из поэтических жанров, который, увы, на Руси потом не получил распространения – стихотворного очерка: очень лаконичной, в двух-трех, максимум четырех четверостишиях сделанной, но очень яркой зарисовки. Его стихотворения похожи на «клипы», потому что он выхватывает две-три сценки, мастерски, кратко, очерковым образом их описывает и предлагает читателю. В его «Неаполитанском альбоме» и в стихах, написанных в разные годы и в разных странах, есть замечательные, очень краткие, яркие, запоминающиеся зарисовки без начала и конца.

«Альбомом» Майков называет цикл стихов об Италии. Действительно, это альбом. Когда его читаешь, там не находишь ничего сверхсовершенного, ничего, что написано, как бы нам хотелось, на века. Но зато всё настолько живо, ярко, всё настолько хорошо воспринимается и на слух, и глазами, и всё настолько живописно, что понимаешь: такие стихи мог писать только, во-первых, сын художника, а во-вторых, человек действительно начитанный в античной и, в частности, в римской поэзии. Кроме Майкова я знаю только одного поэта с таким даром рисовать картинки словами: это Гораций, которого Майков хорошо знал, любил и много читал.

Но, повторяю, Аполлон Майков не просто замечательный поэт. Майков – поэт христианский, человек глубоко православный. Хочу напомнить вам одно из его стихотворений из цикла «Дома», стихотворение, которое вы наверняка знаете, но, быть может, сегодня не помните:

Дорог мне, перед иконой

В светлой ризе золотой,

Этот ярый воск, возжженный

Чьей неведомо рукой.

Знаю я – свеча пылает,

Клир торжественно поет:

Чье-то горе утихает,

Кто-то слезы тихо льет,

Светлый ангел упованья

Пролетает над толпой…

Этих свеч знаменованье

Чую трепетной душой:

Это – медный грош вдовицы,

Это – лепта бедняка,

Это… может быть… убийцы

Покаянная тоска…

Это – светлое мгновенье

В диком мраке и глуши,

Память слез и умиленья

В вечность глянувшей души…

Достоевский, прочитав это стихотворение, поразился, воскликнув: «Великолепно! Превосходно! Ничего подобного не читал…»

Церковность у Аполлона Николаевича Майкова имеет очень глубокие корни. Наверное, потому и удалось ему это стихотворение. Одним из его предков был преподобный Нил Сорский, который носил, как известно, фамилию Майков, был из рода Майковых; из младшей ветви этого же рода происходит и наш поэт.

Достоевский не просто восхищался творчеством Майкова, Достоевский очень глубоко и в течение долгого времени с Аполлоном Николаевичем дружил. Сам же поэт в семье Достоевских был крестным отцом – он крестил двух, если не трех детей Федора Михайловича, постоянно у них бывал, они с Достоевским переписывались, и как раз благодаря этой переписке некоторые из писем Майкова сохранились и дошли до нас.

Да, Анненский был в чем-то прав, в чем-то не прав, когда говорил о том, что мы не знаем этих поэтов. Мы знаем отдельные их стихи. Я могу напомнить вам еще целый ряд стихотворений Аполлона Николаевича Майкова, которые мы прекрасно знаем. Это и

«Золото, золото падает с неба!» —

Дети кричат и бегут за дождем…

Это и

Уходи, Зима седая!

Уж красавицы Весны

Колесница золотая

Мчится с горней вышины!

Это и замечательное стихотворение «Весна! Выставляется первая рама», это и многие другие пейзажные зарисовки, которые вы, может быть, помните, наверняка они вам попадались в разных хрестоматиях, в разных учебниках по русской литературе и русскому языку. Но, конечно, в целом, как поэта, как мастера мы Майкова знаем очень плохо. Майков пытался писать большие поэмы и пытался даже работать в прозе, но это у него не очень получалось. Пытался писать исторические книги для детей – и тоже не получалось. Лучше всего, повторяю, получались у него эти небольшие зарисовки – до предела ясные, до предела светлые: в них столько схвачено, в них столько замечено, хотя это всего лишь три-четыре четверостишия.

Поэты и писатели конца XIX века, действительно очень яркие и необычные, заслонили от нас с вами русскую литературу и, в частности, русскую поэзию второй половины века девятнадцатого. В самом деле, этих замечательных поэтов мы не прочитали так, как хотелось бы. Я думаю, что, начиная с сегодняшнего раза, мы с вами поведем разговор именно о поэтах этого времени. Сегодня мы попытались начать читать стихи Аполлона Николаевича Майкова. Впереди – Алексей Константинович Толстой, Фет, Полонский, Жемчужников и многие другие. Я жду ваших советов, ваших замечаний, ваших пожеланий.

«Новогреческие песни» переводил еще один поэт, Козьма Прутков. Что заставило графа Алексея Константиновича Толстого посмеиваться над своим собратом?

Над Майковым – отчасти… Больше они смеялись над Щербиной, потому что Николай Федорович Щербина, который сам был по происхождению греком из Таганрога, был человеком очень острым на язык. Сегодня мало кто знает Щербину, но я думаю, что все знают текст песни «Раскинулось море широко». Щербина писал не только лирические стихи; он не только писал собственные стихи на греческую тему (иногда очень наивные и очень внешне красивые, но не всегда глубокие) – Щербина был автором бесконечного числа эпиграмм, направленных против его современников. Он всех дразнил, он всех высмеивал, пух и перья летели от русских писателей его времени под его очень злым пером: и Александру Николаевичу Островскому досталось, и Некрасову, и кому только не досталось. «Альбом ипохондрика» – так назывался этот цикл бесконечно злых эпиграмм Щербины, которые он изливал, как яд, на своих современников. И в отместку за эти ядовитые стихи Алексей Толстой с братьями Жемчужниковыми под именем Козьмы Пруткова начали писать греческие стихотворения, которые, наверное, многие помнят:

Я недавно приехал в Коринф.

Вот ступени, а вот колоннада…

Можно найти эти стихи о классических греках в сочинениях Козьмы Пруткова. В основном это следы той перепалки между поэтами, которая тогда имела место, ответ на реплики Щербины.

Скажите, пожалуйста, кого из современных поэтов Вы бы отнесли к православным, глубоким, духовным поэтам – вот Окуджава, Вознесенский?

Я бы так сказал, что поэт может быть православным человеком, но православный поэт – это нонсенс. Поэт может быть глубоко верующим, он может делиться в стихах своей верой, рассказывать о ней, приоткрывать тайну своей веры, как это иногда делал в своих стихах такой глубоко православный человек, как Аполлон Николаевич Майков. Но далеко не все стихи написаны Майковым на церковную тему. Я сегодня упоминал о «Неаполитанском альбоме», главная героиня которого – англичанка мисс Мэри, которая сводит с ума весь Неаполь; альбом достаточно живописен, легкомыслен, острословен. Так что православный человек может писать обо всём. Мне кажется, что из живущих сегодня поэтов наиболее глубоко говорит о своем опыте веры Семен Липкин. И я буду счастлив когда-нибудь посвятить специальную передачу тем его стихам, которые, как я считаю, являются свидетельством о его вере. Причем подчеркиваю, что эта тема в творчестве Семена Липкина присутствовала всегда. Не то чтобы он начал теперь писать на эту тему, нет. Он человек старый, мудрый и смелый, он писал всегда именно так, как пишет теперь.

Если так получится, что Вы сможете нам рассказать о Семене Липкине, было бы замечательно, если б Вы могли его пригласить. Потому что ему бы было что нам сказать о своем религиозном опыте. Он вообще очень интересный человек и прекрасный рассказчик.

Это очень хорошее пожелание. Тогда мы, наверное, сделаем так: сначала проведем одну или две передачи о творчестве Семена Липкина для того, чтобы наш слушатель познакомился с этим поэтом, а уже потом пригласим его в студию и попросим его самого поделиться с нами тем, чем он поделиться захочет. Давайте пойдем этим путем.

Сейчас по телевидению идет фильм «Поющие в терновнике». Вы смотрите телевизор?

Смотрю только новости, и то крайне редко…

Там ставится такая дилемма: любовь к Творцу противопоставляется любви к женщине. Мне кажется, что одно не противоречит другому. У меня вопрос: когда появился такой порядок, что православные священники могут жениться, а священники-католики жениться не могут?

Я думаю, что о происхождении целибата лучше расскажет кто-нибудь из католиков, ведущих у нас передачи. Что же касается Вашего вопроса, то я на него могу ответить так, как отвечали в 1950-е годы: «Книги не читал, но заявляю…» Поскольку я фильма не смотрел, мне очень трудно сказать, о чем идет речь, но мне представляется, что в большинстве случаев вопрос этот действительно неправомерен, потому что любовь к Богу за счет отказа от любви к человеку невозможна. Монашеский путь не связан с отказом от любви к человеку, он связан с тем особым призывом, с которым Господь обращается к будущему монаху, и этот призыв уводит человека в пустыню. Но, конечно же, иногда этот призыв действительно бывает связан с личной драмой, когда человек понимает, что личная жизнь у него не сложится, что эта дорога закрыта. Но когда-то Владимир Сергеевич Соловьёв очень хорошо сказал, что брак и монашество – это два одинаково драгоценных пути, которые ведут к Богу, и надо следовать либо одним, либо другим, а вот третьего пути действительно не дано. Так сказал Владимир Соловьёв в своей книге «Оправдание добра».

Я когда-то читал у Иоанна Златоуста о том, что творчество – это одно из последних тончайших искушений человека. Ведь аскеты и подвижники не творят, они творят умное делание внутри себя. А творят люди светские, которые далеки от монашеских идеалов.

Бывает по-разному, и то место из Златоуста, которое Вы сейчас привели, конечно же, вот так, вырвав из контекста, рассматривать невозможно. Потому что творчество бывает разное, и если мы с вами возьмем, во-первых, греческую гимнографию, тот же канон преподобного Андрея Критского, то увидим, что это не только пламенная молитва, но и великолепная поэзия. Это не просто текст, в котором человеческое сердце выплескивается на пергамент, нет, – это текст, который написан величайшим мастером, текст, для создания которого преподобному Андрею требовалось не только горящее верой сердце, но и огромный уровень его мастерства как поэта. Возьмите каноны Златоуста, каноны Иоанна Дамаскина, Космы Маюмского, Иоанна Евхаитского, других византийских поэтов-гимнографов. Это всё потрясающая поэзия, которая всегда свидетельствует об очень высоком уровне мастерства этих поэтов. А иконопись? А преподобный Андрей Рублёв? А Дионисий? А Феофан Грек? Это что, не творчество? Это творчество, требовавшее от иконописцев очень большого мастерства и школы! И если мы обратимся к нашей отечественной, русской истории, то мы найдем кроме преподобного Андрея и других иконописцев множество церковных поэтов, множество церковных мыслителей, которые были не меньшими мастерами, чем их светские современники. Так что, безусловно, одно с другим совместимо. А Симеон Новый Богослов? Я могу до позднего вечера перечислять имена творцов, жизнь которых была связана с аскезой самой глубокой и самой суровой.

Мне кажется, когда говорят об экуменизме в негативном ключе, это неправильно. Каждая ветвь религии несет в себе колоссальную культуру, которую мы должны изучать, чтобы понимать друг друга. Вы согласны с этим?

Тезис, который Вы выдвинули сейчас, сформулирован в слишком общей форме, но я думаю, что мы можем с вами привести множество примеров того, что представители других конфессий очень много сделали для развития православия на Руси, задели верой во Христа русского человека. Таких примеров много и среди писателей, и среди художников, и среди композиторов. В те времена, когда проповедь была запрещена, одним из пламеннейших проповедников Христа на Руси был, без сомнения, Иоганн Себастьян Бах: лютеранин, немецкий органист и композитор. Именно через Баха очень многие узнали о крестном пути Спасителя, о Его Страстях. И то, что сегодня узнаёт человек, приходя в храм воскресным вечером Великого поста на Пассию, слушая Евангелие и акафист Страстям Христовым, узнавал и переживал человек, приходя в консерваторию на баховские Страсти по Матфею или Страсти по Иоанну. Поэтому если говорить о том, кто занимался катехизацией на Руси в советские времена, то имя Иоганна Себастьяна Баха будет названо, я думаю, любым из нас одним из первых. Через его опыт веры очень многие на Руси пришли ко Христу, но в Православную Церковь, о существовании которой Бах, быть может, даже и не догадывался.

У меня к Вам такая просьба. Если возможно будет, посвятите одну передачу вопросу о пресуществлении Святых Даров. Но конкретно меня интересует такая замечательная личность, как Сильвестр Медведев. Я ощущаю историческую несправедливость к этому религиозному просветителю XVII века. Если возможно, расскажите об этих событиях, связанных с греками и с Сильвестром Медведевым.

Я думаю, не только Сильвестр Медведев, но и Симеон Полоцкий, и Стефан Яворский, и многие другие церковные писатели и интеллектуалы XVII века сегодня незаслуженно забыты и малоизвестны, и, конечно, о них надо говорить. Причем всегда, когда приходится читать тексты и Сильвестра Медведева, и Симеона Полоцкого, и других, поражаешься, как прекрасно они знали древние языки, особенно латинский. Греческий они тоже знали, но ведь по-латыни они свободно писали, и на прекрасном латинском языке, то есть это были люди, прошедшие через блестящую школу. Но, конечно же, петровские реформы поместили их сразу как бы на другую планету, поэтому сегодня мы знаем о них, увы, мало.

Каково Ваше отношение к Тургеневу, особенно к таким его произведениям, как «Странная история», «После смерти»? Это что? Мистицизм, который не приветствуется Церковью, или духовные миры, которые ему открылись?

Я не буду ставить диагноз сразу, и вообще я не занимаюсь здесь постановкой диагнозов. Но мне кажется, что мы должны оценивать художественную литературу именно с той точки зрения, что художник, писатель в ней восстанавливает переживания своих героев; что писатель не от своего имени говорит. И такого рода мистические произведения, еще более экстравагантные, есть не только у Тургенева, они есть, скажем, у Апухтина. (Вот еще одного поэта я вспомнил сейчас, о котором имеет смысл поговорить.) Апухтин писал прозу, и почти сплошь мистическую прозу, и другие писали. Но мне кажется, что здесь художник не столько рассказывает о своем собственном опыте, сколько о том, чтó переживают люди, и иной раз даже через художественный его анализ можно понять, в чем заключается и сам феномен, здесь описанный.

Большое Вам спасибо за Вашу просветительскую деятельность. Вот я подошла к шкафу, взяла два забытых сборника и теперь читаю. И буду читать.

Вот видите, Иннокентий Федорович Анненский был тоже интеллектуал, правда, не XVII века, как Сильвестр Медведев, а конца XIX – начала XX века. Директор Царскосельского лицея, последний из «царскосельских лебедей», как говорил Николай Гумилёв, блестящий переводчик Еврипида и других греческих писателей, очень тонкий и в высшей степени трагический поэт, интересный и оригинальный литературный критик – Иннокентий Анненский не так уж был неправ, когда сказал, что мы совсем не знаем Полонского и Фета, Майкова и Алексея Константиновича Толстого. Кстати говоря, о Толстом написал прекрасное исследование приснопамятный архиепископ Сан-Францисский Иоанн (Шаховской). И, безусловно, в тот день, когда мы будем говорить о Толстом – или все вечера, потому что этот поэт заслуживает нескольких вечеров, – мы почитаем и эту книгу владыки Иоанна.

Спасибо Вам за то, чтó Вы для нас делаете. Мне Ваша речь напоминает и речь, и темперамент, и страстность моего отца. Скажите, откуда Ваша страстность: от отца, от матери? Кто у Вас был такой страстный?

Да трудно сказать. Папа был человеком резким и очень быстрого ума. Он работал над какой-нибудь рукописью (он был математиком) не более четырех часов в день. Но после четырех часов работы за письменным столом он выходил уставшим до такой степени, как будто работал часов двенадцать. Вот таким, очень быстрым умом он обладал, очень насмешливым и резким; это был потрясающий собеседник и чрезвычайно интересный человек. И, конечно, многое я взял именно от него, многому у него научился. В частности, читать, и много читать, и внимательно читать он тоже меня приучал, с раннего детства читая нам с сестрой вслух. По вечерам он нас забирал к себе в комнату в нашем старом, разваливающемся доме (это была совершенно особая комната: с перекосившимся полом), сажал нас рядом с собой и читал нам вслух романы, повести, книги о путешествиях в экзотические страны, книги на исторические темы. И вот я думаю, что этими вечерами очень многое уже стало созревать в моем сердце, то, что сейчас мне помогает жить и дает в жизни силы.

Алексей Жемчужников: «Ранняя весна»

9 апреля 1997 года

Продолжается Великий пост, идет его пятая неделя. Сегодня вечером во всех храмах России читали канон Андрея Критского. Ну разве что в деревенских храмах его будут читать завтра утром – такая есть традиция в сельских храмах. В пятницу вечером мы будем петь акафист Матери Божьей и дальше день за днем приближаться к Страстной седмице. Великий пост – это особые службы, это особое настроение, это совершенно особое время года…

Среди русских поэтов, которые размышляли в своих стихах о Великом посте, выделяется Алексей Михайлович Жемчужников, друг Алексея Константиновича Толстого, участник литературных розыгрышей, которые затем выльются в сочинения Козьмы Пруткова. Поэт, увы, известный сегодня большинству читателей именно по этим литературным шаржам, вместе с тем человек очень глубокий и интересный. В отличие от Алексея Толстого, который считал себя представителем искусства для искусства, Жемчужников относил себя к гражданским поэтам, к поэтам народной темы. Уже в старости, в 1891 году, он в течение Великого поста пишет цикл стихов и стихотворений в прозе под названием «Ранняя весна». Именно об этом цикле мне хочется поговорить с вами сегодня. Итак, «Ранняя весна» Алексея Жемчужникова.

«Три последние года подряд я встречал весну в деревне. Казалось бы, что я как любитель природы должен радоваться, что мог следить шаг за шагом за постепенным ее оживлением; а между тем именно в пору ранней весны я тоскую по городу. Вторая половина марта возбуждает во мне особое духовное настроение, которое сильнее и глубже любви к природе. В это время я живо вспоминаю те давно минувшие годы, когда, мистически религиозный юноша, я жил в Петербурге и любил посещать великопостную службу».

Да, конечно, удивительна весна в деревне, когда пробуждается природа. Но есть в ранней весне что-то другое, нечто такое, что действительно, как говорит поэт, сильнее и глубже любви к природе. И это чувство, наверное, знакомо нам всем, не только верующим людям, но и неверующим. Чувство, когда природа пробуждается и, казалось бы, должен пробудиться вместе с нею человек, но он после зимы чувствует себя ослабевшим, авитаминоз дает о себе знать, какая-то особенная беззащитность, обостренное восприятие всего вокруг, повышенная ранимость – такова ранняя весна в жизни почти каждого из нас. В других странах этого нет, потому что в других странах нет такой тяжелой зимы, и весна наступает раньше, и цветы зацветают уже в марте. А мы на Руси в первые недели апреля чувствуем то, чего не сумели бы почувствовать в другое время года, потому что мы после зимы, истощенные и ослабленные, особо чувствительны, как некий тонкий физический прибор.

И поэтому пост на Руси – это совсем особое время. Такого поста нет ни у болгар, ни у румын, ни у греков, нигде больше. Такое бывает только в России, потому что в России мы в это время особенно ранимы и особенно чувствительны. «Бывало, – пишет далее Жемчужников, – на первой или на Страстной неделе выйдешь на улицу – обычной сутолоки не замечаешь; движение народонаселения – спокойное; пьяных, которых будет так отвратительно много после, в праздник, – вовсе не видно; везде слышится монотонный, приятно раздражающий звук железных лопат, соскабливающих мокрый снег с тротуаров; на солнечной стороне каплет с крыш; легко дышится мягким воздухом; и говоришь себе: постом великим пахнет;

И благовест над городом звучит;

Не радостный, обыкновенно в праздник

Сзывающий во все колокола;

Но медленным и тихим перезвоном,

Задумчиво и грустно с высоты

Он падает, слезам подобен крупным.

«Во храм иди! – так плачет этот звон. —

Сегодня там в молитвах поминают

Жестокие мучения и казнь

Учителя любви и милосердья».

И я иду, глубоких полон дум,

Страстям Христа с молитвой поклониться.

Я понимал, что значит для людей

Смерть на кресте Учителя благого:

То – мировой судьбы переворот!

Явленье в жизнь и чувств, и мыслей новых;

Между людьми падение преград;

Вознесено, что было в доле низкой,

Низвергнуто, что было высоко;

Исканье благ нетленных, жажда правды,

И торжество духовной красоты,

И сладость слез, неведомая прежде…»

Что оказывается особенно значимым для поэта в проповеди Иисусовой? – «Между людьми падение преград». Это замечание очень важно. Действительно, Христос пришел – и выяснилось, что люди самых разных племен, разных рас, собранные и живущие в самых разных местах земли, могут понять друг друга. Люди, согласно Ветхому Завету, некогда говорившие на одном языке, вот уже много тысячелетий говорят каждый на своем наречии – и не понимают друг друга, и зачастую не только не понимают, но и ненавидят друг друга. И вот приходит Иисус, и оказывается, что нет больше ни иудея, ни эллина, и все – и скиф, и эламит, и грек, и римлянин – братья[110], все могут понять друг друга, все нужны друг другу. Христос приходит и стирает грани между разными народами, разделяющие людей и противопоставляющие один народ другому. Христос приходит, и оказывается, что у человека больше нет врагов, потому что и врага можно полюбить, если ты веришь, а если ты кого-то любишь, то он уже не враг, он уже друг. Итак, приходит в мир Христос, начинает свою проповедь, и оказывается, что можно поверить – и у тебя врагов в этом мире больше не будет, кроме собственной лени, кроме собственной злобности и раздражительности, кроме собственного эгоизма. Приходит Христос – и оказывается, что бедный может понять богатого, а богатый бедного. Если мы верим в Иисуса, мы можем примириться друг с другом.

Приходит Христос – и оказывается, что люди культурные и образованные, интеллектуалы и ученые могут понять простого человека, который с трудом читает по складам или вовсе не умеет читать. Оказывается, что так называемый культурный уровень совсем не так важен и не так значим, если мы стали учениками Иисусовыми, если мы пошли вслед за Ним. Христос приходит – и те преграды, которые отделяют людей друг от друга – национальные, конфессиональные, имущественные, связанные с культурным уровнем и прочие – падают.

Человечество во встрече с Иисусом обнаруживает, что оно едино в Адаме, что библейский рассказ на первых страницах Книги Бытия о том, что всё человечество происходит от одной супружеской пары, – это не какая-то древняя сказка, а одна из главных правд нашей жизни. Христос приходит – и оказывается, что все мы, люди, населяющие землю, действительно одна семья, и поэтому апостол назовет Иисуса новым Адамом[111]. Христос приходит – и преграды, которые разделяют людей и противопоставляют одних другим, падают, как верно заметил это поэт Алексей Жемчужников.

Что открывает нам Его проповедь? Что открывает нам Евангелие? Что открывает нам та истина, которую возглашает Церковь? Жажда правды – вот с чем связано христианство, с точки зрения Жемчужникова. Правда – это не совсем то, что истина. Истина (ἀλήθεια по-гречески, veritas по-латыни) – это то, чтó есть действительно. А правда – это справедливость. Этим славянским словом в Евангелии обычно переводится греческое слово δικαιοσύνη. И я думаю, что каждый из вас сразу вспомнит слово правда по Нагорной проповеди. «Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся»[112].

К сожалению, очень немногие могут прочитать эту фразу на языке Евангелия, по-гречески, а вот если бы могли, то увидели бы в ней нечто удивительное. «Блаженны алчущие и жаждущие правды…» Так же, как и в русском языке, в греческом эти два глагола – жаждать и алкать (хотеть пить и хотеть есть) требуют при себе родительного падежа: жаждать (чего?) правды. А в Евангелии в этом месте слово δικαιοσύνη (правда или справедливость) стоит не в родительном, а в винительном падеже: блаженны алчущие и жаждущие (что?) правду. Почему так?

Любой, кто сколько-нибудь знаком с грамматикой, легко может дать ответ: «Потому что родительный падеж обладает так называемым партитивным характером». Что это значит? Жаждать или хотеть чего? Не всего хлеба, который есть на белом свете, а куска хлеба или батона хлеба. По-французски мы говорим обычно «du pain» с партитивным артиклем, или «de l’ eau», я хочу воды. Не просто «l’ eau», а «de l’ eau». Что обозначает это «de»? Что я хочу не всей той воды, которая есть в водопроводе, в реках, в морях и в океанах – нет, я хочу всего лишь стакана воды. И если бы слово правда здесь стояло в родительном падеже, то было бы ясно, что блаженны те, кто жаждут какой-то правды: для себя, для своих друзей, для своих близких – части правды для части людей. Но винительный падеж, употребленный здесь, говорит совсем о другом: блаженны те, кто жаждут правду, всю ту правду, всю ту справедливость, которая может быть осуществлена для всех во всемирном масштабе. Всю справедливость, какая ни есть, жаждет человек, и тогда он блажен.

Христос пришел не для того, чтобы облагодетельствовать кого-то некоей конкретной справедливостью. Он пришел для того, чтобы возбудить в нас именно жажду справедливости по отношению ко всем без исключения, правду и справедливость во всём и для всех.

О сладкие молитвенные слезы!

Я их знавал. Мне памятны оне.

Уж никогда я после так не плакал,

Как в юности восторженной моей.

На утренней заре духовной жизни

Я возлюбил учение Христа

И мыслию, и сердцем умиленным.

В те грубые бесправья времена

Один Христос смягчал людское сердце.

Он юного меня учил любить

Трудящихся и всех обремененных…

Чем был бы я на старости – как знать! —

Когда б в те дни евангельского слова

Не снизошла мне в сердце благодать…

«Чем был бы я на старости…» Да, действительно, это особая в нашей жизни страница – юность, и особенное явление – юношеская вера, религиозность семнадцатилетних. Без этого опыта встречи с Богом в семнадцать лет у человека зачастую крылья остаются подрезанными на всю жизнь. Без юношеской жажды Бога, без юношеских молитв, без чтения Евангелия в семнадцать лет человек иной раз на всю жизнь остается не собранным воедино.

«От юности моея мнози борют мя страсти (Антифон 4-го гласа), но Сам мя заступи и спаси, Спасе мой. Ненавидящие Сиона посрамистеся от Господа». Вот место из богослужебного текста, из пения на Утрене, которое вспоминает здесь Жемчужников, но только применительно не к богослужению, а к своей собственной жизни:

От юности сперва борола много

Меня страстей безумная тревога.

Потом ко мне, мечтательности враг,

Пришло чредой законной размышленье;

И, засорен отбросами сомненья,

Источник слез молитвенных иссяк.

Но, увлечен забвеньем ли преступным,

В холодное ль раздумье погружен, —

Лишь раннею весной заслышу звон,

Что падает, слезам подобен крупным,

Задумчиво и грустно с высоты, —

О молодость! в душе всплываешь ты;

И хочется тогда мне возвратиться

К утраченным раскаянья слезам;

И я иду в забытый мною храм

Страстям Христа с молитвой поклониться.

Опять под сводами церковными стою;

И сердце смягчено; и духа прибывает;

И совесть я блюду свободную мою

Пред Тем, Кто лишь хулы на Духа не прощает.

Стою среди толпы, склоняющейся в прах,

И чувствую: душа участьем к ней согрета,

Источник истины, любви, добра и света,

Один лишь Бог Христа – помощник ей в скорбях.

В надежде, что придут ей свыше утешенья,

Она лишь просит сил в страданьях и в борьбе;

И, с нею заодно, я полон умиленья

При пенье: «Господи! воззвах к Тебе»…

Для души, говорит Жемчужников, один лишь только есть источник «истины, любви, добра и света, один лишь Бог Христа – помощник ей в скорбях». Еще одна цитата из Часослова: «Господи Сил, с нами буди, иного бо разве Тебе помощника в скорбех не имамы; Господи Сил, помилуй нас». Эта песнь поется обычно в первые четыре дня Великого поста на так называемых мефимонах Повечерия, когда читается канон Андрея Критского. Жемчужников вспоминает об этом гимне, но опять-таки не в связи с богослужением, а в связи с опытом собственной жизни, и заканчивает этот фрагмент цитатой из Вечерни: «Господи, воззвах к Тебе, услыши мя!» Каждение совершается во время пения стихов на «Господи, воззвах» и стихир; затем вход с кадилом, «Премудрость. Прости», и поется «Свете тихий». Итак, словами «Господи, воззвах к Тебе» Жемчужников закончил шестой фрагмент своего поэтического цикла о Страстной неделе. И седьмой фрагмент:

Выносится в толпу святая плащаница.

Все расступаются, склоняясь перед ней.

Я слышу тихий плач. Заплаканные лица

Мне видны сквозь огни бесчисленных свечей.

Свершилось! Кончены предсмертные страданья.

Умерший на кресте, положен в гроб Христос.

И в песне клироса мне слышится рыданье,

И я роняю сам скупые капли слез…

Это последние минуты Вечерни в Великую Пятницу. Она служится обычно днем, часа в два пополудни. В конце Вечерни, когда спеты стихи и стихиры «Господи, воззвах», на середину храма выносится святая Плащаница. «Все расступаются, склоняясь перед ней. Я слышу тихий плач…» Да, больше ста лет прошло с тех пор, как написал Жемчужников эти стихи, а всё так и сегодня: «Свершилось!» – слова Иисуса на Кресте, Его последние слова, согласно Евангелию от Иоанна. «Умерший на кресте, положен в гроб Христос». Вечерня Великой Пятницы посвящена этому событию – Положению во Гроб.

Благодарю мое задумчивое детство

И юность пылкую мою благодарю;

Я не растратил их духовного наследства,

Я прежним пламенем порой еще горю.

Но я – отжившего потомок поколенья…

О, прежде чем придут последние мгновенья, —

Тот дух евангельский пусть овладеет мной,

Что веял благостно мне раннею весной!

И мой к могиле путь, среди житейских терний,

Тогда бы озарил свет тихий, свет вечерний.

Последняя цитата из Вечерни: «Свете Тихий святыя Славы Безсмертнаго Отца Небеснаго, Святаго Блаженнаго, Иисусе Христе, пришедше на запад солнца, видевше свет вечерний (вот два последних слова из стихов Жемчужникова. – Г.Ч.), поем Отца, Сына и Святаго Духа Бога».

Мне представляется, что тот стихотворный цикл, который я вам прочитал сейчас, – это очень ценный опыт переживания своей личной веры в жизни, опыт, которого часто нам не хватает сегодня. И как это замечательно, что есть поэты прошлого, которые могут поделиться с нами своим опытом веры…

Отец Георгий, я хочу Вас поблагодарить за выбранную тему. Очень приятно было узнать, что один из авторов Козьмы Пруткова был таким деятельным христианином. Повторите, пожалуйста, название сборника, по которому Вы читали. Мне хотелось бы поподробнее познакомиться с творчеством этого поэта.

Оба автора Козьмы Пруткова: и Алексей Михайлович Жемчужников, и Алексей Константинович Толстой – были людьми и верующими, и очень глубокими, и тончайшими лириками. И как лирика Алексея Толстого, так и лирика Алексея Жемчужникова – это настоящая сокровищница человека, который своими интимнейшими переживаниями щедро делится с читателем.

Я цитировал стихотворения Жемчужникова по книге «Стихотворения» в двух томах; это первый том, издание четвертое, дополненное, Санкт-Петербург, типография Стасюлевича, Васильевский остров, 5-я линия, дом 28. Издана книга в 1910 году. Боюсь, что в дальнейшем Жемчужников издавался только в виде избранных произведений. По-моему, я даже видел книжечку в Малой серии «Библиотеки поэта». Но, оказывается, Жемчужников есть и в Большой серии «Библиотеки поэта», издание 1963 года. Большая серия – это почти научное издание, поэтому есть надежда, что там цикл «Ранняя весна», который я вам читал сегодня, опубликован. Но вообще, конечно, когда при советской власти издавали русских поэтов XIX века, старались стихи на темы Евангелия, стихи, в которых поэты делятся с нами опытом своей веры, исключать из собраний их сочинений. Поэтому не знаю, есть ли там эти стихи.

Если вы помните, Чацкий у Грибоедова говорит: «Когда в делах – я от веселья прячусь, когда дурачиться – дурачусь. А смешивать два эти ремесла есть тьма охотников, я не из их числа». И оба поэта, о которых сегодня зашла речь: и Алексей Жемчужников, и Алексей Толстой – умели и дурачиться, и быть серьезными. И если они весело дурачились, когда писали сочинения Козьмы Пруткова, то в остальных своих сочинениях они были и серьезными, и глубокими, и, главное, исключительно честными поэтами и людьми.

Когда я задумываюсь о том, чем все-таки больше всего характеризуется Алексей Константинович Толстой, то прихожу к выводу: своей честностью. А Жемчужников, наверное, еще более честный человек, чем Толстой. Поэтому, хотя стихи Алексея Жемчужникова, с точки зрения поэтического мастерства, может быть, и не всегда соответствуют тем требованиям, которые сегодня мы с вами предъявляем к поэзии, но в силу их честности это, конечно же, потрясающий документ человеческой веры.

Мне хотелось бы знать, писал ли кто из наших православных священников стихи. Просто я никогда не слышал ничего, кроме известного четверостишия митрополита Филарета.

Ну, во-первых, Филарет написал не одно только четверостишие, у святителя Филарета много стихов. Кроме того, из наших почти современников в XX веке писал стихи в течение всей своей жизни и издавал их владыка Иоанн (Шаховской), архиепископ Сан-Францисский, – замечательный богослов, ученый и действительно удивительный русский поэт XX века, один из наиболее тонких мыслителей русского зарубежья и, может быть, один из наиболее тонких русских поэтов XX века. Писал стихи и архиепископ Херсонский Иннокентий (Борисов), который составлял акафисты, в частности тот акафист Страстям Христовым, который мы читаем во время Пассий воскресеньями Великого поста по вечерам. Так что он составлял и богослужебные песнопения, он был и замечательным проповедником, и толкователем Священного Писания, но он и писал стихи.

Был в Москве протоиерей Александр Державин. Он тоже писал замечательные стихи, но уже при советской власти, и они довольно широко распространялись в рукописях по Москве. Стихи отца Александра Державина любили многие прихожане. Мне вспоминаются сейчас и многие другие священники, которые были поэтами. Одни это скрывали, другие об этом говорили прямо и публиковали свои стихи. Так что такая тема вполне возможна – поэзия в жизни русского духовенства.

Пока я говорил, я вспомнил еще одного поэта, поэта-епископа, поэта-богослова – я имею в виду Григория Назианзина, которого мы почитаем. Он находился под огромным влиянием гомеровской поэзии и красоты гомеровского языка. И так бывает иногда интересно читать Григория Назианзина, когда он соединяет простоту евангельского текста с удивительной поэзией гомеровских слов, гомеровских конструкций, самого стихотворного размера. Ну, а вообще греки, которых мы почитаем сегодня как святых, все были поэтами.

Прокомментируйте, пожалуйста, Второе послание Коринфянам, глава 4: «Всегда носим в теле мертвость Господа Иисуса, чтобы и жизнь Иисусова открылась в теле нашем. Ибо мы, живые, непрестанно предаемся на смерть ради Иисуса, чтобы и жизнь Иисуса открылась в смертной плоти нашей»[113]. Лично я понимаю это так, что мы в своих тяготах должны нести то, что нес Иисус на Кресте: и муку, и печаль. А можно эту фразу понять еще так, что когда человек болеет очень долго, часто, то он как бы разделяет страдание со Христом?

Я боюсь говорить о болезнях в этом аспекте, потому что каждый человек болеет по-разному. Для одних болезнь – это груз, это беда, это что-то, что ломает его жизнь, а для других болезнь – это дар. Есть люди, которые умеют благодарно принимать свою слабость, свою физическую немощь, через это понимая, что на самом деле не в силе и не в здоровье главное, что можно быть человеком, совершенно больным физически и абсолютно здоровым духовно и обогащать других, несмотря на свои физические немощи. Я много знал людей очень больных, умирающих и при этом абсолютно здоровых внутренне. И часто бывает наоборот: человек совершенно здоров, а жизнь его не клеится и не строится, и внутренне этот человек абсолютно больной. Поэтому о болезнях – это разговор особый. Что же касается мертвенности и смерти Иисусовой, которую, конечно же, очень важно носить в сердце, то я продолжу то, о чем начал было говорить, но потом меня перебил кто-то из наших корреспондентов.

Очень важно взять в эти дни, в оставшиеся две с небольшим недели Великого поста, и прочитать: из Евангелия от Матфея две главы (26-ю и 27-ю), из Евангелия от Марка (14-ю и 15-ю), из Евангелия от Луки (22-ю и 23-ю), наконец, Евангелие от Иоанна (фактически почти всё, может быть, кроме двух последних глав, которые оставить на Пасху, начиная с 13-й по 20-ю главу). Вот если мы сейчас попытаемся, вчитываясь в эти тексты, стать свидетелями того, чтó происходило тогда в Иерусалиме, если мы поймем, что слова «А вы свидетели сему»[114] адресованы не только апостолам, но и нам с вами, всем без исключения, – тогда, наверное, просто вчитываясь молитвенно в это евангельское повествование, мы с вами поймем, что такое – носить в сердце мертвость нашего Господа. И мы поймем, что тогда действительно Он Сам открывает нам, что такое жизнь.

Отец Георгий, скажите, если человек не постился, может ли он причащаться во время поста?

Я не знаю, как во время поста, но что касается Пасхи, то откройте Слово огласительное Иоанна Златоуста и почитайте, чтó говорит этот великий святитель: «Придите, – он говорит, – трапеза готова для всех. Придите сюда, постившиеся и не постившиеся». Я Вас призываю прямо сегодня найти Огласительное слово. В нескольких календарях для семейного чтения за 1997 год оно напечатано на Пасху, иногда в молитвословах печатается, в Журнале Московской патриархии печаталось несколько раз, в календарях церковных – найдите. Не сегодня – так завтра или послезавтра прочитайте Огласительное слово Иоанна Златоуста, то Слово, которое обычно священник читает во время пасхальной службы в конце Утрени, перед началом Литургии. Прочитаете – и Вы увидите, что там даны ответы на очень многие вопросы, которые уже нами поставлены. И на те вопросы, которые мы с вами еще не успели поставить, там тоже дает ответы наш замечательный святитель Иоанн Златоуст, наш удивительный собеседник и составитель той Литургии, которая нами совершается вот уже тысячу шестьсот лет.

В том стихотворном цикле «Ранняя весна», который мы читали с вами сегодня, Жемчужников говорит об опыте юношеской веры. И я в начале передачи уже говорил о том, что опыт юношеской веры абсолютно бесценен. Непонятно зачастую, чтó станет с человеком, если он этот опыт детской и юношеской веры не пережил. А мы с вами во многих случаях все-таки пришли к Богу, пришли к православной вере, пришли ко Христу уже взрослыми, если не пожилыми. Возникает вопрос закономерный, очень важный, животрепещущий для многих сегодня: «Что делать?» Вы знаете, это мы пришли ко Христу, когда нам было кому сорок, кому пятьдесят, кому шестьдесят пять, кому семьдесят. А Христос пришел к нам, когда мы были маленькими детьми. Христос пришел к нам, когда мы еще лежали в кроватке и гулили. Христос приходил к нам, когда мы с вами бегали по летнему лугу в пять или в семь лет. Христос приходил к нам, когда мы впервые читали Пушкина и Лермонтова. Христос приходил к нам, когда нам было пятнадцать, и семнадцать, и двадцать, и двадцать пять…

Если мы начнем вспоминать какие-то мгновения в жизни, когда мы что-то чувствовали, но не знали только, чтó это, то окажется, что у каждого из нас – и в детстве, и в юности, и в более позднем возрасте – были моменты удивительной встречи со Христом, были моменты удивительного прикосновения к Богу именно через опыт Иисуса. Мы только не догадывались, что Он невидимо находился в это время рядом с нами. Поэтому сегодня задача для очень многих заключается в том, чтобы, вспоминая детство и юность, вспоминая далекие годы, понять, что они были вовсе не атеистическими, они были вовсе не безбожными. Христос присутствовал в жизни каждого, но только тогда многие из нас не знали, что это Он. Вот Алексею Михайловичу Жемчужникову повезло. Он знал тогда, что это Христос. Поэтому сумел впоследствии оставить те стихотворные воспоминания о юности, которые мы с вами читали сегодня. И мне тоже так же повезло, но далеко не всем, повторяю.

Христос с колыбели, буквально с первого мгновения жизни присутствует в жизни каждого из нас. Я прошу вас, мои дорогие друзья, никогда не забывать об этом, потому что, когда мы говорим: «Христос посреди нас!» – это не форма этикетного приветствия православных людей во время Литургии, а главная правда нашей жизни, правда, которая делает нашу жизнь по-настоящему богатой, по-настоящему радостной, делает нас по-настоящему открытыми друг другу, и Богу, и миру.

«Отлучение» Льва Толстого от Церкви

9 июля 1996 года

Вчера мне пришлось говорить с одной почти уже девяностолетней женщиной, которая пожаловалась в разговоре на то, что ее правнучка, которой по школьной программе положено читать «Войну и мир», не хочет читать Льва Толстого, ей это не интересно. А вот сама она взяла «Войну и мир» и читает. У меня не было с собой вчера «Войны и мира», но, пока я вечером пытался заснуть, я стал вспоминать отдельные места романа и в очередной раз убедился, до какой степени он мне близок, до какой степени мне дорог и нужен толстовский текст. И в самом деле, наверное, мало кто так умел, изображая людей, доходить до сердцевины человеческого «Я», как умел это делать Толстой.

В воспоминаниях о святом архиепископе Луке (Войно-Ясенецком) сохранились свидетельства о том, что будущий владыка в юности написал Льву Николаевичу Толстому большое письмо. Это письмо удалось обнаружить в архиве Льва Толстого Николаю Павловичу Пузину, который впоследствии его опубликовал. Будущий архиепископ и знаменитый хирург рассказывает Льву Николаевичу в этом письме о своем духовном кризисе.

«Меня сильно тянет к живописи, – пишет Валентин Войно-Ясенецкий. – Я ездил в Петербург, чтобы поступить в Академию художеств, поступил затем в университет, ездил в Мюнхен этой осенью, чтобы учиться живописи, но нигде не мог учиться, потому что я очень глубоко поверил в то, что только в любви счастье и смысл жизни. И для меня стало невозможно отдавать годы на подготовку к жизни, когда я знаю, что единственно нужное – это поставить себя в такое отношение к людям, чтобы мог я развивать в себе любовь, чтобы была пища живой душе. И как художнику мне невыносимы академии, где нет радостной работы и любимое дело тяготит: меня слишком тянет любоваться живыми людьми и учиться у них. И вот теперь я знаю: в деревнях голодают люди, и мне нужно ехать к ним, чтобы помочь, поучиться у них. Чтобы сделать это, я должен нанести удар моей матери; неделю назад сошла с ума моя сестра (однолетка): шесть месяцев она была тяжело больна, после чего, в начале января этого года, бросилась из окна третьего этажа. Когда я сказал матери о своем намерении ехать в деревню, она сказала, что это убьет ее. Мою уверенность в том, что я буду полезен в деревне, она считает детскими бреднями. Она говорит, что учение Христа можно было исполнять только в прежние времена, что гораздо лучше будет, если я останусь в Киеве, соберу денег и отправлю в “Комитет”…» «Что делать?» – спрашивает будущий хирург и будущий святой у Льва Толстого.

Увы, ответ Толстого, письмо, которое возил с собой архиепископ в ссылку на Север, в Заполярье, до нас не дошло, потому что во время одного из обысков оно было у владыки Луки отнято работниками НКВД. Пузин пытался найти черновик ответа в архиве Толстого, но не обнаружил его там. Поэтому мы не знаем, чтó ответил на это письмо будущему владыке Лев Николаевич. Мы знаем только, что, уже став врачом и профессором, в 1913 году Валентин Феликсович Войно-Ясенецкий писал о Толстом: «Лев Толстой был для меня в полном смысле слова духовным отцом. Его нравственную философию я воспринял как близкую мне истину, под его влиянием решил труднейший для меня выбор между живописью и медициной, определил свой жизненный путь и свое отношение к окружающему. Величайшая художественная ценность произведений Толстого находится в теснейшей связи с их неисчерпаемой моральной глубиной»[115].

Итак, в этом письме Войно-Ясенецкий сообщает, что под влиянием Толстого он сделал выбор между живописью и медициной. Но ведь в письме, которое я только что цитировал, речь идет не о выборе между живописью и медициной, а о выборе между живописью и поездкой в деревню для того, чтобы там не врачом быть, а просто помогать крестьянам. Отсюда возникает, естественно, мысль: не Лев ли Николаевич натолкнул будущего нашего святого на мысль идти учиться медицине? Мне кажется, что именно об этом говорит в письме 1913 года архиепископ Лука, когда пишет, что Толстой помог сделать ему выбор, Толстой подсказал ему путь – тот самый Толстой, который в 1901 году был отлучен от Церкви, был официально объявлен Святейшим Синодом врагом православия и нехристианином.

Толстой, которого владыка Лука называет своим духовным отцом, отлучен. И если к этому факту подходить с точки зрения узко-канонической, то, наверное, правы были архиереи, потому что, действительно, своими философско-богословскими сочинениями, своими размышлениями о религии Толстой поставил себя вне Церкви и за это был отлучен, за это был официально признан находящимся вне Церкви, и через девять лет на основании этого ему было отказано в церковном погребении. Но ведь не один Толстой в это время в России поставил себя вне Церкви своими рассуждениями, а отлучен был один Толстой. Ведь не один только Толстой высказывал в своих сочинениях идеи, несовместимые с христианской верой, но только одному Толстому было отказано в церковном погребении. В этом есть какой-то парадокс.

В отлучении Толстого мне видится страшная ошибка, совершенная тогда Синодом, потому что этим решением от Церкви был отлучен не Толстой – этим решением Синода была отлучена от Церкви российская молодежь, причем не простая, а ищущая, жаждавшая правды, а значит – жаждавшая Бога. Она, естественно, выбрала Толстого, выбрала автора «Войны и мира». Подчеркиваю, не автора тех религиозно-философских сочинений, которые мало кто читал, и как теперь читающий русский народ их не знает, так и тогда не знал. Нет, молодежь начала XX века восприняла отлучение Толстого как личное оскорбление. Из Церкви после этого ушли тысячи людей. Тысячи и тысячи лучших русских молодых людей покинули Церковь для того, чтобы быть с Толстым, а не с теми, кто захлопнул перед ним двери храма. И, быть может, я сейчас скажу несколько парадоксальную фразу, но я ее все-таки скажу.

Кто знает, как пошла бы история дальше, если бы не был отлучен от Церкви Толстой, если бы не поссорилась тем самым Церковь с российской молодежью начала века, не оттолкнула бы ее, не швырнула бы ее тем самым в объятья материалистической мысли, марксизма и других, новых тогда политических и философских течений? Ведь если быть до конца откровенным, то примирение интеллигенции с Церковью и с церковной истиной состоялось только после революции, в Париже, во времена митрополита Евлогия, а у нас на Руси – во время страшных гонений в 1920-е и 1930-е годы, и то лишь отчасти. Страшная ошибка была совершена Синодом в 1901 году, когда Толстой, подчеркиваю, не единственный человек на Руси того времени, отрицавший церковное учение, был от Церкви отлучен.

При этом именно Толстой как никто другой искал в своей художественной прозе религиозный смысл жизни, искал Бога и показывал нам Его присутствие в жизни людей. Когда читаешь «Войну и мир», когда проживаешь жизнь вместе со старым князем Болконским, с княжной Марьей, с Наташей Ростовой, с другими героями, чувствуешь Божье присутствие в их, а следовательно, и в своей жизни буквально на каждой странице.

Примерно через год после смерти Толстого Бердяев напишет: «Несколько поколений русских людей прошло через Толстого, росло под его влиянием, и влияние это не дай Бог отождествить с “толстовством” – явлением очень ограниченным. Без толстовской критики и толстовского искания мы были бы хуже и проснулись бы позже. Без Льва Толстого не стал бы так остро вопрос о жизненном, а не риторическом значении христианства. Ветхозаветная правда Толстого нужна была изолгавшемуся христианскому миру. Знаем мы также, что без Льва Толстого Россия немыслима и что Россия не может от него отказаться. Мы любим Льва Толстого, как родину». Так писал Бердяев в 1911 году. Он потом вернется к этой мысли в «Самопознании», где напишет: «С “Войной и миром” связано для меня чувство родины».

О том же писал, только немного в других словах, и отец Сергий Булгаков: «Можно ли выразить в слове наши чувства при утрате Толстого, когда едва ли не с молоком матери начали мы всасывать в себя те самые органические соки, проводником которых было и его творчество; когда оно близко и неотделимо от нас, как семья, как родина, как родная природа? Поэтому немного найдется русских людей, которые бы не имели в себе частицы Толстого, даже его не зная». И дальше отец Сергий делает очень важный вывод. «Подобно Гоголю и Достоевскому Толстой всю свою писательскую деятельность подчинил интересам религии, и здесь обнаружилась в нем уже христианская стихия русской души, искание “единого на потребу”, жажда вечности и Бога. <…> Толстой стоит пред миром как живой символ религиозных исканий, как свидетель религии в нашу эпоху небывалого торжества механистического мировоззрения…»[116]

Мне представляется, что величие дела Льва Толстого, с формальной точки зрения порвавшего с Церковью и заявившего о себе как о нехристианине, заключается в том, что он поставил вопрос о религиозном смысле жизни перед миллионами читающих людей в России; что он разбудил в наших сердцах жажду по Богу. «Желает и скончавается душа моя во дворы Господни»[117], читаем мы в Псалтири. И в другом месте: «Имже образом желает елень на источники водныя, сице желает душа моя к Тебе, Боже. Возжада душа моя к Богу Крепкому, Живому»[118]. Вот эту жажду, о которой говорит нам Священное Писание, Толстой разбудил в спящем русском обществе, в той читающей публике, которая в основной массе ушла уже к тому времени из Церкви и жила, будучи формально православной, как бы и вне Бога, вне Церкви. Без Толстого, говорил Бердяев, этот вопрос, быть может, встал бы гораздо позже или вовсе не встал. Толстой пробуждал мир, религиозно заснувший и омертвевший.

Да, Толстой отрицал Божество Христово. Но он обратил наше внимание на Его человеческую природу и тем самым спас нас от того стихийного монофизитства, в которое мы впадали, когда видели во Христе Иисусе только Бога, но не Человека. Толстой принес себя в жертву и дал себя объявить еретиком, дал себя официально объявить оставшимся вне Церкви. Но он вернул нас к халкидонскому исповеданию, о котором мы уже забыли. Толстой напомнил нам о Христе как о Человеке, при том что сделал он это, конечно, не в своих религиозно-философских сочинениях, не в своем «евангелии», которое до сих пор остается памятником того, как не надо обращаться со Словом Божьим, – но в своем художественном творчестве, в своих романах и повестях.

Удивительно важным представляется мне этот вывод – вывод, который почти одновременно сделали два замечательных наших мыслителя: отец Сергий Булгаков и Николай Александрович Бердяев. Вывод этот подтвердил своими размышлениями о Льве Николаевиче, о его творчестве святой архиепископ Лука – человек, считавший себя обязанным Толстому лично, человек, спрашивавший, как жить дальше, не у кого-то, а именно у Льва Толстого; человек, которого мы радостно почитаем в лике святых и, обращаясь к которому, восклицаем: «Святителю, отче Лука, моли Бога о нас». Вот кто, мне кажется, выступает сегодня на процессе Льва Толстого перед Синодом, принявшим в 1901 году свое трагическое решение, и говорит: быть может, он и рвал с христианством, но через этот его бунт мы пришли в Церковь.

Церковная расправа над Толстым нанесла огромный ущерб нашему духовному здоровью, потому что через это событие вне Церкви оказались замечательные люди – люди, которые не смогли простить Церкви того, что она оттолкнула от себя Льва Толстого. Но святитель Лука в документах, о которых я вам сейчас рассказал, кажется, решил этот вопрос и в пользу Церкви, и в пользу веры нашей, и в пользу Христову, и в пользу смиренного бунтаря, удивительного писателя и человека, нам бесконечно дорогого, – Льва Николаевича Толстого.

Что Вам известно из опубликованных источников кроме Булгакова и Бердяева? Мнение Синода, иерархов, старцев Оптиной пустыни… Что Вы можете сказать о связях: Толстой и Ленин, Толстой и революция, Толстой и тысячи расстрелянных священников?..

Я не пойму, при чем тут Ленин. Ленин был принципиальным сторонником насилия, теоретиком насилия; Лев Николаевич, наоборот, был пламенным сторонником ненасилия. Лев Николаевич был абсолютно нетерпим к любой форме насилия, и учение Толстого с марксистской теорией ничего общего не имеет. Более того, Александр Борисович Гольденвейзер, знаменитый наш пианист и друг Льва Толстого, утверждает, что будущий отец Сергий Булгаков именно под влиянием Толстого порвал с марксизмом. Ведь Вы знаете, наверное, что Сергей Николаевич Булгаков первоначально был сторонником марксистской философии, марксистского мировоззрения. Он несколько раз ездил в Ясную Поляну, подолгу говорил с Львом Николаевичем, и, как считает Александр Гольденвейзер, именно эти разговоры привели к тому, что Булгаков порвал с марксизмом и стал православным христианином.

Было ли Второе Пришествие? Если было, то когда и где?

Как Вам сказать… Слово παρουσία, которое мы часто переводим как «пришествие», по-гречески означает одновременно и «присутствие». И когда нам воскресший Христос в последнем стихе Евангелия от Матфея говорит: «И Аз с вами есмь во вся дни до скончания века»[119], – это значит, что сейчас мы как раз живем в измерении Второго Пришествия, поскольку Он здесь, с нами, «во вся дни», там, «где двое или трое собраны во Имя Его»[120]. И если Христос, невидимый, но реальный, присутствует в нашей жизни, значит, мы живем в условиях парусии, то есть пребывания Его, или пришествия.

Дух Святой дышит где хочет, даже в неверующих. Толстой был еретик, но он же был и святой. Так же и безбожник ведь может быть святым?

Вот! Вы сейчас сказали, кажется, в высшей степени парадоксальную, но верную вещь. Да, действительно, Толстой был еретик; и да, действительно, Толстой был святой. Толстой был страшным путаником в своих философских воззрениях, но этот же страшный путаник через свое творчество и через свою жизнь привел к Богу тысячи людей. Он разбудил сердца русских людей. Как Бердяев говорит, спящий народ был разбужен толстовским творчеством. Мир, религиозно заснувший и омертвевший, почувствовал Бога благодаря тому, что с ним заговорил через свои произведения Лев Николаевич.

Итак, мне представляется, что очень важно сегодня нам с вами говорить именно о религиозном смысле творчества Толстого и именно под этим углом зрения перечитать и «Войну и мир», и многие другие его произведения по той простой причине, что сегодня, когда мы, верующие и неверующие, пересматриваем наше отношение к культуре с точки зрения Церкви, мы можем невзначай отказаться от Толстого. А это будет непоправимой ошибкой.

Моя бабушка, старообрядка, говорила: «Врачи первыми в Царство войдут». Ей возражали: «Как же? Ведь они безбожники». А она отвечала: «А всё равно войдут».

Всё равно войдут по добрым своим делам. И Лев Николаевич Толстой тоже был одним из таких безбожников, но безбожником, который целый народ повернул к Богу и до сих пор разворачивать продолжает. Потому что я знаю очень многих людей и среди русских, и среди иностранцев, которые через «Войну и мир» пришли в Православную Церковь или к православному миросозерцанию.

Что Вам известно о мнении церковных деятелей кроме Сергия Булгакова по поводу отлучения Льва Толстого, и есть ли публикации на эту тему современных богословов? Каково мнение Церкви?

Когда Лев Николаевич Толстой умирал в Астапове, туда специально приехал из Оптиной пустыни старец Варсонофий. Но беда заключалась в том, что его не пустили к умирающему Льву Толстому. Писателя плотным кольцом окружили «толстовцы» и очень боялись, что он совершит в последние дни своей жизни какой-нибудь шаг, который разрушит тот образ писателя и мыслителя, что они создали. И не смог поэтому старец Варсонофий прорваться к умирающему Льву Николаевичу. Но если он туда приехал, значит, привел его туда Господь? Значит, он пришел для того, чтобы важное что-то сказать умирающему писателю? Мне кажется, что его присутствие, пусть несостоявшаяся, но встреча со Львом Николаевичем в Астапове, говорят нам о многом. Наверное, это и есть мнение Церкви, выраженное ее святым, прославление которого уже не за горами (я говорю о старце Варсонофии).

Итак, что касается мнения о Толстом людей церковных, то все, в большинстве своем, русские люди любят Толстого, читают его и перечитывают. Я ни с кем никогда не сталкивался, кто бы не высказывал своего недоумения по поводу отлучения. Люди церковные и самые разные обычно говорили: «Ну да, поставил себя Толстой вне Церкви, но разве один только Толстой? Ведь таких же были тысячи. А отказали в церковном погребении только Льву Толстому. Странно как-то. И все-таки ведь Толстой же так пламенно искал всю жизнь в своем творчестве религиозный смысл жизни». Так говорили и говорят верующие люди. И, кроме нескольких сердитых мальчиков, я не встречал ни одного человека, который бы швырнул в Толстого камень.

Я хочу рассказать о себе. Я пришел к вере именно благодаря книге Толстого «Круг чтения. Мысли на каждый день». Я находился в очень тяжелом состоянии после совершенного греха, и вот именно эта книга открыла мне истину. Спасибо.

Спасибо Вам. Я тоже, бывало, читал «Круг чтения» почти каждый день. Была у меня одна приятельница, слепая старушка, которая любила эту книгу. И всякий раз, когда я у нее бывал (а иногда я в ее семье жил по три-четыре дня, даже по десять дней и по две недели), я каждый день читал ей «Круг чтения» и «Мысли на каждый день» Льва Николаевича Толстого, вместе с Евангелием. И надо сказать, что это была очень хорошая школа, по-настоящему большая школа богомыслия. Толстой ведь в христианстве видел не мировоззрение, а саму жизнь. И именно от чисто риторических проблем к жизненным обратил нас, христиан России, Лев Николаевич Толстой. Так бывает, что человек, формально с Церковью порвавший или формально к Церкви никогда не относившийся, вдруг своим делом обращает ко Христу людей.

Насколько я Вас понимаю, Вы полностью расходитесь с мнением Иоанна Кронштадтского в отношении Толстого.

Мы все имеем право на свое личное мнение. Да, отец Иоанн Кронштадтский был настроен по отношению к Толстому достаточно резко. Достаточно резко был настроен по отношению к Толстому и старец Алексий из Зосимовой пустыни. Но я вам привел мнение другого святого – Луки (Войно-Ясенецкого), архиепископа Симферопольского и Крымского. Он относился к Толстому несколько иначе и, повторяю, называл его своим духовным отцом. Так и в прошлом Иосиф Волоцкий во многом расходился во взглядах с Нилом Сорским, и многие другие, теперь святые, спорили друг с другом и опровергали взгляды друг друга. Поэтому Ваша реплика еще абсолютно ни о чем не говорит. Но мне хочется подчеркнуть, что без Толстого мы были бы другими. И я абсолютно уверен, что «Война и мир» – это та книга, без которой нам нельзя, без которой просто невозможно. И я ни за что не отдам Толстого языческой культуре – Лев Николаевич Толстой принадлежит христианской культуре, церковной культуре, принадлежит нам, и мы его никому и никогда не отдадим. И не отдадим его на растерзание тем ревнителям не по разуму, которые видят в нем только еретика. Как удивительно правильно сказал один из сегодняшних слушателей, да, он был еретик, но этот еретик был и святым тоже. Разве нельзя назвать святым, разве можно не назвать святым того, кто тысячи и тысячи людей заставил задуматься о Боге?..

16 июля 1996 года

Сегодня мне хотелось бы продолжить разговор, который я начал в прошлый вторник, – разговор о Льве Николаевиче Толстом. Великий писатель, свидетель того, что зло – это боль, и боль прежде всего для того, кто является носителем этого зла. Человек, который впервые в истории прямо заговорил о ненасилии как о проблеме, которая должна встать перед обществом; психолог, как никто глубоко открывший суть человеческого «Я», уникальность, неповторимость человеческой личности и показавший это на конкретных примерах, – я имею в виду и Наташу Ростову, и князя Андрея, и Пьера, и Элен, и Долохова, и княжну Марью; Каренина, Анну, Стиву, Долли… Ведь это всё не просто литературные герои, это живые люди.

Архиепископ Иоанн Сан-Францисский очень много писал и размышлял о Толстом, посвятил ему большую книгу. В своей книге он приводит то место из «Войны и мира», где рассказывается, как жители покидают Москву. Граф Ростов говорит своей жене: «“Знаешь, ma chère, я вот что хотел тебе сказать… ma chère графинюшка… ко мне приходил офицер, просят, чтобы дать несколько подвод под раненых. Ведь это всё дело наживное; а каково им оставаться, подумай!.. Право, у нас на дворе, сами мы их зазвали, офицеры тут есть. Знаешь, думаю, право, ma chère, вот, ma chère… пускай их свезут… куда же торопиться?..” – Граф робко сказал это, как он всегда говорил, когда дело шло о деньгах. Графиня же <…> приняла свой покорно-плачевный вид и сказала мужу: “Послушай, граф, ты довел до того, что за дом ничего не дают, а теперь и всё наше – детское состояние погубить хочешь”».

Графиня не хочет оставлять добро в Москве и возражает: «“На раненых есть правительство. Они знают. Посмотри: вон напротив, у Лопухиных, еще третьего дня всё дочиста вывезли. Вот как люди делают. Одни мы дураки. Пожалей хоть не меня, так детей”. Граф замахал руками и, ничего не сказав, вышел из комнаты».

И тут Наташа отошла к окну и задумалась. В ее душе, говорит владыка Иоанн, что-то стало совершаться.

Берг сидел подле графини и родственно-почтительно утешал ее. Граф с трубкой в руках ходил по комнате, когда Наташа, с изуродованным злобой лицом, как буря ворвалась в комнату и быстрыми шагами подошла к матери.

«– Это гадость! Это мерзость! – закричала она. – Это не может быть, чтобы вы приказали. <…> Маменька, это нельзя; посмотрите, что на дворе! Они остаются!..

– Что с тобой? Кто они? Что тебе надо?

– Раненые, вот кто! Это нельзя, маменька; это ни на что не похоже… Нет, маменька, голубушка, это не то, простите, пожалуйста, голубушка… Маменька, ну что нам-то, что мы увезем, вы посмотрите только, что на дворе… Маменька!.. Это не может быть!..

Граф стоял у окна и, не поворачивая лица, слушал слова Наташи. Вдруг он засопел носом и приблизил свое лицо к окну.

Графиня взглянула на дочь, увидала ее пристыженное за мать лицо, увидала ее волнение, поняла, отчего муж теперь не оглядывался на нее, и с растерянным видом оглянулась вокруг себя.

– Ах, да делайте, как хотите! Разве я мешаю кому-нибудь! – сказала она, еще не вдруг сдаваясь.

– Маменька, голубушка, простите меня!

Но графиня оттолкнула дочь и подошла к графу.

– Mon cher, ты распорядись, как надо… Я ведь не знаю этого, – сказала она, виновато опуская глаза.

– Яйца… яйца курицу учат… – сквозь счастливые слезы проговорил граф и обнял жену, которая рада была скрыть на его груди свое пристыженное лицо.

– Папенька, маменька! Можно распорядиться? Можно?.. – спрашивала Наташа. – Мы все-таки возьмем всё самое нужное… – говорила Наташа.

Граф утвердительно кивнул ей головой, и Наташа тем быстрым бегом, которым она бегивала в горелки, побежала по зале в переднюю и по лестнице на двор».

«Началось преображение мира», – говорит, заканчивая эту обширную цитату, владыка Иоанн. И дальше архиепископ Сан-Францисский замечает. «Никто здесь не говорит “моральных” слов. Автор не философствует о Боге, не говорит о любви. А Бог – тут, и любовь тут, ибо автор думает лишь о правдивости художественной своей речи. Он не “сочиняет”, он правдиво говорит о жизни и открывает самую жизнь».

И таких мест, как это, у Толстого великое множество – когда мы видим, как Христос входит в жизнь человеческую и как преображает ее, как на этих страницах «Войны и мира», где вначале все несчастны: и Наташа, и графиня, и граф, и все остальные, – а в конце все бесконечно счастливы. Потому что вместе с Наташей в комнату графини вошел Христос, и чудо произошло.

И этот человек, Лев Николаевич Толстой, который так чувствовал Божье присутствие и так рассказывал об этом в своих книгах, создает вдруг свое богословие, отвергает Церковь. В конце концов за всё это он был отлучен от Церкви Синодом, а потом сам завещал родным, чтобы его не хоронили по-церковному.

Много лет спустя после смерти писателя профессор, протопресвитер Василий Васильевич Зеньковский написал о Толстом: «Он принял учение Христа, но для него Христос не Бог, а между тем, он следовал Христу именно как Богу. Он до глубины души воспринял слова Христа о путях жизни. Это странное сочетание мистической взволнованности с очень плоским и убогим рационализмом, сочетание горячей, страстной и искренней преданности Христу с отрицанием в Нем надземного, божественного начала вскрывает внутреннюю дисгармонию в Толстом». Мудро, глубоко сказано. Наверное, здесь схвачена сама суть.

После отлучения различные церковные издания, прежде всего – «Миссионерское обозрение», начинают публиковать письма разных неизвестных лиц в поддержку решения Синода. И это происходит на фоне того, что все газеты, студенчество, интеллигенция, люди разных поколений посылают в Ясную Поляну телеграммы, корзины с цветами, письма, адреса в знак поддержки Льва Николаевича. Отлучение как-то неожиданно перерастает в юбилей, перерастает во всероссийское чествование Толстого. Толстой остается ко всему этому абсолютно равнодушным.

Прошло девять лет; Лев Николаевич скончался. И вот Евгений Николаевич Погожев, известный своими книгами, которые он публиковал под псевдонимом Поселянин, замечательный наш церковный писатель, пишет в «Русском паломнике» вскоре после смерти Толстого: «Теперь в Шамордине страждет одна женская глубокая душа. Она любила брата – инокиня Мария, в миру графиня Мария Николаевна Толстая. Она знала, как сильны были его религиозные чувства. И как отрицать их, когда в его произведениях написано столько вдохновенных страниц из церковно-православной жизни русского сердца? Я сам слышал от нее, как графа Толстого и в годы его отрицания влекло к Церкви, как его можно было видеть потихоньку зашедшим к богослужению в московских церквах и простаивавшим службу, притаившись, до конца; и как противоречит этому богоборству его примирительное паломничество в Оптину. Но насилие над его душой окружающих не дало ему вернуться в Церковь. Будем верить, что между душой старца, осыпанной столь великими милостями Божиими, и его Богом в последние часы догорающей жизни неведомо ни для кого произошла великая тайна: что Бог, сторожащий душу человека и до последнего мгновения борющийся за ее спасение, призвал к Себе эту скорбную, мятущуюся душу, что радостно она прильнула к ногам Христовым и в том обрела себе покой и спасение»[121].

Удивительные слова удивительного человека, замечательного нашего паломника и писателя Евгения Николаевича Погожева, расстрелянного ОГПУ в 1931 году.

Однако на эту статью Поселянина ему крайне резко ответил архиепископ Никон (Рождественский). Владыка Никон, обличив Поселянина в том, что он восхваляет врага Церкви, пишет: «Толстому уже собираются ставить памятник на народные деньги. Ужели русские люди не вознегодуют целым сердцем, когда узнают об этом? Ужели допустят, чтобы иудеи и их приспешники восторжествовали в посмеянии родной нашей веры православной?»

Мне, правда, трудно понять, при чем здесь «иудеи и их приспешники», но таков был владыка Никон (Рождественский), что он везде видел действие иудеев, масонов, везде видел «жидов», как он любил выражаться. Все практически российские газеты он называл жидовскими, и в желании поставить Толстому памятник он тоже почему-то видит иудейскую затею.

Дальше архиепископ Никон пишет: «Не нужно быть мудрецом, чтобы понять всю эту нехитрую махинацию наших жидовинов.

Только посмотрите, какие газеты кричат о памятниках Толстому: еврейские “Речь”, “Современное слово”, “Биржевые ведомости”, жидовстствующее “Русское слово” и масонские “Русские ведомости”! Как видите, самые “русские”».

Ну, ничего не поделаешь – трудный был человек владыка Никон, страшную написал он статью вскоре после кончины Веры Федоровны Комиссаржевской, назвав ее лицедейкой и тоже заявив о том, что хоронили ее «недобрые, горбоносые, черномазые, кучерявые», в общем, как он говорит, «все “русские”».

Страшно, очень страшно… И когда читаешь его размышления о Льве Толстом, чувствуется, что руководило несчастным владыкой только одно чувство: страшная зависть к великому писателю, страшная зависть к человеку, который действительно, при всех своих ошибках, при всей запутанности своего пути, чувствовал Бога как мало кто другой.

Архиепископ Иоанн (Шаховской) приводит в своей книге один замечательный и малоизвестный, к сожалению, толстовский фрагмент. «В Оптиной пустыни, – говорит Лев Николаевич, – в продолжение более тридцати лет лежал на полу разбитый параличом монах, владевший только левой рукой. Доктора говорили, что он должен был сильно страдать. Но он не только не жаловался на свое положение, но, постоянно крестясь, глядя на иконы, улыбаясь, выражал свою благодарность Богу и радость за ту искру жизни, которая теплилась в нем. Десятки тысяч посетителей бывали у него. И трудно представить себе всё то добро, которое распространялось на мир от этого лишенного всякой возможности деятельности человека. Наверное, этот человек сделал больше добра, чем тысячи здоровых людей, воображающих, что они в разных учреждениях служат миру»[122].

Удивительные слова. Слова, которые, уверен, мог написать только человек, глубочайшим образом чувствовавший Христа и очень хорошо понимавший, что такое святость. Здесь схвачена самая суть святости. Быть может, и нет более глубоких текстов, определяющих феномен святости, чем вот этот маленький толстовский текст об Оптиной пустыни и парализованном монахе.

Формальными своими высказываниями Толстой действительно поставил себя вне Церкви. Но на деле, превратив всю свою жизнь в пронзительную встречу с Богом, он для обращения российского народа к Евангелию сделал как никто много. Константин Победоносцев просто потребовал от членов Синода отлучения, потому что митрополит Антоний (Вадковский), который первым из членов Синода подписал этот документ, потом всегда, когда о нем заходила речь, говорил: «Давайте не будем об этом».

Итак, высказывания владыки Никона (Рождественского) по поводу кончины Толстого, по поводу недопустимости молитвы церковной о нем, которые делались над не остывшим еще телом покойного, оттолкнули людей от Церкви. Толстой же, ошибаясь, греша, отпадая от Церкви сам, вел людей к Богу, а те, кто его отлучил, наоборот, от Бога, от Церкви их оттолкнули. О том, что Лев Толстой воспринимался многими именно как учитель, и в том числе святым архиепископом Лукой, я уже говорил. Строго говоря, Толстой не отступник, ибо он никогда не был вполне церковным человеком. Он, скорее, предупредил Церковь, но она не услышала его предупреждения.

Владыка Иоанн Сан-Францисский так пишет об этом: «Мы, православное священство и иерархи Русской церкви, безмерно грешны в своем нерадении о спасении русского человека и ответственны более чем кто-либо за то, чтó произошло и происходит ныне с ним. Виновностью Льва Толстого и виновностью всех тех, кого мы ныне зовем большевиками и комсомольцами, как и виновностью всего русского народа, мы не оправдаемся. Мы виновны более всех и глубже всех. Нам дано и было дано в православной России очень много. Много с нас взыщется: за многое, за что и не думаем, ответим, если не возгоримся покаянным и деятельным огнем ревности духа, увидев в нашем саду плевелы и цветы зла. Евангелие Толстого было таким же взрывом, каким был взрыв 1 марта 1881 года. Тот – желябовский, перовский – был предупреждением, прежде всего, правителям России. Этот – толстовский взрыв – был таким же предупреждением иерархам и всему священству Церкви».

Но не вполне прав владыка Иоанн (Шаховской), когда говорит о том, что толстовский взрыв не был услышан. Все-таки услышан был толстовский взрыв. Услышан он был Евгением Поселянином, услышан он был теми, кто присылал корзины с цветами живому Толстому после отречения, и теми, кто шел к его могиле, верующими и неверующими, православными и сектантами. Нет, толстовский взрыв был услышан, и услышан был, наверное, в том числе и Поместным собором Русской Православной Церкви в 1918 году. Потому что многое из того, что оттолкнуло от Церкви Льва Николаевича Толстого, было рассмотрено на Соборе и отвергнуто Собором. Церковь выросла после Собора во времена Патриарха Тихона, и, быть может, в этом немалая заслуга Льва Толстого, который пробудил в нас, русских людях, православных, новую жажду Бога.

Да, Толстой отрицал в Церкви очень многое, причем делал это зачастую в крайне резкой форме. Но человек, последние записанные слова которого: «Бог есть то неограниченное Всё, чего человек сознает себя ограниченной частью», – не может быть врагом Церкви.

Да, нам необходимо задуматься над драмой Толстого, над драмой Церкви, над драмой России. И очень важно понять, что и ошибками своими Толстой вел нас ко Христу, вел нас по дороге евангельской, и в своем бунте против Церкви, в своем бунте против православия он все-таки не был врагом православия. Наоборот, он удивительно нам всем помог. Не было бы Толстого – мы были бы другими, совсем другими. А что касается Льва Николаевича, то мало кто так ярко и так глубоко нам показал, что такое любовь, через которую Бог нас, человеков, объединяет и нам что-то очень важное открывает. Мало кто это показал так глубоко, как сделал это Лев Николаевич Толстой.

Хулителей и гонителей Толстого в те времена можно понять: они действовали на злобу дня, как говорится. Но современные хулители и гонители Толстого, вытравливая его из нашего религиозного сознания, перечеркивают весь наш трагический XX век, век, который мы прожили с Толстым. А второе, что мне хочется сказать, касается слов владыки Никона о внешности людей, провожавших Комиссаржевскую. А видел ли он картину Александра Иванова «Явление Христа народу»? Там тоже «горбоносые и чернявые» лица встречали Христа.

Верная мысль. Что же касается века, прожитого с Толстым, – спасибо Вам за замечание. Ведь в наш жестокий XX век, в век насилия со стороны советской власти, со стороны НКВД и сталинизма, в век насилия гитлеровского, в век других страшных проявлений злобы человеческой и ненависти, Лев Николаевич учил нас ненасилию, учил нас непротивлению злу насилием. И я думаю, что до такой степени резко была встречена его теория (в которой, на самом деле, нет ничего неевангельского) в начале XX века в России именно в силу того, что Церковь в те времена была государственной, Церковь должна была как-то оправдывать политику. Даже советская школа осуждала Толстого за эту его теорию не менее резко, чем церковная пресса в дореволюционное время. Но через эту критику мы, школьники XX века, постигали как раз толстовскую правду, что зло победить можно только добром, как апостол Павел об этом говорит прямо: «Не будь побежден злом, но побеждай зло добром»[123]. Клин клином в Церкви не вышибают. Толстой сказал об этом очень ясно, очень резко, для многих очень обидно, но если не вполне понятно было людям, чтó значило это учение до ГУЛАГа и до Гитлера, то теперь, после семидесяти лет советского террора и после чудовищных преступлений гитлеризма, мне кажется, тут уже всё ясно: ясно, что был прав все-таки Лев Николаевич.

У Ильина есть работа о сопротивлении злу силой. Те поношения, которым подвергся Ильин, сопоставимы с теми, которым подвергся Лев Николаевич. У Ильина идея заключается в том, что противиться злу злом нельзя, но противиться ему всё равно нужно силой. Вот как тут быть?

Все-таки мне кажется, что только той силой может быть побеждено зло, которая совершается в немощи. Я напоминаю вам слова Христовы, обращенные к Павлу: «Сила Моя совершается в немощи»[124]. И мне кажется, что ярчайшим примером такой немощи, в которой совершается сила Божия, была победа академика Сахарова, абсолютно беспомощного и хилого человека, над колоссом советской власти.

Когда я своим студентам говорю о религиозных рассказах Льва Толстого, они признаются, что после прочтения этих рассказов начинают по-другому на жизнь смотреть.

Вот то-то и оно: по-другому начинают смотреть на жизнь. А вспомните, пожалуйста, как описывает Лев Николаевич в «Войне и мире» Обедню, во время которой молится Наташа. «Миром, все вместе, без различия сословий, без вражды, а соединенные братской любовью будем молиться, – думала Наташа». Помните? «Благообразный чистый старичок служил с тою кроткою торжественностью, которая так величаво, успокоительно действует на души молящихся». Дьякон вышел на амвон и торжественно стал читать: «Миром Господу помолимся». И вот в это время Наташа думала о том, что мы молимся миром, все вместе, без различия сословий, без вражды, а соединенные братской любовью. Да, Вы уже напомнили нам, как умирает князь Андрей – это удивительное место в «Войне и мире», которое я много раз читал и с каждым разом всё больше ему поражался.

И еще раз хочу напомнить то место, которое владыка Иоанн (Шаховской) называет рассказом о преображении мира: когда Наташа врывается, как ветер, в комнату графини, и происходит это чудо о пленных – вот так давайте назовем это событие. Графиня, которая злобно и раздраженно отказывалась взять пленных, отказывалась вывезти их из Москвы, в конце концов плачет, а граф говорит: «Яйца… яйца курицу учат». И свершается великое торжество. Нет, неверующий человек так не мог бы написать. Да и те последние слова Толстого, которые я вам привел, тоже не могли быть произнесены неверующим человеком.

Среди воспоминаний о Толстом существует рассказ о том, как 20 января 1909 года Льва Николаевича посетил тульский епископ Парфений. Они долго говорили. Лев Николаевич подарил архиерею «Круг чтения» со своей надписью, а прощаясь и пожимая ему руку, сказал: «Еще раз благодарю Вас за Ваше мужество». Сказал – и заплакал, потому что церковная иерархия во главе с Победоносцевым в эти годы просто-напросто его травила, и травила из зависти, – увы, я должен сказать это слово. Победоносцев и его окружение травили Льва Толстого, завидуя, что не к их голосу, а к его голосу прислушивается Россия на своем пути к Богу.

Если бы Лев Николаевич был верующим человеком, то он перед смертью причастился бы и исповедовался. А он этого не сделал, хотя ему предлагали. Как Вы к этому относитесь?

Вы же прекрасно знаете, что старец Варсонофий из Оптиной пустыни приезжал в Астапово и не был допущен ко Льву Толстому. Вы прекрасно знаете, до какой степени окружен был в это время Лев Николаевич своими почитателями, так что даже и Софью Андреевну к нему допустили только в последний момент. Мы с вами не можем выносить Льву Толстому такой жесткий приговор, какой вынесли Вы сейчас. Много неверующих людей перед смертью причастилось Христовых Тайн, а многие верующие и даже святые этого в последние минуты, в последние дни своей жизни не сподобились.

Мне бы хотелось вам привести еще одно место из Евгения Николаевича Погожева (Поселянина), который пишет как раз о последних минутах и Толстого, и вообще человеческой жизни. «Я видел близко таинство смерти. Я на лице отходящих дорогих мне людей следил, как ложилась на них печать радостного изумления и глубокого созерцания. И из этого опыта я вынес веру, что великое что-то открывается людям в последние минуты, когда душа еще в теле. И тут есть еще время бедным, заблуждавшимся людям исповедать Христа. На эти минуты я надеялся для Толстого». И Поселянин задает вопрос владыке Никону: «Но я позволю себе спросить преосвященного Никона: приговор земной Церкви является ли обязательным и для Христа, и не силен ли Христос принять отреченного от Церкви Своей врага и хулителя, если этот враг и хулитель в последние минуты жизни, ни для кого не зримо, принес Богу одному искреннее покаяние и у Него просил пощады?»

Когда я читаю эту полемику между Поселянином и архиепископом Никоном, меня поражает, до какой степени этот человек – церковный журналист и газетчик Евгений Николаевич Погожев – глубоко мыслил, мыслил, как святой – и стал святым, погиб в застенках Лубянки. А Никон – архиепископ, член Государственного совета, председатель издательского комитета Святейшего Синода – мыслил жестко, схоластически, безжалостно, как-то без Бога в сердце. Трудно мне говорить об этом.

Спасибо Вам за то, что учите нас мыслить и отходить от штампов. Но у меня такое сомнение: возможно, художественное творчество Толстого как бы «богодухновенно», и оно ведет читателя, вне зависимости от личных заблуждений автора.

Вот об этом примерно говорит в своей книге владыка Иоанн Сан-Францисский. Он говорит, что Толстой, пока он остается писателем, пока он говорит от сердца, создает свои поразительные художественные произведения. Но как только он отключает сердце и начинает говорить от своего ума – вот тут начинается его неприемлемое для нас богословие. Так что Ваша точка зрения практически полностью совпадает с тем, чтó написал в своей замечательной книге владыка Иоанн (Шаховской). Книга эта называется «К истории русской интеллигенции», и вышла она в Нью-Йорке в 1975 году.

В этой книге более двухсот страниц посвящено творчеству Толстого, богословию Толстого, борению его с Символом веры, уходу из Ясной Поляны и так далее. Для меня в свое время чтение этой книги владыки Иоанна дало чрезвычайно много и очень многим меня обогатило.

В конце «Анны Карениной» есть место, где Лёвин размышляет о вере: это вполне церковный извод размышлений Толстого. Удивительно, как человек, написавший это, мог поставить себя вне Церкви.

Спасибо, тем более что это место мне с первого чтения «Анны Карениной» было очень дорого и очень близко. А я, по-моему, к настоящему моменту четыре раза полностью читал «Анну Каренину» и сколько-то раз еще во фрагментах.

Да, трудную мы с вами поставили перед собой задачу, но, кажется, все-таки с нею справляемся. Век, который начался с отлучения Толстого от Церкви, необходимо должен завершиться примирением между нами всеми. И если этого не произойдет, нам беда. Кажется, мы уже близки к этому примирению.

Лев Толстой: «Детство», «Юность»

16 мая 1997 года[125]

Мы все знаем, что слова «не противьтесь злому» встречаются в Нагорной проповеди: «Вы слышали, что сказано: “око за око и зуб за зуб”. А Я говорю вам: не противься злому»[126]. Но об этом же говорит апостол Павел в Послании к Римлянам, в 12-й главе: «Не мстите за себя, возлюбленные»[127], а выше: «Никому не воздавайте злом за зло»[128]; «Не будь побежден злом, но побеждай зло добром» [129]. И не только Павел говорит об этом, но и апостол Петр. Я имею в виду 2-ю главу его Первого послания, где говорится о том, что Спаситель, «будучи злословим, …не злословил взаимно; страдая, не угрожал, но предавал тó Судии Праведному»[130]. Наконец, та мысль, которая была высказана в Послании к Римлянам, впервые прозвучала еще до того, как Послание к Римлянам было написано, в Первом послании к Фессалоникийцам: «Смотрите, чтобы кто кому не воздавал злом за зло; но всегда ищите добра и друг другу и всем»[131]. Всегда ищите добра, побеждайте зло добром.

И надо сказать, что не только в Новом, но и в Ветхом Завете говорится об этом достаточно ясно. Я имею в виду Книгу Притчей Соломона, 20-я глава, 22-й стих: «Не говори: “я отплачу за зло”; предоставь Господу, и Он сохранит тебя». Кажется, всё до предела ясно. И в другом месте, 24-я глава, 29-й стих: «Не говори: “как он поступил со мною, так и я поступлю с ним, воздам человеку по делам его”». Это то же самое, но другими словами.

Поэтому, подводя итог этому собранию цитат, повторю, что Толстой был отлучен (если можно назвать определение Синода относительно Толстого актом об отлучении) не за эту теорию, а за то, что он не признавал Таинства Святой Церкви. Более того, в известном определении Синода об отлучении не говорится ни слова. Там речь идет только о том, что Толстой сам поставил себя вне Церкви в силу своего отношения к Таинствам, – и более ни о чем. По этому поводу высказывается боль и сожаление и надежда на то, что в конце концов граф Лев Николаевич Толстой со Святой Православной Церковью примирится. Вот чему посвящено было это определение, которое на самом деле актом об отлучении, конечно же, назвали уже в прессе не вполне добросовестные и пристрастные аналитики, для которых было очень важно: для одних – выставить Толстого врагом человеческого рода и показать, как Церковь борется с врагами человечества; а для других, наоборот, – выставить Церковь в неприглядном виде и сделать из Толстого человека, пострадавшего от Церкви за свои убеждения. Поэтому, повторяю, актом об отлучении, анафемой это определение Святейшего Синода назвали журналисты. На самом деле в том документе, который был подписан митрополитом Антонием (Вадковским) и другими архиереями того времени, говорилось только о том, что Толстой поставил себя вне Церкви, и высказывалась надежда на то, что он через покаяние придет к примирению с Церковью Христовой.

Что же касается той необъяснимой ненависти, которую ко Льву Николаевичу Толстому испытывают некоторые из наших слушателей, то мне представляется, что эта ненависть и нетерпимость укладывается в формулу из басни Ивана Андреевича Крылова: «Ах, моська! Знать, она сильна, что лает на слона». Толстой – писатель не только всемирно известный, но, без сомнения, оказавший огромное влияние на духовное пробуждение людей в конце XIX и в XX веке. Толстой – это человек, благодаря которому к Богу пришли тысячи, если не миллионы. И поэтому как хорошо – публично объявить, что «я Толстого не читаю, я Толстого не признаю, потому что он грешник, потому что он еретик, потому что он враг»! Это, повторяю, логика той самой моськи, которая описана в крыловской басне.

Что же касается сочинений Льва Николаевича, то нельзя не согласиться с таким мудрым его читателем и серьезным исследователем, каким был владыка Иоанн (Шаховской), архиепископ Сан-Францисский. Владыка писал в своей книге о Толстом, что его богословские трактаты читать просто-напросто скучно, и когда за них берешься, то не можешь понять, как мог автор «Войны и мира» и «Анны Карениной» написать такое. Владыка Иоанн говорил даже о том, что в своих трактатах Толстой перестает быть Толстым. Поэтому мне хочется говорить не о трактатах. Мне хочется говорить именно о художественной прозе Толстого и напомнить вам, что очень многие – не тысячи, а миллионы россиян – узнали о том, чтó такое богослужение, из описания в «Войне и мире», как Наташа молится во время Обедни в дни войны 1812 года. Все мы читали, когда учились в девятом классе, а кто и раньше, как соборуют старого князя Безухова, – там же, в «Войне и мире». Все мы читали о венчании Кити и Лёвина в «Анне Карениной». И мне думается, что для миллионов людей первое прикосновение к опыту встречи с Богом в богослужебном чине было связано именно с чтением этих страниц. В эпоху насильственно насаждаемого атеизма, когда в Москве и в Петербурге молодые люди еще могли хоть иногда заходить в храмы, а в провинции, особенно в сельской местности, это было исключено, потому что молодого человека в церкви сразу замечали и вызывали к директору школы или на работе в отдел кадров, – в это время о том, чтó такое богослужение, нам всем рассказывал Лев Николаевич Толстой.

А возьмите удивительные страницы в его «Детстве», где описывается юродивый Гриша, и как он молится, и как молитва юродивого оказывает удивительное воздействие на маленького героя, от лица которого написана книга.

«Сначала он тихо говорил известные молитвы, ударяя только на некоторые слова, потом повторил их, но громче и с бóльшим одушевлением. Он начал говорить свои слова, с заметным усилием стараясь выражаться по-славянски. Слова его были нескладны, но трогательны. Он молился о всех благодетелях своих (так он называл тех, которые принимали его), в том числе о матушке, о нас, молился о себе, просил, чтобы Бог простил ему его тяжкие грехи, твердил: “Боже, прости врагам моим!” – кряхтя, поднимался и, повторяя еще и еще те же слова, припадал к земле и опять поднимался, несмотря на тяжесть вериг, которые издавали сухой резкий звук, ударяясь о землю.

Володя ущипнул меня очень больно за ногу (они, мальчики, подсматривали, как он молится. – Г.Ч.); но я даже не оглянулся: потер только рукой то место и продолжал с чувством детского удивления, жалости и благоговения следить за всеми движениями и словами Гриши. Вместо веселия и смеха, на которые я рассчитывал, входя в чулан, я чувствовал дрожь и замирание сердца. <…>

Много воды утекло с тех пор, много воспоминаний о былом потеряли для меня значение и стали смутными мечтами, даже и странник Гриша давно окончил свое последнее странствование; но впечатление, которое он произвел на меня, и чувство, которое возбудил, никогда не умрут в моей памяти.

О великий христианин Гриша! Твоя вера была так сильна, что ты чувствовал близость Бога, твоя любовь так велика, что слова сами собою лились из уст твоих – ты их не поверял рассудком… И какую высокую хвалу ты принес Его величию, когда, не находя слов, в слезах повалился на землю!..»

Мальчики выходят из чулана. Гриша поднимает голову, тихо оглядывается, читает молитву.

Есть одно совершенно удивительное место в толстовской «Юности», где автор описывает исповедь. Духовник, старый монах, приезжает из монастыря в богатый дом для того, чтобы выслушать исповедь у всех. Первый идет на исповедь папá. «Духовник, седой монах с строгим старческим лицом, благословил папá. Папá поцеловал его небольшую широкую сухую руку; я – сделал то же».

Он, мальчик, идет в конце концов на исповедь; у духовника он пробыл не более пяти минут, но вышел от него счастливым и «совершенно чистым, нравственно переродившимся и новым человеком». «Я уже засыпал, перебирая воображением все грехи, от которых очистился, как вдруг вспомнил один стыдный грех, который утаил на исповеди. Слова молитвы перед исповедью вспомнились мне и не переставая звучали у меня в ушах. Всё мое спокойствие мгновенно исчезло. “А ежели утаите, больший грех будете иметь…” – слышалось мне беспрестанно, и я видел себя таким страшным грешником, что не было для меня достойного наказания. Долго я ворочался с боку на бок, передумывая свое положение… Но вдруг мне пришла счастливая мысль: чем свет идти или ехать в монастырь к духовнику и снова исповедаться, – и я успокоился».

В следующей, VII главе, описывается утренняя поездка в монастырь по просыпающейся Москве. Первая самостоятельная поездка в жизни героя по городу без сопровождающих его лиц. Зачем? В монастырь на исповедь, чтобы сказать о том стыдном грехе, о котором вчера забыл. Мальчика ввели в комнату, в которой принимал духовник. Духовника еще не было.

«Никакой звук снаружи не доходил в комнату, так что в этой тишине равномерное, приятное постукивание маятника казалось сильным звуком. Как только я остался один в этом тихом уголке, вдруг все мои прежние мысли и воспоминания выскочили у меня из головы, как будто их никогда не было, и я весь погрузился в какую-то невыразимо приятную задумчивость. Эта нанковая пожелтевшая ряса с протертой подкладкой, эти истертые кожаные черные переплеты книг с медными застежками, эти мутно-зеленые цветы с тщательно политой землей и обмытыми листьями, а особенно этот однообразно прерывистый звук маятника – говорили мне внятно про какую-то новую, доселе бывшую мне неизвестной, жизнь, про жизнь уединения, молитвы, тихого, спокойного счастия…

“Проходят месяцы, проходят годы, – думал я, – а он всё один, он всё спокоен, он всё чувствует, что совесть его чиста пред Богом и молитва услышана им”».

Совесть его чиста перед Богом – вот о чем больше всего думает герой «Юности» Толстого и сам автор, когда описывает эту историю с повторной исповедью. Совесть… Главное для нас заключается в том, чтобы совесть была чиста. Всё остальное второстепенно.

Духовник вошел. «Когда я объяснил ему свою просьбу, он ничего не сказал мне, подошел к иконам и начал исповедь.

Когда исповедь кончилась и я, преодолев стыд, сказал всё, что было у меня на душе, он положил мне на голову руки и своим звучным, тихим голосом произнес: “Да будет, сын мой, над тобою благословение Отца небесного, да сохранит он в тебе навсегда веру, кротость и смирение. Аминь”.

Я был совершенно счастлив; слезы счастия подступали мне к горлу; я поцеловал складку его драдедамовой рясы и поднял голову. Лицо монаха было совершенно спокойно».

Эти и многие другие страницы у Толстого до такой степени дышат присутствием Божьим, что удивляешься: такого до Льва Николаевича в литературе не было, после – быть может, иногда встречалось.

Борис Пастернак в одном из своих писем 1950 года говорит о Толстом. Он пишет о том, что в юности на него оказали влияние люди и течения, казалось бы, с миром Льва Николаевича несовместимые (он имеет в виду символистов). И всё же есть что-то очень важное, что хочет он сказать о Толстом: «Главное и непомернейшее в Толстом – то, что больше проповеди добра и шире его бессмертного художнического своеобразия (а может быть, и составляет именно истинное его существо), – новый род одухотворения в восприятии мира и жизнедеятельности, то новое, что принес Толстой в мир и чем шагнул вперед в истории христианства, – стало и по сей день осталось основою моего существования, всей манеры моей жить и видеть. Я думаю, что я в этом отношении не одинок, что в таком положении находятся люди из лагеря, считающегося не толстовским, то есть я хочу сказать, что вопреки всем видимостям (подчеркиваю слова Пастернака. – Г.Ч.) историческая атмосфера первой половины XX века во всём мире – атмосфера толстовская»[132].

Лев Толстой: «Фальшивый купон»

25 июля 1996 года

Мне сегодня хотелось бы поговорить с вами об одной небольшой повести Льва Николаевича Толстого – повести, которая писалась с конца 1880-х годов вплоть до февраля 1904 года, увидела свет только после смерти Льва Николаевича, и то с цензурными пропусками, и полностью была издана только в берлинском издании посмертных сочинений графа Льва Николаевича Толстого. А теперь она издается в собраниях сочинений. Повесть эта называется «Фальшивый купон». И я боюсь, что даже те, кто неплохо знают Толстого, не всегда до нее добирались. Вот так складывается наша жизнь, что мы прекрасно знаем «Войну и мир» и «Анну Каренину», мы знаем «Детство», мы знаем пьесы толстовские, мы помним «Хаджи-Мурата». А что касается мелких его повестей, они как-то уходят на второй план, мы не всегда о них помним.

А вместе с тем эта повесть – то ли притча, то ли богословский трактат – чрезвычайно глубока, нужна и важна и, может быть, сегодня нам необходима. В своем дневнике в 1898 году Толстой написал: «Непротивление злу не только потому важно, что человеку должно для себя, для достижения совершенства любви поступать так, но еще и потому, что только одно непротивление прекращает зло, поглощая его в себе, нейтрализует его, не позволяет ему идти дальше. Так оно неизбежно идет, как передача движения упругими шарами, если только нет той силы, которая поглощает его. Деятельное христианство не в том, чтобы делать или творить христианство, а в том, чтобы поглощать зло».

Как раз о том, как зло рождается, как оно начинает распространяться, как инфекция, от одного человека к другому; как оно разрастается в теле человечества, как раковая опухоль, и затем поглощается непротивлением, рассказывает «Фальшивый купон» Толстого. Зло растет, разрастается, но вот на его пути оказывается святой или святая, и зло отступает. Толстой употребляет выражение очень емкое – «поглощается»: зло поглощается непротивлением. Когда размышляешь об этой толстовской теории, которая очень ярко в художественной форме изложена в «Фальшивом купоне», вспоминаешь слова преподобного Серафима Саровского: «Спасись сам, и вокруг тебя спасутся тысячи»[133]. Вот так действительно спасаются тысячи вокруг того одного, кто своим непротивлением поглощает зло.

А начинается зло с самого малого. Адамов грех с точки зрения абстрактной несерьезен, но он запускает адский механизм, запускает вот эту машину зла, и уже затем зло растет и растет, несмотря на то что первый шаг был, казалось бы, ничтожным. Первый шаг не представлял собой существенной опасности для общества, но механизм завелся и работает.

В «Фальшивом купоне» эта адская машина зла заводится очень просто, заводится блестяще и самым, казалось бы, невинным образом. Гимназист Митя Смоковников должен вернуть небольшой долг одному из своих одноклассников. У него нет денег, отец в жесткой форме отказывает ему выдать его ежемесячную пенсию, так сказать, вперед на два месяца. Ему было нужно девять рублей, а отец выдавал ему по три рубля в месяц. И один из Митиных друзей, гимназист по фамилии Махин, предлагает ему подделать купон. Купон стоимостью в два рубля пятьдесят копеек они подделывают, пририсовывая единицу; получается двенадцать рублей пятьдесят копеек. Отдают этот купон в лавке, где покупают какую-то рамку для картинки или что-то в этом роде. Жена хозяина продает им эту рамку. Хозяин (его зовут Евгений Михайлович) устраивает жене скандал, потому что она взяла фальшивый купон.

Гимназисты уходят с миром, они получили искомые деньги, долг заплачен. Но хозяин этого магазинчика, Евгений Михайлович, решает, что ему необходимо как можно скорее от купона избавиться. Случай подворачивается: крестьянин Иван Миронов продает ему дрова. Дрова Евгений Михайлович покупает за фальшивый купон, более того, он даже сдачу получает хорошими деньгами от Ивана Миронова. Казалось бы, история закончена. Иван Миронов, в свою очередь, пытается избавиться от купона. Его хватают и отводят в полицию, потому что обнаруживается, что эта бумага фальшивая. Суд. Засудили Ивана Миронова, не удалось ему доказать, что он обманут, и становится этот честный крестьянин конокрадом.

А на полях рассказа развивается судьба другого героя – дворника Василия, который на суде между Евгением Михайловичем, владельцем магазинчика, и Иваном Мироновым показывает, что никакой Иван Миронов им дров не продавал и никаким фальшивым купоном они с ним не расплачивались. Вот другая судьба – этого дворника. Дворник лжесвидетельствует на суде и после этого приходит к выводу, что вообще в городе никакого закона нет и можно делать всё что угодно. Это в деревне надо жить честно, а в городе – и у господ, и у богатых, и у образованных – жизнь не подчиняется никаким законам, никаким правилам, никакой морали. И начинает ломаться судьба этого дворника. Иван Миронов становится конокрадом, его в конце концов убивают крестьяне, выследив, кто у них украл лошадей; они попадают в тюрьму, и адский механизм продолжает работать, убивая уже теперь всё новых и новых людей. Хотя, казалось бы, об этой фальшивой бумажке давно забыто, она давно уничтожена, дело по поводу нее уже давно закрыто, а адский механизм работает.

Убийца Ивана Миронова по имени Степан Пелагеюшкин осужден и сидит в тюрьме, выходит из тюрьмы и продолжает убивать. После первого убийства у него руки оказались развязаны, а после того, как он вышел из тюрьмы и обнаружил, что у него нет больше ни дома, ни жены, которая умерла за это время, он становится профессиональным убийцей. Зло продолжает разрастаться, пока на его пути не становится, казалось бы, случайный человек: женщина, которую зовут Мария Семеновна.

«В уездном городе, в отдалении от других строений жил в своем доме старик, бывший чиновник, пьяница, с двумя дочерями и зятем. Замужняя дочь тоже пила и вела дурную жизнь, старшая же, вдова Мария Семеновна, сморщенная, худая, пятидесятилетняя женщина, одна только содержала всех: у ней была пенсия в двести пятьдесят рублей. На эти деньги кормилась вся семья. Работала же в доме только одна Мария Семеновна. Она ходила за слабым, пьяным стариком отцом и за ребенком сестры, и готовила, и стирала. И, как это всегда бывает, на нее же наваливали все дела, какие нужны были, и ее же все трое и ругали и даже бил зять в пьяном виде. Она всё переносила молча и с кротостью, и, тоже как всегда бывает, чем больше у ней было дела, тем больше она успевала делать. Она и бедным помогала, отрезывая от себя, отдавая свои одежды, и помогала ходить за больными».

И вот, работал раз у Марии Семеновны безногий портной из деревни. Видел ее житье в течение тех дней, пока находился у нее дома, и завел как-то с ней разговор:

«– Думал – лучше будет (изменить жизнь, отделиться от брата. – Г.Ч.), а всё то же, нужда.

– Лучше не менять, – говорит ему Мария Семеновна, – а как живешь, так и живи.

– Да я и то на тебя, Мария Семеновна, дивлюсь, как ты всё одна да одна во все концы на людей хлопочешь. А от них добра, я вижу, мало.

Мария Семеновна ничего не сказала».

Тогда портной у нее спрашивает: «Должно, ты по книгам дошла, что награда за это будет на том свете».

Вот, смотрите: в корень глядит сейчас портной. И она отвечает:

«– Про это нам неизвестно, – а только жить так лучше.

– А в книгах это есть?

– И в книгах есть, – сказала она и прочла ему Нагорную проповедь из Евангелия. Портной задумался. И, когда рассчитался и пошел к себе, всё думал о том, чтó видел у Марии Семеновны и чтó она сказала и прочла ему».

И вот в дом к этой женщине однажды ночью врывается Степан Пелагеюшкин и убивает ее. С ее смерти у Степана начинается новая жизнь. Он ее убил и, еще даже не попав в тюрьму, не мог отделаться от ее лица.

«– Где деньги? – сказал Степан, показывая ей нож.

– Что ты? Разве можно? – сказала она.

– Стало быть, можно.

Степан подошел к ней, готовясь ухватить ее за руки, чтобы она не мешала ему, но она не подняла рук, не противилась и только прижала их к груди и тяжело вздохнула и повторила:

– Ох, великий грех. Что ты? Пожалей себя. Чужие души, а пуще свою губишь…

Степан не мог больше переносить ее голоса и взгляда и полоснул ее ножом по горлу. <…> Обобрав, что нужно было, Степан закурил папироску, посидел, почистил свою одежду и вышел. Он думал, что и это убийство сойдет ему, как прежние, но, не дойдя до ночлега, вдруг почувствовал такую усталость, что не мог двинуть ни одним членом. Он лег в канаву и пролежал в ней остаток ночи, весь день и следующую ночь.

Лежа в канаве, Степан не переставая видел перед собой кроткое, худое, испуганное лицо Марии Семеновны и слышал ее голос: “Разве можно?” – говорил ее особенный, ее шепелявящий, жалостный голос».

И вот Степан попадает в тюрьму, и не оставляет его это лицо Марии Семеновны, не оставляет его эта фраза: «“Чужие души, а пуще свою губишь. Разве это можно?” Потом голос затихал, и являлись те трое – черные (им убитые люди. – Г.Ч.). И являлись всё равно, закрыты или открыты были глаза. <…> И тут Степана прохватывала дрожь, и он начинал читать молитвы, какие знал: “Богородицу”, “Вотче”, и сначала как будто помогало. Читая молитвы, он начинал вспоминать свою жизнь: вспоминал отца, мать, деревню, Волчка-собаку, деда на печке, скамейки, на которых катался с ребятами, потом вспоминал девок с их песнями, потом лошадей, как их увели и как поймали конокрада, как он камнем добил его. И вспоминался первый острог, и как он вышел…» И не оставляет его эта женщина, которая говорила: «Разве это можно?..» Начинается внутреннее преображение убийцы.

А тут в камеру, где он сидел, попадает человек, который умеет читать Евангелие, человек, который и в тюрьму-то попал тоже после описанной здесь у Толстого истории, связанной с тем, что они собирались по домам в деревне и читали Слово Божие. Семен мало-помалу неожиданно становится другим, и начинается поглощение зла. Причем здесь, в повести Толстого, две фигуры стоят как бы направо и налево: гимназический законоучитель отец Михаил Введенский, который видит свою задачу в том, чтобы бороться с атеизмом и нигилизмом; в том, чтобы противостоять врагам веры, врагам церкви – тем, кто в церковь не ходит, тем, кто над церковью и над верой смеется. Задача отца Михаила – этому всему и этим всем людям противостоять. А с другой стороны – Мария Семеновна, которая никому не противостоит, она просто живет по Евангелию. И вот с ее смерти и начинается поглощение зла: всё, что воздвигнуто этим злом, все эти зáмки зла начинают рассыпаться.

Всего лишь пятьдесят с небольшим страниц занимает этот рассказ. Двадцать два героя, двадцать два характера, причем каждый характер дан по-толстовски глубоко. Казалось бы, это и не повесть, а какой-то конспект повести: всего лишь пятьдесят страниц и двадцать два героя. Но начинается духовное пробуждение. Веру пробуждает соприкосновение с личным религиозным опытом другого, причем иногда даже соприкосновение заочное. Оказывается, что христианство как идеология и православие как идеология невозможны – и об этом говорит Толстой, рисуя нам фигуру отца Михаила Введенского, для которого православие – это как раз идеология. Православие возможно лишь как личный подвиг Марии Семеновны и многих других.

Личный религиозный опыт Марии Семеновны обращает портного. Портной приходит в деревню, и его личный религиозный опыт и соприкосновение с тем, чтó он говорит о Марии Семеновне, преображает людей вокруг него, в частности, человека по имени Иван Чуев. И когда тот попадает в тюрьму, то, соприкоснувшись с ним в тюрьме, Степан Пелагеюшкин тоже открывает для себя Евангелие, открывает для себя Бога и новую жизнь. От Степана Пелагеюшкина обращается убийца, палач по фамилии Махоркин. Этот человек сидел в тюрьме, но его брали иногда в «командировку», когда надо было привести в исполнение смертный приговор: он «по совместительству», будучи заключенным, работал палачом. И вот этот человек, казалось бы, абсолютно падший, отказывается от выполнения обязанностей палача. По рассказу о Степане Пелагеюшкине, случайному рассказу о нем и столкновении с ним судебного следователя (а следователем был тот самый гимназист, который подучил нашего первого героя подделать купон, подучил Митю Смоковникова сделать эту фальшивую бумажку), обращается к Богу девушка по имени Лиза Еропкина. Опыт Лизы Еропкиной задевает старого монаха в монастыре близ их города, отца Исидора. По рассказу о Махоркине (который отказался быть палачом), услышанному от станового, обращается вдова одного из героев, Наталья Ивановна. Таким образом вера распространяется среди людей. Личный опыт одного пробуждает веру другого, когда человек, соприкасаясь с этим личным опытом соседа, знакомого, того человека, с которым где-то случайно столкнулся, – пробуждается.

Вот о чем эта маленькая повесть. Причем, повторяю, момент, с которого начинается это преображение мира, – это смерть Марии Семеновны. Она поглощает зло. Здесь в чрезвычайно яркой форме уже старый писатель говорит нам о том, что без святого мир невозможен. Без святого жизнь превращается в сплошное смертоубийство и сплошной кошмар. Общество нуждается в политиках, в учителях, во врачах, в священниках, но больше всего общество нуждается в святых: в их святости, в их подвиге, в их жизни, которая поглощает зло.

Когда размышляешь над «Фальшивым купоном», приходишь к выводу, что Толстой коснулся так же глубоко, как всего того, чего он касался, и каких-то самых важных для нашего, XX, и особенно для наступающего XXI века аспектов нашей веры, самой сердцевины христианства и сердцевины православия. И не был понят. Мне представляется сегодня, что отлучение Толстого связано прежде всего с тем, что современники не поняли того, что он вошел в те глубины веры, в которые они еще войти не могли; что он не на пятьдесят лет, а больше – на семьдесят, может, восемьдесят, может быть, на сто лет опередил свою эпоху.

И когда я думаю об этом, мне вспоминается другой христианский писатель: я имею в виду Оригена. Не было бы Оригена, не было бы и Святых Отцов: Василия Великого, Григория Богослова, Григория Нисского, Иоанна Златоуста; не было бы святоотеческой традиции; не было бы той эпохи в истории Церкви, которую отец Киприан Керн назвал Золотым веком. Все они, названные мной Отцы Церкви и не названные, все святые угодники Божии, церковные писатели и Отцы IV века, были очными или заочными учениками Оригена. Именно с Оригена началось богословие, именно с него началась святоотеческая мысль. Но если все они святые, то он – еретик или почти еретик, отвергнутый Церковью писатель.

То же можно сказать и о Льве Николаевиче Толстом. Своими размышлениями, своими текстами, своим жизненным подвигом – тем подвигом, который выразился в написании им одной из последних, если не последней статьи «Не могу молчать» о смертной казни, – Толстой разбудил не одно поколение христиан. Он, как мне представляется, разбудил христианство XX века. Не будь Толстого – не было бы отца Сергия Булгакова и Бердяева такими, какие они есть; не было бы других писателей той эпохи, которую мы сегодня называем русским религиозным ренессансом рубежа XIX и XX веков. Быть может, не было бы ни Флоровского, ни отца Павла Флоренского, ни Георгия Федотова, ни Бориса Вышеславцева. Все они и многие другие были разбужены Толстым. Они – в Церкви, они – церковные учители сегодняшнего дня, они выпустили в тех духовных учебных заведениях, где трудились, целые поколения священников, епископов, митрополитов даже. А он – отвергнут, как некогда был отвергнут Ориген.

Мне представляется, что тот факт, что Толстой отвергнут, говорит прежде всего об одном: о том, что он в своем религиозном опыте намного опередил эпоху и не был и не мог быть понят своими современниками. Но теперь, когда прошло уже сто лет со времен Льва Толстого, мы должны сказать ему запоздалое наше «спасибо» за то, что он разбудил нас для исповедания веры во Христа.

И о том, как он это делает, как будит Лев Николаевич наши сердца и выводит нас на дороги веры, прекрасно говорит повесть «Фальшивый купон», о которой я сегодня пытался вам рассказать и которую, если вы ее забыли, или не читали, или читали давно и невнимательно, я очень прошу вас взять и прочитать.

У меня к Вам два вопроса. И первый – о непротивлении злу. Как Вы относитесь к поступку святителя Николая, когда он ударил по лицу еретика Ария за отступление от веры? И второй. Ведь из-за идей Толстого, который сам ушел из Церкви, тысячи людей ушли из нее. И как же Вы защищаете его?

Вы, вероятно, невнимательно слушали мои передачи. Я как раз ставил вопрос, когда заговорил о Толстом: почему же такой человек ушел из Церкви? Почему человек, который как никто много сделал для нашего обращения к Богу, для нашего духовного преображения, – почему именно он ушел из Церкви? Об этом мы уже говорили, и я не буду сейчас возвращаться к этой теме. Но наша с вами задача, я думаю, – понять, до какой степени много сделал Толстой для нас, верующих во Христа людей, скольких он привел ко Христу. Нет, Толстой никого не увел из Церкви. Из Церкви вытолкнули людей те, кто его отлучил – Константин Победоносцев и его окружение. Они – да, они оттолкнули людей от Церкви тем, что самого честного человека на Руси того времени отлучили от Церкви. Возьмите его обращение к России «Не могу молчать», и вы увидите, что честнее человека на Руси того времени, чем Лев Николаевич Толстой, не было.

Вы часто говорите о свободе совести. Не считаете ли Вы, что неправильно начинать день на телевидении с протестантской проповеди в стране, в которой главная религия – это православие?

Мы сегодня говорим не о протестантах, не об американцах. Мы сегодня говорим даже не о святителе Николае. Если бы у меня было время, я бы поговорил об этом месте жития святителя Николая: это место довольно позднего происхождения, потому что, как известно, святитель не участвовал в I Вселенском соборе и поэтому с Арием соприкоснуться так, как рассказано там, не мог. Мы сегодня говорим о Льве Николаевиче Толстом и о его повести «Фальшивый купон». А повесть эта действительно потрясающая, потому что в ней говорится о реальном православии русских людей на рубеже веков, о той реальной вере, которая представлена в духовном опыте Марии Семеновны и которая переделывала нашу жизнь и переделывает ее до сих пор. Вот об этой реальной вере надо больше говорить и этой реальной вере больше нужно подражать, а не искать везде и во всём врагов и уклонения от правой веры.

Благодарю Вас за эту передачу. Первый раз я слышу такую добрую, правдивую и высокую оценку этого человека.

Мне представляется, что если мы сегодня с вами не начнем вновь читать Толстого именно глазами православных людей, если мы не поймем, как много сделал для нас и для всего мира Толстой; если мы не поймем, что Толстой опередил свою эпоху на семьдесят лет и более, то мы с вами не будем в XXI веке христианами. Потому что с Львом Николаевичем мы идем по дорогам за Христом в православие XXI века.

Будучи человеком православным, я хочу напомнить, что Толстой не верил в Воскресение, что он хулил Святые Тайны, что он не верил в чудеса, что он умер без исповеди. Странно, что Вы как священник так его защищаете. Толстой как художник в Вашей защите не нуждается. А Вы, занимая такую позицию, сами отлучаете себя от Церкви.

Мне кажется, что главная добродетель христианина – это честность. Главная добродетель христианина – это абсолютное неприятие зла, насилия, абсолютное неприятие лжи и злобы. И вот это абсолютное неприятие дьяволова действа в мире есть то главное, что открывает нам Толстой своим жизненным подвигом и своим творчеством. И я Вам скажу: много было на Руси христиан во времена Льва Николаевича, но именно его христианский опыт дороже многих тысяч страниц, исписанных в его времена писателями-христианами. Повторяю, что Лев Николаевич – это удивительный христианин. И этот позорный документ, который составил против Льва Николаевича Константин Победоносцев, вышел в свет только потому, что не поняли Льва Толстого его современники. И вышел он в свет еще потому, что Толстой выступал резко и против власти государственной, против того зла, которое творилось властью, – вот за что он был отлучен, а не за то, что подвергал сомнению Таинства Церкви. Потому что тысячи других людей не верили в Таинства, тысячи других людей не верили в чудеса, но мы их почему-то не называем среди еретиков. А беда Толстого не в том заключалась, что он в чудеса не верил. Беда Толстого заключалась в том, что он говорил правду о власти, правду о зле, которое творила эта власть; что он указал власти на то, что она сама плодит революционеров. Ведь он был резко против революции и революционеров настроен, но он видел, откуда они и почему они – от той неправды, которая была на Руси в его времена.

Может быть, я ошибаюсь, но у Толстого не идет речь о непротивлении злу, а речь идет о непротивлении злу насилием.

Совершенно верно. Но это, между прочим, не Толстой, это апостол Павел: «не будь побежден злом, но побеждай зло добром». И в этом – христианство Толстого, которое больше, чем теории его современников, и, в частности, больше, чем теория Ильина о сопротивлении злу силой. У нас очень любят ссылаться на Ильина и называют его православным мыслителем, но это глубоко антиправославный мыслитель, потому что он перевернул Евангелие. Христос нам прямо говорит: «Не противься злу». А греческий глагол «противиться» означает именно противиться силой: «не отвечай на зло силой». Если кто по-гречески читал Евангелие, это ясно: не отвечай на зло силой, не отвечай на зло злом. А Иван Ильин нам доказывает, что как раз это необходимо, понимаете? И если выбирать между Толстым и Ильиным, то у меня и выбора быть не может – совершенно ясно, кто из этих двоих христианин, кто православный. Да конечно Лев Толстой, потому что никто с такой силой не сказал нам именно об этом правду – что насилием нельзя установить добро, что насилием нельзя созидать будущее, что при помощи насилия нельзя строить Царство Небесное и вести людей в Царство Божие. Об этом он как никто ярко сказал, понимаете? И сколько людей пробудил в их вере, в их стремлении к Богу Толстой, трудно себе представить – миллионы людей именно Толстой обратил ко Христу.

Мне кажется, что он в своих произведениях хотел показать каких-то особенных святых. Ведь в целом люди не обладают такой способностью противостоять злу, нет у них такой природной способности. Люди простые сами по себе. Так ли это, или я заблуждаюсь?

Мне кажется, что именно простой человек очень чуток к злу и может как никто другой злу противостоять. Тут еще надо вот что понять: Толстой больше «толстовства», Толстой больше любой теории, которая родилась из его публицистики. И говорим и размышляем мы сегодня с вами не о публицистике, а о художественных произведениях, и прежде всего вот об этой повести-притче, о «Фальшивом купоне».

Старец Амвросий Оптинский и святой праведный Иоанн Кронштадтский резко обличали Льва Толстого. Как можно совместить Вашу позицию и позицию наших святых?

Ну, я уже привел вам пример Оригена, которого тоже обличали святые. Оригена тоже уличали в неправоте святые угодники Божии. Но не было бы Оригена, не было бы святоотеческой литературы, не было бы Святых Отцов, понимаете? Они все были его учениками. Они во многом от него ушли, они с ним спорили, они негодовали по поводу некоторых его писаний, но без Оригена, повторяю, не было бы и святоотеческой традиции, которой мы так дорожим. Толстой был парадоксален во всём, но сделал он как никто много. Хотя, действительно, с формальной точки зрения, наверное, основания у Синода отлучить его от Церкви были. Но надо все-таки быть выше формальной точки зрения. И сегодня многие православные люди пытаются перечеркнуть Толстого именно как учителя. Не только как писателя: вы как писателя читайте, мол, его, как светского, – а вот как человека, как праведника – нет, он для нас не существует.

А я вам прямо скажу: Толстой – это один из самых больших праведников XX века. И я горжусь тем, что живу в той стране, для которой XX век начался с Толстого и кончился Андреем Дмитриевичем Сахаровым. Я горжусь тем, что я, священник Георгий Чистяков, – соотечественник Льва Толстого и Андрея Сахарова. Это предмет моей гордости, и никогда я об этом не буду молчать, и всегда буду об этом говорить.

Вы меня простите, но я не могу понять. Конечно, нельзя на зло отвечать злом. Но ведь та женщина, которую убили, – может, у нее не было сил противиться злу, и ее ведь всё равно убили. Добро-то здесь не победило. Где же здесь победа?

А Вы почитайте сначала эту повесть, а потом беритесь рассуждать. Не только ее убили, но и святых мучеников нашей Церкви тоже убили. И тем не менее победили-то они, мученики, а не те, кто их убивал. Вот в чем дело. Вы поймите, что здесь Толстой языком XX века, языком великой русской литературы объясняет нам смысл христианского мученичества. Что это такое, кровь мученическая? Семя, из которого Церковь вырастает, понимаете? На самом деле, повесть «Фальшивый купон» – это повесть о смысле христианского мученичества и о его плодотворности. Давайте задумаемся о том, для чего отдавали свою жизнь святые мученики за правду Божию. И мы с вами поймем это, когда прочитаем «Фальшивый купон».

Скажите пожалуйста, как относился ко Льву Николаевичу Толстому отец Александр Мень?

Он, когда говорил о Льве Николаевиче, всегда старался увидеть то, в чем Лев Толстой открывает для нас Евангелие, в чем Лев Толстой идет первопроходцем. Он так и говорил, и я сегодня, наверное, его слова повторил, когда сказал: да, конкретных ошибок у Льва Толстого было очень много, но эти конкретные ошибки как бы не видны и не заметны на фоне того, чтó сделал Толстой для XX века, для обращения нас к Богу. Вот так примерно говорил о Льве Николаевиче Толстом отец Александр. Я повторяю, что, может быть, никто так не ошибался в своей вере, как Лев Николаевич Толстой. Но и никто другой так много не сделал для того, чтобы мы на рубеже XX и XXI века были людьми и чувствовали боль другого, и были честными, и были отзывчивыми на беду, которая вокруг нас. Вот давайте об этом тоже помнить: не будь Толстого, мы были бы другими, мы были бы много хуже.

Лев Толстой: «Хаджи-Мурат»

23 июля 1996 года

«Vim vi rерellere licet», говорили в древности римляне – «силу позволено отражать силой». Как бы в ответ на эти слова апостол Павел в 12-й главе Послания к Римлянам говорит: «Никому не воздавайте злом за зло… Не будь побежден злом, но побеждай зло добром»[134]. «Не противься злому», – говорит Господь в Нагорной проповеди[135]. Греческий глагол, который здесь употреблен, означает «отвечать тем же», аналогичным образом давать ответ. Таким образом, речь идет не о нашем приятии зла – нет, совсем наоборот! Речь идет только о том, что нельзя отвечать на зло тем же. Итак, вот как надо эти слова в Нагорной проповеди понимать: не отвечай на зло тем же, но борись со злом, восставай против него, только побеждай зло добром, как апостол Павел говорит в Послании к Римлянам. Вот в чем суть христианского, евангельского отношения к злу. Зло необходимо должно быть побеждено, побеждено нами с Божией помощью, но побеждено добром – не насилием, не злом, не силой.

Но когда убивают женщин и детей, когда разрушают дома мирных жителей, лишая их крова, тогда всё в голове и в сердце мешается, и уже не знаешь, как понимать эти слова, тем более когда делают это не фашисты, а «наши». Что тогда? Мне говорят: «Сделайте, отец Георгий, передачу о чем-нибудь хорошем, светлом, радостном. У людей так мало радости». Но, родные мои, религия – это не «опиум для народа». Религия не анальгин, православие не реланиум. Как можно рассуждать о золоте куполов и о блаженной жизни преподобных, когда в моей стране ежедневно убивают? Не знаю.

Я открываю последний том собрания сочинений Льва Николаевича Толстого, последнее его художественное произведение – «Хаджи-Мурат».

В холодный ноябрьский вечер 1851 года «Хаджи-Мурат въезжал в курившийся душистым кизячным дымом чеченский немирной аул Махкет». Через несколько дней происходит страшная беда: русские войска входят в этот самый аул.

«Аул, разоренный набегом, был тот самый, в котором Хаджи-Мурат провел ночь перед выходом своим к русским. Садо, у которого останавливался Хаджи-Мурат, уходил с семьей в горы, когда русские подходили к аулу. Вернувшись в свой аул, Садо нашел свою саклю разрушенной: крыша была провалена, и дверь и столбы галерейки сожжены, и внутренность огажена. Сын же его, тот красивый, с блестящими глазами мальчик, который восторженно смотрел на Хаджи-Мурата, был привезен мертвым к мечети на покрытой буркой лошади. Он был проткнут штыком в спину. Благообразная женщина, служившая, во время его посещения, Хаджи-Мурату, теперь, в разорванной на груди рубахе, открывавшей ее старые, обвисшие груди, с распущенными волосами, стояла над сыном и царапала себе в кровь лицо и не переставая выла. Садо с киркой и лопатой ушел с родными копать могилу сыну. Старик дед сидел у стены разваленной сакли и, строгая палочку, тупо смотрел перед собой. Он только что вернулся с своего пчельника. Бывшие там два стожка сена были сожжены; были поломаны и обожжены посаженные стариком и выхоженные абрикосовые и вишневые деревья и, главное, сожжены все ульи с пчелами. Вой женщин слышался во всех домах и на площади, куда были привезены еще два тела. Малые дети ревели вместе с матерями. Ревела и голодная скотина, которой нечего было дать. Взрослые дети не играли, а испуганными глазами смотрели на старших. Фонтан был загажен, очевидно нарочно, так что воды нельзя было брать из него. Так же была загажена и мечеть, и мулла с муталимами очищал ее».

Я откладываю Толстого и беру в руки последний номер газеты «Московские новости». Прошло сто сорок пять лет с тех событий, которые описаны в «Хаджи-Мурате». Всё тот же самый аул, Махкеты. День 9 июля стал последним для двадцати пяти жителей Махкетов.

«Во второй половине дня со стороны Грозного появилось звено штурмовиков СУ-25, примерно в половине пятого вечера самолеты сделали предупредительный заход, а потом ударили по-настоящему. В общей сложности они сбросили не меньше десятка бомб или ракет. Это было слишком много для беззащитного села. В результате “точечного” бомбометания полностью погибли три семьи: Халадовы, Эльхаджиевы, Ярихановы. А семья Арсымирзаевых осталась без четырех дочерей и матери. Повторяю, без четырех дочерей и матери. Свидетельствую: на то, что осталось от дома старейшины Абу-Язида, невозможно смотреть без содрогания – будто в братскую могилу глядишь. Салам Арсымирзаев за одну минуту потерял жену и четырех дочерей: Айну, Таиту, Мадину и Индиру, – постарел на десять лет, его волосы и бороду осыпала густая седина. Через шесть дней после бомбежки войска все-таки решились на зачистку Махкетов. За время зачистки было взорвано четыре дома. Мавсур Ахмадов и его сын Муса рассказали корреспонденту “Московских новостей”, что в 11 утра к ним зашли с проверкой солдаты. В доме были только старик Мавсур и три его дочери. Проверив документы, солдаты выставили хозяев на улицу и не разрешили взять даже носильные вещи. Заложили в подвал взрывчатку, взорвали. Мавсур Ахмадов построил дом в 1978 году после многолетней работы чабаном в Казахстане. Чем он не понравился федералам, неизвестно».

Можно только по стилю и языку отличить то, о чем пишет Толстой, от того, о чем пишет газета «Московские новости». И к этому еще надо прибавить одно событие: февраль 1944 года, депортацию чеченцев с Кавказа, так называемую операцию «Чечевица». Тогда, при Николае I, геноцид, теперь геноцид, в 1944-м депортация. Почему же не кончается эта война? Со времен «Казаков» Толстого и любви Лукашки и Марьяны, я думаю, что прежде всего причина тут – наше «окамененное нечувствие», за которое мы каемся в молитве. Махкеты, Гехи, Ведено, Хасав-юрт – это всё селения, о которых говорит Лев Толстой в «Хаджи-Мурате». Теперь мы все знаем эти названия, но совсем не из повести Льва Толстого, а из «Новостей». Почему же вот уже полтораста лет и даже более длится эта война?

Я открываю другое место толстовской повести. Ранен русский солдат, Петруха Авдеев.

«Когда товарищи подошли к нему, он лежал кверху спиной, держа обеими руками рану в животе, и равномерно покачивался. <…>

– Не больно, а идти не дает. Винца бы, ваше благородие.

Водка, то есть спирт, который пили солдаты на Кавказе, нашелся, и Панов, строго нахмурившись, поднес Авдееву крышку спирта. Авдеев начал пить, но тотчас же отстранил крышку рукой.

– Не примает душа, – сказал он».

Тут подъезжает полковник, Воронцов, и, с трудом сдерживая улыбку радости, сообщает Полторацкому, что сейчас к ним выйдет Хаджи-Мурат, который решил сдаваться. Петруха Авдеев держится руками за раненый живот, а князь Воронцов, с трудом сдерживая улыбку радости, сообщает военным новость.

Петруху привезли в госпиталь. Глаза его направлены на пришедших его навестить Панова и Серёгина, но он не видит их, а видит что-то другое, очень удивлявшее его.

«– Ты, Петра, чего домой приказать не хочешь ли? – сказал Панов.

Авдеев не отвечал, хотя и смотрел в лицо Панову.

– Я говорю, домой приказать не хочешь ли чего? – опять спросил Панов, трогая его за холодную ширококостую руку.

Авдеев как будто очнулся. <…>

– Серёгин, – с трудом переводя глаза на Серёгина, сказал Авдеев, – напишешь?.. Так вот отпиши: “Сын, мол, ваш Петруха долго жить приказал”. Завиствовал брату. Я тебе нонче сказывал. А теперь, значит, сам рад. Не замай живет. Дай Бог ему, я рад. Так и пропиши».

И умирает Петруха. Дальше Толстой описывает его семью: сидит старуха мать и пишет своему сыну на Кавказ.

«В письме Петрухиной матери было писано, во-первых, благословение, во-вторых, поклоны всех, известие о смерти крестного и под конец известие о том, что Аксинья (жена Петра) “не захотела с нами жить и пошла в люди. Слышно, что живет хорошо и честно”. Упоминалось о гостинце, рубле и прибавлялось то, что уже прямо от себя, и слово в слово, пригорюнившаяся старуха, со слезами на глазах, велела написать дьяку: “А еще, милое мое дитятко, голубок ты мой Петрушенька, выплакала я свои глазушки, о тебе сокрушаючись. Солнушко мое ненаглядное, на кого ты меня оставил…” На этом месте старуха завыла, заплакала и сказала: “Так и будет”. Так и осталось в письме, но Петрухе не суждено было получить ни этой вести о том, что жена его ушла из дома, ни рубля, ни последних слов матери. Письмо это и деньги вернулись назад с известием, что Петруха убит на войне, “защищая царя, отечество и веру православную”».

Так написал военный писарь. А в реляции, посланной в Тифлис, смерть Авдеева описывалась следующим образом: «23 ноября две роты Куринского полка выступили из крепости для рубки леса. В середине дня значительное скопище горцев внезапно атаковало рубщиков. Цепь начала отступать, и в это время вторая рота ударила в штыки и опрокинула горцев. В деле легко ранены два рядовых и убит один. Горцы же потеряли около ста человек убитыми и ранеными».

Как похожа эта реляция, датированная 1851 годом, на то, чтó мы слышим теперь в официальных сообщениях командования федеральных войск! Но только теперь уже гибнут внуки правнуков – повторяю, не внуки, не правнуки, а внуки правнуков Петрухи Авдеева и внуки правнуков того самого Садо, у которого ночевал в Махкетах Хаджи-Мурат. А война всё идет и идет. Обесценивание жизни – вот что мы видим перед собой. Ситуация, в которой смерть касается нас только тогда, когда умирает кто-то из самых близких. Постыдное равнодушие к злу, нежелание наше «побеждать зло добром» – вот где причина этой всё не кончающейся уже второе столетие войны. Но нельзя же воевать полтораста лет подряд. И я возвращу вас к прологу толстовской повести, к прологу «Хаджи-Мурата».

Толстой рассказывает, как он или воображаемый автор повести возвращается домой полями. «Была самая середина лета. Луга убрали и только что собирались косить рожь».

И вот он пытался сорвать репей, чтобы вставить его в букет, который собрал. «…Чудный малиновый, в полном цвету, репей того сорта, который у нас называется “татарином”». Очень трудно было его сорвать – настолько крепок был стебель. «Мало того что стебель кололся со всех сторон, даже через платок, которым я завернул руку, – он был так страшно крепок, что я бился с ним минут пять, по одному разрывая волокна. Когда я, наконец, оторвал цветок, стебель уже был весь в лохмотьях, да и цветок уже не казался так свеж и красив».

И дальше, добираясь до дому «паровым, только что вспаханным черноземным полем», он, автор, увидел кустик такого же репейника. «Куст “татарина” состоял из трех отростков. Один был оторван, и, как отрубленная рука, торчал остаток ветки. На других двух было на каждом по цветку. Цветки эти когда-то были красные, теперь же были черные. Один стебель был сломан, и половина его, с грязным цветком на конце, висела книзу; другой, хотя и вымазанный черноземной грязью, всё еще торчал кверху. Видно было, что весь кустик был переехан колесом и уже после поднялся и потому стоял боком, но все-таки стоял. Точно вырвали у него кусок тела, вывернули внутренности, оторвали руку, выкололи глаз. Но он всё стоит и не сдается человеку, уничтожившему всех его братии кругом его.

“Экая энергия! – подумал я. – Всё победил человек, миллионы трав уничтожил, а этот всё не сдается”.

И мне вспомнилась одна давнишняя кавказская история, часть которой я видел, часть слышал от очевидцев, а часть вообразил себе».

И дальше Лев Николаевич рассказывает нам историю «Хаджи-Мурата». Напомню, что «Хаджи-Мурат» – это последнее художественное произведение Льва Толстого, своего рода завещание его, написанное как раз в ту эпоху, когда на Кавказе было спокойно, когда на Кавказе временно не было войны. Но, видимо, для нас написан «Хаджи-Мурат», для того, чтобы мы в 1996 году все-таки прочли эту повесть.

У Льва Толстого хватает любви и на русских, и на чеченцев. И о Петрухе, и о его годовалом сыне, и о его матери, и о другой родне; и о жене, отце, брате, детях брата, о пятнадцатилетнем сыне Садо, того самого Садо, у которого ночевал в Махкетах Хаджи-Мурат; и о самом Садо, и о его жене, и о дочке, и о каждом и о каждой семье русской и чеченской Толстой пишет с огромной любовью. Две семьи: семья Петрухи Авдеева и семья Садо. Две судьбы, две беды. И в ту, и в другую – и в русскую, и в чеченскую семью приходит одна и та же беда, и беда эта приходит с войной.

И Толстой спрашивает: а что же Бог? Есть очень страшное место в этой повести. Николай Павлович, император всероссийский, приходит в церковь.

«Бог через своих слуг, так же как и мирские люди, приветствовал и восхвалял Николая, и он как должное, хотя и наскучившее ему, принимал эти приветствия, восхваления. Всё это должно было так быть, потому что от него зависело благоденствие и счастье всего мира, и хотя он уставал от этого, он все-таки не отказывал миру в своем содействии. Когда в конце обедни великолепный расчесанный дьякон провозгласил “многая лета” и певчие прекрасными голосами дружно подхватили эти слова…»

Бог, с точки зрения императора, через своих слуг, так же, как и мирские люди, приветствует и восхваляет Николая. Боюсь, очень боюсь, что примерно такие же отношения с Богом установились сегодня у бывших советских, ныне российских генералов и вообще у тех, от кого зависит установление мира в Чечне. Может быть, именно в этом сердцевина беды – в том, что не они служат Богу, а думают они, что Бог служит им. При коммунистах было все-таки проще: они просто отрицали Бога. А теперь – вроде Николая: милостиво принимают Его. Может быть, действительно, в этом неприятии Бога сердцем и заключается суть беды, той беды, которую мы уже вторую сотню лет не в силах расхлебать и которая уносит жизни и русских, и чеченцев…

Итак, что же делать? Надо кончать с нашим «окамененным не-чувствием», с нашим нежеланием понять, что зла в мире очень много; с нашим желанием зажмуриться, отвернуться от зла и думать о хорошем.

Ведь у Толстого фигура Николая уравновешена не менее омерзительной фигурой Шамиля. Война всегда начинается не одной стороной, а обеими. И та статья, которую Вы цитировали, она о том, что чеченцы воюют всегда за живым щитом. И живой щит они выстраивают из беременных женщин, кстати.

Я всё это понимаю прекрасно, но все-таки мы должны понять, что одно дело – это огромная Россия, великая держава, а другое дело – это маленькая Чечня. Одно дело – Россия с ее возможностями, а другое дело – Чечня с ее возможностями. Одно дело – Россия с ее культурой и все-таки, я надеюсь, с православной верой, а другое дело – Чечня с до предела раскаленным кавказским темпераментом.

Меня зовут Никита Шангин, я архитектор, москвич. Но дело в том, что я прямой потомок того самого Хаджи-Мурата, я его праправнук. Моя бабушка была его прямой внучкой. В повести есть еще один страшный абзац, где говорится о реакции кавказцев на происшедшее событие – разрушение аула карателями. Никто не говорит о русских. О русских не говорят потому, что их воспринимают как некое запредельное зло, о котором просто говорить нельзя. Моя бабушка была первой женщиной-горянкой, получившей высшее образование, европейское воспитание и вышедшей замуж за русского, но при этом до конца жизни сохраняла приверженность, уважение и почтение к своим национальным корням. И при этом бабушка, не будучи сама православной веры, ввела меня в православный храм. Она была единственным человеком в нашей атеистической семье, от кого я впервые услышал о Боге.

Никита, то, что Вы говорите, чрезвычайно важно, и спасибо Вам за Ваш звонок. Потому что, действительно, кавказцы – это люди с такими благородными сердцами. Да, они горячие, да, у них тот раскаленный темперамент, о котором я только что вспомнил. И вы помните, наверное, дорогие мои, почему Хаджи-Мурат вернулся, почему ушедший к русским Хаджи-Мурат все-таки возвращается обратно в Ведено. Он возвращается для того, чтобы спасти свою семью. Он возвращается, потому что он не может даже представить, как сын его, любимый сын, будет ослеплен Шамилем, как будут издеваться над его матерью и над его женой. И вот, благородство кавказцев – оно таково, что если мы им протянем руку, они нам всё простят. Я же был на Кавказе еще в эпоху своей юности. Они не на русских держали обиду за депортацию 1944 года, а только на Сталина и на его окружение. Нет, к русским они не относили ту беду, в которую вверг их Сталин и его сатрапы.

Мне кажется, что Чечне надо дать самостоятельность, раз они ее хотят.

Люди гибнут и с нашей стороны, и с той стороны, и уже нельзя сказать, с какой, потому что мы все перемешались, как нам сказал сейчас Никита Шангин. У нас может быть одна бабушка чеченка, а вторая – русская. Так с чьей же стороны гибнут люди? И с той и с другой сразу, внутри одной семьи. Наверное, жизнь человеческая все-таки дороже, чем так называемые национальные интересы. Жизнь человеческая дороже, чем так называемое единство России. Мне кажется, что люди к концу XX века доросли до того, чтобы жалеть человека больше, чем что-то другое; болеть за человека и страдать за человека больше, чем за какие-то мифические национальные интересы. И тогда мы будем христиане, потому что Христос зовет нас беречь человека, а не ту или иную идею. Национальный интерес – это всегда идея. А Христос говорит: болей за человека, береги человека, живого человека, а не идею.

Как Вы думаете, можно ли остановить чеченскую партизанскую войну? Недавно узнал, что еще до революции среди казаков были выходцы из Чечни.

Прежде всего, у казачества с кавказскими народами всегда были особые отношения. Потому что казаки, придя на Кавказ, приняли очень многое из образа жизни местных народов, которые совершенно по-другому принимали казаков, чем русских, пришедших с севера. Поэтому казачество как раз может наладить положительные контакты с чеченцами, если это будет настоящее казачество, а не партийные работники, которые переоделись в мундиры русского казачества. Так что здесь как раз в этом плане есть надежда. А войну, конечно, надо остановить, и войну можем остановить только мы – правнуки внуков Петрухи Авдеева, и Садо, и Хаджи-Мурата. Мы сами только можем остановить войну, и Господь в нас зовет нас именно к этому и призывает нас к этому.

Я наполовину грузинка – наполовину еврейка, православная. Меня зовут Нино. Что мы можем сделать кроме молитвы? Это же невозможно – так жить, когда это происходит.

Это невозможно, Нино, – продолжать жить, когда это всё происходит. Это действительно так. Когда в прошлом году мы вместе с архиепископом Хризостомом, с отцом Зиноном и другими священниками обратились к Ельцину с письмом о том, что необходимо остановить чеченскую бойню, тогда наши радиослушатели нас поддержали большим числом телеграмм. Но что такое пусть даже три тысячи, пусть даже пять тысяч телеграмм? Что это по сравнению с Россией? Увы, это капля в море. Поэтому я не могу Вам сказать, чтó мы можем сделать. Мы можем только не покладая рук трудиться над тем, чтоб изменилась общественная точка зрения. Мы можем только призывать тех матерей, у которых сыновей, слава Богу, не отправили в Чечню, почувствовать, чтó переживают те матери, которые получили похоронку из Чечни, – залезть в их шкуру. Вот если мы будем хотя бы к этому звать женщин России – уже это будет немало, понимаете? Наше «окамененное нечувствие» – вот что виновато в чеченской войне. Не Ельцин, не Черномырдин, не Грачёв, и никто другой – только наше «окамененное нечувствие», окаменение наших сердец и только, и больше никто и ничто.

Простите, это снова Никита Шангин. Мне очень близка мысль Александра Исаевича Солженицына о том, что главный исторический грех России – в ее постоянном стремлении вширь, в постоянном стремлении осчастливить кого-то вместо того, чтобы обустраивать собственный свой дом. Величие России не в ее физических размерах, не в ее военной мощи, не в навязывании кому-то своих представлений, величие России в ее собственном доме, в ее культуре. Нам надо обустраивать свой дом. И тогда, возможно, к нам потянутся.

Да, мощь России не в том легионе, который состоит из генералов, воюющих и не воюющих в Чечне, мощь России – в том легионе, который французы назвали Почетным: в нашей литературе, в нашем искусстве, в нашей музыке, в нашей философии – вот в чем заключается, действительно, мощь, сила и слава России. Слава России – это не генералы Тихомиров, Грачёв, Родионов и другие. Нет, слава России – это Солженицын, Сахаров, Ковалёв, Пушкин, Лермонтов, Лев Толстой, Достоевский, Тургенев, Марк Шагал – вот она, наша слава, вот наш Почетный легион. И если мы будем больше дорожить нашей культурой, и больше обустраивать наше житье вокруг самих себя, и меньше думать о физических размерах и о военной мощи, тогда Россия вновь станет великой державой.

Если бы каждый из нас просмотрел свою родословную, то у каждого в роду нашлась бы южная кровь. Но ведь свой против своего не воюет.

На самом деле, действительно невозможно. В мое сознание не укладывается, когда такая огромная держава воюет с таким маленьким народом. Тем более, мы знаем, с каким: Толстой написал об этом в прологе к «Хаджи-Мурату» – о репейнике. Вспомните об этом репье.

Я русская. Мне стыдно за свой народ, что он молчит. Почему Патриарх не забьет во все колокола по поводу этой войны?

Я могу Вам сказать, что Святейший Патриарх четыре раза обращался к правительству, к Ельцину, к Государственной думе с призывом кончить войну. Но, увы, эти призывы не были услышаны.

Мне тоже стыдно за нас, что мы вообще колебались, кого выбрать: Ельцина или Зюганова…

Как Вам сказать? Я считаю, что мы правильно делали, что поддерживали Ельцина на этих президентских выборах. Но теперь мы должны требовать от нашего законно избранного президента, чтобы он остался законным, остался легитимным, чтобы он именно как избранный народом президент остановил чеченскую бойню. Он может это сделать, я знаю все-таки этого человека. Это достаточно открытый, смелый и мужественный человек. Может быть, сейчас это единственный человек, который может остановить чеченскую бойню. Но только очень важно донести до него информацию о том, как важно, чтобы он это сделал, чтобы он вошел в историю именно как действительно большой политик и мужественный человек. Я не отказываюсь от своего голоса, отданного за Бориса Николаевича, но я говорю сейчас о том, что ему надо помочь. Сегодня необходимо помочь президенту освободиться прежде всего от диктатуры людей в погонах, от военщины, которая требует от него продолжения войны. Не должна военщина править государством. Государством должны править мирные люди, а военные должны выполнять приказы президента, а не отменять своими приказами указы главы государства, как это сделал Тихомиров.

Опять Россия виновата… А как ведут себя в Москве кавказцы? Разве они ведут себя, как в гостях? А их старейшины ничего не делают, чтобы призвать их к порядку. Из-за их поведения и меняется к ним отношение.

Ну, Вы знаете, тут как в пропорции, как в математике: как ведут себя некоторые выходцы из других стран в Москве, так и выходцы из России ведут себя в других странах. Вы бы посмотрели, как себя русские ведут во Франции или в Соединенных Штатах Америки – русские, которые в течение последних трех-четырех лет там оказались и торговлей, мелким бизнесом занимаются.

Вы подняли важный вопрос, но он ведь имеет и другой аспект: добрая или недобрая воля политиков. Ведь есть вещи, которые нельзя объяснить только добрыми или недобрыми намерениями политиков.

Безусловно, есть. Но я думаю, что мы должны согласиться с теми из наших радиослушателей, которые говорили о том, что надо кончать с имперским сознанием, что России надо не думать о том, чтобы сохранять вот эти все территории, как говорил Зюганов – вернуть Прибалтику, возвратить все теперешние независимые государства в Советский Союз, объединить их под властью Коммунистической партии. Нам не нужно восстанавливать империю. Нам нужно обустраивать Россию. Давайте, в конце концов, прислушаемся к Солженицыну. Он все-таки не так уж неопытен в том, о чем говорит. Россию обустраивать, а не сохранять империю – вот что нам нужно сегодня, и я думаю, что если мы в конце концов поймем это, тогда и жизнь наша начнет исправляться, и Господь поможет нам всем.

Владимир Соловьёв

26 марта 1998 года

«Трудна работа Господня». Как пишет Сергей Николаевич Трубецкой, это были последние слова Владимира Соловьёва, который умирал в подмосковном Узком летом 1900 года. «Трудна работа Господня»… Пройдет, наверное, лет двадцать со дня смерти Владимира Сергеевича – и Вячеслав Иванов напишет про эти слова: «Это вздох усталости, но какой завидной усталости, благодатной усталости верного работника в вертограде Отца. Счастливый! Он получил от Хозяина свою дневную плату».

Действительно, прав, наверное, Вячеслав Иванов. Но все-таки, что заставляет нас говорить об усталости Владимира Соловьёва как об усталости завидной? Помню, когда я учился в университете, один студент написал записку преподавателю по истории философии: «Не считаете ли Вы, что до Владимира Соловьёва в России вообще не было философии?» Надо сказать, что преподаватель эту записку прочитал, затем стал на нее отвечать. Он утверждал, что, конечно же, философия была, и пытался, опровергая автора записки (хотя, собственно говоря, автор ничего не утверждал, а только спрашивал), доказать нам, что Белинский, Добролюбов и Чернышевский были великими философами. Но, конечно же, это у него не получилось.

Действительно, до Владимира Соловьёва на Руси не было философии. Но зато после Соловьёва появляются и Сергей Трубецкой, и его брат Евгений, и Бердяев, и отец Сергий Булгаков, и отец Павел Флоренский, и Георгий Петрович Федотов, и Николай Онуф-риевич Лосский, и многие, многие другие. Можно упомянуть Семена Людвиговича Франка, можно вспомнить Густава Густавовича Шпета. Если я просто буду перечислять имена русских философов конца XIX – начала XX века, то у нас на это уйдет всё эфирное время. Действительно, после Соловьёва появляется совершенно особенное явление, которое мы теперь называем «русская религиозная философия», «русская христианская философия». Соловьёв был первым, он проложил дорогу для других, он стал первопроходцем.

Соловьёв стал первопроходцем и во многих других отношениях. Его творчество мы не сможем оценить полностью, если не полистаем словарь Брокгауза и Эфрона, огромный многотомный энциклопедический словарь, одним из редакторов которого был Соловьёв. Не только редактором, но и автором очень многих статей. В частности, Соловьёву принадлежат две статьи: «Национализм» и «Патриотизм».

Что такое национализм? «Он, – говорит Соловьёв, – связан с превращением живого народного самосознания в отвлеченный принцип, утверждающий “национальное” – как безусловную противоположность “универсального”, и “свое родное” – как безусловную противоположность “чужеземного”». Такой национализм опасен именно тем, что он превращает живое чувство в отвлеченный принцип, не только отвлеченный, но и агрессивный принцип. Если бы у нас было больше времени, я бы просто прочитал эту статью о национализме из словаря Брокгауза и Эфрона, которую написал Владимир Соловьёв, потому что, действительно, она очень серьезна и ставит по-настоящему важные проблемы. Соловьёв подчеркивает, что термин этот, появившийся в английской политической науке и в практике английской политики, сначала обозначал стремление ирландцев к автономии, и только. Затем он приобретает свое новое значение. С национализмом связано «превращение живого народного самосознания в отвлеченный принцип». Вот этой отвлеченности, которая привходит в нашу жизнь, Владимир Соловьёв боялся больше всего.

Идея патриотизма, пишет Соловьёв, «выводится из сущности христианского начала: в силу своей естественной любви и нравственных обязанностей к своему отечеству полагать его интерес и достоинство, главным образом, в тех высших благах, которые не разделяют, а соединяют людей и народы».

Итак, патриотизм не разъединяет нас с представителями других народов, а, наоборот, соединяет. Духовное освобождение – вот что необходимо России. Духовное освобождение – это необходимое условие для того, чтобы Россия, которой предстоит выбор между единством и раздором, между истиной и ложью, могла с Божьей помощью совершить нравственный подвиг, выбрать истину. Еще не наступил XX век, а Соловьёв уже обращается к своей Родине с вопросом:

Каким же хочешь быть Востоком:

Востоком Ксеркса иль Христа? [136]

Увы, в начале XX века Русь выбрала первое: она стала «Востоком Ксеркса», она стала страной советского рабства. Но сегодня, когда советский период истории позади, когда позади страшная диктатура, мы снова стоим перед выбором. Главное – выбрать между истиной и ложью.

«Наш недуг, – писал в другом месте Владимир Сергеевич, – нравственный. Над нами тяготеют, по выражению одного старого писателя, “грехи народные и неосознанные”. Вот что прежде всего требуется привести в ясное осознание. Пока мы нравственно связаны и парализованы, всякие наши стихийные силы могут быть нам только во вред. Самый существенный, даже единственно существенный вопрос для истинного, зрячего патриотизма есть вопрос не о силе и призвании, а о “грехах России”»[137].

Очень трудно, очень больно говорить о грехах нашей родной страны, но, тем не менее, это необходимо. Соловьёв, философ и пророк, человек, который как мало кто чувствовал Бога и умел молиться, ставит эту проблему предельно жестко: «Единственно существенный вопрос для истинного, зрячего патриотизма есть вопрос не о силе и призвании, а о “грехах России”».

«Существует элементарный моральный закон, одинаково обязательный как для индивидов, так и для наций и выраженный в словах Евангелия, повелевающих нам, прежде чем принести жертву к алтарю, примириться с братом, имеющим что-либо против нас. У русского народа есть брат, имеющий тяжелые обвинения против него, и нам нужно помириться с этим народом – братом и врагом»[138]. Соловьёв имеет в виду раздел Польши и следовавшую за ним насильственную русификацию восточной части этой страны, нашего ближайшего западного соседа. Пройдет семнадцать лет после смерти Владимира Соловьёва – и Польша станет свободной. Потом, еще через двадцать два года, она вновь будет раздавлена и уничтожена.

Если у кого-то из вас, дорогие друзья, появится желание, вы можете пойти в библиотеку и взять том первого издания Большой советской энциклопедии. Это такие большие серые волюмы с красными корешками. Возьмите том на букву «П» и найдите там статью «Польша». Начинается она страшными словами: «Так называлось (в прошедшем времени. – Г.Ч.) государство, искусственно созданное на территории восточных земель Германии и западных земель России». Так в эпоху сговора между Сталиным и Гитлером был решен «польский вопрос». Тот грех России, о котором говорил Соловьёв еще в XIX веке, вновь дал о себе знать. Уже после всех разделов Польши, после ликвидации Царства Польского и возникновения Республики польской в начале XX века, вновь Польша разделена и раздавлена. И если бы только Польша… Увы, кроме наших грехов друг перед другом внутри страны есть грехи России перед сопредельными странами.

Соловьёв говорил об этом так откровенно и так жестко совсем не потому, что он ненавидел Россию. Нет, он любил нашу землю, любил, как мало кто может любить, потому что это был человек особой веры в Бога, особой чистоты. Это был человек, который как мало кто, повторяю, чувствовал Бога. И поэтому его любовь была много острее, чем та любовь, «теплохладная», которой нередко любим мы. Именно от любви говорит Соловьёв об этом.

Сегодня нам тоже есть у кого просить прощения. Конечно же, мы не можем не просить прощения у эстонцев, латышей и литовцев. Сегодняшние отношения между нашими странами в области политики не всегда складываются благополучно. Но ведь это же не значит, что мы всегда правы, а они всегда неправы. Те русские, которые приехали в Латвию, в Эстонию или в Литву для того, чтобы эта земля стала их землей, почему-то в большинстве своем освободили себя от обязанности хотя бы сколько-то познакомиться с латышским, эстонским или литовским языками. И сегодня, прожив в Латвии кто сорок, кто пятьдесят, кто тридцать лет, они почему-то возмущаются, когда не всем нравится тот факт, что они не знают языков, которые теперь стали государственными. Уже Соловьёв нас предупреждал об этом, а мы его предупреждения не услышали. Что касается меня, то я уверен, что всякий человек, который хотя бы сколько-то знает язык страны, в которой живет, будет в ней принят как родной, если только он не чувствует себя в стане врагов.

Вот, наверное, еще один наш с вами грех: мы считаем, что мы всегда в стане врагов, когда оказываемся среди других. Почему-то принято говорить, что русские гостеприимнее всех народов на свете. Но почему мы должны утверждать свое гостеприимство за счет утверждения, будто другие народы менее гостеприимны, чем русские? Давайте скажем так: мы очень гостеприимны, мы надеемся, что мы гостеприимны. А разве не гостеприимны французы, итальянцы, американцы? А разве можем мы с вами отказать в гостеприимности тем народам Балтии, которые, в общем, спокойно приняли пришедших туда русских?

Итак, Соловьёв очень остро и с огромной болью очертил проблему взаимоотношений между народами, которые должны быть христианскими. «Возлюби ближнего твоего, как самого себя», – цитировал Соловьёв евангельскую фразу и подчеркивал, что это относится не только к индивидам, но и к целым народам.

Владимир Соловьёв был связан многолетними дружескими отношениями с семьею Аксаковых. Я имею в виду Ивана Сергеевича Аксакова, младшего сына Сергея Тимофеевича, автора «Детских годов Багрова-внука». Иван Сергеевич был известным публицистом-славянофилом. Он почти каждый день писал газетные статьи, полемизировал в печати со своими оппонентами и развивал славянофильскую теорию. А жена его, Анна Федоровна, была дочерью Федора Ивановича Тютчева. Кстати говоря, именно в силу этой семейной связи с Тютчевым Иван Сергеевич Аксаков был первым редактором первого собрания стихотворений Тютчева.

Соловьёв оставил записки о своей дружбе с семьею Аксаковых. В частности, в этих записках есть блестящая характеристика религиозности Ивана Сергеевича и его жены Анны Федоровны. Он говорит, что оба они очень любили, восторженно и искренне любили православие. Но только для Ивана Сергеевича православие было прежде всего верой отцов и родовой святыней, которая с детства осеняет русского человека. «Он, – пишет Соловьёв, – преклонялся в православии перед самым чистым и полным, по его убеждению, выражением нравственного принципа, жизненной нормы. Анна же Федоровна брала православие с его мистической и эстетической стороны, которые сливались в богослужении. Верой, переданной от отцов, или святыней детства православие для нее, собственно, не было: родилась она в Германии, отец ее, особенно в молодости, не был практически религиозен, мать была протестантка, а сама она воспитывалась в католическом пансионе. Православие было для нее религией приобретенной, как отвечающее мистическим потребностям ее природы. Сверхъестественный мир был для нее реальностью, она наполовину жила в мире вещих снов, пророческих видений и откровений. И в моих воспоминаниях Анна Федоровна неизбежно вызывает память о фактах мистических. Пока сообщу только два, имеющие особое значение…» На этом месте Соловьёв обрывает свою заметку. Редактор отмечает, что заметка эта была автором забыта среди рукописей и в печать не попала. Он ее нашел случайно, незадолго до смерти, и так и не закончил.

Однако главное в этой характеристике уже сказано. Для Ивана Аксакова православие – это вера отцов и родовая святыня. Для Анны же Федоровны главное в православии – это встреча с Богом, которая осуществляется через молитву, через богослужение. Главное в православии для нее – это его жизненность, его мистичность. Аксаков подходит к православию как политик, как теоретик основ русской народной жизни. Ему – славянофилу, публицисту и политическому мыслителю, православие нужно как вера отцов, как наиболее чистое и полное выражение «нравственного принципа, жизненной нормы». Совсем по-другому подходит к православию его жена Анна Федоровна. Для нее в православии важен Бог и встреча с Богом. Для нее православие – это не теория, не система взглядов, не идеология. Для нее православие – это внутренняя правда сердца.

Именно путем Анны Федоровны шел сам Владимир Соловьёв, младший друг Ивана Сергеевича Аксакова, бесконечно уважавший его, несмотря на разницу во взглядах, постоянно цитировавший его в своих сочинениях и действительно друживший не только с Анной Федоровной, с которой они понимали друг друга с полуслова, но и с Иваном Сергеевичем тоже.

Итак, внутренняя правда сердца. Об этом Соловьёв говорит очень много, хотя главное, наверное, все-таки другое. Главное то, что вслед за Соловьёвым приходят люди, которые очень глубоко раскрывают нам в своих сочинениях, что это такое – внутренняя правда сердца. Я имею в виду и Бердяева, и отца Сергия Булгакова, и Семена Людвиговича Франка, и других мыслителей рубежа XIX и XX веков, и, конечно же, отца Павла Флоренского. Все они – заочные ученики Соловьёва, потому что, в большинстве своем, они его никогда не видели. Вспомните, что Александр Блок, который тоже – как поэт, правда, – считал себя учеником Соловьёва, видел его только однажды.

«Трудна работа Господня». С этими словами на устах умер Владимир Соловьёв. «Он умер со словами благодатной усталости верного работника в вертограде Отца», как пишет Вячеслав Иванов. И было от чего чувствовать эту благодатную усталость, потому что именно Соловьёв привел к Богу, привел в Церковь, привел к православию русскую интеллигенцию, которая в XIX веке была все-таки очень светской и очень далекой от любых форм религиозности, быть может, за исключением отвлеченного мистицизма лютеранского происхождения.

Не должны ли евреи и латыши чувствовать некоторое неудобство за то, что их соотечественники расстреляли царскую фамилию?

То, что Вы сейчас говорите, это, наверное, еще один шаг, оскорбляющий память покойного царя и его семьи. Потому что, увы, мы с вами должны признать, что погубили царя и его семью все-таки не заморские враги, а русские люди. В России было много миллионов русских, и в 1917 году им было всё равно, что будет с царем. Наше равнодушие, равнодушие русских людей погубило царскую семью, а не какие-то выходцы из других стран, которые стреляли в царя.

Вы меня затронули вопросом о нации. Я сам латыш, а мой прадед балтийский немец. Я там жил, и всё не совсем так, как говорят СМИ. Я знаю латышский язык, хотя считаю себя русским, потому что я вырос в Москве. По материнской линии у меня все русские. Латыши во многом являются нацией недоразвитой в том плане, что в свое время ужасно давили тевтоны. Выше бараков латыши не поднимались. И только в XIX веке в Риге при так называемой русификации родилась латышская культура. И даже в советское время, можно сказать, латышские коммунисты были более озверелые, чем русские. Знаменитые акции 1949 года выполняли латышские коммунисты. Во всём этом нужно разобраться в историческом плане.

Конечно же, в ситуациях, которые складываются с нами, людьми, необходимо разбираться как можно более серьезно. В этом смысле Вы абсолютно правы. Мне только хочется подчеркнуть одно: латыши не являются недоразвитой нацией, как Вы сказали. Латыши представляют собой нацию, которой очень долго не давали развиваться в культурном плане. В XIX веке, особенно в конце его, началось бурное развитие латышской национальной культуры, литературы и музыки. В это время работает Ян Райнис, его жена Аспазия, Блауманис и другие.

Но я говорю о другом. Я говорю о том, что, когда в послевоенное время, в 1945–1950 годах русские люди начали селиться в Прибалтике, они не сочли почему-то нужным почувствовать свою связь с культурой того народа, среди которого поселились. Вот Вы, будучи человеком немецко-латышского происхождения, все-таки считаете себя русским, потому что Вы прожили жизнь в России и полностью причастны культуре русского народа. Среди русских в Латвии (и среди моих друзей тоже) есть люди, которые, живя в Латвии, тоже почувствовали себя причастными латышской культуре и вполне освоили латышский язык, и читают книги на латышском языке, и любят латышскую поэзию. Это естественно, когда ты живешь в этой стране. Странно – жить в России и не читать по-русски и не любить русскую культуру. Странно – жить в Италии и не читать по-итальянски и не любить культуру Италии. И так же странно, живя в Риге, не любить латышскую культуру. Более того, это опасно. Человек, который живет в России и не любит русской культуры, становится опасен, прежде всего для самого себя.

Мне представляется, что вообще национальные границы совсем не так определенны, как нам кажется. Если мы с вами просто попытаемся понять, кто были наши с вами дедушки, прадедушки, прабабушки, то увидим, что у всех нас смешанное происхождение. Более того, мы с вами увидим, что все-таки, несмотря на национальные различия, несмотря на различия в традициях и языках, есть что-то большее, что нас объединяет, чем то, что нас заставляет казаться друг другу чуждыми. Все-таки основная наша с вами «национальность», к которой мы принадлежим, – это единая человеческая семья.

Владимир Соловьёв говорил о том, что нельзя войти в человечество, не принадлежа к нации; нельзя принадлежать к нации, не принадлежа к семье. Поэтому мы, люди, объединяемся сначала в семьи, потом в народы, а потом в человечество. Он говорил о трех этажах, соединяющих людей воедино. Первый этаж – это семья, второй этаж – это народ или нация и, наконец, третий этаж – это человечество. Так вот, мы принадлежим к тому или иному народу только затем, чтобы принадлежать к человечеству. Мне представляется очень важной эта точка зрения Владимира Сергеевича Соловьёва.

Латышей-карателей было 60 тысяч, а в эсэсовских частях служило только 32 тысячи…

Я хочу сказать, что и на Руси было немало сотрудников ЧК, НКВД, КГБ. И обслуживали систему ГУЛАГа не американцы и не инопланетяне, а, увы, русские люди. Поэтому если мы начнем считать, сколько в каком народе было преступников, то, к огромному моему сожалению, придется сказать, что в каждом народе немало людей, которые по разным причинам пошли по преступной дороге. И наша сегодня задача не ставить их к позорному столбу и не требовать расправы над ними, а, во-первых, понять, почему так получилось, а во-вторых, попытаться этим, теперь уже старым, людям дать шанс для того, чтобы они хотя бы в последние годы жизни почувствовали себя не карателями, не палачами, а людьми. И мы с вами должны помочь им, иначе мы будем не христианами.

Скажите, как быть? Ведь некоторые выступления наших радиослушателей не только по сути антихристианские, а вполне подпадают под статью Уголовного кодекса о разжигании межнациональной розни. Как действовать с такими слушателями?

Молиться, жалеть и любить. Потому что все-таки не они виноваты. Я каждый день прохожу мимо Музея Ленина и вижу этих несчастных старых женщин и очень плохо одетых, напоминающих бомжей мужчин, которые продают газеты «Дуэль», «Завтра», «Русский вестник», портреты Сталина, какие-то ужасные брошюры, другую литературу, например, сочинения Жириновского. И все эти книги, газеты, брошюры разжигают ненависть: ненависть к нерусским, к евреям, к американцам, к госпоже Олбрайт… Разными путями, в разных формах, но в этих книгах и брошюрах разжигается ненависть: к Ельцину, к его жене Наине Иосифовне, к людям его окружения, к министрам и их заместителям, к представителям иных конфессий – к католикам, протестантам, и снова к евреям, а потом – к латышам, эстонцам, литовцам… Вот эта школа ненависти – не знаю, как назвать это место: пятачок ненависти в городе Москве, – она ведь кем-то финансируется, она ведь кем-то содержится. И, кстати говоря, там же продается чудовищная газета «Русь православная», которая издается на деньги коммунистов Константином Душеновым в редакции «Советской России». Очень грустно мне, что существует в Москве это место, потому что, действительно, там проявляется та ненависть, которая генерируется в чьих-то кабинетах.

Меня очень волнует агрессия, которая проявляется в эфире радиослушателями. Ведь Владимир Соловьёв говорил о русской идее как о рождении от Духа Истины огня любви. И о греховности нашей надо говорить как можно больше, чтобы мы поняли, как мало в нас любви.

Ну, а что касается Великого поста, то это время Самим Богом предназначено для того, чтобы мы становились добрее, для того, чтобы мы искали путей к сердцам друг друга, для того, чтобы мы искали мира и шли по дорогам мира. Поэтому я и говорю о том, что, осуждая идеи: фашистские идеи, коммунистические идеи и многие другие античеловеческие идеи, – мы не должны осуждать людей, особенно людей старых. Мы должны искать пути к их сердцам. И мы должны помочь им, а помочь человеку можно только одним – любовью.

Всеволод Гаршин: Антивоенная проза

7 февраля 1997 года

Сегодня мне хотелось бы с вами поразмышлять немного о творчестве Всеволода Михайловича Гаршина, о творчестве одного из самых печальных, одного из самых трагичных русских писателей. Гаршин и прожил недолго, и много болел, и написал не много. Но, быть может, по пронзительности написанного трудно найти кого-то, кто был бы с Гаршиным сравним.

Участник русско-турецкой войны, событий 1877 года, Гаршин начал именно с того, что стал писать в «Отечественных записках» о войне. Это рассказ «Четыре дня» и повесть «Из воспоминаний рядового Иванова».

Герой первого из этих рассказов лежит тяжело раненный среди мертвых, лежит в течение четырех дней. Рядом с ним мертвец, которого он называет соседом. Проходит еще один день – и сосед делается страшнее всякого описания. «Раз, когда я открыл глаза, чтобы взглянуть на него, я ужаснулся. Лица у него уже не было. Оно сползло с костей. Страшная костяная улыбка, вечная улыбка показалась мне такой отвратительной, такой ужасной, как никогда, хотя мне случалось не раз держать черепа в руках и препарировать целые головы (герой рассказа – студент-медик. – Г.Ч.). Этот скелет в мундире с светлыми пуговицами привел меня в содрогание. “Это война, – подумал я, – вот ее изображение”».

Да, действительно. Вот ее изображение: улыбающийся страшной улыбкой череп, «скелет в мундире со светлыми пуговицами». Пожалуй, эти тексты Гаршина – «Четыре дня» и «Из воспоминаний рядового Иванова» – это первый опыт в нашей литературе по-настоящему антивоенной прозы, очень жесткой, местами просто беспощадной, но абсолютно необходимой.

Привезли убитых. «“Что ж вы думали, глядя на них?..” <…> – “Много. И больше всего о том, что они уже не пушечное мясо. Для них уже не нужно спайки и дисциплины; и никто не будет истязать их ради этой спайки. Они не солдаты, не подчиненные! – говорил я дрожащим голосом. – Они – люди!”»

Вот, быть может, лейтмотив военной прозы Всеволода Гаршина: «Они – люди». А мы сегодня об этом, между прочим, далеко не всегда помним. Мы размышляем о том, насколько нужна, или полезна, или необходима – всё равно, в конце концов, каким словом определить – война в целях защиты национальных интересов, но забываем, что гибнут люди. Война в Чечне, которая ничего не решила, но унесла столько жизней, – страшное тому свидетельство. «Они – люди». Герой Гаршина на войне чувствует себя среди людей, видит человеческую беду.

Это один герой. Другой герой, который на память знает целые страницы из немецких поэтов, может рассуждать о литературе как по писаному, бьет солдат, и так в течение всей повести, в конце концов прозревает, плачет, с ужасом повторяя одно: «Пятьдесят два, пятьдесят два». Пятьдесят два солдата были убиты из его роты. Человек, современник Гаршина, спит духовно. Помните в «Песни песней»? «Я сплю, а сердце мое бодрствует»[139]. А здесь всё происходит наоборот. «Мы бодрствуем, – могли бы сказать современники писателя, – но сердце наше спит». Именно об этом, наверное, писал Тютчев, когда восклицал: «Не плоть, а дух растлился в наши дни»[140]. Гаршин описывает и этот сон, и эту духовную дремоту, и то, как человек из нее выходит.

Этому посвящен его рассказ «Ночь». Это рассказ о самоубийце, который, достав револьвер и вставив в него патрон, пишет прощальное письмо. «…Вынул из ящика тетрадку почтовой бумаги и, переменив несколько перьев, которые не писали, а ломались и портили бумагу, и испортив несколько листов, наконец, вывел: “Петербург, 28 ноября 187*”. Потом рука сама побежала по бумаге…» Письмо оканчивается словами: «Прощайте, люди! Прощайте, кровожадные, кривляющиеся обезьяны!»

И в тот момент, когда он уже взял револьвер, «в открытое окно раздался далекий, но ясный, дрожащий звук колокола».

«– Колокол! – сказал Алексей Петрович, удивившись, и, положив револьвер снова на стол, сел в кресло.

– Колокол! – повторил он. – Зачем колокол? Благовестят, что ли? На молитву… Церковь… духота… Восковые свечи. Старенький поп, отец Михаил, служит жалобным, надтреснутым голоском; дьячок басит. Хочется спать. В окна едва брезжится рассвет. Отец, стоящий рядом со мной, склоня голову, делает торопливые маленькие кресты; в толпе мужиков и баб сзади нас поминутные земные поклоны… Как давно это было!.. Так давно, что не верится, что это была действительность, что сам когда-то видел, а не прочитал где-нибудь или не слышал от кого-нибудь. <…>

– Но колокол – зачем он?

Он взглянул на часы.

– Это к заутрене, должно быть. Пойдут люди в церковь; многим из них станет легче. Так говорят, по крайней мере. Впрочем, помню, и мне легче становилось. Мальчиком был тогда».

Алексей Петрович, так зовут героя рассказа «Ночь», вспоминает отца, вспоминает детство, вспоминает цветы, зверей, птиц, человеческие лица, узоры на старом ковре над отцовской постелью, вспоминает звезды, вертеп, ясли Иисуса.

«– Помню, что эти ясли были для меня совершенно новым словом, хотя я знал и раньше ясли в конюшне и на скотном дворе. Эти ясли казались какими-то особенными. Новый Завет учили не так, как Ветхий, не по толстенькой книжке с картинками. Отец сам рассказывал Алеше о Иисусе Христе и часто прочитывал целые страницы из Евангелия.

– И кто ударит тебя в правую щеку, обрати ему и другую. Понимаешь, Алеша?

И отец начинал долгое объяснение, которого Алеша не слушал. Он вдруг перебивал своего учителя:

– Папа, помнишь, дядя Дмитрий Иваныч приезжал? Вот тогда точно так было: он ударил своего Фому в лицо, а Фома стоит; и дядя Дмитрий Иваныч его с другой стороны ударил; Фома всё стоит. Мне его жалко стало, и я заплакал.

– Да, тогда я заплакал, – проговорил Алексей Петрович, встав с кресла и начиная ходить взад и вперед по комнате, – я тогда заплакал.

Ему стало ужасно жалко этих слез шестилетнего мальчика, жалко того времени, когда он мог плакать оттого, что в его присутствии ударили беззащитного человека».

И вот с этого момента герой рассказа Гаршина начинает просыпаться – этот спящий человек, который уже приговорил себя к смерти, который уже приготовил револьвер.

«Он подошел к столу, выдвинул один из ящиков и начал рыться в нем. Маленькая темно-зеленая книжка, купленная им когда-то на всероссийской выставке за курьезную дешевизну, лежала в уголку. Он с радостью схватил ее. Листки в два узеньких столбца мелкой печати быстро забегали под его пальцами, знакомые слова и фразы воскресали в памяти. Он начал читать с первой страницы и читал все подряд, забыв даже и фразу, из-за которой достал книгу. А фраза эта была давно знакомая и давно забытая. Когда он дошел до нее, она поразила его огромностью содержания, выраженного в восьми словах:

“Если не обратитесь и не будете как дети…”

Ему показалось, что он понял всё.

– Знаю ли я, что значат эти слова? Обратиться и сделаться как дитя!.. Это значит не ставить во всём на первое место себя. Вырвать из сердца этого скверного божка, уродца с огромным брюхом, это отвратительное Я, которое, как глист, сосет душу и требует себе всё новой пищи. Да откуда же я ее возьму? Ты уже всё съел. Все силы, всё время были посвящены на служение тебе. То я кормил тебя, то поклонялся тебе; хоть ненавидел тебя, а все-таки поклонялся, принося тебе в жертву всё хорошее, что мне было дано. И вот докланялся, докланялся, докланялся!..

Он повторял это слово, продолжая ходить по комнате, но уже бессильною походкою, качаясь, опустив голову на дрожавшую рыданьями грудь и не отирая мокрого от слез лица. Ноги отказывались служить ему; он сел, вжавшись в уголок дивана, облокотился на его ручку и, опустив горячую голову на руки, плакал, как дитя. И долго тянулся этот упадок сил, но в нем уже не было мученья. Смягчилась накипевшая, деланная злоба; слезы текли, облегчая, и не было стыдно слез. <…>

Тысячи колоколов торжественно зазвонили. Солнце ослепительно вспыхнуло, осветило весь мир и исчезло…»

Алексей Петрович умер. Но умер он от счастья. Умер, вернувшись ко Христу. Умер, найдя в ящике письменного стола маленькую темно-зеленую книжку, с радостью ее схватив и прочитав почти до конца.

В рассказе Гаршина «Ночь» мы присутствуем при пробуждении, при новом рождении совершенно разрушенного, разбитого, искалеченного человека, перед рождением очень трудным и очень печальным. Но, наверное, не будь оно таким трудным, не будь оно таким трагичным, мы бы сегодня с вами никогда уже не держали в руках эту маленькую зеленую книжку, которая называется Евангелием. Мы, наверное, уже не были бы христианами, мы бы уже забыли, что такое православие и кто такой Иисус, если бы не те мучения, не те болезни рождения, которые пережили люди во второй половине XIX века, которые пережил и герой Гаршина Алексей Петрович, и сам Всеволод Михайлович Гаршин, и многие его современники. Читая повести и рассказы Гаршина, мы присутствуем при возвращении России ко Христу, при возвращении России в Церковь.

Гаршин оставил нам описания ряда художественных выставок. Художники, его современники, очень ценили Всеволода Михайловича именно как художественного критика, приглашали его на вернисажи и просили написать о них. И в своей художественной прозе он тоже немного художник. Он постоянно обращается к живописи, он говорит о картинах, он рисует нам свои впечатления, как картину. Вспомните то изображение войны, которое я вам читал из рассказа «Четыре дня» – скелет в мундире с улыбающимся черепом. «Вот изображение войны», – говорит герой этого рассказа и после этого вспоминает о своей матери: «Мать моя, дорогая моя! Вырвешь ты свои седые косы, ударишься головою об стену, проклянешь тот день, когда родила меня, весь мир проклянешь, что выдумал на страдание людям войну!»

Повторяю, что это впервые в истории русской литературы – антивоенная проза, впервые в истории русской духовности – голос, по-настоящему возвышенный против войны.

Есть у Гаршина известная повесть, которая называется «Надежда Николаевна». Один из ее героев, Семен Иванович [Гельфрейх], рассказывает о картине, на которой собирается изобразить Илью Муромца. Илья читает Евангелие.

«Сидит и читает. И раскрыл он место о Нагорной проповеди, и читает он о том, что, получивши удар, надо подставить себя под другой. И читает он это место и не понимает. Всю жизнь трудился Илья не покладая рук; печенегов, и татар, и разбойников извел великое множество; разных Тугаринов Змеевичей, и Идолищ Поганых, и полениц, и жидовинов побеждал; век прожил в подвигах и на заставах, не пропуская злого в крещеную Русь; и верил он во Христа, и молился ему, и думал, что исполняет Христовы заповеди. Не знал он, что написано в книге. И теперь он сидит и думает: “Если ударят в правую щеку, подставить левую? Как же это так, Господи? Хорошо, если ударят меня, а если женщину обидят, или ребенка тронут, или наедет поганый да начнет грабить и убивать твоих, Господи, слуг? Не трогать? Оставить, чтобы грабил и убивал? Нет, Господи, не могу я послушаться тебя! Сяду я на коня, возьму копье в руки и поеду биться во имя твое, ибо не понимаю я твоей мудрости, а дал ты мне в душу голос, и я слушаю его, а не тебя!..” И рука его дрожит, и дрожит в ней желтый лист книги с красными и черными литерами. Свеча горит тусклым пламенем; над нею тонкая черная струйка копоти вьется и уходит в темноту. И освещены этим светом только Илья да книга, только их двое…»

Герой рассказа, художник Гельфрейх, пытается поставить этой картиной вопрос. Нас с вами, читателей повести, ставит перед этой проблемой Всеволод Гаршин.

А главный герой той же повести работает в это же время над другой картиной. На этой картине изображена Шарлотта Корде, убийца Марата. И Гельфрейх говорит художнику: «Разве ты не делаешь того же самого? Разве твоя картина не тот же вопрос? Разве ты знаешь, хорошо ли поступила эта женщина? Ты заставишь думать людей, вот и всё. И кроме эстетического чувства, которое возбуждает всякая картина и которое одно, само по себе стоит не очень-то много, не в этом ли смысл того, над чем мы трудимся?»

Петр Алексеевич Кропоткин, прочитав «Надежду Николаевну», сказал, что Шарлотта Корде – это иероглиф, это символ; на самом деле в повести имеется в виду другая героиня, одна из русских «бомбисток». С точки зрения демократической интеллигенции того времени, те женщины, которые бросали бомбы в генералов, в чиновников, в министров, а затем и в самого царя, боролись за освобождение народа. И действительно, их бомба была своего рода ответным ударом на тот удар в щеку, который наносила тогдашняя власть народу. Это был не первый, это был ответный удар – бомбы, которые взрывались под ногами генералов, царских чиновников, под ногами самого царя и его министра. Но к чему этот удар вел? Вот и говорит Гельфрейх: «И кроме эстетического чувства, которое возбуждает всякая картина и которое одно само по себе стоит не очень много, не в этом ли смысл того, над чем мы трудимся?» Заставить людей думать. «Разве ты знаешь, хорошо ли поступила та женщина?» С точки зрения тогдашней интеллигенции, хорошо. Но на самом деле об этом надо задуматься. Мы не можем сегодня дать ответ на вопрос, но ты, говорит он своему другу, заставишь людей думать, вот и всё.

Заставить думать… Тот вопрос, ответ на который ищет Илья Муромец в одной из изображенных на страницах книги Гаршина картин, до сих пор не найден. Но надо думать, надо искать ответ, надо молиться, надо трудиться и надо просить, чтобы Сам Иисус дал нам, наконец, понять, как ответить на этот вопрос. Ясно только одно: злом отвечать на зло нельзя. Лицо войны, изображение войны… Тот, кто нарисовал эту картину, тот, кто показал нам на одной из первых страниц своего будущего собрания сочинений лицо войны – череп в мундире, тот знает, как страшно, когда мы отвечаем злом на зло. Апостол Павел говорит о том же самом: «Не отвечай злом на зло, но побеждай зло добром»[141]. Вот к этой победе добра над злом ведет нас Всеволод Гаршин в своем творчестве.

Трудные тексты, пронзительные тексты, написанные страдающим и больным человеком. Чехов напишет потом о Гаршине: «Есть таланты писательские, сценические, художнические. У него особый талант – человеческий. Он обладал тонким, великолепным чутьем к боли вообще». Именно в художественной форме, именно как писатель и художник ставит нас Гаршин лицом к лицу с этим вопросом: «А как же быть? Как не воздавать злом на зло?» Не отвечать на зло нельзя, об этом прямо говорит Илья; а когда мы отвечаем на зло, то получается то, что описано в рассказе «Четыре дня». Как быть, ни один философ и ни один богослов не дадут ответа. Но художественное творчество может заставить человека задуматься. К этому и зовет в рассказе Гаршина один художник другого, этим и занят Гаршин всю свою жизнь. Всем своим творчеством он пытается заставить нас, его читателей, задуматься; он, оставивший нам такой удивительный, до боли грустный рассказ «Ночь» – грустный и прекрасный…

Я прочитал Вашу заметку, в которой Вы высказываете предложение перенести празднование Рождества Христова с 7 января на 25 декабря. Нельзя ли в Космодемьянском храме перенести празднование Сретения на 8 марта?

Я ничего не предлагаю. Я только обсуждаю проблему, которую поставил митрополит Владимир 2 января сего года в своей проповеди. Я только говорю о том, что есть эта проблема в нашей жизни, и мы от нее никуда не уйдем, и что неслучайно Патриарх Болгарский Кирилл свою Церковь призвал перейти на новый стиль. Это было сделано именно потому, что святитель Кирилл пришел к выводу: Церковь должна жить по тому же календарю, по которому живет общество. И если бы Вы внимательно прочитали мою заметку, Вы бы обратили внимание на то, что юлианский календарь изобретен, составлен, введен в жизнь Юлием Цезарем, а не кем-то из святых отцов, и не надо его обожествлять, не надо связывать исключительно с юлианским календарем правое исповедание веры. Церковь всегда пользовалась тем календарем, которым пользовалось общество. И, в сущности, писал-то я не о новом стиле, а о том, что вообще желательно прислушиваться к тому, чтó говорят наши епископы, а не кричать, не подумав, на епископа, что он неправ, что он еретик и изменник. Речь идет о том, что есть вопрос, и вопрос этот необходимо решать, потому что, когда Церковь живет по одному календарю, а общество по другому, из этого ничего хорошего не выходит.

Но, конечно, Церковь может перейти на новый календарь только вся. Поэтому Ваша острота по поводу 8 марта и Космодемьянского прихода в высшей степени неуместна. Что же касается того, православен ли новый стиль, я думаю, на этот вопрос отвечает нам опыт и Константинопольской, и Антиохийской, и Александрийской Церкви, и Болгарской, и Румынской. Все-таки православный мир живет и по новому стилю, и по старому стилю, и не менее православен старый, чем новый, и новый, чем старый.

Родные мои, ну не в стиле же дело, в конце концов, а в Господе, Который среди нас. Я не пойму, зачем было этим вопросом прерывать наш разговор о таком пронзительном, о таком удивительном писателе, как Всеволод Гаршин. Ведь Гаршин именно о том и говорит, что не о форме мы должны думать, а о сути – не о том, когда и что делать, а о том, к чему зовет нас Христос, о сердце думать, потому что Богу на самом деле ничего, кроме нашего сердца, не нужно.

Считаете ли Вы, что молодые ребята, которые участвовали в чеченской войне, с позиции христианской морали должны были отказаться идти в бой?

Солдат – человек подчиненный. Не солдату такие вопросы решать. Но когда сейчас я вижу этих солдат – безногих, безруких, как они просят милостыню, как искорежены их лица, причем не только ранами и контузиями, но ненавистью, злобой; когда я вижу этих разрушенных людей и не знаю, что с ними делать, то я чувствую, какой это ужас – война. Значит, дело не в том выборе, который должен сделать солдат: идти ему или не идти на войну, подчиняться приказу или нет; солдат – человек подневольный. А дело в том выборе, который должно сделать наше общество в целом: что при помощи войны сегодня уже ни один конфликт решить нельзя. Чем кончилась чеченская война? Ничем: только тем, что одни матери получили в гробах трупы своих сыновей, а другие получили вернувшихся ребят – искалеченных, навсегда больных.

Сегодняшняя история доказывает еще более красноречиво, чем об этом говорил Гаршин за сто лет до наших дней, что при помощи войны ни один конфликт не решишь. Сегодня все конфликты, все споры можно решать только на путях мира, и у человечества есть возможности для этого. Мы же больше думаем об интересах глобальных, но совершенно забываем о сердце солдата – об этом простом восемнадцатилетнем мальчишке, жизнь которого теперь изуродована до конца его дней, и жизнь его детей, если они будут, тоже изуродована. Вот об этом давайте больше думать – и меньше думать о том, по какому календарю нам с вами жить и праздники праздновать. Этот вопрос надо обсуждать, но искать здесь врагов ни в коем случае не надо и острить тоже не надо.

Как это всё побеждать добром?

Я Вам очень просто могу сказать, как побеждать. Когда шла чеченская война, отдельные группы писателей или художников – пять, двенадцать, двадцать, сорок человек, несколько священников, Святейший Патриарх – в своих обращениях взывали к правительству. Но ведь не было же антивоенных демонстраций, не было антивоенного движения по всей стране. Вот если бы вся Россия вышла на улицы и сказала: «Нет войне!», – это была бы как раз та победа над злом средствами добра, которой нам так не хватает. Беда заключается в том, что мы предпочитаем отсиживаться, что мы не умеем сказать свое «нет», когда это необходимо, или не умеем сказать свое «да», когда это нужно, сказать без ненависти, без раздражения. Незачем ругать правительство, незачем с перекошенными лицами, как это делают многие у Музея Ленина, кричать проклятия в адрес президента и министров. Это никому ничего не дает. Но бывают такие ситуации, когда необходимо, чтобы вся страна вышла на улицы и мирно, без ненависти и без злобы, но вся как один человек сказала бы «нет» или, наоборот, сказала бы «да».

Мы можем очень многое, но в силу нашей незрелости у нас это не получается, в силу того, что не болит у нас по-настоящему сердце за другого, что вот той боли за другого, той боли, которую переживал Всеволод Гаршин в своем творчестве, той боли, которая его преждевременно свела в могилу, у нас нет. Мы думаем: лишь бы нас никто не трогал – и всё, и слава Богу.

Вот поэтому мне кажется, что мы с вами должны не обсуждать, какое у нас плохое правительство или, наоборот, защищать его, мы должны не искать врага, читая газеты, как мы это делаем. Все проблемы надо обсуждать (и в том числе проблемы календаря), но только с миром, без злобы, без острот. Нет таких проблем, которые запрещено было бы обсуждать. В Церкви можно говорить обо всём, потому что в Церкви мы, прежде всего, должны быть абсолютно откровенны. Но задача наша заключается, конечно, в первую очередь в том, чтобы вдумываться в то наследие, которое оставили нам наши деды и прадеды, вдумываться в то, о чем говорили русские писатели, наши мыслители, вглядываться в картины наших художников, вслушиваться в голос нашей культуры. А мы это не всегда делаем.

В первую очередь мы должны молиться, а Господь Сам всё усмотрит.

Христианин не может не молиться, это совершенно ясно. Но когда мы с вами только молимся и не делаем при этом ничего, то от этой молитвы пользы не будет никакой. На Страшном суде Христос не спросит нас: «Ты молился?» Он скажет: «Я был голоден, и ты дал Мне есть. Я жаждал, и ты Меня напоил, был наг – и ты одел Меня, был в темнице или болен – и ты пришел ко Мне»[142]. Или наоборот: не пришел, не одел, не напоил, не дал есть. Нас будут судить на Страшном суде за дела, а не за то, молились мы или нет. Молитва – это наша потребность. Если мы христиане, то мы не можем без молитвы, но Господь зовет нас к делам, и прежде всего через молитвенный с нами разговор Он нам это говорит: «Люди, идите и делайте, трудитесь друг ради друга, помогайте друг другу, защищайте друг друга, оберегайте друг друга». Вот что нам говорит Господь. А если мы с вами будем просто молиться и ничего не делать и все будем полагаться на Божью волю пассивно, – это не христианство, это буддизм. Это никакого отношения к христианству не имеет. Христианство прежде всего подразумевает нашу работу вместе со Христом, работу до седьмого пота.

Гаршин боролся за отмену смертной казни в России, писал многочисленные письма царю с просьбой о ее отмене. И погиб он, бросившись с лестницы, не выдержав известия об очередной казни, всколыхнув своей смертью Россию и обратив внимание общества на эту проблему.

Вы абсолютно правы. Гаршин был первым из русских людей, кто прямо сказал о недопустимости смертной казни, о том, что не дано нам право решать за Бога, кому жить, а кому не жить; что не должны мы подменять собой Бога. Он сказал об этом первый. Но, будучи тяжело больным, он действительно не выдержал той ноши, которая ложилась на его плечи.

Вот Вы говорили о том, что надо было всем выйти на демонстрации. Но ведь народ – это стадо, а стаду нужен пастырь. И мне кажется, что эту роль пастыря должна выполнять Церковь.

Во-первых, все-таки народ не стадо, народ – это люди: мыслящие, чувствующие и в большинстве своем честные и добрые. Во-вторых, конечно же, не дело Церкви выводить народ на улицы для демонстраций, пусть даже самых мирных. Это дело общественных деятелей. И, конечно, у нас должны быть общественные, но не политические деятели – люди, которые бы взяли на себя ответственность за моральное здоровье нации, но не заседали бы при этом в Думе и не пытались бы занять государственные посты. Вот как во многих странах – профсоюзные лидеры, а также писатели, художники, композиторы.

Но подчеркиваю, что это не дело Церкви. Это может быть делом верующего человека, делом православного человека, но не делом Церкви как таковой. У Церкви совершенно другая задача в этом мире. Так что давайте не будем пытаться превращать Церковь в организацию для мирного и ненасильственного протеста против того, чтó делает правительство. Задача Церкви – показать Христа, научить человека читать Евангелие и дать человеку через Таинства возможность реальной встречи со Христом. А уже человек, который пережил эту встречу, – да, он может взять на себя ответственность за организацию общественных движений, за организацию помощи бездомным, или бедным, или инвалидам, повести за собой людей в деле мирного и ненасильственного переустройства общества. Это может быть делом верующего человека, но ни в коем случае не делом Церкви. А что касается народа, то, повторяю, это не толпа – это люди. Вспомните, как восклицает у Гаршина герой в рассказе «Из воспоминаний рядового Иванова», увидев убитых: «Они – люди». Давайте чаще вспоминать эти слова.

Иван Бунин: Путешествие в Святую землю

16 марта 1997 года

Мне хочется сегодня поговорить с вами о путешествии в Святую землю, которое в 1907 году совершили Вера Николаевна Бунина (Муромцева) и ее муж Иван Алексеевич. Вера Николаевна затем опишет это путешествие в своей книге, посвященной памяти Ивана Бунина, а мы попытаемся вместе с ними пройти по улицам Иерусалима, Иерихона, Назарета; попытаемся вслушаться в то, чтó говорил Бунин в эти дни, в то, чтó они перечувствовали и передумали.

«Медленно плывем к Яффе, на которую уже надо смотреть, подняв голову, плывем по густо-синей воде, мимо огромных камней-рифов…»

Вот уже Яффа, порт. «Поднимаемся по узким улочкам. Все дома с плоскими крышами. Идем мимо темных открытых лавок, где грудами лежат огромные яффские без зернышек апельсины, лимоны, висят несметные связки чесноку цвета слоновой кости и тут же навалены шевелящиеся омары, лангусты, рыбы. <…>

Ян (так называла своего мужа Вера Николаевна. – Г.Ч.) говорит о Христе, о том, что он “чует Его живым, каким Он ходил по этой знойной земле”. <…>

С радостью толкаемся по базару, любуемся грацией девушек с глиняными кувшинами на плече, пугаемся верблюдов, к которым здесь, видимо, относятся, как у нас к лошадям, мальчики в лохмотьях пристают с бакшишем. Оглушают продавцы воды, которые кричат: газез, газез. <…>

Мы едем (из Яффы в Иерусалим. – Г.Ч.) по Саронской долине, довольно пустынной, сплошь усеянной маком, кое-где видны пашни – работа сионистов. Вот и Лидда и Рамлэ – крохотные арабские городки с ярко-белыми домиками. Много финиковых пальм, кипарисов, но почва здесь каменистая и хлеба жидки. Отсюда начинается подъем до Иерусалима, и местность становится иной. Появились сизо-серые камни, столь характерные для Иудеи, ущелья, котловины. Становится жарче. Поезд ползет по извилистому пути.

Минуем ту долину, где Давид сразил Голиафа, где Иисус Навин воскликнул: “Стой, солнце!” Трудно передать чувство, которое я испытывала именно тут, – это как бы овеществление Библии, которое меня не покидало потом во всё время нашего пребывания во Святой Земле.

Под вечер мы, наконец, были на вершине этого подъема и увидали крыши, за ними зубчатую стену, скрывающую за собой древний Город».

По-новому прочитывается Библия Буниными в тот момент, когда они оказываются в Святой земле.

«Вечером мы выходим побродить, без всякой определенной цели. Доходим до западной стены, идем вдоль нее. Ян говорит о Христе.

Дома он вынимает Евангелие и дает Его мне, советуя читать особенно серьезно. <…>

Пройдя сквозь темные ворота, мы останавливаемся на крохотной площади и смотрим на Цитадель Давида, окруженную рвами и бойницами. Потом спускаемся по странной узкой улице со сводами, а местами с холщовыми навесами, делающими ее сумрачной. Сразу охватывает трепет: одно название чего стоит – улица царя Давида! <…>

Потом мы снова сворачиваем и по извилистой улочке доходим до каменной ограды. Входим в вымощенный каменными плитами двор, идем медленно, с какой-то осторожностью и впиваемся глазами в тяжелый фасад Храма. <…>

С бьющимся сердцем переступаю порог Храма. Глаза ослепляет яркий свет восковых свечей всевозможных размеров. Всё время испытываю странное чувство: неужели я и впрямь подле Гроба Господня? <…>

Несмотря на ранний час, ротонда полна народом, и поистине здесь все языцы. Трудно даже всех запомнить: тут и католические священники, и францисканцы, и протестантские пасторы в длинных широких сюртуках, и греческие монахи, и наши духовные лица, и монахини в огромных накрахмаленных белых шляпах, и даже какой-то эфиопский архиерей, очень высокий и худой человек со смуглым лицом, в черном клобуке, с ниспадающей на плечи легкой вуалью, окруженный такими же стройными и смуглыми монахами, медленно идущими с какой-то изящной величавостью. Я уже не говорю о паломниках всех наций, среди которых бросаются в глаза наши мужики и бабы. Да, это единственное место на земле, куда стремятся христиане всех народов, ибо главное, что влечет их всех, одно, и это одно от Бога, а распри, несогласия, раздоры – от людей».

Да, в Иерусалим всех влечет одно – Сам Иисус, Его присутствие.

«В три часа берем коляску, которая здесь почему-то называется “фаэтоном”, и едем на Елеонскую гору, на вершине которой возвышается православный храм. <…>

Ян указывает мне Иосафатову долину и говорит: “Это место Страшного Суда. И евреи и мусульмане считают великим счастьем быть похороненными здесь”. И он привел слова пророка Иоиля о Долине Иосафата.

Меня всё более удивляет его знание Библии, Корана и его замечательная память.

Дорога поднимается в гору; проезжаем мимо Гроба Богоматери, мимо Гефсиманского сада, – осмотреть его решаем на обратном пути, – потом поднимаемся по склону Елеонской горы. Кругом всё те же сизо-серые глыбы с гнездами ярко-красных маков».

Эти серо-сизые глыбы и эти гнезда красных маков встречаются в поэзии Бунина. Есть у Ивана Алексеевича стихотворение «Иерусалим», где он вспоминает как раз о них, говорит о том, что Бог оставил Израилю только эти камни и эти маки…

«Ян указывает в небо: “Видишь ястреба, как они подходят к этой суровой и беспощадной стране!”

Елеонская гора, как я уже упоминала, увенчана православным храмом, очень русским, и он совсем не вяжется с угрюмой пустынностью Иудеи; к тому же, словно нарочно, купола его выкрашены в густой синий цвет. <…>

На восточном склоне холма зажелтели густо столпившиеся дома: Вифлеем!

Это небольшой городок, окруженный возделанными полями, с возвышающимся над ним храмом Рождества Христова, перед которым мы остановились. Церковь двухэтажная, тоже какая-то радостная. На полу в нижнем храме – звезда, место, где находились ясли.

Мы долго стояли на белой лестнице храма, под сводчатым каменным навесом. Солнце поднялось высоко и радостно заливало и этот счастливый из счастливых городов, и просторную долину, к востоку холмистую, замыкающуюся Моавитскими горами, родиной Руфи…

Не помню, о чем шел разговор, но помню, что Ян неожиданно прочел:

Был Авраам в пустыне темной ночью

И увидал на небесах звезду.

«Вот мой Господь!» – воскликнул он. Но в полночь

Звезда зашла – и свет ее померк.

Был Авраам в пустыне пред рассветом

И восходящий месяц увидал.

«Вот мой Господь!» – воскликнул он. Но месяц

Померк и закатился, как звезда.

Был Авраам в пустыне ранним утром

И руки к солнцу радостно простер.

«Вот мой Господь!» – воскликнул он. Но солнце

Свершило день и закатилось в ночь.

Бог правый путь поведал Аврааму.»

Удивительное стихотворение, написанное Буниным за несколько лет до этой поездки. Тема взята из Корана, а речь идет именно о Богоявлении, об опыте прикосновения к Богу Невидимому, об опыте прикосновения к Творцу. Для Веры Николаевны главное в Палестине, главное и в Иерусалиме, и в Вифлееме, и в Кане Галилейской – это присутствие Христово. Почувствовать Его: Он здесь, Он близок, Он с нами, Он тут.

У Ивана Алексеевича путь складывается немного по-другому. Он стремится в Святой земле вместе с Иисусом почувствовать Творца, пережить тот опыт Боговедения, пережить тот опыт раскрытия личности перед Богом, который переживает в Евангелии Христос, который Он указывает нам в Своих молитвах, прежде всего – в 17-й главе Евангелия от Иоанна, в Своей первосвященнической молитве. Вот так, духовными путями, разными, но всё время сближающимися, идут они, Иван Алексеевич с Верой Николаевной, по улицам Иерусалима, перебираются из города в город.

«Иордан на первый взгляд – небольшая речка средней России – в камышах, под ивами, но когда приглядишься, то различишь среди этих плакучих ив лианы. Берег крутой, местами обрывистый. Вода, как в омуте, бурлит, крутится, мутная, желтая.

Мы с Яном идем немного вверх по течению. Как-то не верится, что это именно было здесь Крещение Господне, и в то же время непередаваемо-сладостно сознавать, что это не сон, что мы на Иордане, на той самой реке, которая с детства казалась находящейся в каком-то не нашем мире.

Я плохо помню дорогу от Иордана к Мертвому морю. Помню лишь, что зной всё усиливался и усиливался и что стало ужасно клонить ко сну. Бодрость поддерживало только сознание, что скоро мы будем у Мертвого моря. <…>

Близ Иерихона попался нам навстречу одиноко шествующий с высокой палкой в барашковой шапке и с котомкой за плечами наш мужичок, идущий на Иордань. <…>

Потом мы посетили ту горницу, где была Тайная Вечеря… Небольшая, с низким потолком комната неправильной формы, длинный узкий стол…»

Перед отъездом в Галилею Бунины последний раз приходят в Храм Воскресения.

«Часа в три идем еще раз в Храм, по дороге покупаем Библию на тончайшей бумаге, а на паперти Храма кипарисовые четки, перламутровые образки, деревянные кресты и ящички. Я иду святить их к Гробу Господню. Опускаюсь на колени, кладу их на Плиту, рядом стоящий монах окропляет их святой водой, читая молитву…

Потом в последний раз бродим по городу; еще раз прошли по Виа Долороза, мимо дома Пилата, где я мысленно вижу его руки, белое полотенце, серебряный кувшин, из которого льется вода… Я думаю о всех близких, которые верят по-настоящему, особенно об отце, и жалею, что они лишают себя радости поклониться этим Святым Местам».

Итак, из Иерусалима Бунины отправляются в Галилею.

Море. «Слева закрывает горизонт цепь Ливана, испещренная белыми лентами снега, а справа возвышается Антиливан.

“Вот откуда, – говорит Ян, который всё время, не отрываясь, смотрит в окно, – вот откуда все эти полосатые хламиды, талесы, полосатые мраморы в мечетях! Всё отсюда!”

Баальбек – развалины огромного храма, вернее храмов, самых древних и самых огромных из всех, когда-либо созданных рукой человеческой».

И наконец Галилея.

«Комнату нам отвели довольно большую, но полутемную: она в нижнем этаже, и окна ее увиты зеленью. Перед окнами, в саду – мимозы, пальмы, кипарисы.

Во всём мире монастыри почти всегда находятся в самых красивых местах. Вероятно, религиозное чувство нераздельно с любовью к природе и с чувством красоты. И не мне передать ту нежность красок, мягкость очертаний, что я видела из Табхи, с берега этого дивного озера. Недаром именно здесь родилось самое прекрасное и милосердное учение в мире. Насколько Старый Завет слит с Иудеей, настолько в Галилее и особенно на этом озере понятно Евангелие.

По-настоящему я в те годы была далека от христианства, но в этот незабвенный день и я чувствовала Христа, и, может быть, по-настоящему…»

В дальнейшем на своем пути в Церковь Вера Николаевна будет всё время вспоминать об этой поездке, о ее реальном прикосновении к проповеди Иисуса.

«Ян заговорил о Христе: “Вот в такие самые вечера Он и проповедовал… Надо всегда представлять прошлое, исходя из настоящего… Правда, зелени здесь было больше, край был заселен, но горы были такие же, и солнце садилось всё в том же месте, где и теперь, и закаты были столь же просты и прелестны…”

Потом он заговорил об апостолах. Он больше всего любит Петра за его страстность. (Я же с детства любила больше всего Иоанна, как самого нежного.) “Петр самый живой из всех апостолов. Я лучше всех его вижу… Он и отрекался, и плакал… И потребовал, чтобы его распяли вниз головой, говоря, что не достоин быть распят так, как Учитель…”

Очень интересовал его и Фома. “Хорошо было бы написать о нем, – говорил он. – Это вовсе не так просто, как кажется с первого взгляда, – это желание вложить персты в рану…” <…>

За разговорами мы не заметили, как стемнело, из-за горы показался медный месяц; на несколько мгновений он как бы задержался на ней, затем стал подниматься вверх, теряя свою красноту, становясь всё меньше и меньше, и, приобретя зеленовато-голубое сияние, наполнил им всю страну, уже звеневшую цикадами. <…>

В Кане Галилейской – остановка. Несколько домиков, несколько деревьев, высоких и раскидистых, вот и всё, что осталось от города, где Иисус сотворил свое самое земное чудо. <…>

В Назарет мы приехали в тот час, когда стада возвращаются домой; навстречу нашему спускающемуся вниз по улице экипажу поднимались черные козы с живописным пастухом позади.

У фонтана женщины в длинных синих рубашках, с платками, ниспадающими до самых пят, наполняли глиняные кувшины водой, ставили их на плечо и медленно, грациозно ступая, расходились по своим домам.

“Здесь ничего не изменилось, – сказал Ян, – вот так и Божья Матерь приносила домой по вечерам воду”.

Мы как раз подъехали и остановились около дома Иосифа, где прошло детство и отрочество Иисуса, – темной без двери конуры.

“Да, да, – сказал Ян грустно, – вот на этом самом пороге сидела Она и чинила Его кубовую рубашку, такую же, как и теперь носят здесь”. <…>

“Удивительно хорошо!” – сказала я».

Записки Веры Николаевны Муромцевой-Буниной особенно ценны тем, что в те времена Палестина (тогда еще не Израиль, а британская Палестина) была очень мало заселена. Народу здесь жило так же мало, как и в Средние века; эти места были почти брошенными. Буниным удалось прикоснуться к Палестине, еще не густозаселенной эмигрантами, еще не вытоптанной паломниками и туристами, – к той Палестине, в которой совсем по-другому, наверное, чем сегодня, чувствовалась та атмосфера, в которой звучала Нагорная проповедь; та атмосфера, среди которой начал говорить Иисус с нами, Своими учениками.

Но, повторяю, если Веру Николаевну интересует прежде всего атмосфера и Его проповедь, то Иван Алексеевич мысленно занят другим: мистическим опытом Иисусовым, Его молитвенным опытом встречи с Богом, Его прикосновением к Создателю через молитву, тем прикосновением, которым Иисус так щедро делится с нами для того, чтобы и мы могли прийти к Отцу, к Которому ведет только один путь, и имя этому пути – Иисус. Это Бунин чувствует очень хорошо во время поездки. И не случайно, наверное, вспоминает он в Иерусалиме стихотворение об Аврааме и читает его Вере Николаевне.

Сегодня далеко не у всех нас есть возможность добраться до Иерусалима, побывать в Вифлееме, в Назарете, на Галилейском море и в других местах Святой земли. Но у всех нас есть возможность взять эту книгу Веры Николаевны Буниной, которую мы читаем с вами сегодня, взять письма Николая Васильевича Гоголя о Святой земле, взять другие книги, в которых паломники делятся с нами воспоминаниями о своих поездках в Иерусалим и пережить (хотя бы заочно) путешествие в Святую землю. Действительно, после такого путешествия начинаешь по-другому воспринимать Евангелие, начинаешь по-другому слышать голос Христа.

Вы не скажете, где можно приобрести эти книги о Святой земле, которые Вы перечислили? Спасибо.

Теперь книги покупаются в самых разных местах, берутся у друзей, берутся в библиотеке. Где найдете, там и покупайте. Специального магазина, где были бы собраны письма Гоголя, или книга Веры Николаевны Муромцевой-Буниной, или какие-то другие книги на эту тему, конечно же, нет. Но книги приходят к нам, когда мы этого хотим. И кроме того, конечно, не надо забывать о том, что есть на белом свете библиотеки, и надо пользоваться ими, и брать книги в библиотеках, и читать книги в библиотеках, прямо туда для этого приходя, как раньше мы всегда делали. Не пренебрегайте этим. Я уже говорил на днях о том, что пост – это не в последнюю очередь время для духовного чтения. Вот давайте попробуем и здесь прикоснуться к Евангелию через духовное чтение такой паломнической литературы.

Когда священник или диакон читает ектенью «о благорастворении воздухов и изобилии плодов земных», что такое «благорастворение воздухов»?

Выражение «благорастворение воздухов» связано с молитвой о дожде, который был абсолютно необходим и в Святой земле, и в Малой Азии, и на Балканах. Земля, по которой ходил Спаситель вместе с апостолами, и Малая Азия, где жили древние святые, и Балканы – это всё очень каменистые и очень южные территории, где солнце выжигает всё, где хронически не хватает влаги, где почти всегда засуха. И эта молитва происходит от древней молитвы о дожде, которую в библейские времена особо совершали в дни праздника Кущей (Суккот), затем она перешла в чинопоследование Церкви Христовой и в Великой ектенье сохранилась до настоящего времени. И мы с вами тоже, наверное, должны молиться и о дожде, и о росе, и о солнце, которого в наших широтах маловато. Эта молитва о том, чтобы Господь благословил землю и труд земледельца на ней. «Изыдет человек на дело свое и на делание свое до вечера», говорится в 103-м предначинательном псалме. Вот о том, чтобы это делание проходило под Божьим благословением, и молимся мы во время каждого богослужения, читая Великую ектенью.

Мне хочется поделиться одним потрясшим меня ощущением, когда мы несколько лет назад во время паломничества в Иерусалим шли по Крестному пути Христа. Была масса народу, торгующая толпа, люди темпераментные, хватали меня за руку. Они страшно мешали мне сосредоточиться. Мне казалось, я не могу понять то, чтó я хочу понять, идя по этой дороге. Я почти заплакала. Рядом со мной был мой муж, и он сказал мне слова, которые всё перевернули: «Представь себе, что почти так и было, когда Он шел, только еще хуже: вокруг бесновалась толпа». И теперь, когда прошло несколько лет, я поняла, что самое главное мною было понято тогда. Я поняла, чтó Он чувствовал.

Спасибо Вам. Но я Вас прошу написать о том, о чем Вы рассказали. Пусть это будут всего лишь две или две с половиной страницы. Напишите и положите в какую-нибудь тетрадку, потому что беда нашего поколения, наших всех поколений, сейчас живущих, – в том, что мы не пишем воспоминаний, что мы не описываем наши переживания, наши впечатления, наши живые чувства в письмах друг другу. Беда в том, что мы делимся друг с другом новостями только по телефону или при личном общении, а не пишем воспоминаний, не ведем дневников, не пишем писем. Когда наши с вами внуки и правнуки захотят узнать о нашем опыте – опыте веры, опыте жизни, опыте чтения Писания, опыте встречи со Христом, вообще о том, а кто они такие были – наши бабушки и дедушки, наши прадеды и прабабки, которые жили в конце XX века, – они не смогут это сделать.

Сегодня мы с вами можем поговорить с людьми, жившими в начале века, как сегодня мы беседуем с Верой Николаевной Буниной и с Иваном Алексеевичем. Сегодня мы с вами можем поговорить с теми, кто жил в XIX и в XVIII веке. Среди наших собеседников и Николай Михайлович Карамзин, и Александра Осиповна Россет, воспоминания которой мы как-то использовали в одной из передач, и Афанасий Афанасьевич Фет, и множество людей известных, знаменитых и безвестных, потому что они писали. Они писали друг другу письма, они вели дневники, они делали заметки – иногда на полях книг, иногда в специальных тетрадях, но, во всяком случае, от них остались тексты.

Останутся ли тексты от нас с вами? Вот эти живые воспоминания – бесценные, абсолютно необходимые – как я боюсь, что они уйдут в прошлое. Поэтому прошу вас: пишите, записывайте такие переживания в свой дневник. Пусть вы будете открывать этот дневник не каждый день, а раз в несколько месяцев, но держите его под руками и записывайте в него то, что приходит иногда на сердце. Это всё необходимо оставить нашим внукам и правнукам.

Если Вы были или когда-нибудь будете в паломничестве, поделитесь, пожалуйста, своими личными впечатлениями.

Вот когда буду, тогда поделюсь. Пока еще Господь не привел меня в Святую землю. Но мне кажется, что есть замечательные тексты: и тот, который мы сегодня читаем, и многие другие.

«В Кайфе, – говорит Вера Николаевна, – мы посетили лишь монастырь на Кармеле. Монастырь старинный, большой, с очень строгим уставом. На его вышку женщин не пускают, но и там, где я была, можно было достаточно почувствовать всю ширь, всю мощь, всю красоту Средиземного моря. Такого простора я никогда не видала. Тут понимаешь, что пророк Илья был взят живым на небо именно с этой горы в бурю и грозу…»

Удивительное замечание. Не знаю, помнила ли она в тот момент, когда писала об этом, как Бог явился Илии-пророку, о чем рассказывается в Царских книгах[143]. Помнила или нет – неясно, но почувствовала, как это было, стоя на Кармеле.

У меня два вопроса. Кто автор псалмов помимо Давида? Расскажите о них немного. И второй вопрос: не думаете ли Вы, что наши потомки будут знать о нас из непосредственного духовного постижения?

Что касается псалмов, то давайте какую-нибудь одну передачу специально посвятим псалмам Давидовым и тому, как и в какое время они складывались; как в псалмах Давида собрана вся Библия в сокращенном виде – вся Библия собрана здесь, в этой маленькой книге в стихах. А что касается наших потомков, то для того, чтобы они нас почувствовали, мы должны им что-то оставить; мы прежде всего должны им оставить наши письма и наши дневники. И мы должны с ними делиться – хотя бы иногда – тем, о чем мы думаем сегодня, чтó мы переживаем, из-за чего нам больно.

Как могло так случиться, что народ, который кричал Христу «Осанна!», требовал потом Его распять? Что случилось с этими людьми?

Я думаю, что ответ на этот вопрос и прост, и довольно печален. Люди, увы (и мы с вами, наверное, не исключение), очень легко поддаются массовому психозу. И людям зачастую бывает нужен враг. Когда этот враг находится, они все на него кидаются и начинают бить его, кто как может, и орать против него, кто как может, тоже самым грубым образом. Думаю, что в этом дело и в этом весь ужас евангельской истории. И им, и нам, и всем людям так просто найти врага и начать его истреблять. И этим врагом оказывается Иисус.

Я хочу Вас спросить о книге Фаррара «Жизнь Иисуса Христа». Что Вы можете о ней сказать?

Эта книга американского богослова издавалась в России многократно до революции и пользовалась большим успехом, и даже была в прежние времена рекомендована в качестве учебного пособия для семинаристов. По-моему, она была издана в последние годы и даже не один раз, если мне не изменяет память. Я раньше читал ее в Исторической библиотеке. Думаю, что очень полезно ее прочитать, но, конечно, надо помнить, что написана она более чем сто лет назад, и многое теперь видится по-другому. И немножко меня в этой книге, так же как вообще во многих книгах того времени, смущает наивная восторженность, в которой иногда есть что-то деланное, что-то не совсем настоящее. Но книги этого автора отличаются обилием материала. И поэтому читайте ее, если она у Вас есть. Но одной книгой никогда нельзя ограничиваться. Есть книги разные, и надо, особенно если нет возможности поехать в Святую землю, воспользоваться разными материалами, разными источниками, разными свидетельствами для того, чтобы составить полное и живое представление о Палестине.

«По тихому, нежно-прозрачному озеру, – пишет Вера Николаевна Бунина, – мы возвращались на веслах в Тивериаду. И как было хорошо лежать на дне лодки и смотреть в бездонное, уже немного побледневшее небо!»

Если мы представим себе это путешествие, может быть, какие-то страницы Евангелия станут нам понятнее. Вспомните, как ловят рыбу апостолы на Тивериадском озере и им является Воскресший, вспомните, как видят они Его в утреннем тумане[144].

Сейчас только ко мне позвонили в дверь люди, которые предложили мне поговорить о Библии и после моего вежливого объяснения, почему я не могу их принять, оставили книжку религиозного содержания. Я поняла, что это были свидетели Иеговы. Что это такое?

По квартирам ходят именно свидетели Иеговы. Если у Вас нет желания с ними беседовать, скажите: «У меня дела. Уж вы меня простите, у меня хозяйство. И потом, я сейчас слушаю передачу по радио, которая посвящена как раз тому, о чем вы бы хотели со мной поговорить. Поэтому простите меня, у меня нет времени сегодня с вами разговаривать». Мне кажется, не нужно с ними обращаться грубо или резко. Но, по-моему, нет никаких оснований с ними и разговаривать, потому что… незнакомый человек есть незнакомый человек, и, наверное, есть другие способы друг с другом познакомиться, чем принимать таких неожиданных визитеров у себя дома. А что касается самого учения иеговистов, у меня нет времени о нем говорить. Мне приходилось с ними встречаться и в метро, и где-то на улице, и я всегда им говорю: «Ну, что Вы ходите из квартиры в квартиру? Вы же на самом деле не приносите Благую весть людям, а только смущаете людей. Ищите другие способы».

Чем отличается холопство от смирения?

Мне кажется, что холопство – чувство рабское, его никак нельзя назвать добродетелью. И если мы обратимся к опыту Библии, то из книги в книгу речь идет о том, что надо каждому и каждой из нас преодолеть в себе именно рабское чувство, победить в себе раба. Что же касается смирения, то оно прежде всего всегда плодоносно. Митрополит Антоний Сурожский очень хорошо говорит о смирении как о качестве, которое объяснимо из латинского слова «humilitas» (смирение). Слово «humilitas» происходит от «humus» (земля). Вот земля, говорит митрополит Антоний, она ниже всех, в нее льют помои, по ней ходят ногами, в нее падает всякая грязь. Но земля от этого хуже не становится, она в состоянии принять в себя семя, согреть это семя собой и принести плод. И наше с вами смирение – это не задавленность, не приниженность, не покорность животного, осла или лошади, – наше смирение только тогда будет подлинным, когда оно станет плодоносным.

Знакомы ли Вы с проповедями архимандрита Иоанна Крестьянкина, и какое у Вас о нем мнение? Меня очень смущает, что у него много говорится о бесах, о злобе.

Я знаком и с самим отцом Иоанном Крестьянкиным, и с его проповедями. Мне кажется, что батюшке отцу Иоанну, замечательному духовнику, удивительному человеку, одному из самых чистых, ярких и достойных представителей нашего монашества сегодня, не всё удается как писателю; для меня гораздо ценнее то, чтó дает сам отец Иоанн, чем его тексты. Вот в текстах он не всегда таков, каков он на самом деле, когда к нему приезжаешь в Псково-Печерскую лавру или встречаешь его где-то, где он бывает. Раньше он бывал в разных местах, теперь почти не выезжает из лавры, он уже человек пожилой. Он до такой степени полон любви, полон светлой и чистой мудрости в жизни, что об этом можно говорить и говорить. А вот в текстах у него не всегда это получается передать.

Сегодня нами была взята очень важная тема: Святая земля. В начале поста использовать это время, чтобы пройти хотя бы мысленно за Иисусом по Святой земле, очень важно, полезно и спасительно для всех нас. Попытаемся с вами отправиться в эти недели в это мысленное паломничество, вооружимся книгами: и теми, о которых сегодня говорили, и другими, их много; вооружимся Евангелием и пройдем в течение шести оставшихся недель поста вслед за Иисусом по выжженной земле Галилеи.

Андрей Белый: Симфонии

20 июня 1997 года

К разным писателям в разные периоды жизни относишься по-разному. Их книги в какие-то годы читаешь очень напряженно, а потом откладываешь, и зачастую откладываешь на десятилетия даже, не только на годы. Так для меня, например, произошло с Андреем Белым, которого я в юности очень ценил и очень много читал, а затем как-то от него внутренне ушел очень далеко.

Ушел, как я сейчас думаю, прежде всего потому, что мне было тяжело читать его трехтомные записки о прошлом; «Записки о начале века» – так именно назывался их первый том, «Между двух революций» – так назывался второй. Тяжело было читать их, потому что писал эти книги Белый в послереволюционные годы в сталинской уже Москве и постоянно пытался говорить в них о том, что, в общем, он-то не причастен ни к этому движению, ни к тому, ни к другому, ни к третьему… Задача его заключалась в том, чтобы, рассказывая о прошлом, обезопасить себя от всех возможных обвинений. Понятно, почему он ставил перед собой эту задачу, но, в общем, грустно, конечно, видеть, когда писатель пытается быть нечестным. Не нам судить людей этого поколения, которым было безумно трудно, которым было страшно, но, тем не менее, читать их тексты такого рода иногда бывает очень трудно.

А вот сейчас я иногда все-таки возвращаюсь к произведениям Андрея Белого, особенно раннего периода, особенно к тому, что он писал в юности, к тому, что он писал в начале своей творческой деятельности, в первые годы XX века, когда он еще не был никому известен, когда он был всего лишь не самым лучшим из выпускников Московского университета по естественному факультету, сыном декана, профессора Бугаева, который стеснялся своего юного сына Бориса Николаевича, ставшего декадентским поэтом и писателем Андреем Белым. (Мне довелось знать одного старика профессора с биологического факультета МГУ в эпоху моего позднего детства и ранней юности, который, посмеиваясь, говорил: «Никчемный был студент этот Бугаев Борис Николаевич».)

Белый в то время дружил с Сергеем Соловьёвым, племянником Владимира Сергеевича, бывал дома у его родителей и многократно разговаривал с Михаилом Сергеевичем Соловьёвым, младшим братом философа – интеллектуалом, переводчиком, знатоком французской литературы. Потом он напишет об этих встречах в поэме «Первое свидание»:

Михал Сергеич повернется

Ко мне из кресла цвета «бискр»;

Стекло пенснэйное проснется,

Переплеснется блеском искр…

Вот в эти юные еще годы Андрей Белый стал писать тексты, которые он называл Симфониями. Это не романы и не повести, не поэмы и не очерки; действительно, наверное, название «симфония» подходит к этим большим поэмам в прозе, поэмам, в которых иногда бывает очень хорошо схвачена реальность. Вторая Симфония, которую Белый закончил в сентябре 1901 года и назвал ее «драматической», посвящена Троицыну дню в Москве.

И сейчас, когда я ее перечитал заново, я понял, что не только в силу юности и увлеченности я с таким воодушевлением ее читал когда-то, нет; я ее читал с таким воодушевлением именно потому, что она написана прекрасно. Именно потому, что это, конечно, очень зрелое, серьезное и глубокое произведение; произведение, содержащее внутри себя чрезвычайно беглые, очень динамичные, но очень яркие очерки того, чтó представляла собой Москва начала века.

Это была Москва, озаренная майскими лучами. Это была Москва в Троицын день. <…>

Отец Иоанн служил в своем приходе.

Его беленькая, чистенькая церковка с серебряными главами приветно гудела во славу святой Троицы.

Пели «Иже херувимы». Все потели. Таинственный диакон в сияющей ризе периодически склонялся, совершая каждение.

Лучи золота врывались сквозь узкие окна и почивали на сияющих ризах; мелкий дымок фимиама мягко стлался в солнечных лучах.

Царские двери не закрывали тайн: отец Иоанн воздевал свои благословляющие руки, и атласные белые волосы были откинуты от бледного чела.

Потом низко склонялся отец Иоанн перед святым Престолом, и из его сжатых губ вырывались потоки таинственных слов.

Так замирал он неведомым символом, прерывал молитвы мечтательным вздохом.

Потом был великий выход; два ребенка, сверкая ризами, несли восковые свечи; за ними шествовал золотой диакон.

После всех тихо шел с чашей в руках отец Иоанн. Его очи блестели. Ризы сияли. Волосы сбегали снежной волной.

И склонялись церковные прихожане в лучах майского солнца.

И пока служил отец Иоанн, в соседней церкви то же делал отец Дамиан.

Служили во всех церквах; произносили те же святые слова, но разными голосами.

Священники все без исключения были в золотой парче; одни были седы, другие толсты, третьи благообразны, многие безобразны.

В Храме Спасителя служил неведомый архиерей в золотой митре.

Его посох держал церковный служка, а сам он благословлял из царских врат, перекрещивая дикирий с трикирием.

Дормидонт Иванович отстоял службу; он порядком-таки пропотел и, выходя, обтирался платком.

Его толстые пальцы сжимали пятикопеечную просфору, вынутую о здравии раба Божия Дормидонта.

У выхода его почтительно поздравил с праздником писарь Опенкин, а дома Матрена подала ему самовар.

Набожно перекрестился Дормидонт Иванович и скушал натощак просфору о здравии раба Дормидонта.

Заваривая чай, говорил кухарке: «Ну, Матрена, Бог милости прислал!»

В церкви порядком пропотел толстый столоначальник и теперь с жадностью тянул китайскую влагу.

Вот такой, действительно очень ярко написанный, очерк. Представляешь себе, когда читаешь этот текст, и Литургию, которую служит отец Иоанн, и Великий вход, и каждение, и дым кадильный, поднимающийся куда-то к куполу, и солнечные лучи, и Дормидонта Ивановича, который отстоял службу, «порядком пропотел» и, выходя, обтирался платком…

И так, в общем, на каждой странице. Этот текст во второй Симфонии Андрея Белого не исключителен, таких текстов здесь очень много. Речь идет о ритуале: о ритуале красивом, загадочном, непонятном; о ритуале, который очень привлекателен, и вместе с тем за которым иной раз ничто и не скрывается. Вот, задумываюсь я, что же это такое? Почему здесь речь идет о богослужении, об отдельных его моментах, о ризах, которые сияют, и дыме кадильном, и нет ни слова о том, для чего всё это?

И мне кажется, что Андрей Белый как писатель все-таки дает нам очень тонкий ответ. Вспомните о Дормидонте Ивановиче, который отстоял службу, «порядком-таки пропотел» (кстати говоря, на двух неполных страницах трижды упоминается этот факт из мира чисто бытовых реальностей: прихожане обливаются пóтом). Итак, Дормидонт Иванович выходит из храма, «его толстые пальцы сжимали пятикопеечную просфору, вынутую о здравии раба Божия Дормидонта». Просфора, которую он взял у свечного ящика, была вынута о здравии его самого. Не о упокоении его родителей, не о здравии кого-то из родных, из друзей, из коллег, в конце концов, по той канцелярии, в которой он служил. Нет, «вынутую о здравии раба Божия Дормидонта». Он пришел домой, «набожно перекрестился», «скушал натощак просфору о здравии раба Дормидонта». В своей религиозности он, Дормидонт Иванович, думает о самом себе. Для него не существуют другие. Для него центральной фигурой жизни является его собственная фигура.

И эти люди, которые стоят в храмах: кто – в «беленькой чистенькой церковке» отца Иоанна с серебряными главами, кто – в соседней церкви, где служил отец Дамиан, в других разных церквах, кто – в храме Христа-Спасителя, – все эти люди увлечены службой, очень благочестивы, очень преданы тому образу жизни, который ведут, но они, как и Дормидонт Иванович, думают больше о себе, чем о других. Вот, наверное, ответ на мучающий нас вопрос: что же все-таки произошло в 1917 году? Почему старая Россия рухнула так быстро? Почему она под своими развалинами раздавила миллионы человеческих жизней и не сумела сохраниться хотя бы в сердцах людей?

Боюсь, что Андрей Белый, молодой декадентский писатель, которого в те времена еще мало кто считал автором, чьи произведения имеет смысл читать, над чьими Симфониями имеет смысл задумываться; что этот студент-неудачник, с трудом окончивший естественный факультет Московского университета, кажется, увидел то, что было таким страшным, таким губительным в прежней России. Вера христианская, вера православная в течение XIX века к началу века двадцатого превратилась из той религии апостольской общины, когда, как говорится в Деяниях, у всех «было одно сердце и одна душа»[145], в религию индивидуального спасения, в религию, в которой каждый думал о себе. Дормидонт Иванович подал записку о здравии, но – самого себя. Он не вспомнил ни о покойных родителях, ни о живых родных или друзьях или хотя бы об этой кухарке Матрене. Он подумал только о себе. В церковь каждый приходил самостоятельно и уходил самостоятельно, ну, быть может, здоровался с друзьями, но не больше. Каждый приходил по своей личной духовной потребности. Община превратилась в «приход». Община перестала быть духовной семьей. И совершенно естественно, что когда община перестает быть семьей, то и Евангелие уже не воспринимается так остро, как оно воспринимается в общине, когда все, затаив дыхание, слушают евангельское слово, возглашаемое с амвона, как это было когда-то в древности, как иногда это бывает и теперь.

Вот еще один маленький фрагмент из той же Симфонии Андрея Белого:

Отец протоиерей сидел за самоваром в коричневой рясе; он обтирал пот, выступивший на воспаленном лбу, беседуя с гостем.

Его гость был ученый филолог; он был приват-доцент Московского университета.

Он был сух и поджар; непрестанно обтирал руки платком, осыпал отца протоиерея цитатами из евангелиста Иоанна.

Он смаковал каждый текст, раскрывая его священное значение.

И на его фонтан красноречия терпеливо отмалчивался отец протоиерей, откусывая сахар и чмокая губами.

Итак, Евангелие из того живого Слова Божьего, которое возглашается с амвона и которое удивительным образом отзывается в сердце каждого и превращает нас, собранных в храме, в единую семью, – превращается здесь в книгу, каждый текст которой можно «смаковать», как можно смаковать стихи какого-нибудь древнего поэта. «Интересуемся Евангелием», говорит кто-то из героев этой же второй Симфонии Андрея Белого на одной из ее страниц. Из главной книги жизни человеческой Евангелие превращается в то, чем интересуются, в то, что изучают, анализируют и смакуют.

От христианства, от православия остается ритуал, а его главное содержание куда-то уходит, остается тем людям, которых, увы, никто почти сегодня не слышит. Хотя такие люди есть, и об одном из них тоже рассказывает Андрей Белый:

В чистенькой комнатке протоиерея, отца Благосклонского, золотобородый пророк разливался в жалобах.

Сюда он прибежал бледный и растерянный, и батюшка Иван держал его холодные руки.

«Что это, батюшка, что это такое? Это не было ни сном, ни действительностью?

Сердце мое кровью обливается, и я весь горю огнем!»

Тихо склонялся белый священник над головой ужаснувшегося. Ласкал своим синим взором, взором ребенка.

Молча гладил его золотые кудри. Сердце аскета болезненно сжималось от этой старческой ласки.

А ласковый батюшка вопрошал шепотом: «Сильно ли ты любишь ее?»

И – растерянный ребенок – он поверял батюшке свои обманные грезы, как другому ребенку, старому и невинному.

На дворе была тающая слякоть, и от пасмурных туч лицо священника казалось морщинистым и желто-зеленым.

Если внимательно вчитаться в это место, то можно догадаться, кто это такой – отец Иван Благосклонский, описанный здесь Андреем Белым. Конечно же, это отец Алексей Мечёв. К нему прибежал этот бледный и растерянный интеллигент, переживающий какую-то тяжелую личную драму, и «тихо склонялся белый священник над головой ужасающегося, ласкал своим синим взором, взором ребенка, молча гладил его золотые кудри». И ласковый батюшка вопрошал шепотом… И растерянный ребенок, этот интеллигент и аскет, пророк и мыслитель, декадентский философ – «поверял батюшке свои обманные грезы, как другому ребенку, старому и невинному».

Вот оно, настоящее христианство! Вот оно, настоящее православие – это безмерная любовь отца Благосклонского, который утешает прибежавшего к нему «золотобородого пророка». Здесь, в этой маленькой комнатке, уже нет места эгоизму Дормидонта Ивановича. И, наверное, только потому Дормидонт Иванович и замкнулся в своей жизни как в капсуле, что он никогда не был у отца Ивана Благосклонского. Наверное, потому и заключалась его, Дормидонта Ивановича, религиозность только в том, чтобы как следует пропотеть во время обедни, как говорили, бывало, люди: «Была я в церкви сегодня. Ох, как намучилась! Как намучилась! Ноги гудят, гудят… Хорошо, хорошо постояла».

Вот эта реакция простого человека на богослужение всегда бывает связана только с одним: с тем, что человек понимает, что прикасается к чему-то очень важному, а где оно, это важное, скрыто, – не чувствует. И поэтому радуется тому, что «намучилась», или «пропотел», или «ноги гудят», а о главном, о самом важном почему-то забывает.

Тому золотобородому интеллигенту, который прибежал к отцу Благосклонскому, повезло. Он столкнулся с любовью, которая, данная Христом этому ласковому батюшке, переливалась у него через край, как вода переливается из полной чаши. Он, старый и невинный ребенок с «морщинистым и желто-зеленым» лицом – единственный из многочисленных героев второй Симфонии, который может сказать тем, кто его окружает, чтó все-таки главное в Церкви. Сказать не словами – сказать взглядом или самой своей жизнью, сказать тем, как он живет, и тем, как он относится к людям.

А главное в Церкви – это не кадильный дым, и не золото куполов, и не открытые Царские врата, и не «таинственный дьякон». Главное в Церкви – любовь Христова, которая всё побеждает и всё преобразует.

Если бы такие люди, как отец Алексей Мечёв, о котором, безусловно, пишет здесь Андрей Белый, были услышаны в начале XX века, быть может, по-другому сложилась бы наша история. Увы, внешнее заслонило собою внутреннее. Увы, вера наша, как ни больно об этом говорить, в те годы из исповедания любви превратилась в набор ритуалов. Именно по этой причине в семнадцатом, восемнадцатом, в начале двадцатых годов XX века люди, которые прежде считались верующими, в очень большом числе так просто отказались от религии. Они отказались не от Евангелия, потому что Евангелия они просто не знали, – они отказались от ритуала, который наполняется смыслом только тогда, когда внутри него есть зерно, когда внутри него есть главное, когда внутри есть то евангельское содержание, без которого и вне которого любое богослужение, самое прекрасное, становится лишенным смысла и превращается в действо, быть может, внешне очень привлекательное, но сердцу ничего не дающее.

Молодой писатель в своем почти школьном опыте, в Симфонии, которую он писал под насмешки окружавших его друзей-студентов и приват-доцентов Московского университета, под насмешливым взором и Михаила Сергеевича Соловьёва, и своего отца, и других знакомых, сумел увидеть что-то такое, чего, быть может, писатели более опытные тогда еще не видели.

В книге Георгия Федотова я встретил слова о том, что Россия стала не страной Христа, а страной Ксеркса…

Слова о России Ксеркса или Христа взяты Георгием Петровичем Федотовым из стихотворения Владимира Соловьёва, который обращается к своей стране с вопросом, говоря:

О, Русь! в предвиденье высоком

Ты мыслью гордой занята;

Каким же хочешь быть Востоком:

Востоком Ксеркса иль Христа? [146]

Русь эпохи преподобного Сергия довольствовалась тем деревянным потиром, на котором служил Божественную литургию преподобный, теми дырявыми рясами, в которых он служил, и теми застиранными подрясниками, в которых он ходил. Русь рубежа XIX и XX веков пошла по пути украшения храмов, по пути золочения иконостасов. Но в смысле живого слова в Церкви что-то главное было утеряно. Не совсем прав Георгий Петрович Федотов, когда говорит, что людей, которые могли что-то сделать, в те времена не было. Нет, они были, как был в Симфонии у Андрея Белого отец Иван Благосклонский, как был на Маросейке в реальной Москве начала века отец Алексей Мечёв. Но люди эти почти не были в те времена услышаны. И отца Алексея услышали тоже уже в последние годы его жизни, прежде всего – после революции. Когда совершилась эта страшная беда над Россией, тогда услышан был отец Алексей Мечёв. Услышаны были и многие другие, но тогда было уже поздно. Что же касается Руси конца XIX – начала XX веков, духовная жизнь ее во многом пошла по пути внешнего, а не внутреннего; пошла не путем преподобного Сергия Радонежского, а путем золочения иконостасов.

Не кажется ли Вам, что в Католической Церкви в эпоху Андрея Белого были схожие проблемы? Люди сидели во время мессы в храмах, перебирая четки и не понимая ни слова из службы, которая звучала на латыни.

Не только одинаковые проблемы, но мне представляется, что и писал свою Симфонию Андрей Белый во многом под влиянием романов Гюисманса, которые как раз рассказывают о католическом богослужении очень много. Люди сами по себе, священник сам по себе, храм сам по себе, то есть, действительно, ритуализм в те времена господствовал не только на христианском Востоке. На Западе было то же самое. Так что это, вероятно, было связано с эпохой. Но все-таки если начало XX века – это эпоха такого вот ритуализма, который приводит к тому, что новые поколения уходят из Церкви, расстаются с христианством, то уже в двадцатые, тридцатые, сороковые годы ситуация коренным образом меняется и начинается возврат в Церковь. Начинается возврат в Церковь и на Западе, и на Руси.

Конечно, в условиях советского режима этот возврат осуществлялся тайно, этот возврат в условиях безгласия Церкви осуществлялся очень немногими. Но если мы посмотрим на то, чтó происходило в русском зарубежье, то увидим, что оно всё жило именно под знаком возврата в церковные стены, возврата туда, где теперь уже люди – и в Париже, и в Лондоне, и в других городах Западной Европы и Америки – находили не золоченые иконостасы и не кадильный дым. Не место, где можно хорошенько пропотеть во время обедни, находили они в храмах, а Таинство Евхаристии и Таинство Слова. Об этом свидетельствуют и храм Александра Невского в Париже, и православная Америка устами отца Александра Шмемана и многих других, об этом свидетельствует и православие в Англии, и прежде всего труды и дни митрополита Антония Сурожского.

Этот этап в истории нашей духовности, который очень хорошо изобразил в своей второй, или «драматической», Симфонии Андрей Белый, наверное, был неизбежен. Важно было только быстрее из него выйти, а выход, увы, состоялся только после революции.

Мне кажется, что ритуализм был присущ нашей Церкви со времен крещения Руси. Многие святые Средних веков признавали, что на Руси очень развито обрядоверие, незнание Евангелия. Да и перед принятием христианства наших послов в Константинополе прельстил именно обряд.

Да, есть в летописи это место, где рассказывается о том, что послы князя Владимира выбрали православную веру, именно пораженные обрядом и его пышностью. Но современные исследователи русских летописей говорят, что это повествование позднейшего происхождения, что это попытка задним числом объяснить те мотивы, по которым была выбрана православная вера послами князя Владимира. Значит, этот рассказ свидетельствует не о психологии князя Владимира и его окружения, а о психологии писателей позднейших поколений, которым надо было найти сильный аргумент для того, чтобы объяснить, почему их предки стали православными. И самым сильным им казался вот этот аргумент – пышность ритуала. Но несмотря на то, что тяга к ритуализму, лишенному внутреннего содержания, действительно всегда присутствовала на Руси, и всегда по этому поводу высказывали свое огорчение и боль наши великие святые и старцы, как правильно Вы об этом сказали, было и что-то другое. И это другое для меня выражено вот в том деревянном потире преподобного Сергия, на котором он совершал Божественную литургию.

Но ведь ритуал, обряд, культура пропитаны Евангелием, они объединяют людей. Дормидонт Иванович, возможно, стал таким в результате своей личной эволюции, и проблема здесь совсем, может быть, не в ритуале, на который, как мне кажется, Вы нападаете несправедливо.

Я не нападаю на ритуал. Я только говорю о том, что происходит что-то очень опасное, а зачастую и непоправимое, когда ритуал отрывается от содержания, когда ритуал превращается в самоцель, когда ритуал оказывается чем-то давящим и поглощающим это содержание. Задача ритуала заключается в том, чтобы содержание высветить, показать людям, а не скрыть его.

На меня большое впечатление произвела фраза в одной книге, написанной в двадцатых годах. Ее автор рассказывает о солдате, который хвастался тем, сколько он совершил жестоких убийств во время войны, хвастался своей жестокостью. И тогда автор этой книги воскликнул: «Так что ж, ты Евангелия не читал?» И ответил на это бедный солдатик: «Нет, мы его не читали. Мы только крышку его целовали». Вот о чем я говорю. Не о губительности ритуала как такового, а о том, как страшно, когда ритуал превращается в самоцель. Мне думается, что наша задача заключается в том, чтобы наша с вами вера была верой действенной, верой, преображающей жизнь, верой, открывающей наши сердца навстречу людям; чтобы наша вера была не той, какой представлял ее себе Дормидонт Иванович; чтобы наша вера была сродни исповеданию отца Ивана Благосклонского. Повторяю, что под этим именем Андрей Белый описывает в своей Симфонии отца Алексея Мечёва.

Думается мне, что будущее православной России заключено в тех небольших храмах, которые начнут возникать повсюду, быть может, в каких-то неприспособленных для этого зданиях, как в Париже 1920-х годов храмы оборудовались в гаражах, в ангарах, в подвалах… Где только находили бесхозное здание, которое можно было за копейки купить, там русские люди устраивали свои храмы. Вот когда начнут возникать у нас такие живые общины повсюду – в брошенных гаражах и ангарах, – тогда действительно начнется евхаристическое возрождение России.

Николай Гумилёв: «Шестое чувство»

Мне хочется поговорить сегодня с вами о поэзии. Есть поэзия литургическая, как, например, каноны преподобного Иоанна Дамаскина («Воскресения день, просветимся, людие! Пасха, Господня Пасха!»), предназначенные для богослужений: для Всенощной, для Утрени или Повечерия, для Литургии. У этой поэзии есть свои законы, у этой поэзии есть своя красота. И, я думаю, многие знают, что места в литургических текстах, звучащие по-славянски как проза, по-гречески звучали именно как поэзия. По-гречески это стихи, прекрасные, великолепные. Стихи, в которых вся красота, вся сила и глубина античной греческой поэзии аккумулирована и соединена с мудростью поэзии библейской. Такова литургическая поэзия.

Есть стихи и поэмы, в которых поэты явно касаются религиозных тем. Это или парафразы, стихотворные переложения из библейских книг или отдельных библейских текстов, как например «Пророк» Пушкина, точно излагающий текст Книги пророка Исайи, последний, можно сказать, в русской поэзии перевод, пересказ библейского текста. Потому что в основном парафразы псалмов писались русскими поэтами XVIII века: Тредиаковским, Сумароковым, Ломоносовым, позднее – Державиным.

Есть поэзия богословская, как например державинская ода «Бог» – ода, в которой так глубоко говорится о религиозном чувстве, как мало где. Прошло двести лет с того времени, как Державин написал свою оду, но за это время вряд ли кто глубже выразил свой опыт боговедения, в частности, свой опыт знания о том, что такое смерть. Но и не об этой богословской поэзии сегодня хотелось бы мне с вами поговорить.

Итак, мы не будем касаться стихотворений, написанных на евангельские темы или на житийные сюжеты, или стихов, прямо касающихся богослужения. Такие стихи есть и у Бориса Пастернака, и у Полежаева; и у Алексея Константиновича Толстого есть поэма «Грешница» о Марии Магдалине. И на эту же тему прекрасную поэму написал Николай Платонович Огарёв. Когда-нибудь об этом поговорим, но сегодня я хочу поразмышлять с вами, друзья мои, о том, как религиозный опыт верующего человека преломляется, отражается в светской поэзии. Божье присутствие, сияние Божества, которое осязается, как говорил Владимир Соловьёв, «под грубою корою вещества»[147], обнаруживается в самых неожиданных сюжетах, в текстах, на первый взгляд не имеющих никакого отношения к Богу, к религии и вере. Может быть, помните, как писал однажды Владимир Соловьёв, человек, который очень глубоко чувствовал Божье присутствие в жизни, Божье присутствие в реальности:

<…>

Да! С нами Бог, – не там, в шатре лазурном,

Не за пределами бесчисленных миров,

Не в злом огне и не в дыханьи бурном,

И не в уснувшей памяти веков.

Он здесь, теперь – средь суеты случайной,

В потоке мутном жизненных тревог.

Владеешь ты всерадостною тайной:

Бессильно зло; мы вечны; с нами Бог.[148]

Так вот, действительно, Он здесь и теперь, среди нас; «средь суеты случайной» и «в потоке мутном жизненных тревог» открывается нам Его поразительное и всеобжигающее присутствие. Поэтому очень часто оказывается, что в стихотворении, написанном на пейзажную тему или посвященном какому-нибудь человеческому чувству, вдруг, совершенно неожиданно прежде всего для себя самого, поэт прикасается к Богу.

Икону, святую икону мы не просто созерцаем, мы ее лобызаем. И если обратиться к опыту прошлого, к опыту православной Руси былых времен, то надо вспомнить, что на икону смотреть не очень рекомендовалось. Не разглядывать, а именно благоговейно лобызать считали необходимым наши предки святую икону, почти не поднимая на нее глаз. Значит, отношение к иконе выражается не через ее рассматривание, не через созерцание ее глазами, а именно через прикосновение к ней, через касание. Почему? При чем тут касание? Да при том, что, касаясь чего-то, мы убеждаемся в подлинности этого. Воскресший Иисус, как мы это знаем из Евангелия от Луки и Евангелия от Иоанна, дает возможность ученикам коснуться Своего тела. Он говорит: «Плоти и костей не имеет призрак, а Меня вы видите имеющим плоть и кости»[149]. Так вот, убеждаются в этом ученики в Евангелии от Луки и Фома апостол в Евангелии от Иоанна[150] именно через прикосновение. И в подлинности нашего религиозного опыта мы тоже убеждаемся, именно касаясь святой иконы.

В поэзии поэт так же, как каждый из нас, приближаясь к иконе, прикасается к Богу. Вспомните хотя бы стихотворение Лермонтова «Когда волнуется желтеющая нива…» Вот, мне кажется, яркий пример такого прикосновения к Богу через восторг перед Им сотворенным миром. Удивительно хорошо сумел передать этот восторг Лермонтов. Я всегда вспоминаю эти стихи и напоминаю их молящимся, когда совершаю таинство миропомазания. Вспомните Афанасия Афанасьевича Фета. Есть у него такое стихотворение:

Солнце нижет лучами в отвес,

И дрожат испарений струи

У окраины ярких небес;

Распахни мне объятья твои,

Густолистый, развесистый лес!

Чтоб в лицо и в горячую грудь

Хлынул вздох твой студеной волной,

Чтоб и мне было сладко вздохнуть;

Дай устами и взором прильнуть

У корней мне к воде ключевой!

Чтоб и я в этом море исчез,

Потонул в той душистой тени,

Что раскинул твой пышный навес;

Распахни мне объятья твои,

Густолистый, развесистый лес!

Входя под своды этого леса, где «дрожат испарений струи» и «солнце нижет лучами в отвес», мы вместе с поэтом открываем для себя мир именно как творение, именно как подарок Бога, данный нам. Тот самый мир, о котором, по рассказам Книги Бытия, Бог сказал человеку: «Вот, Я дал вам…»[151] Этот мир перед нашими глазами во всей своей красоте и необычайности, во всём своем сиянии раскрывается в том стихотворении Фета, которое я только что прочитал. Интересен, важен, полезен, даже бесценен для нас опыт верующего поэта, потому что верующий поэт в том случае, когда он не пишет сознательно о религии, а просто делится с нами тем, чтó его волнует, как раз и прикасается к Богу.

Мне хочется сейчас предложить вам попытаться сравнить, поставить перед собой два стихотворения Николая Гумилёва: «Душа и тело» и «Шестое чувство». «Душа и тело» – очень большое по объему стихотворение из трех частей в сборнике «Огненный столп». Оно, я бы сказал, пишет картину взаимоотношений между Богом и человеком. В этом стихотворении очень много чисто библейских по своему происхождению, легко узнаваемых образов, но эти образы делают стихотворение тяжелым, повествовательным. А есть другое стихотворение – «Шестое чувство». Здесь вы не найдете никакой риторики, никаких внешних красот, зато обнаружите цепь зрительных образов и поэтических ассоциаций, чрезвычайно ярких; как серия динамичных, кратких и ярких клипов в современном кинематографе воспринимается это стихотворение.

Прекрасно в нас влюбленное вино

И добрый хлеб, что в печь для нас садится…

Не знаю, о чем думал поэт, когда писал эти строки; думал ли он о таинстве Евхаристии, вспоминая о вине и хлебе, или нет. Но ясно, что за этими словами стоит образ юга, осени, когда делают вино и когда искрится оно, молодое, еще не разлитое по бутылкам. И хлеб, который по вечерам пекут в Тбилиси. Когда у меня падает взор на эти строчки: «и добрый хлеб, что в печь для нас садится», – я всегда вспоминаю, как по вечерам в Тбилиси продают еще горячий, обжигающий ладони, прямо из печи хлеб, и его запах, и вообще всю эту атмосферу вечернего южного города, всю эту атмосферу вечернего Тбилиси…

И женщина, которою дано,

Сперва измучившись, нам насладиться.

В эти две строчки укладывается вся римская элегия: Проперций, Тибулл, Овидий и другие, не дошедшие до нас по своим текстам, поэты.

Но что нам делать с розовой зарей

Над холодеющими небесами,

Где тишина и неземной покой,

Что делать нам с бессмертными стихами? —

восклицает дальше Гумилёв.

Что нам делать с розовой зарей, с пейзажной поэзией, с тем, чтó есть в литературе – от гомеровского «Вышла из мрака младая с перстами пурпурными Эос»[152] до Ахматовой и Мандельштама, до Пастернака и других поэтов нашего времени? Повисает как что-то ненужное над миром розовая заря, и кажется, что действительно никому она не нужна, как не нужны никому стихи. Но стихи бессмертны. Что делать нам не просто со стихами, а именно с бессмертными стихами? – восклицает поэт. И сразу вспоминается «Памятник» Горация, и понимаешь, что в этом падшем мире, где всё подвержено тлению, где разрушаются древние храмы, где стоит в развалинах некогда великолепный Парфенон, храм Афины-девы на афинском Акрополе, где рухнули и рассыпались в прах другие великие сооружения древней архитектуры, где рушатся даже пирамиды – не случайно их упоминает Гораций в своем «Памятнике». А стихи – они бессмертны. Может быть, действительно, среди того, что сделано человеком, больше ничто не обладает такой степенью прочности, как поэзия. И при этом она, бессмертная, не нужна. Она является в нашей жизни чем-то лишним.

Ни съесть, ни выпить, ни поцеловать —

Мгновение бежит неудержимо,

И мы ломаем руки, но опять

Осуждены идти всё мимо, мимо.

Да, действительно, стихи не съешь, не выпьешь и не поцелуешь – а летит, неудержимо бежит мгновение. Сразу вспоминается Фауст с его восклицанием «Остановись, мгновенье!», и вспоминается Гораций с его «carpe diem» (хватай день, держи его, лови!), с его «fugerit invida aetas» (бежит завистливое время). Вспоминается его старший современник, другой римский поэт, Вергилий, с его «Fugit irreparabile tempus» (бежит невозвратимое время). И снова Гораций, Ода II, 14: «Eheu fugaces, Postume, Postume, labuntur anni» (увы, утекают, Постум, Постум, бегущие годы). Это та Fuga temporum (бег времен), которую в «Памятнике», уже сегодня мной упомянутом, воспел Гораций. Это тот бег времен, о котором потом вспомнит вдова Гумилёва Анна Ахматова, назвав последний свой прижизненный сборник именно так: «Бег времени». «Мгновение бежит неудержимо». Поэт оказывается свидетелем этого бегущего времени. Здесь уже что-то и от «Заблудившегося трамвая» – «Мчался он бурей темной, крылатой, он заблудился в бездне времен…»

Время бежит неудержимо. Меняются века и тысячелетия, а поэзия – такая ненужная, такая бесполезная – почему-то не умирает. Действительно, Рим эпохи Августа и даже более позднего времени до нас дошел очень плохо: одни развалины. Посмотрите на Колизей, в каком он ужасном состоянии. А стихи Горация, стихи Вергилия и Тибулла, Проперция и Овидия дошли до нас в неиспорченном виде, как будто были написаны совсем недавно, как будто не надо было их сохранять титаническими усилиями переписчиков в течение пятнадцати веков, пока наконец не было изобретено книгопечатание. Они, ненужные, – бессмертны. Они, эти стихи – может быть, то единственное из созданного человеком, чему не страшно время, что не подвластно времени.

А что говорит поэт в этом стихотворении дальше?

Как мальчик, игры позабыв свои,

Следит порой за девичьим купаньем

И, ничего не зная о любви,

Всё ж мучится таинственным желаньем…

Кто он, этот мальчик? Актеон, который, как рассказывает греческий миф, увидел, как купалась богиня Артемида, и за это, превращенный богиней в оленя, был растерзан своими собственными собаками? Или Тиресий, который оказался, будучи еще мальчиком, свидетелем купания Афины? Богиня его ослепила, но по просьбе его матери, не имея возможности вернуть отнятое ею самой у него зрение, наградила его другим даром – внутренним зрением. Так рассказывает другой греческий миф, сохраненный в Гимнах поэта Каллимаха. Итак, кто же этот мальчик, которого вспомнил Гумилёв: Актеон? или Тиресий? или просто герой бунинских новелл? Не знаю. И, наверное, не в этом дело. А в чем? Давайте прочитаем последнее четверостишие, тогда, быть может, поймем.

Так век за веком – скоро ли, Господь? —

Под скальпелем природы и искусства

Кричит наш дух, изнемогает плоть,

Рождая орган для шестого чувства.

Ясно, что шестое чувство, которого нам так не хватает, шестое чувство, которое так мучительно пытается разглядеть в своей природе человечество, – это чувство Бога. Чувство, которое рождает в человеке особенное дерзновение. Чувство, которое ни с каким другим сравнить нельзя. Как слух не может заменить зрение и зрение не может заменить обоняние, так и чувство Бога нельзя заменить ни одним из пяти других чувств. Это самое шестое чувство, о котором вдруг неожиданно в конце своего стихотворения заговорил Гумилёв.

Это сравнение с мальчиком, который оказался свидетелем купания девушки, пугает, смущает своим скрытым эротизмом, но на самом деле в нем есть что-то абсолютно библейское. Оно сразу заставляет нас вспомнить о ветхозаветной Песни Песней с ее влюбленными, порхающими по библейским страницам. Именно этих влюбленных напоминает мне строфа из гумилёвского стихотворения.

В чистоте радостного чувства первой любви как нигде более чувствуется, что Бог создал нас для вечности, для бессмертия, что Бог вызвал нас из небытия не на краткое мгновение, после которого наступит вечная ночь, когда придется спать и уже не просыпаться; Nox perpetua una dormienda, «вечная ночь, когда только спать придется», – сказано в одном из стихотворений Валерия Катулла. Нет, не для вечной ночи создал нас Бог, а для вечного света. И если Катулл, римлянин и язычник, говорит nox perpetua, то древняя молитва о упокоении усопших говорит по-другому: lux perpetua, свет вечный да сияет им, усопшим. Итак, не для вечной ночи, а для вечного света призвал нас к жизни Господь из небытия. И радостное сияние этого вечного света как нигде ярко открывает человек в чувстве первой любви.

Вот, наверное, почему в деревнях влюбленные идут весной целоваться на кладбище, как в другом стихотворении Гумилёва: «И целуются над могилами»[153]. Не только из-за того, что на кладбище тихо и никого нет, но и по другой причине: потому что там рядом церковь, материальное свидетельство того, что мы бессмертны, материальное свидетельство того, что именно для бессмертия, именно для вечности призвал нас Бог из небытия. Не для вечной ночи, а для вечного света. И вот это открытие почти уже сделано человечеством, но дается оно человечеству с величайшим трудом:

Так век за веком – скоро ли, Господь? —

Под скальпелем природы и искусства

Кричит наш дух, изнемогает плоть,

Рождая орган для шестого чувства.

Здесь описывается какая-то страшная внутренняя борьба, подобная той, что изображена на страницах Книги Бытия, где рассказано, как Иаков всю ночь боролся с Богом, не зная, кто это[154]. Иаков боролся с Ним всю ночь для того, чтобы под утро, когда уже должно было рассветать, понять, что это был Сам Вседержитель, и спросить у Него благословения. Вот эта борьба, впервые изображенная средствами человеческого языка на страницах Библии, теперь изображена в заключительной строфе гумилёвского стихотворения.

Современник Николая Гумилёва, французский поэт Поль Клодель рассказал в своих воспоминаниях, как однажды, будучи еще совсем юным и считая себя декадентским поэтом, он забрел поздним вечером под своды собора Парижской Богоматери для того, чтобы там получить новые впечатления, найти новые сюжеты для своих стихов. Стоял у колонны, всматривался в одежды мальчиков, прислуживавших во время богослужения, и в одежды священнослужителей, слушал пение и вдруг – почувствовал Его присутствие, вдруг почувствовал, что Бог его зовет. Поэт пережил огромное потрясение, потому что потом он назовет эту ночь самым значительным, самым большим событием в своей жизни. Но затем Клоделю понадобилось еще целых три года для того, чтобы прийти в Церковь, для того, чтобы стать христианином. Три года после этого пережитого опыта встречи Клодель сопротивлялся Богу, боролся с Ним, как Иаков, для того, чтобы затем, по прошествии трех лет, просить у Него благословения. Вот оно: «кричит наш дух, изнемогает плоть». У Поля Клоделя и дух кричал, и плоть изнемогала, и трудна была дорога, но все-таки в конце концов он ее одолел.

Читая с вами гумилёвское стихотворение «Шестое чувство», я выпустил предпоследнюю строфу:

Как некогда в разросшихся хвощах

Ревела от сознания бессилья

Тварь скользкая, почуя на плечах

Еще не появившиеся крылья…

Так кто эта «тварь скользкая»? Человек, открывший, что он создан для бессмертия, как говорит об этом Книга Премудрости, – это он почувствовал на плечах «еще не появившиеся крылья». Почувствовал – но взлететь не может. Почувствовал – и понял, что пока еще он только скользкая тварь, которая может лишь реветь «в разросшихся хвощах». Но эта скользкая тварь уже чует крылья. Вот оно, шестое чувство – открытие Бога. Вот то, что произошло с Иаковом на заре, перед наступлением рассвета, когда он попросил благословения у Того, с Кем всю ночь боролся.

Лев Толстой говорил, что человечество чувствует Бога, как новорожденный ребенок свою мать, еще не зная, кто это. Мне кажется, что именно о таком чувстве написано гумилёвское стихотворение. Мне представляется вообще, что это лучшее из стихотворений о Боге, лучшее из стихотворений о вере и о природе веры. О том, как просыпается вера в человеческом сердце и человек чувствует: не только дух кричит, но и плоть изнемогает.

Не только дух, но и плоть человеческая рвется к Богу. Отсюда пост, к которому почти бессознательно, но практически обязательно стремится человек, когда открывает для себя Бога. Почему? Почему так нужен пост, иногда очень строгий, почему пост необходим человеку, когда он открыл Бога, когда он почувствовал Божье присутствие в мире, когда он стал христианином, когда вошел в Церковь? Почему так необходим ему пост? Да по той простой причине, что человек стремится, чтобы не только дух его, но и плоть приняла участие в поклонении Богу «в духе и истине»[155]. И через пост, через жестокое и безжалостное, на первый взгляд, а может быть, для кого-то бессмысленное воздержание от пищи человек включает в поклонение, в хвалебный гимн, который воспевает своему Творцу, не только дух с его крылатым полетом, но и бренное свое тело.

Я напомню вам, как говорится об этом в 83-м псалме – псалме, который, может быть, имел в виду Гумилёв, этот или один из подобных. «Как вожделенны жилища Твои, Господи сил! Истомилась душа моя, желая во дворы Господни; сердце мое и плоть моя восторгаются к Богу живому. И птичка находит себе жилье, и ласточка гнездо себе, где положить птенцов своих, у алтарей Твоих, Господи сил, Царь мой и Бог мой!» Или другой псалом; не могу не вспомнить о нем, потому что здесь тоже говорится об этом. Это 62-й псалом, с которого начинается вторая половина Шестопсалмия, псалом, который всегда читается субботним вечером в темном храме при погашенных светильниках и свечах. «Боже! Ты Бог мой, Тебя от ранней зари ищу я, Тебя жаждет душа моя, по Тебе томится плоть моя в земле пустой, иссохшей и безводной…» Помните? «Боже, Боже мой, к Тебе утреннюю; возжада Тебе душа моя, коль множицею Тебе плоть моя в земли пусте, и непроходне, и безводне…» И еще один псалом, еще одна, последняя цитата. Это 72-й псалом, где в конце говорится: «Изнемогает плоть моя и сердце мое; Бог – твердыня сердца моего и часть моя вовек». Вот слова, дословно вошедшие в стихотворение Гумилёва – «изнемогает плоть».

Поэт что пророк – видит, но не может объяснить. Прозрения поэта таковы и таково его мастерство, что он может выразить эти свои прозрения в стихах, но не в силах о них рассказать в прозе и объяснить читателям, чтó он хотел этим сказать. Творчеством своим поэт входит в области, куда разум уже не проникает, – в области веры. И поэтому бесценен опыт верующего поэта, такого поэта, каким был Николай Гумилёв, верный сын святой Православной Церкви, погибший как воин и всегда живший радостной песнью о Боге. Именно таким было его творчество. Очень хорошо Гумилёв сказал в последней строфе другого своего стихотворения – «Фра Беато Анджелико»:

Есть Бог, есть мир; они живут вовек,

А жизнь людей мгновенна и убога,

Но всё в себе вмещает человек,

Который любит мир и верит в Бога.

В тех случаях, когда поэт пытается пересказать для нас Евангелие или житие святого, у него это не всегда получается, даже если он и верующий, и чистый, смиренный человек. Но вот когда он просто делится с нами своими интуитивными открытиями, когда он просто распахивает нам свое сердце, как это сделал Гумилёв в «Шестом чувстве», тогда он и сам касается Бога, и помогает нам, верующим и пока еще неверующим, почувствовать, что действительно бессильно зло, что действительно мы вечны и что поистине с нами Бог, как сказал Владимир Соловьёв.

Приложение

Отрывки (1974)

Между прочим

Не год и не два тому назад (гораздо раньше) я собрал целый ворох отрывков из разных тетрадок и превратил его в «Отрывки». Теперь пересмотрел всё это заново: что-то выкинул, кое-что прибавил – получились «Эфемериды» или заметки из дневника, книжка под названием «Между прочим».

Е.А.Яновской

Много раз Вы мне говорили: «Пишите! Пишите каждый день!» Говорили и показывали свою толстую тетрадь, записи в которой Вы делаете ежедневно. «Пишите»… Когда? – это во-первых, а во-вторых – зачем? Я не был настроен писать. Бог наделил меня тяжелым слогом, а потом ведь: «Мысль изреченная есть ложь»[156], да и это лишь в лучшем случае. Иной раз и лжи не будет.

Но тем не менее вот я пишу…

* * *

Писать, наверное, необходимо и, надо полагать, необыкновенно важно. Но главное здесь – другое: чтобы писать, дóлжно избавиться от раздражения, избавить себя от этого спутника, поселившегося под каждой крышей. А это – одна из сложнейших задач, поскольку оно подкарауливает вас повсюду, без стука входит в вашу комнату, подслушивает ваши телефонные разговоры и, как хозяин, расхаживает по всему дому. И лишь старый испытанный путь может быть способом избавления от этого спутника – подняться на башню. С башни взирать и чувствовать, что раздражение уже не властно над вами. Вот тогда-то и можно браться за перо.

* * *

Было время, когда под видом жизни простых людей повествовали о жизни королей. Это было время Гюго и Пушкина, Бальзака и Толстого. Было и то время, когда под видом жизни королей описывали жизнь простых смертных – это было время Метерлинка и Андрея Белого. Какое же время настало теперь? Какое же…

* * *

Полезно иногда наугад открыть давно знакомую книгу. Нечто, известное с детства, воспринимается вновь как неведомое… В тех образах, которые нам так давно знакомы, оно возрождается снова и сообщает нам больше нового, чем то, что мы действительно читаем впервые. Не случайно поэтому, когда в первый раз открываешь книжку, которую ты потом полюбишь, кажется, что когда-то уже читал ее, а когда – не помнишь. Тогда-то и начинаешь думать, что родились мы, зная уже очень многое. Вот потому-то мы так любим Андерсена.

* * *

Перешагнуть через барьер обыдённости, подняться над ординаром, пригубить из чаши элитарности… «И жало мудрыя змеи»[157] и так далее. Без конца можно перечислять и без конца можно слушать. Например, можно (правда, может быть лучше сказать «приходится») слушать о том, как следует подняться над «проклятою обыдённостью»…

И мы – поднимаемся. Мы совершаем грандиозные восхождения на вырастающие всё более Эвересты и, действительно, чувствуем себя вконец запыхавшимися альпинистами. На высоте мы огромной, спору нет, но силы все ушли на то, чтобы взобраться сюда, – где уж там вещать изумленному миру. Но вновь мы взбираемся на вершину нового ледника. Какое же это великолепие! Мировая культура досталась нам в наследство. Но только вот где же те силы, которые нужны для того, чтоб не карабкаться, а осмотреться, просто-напросто оглядеться вокруг? Они-то и вышли все. И сидит печальный альпинист с языком, высунутым как у собаки, да с выпученными глазами. Не понимает, где он и зачем это он сюда забрался, знает одно: на высоте он огромной. И вот – сидит в недосягаемой гордости. Не так ли перешагиваем через обыдённость и мы? Не следует ли искать путей в совсем другом направлении?..

* * *

Шестьдесят шесть лет назад в Художественном театре была поставлена «Синяя птица»[158]. Это значит, что уже шестьдесят шесть лет водят московских детей на сие мистическое представление. В воде, хлебе и сахаре[159] пробуждаются их души. В Царстве душ неродившихся мы встретим великого ученого и мыслителя, художника, философа и поэта. А вот в детях, приведённых сюда, пробуждается тоже нечто необычайное.

Появились призраки. Огромные. Страшные. И тогда раздались два детских крика: «Не надо!» – воскликнул один, «Не верю!» – заорал другой.

Вот и всё. Кто же будет отрицать, что в первом проснулся Сведенборг, а во втором – Декарт…

* * *

Малые искушения… Это те, которые преследуют нас с детства до могилы, от колыбели до гроба, от детского сада до дома престарелых (последний теперь тоже называют интернатом). Привет вам, малые искушения… Малые искушения – это выглянуть из окна трамвая на повороте, если вам шесть или восемь лет; это пойти на кинофильм «детям до шестнадцати», если вам четырнадцать. Малые искушения (мы пропустим их великое множество) – это выкурить сигарету, если у вас астма, выпить рюмку водки, если вы только что встали после инфаркта. Привет вам, малые искушения…

Под этим знаком, быть может, проходит большинство наших жизней, и более того – именно под этим знаком, как правило, совершаются великие дела. Смотрят на них люди и поражаются величию чьего-то духа, а ведь породили-то всё это одни лишь малые искушения. Привет вам, малые искушения…

Съесть яблоко – а ведь это тоже малое искушение. Вот вам и всемирная история от сотворения мира. Привет вам, малые искушения…

* * *

«Уподобихся неясыти пустынней,

бых яко нощный вран на нырищи»[160];

«Углебох в тимении глубины и несть постояния,

приидох во глубины морския, и буря потопи мя»[161];

«Утрудихся воздыханием моим,

Измыю на всяку нощь ложе мое,

Слезами моими постелю мою омочу»[162];

«Спаси мя, Боже, яко внидоша воды до души моея»[163].

* * *

Для того чтобы думать, нужно время. Большое количество свободного, кощунственно тратимого нами времени. А поэтому и приходит в голову мысль о том, как хорошо было думать в прежние времена. Хорошо было думать Сократу или его «велемудрому» ученику[164]… Действительно, неплохо. И находились они в несколько ином положении, чем мы. Мы думаем преимущественно в метро, в калейдоскопе немыслимой толчеи. Мы думаем, конечно, в метро. Но ведь Сократ думал на агоре. Наверное, это было что-то похожее…

* * *

Элегия

В метро я каждый день,

наверное, в течение месяца

встречал вас, Мальчика и Девочку.

Как мне казалось, студентов первого курса.

Она – беспомощная брюнеточка

с какими-то конспектами и тетрадками.

Он – типичный мальчишка,

белобрысый и грубый, в школе

имевший, конечно, по физкультуре пятерку.

Вот и всё. Встречал я вас и радовался:

есть еще любовь между смертными.

Бегай, брате мой, и уподобися

серне или юнцем еленим

на горах Ароматских [165].

* * *

Я часто задаю себе вопрос: как я отношусь к философии? И не решаюсь на него ответить…

Надо сознаться, что для собственного удовольствия я не прочел ни одной философской книги. Кант мгновенно превращает меня в полного тупицу, а гносеология вызывает приступы неописуемой тошноты. Быть может, это плохо. Но, может быть, всё-таки еще существует деление на философов и поэтов, что может меня несколько оправдать…

Но суть, наверное, заключается в том, что философия, используя методику позитивных наук и ставя перед собою позитивные задачи, имеет дело с мистическим объектом. Умничанье же перед Богом бессмысленно.

В литературе всё наоборот. Любая позитивная задача ей бесповоротно чужда. Разрешать, объяснять, обобщать, ставить в пример и т. д. литература не в состоянии. Ее единственная цель – наблюдение над поминутно совершающимся мистическим актом.

* * *

Можно ли писать без раздражения? Мой дед говорил: «Один дурак может задать столько вопросов, что сорок умных не ответят».

На этот раз больше сказать нечего.

* * *

Не правда ли, что высшая избранность содержится лишь в обыдённости, а лучшие цветы раскрываются лишь в серой каждодневности. Перефразируем Гейне: Aus die Berge will ich steigen[166]. Пусть это звучит несколько коряво. Смысл от этого не пострадает нисколько.

Спускаясь с гор, я ухожу на башню.

«Куда же ты идешь? Быть может, всё же вниз?»

Или опять дорогою вчерашней

Уходишь прямо в горы… Берегись!

* * *

Меня чрезвычайно занимает метро; метро – как мировая проблема. Ибо ведь метро в нашей жизни играет несравнимо бóльшую роль, чем Церковь во времена Возрождения. Во-первых, в нем мы находим те архитектурные сооружения, которые волей-неволей заменили храмы и палаццо. А потом: в метро мы любим, читаем, предаемся бурной радости и черной меланхолии, да и вообще проводим массу времени. Вряд ли кто сомневается в том, что Ромео и Джульетта, живи они сейчас, назначили бы свиданье именно в метро.

Служба, дом и метро – вот та триада, в которой замыкается бытие индивида. Невольно поэтому на метро начинаешь смотреть с благоговением, а Каганович[167], его зиждитель, представляется своего рода апостолом Петром со старинного немецкого горельефа.

* * *

Ничто не обнажает Истину так полно,

как Уродство.

Взгляни, как далека она

от Рафаэля и Буонарроти,

как глубоко

она внутри великолепной формы

скрывается у них в произведеньях.

А после посмотри, как откровенно

показывает Истина себя

в беспомощных готических уродцах,

в убогих статуях Средневековья.

Вот почему уродливая наша

эпоха открывает нам так много

Истины, как правило, печальной,

но иногда действительно прекрасной.

* * *

Город – дрянь. Но я необычайно люблю город. Делайте что хотите, но променять его на «небесные апельсины»[168] нет никакого желания.

* * *

Перечитал старую тетрадь, где было много писанины о сущности литературного произведения и психологии художественного творчества. Ерунда. Какая тут может быть сущность! Каждый пишет то, что у него получается. «Выше головы не прыгнешь» – вот и вся психология.

Когда дело касается творчества, пожалуйста, никаких теорий.

Это – из области прописных истин.

* * *

На Невском

из окна дежурной аптеки

мне улыбнулась девочка,

готовившая медикаменты.

Я шел по проспекту и думал:

какое синее нынче небо.

* * *

Соразмерность – вот они, путы, сковывающие Истину.

* * *

Предаваться одиночеству лучше всего в самых людных местах. Я чувствую себя наедине с самим собою именно в толпе.

* * *

Как выйдешь из храма после Обедни, и небо какое-то другое, и воздух, и люди… И кажется, сегодня великий праздник. И вправду – сегодня…

* * *

Город, вырастающий из-под неба, удивителен тем, что он сер и материален. Вот оно – Средневековье, столько раз воспетое («Прошел патруль, стуча мечами, дурной монах прокрался к милой, над островерхими домами…»[169]), Средневековье, которое, оставшись в наследство двадцатому веку, давит на душу своей бесполезной значительностью. Средневековье…

* * *

Удачное выражение (бесспорно, удачное) «достояние навеки» принадлежит Фукидиду, увесистый труд которого вряд ли что-либо может сказать сегодня читателю, даже самому любознательному. А выражение хорошее… Я читал Фукидида в Гурзуфе зимою темно-зеленого года. Именно там были написаны первые страницы моей работы об истоках его стиля и метода[170]. Окно смотрит прямо на море. Слева – гора Медведь. Читать Фукидида по-гречески скучно, а по-русски вообще невозможно. Море зимою синéе, чем летом.

* * *

Раньше я увлекался Данте

и каждый день читал «Илиаду»,

стихов по пятнадцать перед едою,

читал и считался умным.

А теперь сижу у окошка,

о любви стихи сочиняю

или просто гуляю по паркам,

но, как ни странно,

не стал глупее…

* * *

Прекрасно лишь то, что нам нравится. Так называемая абсолютная ценность здесь не играет никакой роли. Анна Ахматова, наверное, сказала бы, что ее (абсолютную ценность) придумал какой-то бездельник[171].

* * *

Воспевать уродливость там, где столько прекрасного, было бы по меньшей мере неразумно. В самом деле, вряд ли она несет в себе нечто действительное… Но она – это как раз и есть та рука, которая приподнимает занавес до начала представления, когда свет еще не потушен, и нарочито прячется за сценой. Бархатный и расшитый золотом, он снова скрывает приоткрывшееся…

* * *

Автобусы меня утомляют. Общение с людьми – тоже. Но хуже всего и всего утомительнее так называемые достопримечательности. Вот – враг человека, а еще – враг культуры. Больше всего я люблю ходить по улицам. В самых неожиданных местах там запросто совершается то, что может только сниться гениям, и только раз в жизни.

* * *

Ночь… (Что за странная причуда – обращаться именно к ночным сюжетам…) Пусто на улицах. Голо в переулках. (И зачем это обязательно должно быть безлюдно и пусто…) Не проще ли: ярким днем, на людной улице… И вообще, как следует относиться ко всем общим местам в разнообразных текстах?..

* * *

Сквер на Спасопесковской площади, Пречистенский бульвар, Садик на Большой Никитской да Чистые Пруды – вот мои кабинеты…

* * *

Как-то раз в Преображенском соборе (было это перед Вечерней) подошел ко мне какой-то бородатый дядька: «Не Вас ли это я видел в Почаеве?» – «Нет, не меня». – «А не с Вами ли встречался в Печорах?» – «Нет, не со мною». – «А не одолжите ли Вы мне пятерочку? Вы в Лавре на Николин день будете?» – «Нет, не буду». – «Вот и хорошо, там я Вам и верну ее».

Минут через пять оборачиваюсь, дядьки моего как не бывало. Интересно, куда же это он исчез так быстро: в Лавру пешком ушел или побежал за водкой? И вообще, кто это был, Божий человек или проходимец? Хочется верить… И это всю жизнь такая история.

* * *

Владимир Соловьёв как никто другой умел смеяться над самыми любимыми своими мыслями. Может быть именно поэтому он и был Владимиром Соловьёвым.

* * *

В жаркий день на опушке леса

иной раз такой тебя восторг охватит,

что хотел бы его выразить стихами.

Но как только захочешь, так увидишь,

что слова ничтожны и бессильны.

Ничего не вышло б с этим даже у Гомера

или Данте, потому что всё, что надо,

уже было сказано:

«Господь воцарися» [172].

Из старых тетрадей

Еще не наступил рассвет,

Ни ночи нет, ни утра нет…

Ник. Г. [173]

Книга возникла гораздо позднее, чем слово. Она наступала, наступала и наступала на последнее, пока окончательно не узурпировала его права. И слово заменено книгой (сначала это было просто ясно, теперь это стало трагично). Слово – книгой, живое – мертвой! Слово исчезло за книгой, а ведь книга – это только инструмент, только средство, а совсем не нечто самостоятельное. Книга – недавний (как говорят, Пятикнижие было записано только при Ездре), а исходя из этого, вероятно, недолгий гость человека…

* * *

Выражение почтенной дамы: «Библиоман – человек, влюбленный не в женщину, а в платье».

* * *

Коллекционирование. Не форма ли вандализма это?

* * *

Мой учитель физики сравнивал наблюдение броуновского движения с наблюдением игры в мяч за высоким забором: мы видим полет мяча, а игроки остаются вне поля зрения. Изречение это удачно, если учесть, что всё, что мы видим – есть результат. Причина же для глаза остается недоступною.

* * *

Когда-то я отрицал идеалы… Могло ли такое быть? Я отрицал то, что называли идеалами другие. Идеалы – их я не умел тогда видеть. Я считал себя мистиком и был чистой воды реалистом.

* * *

«В дюнах под Сестрорецком, говорят, расплодились нудисты». – «Давно пора, – заметил NN, известный как строгий аскет, – ханжество надоело до смерти».

* * *

Вы только подумайте, все действительно замечательные литературные произведения написаны на первый попавшийся сюжет. Иногда даже думаешь, а нельзя ли было выбрать что-либо значительнее? А вероятно, нельзя…

* * *

Язык былины – русский, а читать их лучше на каком-то другом наречии. По-английски они зазвучат как «Илиада».

* * *

А вот афоризм, действительно, интересный: «Как правило, маленькие дети учатся в школе, иногда – в хедере». Прочел это снова и подумал: хедеров, конечно, сейчас уже нет – очередь за школой…

* * *

Пьяная нищенка рассказывает на паперти что-то невразумительное. Поверить ей или нет? Подавать или нет? Пьяная нищенка…

* * *

Предмет в произведении искусства не играет никакой роли.

Правда, иногда (и даже довольно часто) ему отводится характерная роль извиняющегося: написано, конечно, плохо, но зато каков предмет!

* * *

Город пьян с утра и до ночи

Миллионы лет подряд,

Что уходят, горько стонучи,

В сочлененья мириад,

Что огромными афишами

Шлют приветствия судьбе

И рекламами над крышами

Возвещают о себе.

Знаменитыми артистами

Стали пьяные года,

Только им, давно освистанным,

Не подняться никогда.

От Никитской – до Пречистенки,

С Якиманки – на Арбат:

Город пьян, как будто нищенка,

Миллионы лет подряд.

* * *

Фукидида принято считать очень мудрым. Он отменно скучен, но я его полюбил. Вот только как донести его мудрость до читателя? И нужно ли… «Достояние навеки»…

* * *

Раньше уставали от жизни. Активность и разнообразная, более или менее полезная, деятельность были от этого лекарствами. Теперь же устают именно от запланированной и регламентированной заранее деятельности, а лекарством от этого [является] как раз усталость от жизни.

Эфемериды

Никто не написал отрицательной рецензии на ту чушь, которую Ч. выдал за историко-философское исследование. Я посетовал по этому поводу и даже огрызнулся на нашу пассивность, а С.М. разумно заметил: «Хочется писать рецензии на хорошие книги, плохие надо считать несуществующими, оставлять вне поля зрения». Необходимо иной раз следовать этому принципу, ведь он вносит в мысли удивительный порядок, но часто – не в силах, берет верх раздражение…

* * *

Спешим в концерт. На Пречистенском бульваре – пьянчуга: «Маэстро, простите. Я абсолютно пьян. У меня нет пятачка, чтобы добраться домой». Дал великодушно, а ведь никогда не даю. Это за «маэстро», наверное.

Случай глуп необычайно, а в памяти застрял. Я, надо полагать, мог быть неплохим капельмейстером во времена Монтеверди, но они б все пьянствовали у меня как черти…

* * *

За туманом грязных окон

Колют лед – последний лед.

Скоро странница с Востока

Мне гостинцы принесет.

Но пока темно и сыро,

Только злая лихорадка

Забралась в мою квартиру,

Чтобы там смеяться гадко.

Ладно, смейся. Я добрею

С каждым днем, я гостью жду.

И уже идет Астрея[174]

По растопленному льду.

1973. Немецкая [175]

* * *

Низкие потолки, бесспорно, оказывают необычайно гнетущее действие на человеческие умы. Это те же сводчатые каморки Средневековья, и поэтому тут и там просыпаются в них Лютер и Джордано Бруно, Ян Гус и Франциск из Ассизи. Кое-кто из них [современных человеческих умов] замечателен, но куда им до перечисленных мною.

Вряд ли есть смысл ждать теперь возрожденческого размаха. Правда, последний опустился с высот готических храмов, поэтому теперь он может подняться из бесконечной глубины метро…

* * *

Генрих Густавович Нейгауз любил говорить об изрядной доле легкомысленности, которая необходима в каждом предприятии. Слушаешь Благого[176]: всё хорошо, а легкомысленность как раз и вынута… У меня зато ее всегда хватает. Ничего другого, однако, может быть, и нет.

* * *

Иногда хочется, чтобы слова были выбиты на меди. А зря ведь…

* * *

На еврейском кладбище в Праге

Каждой ночью в двенадцать часов

Собираются мудрые маги

Из двенадцати древних родов. [177]

1969

* * *

Вылил я поток иеремиад публично на одного нашего композитора. Потом удивлялся даже, как это не рухнули стены Большого зала от этакого грохота. А зачем?

Обвинительное всегда неприятно. Лучше от этого всё равно не станет, а ничтожество само когда-то да себя обвинит. Вот только когда?

Правда, иеремиады могут иметь смысл педагогический, смысл, которым, наверное, пренебрегать не следует. Вот поэтому необходимо брать с собою в концерт тухлые яйца.

* * *

Всякая игра хороша только тогда, когда играющий убежден в том, что это всё происходит всерьез. В иных случаях – она необычайно противна и действует отталкивающе.

* * *

Игра в уродливость. Как любят многие прикрывать ею свою бессодержательную соразмерность!

* * *

Dolce far niente (прекрасное ничегонеделанье) – это было раньше. Теперь, по-моему, иначе. Во всяком случае, у меня: Amaro far niente (горькое ничегонеделанье)[178]. Устал, причем чисто физически. Хочу отдохнуть и не могу, потому что берусь за работу (привычка). Работаю, а результатов и на грош нет, потому что устал. Беда, да и только: «Яко вода излияхся, и рассыпашася вся кости моя: бысть сердце мое яко воск таяй посреде чрева моего»[179].

* * *

Во всём меня больше всего пугает значительность. Невольно под нею начинаешь искать пустоту; сразу вспоминается еврейская лавчонка в Нижнем Новгороде (Бог знает, какими судьбами сохранившаяся), которая представляла собой низенький сарайчик с высоченной передней стеною. С улицы она казалась двухэтажной.

* * *

NN необычайно важен и надут. Даже когда он говорит чудовищные глупости, многие предполагают: «А вдруг это оригинальная постановка вопроса». Разгадка здесь проще пареной репы: при всей своей глупости NN интеллигентен. Интеллигентность спасительна…

* * *

«Забрать все книги бы да сжечь»[180], – как остро звучит это выражение нынче. Надоели ж библиоманы…

* * *

Иконы – вовсе не произведения искусства и с последними ничего общего не имеют. Рассматривать их с точки зрения искусствознания – бессмысленно. Да и вообще, может ли быть подход к ним рациональным? Повторяю: икона глубоко интимна, а поэтому не может быть объектом эстетического наслаждения. Точно так же не может быть его объектом сама жизнь: любовь, горе, смерть, деторождение. Обыдённость, да и вся человеческая жизнь в целом – это миракль, чудо, мистерия, нечто сугубо внутреннее.

Эстетическое же чувство возникает лишь из стороннести, от наблюдения извне. Оно направлено не на саму жизнь и с чудом уже не связывается. «Иверская» – это жизнь, это чудо (поезжайте в Сокольники и Вы это увидите). От Мадонны Бенуа[181] чуда мы ждать не можем, представьте это хотя бы на минуту – ничего не выйдет.

Художник превратил прихожанина в наблюдателя, а ее таким образом – в произведение искусства, в объект для эстетического чувства, но чуда-то в ней уже нет…

* * *

Прекрасное совсем не обязательно должно быть красивым. Иной раз оно уродливо (только это бывает крайне редко).

* * *

«Небеса поведают славу Божию, творение же руку Его возвещает твердь. День дни отрыгает глагол, и нощь нощи возвещает разум»[182].

* * *

Когда мне было пять лет или немного больше, бабушка уже вела со мною самые серьезные разговоры. Безусловно, сначала я почти всё забывал. Потом всё это стало постепенно всплывать в памяти. И длится это до сих пор. Поэтому наш разговор продолжается…

* * *

Поражаешься удивительной несоразмерности у Бетховена, особенно в последних сонатах: ор. 106, ор. 109 и (тут уже забываешь о том, что с законами Ньютона всё же приходится считаться) ор. 111…

* * *

Город действует необычайно очищающе. Отдаться в его власть, ощутить его в себе, потеряться и вовсе в нем раствориться – великий и освобождающий акт. Неоднородным он кажется лишь сначала, далее – в нем поражает именно нерасчленяемое. Тогда-то и начинается переход на самый интимный лад. И это как раз страшнее всего…

* * *

Как однако страшна роль аксессуаров! К чему угодно могут привить они отвращение! Идея ими оформляется и ими же самими вслед за этим пожирается. Пример тому – наши былины.

* * *

Язык Теренция и других писателей его времени представляется иногда очень забавным: какие отступления от классических норм!

Цицерон сказал бы совсем не так и т. д. А ведь никаких отступлений у него нет. Просто язык другой: ведь если бы вообще существовали эти отступления, смешным бы казался язык всех русских писателей, кроме Тургенева.

* * *

Былины оформляются в стиле расписного пряника. Конечно, от обилия аксессуаров былина стала поистине худшим памятником стиля russe. А почему? Видимо, мы противопоставляем себя былине, но недостаточно. А надо либо не противопоставлять вовсе, либо уж – полностью. С «Илиадой» всё обстоит гораздо проще, а поэтому она нам ближе.

* * *

Смысл исповеди – в ее тайне. Человек исповедуется Богу, священник (если это в церкви) – только посредник. Как человек он, безусловно, не знает, не должен знать того, чтó вы сказали. Тем более что вы не ему говорили. Во время исповеди слышит вас только лишь «Видяй втайне»[183].

Вот почему литературная исповедь представляется мне необычайно надуманным, претенциозным и даже лживым жанром. Там, где начинается исповедь, книга должна закрываться, смысл ее – только в приуготовлении…

* * *

«И совсем не в мире мы, а где-то…»[184]

Там, где обыдённость становится чудом…

* * *

Книги – не люди. Не в книгах мудрость, а в людях.

Но как обойтись без книг?..

* * *

О том, что на ночь не закрыли печку,

О том, что утром холодно вставать…

Вчера купить забыли хлеб, на вечер

Остался недоеденный творог.

Всё это жизнь. Я промочил ботинки.

Всё это чудо… Только где стихи?

Pensées

Назначение этой книги – доставить своеобразное удовольствие моей родне и друзьям: потеряв меня (а это произойдет в близком будущем), они смогут разыскать в ней кое-какие следы моего характера и моих мыслей и благодаря этому восполнить и оживить то представление, которое у них создалось обо мне. Если бы я писал эту книгу, чтобы снискать благоволение Света, я бы принарядился и показал себя в полном параде. Но я хочу, чтобы меня видели в моем простом, естественном и обыдённом виде, непринужденным и безыскусственным, ибо я рисую не кого-либо иного, а себя самого.

Мишель Монтень

NB. Здесь 59 отрывков[185]; некоторые (40–44) очень неудачны, но в целом эта тетрадка представляет собой неплохой автопортрет.

Г.Чистяков

1. Тарту (в письмах я называл его, конечно, Dorpat) – город вполне современный и отнюдь не немецкий, но для меня это был как бы второй Гейдельберг, разумеется, не сегодняшний, а «город-университет» времен Новалиса и Л.Тика. Быть может, я действительно застал в Тарту нечто романтическое, хотя виной всему скорее было только лишь собственное мое «гейдельбергское» настроение, ибо всё, что здесь напоминает Гейдельберг, – это не больше чем бутафория. Когда я это понял, то, чтобы не сделаться нигилистом, решил убежать из Тарту и, поселившись на эстонском хуторе, стал сочинять стихи в духе немецких романтиков. Стихи были удивительно плохи, но солнце светило, а всё окружающее сияло. Эстонский пастор, ныне умерший, с которым я познакомился там и почти подружился, называл мои элегии «замешательными», хотя признал он меня, безусловно, не за стихи, а за латинский язык и классическое образование. «Attollo oculus meus in montes, unde veniet auxilium mihi. Auxilium meum a Dominum, qui fecit coelum et terram[186]. Это не Новалис, это настоящая поэзия. Новалис родился всего двести лет назад, а его стихи уже умерли. Propheta[187] жил на целых три тысячи лет раньше, но его стихи, мой дорогой, не умерли и никогда не умрут. Carmina morte carent[188], – так, кажется, пишет Ovidius. В Тарту Вы не нашли того, что искали. Вы искали девятнадцатый век, а теперь двадцатый, и тот кончается. Мы не должны горевать о прошлом, наше дело – думать о будущем». 20.V.1978

2. В субботу перед Троицей я возвращался домой в половине десятого вечера: было очень тепло и удивительно тихо. Я шел и с наслаждением, которое невозможно выразить на бумаге, вдыхал воздух, полный запахом сирени. Ее огромные букеты несли чуть ли не все попадавшиеся мне навстречу люди. На небе ни облачка; освещенное солнцем, только что скрывшимся за горизонтом, оно кажется невероятно глубоким. В ушах звучат слова из завтрашнего Акафиста: «Прииди, Великий и в малом цветке, и в небесной звезде»[189]. Прииди, равно чудный и в пении птиц, и в гласе Архангелов. Спадает дневная жара. Так хорошо бывает лишь в храме. Если бы не надо было [идти] домой, я бы сел на скамейку и долго не уходил отсюда. То умиротворение, что вечером, а более всего после жаркого летнего дня нисходит на природу, то состояние природы, когда благодать особенно явственно чувствуется во всём, что нас окружает, не изобразил, пожалуй, ни один поэт. Но в напеве древнего гимна оно выражается предельно полно: «Пришедше на запад солнца, видевше свет вечерний…»[190] 5.VI.1982

3. Что ж поделаешь… Если бы у меня был герб, то на нем пришлось бы написать девиз: «Что ж поделаешь…» [Июнь 1982 года]

4. Все мои силы и, к несчастью, вся нервная энергия, а не только физические силы давно уже уходят на борьбу за существование, а попросту говоря – на быт. В начале мая я, увы, не заметил даже того, что на деревьях распустились листья, а теперь с удивлением увидел, что весна уступила место лету. 14.VI.1982

5. Даже по-старому уже июнь. Первое июня. К тому же, первый день поста Св. Апостолов. Уже неделя как в Москве стоит холод, неделя, то есть с самого Духова дня. Но время всё равно идет. Сирень отцвела. Что ж поделаешь… Москва полна сирени. Троицын день. Сладкие воспоминания детства… [14.VI.1982]

6. Тоска как болотные травы, увы, Опять овладела душою, Но могут ли выразить эту тоску Слова… Что же это со мною? Ведь слов назначение именно в том, Чтоб мысль надлежащую форму В словах обретала, а ужас тоски Неизобразим на бумаге.

7. Ты представляешь себе, как тоскуют звери в зоопарке?.. Ужас их тоски невыразим. А ведь разум человеческий может справиться только с тем, чтó поддается выражению…

8. Что твои горести? Пусть от них разрывается сердце, но от этого ничто не меняется: твои сетования никому не интересны. Зачем их излагать на бумаге? Кому нужны твои ламентации?.. Душу излить, выплакаться и, быть может, кто-то заплачет вместе со мною…

9. Не мысли, одни только обрывки мыслей, и всё тут. Это не jucundum, a amarum nil agere[191]. И больше сказать нечего… 26.III.1973

10. У меня начинался туберкулез. Когда еще не был поставлен этот диагноз, а чахотка только еще подкрадывалась ко мне неслышными шагами, приступы беспричинной тоски начали как тряпку выкручивать мне душу, и это почти каждый день. «Огарёвская тоска», – острил я по ее поводу, причина же всему была, оказывается, в болезни. А записи, сделанные в то время? Как с ними быть: приклеить к истории болезни или оставить в этой тетрадке?.. Прошла «огарёвская» тоска, осталась tristitia sublimis – возвышенная грусть…

11. Nil desperandum. Не надо отчаиваться. Да, я действительно эпикуреец, ибо утешает меня Horatius. Nil desperandum[192].

12. Из улицы в улицу, из переулка в переулок брожу я по городу. Сладчайшие иероглифы… Вот Бабьегородский рынок (правда, рынка давно уже нет, осталось одно название), ц[ерковь] Ивана Воина, Якиманка, а дальше ц. Пустынника Марона и Голутвинский переулок… За рекой ц. Ильи Пророка, Третий Обыденский. По Лесному, минуя Савёловский, два шага до Первого Зачатьевского. Монастырские стены. Остоженка. Лопухинский. Вот и Мёртвый, а за ним ц. Успения на Могильцах. Малый Могильцевский, Зачатьевский, Большой Власьевский, ц. Власия Севастийского. По Сивцеву Вражку можно спуститься к ц. Афанасия и Кирилла, а оттуда рукой подать до Иерусалимского подворья. Сладчайшие иероглифы… 23.VI.1983

13. Если ты встанешь на Калужской площади перед старым зданием метро, то увидишь перед собой Якиманку и церковь Ивана Воина, а в самом конце улицы – золотые купола Успенского собора. Дух захватывает: сердце России. Это – сердце России. Смотришь на эти купола и видишь, что смысл есть и в нашей трудной жизни.

14. В неделю св. отец О московские пейзажи! Если б только я был живописцем! О московские переулки, закоулки, дворы и скверы!.. «Чудеса святых Твоих мученик…» На дворе еще тьма и холод, холод страшный: градусов тридцать. Служится ранняя Литургия у Иоанна Воина на Якиманке. «Авиуд родил Елиакима; Елиаким родил Азора»[193]. Начало Евангелия от Матфея ежегодно читается за обедней в этот день, но какой же холод! Домой я бегу, потому что страшно боюсь замерзнуть. Родословие предков Иисуса имеет замысловатую форму, но в память оно врезалось крепко с самого раннего детства. А ведь для очень многих этот список всякого смысла лишен и кажется просто набором пышных иероглифов. О московские закоулки… В вас таится смысла не меньше, чем в евангельском тексте, ибо всю Москву в дырявой одежде исходил Иисус из Назарета…

15. Первая веточка сирени… Первая ласточка… И даже у нас уже зеленеет трава… 17.IV.1983

16. Пусть форма будет корявой, два-три слова «из глубины души» лучше безупречных, но вымученных элегий.

17. Tristitia sublimis… Сама эпоха вызывает эту грусть. Все песни уже спеты, и звёзды открыты все до единой. Ни Колумбу, ни Гейне, ни Канту теперь не родиться; а нам что остается? Неужели лишь только мечтанья о прошлом: Glasperlenspiel[194]… Нет. Знаю, что нет. Вглядись душою в писанья рыбаков с Галилейского моря, и ты поймешь, что главное не потеряно. «Се, стою при дверех и толку…»[195] Ecce sto ad ostium et pulso…

18. Я всё больше убеждаюсь в том, что каждому человеку, какую бы жизнь он ни прожил, следовало бы оставить после себя жизнеописание, ибо жизнь, в том числе самая обыкновенная жизнь ничем себя не прославившего человека, во много раз интереснее самого занимательного романа. Про любой роман можно сказать: «Сказка – ложь». Конечно, в нем есть «намек» и «добрым молодцам урок», но из жизни-то извлекается урок не меньший, причем если в романе «всё как в жизни», то в самой жизни это «всё» есть, и притом без «как»…

19. У меня постоянно спрашивают: «Вот ты веришь в Бога. Скажи тогда, почему же Он терпит злодеяния, творящиеся в мире, не пресекает эти злодеяния?»[196] Ответить мне нечего. Я не философ. Я никогда не задаюсь вопросами «как» и «почему». Я просто люблю Спасителя и поэтому верю, если хотите – слепо верю Ему

во всём. Поэтому знаю: пресекает и пресечет, нас и защищает, и защитит «как кокошь птенцы своя»[197].

20. На чем зиждется наша вера? Совсем не на том, что мы знаем какие-то тайны или обладаем какими-то особенными познаниями. Нет, мы не гностики. Зиждется она только на том, что мы любим нашего Учителя, а поэтому верим Ему. Верим Ему как человеку и отсюда – верим в Него как в Бога.

21. Лежа в больнице, я было подумал переложить Предначинательный псалом[198] стихами. Размышлял над ним не один день, часами сидел над греческим текстом и понял лишь одно: любой перевод псалма, как в смысле отражения глубин его содержания, так и с точки зрения поэзии как искусства, будет хуже славянского текста. Для того чтобы понять, что это удивительные по своей красоте стихи, этот текст нужно всего лишь разбить на ритмические единицы. Октябрь 1981 года. Павловская больница

22. «“Весна!” – читаешь в каждом взоре»[199]. Но зачем писать о весне, ты всё равно не переплюнешь А.К.Толстого, Плещеева, Сурикова и Фета. А если всё же «невольно просится певучий из сердца стих»[200]… Но это опять-таки А.К.Толстой.

23. «О нимфы, о наяды», – восклицает чахоточный поэт[201]. Да, это они, быстроногие спутницы Артемиды. О нимфы… Промелькнули и скрылись. И вновь воцарилось молчание. Играй себе, поэт, на свирели, пока светит тебе летнее солнце. Доколе не увяли полевые крины… 20.VI.1983

24. У литераторов прошлого века было что сказать, хотя форма нередко была весьма далекой от идеала. У меня – владение техникой безупречно, но кроме этого – ничего. На дворе май. Мы с сыном гуляем по лесу, а в голове фетовское «Солнце нижет лучами в отвес». Прочтите. Сегодня мне больше сказать нечего. 15.V.1983

25. Зачем коряво пересказывать то, что так прекрасно было высказано раньше?.. Есть хорошее слово «незачем». И в самом деле, лучше читать хорошие стихи, чем сочинять плохие.

26. Сокольники. Иверская икона. В церкви почти темно и пока еще пусто. Уходящая осень. В парке – золото на дорожках. И тоже пусто. Шестнадцать лет за плечами и двойка по математике. В этом нет, однако, ничего особенно печального: о том, что я не Коперник, родители пока еще не догадываются, но сам я об этом давно уже знаю. Но я, увы, не Ферруччо Бузони и не Рихтер. Это гораздо хуже. Быть может, я всё-таки Фет или Майков?.. Сокольники. Осень. За плечами вторые шестнадцать. Я знаю, что я не Майков, но не только это я знаю. Мне известно, что Гораций именно для меня сказал: Nil desperandum[202].

27. Детские годы. О, детские годы… Всё то, из чего складывается мое «Я» – это только то, что запало мне в душу в первые годы жизни… Остальное – не больше чем шелуха. «Не троньте детей и не возбраняйте им приходить ко Мне, таковых бо есть Царство Небесное»[203] (Мф 19: 14), – говорит Спаситель. Дорогие братья и сестры! Не забывайте этих слов, не забывайте их ни на минуту. Не коверкайте детские души.

28. Мне было лет семь или восемь, а может быть, даже меньше. В гости к нам приехали родные и взяли меня с собой прокатиться на автомобиле. Заехав довольно далёко по бездорожью, мы увидели на высоком берегу небольшой речки утонувшую в зелени церковь. Остановились. У западных дверей храма на скамейке сидел старичок-священник и читал какую-то книгу. Я спросил благословения; родные позвали меня к машине, и мы поехали дальше. С тех пор прошло много лет, но и сегодня стоит у меня перед глазами эта деревня, сельская церковь и старый священник с толстой книгою на коленях. Стоит эта картина у меня перед глазами непрестанно, потому что именно с нею я связываю представление о Родине [204].

29. Берег Тивериадского озера. Раннее утро. У самой воды – фигура в белой одежде. Это Иисус, который всего несколько дней как восстал из гроба… Озеро в окрестностях Коврова. Утренний туман. День предстоит такой же тяжелый, как все остальные. «Господи, Ты вся веси, Ты веси, яко люблю Тя»[205]. Да, это – я. Стойкий оловянный солдатик. Июль 1974 года. Лагерь

30. Есть церковное правило (Карф[агенского] собора 116-е): не использовать неизвестно кем составленные молитвы, а совершать только те, что собраны и одобрены св. отцами. У многих, а особенно у интеллигентных людей оно вызывает недоумение и даже протест: мне, мол, хочется выразить в молитве свое собственное и неповторимое «Я», и поэтому повторять чужие молитвы, как дьячок на клиросе, я не могу. Часослов нужен для простых людей, мне он незачем и т. д. И всё-таки это правило имеет необыкновенно глубокий смысл, ибо только через смиренномудрие лежит путь к настоящей мудрости. А ты и есть тот простой человек, которому и необходим часослов, потому что в нем, как в зеркале, отражается душа каждого, кто его открывает.

31. Словесная молитва не обладает, конечно, какой-либо магической силой (это не заклинание), в ней высказывается только то, чтó есть у нас внутри (τὰ εντός μου. Пс 102: 1). Всё то, что говорится в молитве, – мое, все чувства, которые в ней выражаются, – мои, но высказать их самостоятельно у меня нет сил. Словесная молитва (псаломская или святоотеческая) собирает эти чувства в один поток и зовет их к Богу подобно колоколу, призывающему в храм богомольцев.

32. Читая так называемый Параклисис, канон Божией Матери, начинающийся со слов «Многими содержимь напастьми, к Тебе прибегаю, спасения иский», я забываю о том, что он сочинен то ли иноком Феостириктом, жившим неизвестно когда и где, то ли преп. Феофаном Исповедником. Открывая Акафист Спасителя с припевом «Господи, мой Господи, радосте моя, даруй ми, да возрадуюся о милости Твоей», совсем не помню того, что составил его Св. Тихон Задонский, а вместе с тем я очень люблю этого угодника. Дело в том, что в молитве я обращаюсь к Богу от себя, читая слова канона, выражаю свои собственные чувства, те чувства, которые переполняют не чью-то другую, а мою грудь, и поэтому, как это ни удивительно, воспринимаю молитвословия, давным-давно составленные самыми разными подвижниками и песнописцами, как свои собственные[206].

33. «Жена егда раждает, скорбь имать, яко прииде год ея; егда же родит отроча, ктому не помнит скорби за радость, яко родися человек в мир» (Ин 16: 21). В день рождения сына. 2.X.1980

34. Учение евангельское, изложенное языком гегелевской или какой угодно другой философии, не потеряет, безусловно, ничего от своего содержания, но силу свою, разумеется, утратит и превратится в обычную моральную доктрину социалистического толка, ибо вся особенная сила учения Христова таится в самом Спасителе, в Его личности. Ecce sto ad ostium et pulso[207]…

35. Несколько лет назад, в самую ночь Рождества Христова, по-моему, еще до начала службы, одна старушка жаловалась мне примерно в таких словах: «Я и смысл праздника понимаю, и службу люблю, и красоту ее вижу, и как она для нас важна чувствую, а родным пересказать не могу. Ведь если бы они только знали, что это такое, то, конечно, не пришли бы, а прибежали в храм. Да вот беда: как передать им всё это?..» Чаще и чаще задумываюсь я последнее время над этими словами, ибо и сам иногда чувствую, что, несмотря на всю мою ученость, нет у меня слов для того, чтобы объяснить всё то, чего не могла рассказать своим близким моя собеседница… Но бывают и такие минуты, когда я утешаюсь и вспоминаю, что не мудрость века сего преходящая открывает нам глаза на истину: «Аще не обратитеся и будите яко дети…»[208]

36. Vigilavi et factus sum sicut passer solitarius in tecto[209]. Грустный стих, но как нельзя лучше он передает мое состояние.

37. «Дар напрасный, дар случайный»[210], – говорит о жизни А.С.Пушкин. «Случайно мы рождены и по сем будем якоже не бывшее… Приидите убо и насладимся настоящих благих»[211], – восклицает царь Соломон. У египтян была «Песнь арфиста»[212], где философия «следуй желаниям сердца, доколе ты жив и не умер», иными словами – ede, bibe, lude: post mortem nulla voluptas[213], – была сформулирована впервые (ср. Гильгамеш. 10. 3: 1–14). Нечто подобное скажет Horatius: Carpe diem[214]; rapiamus, amici, occasionem de die[215] etc., ведь omnibus… visendus ater Cocytos [216], а его греческие предшественники Мимнерм и Феогнид неоднократно советовали: «Радуйся жизни, душа, другие появятся скоро люди, а вместо меня черная будет земля»[217]. Март 1983 года

38. Жизнь, выходит, – одно мгновение («Пройдет наша жизнь яко тень от облака»[218], – говорится у Соломона), а затем что? Nox est perpetua, una dormienda[219] (Catullus. 5: 6). «Плывем. Куда ж нам плыть?»[220] – восклицает Пушкин. И в самом деле, что же нам делать? Manducemus et bibamus cras enim moriemur[221] (1 Cor 15: 32). Ответ готов, предельно прост и очень удобен: «Будем срывать цветы удовольствия», – говорит Хлестаков у Гоголя[222]. А дальше? Увы, эпикуреизм терпит полный крах, ибо даже не смерть, а тоска и «отвращение от жизни» приходят ему на смену. «Часто встречаются люди, – писал В.С.Соловьёв, полагающие единственную цель своего существования в материальных наслаждениях, но это всегда и неизбежно оказывается иллюзией, ибо как только достигается это мнимое счастье, …так необходимо является пресыщение, скука, внутренняя пустота, а за нею отвращение к жизни, taedium vitae».

39. Taedium vitae. Что же избавит нас от этого состояния? «Се, стою при дверех и толку», – говорит Спаситель. «Приидите ко Мне все труждающиеся и обремененные и Аз успокою вы»[223]. И последнее: «Будете яко дети…» – efficiamini sicut parvuli[224]…

40. Plato изгнал (NB!) поэтов из своего государства за то, что поэзия изображает как правило то, что связано с аффектами (τò ἀγανακτητικόν), а поэтому пробуждает, питает и укрепляет худшую сторону души и губит в ней разумное начало (Resp. 605b), но, что страшнее всего, поэзия портит (иными словами: уродует, обезображивает) людей. «Вот в чем весь ужас». Платон говорил главным образом о греческой трагедии, но у нас есть все основания воскликнуть вместе с ним «вот в чем весь ужас», ибо и наше искусство не столько облагораживает, сколько уродует человека.

41. Доказывая, что художественная литература имеет право на жизнь, мы обыкновенно утверждаем: она пробуждает в людях добрые чувства. Хорошо. Но что следует за этим? «Над вымыслом слезами обольюсь»[225], – говорит Пушкин. Над вымыслом, это верно, мы охотно обливаемся слезами, но того простого факта, что всё, над чем мы рыдаем, читая книги, есть в жизни, по-прежнему не замечаем. На это литература глаз нам не открывает. Когда по телевидению показывают какой-нибудь фильм, пользующийся успехом, народ исчезает с улиц, тысячи и десятки тысяч людей забывают обо всём, кроме его героев, т. е. людей, которых нет и никогда не было, никогда на белом свете не существовало, болеют за них душой, а иной раз настолько близко к сердцу принимают их беды, что и спать перестают. И вот что страшно: чем больше волнует зрителя, а равно и читателя судьба героя, тем меньше занимает его судьба соседа и вообще всякого, кто нуждается в помощи, ведь этот «всякий» – не герой. Литература, может быть, и пробуждает добрые чувства, но на ближнего она эти чувства не направляет, а, наоборот, уводит человека из мира, нас окружающего, в мир вымышленный, причем иной раз уводит так далеко, что всё происходящее в книгах начинает казаться этому человеку во много раз более реальным, чем то, что в действительности совершается вокруг нас.

42. Поэзия губит в душе человека разумное начало (ἀπόλλυσι τò λογιστικόν). Для Платона, да и вообще для любого представителя античной цивилизации, обвинение страшнее этого найти нельзя. В древности все были рационалистами: раз поэзия губит разумное, значит, она должна быть упразднена. Поэзия возбуждает чувства: всякое чувство – страсть, а страсть – это болезнь, от которой исцелить может только рассудительность, поэтому главная нравственная добродетель – умеренность. Наше отношение к рационализму иное: мы знаем, что главное в человеке – не рассудок, а сердце. «Если я всё знаю… любви же не имею, то я – ничто»[226] (1 Кор 13: 2). А ведь любовь-то – это чувство. Значит, не всякое чувство – болезнь. От страстей нас исцеляет совсем не умеренность и не рассудительность, а покаяние. Покаяние же – это слёзы: «Слезы, Спасе, очию моею и из глубины воздыхания, чисте приношу, вопиющу сердцу: Боже, согреших Ти, очисти мя»[227]. Значит, и покаяние – чувство. Следовательно, поэзия заслуживает высшей похвалы, если она возбуждает покаянные чувства.

43. Древних поэтов, хотя они были язычниками, я решительно предпочитаю новым. Когда читаешь Цицерона или Горация (даже Горация!), поражаешься каждому проблеску истины, у них встречающемуся. Они жили до Спасителя (Hor[atius] умер, когда Господь был еще ребенком) и ничего не слышали о Евангелии. Они жили в те исторические эпохи, когда над человеческими умами властвовали разнообразные и самые нелепые суеверия, и всё-таки в их душах пробуждались иногда христианские чувства. Открываешь какого вам угодно нового поэта, и везде бросается в глаза возврат к язычеству. Я говорю не о том, что у любого из них на каждом шагу встречаются хариты и купидоны. Я говорю не о том даже, что поэты в своих стихах то и дело уверяют, что они молятся Венере. Всё это в конце концов можно понимать символически. Что же касается до купидонов, то они относятся главным образом к форме выражения мыслей в новой поэзии. Не в форме дело: преп. Иоанн Дамаскин не гнушался языческой формой в своих творениях, а в них, несмотря на это, нет ничего языческого (я имею в виду прежде всего 2-й канон Рождества Христова). Главная беда новой поэзии в том, что само содержание в ней языческое. [Июнь 1982 года]

44. Русская поэзия в XVIII веке возникла как слепок с французской (Ломоносов сразу занял место Франсуа Малерба, Княжнин – Корнеля и Расина, Карамзин – аббата Делиля, а Батюшков – Эвариста Парни). Французская поэзия, в свою очередь, была вскормлена римской, а современная русская поэзия выросла исключительно на том фундаменте, который был заложен в XVIII веке, вот откуда ее языческая природа. Беда, таким образом, заключается в том, что поэзия пришла к нам из языческого Рима, а не из православной Эллады. Гораций, а не преп. Ефрем или Андрей Критский стояли у ее колыбели. Можно утешать себя только тем, что Пушкин к концу жизни, возможно, понял это и по этой причине, не случайно, написал «Отцов-пустынников». 16.VI.1982

45. Хотелось бы думать, что Ломоносов, Херасков, Державин и другие поэты XVIII века пытались примирить французскую Музу с православною верой и поэтому сочиняли парафразы Псалмов Давидовых, но, увы, они делали это, опять-таки подражая Малербу и Буало. [Июнь 1982 года]

46. В.С.Соловьёв называл село Мишенское, где В.А.Жуковским была написана элегия «Сельское кладбище» – «Уже бледнеет день, скрываясь за горою», родиной русской поэзии. Пожалуй, и в самом деле в этих стихах, хотя они заимствованы у Томаса Грея, впервые в русской поэзии наметился возврат к тому, с чего она начиналась в древности – «Слову о погибели земли Русской»: «О светло светлая и украсно украшена земля Руськая! И многыми красотами удивлена еси…» Возврат этот до конца невозможен в силу самой природы поэзии как искусства, пришедшего из Античности, но, если ты вспомнишь некоторые стихи Хомякова, А.Майкова и К.Р., то увидишь, что Жуковский, к счастью, не одинок, и не случайно не Петербург и не Москва, а сельское кладбище в русской глубинке вызвало эти чувства в душе поэта. Вспомни об этом, когда случится тебе оказаться на деревенском погосте.

47. С детства я терпеть не могу очередей; но нет правила без исключения: как же радует сердце очередь к свечному ящику, к святой плащанице, к мощам преподобного Сергия… Июнь 1986 года

48. Церкви почти не видно: она утопает в зелени кленов. Столетние клены… Кто их посадил? Увы, старожилы не помнят. «Яко тысяща лет пред очима Твоима…»[228] Вросшие в землю кресты над могилами и колокольчики белые и голубые. «Яко день вчерашний, иже мимоиде, и стража нощная…»[229] В траве кое-где саркофаги из белого камня. У Бога все живы. Обедня уже отошла. Идет панихида: Христос моя сила… А над могилами щебечут птицы. Господи, упокой усопших… Дым от кадила мешается с запахом луга. Служба кончается. Я дочитываю благодарственные молитвы: «И сподоби мя до последнего издыхания…»[230] Тишина. Элегическое настроение. Поневоле тут заговоришь стихами.

49. «Скрип шагов вдоль улиц белых…»[231] Это из Фета. Рождественская ночь. Пять часов утра. Я возвращаюсь домой после первой Обедни «вдоль улиц белых». Мороз сегодня не страшен: «Христос на земли – возноситеся!»[232] Христос на земли… Я спешу домой с просфорою за пазухой. На земли… Христос…

50. Ложь всегда одевается в платье истины, иначе ее узнáют сразу, истине же никакой одежды не нужно. Nuda veritas… голая истина (это Гораций). Credo, quia absurdum[233]. Это нелепо, а ложь нелепой быть не может. Главная особенность лжи – ее правдоподобие. Вот на чем зиждется credo Тертуллиана. Natus est Dei filius, non pudet, quia pudendum est – «Родился Сын Божий, это не стыдно, ибо должно быть постыдно». Для того, кто изображает из себя Бога, это действительно было бы позорно, земного Бога это бы унизило, но Царя Небесного ничто унизить не может. Sepultus resurrexit. Certum est, quia impossibile – «Погребенный воскрес. Это верно, ибо невозможно»[234]. Ложь всегда правдоподобна, а veritas… nuda…

51. Не знаю, были ли у нас вообще такие поэты, которые не писали стихов на евангельские сюжеты. Вероятно, что не было. Перебираю в памяти стихи Мея, Хомякова, Гумилёва, Надсона, Пастернака и других, но останавливаюсь на А.Полежаеве (Христос и грешница[235]). Но ведь Полежаев был плохим христианином. А мы – хорошие? «Лицемере! Изми первее бревно из очесе своего…»[236] Грешник был царь Давид, а сочинил «Помилуй мя Боже»[237]…

52. В одной очень старой книжке я читал про аббата Капмартена де Шопи[238]. В жизни он был почти аскетом, но общества не избегал, хотя, погруженный в свои размышления, оставался к тому, чтó творилось вокруг, равнодушным. Но только лишь разговор касался Горация, аббат тут же преображался: Horatius был для него не просто поэтом отдаленной эпохи, а живым человеком, с которым он был на короткую ногу. Казалось, будто аббат только что возвратился с прогулки из Тибура[239], где он долго и много беседовал со своим приятелем. Однажды за большим обедом сосед его заговорил о сидевшей неподалеку девушке, и между прочим заметил, что она кажется слишком уж легкомысленной. Аббат пристально посмотрел на нее и задумался, а затем серьезно добавил: «Действительно, в ней есть что-то, напоминающее Лала-гэ[240]». Увы, я немного похож на этого аббата.

53. Герман Гессе в «Игре в бисер» изобразил интеллигентов, которые, начисто отказавшись от всякого творчества, заменили его тончайшим и упоительным анализом того, чтó было создано прежде. Я давно не пишу стихов, а читаю поэтов минувшего (А.К.Толстого, Майкова, К.Р., Никитина, Сурикова и Дрожжина) и у них нахожу то, что мог написать сам, если б только имел дарование.

54. Всю жизнь надо встречать восходы и закаты, взирать на небо и вглядываться туда, где оно смыкается с горами («Возведох очи мои в горы…»[241]), для того, чтобы научиться тому видению мира, которое выражено в Псалмах Давидовых. На Кавказе, в горах Карачая бродил я в полном одиночестве целые дни и, вглядываясь в далекие вершины, мысленно повторял слова Псалмопевца: «Странник аз есмь на земли, не скрый от мене заповеди Твоя»[242]. Вдумайтесь в 103-й псалом. Здесь перед глазами читателя как на ладони лежит весь мир. Вспоминается история о том, как один греческий философ спросил Антония Великого, какие книги тот обычно читает, а святой ответил: «Книга моя, о философе, есть вся видимая тварь от Бога созданная…»[243]

55. Вдумайтесь только в смысл слова «воистину». Удивительное слово, ведь в нем заключено всё наше богословие. Не нужно писать никаких трактатов, ничего к этому слову не прибавишь, а иначе сказать – не скажешь, да и не выразят иные слова пасхальной радости. «Воистину воскресе», мои дорогие. В пасхальные дни мы приветствуем друг друга этими словами, но ведь это не просто приветствие. Это всё наше Credo. Никогда не забывайте поэтому о том, чтó значит слово «воистину». 8.V.1983

56. «О, как давно то было». В детстве, когда мы жили неподалеку от Собора[244], по воскресеньям я просыпался под колокольный звон. Звон – «яко роса Аермонская, сходящая на горы Сионския»[245]. Идти в Собор лучше всего не по улице, а через Плетешковский переулок: это значит пробираться мимо одноэтажных домов через дворы и палисадники по косогорам, где когда-то протекал ручей Кукуй. «О, как давно то было». Теперь нет ни дворов, ни одноэтажных домов, ни палисадников. Но и тогда это была всего лишь только иллюзия того, что живешь во времена Поленова и «Московского дворика», одна лишь иллюзия… Переулки и палисадники – в самом деле иллюзия, но звон?.. Я просыпаюсь, и «яко роса Аермонская» он нисходит на мою душу. Всякий день начинается с этого звона…

57. Палисадники с яркими астрами, На окошках белые ставенки, За окошком – кошка с котятами… Переулки, травою заросшие, И дворы с веселыми собачками.

58. Астры и палисадники, дворы и закоулки старой Москвы – это удивительно емкая форма, невероятно удобный сосуд для вина, но только сосуд, только форма. Она, эта форма, страшно много значит, иногда почти всё, а для кого-то больше чем всё, но дело не в форме, не в рушниках и кокошниках, слава Богу, не в форме, а в том, что «сия есть победа, победившая мир, вера наша» (1 Ин 5: 4).

59. Встретил однажды авва Арсений в пустыне идущего из Иерусалима путника, который со слезами рассказал ему, что в городе разрушены все до единого храмы. «Вино, – ответил на это авва Арсений, – если сосуд разобьется, ты сохранишь в любом черепке, можно сохранить его даже в ладонях, трудно, конечно, но можно. А сосуд, каким прекрасным он ни будет, если в нем нет вина, жажды не утолит. Ты вот устал с дороги, во рту у тебя много дней уже не было ни капли, и если я покажу тебе такой сосуд, прекрасный, но пустой, ты, пожалуй, еще прибьешь меня за это».

60. Luceat eis[246] Кто на Ваганькове, кто в Новодевичьем, спите вы мирно, мои прабабушки, бабушки, тетушки[247]. А где-то рядом лежат ваши гимназические подружки. Молва назвала вас «арбатскими старушками». Что ж, не буду с молвою спорить, светлой памяти вашей посвящая свои невеселые размышления… Весна 1987 года

61. Москва Москва одноэтажная, с переулками и заросшими травой дворами… Есть две Москвы, и об этом теперь, наверное, знает каждый. Одна – по ней водили меня ребенком. Другая – 1986 года.

62. Mater dolorosa[248] В июле 1969 года я впервые пришел на Калитниковское кладбище, что у самого Птичьего рынка, рядом с церковью Всех Скорбящих. Здесь похоронен мой дед, но могилы его, разумеется, нет и не было [249]. Была тут лишь кладбищенская ограда, и только теперь появилась на ней краткая надпись, всего лишь два слова, выведенные масляной краской: МОИ ЗДЕСЬ. Придет время, и люди поставят тут памятник; чтó напишут на нем, не знаю, но хотелось бы видеть на нем именно эту надпись: МОИ ЗДЕСЬ. 6.IX.1988

Стихотворения разных лет[250]

* * *

Я писал для себя, запирая на ключ

Свое каждое стихотворение…

Я писал для тебя,

Но, быть может, когда-то в архиве,

Разбирая листы диссертаций

И скучных отчетов,

Молодой аспирант обнаружит

Эти стихи,

Быть может…

Quasi una fantasia

Наши соседи из каменного дома не раз обращались куда-то с тем, чтобы наш дом сломали… Они называли его лачугой, и даже трущобой. Но я-то знал, что их роскошный дом построен в начале века евреем-миллионером, а наш – с лесенкою в три ступеньки – уцелел при Наполеоне, во время пожара. В нашем доме, быть может, бывал и Пушкин, ведь он жил по соседству с нами…

А потом еще на книжном шкафу у дедушки стоял деревянный монашек… Это было, пожалуй, важнее всего остального. Привезла его к нам, как говорили, какая-то старушка, возвращавшаяся с дальнего богомолья, чуть ли не из Иерусалима… Кто была она такая и почему его подарила деду, никто не помнил: дед был в то время ребенком и сам знал об этом только по рассказам родителей. Я же монашка никогда не видел, хотя представлял себе его предельно ясно, так как почти каждый день расспрашивал о нем старших.

Шли годы. Дом наш все-таки сломали, а на его месте ничего не построили, даже сквер не разбили. Давно уже нет нашего дома… И сам я давно не ребенок… И все-таки мне иногда по ночам снится деревянный монашек.

1982

Мы в юности не замечаем природы. Разве что горы и водопады. Но во всяком случае не липовая аллея в окрестностях Ясенева. Она нас не манит. Погода нас тоже волнует мало. Хорошо, когда спины можно подставить солнцу, но и по лужам бежать за амандой во время весеннего ливня не менее упоительно.

Проходят годы. Мы открываем, что подмосковные леса и даже та самая липовая аллея – чудесны. Мы восхищаемся теперь каждым деревом, промелькнувшим в окне электрички, радуемся каждому солнечному лучу и грустим, когда бывает пасмурно.

Жизнь идет и уходит:

И вот в больнице ранним утром

Мы обращаем, умирая,

Глаза на вянущий в стакане

Букет нарциссов…

30–31 мая 1985 года

Из сборника «Крыши над городом» (1973)

* * *

Классическая нега. Пестрых красок

Сверкающие пятна и отливы.

В цветах скрывается безумство масок,

Играющих комедию лениво.

И щебетанье птиц, от зноя пьяных,

И медленно текущая река:

Встают в уме слова Аристофана

И музыка узорного стиха.

И как-то странно кажется, что ныне

Она звучит всё так же безызъянно

И веселит молчащую поляну,

Представившись теперь еще невинней;

Ведь так бывает только в этом мире —

Не в нашем, недосказанном и сером, —

А здесь и горизонты стали шире,

И солнце разливается без меры.

* * *

Я сегодня особенно рад,

Потому что прожитые годы

Возвратились сегодня назад,

Как случается лишь у природы.

Ведь сегодня особенный день:

Я не знаю, как это случилось,

Но вернулась далекая сень,

Как душе возвращается милость.

На узорном ковре мостовых

Я читаю давно прожитое…

И стихи, от которых отвык,

Разливаются в сердце мечтою.

На островах

Темнота сгущается лениво.

Берег – мир гуляющих людей.

Тускнут воды Финского залива

В вечно-мрежоватой красоте.

Умолкают лодки у причалов.

Девушки садятся у воды

И поют мечтательно и вяло,

Словно сыплют белые цветы.

У скамеек сплетницы застыли,

Продолжая вечный разговор,

И мелькает матовый от пыли,

Навсегда заброшенный собор.

Всё еще мечтают рыболовы,

Неподвижно преданы воде.

Но уже повыползали снова

Пары очарованных людей.

Только я остался вне веселья,

Только я остался вне дорог

И отдался горькому безделью,

Потому что вымок и продрог.

Всё равно – здесь пусто и тоскливо,

Всё равно – на сердце пустота.

Только в грустной пустоте залива

Плещутся далекие года.

22 июля 1973 года

* * *

Года улетают, как дымы,

Уходят в могилу друзья,

Но я не лишился любимой,

В душе сохранил ее я.

И хочется мне просветленней

В глаза ей еще раз взглянуть

И, пав перед ней на колени,

Окончить свой тягостный путь.

Deutsche Elegien (1973)

Доминиканский монастырь

Опять готические стены.

Доминиканский монастырь.

Века стоит без перемены

Его нетронутый скелет,

И ярко заливает свет

Укрытый мусором пустырь…

Молитв не слышно в переходах,

Латынь умолкнула, увы,

Но кто тут ходит год от года,

Не поднимая головы?..

Какие мысли и страданья

Скрывает гулкость этих плит,

Кто незнакомке «До свиданья»

В ряду соседнем говорит?

И кто диктует ночью каждой,

Там, на последнем этаже,

Томясь от той, давнишней жажды:

«Я философию уже

Прочел, и право всех народов»…

Кто это ходит в переходах?

* * *

Я в маленькой кирхе укрылся,

Испуганный шумной грозой.

Свет, гаснущий и косой,

Сквозь узкие окна струился.

Я был там совсем один,

А всё как-то странно молчало,

Замученный лишь и усталый

Привратник бесцельно бродил.

Шаги застучали в проходах,

Безмолвно дрожало стекло,

И медленно время текло,

Как будто в далекие годы.

Часы проходили, а я

Сидел за последней скамьею,

И камни следили за мною,

В молчании что-то тая.

Казалось, задвижутся своды,

Казалось, проснется орган…

Я был одурманен и пьян

От старогерманской свободы.

* * *

Отрекаясь от атрибутов,

Забывая знаки привычные,

Отрясать коварные путы

Бормотания неприличного.

Находить в корявом шипении

Звуки светлые и светящие

И услышать горнее пение

В утомительном храпе спящего —

Не проснувшегося с рассветом,

А молчащего и сурового.

Может быть им будет согрета

И замерзшая сущность нового?..

* * *

В храме никого. Служитель

Важно бродит с бубенцом.

Входит в светлую обитель

Пастор с ханжеским лицом.

Утро. Службу начинают

В пустоте немых скамей…

Я теперь уже не знаю,

Может быть, и прав был Змей.

(Отчего я здесь, в этой бессмысленной обстановке,

рядом с ханжой, плохо бормочущим по латыни?

Все грезы исчезают, и я убегаю

по улице, идущей в гору к Развалинам…)

Стихотворения 1970-х годов

* * *

Петроградские каналы

С помутневшею водой…

Я один бреду домой

От Московского вокзала.

От вокзала до Расстанной,

До забытого села,

Ты меня дорогой странной,

Мостовая, привела.

Здесь осталось мне стучаться

В дверь, прогнившую совсем,

А трамваи мимо мчатся,

Город стал и слеп, и нем…

Воспоминанья о старом доме

К галатам 4: 9

I

Душа идет по старому паркету,

А на плечи садится мокрый снег.

II

Как плачет об ушедших сказках лета

К гипербореям занесенный грек,

Так плачет и печалится в тумане

Моя непросветленная душа.

III

По улицам забывшихся преданий

Я ухожу, сбиваясь и спеша

Туда, где некогда… туда, где я когда-то…

По улице, где помнил старый дом,

Как открывалось из «Послания к галатам»,

Чтó называют люди божеством.

А истина мешалась с глупой ложью

В идеях полудетского ума.

IV

И вот теперь идет по бездорожью,

И вот опять юродствует зима.

V

Всё это – капли ливня древних лет,

Шумевшего над крышами Эллады.

Сверкающий, как зеркало, паркет

Ведет меня сквозь наши «анфилады».

1973

Nocturno

Когда случайный крик прорежет тьму

И явятся смущающие тени

В мерцаньи, непонятном никому,

То как избавиться, никак я не пойму,

От омертвляющей конкретности мышленья.

Ночь – время суток, – скажет практик серый, —

Асфальт, фонарь, закрытое окно.

Но между прочим, это всё равно:

Понять язык деревьев не дано

Лопочущим без разума и веры.

По мне мелькнет случайный луч Луны,

Я вспомню об обманутом Орфее,

Звонки трамваев больше не слышны,

И я туда свои направлю сны,

Где плачет очарованная фея…

* * *

На Поварской виденья новы.

Свисти, метель… Пурга, рычи.

Врывайся в вечные основы,

Скрести порывы, как мечи…

На Поварской… Прервались звуки…

На Поварской… На Поварской…

Предай опять меня науке,

Плачь о Тесее, день-деньской.

А здесь открылся смысл искомый.

Знакомый путь. Знакомый дом.

Часы на башне – всё знакомо,

Но я – в безмолвии пустом.

А этот час? Он был иль не был?

И трансцендентное метро

Меня уносит прочь от неба,

А в тучах – ярко и пестро.

Крепчай, мороз… Я снова solo.

Я только мысль, а тела нет,

Я не могу возвысить голос

На бег непризнанных комет.

Умолкни, скрипка! Спи, Бетховен…

На Поварской искрится лед.

В Кузьминках спят. Мой шаг неровен.

А ночь микстуры жадно пьет.

* * *

Я влюблен в Хатшепсут.

Тонкий профиль царицы

И века не сотрут,

Ибо жизнь струится

Из таинственных уст.

Полн несбыточных чувств,

Я в смущенье застыл.

А внизу – мутный Нил.

Твои бездонные очи

Я вижу всегда пред собой,

Ибо твой взгляд непорочен,

Полный крылатой мечтой.

У подножия трона века

Я готов пред тобою склоняться,

Чтоб была, чтоб была ты близка,

Чтоб могла надо мной издеваться.

Или, как сокол Гор,

Охранять твою жизнь, царица.

Мне ответил божественный взор

Иль это только мнится?

Пусть ругают тебя —

Я не слышу Тутмоса.

Ты, как лотос, чиста,

А в глазах твоих слёзы.

«О, царица моя,

Оживи на портрете», —

Век молюсь тебе я.

Ты одна в Та-Кемете.

* * *

Мне сегодня голос Энкиду

Утром ясно слышался в саду.

И толпилось множество зверей

У реки на утренней заре.

Эхом отзывался звук копыт.

Он сейчас еще в ушах звенит.

Гомон птиц наполнил тихий сад,

Мне напоминая про Аккад.

И потом мелькала целый день

Энкиду задумчивая тень.

* * *

Пустое любопытство или нет?

Содом горел, а Лот бежал с семьею.

Да, Ангел вывел их на свет.

Что стало с Лотовой женою?

«Мой дом остался позади,

Мой кров, мой хлеб, мой угол милый.

Но Бог сказал: “О, Лот, иди!”

Зачем же город стал могилой?

Я там жила. А впереди

Лишь грозный крик: “Иди! Иди!”

Мой дом горит! Мой дом горит!

Содом сожжен, Гоморр убит!

Что там осталось за стеной?

Где дом, очаг мой, кров родной?

Но, Лот, мой милый, за тобой

Готова я идти вперед.

И я иду, раз муж идет».

Остановилась. Навсегда…

Прошли года. Прошли года.

Поставлен страшный столб навечно.

О, почему ты так беспечна

Была, о, Лотова жена?

За что, за что ты сражена?

Навек оставлен твой старик.

Без матери остались дети.

Но в эту тайну не проник

Еще никто на этом свете.

* * *

Кабалистические доски —

Маген Давид, Алеф, Гимел —

Он духов вызывать умел.

В коморке душной пахло воском.

Свеча дрожала, догорала,

И быстро капелька стекала

Всё ниже, ниже по свече.

Казалось, блеск его очей

То призывал, то чаровал,

То зажигал лица овал,

То тух, то гас, пугая нас.

Дрожали руки каббалиста,

В реторте дьявол закипал.

Какие муки! И нечистый

Уже, как пламя, расцветал.

Я слышал восклик: «Вельзевул!» —

И звук глухой сорвался с губ.

И снова тьма. Опять огонь.

В каморке гарь, в каморке вонь.

Во тьме дрожа, я ждал. И вдруг

Реторта, выскользнув из рук,

Разбилась. И горя искристо,

Разбилось счастье каббалиста.

Басни

Мышь в травмпункте

В Перове был травмпункт. Туда однажды

Забралась мышь… Вот ужас, вот беда,

Такой беды не знала никогда

История. Признает это каждый.

И вот в шкафу, где были заперты

Йод, вата, стрептоцид, салфетки и бинты,

Она себе устроила кровать

И стала там дневать и ночевать.

Что было дальше? Угадай-ка!

Об этом узнаёт сестра-хозяйка

И сразу же донос

Сует под нос

Она в тревоге главному врачу.

Тот отвечает: «Я больных лечу!

А мышек, как известно, очень ловко

Лишает жизни мышеловка».

Теперь, читатель, выслушай меня.

Мышей боялась как огня

Сестра-хозяйка, вот и вся мораль.

Тебе сестру-хозяйку жаль,

А мне – не жаль.

Август 1985 года

* * *

В одном монастыре жил черный кот,

И так его любил честной народ,

Что называл кота архимандритом

И почитал его всемирно знаменитым…

И вот в сей монастырь спешит

Владыка – сам седой архимандрит…

Он о коте, конечно же, всё знал

И, увидав игумена, сказал

Со скорбью в голосе, смиренно и печально:

«Скажи мне, о ученый иноков начальник,

Как же ты мог, отец, благословенье дать

Народу так кота именовать?»

Отец игумен говорит в ответ на это тихо:

«Не мы в том виноваты, о Владыко,

Но мыши, ибо не дают они монахам

Заснуть, охваченным невероятным страхом.

И столько развелось мышей, что только кот

Способен защитить от них народ

И просфоры спасти от оскверненья,

Уже готовые для приношенья…»

Владыка на игумена с любовью

Взглянул и молвил с бесконечной болью:

«Ну что же, называй кота архимандритом,

Но только не зови его… митрополитом!»

Август 1995 года

Примечания

1

Из речи «О “Голубой Птице” Метерлинка», прочитанной А.Блоком актерам Большого драматического театра 16 ноября 1920 г. Здесь и далее примечания редактора.

2

Из книги К.С.Станиславского «Моя жизнь в искусстве».

3

В беседе, посвященной творчеству Рильке, 10 июня 1998 г.

4

Здесь и далее курсивом выделены вопросы радиослушателей; большинство вопросов приводится в сокращении.

5

Некоторые фрагменты текста беседы были введены автором в статью «Избавление от страха»; см.: Русская мысль. 1998. № 4230 (9–15 июля). С. 19. Впоследствии статья вошла в книгу «На путях к Богу Живому» (М., 1999).

6

Пс 6: 7.

7

Пс 42: 6.

8

Мф 26: 38. В Синодальном переводе: «Душа Моя скорбит смертельно…»

9

Ср.: Прем 2: 23.

10

Ср. Деян 4: 32.

11

Не прикасайся ко мне (греч., лат.). См.: Ин 20: 17.

12

«Фома сказал ему: Господи! Не знаем, куда идешь; и как можем знать путь? Иисус сказал ему: Я есмь путь и истина и жизнь; никто не приходит к Отцу, как только чрез Меня» (Ин 14: 5–6).

13

Иов 13: 15.

14

Некоторые фрагменты текста этой и следующей бесед были введены автором в статью «На ниве труженица»; см.: Русская мысль. 1998. № 4231 (16–22 июля). С. 11. Впоследствии статья под заглавием «Душа – труженица» вошла в книгу «На путях к Богу Живому» (М., 1999).

15

Перевод В.Б.Микушевича.

16

«И сказал: выйди и стань на горе пред лицем Господним. И вот, Господь пройдет, и большой и сильный ветер, раздирающий горы и сокрушающий скалы пред Господом; но не в ветре Господь. После ветра землетрясение; но не в землетрясении Господь. После землетрясения огонь; но не в огне Господь. После огня веяние тихого ветра [и там Господь]» (3 Цар 19: 11–12).

17

Ин 8: 32.

18

Перевод С.В.Петрова.

19

Перевод С.В.Петрова.

20

Перевод В.Б.Микушевича.

21

Перевод С.В.Петрова.

22

Перевод В.Б.Микушевича.

23

Из стихотворения «Не позволяй душе лениться» (1958).

24

Перевод В.Н.Маккавейского.

25

Перевод В.М.Летучего.

26

В оригинале: «Rose, oh reiner Widerspruch, Lust, / Niemandes Schlaf zu sein unter soviel Lidern».

27

Перевод Н.Ф.Болдырева.

28

Перевод М.И.Цветаевой.

29

Имеется в виду беседа на канале «София» «О поэзии и внутренней свободе поэта», состоявшаяся 20 мая 1998 года.

30

Мф 18: 3.

31

3 Цар 19: 11–12.

32

Некоторые фрагменты текста беседы были введены автором в статью «Transcendere»; см.: Русская мысль. 1997. № 4198 (20–26 ноября). С. 14. Впоследствии статья вошла в книгу «На путях к Богу Живому» (М., 1999).

33

«Ступени». Перевод С.К.Апта.

34

«Шествие». Перевод А.М.Гелескула.

35

Перевод Ф.В.Кельина.

36

«Иная песня». Перевод М.Е.Самаева.

37

«Прощание». Перевод А.М.Гелескула.

38

Начало беседы в записи отсутствует.

39

В оригинале вместо имени поэта – название его стихотворения: «Гранада. Тополиная аллея на закате».

40

«Сан-Мигель. Гранада». Перевод А.М.Гелескула.

41

«Приступая к Нему, камню живому, человеками отверженному, но Богом избранному, драгоценному, и сами, как живые камни, устрояйте из себя дом духовный, священство святое…» (1 Петр 2: 4–5).

42

Мф 5: 9.

43

См., например: «Посему умоляю вас: подражайте мне, как я Христу» (1 Кор 4: 16); «Итак, подражайте Богу, как чада возлюбленные…» (Еф 5: 1).

44

«Южный почтовый», перевод М.К.Баранович.

45

«Заповедь новую даю вам: да любите друг друга; как Я возлюбил вас, так и вы да любите друг друга. Потому узнают все, что вы Мои ученики, если будете иметь любовь между собою» (Ин 13: 34–35).

46

«И взяв чашу и благодарив, подал им и сказал: пейте из нее все; ибо сие есть Кровь Моя нового завета, за многих изливаемая во оставление грехов» (Мф 26: 27–28).

47

«Господи и Владыко живота моего, дух праздности, уныния, любоначалия и празднословия не даждь ми. Дух же целомудрия, смиренномудрия, терпения и любве даруй ми, рабу Твоему. Ей, Господи, Царю, даруй ми зрети моя прегрешения и не осуждати брата моего, яко благословен еси во веки веков. Аминь».

48

«Не любите мира, ни того, что в мире: кто любит мир, в том нет любви Отчей. Ибо всё, что в мире: похоть плоти, похоть очей и гордость житейская, не есть от Отца, но от мира сего. И мир проходит, и похоть его, а исполняющий волю Божию пребывает вовек» (1 Ин 2: 15–17).

49

«Не желай дома ближнего твоего; не желай жены ближнего твоего, ни раба его, ни рабыни его, ни вола его, ни осла его, ничего, что у ближнего твоего» (Исх 20: 17).

50

Перевод М.Кожевниковой.

51

В Синодальном переводе: Пс 61: 3, 8.

52

Ср. Шекспир. Ромео и Джульетта. Акт II, сцена 2.

53

Лк 2: 32. В Синодальном переводе: «свет к просвещению язычников».

54

«Кто говорит: “я люблю Бога”, а брата своего ненавидит, тот лжец: ибо не любящий брата своего, которого видит, как может любить Бога, Которого не видит?» (1 Ин 4: 20).

55

Последняя строфа стихотворения «Милый друг, иль ты не видишь…» (1895).

56

Текст беседы был переработан автором в статью; см.: Чистяков Г. «Море огромно, а браслет так мал» // Русская мысль. 1998. № 4244 (5–11 ноября). С. 13. Впоследствии статья под заглавием «Последний полет» вошла в книгу «На путях к Богу Живому» (М., 1999).

57

Быт 3: 19. В Синодальном переводе: «…прах ты и в прах возвратишься».

58

Пс 96: 1.

59

Пс 92: 1–4.

60

Начало беседы в записи отсутствует.

61

Этот фрагмент из дневника Э.Ионеско Г.П.Чистяков читает с многочисленными мелкими сокращениями, не отраженными в данной публикации.

62

«Когда мне в городе родном…» (1987).

63

«Мадонна» (1842).

64

Здесь и далее – «Былое и думы», глава XXIV.

65

См. далее беседу о Герцене 28 января 1997 года.

66

Автор вспоминает начальные строки католического гимна – Ave, maris stella, Dei mater alma, которые в переводе С.С.Аверинцева звучат так: «О звезда над зыбью, Матерь Бога-Слова».

67

Из стихотворения «Памятник» (1836).

68

Мф 25: 35–36.

69

Иона 2: 3–10.

70

Деян 17: 23.

71

1 Кор 10: 12.

72

Ин 3: 8.

73

Заря – подруга музы (лат.).

74

Комедия окончена (итал.).

75

См. далее беседу о творчестве Н.А.Некрасова 16 января 1997 года.

76

Имеется в виду бразильский телесериал «Богатые тоже плачут», показанный по советскому Центральному телевидению во второй половине 1980-х годов.

77

Грибоедов А. Горе от ума. Действие II. Явление 5. Монолог Чацкого.

78

Глава XVI.

79

О Филарете Герцен пишет в VI главе, в которой, в частности, повествуется о московской эпидемии холеры 1831 года.

80

Тексты о докторе Гаазе взяты из XII главы.

81

Парадном костюме (франц.).

82

То есть грош; в этом фрагменте пародируется курьезное произношение Гааза.

83

Сделать вывод (от франц. conséquence – последствие).

84

В оригинале: «Er hat einen Raptus».

85

В оригинале: «C’est un brave homme, mais се n’est pas tout à fait en règle là».

86

Постановка (франц.).

87

«Былое и думы». Глава II.

88

Здесь и в следующем письме курсивы А.И.Герцена.

89

«По поводу “Отцов и детей”». – Курсивы И.С.Тургенева.

90

«Памяти Герцена (баллада об историческом недосыпе)» (1972).

91

2 Кор 12: 9.

92

Буквально – изгнание (иврит); вынужденное пребывание еврейского народа вне его родной страны Эрец-Исраэль.

93

Мф 13: 3; Лк 8: 5.

94

Из ранних редакций баллады «Алеша Попович».

95

Ныне – церковь Рождества Богородицы в Путинках.

96

См. далее беседу об А.А.Фете 25 марта 1997 года.

97

Строка из поэмы «Поп» (1844).

98

«Казнь Тропмана» (1870).

99

«…И сказал: истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное» (Мф 18: 3).

100

Мф 18: 20.

101

Мф 28: 20.

102

Ин 1: 26.

103

«В небе ли меркнет звезда, / Пытка ль земная всё длится; / Я не молюсь никогда, /Я не умею молиться» – первая строфа стихотворения «В небе ли меркнет звезда…» (1910).

104

Гёте И.В. Фауст. Часть I. Сцена «Сад Марты». В переводе Н.А.Холодковского: «Кто исповедать может дерзновенно: / Я верую в Него? / Кто с полным чувством убежденья / Не побоится утвержденья: / Не верую в Него?”»

105

Мф 5: 3–12.

106

Тургенев И. Довольно: Отрывок из записок умершего художника (1864).

107

Мф 19: 5; Мк 10: 7–8.

108

Рим 12: 21.

109

Стихотворение «Горы (ода)» (1843).

110

Кол 3: 11.

111

См.: 1 Кор 15: 22, 45.

112

Мф 5: 6.

113

2 Кор 4: 10–11.

114

Лк 24: 48.

115

Из письма к А.М.Хирьякову.

116

Булгаков С. На смерть Толстого // Русская мысль. 1910. № 12.

117

Пс 83: 3. В Синодальном переводе: «Истомилась душа моя, желая во дворы Господни…»

118

Пс 41: 2–3. В Синодальном переводе: «Как лань желает к потокам воды, так желает душа моя к Тебе, Боже! Жаждет душа моя к Богу крепкому, живому…»

119

Мф 28: 20.

120

Мф 18: 20.

121

Русский паломник. 1910. № 52.

122

Из статьи Л.Толстого «О безумии».

123

Рим 12: 21.

124

2 Кор 12: 9.

125

Начало беседы в записи отсутствует.

126

Мф 5: 38–39.

127

Рим 12: 19.

128

Рим 12: 17.

129

Рим 12: 21.

130

1 Петр 2: 23.

131

1 Фес 5: 15.

132

Из письма к Н.С.Родионову от 27 марта 1950 г.

133

Точная цитата: «Стяжи дух мирен, и тысячи вокруг тебя спасутся».

134

Рим 12: 17, 21.

135

Мф 5: 39.

136

Последние строки стихотворения «Ex oriente lux» (1890).

137

Из статьи «Россия и Европа», вошедшей в сборник «Национальный вопрос в России» (1888).

138

Из статьи «Русская идея» (1888).

139

Песнь песней 5: 2.

140

Первая строка стихотворения «Наш век» (1851).

141

Рим 12: 17, 21.

142

Ср. Мф 25: 41–43.

143

См. 3 Цар 19: 11–12.

144

См. Ин 21: 1–12.

145

Деян 4: 32.

146

Из стихотворения «Ex oriente lux» – «Свет с Востока» (1890).

147

Строка из поэмы Вл. Соловьёва «Три свидания» (1898).

148

Последние строфы стихотворения «Имману-Эль» – «С нами Бог» (1892).

149

Ср. Лк 24: 39. В Синодальном переводе: «…осяжите Меня и рассмотрите; ибо дух плоти и костей не имеет, как видите у Меня».

150

Ин 20: 24–29.

151

Быт 1: 29.

152

Одиссея, песнь IX.

153

Строка из стихотворения «Городок» (1916).

154

Быт 32: 24–29.

155

Ин 4: 23.

156

Строка из стихотворения Ф.И.Тютчева «Silentium!» (1830).

157

«И жало мудрыя змеи в уста замершие мои вложил десницею кровавой» – строки из стихотворения А.С.Пушкина «Пророк» (1826–1827).

158

Премьера «Синей птицы» Метерлинка состоялась в Московском Художественном театре в октябре 1908 года.

159

Вода, Хлеб, Сахар – действующие лица пьесы «Синяя птица».

160

Пс 101: 7.

161

Пс 68: 3.

162

Пс 6: 7.

163

Пс 68: 2.

164

То есть Платону.

165

Ср. Акафист святой Великомученице Варваре, икос 5: «Радуйся, младому еленю на горах Ароматских уподобившаяся».

166

Генрих Гейне. Пролог из «Путешествия по Гарцу». В оригинале строка выглядит так: Auf die Berge will ich steigen – «Я хочу подняться в горы» (нем., перевод В.А.Зоргенфрея). Auf – отделяемая глагольная приставка, указывающая на движение вверх; aus – предлог, указывающий на удаление: «из», «с». Заменив в первом слове одну букву, Г.П.Чистяков намеренно исказил смысл фразы, который стал примерно таким: «Я хочу подняться с гор». Следующее за фрагментом четверостишие выявляет суть этого каламбура.

167

Каганович Лазарь Моисеевич (1893–1991), советский государственный деятель. Будучи с 1935 года наркомом путей сообщения, руководил строительством московского метрополитена, который с 1935 по 1955 годы носил его имя.

168

Возможно, имеются в виду райские яблоки: средневековые художники часто рисовали апельсиновое дерево и соответствующий плод в руках Евы.

169

Начальные строки стихотворения Н.С.Гумилёва «Средневековье» (1915).

170

Название дипломной работы, с которой Г.П.Чистяков в 1975 году окончил историко-филологический факультет Московского университета: «Фукидид и его источники по истории Аттики (до начала Пелопоннесской войны)». Опубл.: Чистяков Г. Труды по античной истории. Изд. 2-е. М.; СПб., 2016. С. 9–100.

171

Здесь реминисценция стихотворения А.А.Ахматовой: «Двадцать первое. Ночь. Понедельник. / Очертанья столицы во мгле. / Сочинил же какой-то бездельник, / Что бывает любовь на земле».

172

Пс 92: 1.

173

Начальные строки стихотворения Н.С.Гумилёва «Мой час» (1919).

174

В греческой мифологии – богиня справедливости, дочь Зевса и Фемиды. Во времена Золотого века жила среди людей, но когда люди начали враждовать и бесчинствовать, покинула землю. С приходом «восточной гостьи» Астреи автор связывает чаемое возвращение на землю Золотого века.

175

Немецкая улица, ныне Бауманская.

176

Неясно, кого автор имеет в виду: литературоведа Д.Д.Благого, преподававшего в Московском университете, или его сына, музыковеда Д.Д.Благого (младшего). Последнее вероятнее, так как с 1972 года Дмитрий Дмитриевич проводил в Московской филармонии лекции-концерты «Играет и рассказывает Дмитрий Благой», которые мог посещать Г.П.Чистяков. Не случайно и упоминание афоризма пианиста Г.Г.Нейгауза.

177

Стихотворение не было дописано автором.

178

См. далее фрагмент 9 в сборнике «Pensées».

179

Пс 21: 15.

180

«Уж коли зло пресечь, забрать все книги бы да сжечь» – реплика Фамусова из комедии А.С.Грибоедова «Горе от ума».

181

Одно из ранних полотен Леонардо да Винчи (ок. 1480); находится в собрании Государственного Эрмитажа.

182

Пс 18: 3.

183

Мф 6: 6.

184

Первая строка второй канцоны Н.С.Гумилёва из сборника «Огненный столп».

185

В 1987–1988 годах автор присоединил к этим текстам еще три записи (60–62), каждая из которых имеет название.

186

Пс 120: 1–2. В синодальном переводе: «Возвожу очи мои к горам, откуда придет помощь моя. Помощь моя от Господа, сотворившего небо и землю».

187

Пророк (лат.).

188

Смерти не знают стихи (лат.). Овидий. Любовные элегии I. 15: 32. Перевод С.В.Шервинского.

189

Из Акафиста Святому Духу.

190

Гимн «Свете тихий».

191

Jucundum nil agere – сладкое ничегонеделанье (лат.), аналог итал. dolce far niente. Соответственно, amarum nil agere – горькое ничегонеделанье. Ср. аналогичную сентенцию в книге «Отрывки», в разделе «Эфемериды». См. также стихотворение «На островах» из цикла «Крыши над городом», написанное в том же 1973 году.

192

Гораций. Оды I. 7: 27.

193

Мф 1: 13.

194

Игра в бисер (нем.) – название романа Германа Гессе, персонажи которого погружены в изучение науки и искусства далекого прошлого. См. далее фрагмент 53.

195

Откр 3: 20. В Синодальном переводе: «Се, стою у двери и стучу».

196

Попытка ответить на этот вопрос содержится в статье: Чистяков Г., свящ. Нисхождение во ад: Из «Записок московского священника» // Русская мысль. 1995. № 4095. 5–11 октября. С. 9. Впоследствии автор включил статью в книгу «Размышления с Евангелием в руках».

197

Мф 23: 37.

198

Пс 103.

199

Строка из стихотворения А.Н.Плещеева «Весна» (1863).

200

Из стихотворения А.К.Толстого «Когда кругом безмолвен лес дремучий…» (1856).

201

По-видимому, автор здесь имеет в виду себя самого (см. фрагмент 10).

202

См. фрагмент 11.

203

Здесь и далее автор в ряде случаев смешивает славянский и современный русский переводы ветхо- и новозаветных книг. По-славянски текст звучит так: «Оставите детей и не возбраняйте им приити ко Мне: таковых бо есть Царство Небесное».

204

Автор рассказывает о встрече с протоиереем Петром Кабалиным (1887–1967).

205

Ин 21: 17.

206

В отрывках 30–32 содержатся зерна будущей статьи: Чистяков Г., свящ. По книге и без: Молитвенный опыт в ХХ столетии // Русская мысль. 1999. № 4253. 14–20 января. С. 20. Эта же статья под новым названием «Еще раз о молитве» завершает книгу «На путях к Богу Живому».

207

См. фрагмент 17.

208

Мф 18: 3.

209

Пс 101: 8. В синодальном переводе: «Не сплю и сижу, как одинокая птица на кровле».

210

Первая строка стихотворения А.С.Пушкина, написанного в 1828 году.

211

Прем 2: 2, 6.

212

См.: Чистяков Г., свящ. Песнь арфиста // Русская мысль. 1999. № 4259. 25 февраля – 3 марта. С. 12. Статья включена в книгу «В поисках Вечного Града».

213

Ешь, пей, веселись, после смерти нет радости (лат.).

214

Лови день (лат.). Это выражение встречается у Горация в Оде к Левконое: …fugerit invida aetas: carpe diem, quam minimum credula postero – «…годы-завистники мчатся: пользуйся днем, меньше всего веря грядущему». Гораций. Оды I. 11: 7–8. Перевод С.В.Шервинского.

215

Урвемте же, други, часок, что послан случаем (лат.). Гораций. Эподы. 13: 4–5. Перевод Н.С.Гинцбурга.

216

Мы все увидим… Коцит (лат.). Гораций. Оды II. 14: 17–18. Перевод З.Н.Морозкиной.

217

Стихотворение Феогнида из Мегары. Перевод С.К.Апта.

218

Прем 2: 4.

219

Бесконечную ночь нам спать придется (лат.) – Катулл. Книга стихотворений. 5: 6. Перевод С.В.Шервинского.

220

Искаженная последняя строка неоконченного стихотворения «Осень» (1833).

221

1 Кор 15: 32. В синодальном переводе: «Станем есть и пить, ибо завтра умрем».

222

Точная реплика: «Ведь на то живешь, чтобы срывать цветы удовольствия».

223

Мф 11: 28.

224

Мф 18: 3.

225

Строка из стихотворения А.С.Пушкина «Безумных лет угасшее веселье…» (1830).

226

Κἂν ἔχω πᾶσαν τὴν γνῶσιν… ἀγάπην δὲ μὴ ἔχω, οὐθέν εἰμι. – Прим. автора.

227

Покаянный канон преп. Андрея Критского. Песнь 6. Пнд. Тропарь 1. – Прим. автора.

228

Пс 89: 5.

229

Там же.

230

Благодарственная молитва 5-я по Святом Причащении.

231

Первая строка стихотворения А.А.Фета, написанного в 1858 году.

232

Ирмос канона Рождеству Христову.

233

Верую, ибо абсурдно (лат.). Фраза приписывается Тертуллиану.

234

Natus est Dei filius, non pudet, quia pudendum est, et mortuus est Dei Filius, prorsus credibile est, quia ineptum est, et sepultus resurrexit, certum est, quia impossibile – «Сын Божий рожден – это не стыдно, ибо достойно стыда; и умер Сын Божий – это совершенно достоверно, ибо нелепо; и, погребенный, воскрес – это несомненно, ибо невозможно» (Тертуллиан. О плоти Христа. 5: 4. Перевод А.А.Столярова).

235

Стихотворение «Из VIII главы Иоанна» (1837).

236

Мф 7: 5.

237

Пс 50: 3.

238

Капмартен де Шопи (Capmartin de Chaupy) Бертран (1720–1798), археолог, писатель. Главный его труд: О местонахождении виллы Горация. Т. 1–3. Рим, 1767–1769.

239

Город в Италии, близ Рима, ныне Тиволи. Близ Тибура находилась вилла Горация.

240

Lalaga – одна из адресатов лирики Горация.

241

Пс 120: 1.

242

Пс 118: 19.

243

См.: Димитрий Ростовский. Келейный летописец. Глава 2: Начало летописи.

244

Богоявленский кафедральный собор в Елохове.

245

Пс 132: 3.

246

Слова из заупокойной молитвы: Et lux perpetua luceat eis – «и да сияет им вечный свет» (лат.).

247

См.: Чистяков Г., свящ. Души их во благих водворятся // Русская мысль. 1997. № 4167. 27 марта – 2 апреля. С. 16. Статья включена в книгу «На путях к Богу Живому».

248

Первая строка средневекового гимна: Stabat Mater dolorosa – «Стояла Мать скорбящая» (лат.).

249

Имеется в виду прадед Г.П.Чистякова Виссарион Михеевич Ламзин (1853–1918), расстрелянный в Москве во время «красного террора» и похороненный на Калитниковском кладбище в братской могиле.

250

Стихотворения публикуются в авторской редакции. В ряде случаев имеют место нарушения метра; мы не сочли для себя возможным вносить какие-либо изменения в поэтические тексты.

Content

Георгий Чистяков
Беседы о литературе: Восток

От составителей

Предисловие

Беседы о европейской литературе

Морис Метерлинк: «Синяя птица» 11 июня 1998 года

Мигель де Унамуно: «Святой Мануэль Добрый, мученик» 8 июля 1998 года

Ромен Роллан: «Жан-Кристоф»

Андре Жид: «Возвращение из СССР» 29 июля 1998 года

Россия Райнера Марии Рильке 7 мая 1998 года

Райнер Мария Рильке и Огюст Роден 13 мая 1998 года

Мистическая роза Рильке 21 мая 1998 года

Райнер Мария Рильке: «Письма к молодому поэту» 10 июня 1998 года

Герман Гессе: «Игра в бисер» 11 ноября 1997 года

Хосе Ортега-и-Гассет: «Восстание масс» 23 июля 1998 года

Федерико Гарсиа Лорка и Мануэль де Фалья 26 августа 1998 года

Гранада Федерико Гарсиа Лорки 27 августа 1998 года

Антуан Сент-Экзюпери: «Военный летчик» 26 января 1998 года

Путь к Богу Антуана Сент-Экзюпери 3 марта 1998 года

Антуан Сент-Экзюпери: «Цитадель» 8 апреля 1998 года

Браслет Антуана Сент-Экзюпери Октябрь 1998 года

Эжен Ионеско: «Носорог» 15 июля 1998 года

Беседы о русской литературе

Мадонна Рафаэля в русской литературе 31 января 1997 года

Николай Гоголь: «Выбранные места из переписки с друзьями» 26 декабря 1996 года

27 декабря 1996 года

Исповедание Николая Гоголя 2 января 1997 года

Николай Огарёв: «Юмор» Александр Герцен: «Былое и думы» 28 января 1997 года

Александр Герцен и патер Владимир Печерин 4 февраля 1997 года

Алексей Константинович Толстой 28 марта 1997 года

Иван Тургенев: «Отцы и дети» 4 марта 1997 года

Иван Тургенев: «Живые мощи» 11 марта 1997 года

Афанасий Фет 25 марта 1997 года

Николай Некрасов 16 января 1997 года

Аполлон Майков 21 марта 1997 года

Алексей Жемчужников: «Ранняя весна» 9 апреля 1997 года

«Отлучение» Льва Толстого от Церкви 9 июля 1996 года

16 июля 1996 года

Лев Толстой: «Детство», «Юность» 16 мая 1997 года

Лев Толстой: «Фальшивый купон» 25 июля 1996 года

Лев Толстой: «Хаджи-Мурат» 23 июля 1996 года

Владимир Соловьёв 26 марта 1998 года

Всеволод Гаршин: Антивоенная проза 7 февраля 1997 года

Иван Бунин: Путешествие в Святую землю 16 марта 1997 года

Андрей Белый: Симфонии 20 июня 1997 года

Николай Гумилёв: «Шестое чувство»

Приложение

Отрывки (1974)

Между прочим

Из старых тетрадей

Эфемериды

Pensées

Стихотворения разных лет

Из сборника «Крыши над городом» (1973)

Deutsche Elegien (1973)

Стихотворения 1970-х годов

Басни

Примечания