Нина Пушкова

Богиня победы

Посвящается моему отцу, которого я почти не знала.

ПРОЛОГ

Гул нарастал с каждой секундой, и вот он уже сменился свистом и воем такой силы, что казалось, барабанные перепонки не выдержат, лопнут. Мир перестал быть цветным, смешавшись в бурое месиво.

По вздыбившейся земле бежал человек. Кровь стучала в висках, сердце обрывалось и проваливалось в пропасть с каждым разрывом бомбы. «Господи Иисусе, Иже еси на небеси… Да святится имя Твое, да будет воля Твоя… Спаси их, спаси и сохрани!.. Да придет царствие Твое, да будет воля Твоя… Спаси их, сохрани их!.. Иже еси на небеси…» Он не понимал, откуда рождаются эти слова, которым его никто никогда не учил, они сами вырывались наружу. Он бежал и осипшим голосом отчаянно пытался докричаться до Бога: «Спаси их!..»

На секунду все стихло, как будто Бог остановил ад на Земле. Человек замер, прикидывая подлеты. Он знал, что эта передышка ненадолго: американцы любят заходить звеньями — по четыре бомбардировщика в каждом звене. Значит, как минимум у него есть пять — семь минут, прежде чем они развернутся и зайдут на очередной круг.

Свою машину он увидел, когда выскочил на небольшую площадь. Догорающая, она стояла прямо перед ним, но внутри никого не было. Чернь ей дым клубами уходил вверх, как указующий перст Бога: «Ищи здесь». Преодолев груды вывороченных досок, кирпичей, искореженного металла, пробравшись сквозь завесу пыли и сажи, он замер.

Неужели…

Он узнал бы ее, даже если бы улицы не освещались всполохами пожарищ. Она лежала неподвижно. Ее белая блуза и широкие шаровары потемнели от запекшейся крови. Еще не веря в то, что ее нет, но уже зная и страшась того, что увидит в следующее мгновение, он дрожащими руками приподнял непривычно отяжелевшее, безвольное тело жены. Под ним, скорчившись, лежало маленькое тельце дочери. Она еще дышала, но едва-едва. Он неловко сгреб в беспомощные объятия то, что совсем недавно было его семьей. Уткнулся лицом в спутанные, пропахшие гарью волосы жены. На стиснутых зубах заскрипел песок. Он не плакал, он выл — протяжно, по-волчьи.

Глава 1

Ника устало бродила по кладбищу в поисках нужной могилы, останавливаясь у каждого надгробия. С эмалевых овалов на нее взирали незнакомые люди, в глазах рябило от цифр с прочерком между дат: рождение, смерть, посерединке — жизнь, уместившаяся в коротком тире… Когда стало трудно различать полустертые буквы, Ника с удивлением заметила, что уже наступили сумерки.

Кладбище опустело. Людей, скорбно стоявших у могил, прогнал зарядивший дождь. Поднимался ветер.

За спиной что-то зашуршало. Вздрогнув, Ника обернулась и увидела, как от соседней могилы отделилась невысокая фигура, завернутая в черный целлофан. Из-под острого капюшона красными слезящимися глазками на нее щурилось кладбищенское существо — из тех, что живут рядом с миром мертвых. Какое-то время существо не двигалось, словно оценивая хрупкую фигурку, стоящую перед ним.

— А у нас гости, — хихикнул бомж, обнажив темные остатки зубов.

Ладони в карманах толстовки моментально вспотели от страха. Страх надо было преодолеть. Ника судорожно сжала нагретую рукоятку ножа. Нащупала кнопку и резко вынула руку. Острое лезвие, громко щелкнув, послушно выскочило наружу. Держа нож перед собой, Ника шагнула к мужчине.

— Смерти ищешь? Она рядом! — произнесла глухо.

— Сумасшедшая! — истошно завопил бомж, отшатнулся и, споткнувшись о край могильной ограды, наступил на подол своего импровизированного плаща. Выскользнув из него, он мгновенно растворился в темноте.

Целлофан, подхваченный порывом ветра, черной птицей пролетел вдоль надгробий и шумно прибился к гранитной стеле.

Когда шаги стихли, Ника осела, прислонившись к холодному камню. Сердце стучало гулко, готовое вырваться из груди. Она была жутко напугана! Ей хотелось кричать, плакать, звать на помощь — все что угодно, но только не искать нужную могилу. Зачем она пришла на это страшное кладбище?! Здесь бродят живые мертвецы, и самое лучшее, что можно сделать, — поскорее бежать отсюда!

Дождь продолжал накрапывать. Девушка встала, на негнущихся ногах приблизилась к надгробию и сняла с него целлофан. Укрыться? А то совсем можно промокнуть…

Пытаясь справиться с непослушным трофеем, Ника мельком взглянула на соседнюю плиту. «Спиридонова Марианна Борисовна (1934–1990)», — прочла она стертые буквы с облупленной позолотой. Отшвырнув целлофан, Ника опустилась на колени, перечитывая надпись снова и снова.

— Вот она, Марианна, вот она, наконец-то! — пробормотала девушка, боясь поверить в свою удачу.

Едва справляясь с нетерпением, она начала лихорадочно ковырять ножом слежавшуюся могильную землю. В свежее углубление положила полотняный мешочек, ощетинившийся иголками. Взяла горсть земли, ссыпала в пакет и спрятала в карман. Затем тщательно закопала ямку и для верности утрамбовала кроссовками взрыхленный дерн.

Переведя дух, посмотрела в небо. Дождь усиливался. Где-то там, за тучами, плавала полная луна.

Ника сняла со стелы целлофан, отряхнула, проделав ножом дырку в середине черного полотна, надела его через голову и, став почти невидимой в сгустившейся темноте, заторопилась к выходу.

Она двигалась, ориентируясь на редкую цепочку фонарей, тускло освещавших трассу. Когда до шоссе оставалось метров триста, Ника остановилась, прошептала: «Живая земля — живым, а мертвая — мертвым», отряхнула кроссовки, перелезла через невысокий забор и припустила к тускло блестевшей впереди дороге. Поднявшись по дорожной отсыпке, энергично замахала рукой проезжающим машинам.

Дождь разошелся не на шутку. Машины мчались мимо, окатывая Нику веером брызг. Никто и не думал останавливаться, но из-за ливня водители все-таки сбрасывали скорость. Ей наконец повезло: белый «жигуль», замигав поворотником, притормозил у обочины. Подбежав к машине, девушка крикнула:

— Пожалуйста, довезите до города!

В салоне она разглядела троих: пожилую пару и мальчика лет двенадцати. «Внук, наверное», — подумал Ника.

— Вы одна? — опустив стекло, спросила с переднего сиденья седая женщина.

— Да! Да, я одна! — торопливо закивала Ника. — Я на кладбище заблудилась, а тут дождь, и стемнело быстро. Еле нашла калитку! Не оставляйте меня здесь, пожалуйста! Если вам некогда, то хотя бы до главного входа подбросьте! Может, автобус подъедет… Я к бабушке на могилу ездила, — добавила она жалостливо.

— Да какой сейчас автобус? Вон, десять часов уже. Дима, открой дверь, — повернувшись назад, сказала женщина мальчику.

Ника сорвала с себя целлофановый балахон и юркнула в теплую, сухую утробу автомобиля.

Мальчик подвинулся, давая ей место. Ника заметила, что у него не было руки до локтя. Стесняясь красивой случайной спутницы, он всячески пытался скрыть свое увечье. От неловкости Ника понесла что-то преувеличенно бодрое, стараясь не смотреть на пустую складку его рукава.

Ее о чем-то расспрашивали, она что-то говорила в ответ, а внутри все ликовало: «Получилось, получилось! Я все сделала, все! Теперь все будет так, как я задумала…»

Мимо мелькали фонари, сливаясь с огнями встречных машин. Разомлев в тепле, Ника начала клевать носом. Из блаженный дремы ее вывел голос седой спасительницы:

— Так куда тебе? Дом твой где? Заснула, что ль?

Ника сразу даже не сообразила, что обращаются к ней.

— Улица Обручева, 84, — быстро произнесла она, как будто это и впрямь был ее домашний адрес.

— Ну, это рядом. Это мы сейчас сделаем, — с облегчением ответил мужчина с водительского сиденья.

Через три минуты «жигуленок» остановился у красно-белой девятиэтажки.

— Спасибо вам огромное! Вы меня здорово выручили. Бог вам поможет за вашу доброту, — сказала она. И, взглянув на мальчика, с которым целый час ехала в машине, неожиданно для себя добавила: — И Диме тоже! — Она произнесла это так уверенно, словно что-то знала наперед.

Машина, мигнув красными огоньками, уехала. А Ника осталась стоять перед домом, который разыскивала эти долгие две недели. Дождь прекратился. Девушка шла по мокрому асфальту и, не замечая луж, вглядывалась в таблички с номерами квартир над дверями подъездов. Вот она, нужная дверь.

Кодовый замок в подъезде был сломан. Лифт доставил ее на седьмой этаж.

Вот она, та квартира, где живет несчастье их семьи. «Теперь можно сказать — жило», — мелькнула мысль.

Вытащив из сумки пакетик, Ника насыпала землю длинной дорожкой на темно-коричневый половичок перед входной дверью и, едва шевеля губами, тихо зашептала:

Как вода и огонь ненавидят друг друга,

Так и вас разлучит оголтелая вьюга,

Посылаю заклятье и демона шлю.

Вы друг другу не скажете слово «люблю».

Я открою свечам ваше имя в ночи,

Пусть слепая любовь угорит от свечи.

Схороню все остатки в могиле сырой,

И тогда ваша страсть обретет упокой.

Аминь! Аминь! Аминь!

Для того чтобы заклятие на кладбищенской земле подействовало наверняка, надо было, чтобы входящие или выходящие из квартиры обязательно на нее наступили, — Ника хорошо это помнила. Поэтому для верности она решила не ограничиваться одной полоской и разметала землю по всему коврику.

Ну вот, теперь точно наступят….

В темных ворсинках циновки земля была почти не заметна.

— Получи то, чем сама занималась. Умри, сука! — яростно прошептала Ника в закрытую дверь.

Через секунду она уже спускалась по лестнице.

Прошедший дождь буквально залил город. В черных озерах луж плавали огни рекламы, вода гулко шумела в водостоках. Промокшие кроссовки чавкали и хлюпали на каждом шагу.

До закрытия метро оставалось несколько минут. Но Нике и тут повезло: рассыпая на ходу искры, внезапно появился троллейбус. Девушка что было сил припустила к остановке и успела вскочить на подножку.

Улица была пустой, и троллейбус домчал ее до метро, не останавливаясь.

В вагоне Ника оказалась единственной пассажиркой. И тут ее накрыло: в горле что-то сжалось, задергалось, и внезапно рекой хлынули слезы. Она глотала их, руками зажимала рот, пытаясь подавить судорожные всхлипы. «Успокойся, — говорила она себе, — успокойся. Все позади, все будет просто супер!»

Но самовнушение не помогало.

Она выскочила из поезда, рыдая уже в голос, и плач ее гулким эхом разносился под высокими сводами пустынной станции.

Прыгая через ступеньки уже остановленного эскалатора, Ника понеслась наверх. Еще немного по проспекту — и она дома. Все слезы были выплаканы, глаза высохли, вот только дыхание никак не выравнивалось — как в детстве после долгого плача.

Войдя в лифт, она сделала последнюю попытку успокоиться — нельзя же так входить в квартиру.

Открыла дверь и, стараясь не шуметь, наклонилась, чтобы снять отяжелевшие от влаги кроссовки, и в то же мгновение ее ступни оказались на мокром полу. Не успев ничего осознать, Ника решила, что кто-то пролил воду в коридоре. В темноте она двинулась туда, где, тускло отражаясь в воде на полу, блестела узкая полоска света. Свет шел из полуприкрытой ванной комнаты: горел светильник на зеркале. Шторка была задернута наполовину. За ней виднелась переполненная до краев ванна.

Как сомнамбула, Ника приблизилась и медленно-медленно стала отодвигать ткань в синенький цветочек. Над черной водой белело лицо. Глаза были закрыты. Лицо было настолько неестественно, настолько мраморно-белым, что почти сливалось с бортиком ванны и кафелем. В первое мгновение Ника не узнала собственную мать.

Глава 2

Сосо Махарадзе любил наличные деньги. Любые — рубли, марки, доллары, даже турецкие лиры. Нет, золото и драгоценности он тоже уважал, но «налик» его устраивал больше. Что-то было влекущее в этих шуршащих бумажках, которые сами по себе вроде бы не представляли особой ценности. Бумага и бумага. Но если на ней изображен, допустим, американский президент с шершавым воротничком, то удовольствия Сосо получал больше. И от Ильича получал. А золотые слитки или камушки столь сильного впечатления на него не производили.

— Это что — часть общака? — спросил он своего помощника Карена. Тот был правой рукой Сосо и отвечал как раз за общак.

— Да, это вложения якутских. У них там этих камушков хоть ж… ешь, ну, регион такой. Так вот, они вместо бабок прислали.

Сосо поедал лобио, запивая его любимой «Хванчкарой». Они с Кареном сидели в петербургском ресторане «Руставели», который негласно принадлежал Сосо. Отдельный кабинет, где был единственный стол, за которым и пищу вкушали и решали многочисленные вопросы.

— На сколько это потянет? — спросил Сосо, глядя на блестящую кучку драгоценных камней. — В реальных деньгах?

— В баксах, в смысле?

— Лучше в баксах. Наши деревянные сейчас каждый день обесцениваются. Сегодня одна цена, завтра — другая…

Карен пригубил вино и возвел глаза к потолку:

— Лимонов десять, я думаю.

— Ого! Десять миллионов долларов! Это прилично…

Сосо попытался представить эту сумму в виде наличных денег. Туго перехваченные бумагой пачки «зеленых» быстро громоздились одна на другую. Сотенные идут по сто штук в пачке, значит, таких пачек будет тысяча. Это ж ни в какой дипломат не влезет!

Даже в чемодан не влезет, нужен большой мешок!

— Надо же, — сказал он, — такая маленькая кучка камней, а какие деньги!

— Так брюлики же! — отозвался Карен. — Они хотели алмазами вначале дать, ну, без обработки. Но я сказал: гоните брюлики, пацаны! Алмазы — они же сырье, их еще обработать нужно, значит, лишняя засветка. А эти можно в тайничке провезти через границу и продать в Европе за живые бабки!

— В Европе, говоришь… — Сосо задумался. — Перевозка через границу — тоже риск. А деньги потом как назад везти? Можно безналом, конечно, но тоже геморрой, придется объяснять, откуда бабки взялись…

Он вдруг вспомнил о том, что ореховские из Москвы тоже недавно стали держателями части общака. И на последней сходке высказались в том духе, что их долю не мешало бы повысить. Сосо пообещал — с ореховскими ссорится не было смысла: жесткие ребята. Но реальные деньги, как только появлялись, тут же куда-то вкладывались. Обстановка в стране была такая, что только успевай снимать навар! Купил, продал, получил маржу, и сразу надо делать следующее вложение, чтобы не упустить момент. Случалось, что и общаковские деньги шли в дело, правда, потом опять возвращались в казну. От Сосо редко требовали предъяву, но кое-кто из заклятых друзей, в принципе, мог это сделать, и тогда было нужно, чтобы казна была продемонстрирована в целости и сохранности…

— Мы за партию водки из Финляндии расплатились? — спросил Сосо.

— Еще нет, — ответил Карен.

— А когда ее разгрузят в порту?

— Послезавтра.

— И сразу бабки потребуют?

— Сразу.

Сосо доел лобио и утер салфеткой рот:

— Вкусно готовят, молодцы… Ну, тогда нам наличные понадобятся, верно?

— Еще как понадобятся! — отозвался Карен.

— А не камушки всякие.

— Это точно, брюлики тут не при делах…

Сосо еще немного подумал и сказал:

— А отвези-ка ты эти брюлики в Москву. Ореховские ведь хотели получить часть общака? Так пусть подавятся!

Карен ухмыльнулся:

— Хорошая идея! Вроде и обещанное даем, и геморрой с себя снимаем… Только как мне ехать? С водкой-то я должен вопрос решать!

— Тогда поручи кому-нибудь из своих. Только чтоб надежный был, не просрал камушки по дороге.

— Найдем надежного пацана… — вставая, сказал Карен.

Он решил поручить это дело Кирпичу. Леха Кирпичев по прозвищу Кирпич был бугай, которого хрен завалишь — от десятерых, если надо, отобьется. К тому же он был исполнительным и молчаливым, а главное, лишних вопросов не задавал. Надежного здоровяка нередко использовали для специфических поручений. Вот и сейчас выбор Карена пал именно на него.

— Отвезти надо кое-что в столицу, — сказал Карен Кирпичу.

— Надо — отвезу.

— С ореховскими придется побазарить.

— Надо — побазарю.

— На рожон лезть не обязательно, просто отдай камушки, и все. Ты не решал, скажи, ты курьер от Сосо.

— А что за камушки?

— Дорогие камушки. Долей общака с ореховскими делимся, так что береги их, как собственные яйца.

— Понял, — сказал Кирпич. — Мне одному ехать?

— В Москву поедешь один. На вокзале тебя наш человек встретит, Димоном зовут. Он из московской братвы, все ходы и выходы знает. Если что — тебя прикроет.

В «Красной стреле» Кирпич уложил мешочек в кобуру с «большой» и спрятал под подушку. Перед выходом из поезда камни перекочевали во внутренний карман, под молнию. Выйдя на перрон, Леха огляделся. Крепкий парень в такой же, как у Кирпича, кожаной куртке, стоявший в сторонке, приблизился и настороженно взглянул на гостя:

— Ты, что ли, от Сосо?

— Ну, я.

— Тогда пошли. Стрелка через час, опаздывать нельзя.

Димон в последнее время работал в одиночку, отколовшись от московского преступного сообщества. Когда сам себе хозяин и не пашешь на авторитета, выгод больше, хотя и опасностей больше. Поэтому на всякий пожарный Димон избрал покровителем не местного «крестного отца», а питерского — Сосо Махарадзе. Тому был нужен стукачок в «южной столице», который отслеживал бы там все пертурбации и доносил о них покровителю. А Димону нужен был тот, кто смог бы выручить в кризисных ситуациях.

Не так давно Димон взял под «крышу» несколько новых обменников и поначалу кайфовал, снимая с них жирный навар. Это был вроде как его индивидуальный бизнес, поэтому делиться он ни с кем не собирался. Но один из обменных пунктов оказался как раз на территории ореховских. С него потребовали ежемесячно отстегивать очень и очень серьезную сумму, поэтому на группировку у него был зуб.

— Уроды! — бубнил Димон в машине, пока они ехали по московским улицам. — Сами работать не хотят — норовят на чужую шею сесть и ножки свесить! Так что я с ними базарить не пойду — гнилой базар может получиться. Ты давай сам, паря, а я, если что, впишусь. Годится?

— Годится… — одним словом ответил Кирпич. По идее, серьезных разборок не предполагалось: все-таки ехал не чужое забирать, а отдавать свое.

Димон высадил его на углу высотного здания у продуктового магазина, где можно было припарковаться.

— Я дальше не пойду, — сказал он. — А тебе нужно обойти дом и зайти со двора. Там будет вывеска «Спортклуб». Возле него и назначена стрелка.

Кирпич огляделся. На всякий случай снял с предохранителя «волыну» и отправился вокруг дома.

Под вывеской «Спортклуб» стояла группа крепких парней в косухах. Среди них выделялся один в малиновом пиджаке — он-то и заговорил с Кирпичом. Причем заговорил неожиданно жестко:

— Ты чего нам фуфло подсовываешь?! Это, может, стекляшки обычные!

— Так проверить же можно… — пожал плечами Кирпич. — Ювелира позвать.

— Ага! Может, еще в Кремль на экспертизу отнести? В этот самый… в Алмазный фонд?

Ситуация накалялась с каждой минутой. Лидер ореховских терпеть не мог Сосо, и надо же какая удача — представился случай наехать на его курьера и всласть на нем потоптаться. Один из шестерок лидера плюнул на ботинок Кирпича.

— Вытри… — процедил сквозь зубы Леха.

— А ху-ху не хо-хо? — нагло ответил парень.

Последовал короткий, но мощный удар, отправивший обидчика на грязный асфальт. Остальные тут же выхватили «волыны». То же самое сделал и Кирпич — реакция у него была отменной. Он стал медленно отходить назад, держа на прицеле малиновый пиджак. Ореховские открыли пальбу первыми. Кирпич схватился за плечо и тоже сделал несколько выстрелов. Целил в авторитета, но того свои же повалили на землю, чтобы спасти ему жизнь.

Кирпич забежал за угол, где стояла машина с включенным двигателем.

— Прыгай в тачку! — прокричал Димон, завидев его.

Кирпич, обернувшись, еще дважды выстрелил, после чего повалился на заднее сиденье. Машина рванула с места. В зеркале заднего вида Димон успел заметить бандитов, выбежавших из-за угла. Стрелять на людной улице они не рискнули.

Машина свернула направо, потом налево и выскочила на трассу.

— Ничего, оторвались… — пробормотал Димон. — Ты там как?

С заднего сиденья никто не ответил.

Чуть сбавив скорость, Димон обернулся. Питерский гость лежал на сиденье, закрыв глаза.

— Эй, ты чего?! Сильно задело, что ли?

Димон вырулил на обочину, вылез из машины и открыл заднюю дверцу. Кирпич не шевелился. И пульс у него не прощупывался. Когда же Димон увидел закатившиеся глаза, приподняв пассажиру веки, стало ясно — пацану кирдык.

Вокруг было безлюдно, лишь иногда проезжали редкие машины. Димон засунул руку во внутренний карман куртки убитого, нащупал там какой-то мешочек и быстро переложил к себе. Бумажник обнаружился в другом кармане.

Покончив с «формальностями», Димон не без труда вытащил грузное тело, уложил на обочину и, впрыгнув в машину, дал по газам. Он решил все свалить на ореховских. Мол, это они завалили питерского гонца, а что там было у него в карманах, откуда ж ему, Димону, знать.

Глава 3

«Ну возьми же, возьми трубку!» — стиснув зубы, молила Ника. Ее всю трясло. Но в ответ заунывно тянулись длинные гудки. Постепенно они вогнали ее в какой-то транс. Уронив трубку на колени, она застыла в кресле. Сколько времени она так просидела, Ника не знала. В себя ее привел голос, раздавшийся в прихожей:

— Есть кто живой?

Голос принадлежал соседке по лестничной клетке, тете Свете, маме бывшей Никиной одноклассницы.

Нащупав выключатель, женщина включила свет. Увидев бледную как смерть Нику, она явно перепугалась:

— Случилось что, Ника?! Где мама, где отец?

Ника съежилась и вновь затряслась в беззвучных рыданиях. У нее уже не было сил плакать, но спазмы все душили и душили горло. Тетя Света обняла ее, пытаясь успокоить и выяснить, где родители. Увидев, что ничего не помогает, бросилась в кухню за водой, но, шагнув в коридор, закричала:

— Ника, у тебя же потоп! Где ведро? Беги помогай скорее!

Как ни странно, это вывело Нику из оцепенения. Она метнулась в чулан, схватила ведро и тряпку, а из ванной уже неслись испуганные крики соседки:

— Боже мой, как же это? Что же это? Ты «скорую» вызвала? Господи, она же мертвая! Ужас-то какой… Ужас!

Боясь зайти в ванную, Ника забормотала:

— Тетя Света, я хотела, чтобы папа был… Чтобы сестра пришла…

Она отжала тряпку в ведро. Вода была розовой. Ника замерла, мокрый жгут выпал из рук и шмякнулся на пол.

— Ну так зови всех! Но только сначала нужно милицию и «скорую»!

Не дожидаясь, пока Ника выйдет из ступора, соседка махнула рукой и метнулась к телефону. Как сквозь вату, Ника слышала ее возбужденный голос:

— Я иду с дежурства, вижу — дверь открыта у соседей. Вошла, а здесь покойница. Что? Адрес? Пишите. — Она продиктовала адрес. — Я кто? Соседка. Терентьева… Светлана Николаевна… Послушайте, что вы все вопросы задаете? Вы приезжайте! Дома дочка, но она никакая! А «скорую» вы будете вызывать? Хорошо, приезжайте! Терентьева я, Терентьева! Никакого обмана. Приезжайте уже! — Она сердито бросила трубку на рычаг. — Видишь, милиция какая пошла — то ли розыгрышей боятся, то ли работать не хотят, и «скорую» нам надо самим вызывать…

Она набрала «03» и заговорила уже с пониманием ситуации:

— «Скорая»? Пишите адрес! Тут человек перерезал себе вены. Она моя соседка. Обнаружила случайно… Фамилия Терентьева. Когда возвращалась с дежурства, увидела, что дверь открыта. Зашла, а здесь такая трагедия… В квартире дочка, студентка, она с моей в одном классе училась…

Закончив разговор, тетя Света передала трубку Нике. Та опять позвонила отцу, но в трубке по-прежнему тянулись безответные гудки. Немного помедлив, Ника набрала номер сестры.

Через пару минут в трубке раздался сонный голос:

— Это кто?

— Наташ, мама умерла. Приезжай!

— Как умерла?! Когда?! Что ты несешь?!

— Приезжай, Наташенька, пожалуйста! Мама…

Ника силилась закончить фразу, но слезы мешали.

Комната постепенно наполнялась людьми. Шумно протопал наряд милиции из трех человек, отрывисто переговариваясь, вошла бригада врачей. «Скорая», как ни странно, появилась быстро, огласив сонный двор воем сирены, правда, непонятно было, зачем ее включать. Все происходило, как в дурном сне. Нике задавали какие-то вопросы, она что-то путано объясняла. Кружилась голова и слегка подташнивало. А сестра все не ехала. Тетя Света подвела к Нике доктора. Он оттянул ей веко холодным жестким пальцем, измерил давление. Открыл саквояж и, вскрыв одну из ампул, что-то вколол в вену. Прижимая к безвольной руке Ники ватный тампон, он вполголоса обратился к милиционеру:

— У девушки шок. Давление очень низкое, слабая совсем… Отложите выяснения до утра.

Опираясь на плечо тети Светы, Ника добрела до дивана и провалилась в небытие. Очнулась она в больничной палате.

Глава 4

Елена была единственной дочерью художника Никитина, известного на весь Советский Союз. Он был не только наделен большим талантом, но и обласкан властью. Его выставки никогда не запрещали — наоборот, большие начальники мечтали заполучить портрет его кисти. Никитину даже поступали зарубежные заказы — от лидеров компартий. Он ездил в Болгарию писать портрет Тодора Живкова, в ГДР — Эриха Хонеккера, в Испании писал знаменитую революционерку Долорес Ибаррури. Словом, в семье были деньги, а вот счастья было немного. Родители развелись, когда Лена закончила художественное училище. Квартиру Никитин оставил бывшей жене и дочери. Лене он потом много помогал — и с устройством выставок, и с заказами. Как художнику ему было радостно, что его талант нашел продолжение в дочери.

Елена вышла замуж вскорости после того, как отец ушел из семьи. Ее муж — скромный художник-оформитель — переехал к ним, в их роскошную квартиру, и даже взял фамилию жены: ему льстило, когда спрашивали, не сын ли он того самого знаменитого Никитина. В ответ он лишь загадочно улыбался, оставляя у всех ощущение, что именно так оно и есть.

Однако семейная жизнь Лены сложилась странно: каждый из супругов жил как-то отдельно, сам по себе. Поначалу молодая жена с энтузиазмом принялась налаживать совместную жизнь, но постепенно разочаровалась, видя, что ее усилия ни к чему не приводят. Чем дальше, тем больше муж отстранялся, через несколько лет он даже перестал приходить на ее выставки, и свои творческие успехи она переживала в одиночестве. Лена силилась понять — отчего так, что за этим стоит? Творческая ревность или что-то другое? Любил ли он ее вообще? Иногда приходили на ум слова героини Фаины Раневской из какого-то фильма: «Вы любите не меня, а мою жилплощадь». Может быть, в этом и было дело?

Дочка, родившаяся в их браке, росла капризной, ленивой и недоброй. Елена искала причины и, неизменно виня себя, пыталась что-то исправить: отправляла няню домой и начинала сама заниматься с девочкой — читать с ней, рисовать, играть на рояле, разучивать песни. Но дочь быстро начинала скучать, отвлекалась и в конце концов теряла интерес.

Так и жила Лена с непонятно откуда взявшимся чувством вины перед семьей. И никто не мог подсказать ей выход из тягостной ситуации.

Однажды, накануне Нового года, в профкоме Союза художников Лену попросили съездить в Пушкино, в Дом малютки, поздравить сирот и провести с ними урок рисования.

Сойдя с электрички и поплутав по улицам, Лена вошла в мрачноватое серое здание. В коридорах стоял неистребимый запах хлорки, в актовом зале, где проходил праздник, пахло кухней. Лене стало неуютно, захотелось поскорее уйти и никогда больше не возвращаться в это унылое место. Кто бы мог подумать, что скоро она будет приезжать сюда почти каждый день!

Причиной тому стала маленькая зеленоглазая девочка, которая неожиданно возникла перед ней, доверчиво протягивая свой рисунок.

— Я тоже умею рисовать! — сказала малышка.

Лена удивленно взглянула на рисунок. Казалось, он был сделан поставленной рукой: гармонично подобранные краски, смелый мазок. Это был настоящий этюд, скорее всего, выполненный кем-то из взрослых. Однако воспитательница клятвенно заверила Лену, что никто в Доме малютки так рисовать не умеет, это действительно рисунок вот этой зеленоглазенькой девчушки по имени Нина.

Оказалось, Нина умеет не только рисовать. Как самозабвенно, как грациозно танцевала она под новогоднюю музыку! А когда гостье пришла пора уходить, малышка подбежала к Лене, поцеловала рукав ее кофты и сказала:

— Я тебя очень люблю! И буду ждать! Мне так с тобой хорошо!

Внутри у Лены все перевернулось. Пытаясь скрыть подступившие слезы, она улыбнулась Ниночке:

— Я тебя тоже люблю! Я обязательно приду к тебе еще. — И неожиданно для себя добавила: — Завтра.

А назавтра случилось очень много дел — как всегда перед Новым годом. К тому же позвонила мама — она приболела, врач выписал кучу лекарств, которые надо было купить и завезти на дачу. Лена помчалась к матери, затем в Союз художников за новогодним продуктовым набором, потом в магазин за подарками…

О своем обещании она вспомнила только поздно вечером, когда принимала душ. Будто кто-то под ложечку ударил, даже дышать стало трудно. Она наспех вытерлась, надела халат и бросилась к телефону. На другом конце провода никто не отвечал. «Это же телефон в кабинете директора, — дошло до Лены. — Конечно, она уже ушла с работы».

Наутро, когда она дозвонилась, директриса со вздохом сказала:

— Знаете, Леночка, наши детки любому вниманию рады, но потом отвлекаются и довольно быстро забывают — маленькие еще. Но Нина-то, Нина! Так и простояла весь день у двери, даже кушать идти не хотела — все вас боялась пропустить, сторожила-караулила. Нам не говорила, кого ждет, но мы-то поняли. Так что, по возможности, приезжайте почаще… Может, после праздников? Выбрала она именно вас.

Лена быстро собралась и поехала в Дом малютки в тот же день. Когда она входила в уже знакомое серое здание, сердце ее колотилось, точно она весь путь из города прошла пешком. Девочка с пронзительным счастливым криком выбежала навстречу и уткнулась в нее, обняв колени. Лена гладила малышку по пушистой головке, смотрела на мешковатую кофтенку, заправленную в сползающие нитяные колготки, на казенные войлочные тапки, и сердце сжималось от нежности и острой жалости. Она решила, что заберет ребенка немедленно.

Вопрос с формальностями был решен на удивление быстро: ей, дочери художника, писавшего портреты Хрущева и Брежнева, все справки выдали без проволочек.

В один из приездов, пока документы еще оформлялись, директриса, понизив голос, под большим секретом сообщила, что Ниночка — круглая сирота.

— Знаете, нас известили о гибели ее отца. Разведчика из «Мертвого сезона» помните? Так вот, нам показалось, что ее отец тоже…

Ой, да что это я? — спохватилась она. — В общем, искать Ниночку некому. Ваша она будет полностью.

— А что, бывает по-другому?

— Еще как бывает. Иной раз родители растят-растят — школа, кружки, институт. А потом, спустя лет пятнадцать, появляются какие-то забулдыги, бросившие ребенка умирать на автобусной остановке, и начинают права качать. Мы тебя, дескать, родили, корми нас!

Именно тогда Лена решила назвать Ниночку Никой — в честь богини победы. Чтобы победительницей была.

Наталья, ее кровная дочь, росла в других условиях, да и сама была другой. С самого детства она была пухлым ребенком, намного плотнее и крупней своих сверстников. «Фундучок-бурундучок», — говорила про нее бабушка. Однако к переходному возрасту вес стал прибавляться просто катастрофически, и то, что раньше казалось милым, обратилось серьезной проблемой: Наталья стала толстой и некрасивой — над такими обычно смеются в школе. Она пыталась похудеть — делала упражнения, отчаянно крутила хула-хуп, но, бросив на себя взгляд в зеркало, с ненавистью отшвыривала обруч: терпения ей никогда не хватало. От диет толку тоже не было: Наталья перепробовала их с добрый десяток, но ни на одной не просидела и трех дней, срывалась. От неприязни к самой себе она делалась все угрюмее и капризней — вместе с килограммами копились обида и злость. Как же она завидовала сестре! Стройненькая от природы, Ника росла очень хорошенькой. И все у нее получалось само собой: и училась легко, и одежда всегда на ней сидела как влитая, даже домашние платья выглядели нарядно. В Нику вечно влюблялись мальчишки, и она, Наталья, проигрывала ей во всем.

Ника появилась в их семье, когда Наталье было почти семь. Наталью любили и баловали, и ничто не предвещало беды. Но однажды, когда бабушка привела ее из детского сада, Наталья вошла в кухню и увидела незнакомую маленькую девочку. Девочка сидела за столом на куче подушек, подложенных для удобства на стул, как принцесса на горошине. Наталья нахмурилась: и что здесь делает эта чужая девчонка? А мама, улыбаясь, сказала:

— Наташенька, это твоя сестра, Ника! Ты люби ее, она маленькая. Будешь защищать ее? Она тоже будет защищать тебя, когда подрастет, и будет любить. Вы станете сестричками и проживете вместе всю жизнь. Это ведь лучше, чем жить одной, правда?

Наталья набычилась и засопела:

— Ничего не лучше. Откуда она здесь взялась? Не хочу никакую сестру. Я собаку хочу!

Ника доверчиво улыбалась, глядя на толстенькую девочку. В плетеной сухарнице перед ней лежали сушки. Она взяла одну и протянула Наташе. Но та спрятала руки за спину и дернула плечом.

— Наташа, Ника жила в другом месте, — продолжила мама, — а теперь будет жить у нас. Ты обещаешь ее любить?

— Я не хочу, чтобы она жила у нас! — топнула ногой Наталья. — Где она будет спать? Она что, будет брать мои игрушки?

— Но ты же не жадная? Ты же будешь делиться? Ты ведь большая девочка, и тебе не все игрушки нужны!

— Ничего я ей давать не буду! Зачем она здесь? Я не хочу, чтобы она жила с нами! Отведи ее обратно, где взяла! — взвизгнула Наталья и оглянулась на бабушку в поисках поддержки: — Ба?!

Бабушка молчала и выразительно смотрела на маму. А мама вдруг рассердилась:

— Вот не думала, что у меня вырастет недобрая девочка! Это твоя сестра! И я скорее тебя оставлю жить у бабушки, чем отправлю Нику туда, где она была!

— Леночка, Леночка, я тебя умоляю, не надо так конфликтно! — произнесла бабушка незнакомое слово.

Это было для Натальи уже слишком. Мама — ЕЕ мама! — готова променять свою родную дочку вот на эту чужую, противную девчонку! Она плюхнулась на пол и, отчаянно суча ногами по полу, заорала истошным голосом:

— Я сама не буду с вами жить! Где папа? Уберите ее! Уберите! Иначе я ее задушу-у-у!

Ника не помнила этот разговор, эту их первую встречу. А вот Наталья запомнила на всю жизнь. Ярче яркого врезались в память все детали того ужасного дня: решительный и непреклонный тон матери, странное выражение лица бабки и особенно эта улыбающаяся живая кукла, рассевшаяся на ее, Натальином, стуле! Тогда в ее сердце впервые шевельнулась душащая злоба, которая позже переросла в ненависть, распространившуюся и на мать. Она чувствовала теплое, участливое отношение матери к этой неизвестно откуда появившейся малышке. Тяжелая, рано сформировавшаяся ревность навсегда поселилась в ее душе.

С годами отношения выровнялись, но была в них глубокая червоточина. Наташа часто и подолгу болела, но в одну злосчастную зиму случилось ужасное: она умудрилась подхватить болезнь, которой обычно болеют маленькие дети! Она, Наташа, ученица выпускного класса, заразилась свинкой. Ее лимфатические узлы распухли настолько, что лицо, округлившись, практически срослось с плечами. Вот уж действительно свинка! Беда не приходит одна: в довершение катастрофы обострился отит, и Наташа вынуждена была постоянно носить некрасивый теплый платок, сложенный вчетверо. Платок был шерстяным и кусачим, голова под ним отчаянно чесалась и потела, а волосы из-под него выбивались редкими сальными прядями. Она уныло сидела дома и грызла ногти, ненавидя и себя и весь мир. И надо же было случиться, что в тот раз домашнее задание принес мальчик, который ей очень нравился!

Он позвонил, дверь открыла Ника. Наташа успела сорвать с головы проклятый платок, но вид ее от этого нисколько не улучшился. Она, как в тумане, передала Игорю сделанные задания, забрала проверенные тетради, что-то стала писать в дневнике, а Игорь, будто потеряв дар речи, то и дело оглядывался на дверь, за которой скрылась Ника, явно в надежде, что она появится еще раз.

— А это кто? Сестра твоя? — глупо спросил он, хотя до этого они не раз встречались в школе. — Сестра твоя, да?

Наталья с трудом сдерживала злые слезы.

— Да какая сестра? Какая она мне сестра?! — сквозь зубы с ненавистью процедила она.

Ника стала красавицей внезапно, в 14 лет. Рядом с нею Наташа и без всякой свинки остро ощущала свою непривлекательность. Она так страстно ждала семнадцатилетия: няня Ксана обещала, что семнадцатая вода всю грязь смоет — и лицо похорошеет. Но нет, не хорошело почему-то лицо Наташи.

И вот теперь, когда юноша, о котором она мечтала, увидел ее в таком жутком, таком карикатурном виде, эта чертова Ника вылезла со своей красотой! Наталья готова была отдать все что угодно, чтобы та исчезла из ее жизни навсегда.

Глава 5

Когда Нике исполнилось семь, ее отправили с домработницей Ксаной в маленькое село на Донбассе — родину Ксаны.

В тот год отец и мать часто ссорились. Елена не хотела, чтобы дочь поняла, что причиной их ссор была она, Ника. Оксана много лет жила у Никитиных в московской квартире, знала все семейные тайны, в том числе про то, как Ника появилась в их семье. Девочку она обожала и, понятное дело, держала язык за зубами. А поскольку у самой ни детей, ни мужа не было, она с радостью приняла на себя обязанности няни.

В деревне у Ксаны был собственный дом — белая глиняная мазанка, затерявшаяся в глубине сада. Рядом с домом была летняя кухня с огромной печкой посередине комнаты. В кухне варили варенье, компоты, делали зимние заготовки из овощей. С тех пор как Ксана перебралась к Никитиным в Москву, в деревню она наведывалась только в отпуск. И за это время успевала все переделать: и банки позакрывать, и дом побелить, и кухню обновить. Лена любила Кеану как родную и щедро одаривала ее безделушками и сувенирами, которые привозила из-за границы.

Ника впервые в жизни попала в деревенский дом, и он показался ей волшебным местом. А в кухню она просто влюбилась. Как же она умоляла няню перенести сюда постель и разрешить там жить! Но няня Ксана сказала, что люди на кухнях не живут, там живут только мыши, и они будут мешать ей спать по ночам. Ника расстроилась, но тут Ксана предложила поставить кровать в саду, и после обеда они будут там отдыхать. Эта идея понравилась девочке еще больше, и она подумала: «Хорошо бы переехать сюда из Москвы насовсем!»

Няня выдала ей ведро, тряпку, веник и велела навести порядок в маленьком домике.

Когда Ника, раскрасневшись от усердия, мела ступеньки, заскрипела калитка, и в сад вошли две соседки с целой ватагой детишек. Сарафанное радио уже доложило, что приехала Ксана, — «москвичка», как ее дразнили в деревне, — и привезла с собой хозяйскую дочку. Женщины пообнимались, поахали-по-охали и пошли «до хаты» покалякать за чайком. А дети сбились в кучку и стали разглядывать городскую девочку, настороженно перешептываясь.

— Хлопцы, девчата, вы шо там застряли? Идите с дивчинкой познакомьтеся, — пропела одна из женщин.

Для Ники все тут было в новинку, все интересно. Она доверчиво шагнула навстречу, но «хлопцы и девчата» вдруг с гиканьем запрыгали вокруг нее, а один мальчишка, подскочив, бесцеремонно заглянул ей под юбку и завопил на весь двор:

— Да у нее же жопа голая!

Этот крик был подхвачен всей ватагой.

— Голая жопа! Городская морда! — стала кричать ребятня, бегая вокруг нее, дергая за юбку и за кофточку, а кто-то пребольно ухватил за косичку.

От внезапной обиды девочка застыла на месте. Она так ждала знакомства! Всю дорогу она спрашивала няню, есть ли в деревне дети. И вот эти дети сейчас плясали вокруг нее, как туземцы, выкрикивая обидные слова.

На шум вышла Ксана.

— Вы чего здесь галдите? — крикнула она с крыльца.

Со слезами на глазах Ника бросилась к ней в поисках защиты:

— Я им ничего не сделала, а они дразнятся!

Но ее слезы только раззадорили всю компанию. Дети, не стесняясь присутствия Ксаны, еще пуще загалдели, стали бегать друг за другом, беситься, а одна девочка обратилась к няне с вопросом:

— Тетка Аксюта, а почему у нее штанов нету?

— А ей штаны не нужны — на ней колготки надеты.

— Колготки?! Да голая жопа она у вас! Ей штаны надо носить!

В этой глуши, где на детей надевали что придется, где младшие донашивали за старшими, вместо колготок на девочках болтались почти до колен свисающие трусы, едва прикрывая резинки, удерживающие хлопчатобумажные чулки. О колготках здесь и не слыхивали. И конечно, дорожная пелеринка, кофточка в затейливый цветочек, плиссированная юбочка — все тут смотрелось некстати, ярко и вызывающе.

Но няню этот галдеж не смутил. Неожиданно для Ники она посоветовала:

— Реветь здесь не смей, сопли нечего распускать — не поможет. Вон, видишь, дрын лежит? Если кто сильно обидит — хватай его и отходи как следует обидчиков!

Так началась для Ники школа жизни в этой деревенской глуши. Ни сама Ника, да и никто другой не мог тогда подумать, что она задержится тут надолго и в первый класс пойдет в украинской деревне.

В школе она сразу попала в изгои. Местные не могли смириться с тем, что учительницу Ника называет не «Зина Иванна», а «Зинаида Ивановна», чеканно выговаривая каждую букву. Да и украинское «гэ» никак ей не давалось, за что после школы дикая стая преследовала Нику до самого дома, скандируя хором дразнилки:

Гуси гогочут, город горит,

Каждая гадость на «гэ» говорит.

Были стишки и еще обиднее:

Гришка гад, гони гребенку,

Гниды голову грызут.

Это было настоящей травлей, и Ника в конце концов научилась драться до крови. Она приходила домой в разодранной одежде, с синяками, исцарапанной. Ей приходилось отстаивать свое право быть другой. Она продолжала называть учительницу «Зинаидой Ивановной» и не пыталась подражать местным в их малорусском суржике. Более того, на тетрадных листочках она рисовала на своих обидчиков карикатуры, и получалось похоже.

С этих рисунков и началось примирение враждующих сторон. Как-то Ника предложила своей соседке по парте вместе нарисовать поздравительную открытку. Она знала, что у ее мамы день рождения, и научила одноклассницу рисовать красивые китайские пионы.

Но настоящий триумф случился, когда выяснилось, что, тогда как деревенские только-только складывали по слогам М и А — в МА, Ника уже умела бегло читать, и учительница частенько давала ей поручение написать новые буквы на доске.

К тому же Ника знала очень много сказок. Когда учительница задерживалась, она пересказывала их всему классу, а дома, в нянином саду, они с деревенскими ребятишками разыгрывали целые спектакли.

Девочка покорила местных, они ходили за ней табунами, с ней было интересно. Но, конечно, и у них она тоже многому научилась. Предоставленные сами себе, дети были не по возрасту приспособлены к выживанию в непростых деревенских условиях. Они научили Нику топить печку дровами, доить коз и коров так, чтобы не попасть под удар копытом, переплывать ставок, ловить рыбу на пруты, кидать камни-голыши через все озерцо.

И самое интересное — они научили ее метать нож в маленький круг, очерченный на высохшем дереве. Именно в этом соревновании Ника сумела оставить позади всех деревенских мальчишек. Как победительница, она определяла размер круга, а в один из своих приездов на каникулы, ей тогда уже лет 15 было, она привезла из города настоящую стрелковую мишень и ограничила цель для попадания до размеров небольшого блюдца.

Однажды к их компании подошел дядька Тимофей, колхозный механик, которого вся деревня звала «Тимоха-мершевец». Он был фронтовик, прошел всю войну. На День Победы за ним из района всегда присылали машину, и он, украсив грудь орденами, уезжал на митинг. «На парад», — как говорили деревенские. Они гордились дядькой Тимофеем, но никто из них толком не знал, что их «мершевец» — не простой фронтовик, а офицер-розыскник СМЕРШа, контрразведчик, умеющий стрелять с двух рук, владеть ножом, да и с приемами рукопашного боя знакомый не понаслышке.

Завидев Тимоху-мершевца, ребята перед ним расступились, а он обратился к Нике:

— Добре у тебя, дивчинка, получается. Но от, бачишь, у тебя нож пропеллером крутится, а оттого не всегда в цель попадает.

— А как сделать, чтобы всегда попадал? — спросила Ника.

— Ты сможешь. У тебя руки довгие. Я тебя научу одному секрету. Хитрый такой секрет, не каждый сможет освоить…

Достав свой тяжелый охотничий нож, он взял его лезвием в ладонь и, сделав короткий хлест кистью, послал как гранату вперед.

Нож принесли не сразу — в ствол старой сосны он вошел так глубоко, что ребята вытаскивали его по очереди, в раскачку.

Когда они почтительно протянули финку дяде Тимофею, тот опять сказал Нике:

— Ну, давай, встала. Та не в позу, а прямо, — пошутил «мершевец». — И не играйся им, а бросай со всей возможной силой. Прямо от плеча. — И он еще раз повторил движение, которое Ника должна была освоить.

— Дядька Тимоха, дай я кину, — попросил рыжий паренек.

— Нет, хлопчик. Я вже видел, как ты кидаешь. У тебя глаз хороший, а рука слабая, хлёста нет. И держишь ты его, как титьку у коровы. То ж нож!

Ребята весело засмеялись.

А Тимофей опять протянул нож Нике:

— Давай, кинь его, кинь его так, будто ты кого ненавидишь. И знай, что он тебе жизнь спасти сможет. Им убивают людей. Плохих. Могут и хороших убить, если они защищать себя не научатся.

Показанное движение все потом долго осваивали. Но в точности его удалось повторить только Нике, что подняло ее в глазах компании на недосягаемую высоту. Полностью оправдав свое имя, она стала признанным лидером в стае, которая когда-то приняла ее в штыки.

Глава 6

После больницы возвращаться в пустую квартиру было страшно. Тем не менее надвигались экзамены, ближайший — через два Дня.

Странно, но ни отец, ни сестра не навестили ее в больнице. Сиротское чувство одиночества тревожило, не покидая ни на минуту. Ника даже подумывала пойти ночевать к подружке — к дочке той самой тети Светы, благо квартиры на одной лестничной клетке. Девочки так часто делали, когда тетя Света была на дежурстве.

Она осторожно открыла дверь своим ключом. На кухне горел свет, звякали чашки, бодро свистел чайник. Сердце радостно подпрыгнуло.

— Папа! Наташа! — закричала Ника, вбегая в кухню.

Отец и сестра сидели за столом. Никто из них не встал ей навстречу.

— Почему вы не отвечали? Я столько раз вам звонила! Я же была в больнице, вы что, не знали? Почему вы ко мне не приходили? А маму… Маму, что… — она осеклась, — уже похоронили?

Перебивая себя, Ника сыпала вопросами вперемежку со слезами. Отец, хмурясь, смотрел в окно, Наташа нервно теребила чайную ложечку. Наконец она со стуком отложила ложку и решительно сказала:

— Прекрати плакать, Ника, нам надо с тобой серьезно поговорить. Сядь. — Она бросила выразительный взгляд на отца: — Ты ей расскажешь?

Но тот качнул головой:

— Лучше ты. Я не могу.

Он резко поднялся, чуть не опрокинув блюдце с нетронутым куском торта, и торопливо вышел в коридор.

Ника растерянно смотрела на Наташу, но старшая сестра, досадливо поморщившись, отвела глаза.

— Ну ладно. Я так я! — вздохнула она. — Скоро будут готовы документы, тебе придется кое-что подписать. Пока здесь никто жить не будет… А потом… Потом сюда переберемся мы с семьей… — Сестра замялась, подыскивая слова. — А тебе, наверное, придется… ну, не знаю, куда идти: хочешь — в общежитие, хочешь — на съемную квартиру. Как сама решишь.

— А я что, с вами не буду жить? — расширила глаза Ника.

Она ничего не понимала: почему она должна куда-то идти — в какое-то общежитие, на какую-то съемную квартиру? Ей стало страшно: почему никто не вспоминает маму, не рассказывает, где она?

Стараясь не встречаться глазами с Никой, Наталья встала, выключила свистящий чайник и налила себе в чашку кипятку.

— В общем, Ника, — продолжила она, постукивая алыми коготками по фарфору, — тут такая ситуация… Отец всегда хотел сказать, но мать ему запрещала. Ты нам никто, — отчетливо произнесла она. — Ты нам не родня. Мама взяла тебя из детдома, когда тебе еще четырех не было. Мы тебя вырастили. За что, между прочим, ты должна быть благодарна ему. — Наталья кивнула головой в сторону двери, за которой скрылся отец. — Подпишешь все документы, когда будут готовы, и чтоб не было претензий, — с нажимом произнесла Наталья. — Ни на квартиру, ни на что!

Ника сидела ошарашенная, не понимая, о чем идет речь — о каких документах, о какой квартире? Она только чувствовала, как кухня заполняется ледяным предвестием чего-то ужасного.

— Папа! — с надеждой позвала она. — Папа, объясни, что говорит Наташа. Как это — я вам никто?

Наташа хлопнула ладонью по столу, отчего красный каркаде выплеснулся из чашки, забрызгав белоснежный манжет ее блузки.

— Я же тебе объясняю! Ты что, не слушаешь? Тебя взяли из детского дома!

Разговор для нее был неприятен, и от этого она раздражалась все больше и больше.

Она уже почти кричала:

— Ты мне не сестра! А отец никакой тебе не отец! Мы покажем тебе эти справки!

Ника, сжавшись от ужаса, прошелестела онемевшими губами:

— Наташа, что я тебе сделала плохого? Я хочу к маме! Она уже похоронена? Где?

— Ты понимать начнешь или нет?! — Наталья снова стукнула по столу, чайная ложка, упав, с жалобным звоном запрыгала по кафельному полу. — Не мама она тебе! Ты детдомовская! Ты не наша! Тебя забрали из милости, из жалости, как собачонку с улицы, а ты прижилась тут. Здесь твоего-то ничего нет. Не вздумай претендовать никогда ни на что! Тебе надо каждый день Богу молиться и свечку ставить за то, что жизнь твоя не в детдоме прошла, а в семье. И в какой семье!

Она трясла пальцем перед лицом Ники, а та, как завороженная, смотрела на красное пятно, расплывшееся на манжете.

Выстрелом хлопнула входная дверь — это, не прощаясь, ушел отец.

— Сбежал! — криво усмехнулась Наталья.

Она тяжело опустилась за стол, с хрустом отрезала кусок вафельного торта, и ее толстые щеки неприятно задвигались. Ника знала, что сестра всегда ест, когда нервничает. «Неприятности заедает» — говорила мама.

Отодвинув наконец тарелку, Наталья смахнула крошки с губ и продолжила:

— Да, и еще. Отец настаивает, чтобы ты получила возможность сдать сессию, а потом взяла академический отпуск. Думаю, так и поступим. Я уже звонила в деканат, пока ты в больнице лежала, объяснила им ситуацию. На экзаменах тебя мучить не будут, да и отпуск предоставят. Похлопотала я за тебя. Ну, а ты, надеюсь, подпишешь все бумаги.

Ника молчала, глядя на двигающиеся губы сестры. Красная помада размазалась, в уголке рта осталась крошка.

Не чувствуя сопротивления, Наталья сочла неприятную миссию выполненной и немного повеселела.

— Между прочим, — сказала она, подошла к холодильнику и вытащила кусок ветчины, — между прочим, вашему декану пришлось заплатить, чтобы пошел навстречу. Эти деньги я тебе, понятно, прощаю. На вот тебе бумагу, ручку…

— Наташа, я не простилась с мамой, где ее похоронили?

— Слушай, мы сейчас о другом! — снова напряглась Наталья. — Давай пиши, я тебе продиктую: «Я, Никитина…» — Она передернула плечами. — Надо же, Никитина! Тебе теперь к своей настоящей фамилии надо будет привыкать. М-да, наделала мамочка де-лов… Ну, да ладно. Пиши: «Я, Никитина Ника Александровна, паспортные данные такие-то…» — Она взяла с полки заранее приготовленный паспорт и раскрыла перед Никой. — Написала? Значит, «я, Никитина Ника Александровна, хочу найти своих настоящих родителей…» Да-да, так и пиши — «своих настоящих родителей», — диктовала Наталья, — «которых не видела с детства. От семьи Никитиных я отказываюсь, здесь меня били и издевались надо мной…»

Ника широко раскрыла глаза:

— Что ты такое говоришь?! Мама меня любила! И никто меня не бил, никогда! — Она медленно встала из-за стола.

— Какая она тебе мама?! Забудь ее! Может, найдешь еще свою маму и рада будешь, что так получилось!

— Я не буду писать, что надо мной издевались и били, — жестко произнесла Ника.

— Ну и дура! — вспыхнула Наталья. — Надо разжалобить, тогда, может, тебе квартиру дадут соцработники: сирота, жить негде. Как же ты привыкла, чтобы за тебя думали. Отвыкай!.. Пиши — издевались!

— Не буду! — Ника отшвырнула ручку. По выражению ее лица Наталья поняла, что перегнула палку. Тон ее изменился.

— Ника, ну что ты? Мы с тобой росли вместе, ты мне как родная. Никто не виноват, что все так сложилось. Я же хочу тебе помочь. Я, может быть, тебе дам мамины работы, будешь их продавать, у тебя будут свои деньги. Ну, чтобы платить за квартиру, да и вообще — на жизнь. Я же не могу тебя бросить на произвол судьбы. — Голос Натальи звучал все ласковее и ласковее. — Ну что тебе стоит написать так, как надо? Мы с папой похлопочем об отдельной комнате для тебя, тоже напишем заявления в твою пользу. Чтобы тебе отдельное жилье дали. Это же справедливо, чтобы в такой большой квартире жила я со своей семьей. Я, между прочим, вторым ребенком беременна, — солгала она для большей убедительности: судьба подсовывала ей подарок в виде огромной квартиры в центре города, и упустить такой шанс она просто не могла.

Ника слушала про квартиру, про второго ребенка, про то, что она, Ника, сирота, «детдомовка», и это не умещалось в ее сознании. Глядя на Наталью, она не испытывала к ней вражды — сестра была единственной ниточкой, которая связывала ее с быстро ускользающей прошлой жизнью. Она обвела взглядом стены их (их?) кухни. Мамины картины висели повсюду. На нее смотрели с детства знакомые до последнего штришка натюрморты: блюда с фруктами, вазы с букетами черемухи и сирени. Мамы нет, а картины все так же висят, и по-прежнему пахнет кофе, масляной краской и сухофруктами. Вот тут, на подоконнике, она обычно помогала маме соскребать мастихином краску с палитры и однажды запачкала волосы. Мама засмеялась и попросила Наташу помочь счистить краску…

— Наташа! — бросилась Ника к сестре. — Ты же помнишь, все помнишь, не можешь не помнить! Мама любила нас, нам нужно пережить это вместе!

Она обняла сестру, крепко прижалась, словно цепляясь за последнюю надежду.

Наталья вздохнула и дежурно погладила Нику по волосам. И в который раз отметила: какие же они густые! Ее собственные волосы почему-то всегда быстро салились, выглядели жалко…

Она отдернула руку.

— Да, ты права. Конечно, мы будем вместе. Просто сейчас нужно быть мужественными и сделать все, что необходимо, — сказала она, высвобождаясь из объятий Ники. — Давай дописывай бумагу.

Она решительно усадила Нику за стол.

— На чем мы там остановились? Раз не хочешь писать про издевательства — не пиши, я тебя неволить не буду. Напишем так: «От семьи Никитиных я отказываюсь, узнав, что была приемным ребенком. Я почувствовала, что они не могут быть моей семьей. И теперь цель моей жизни — найти настоящую семью. К Никитиным я не имею никаких претензий. Мне ничего от них не нужно, мы друг другу ничего не должны. Мы все свободны от взаимных обязательств и имущественных притязаний». Вот тут оставь свободное место. Ну, и подписывайся… пока нашей фамилией. «Никитина Ника Александровна». Подписала? Дай-ка посмотрю… — Наталья быстро схватила со стола листок и внимательно пробежала глазами. — Ну вот, умница.

Бумага исчезла в недрах ее сумки, и она удовлетворенно щелкнула замочком. Потом взглянула на часы:

— Уже поздно, мне домой надо. Кстати, ключи мне отдай.

— А как же я? А мне куда? Мне что, нельзя тут остаться?

— Да здесь вообще попросили никого не оставаться, — доверительно понизив голос, сказала Наталья. — Здесь будет следственный эксперимент. Ты наследишь. — Она снова врала, но ей было важно выпихнуть Нику из квартиры.

— Наташ, а мои вещи? Учебники? Мне же к экзаменам готовиться надо!

— Подготовишься, не переживай! Тебе же общежитие наверняка дадут!

— Думаешь?

— Сто процентов дадут! А потом мы насчет комнаты с отцом что-нибудь придумаем!

— Наташ, но мне надо хоть майки взять, джинсы, книги…

— Ой, господи, ну давай по-быстрому, только ничего не трогай! Прямиком до своей комнаты и назад, здесь везде улики.

Ничего не соображая, Ника автоматически бросала в сумку вещи.

— Быстрее, быстрее, — торопила ее Наталья. — Мне нужно домой, там ребенок голодный. А ты готовься к экзаменам и через недельку-другую приезжай, я тебе дам нотариально заверенные копии. Короче, позвонишь.

Покидать жилье, к которому она привыкла за долгие годы, было тяжело. Мамина квартира была для Ники расписной шкатулкой, волшебным ларцом, таившим в себе разные чудесные вещи. И именно здесь, в этой квартире, ровно через неделю после смерти мамы произошло то, что захлопнуло дверь в ее восхитительное прошлое.

— Ты бы хоть съездила в свой детский дом, — проговорила Наталья, когда сумка была собрана. — Может, узнаешь что о себе.

— В какой детский дом?!

— Он где-то в Пушкино должен находиться. Мне отец говорил. Да и раньше оттуда звонили. Лет пять назад, помню, я трубку подняла, и мне сказали, что из Пушкино звонят, из детского дома. Спросили маму. Она выгнала меня из комнаты, но я подслушала, что документы надо на тебя какие-то переоформлять.

— В Пушкино… — растерянно произнесла Ника.

Сестры вышли на площадку. Лифт почему-то не работал. Ника спускалась медленно, цепляясь набитой сумкой за перила, а Наталья продолжала обработку. Ее голос искажали гулкие своды подъезда, делая каким-то незнакомым, и это еще больше отчуждало девушек друг от друга.

— Кстати, ты поняла, почему отец-то ушел?

— Почему?

— Ну, любовница его, к которой он собрался уходить, помнишь? Ну, в общем, разбились они на машине. Ему теперь не только машину ремонтировать надо, так еще и кралю свою. Ему-то ничего, а она в реанимации проболталась три дня. Сейчас ее в общую палату перевели, у нее перелом ноги, кажется, сотрясение мозга, а главное, — Наталья гадко захихикала, — прикинь, у нее трещина на лобковой кости.

— На лбу? — не поняла Ника.

— Слушай, ну ты дура все-таки! На каком лбу?! Я тебе говорю: на лобковой кости! Неужто не знаешь, что это такое? — раздраженно произнесла сестра. — Короче, инвалидка она. Ему теперь надо будет апельсины ей возить, с ложки кормить и на аптеку работать. Он к ней переезжает. В сиделки, вот!

Ника ошарашенно посмотрела на Наталью. Неужели сработало?! Из-за случившегося несчастья история с заклятием отошла на задний план, съежилась, и вот теперь оказывается, что мамина разлучница в больнице… Как поздно! Тем не менее та, причинившая маме боль, теперь сама на больничной койке! Справедливость пусть поздно, но восторжествовала. Заклятие, полученное от колдуньи, которое она со злостью шептала в дерматиновую обивку двери, где обитало украденное у ее матери счастье, подействовало.

Она чувствовала себя Немезидой — богиней мщения.

Пытаясь осмыслить случившееся, Ника пропускала мимо ушей все, о чем без умолку говорила сестра. Отныне ей предстояла другая жизнь.

Рев эскадрильи Б-52, заходящей на новую бомбежку, вернул его в реальность. Подхватив одной рукой тело женщины, а другой прижав к груди ребенка, он рванулся к гигантской воронке — именно там можно было найти укрытие. «Бомба дважды в одну воронку не падает» — он знал эту военную мудрость. Только гражданские, пригибаясь и прикрывая голову руками, бегут в дома и прячутся за стенами построек, не понимая, что именно там их, скорее всего, настигнет смерть.

В воронке он перевел дыхание. Прикрывая собой жену и дочь, мужнина взял себя в руки и привычно, по-военному, отключившись от творящегося вокруг безумия, хладнокровно осмотрел местность. Срочно нужны аптека или госпиталь. Он отказывался верить в смерть близких. Требовался антишоковый укол, требовались реанимационные действия, и он, понимая, что в этом хаосе никто ему помочь не сможет, собирался сам воскресить из мертвых дорогих ему людей.

Грохот стал затихать. Уже можно было покинуть спасительную воронку и переместиться в какой-нибудь полуразрушенный подвал — так будет надежнее. Придерживая на плече тело жены, то и дело норовившее соскользнуть, и крепко прижимая к себе ребенка, он выбрался из осыпающейся воронки, используя выбоины как ступени.

Перебежками пересек городскую площадь и нырнул в большое полуразрушенное здание. Надо найти безопасное место, где можно будет на время оставить жену. Потом он вернется…

Слева от дверного проема стоял чудом сохранившийся белый кожаный диван. Мужчина бережно уложил неподвижное тело и выскочил из-под развалин с дочкой на руках. И вдруг за его спиной раздался такой родной, такой знакомый голос: «А где наша девочка?..»

Глава 7

Нике казалось, что мама покончила с собой только из-за отца, из-за любви к нему. Ей трудно было осознать, что жизнь в девяносто первом году совершила драматический кульбит, перевернув все с ног на голову: люди заснули в одной стране, а проснулись в другой. Стабильный, распланированный строй, к которому все привыкли, хоть и роптали, рухнул и сменился другим, с чуждым, неприемлемым советскому уху названием «капитализм». Мало кто с ходу смог начать жить по-новому. Большинство были растерянны и де-зориентированны, новые условия оказались не по плечу. Завтрашний день утратил очертания. Это пугало, раздражало, вызывало агрессию. Казалось, люди наглотались «озве-рина» — это ощущалось везде: на улице, в транспорте, в магазинах, даже в семейных отношениях. Повсюду началась грызня, порой доходившая до убийств. И зачастую причиной кровавых трагедий становилась дележка: квартиры, дачи, машины — всего того, что имело хоть мало-мальскую ценность. Дрались в том числе и за будущие блага — завещания.

Жизнь прошлась катком не только по бедным и неблагополучным. Художница Елена Никитина, всегда имевшая и заказы, и покупателей, считалась женщиной при деньгах. Но новой России ее картины оказались не нужны. Конечно, некоторые предприимчивые коллеги — те, кто быстро сориентировался и переключился на поделки a la russe, — процветали. Они продавали свои «шедевры» на рынке в Измайлово, куда каждые выходные приезжали иностранцы и скупали у «туземцев» (а именно так теперь воспринимали граждан развалившейся великой страны) местную «экзотику».

Сорок, шестьдесят, сто долларов, которые милостиво отстегивал художникам западный мир, были огромной суммой.

Но Лена не хотела стоять в длинных рядах продающих. Поначалу к ней приезжали арт-дилеры. Их развелось как грязи. Они норовили все скупить за бесценок и попутно снисходительно «учили жить». Именно это, пожалуй, было хуже всего, и Лена просто перестала открывать им дверь, отвечать на звонки.

Стало не до искусства, народ лихорадочно искал способы выжить. Разрушались прежние связи, преуспевали странные, темные личности, нередко с уголовным прошлым. Интеллигенция невероятно быстро превратилась в нищую прослойку. Жить, как правило, такие семьи не умели — у них не было навыка «делать деньги». Вслед за шахтами, заводами и фабриками закрывались научные институты, учебные центры, поликлиники. Здания, которые они занимали раньше, шли под рестораны, склады, вещевые рынки. Пришло царство торгашей. Лена, человек творческий, острее других переживала происходящее. Нередко Ника заставала ее расстроенной, с опухшими от слез глазами, но связывала это только с отцом.

Однажды она увидела, как отец, галантно открыв дверцу машины, помогал выйти какой-то женщине. Женщина была незнакомой, но то, как она смотрела на отца, как тот приобнял ее за талию и что-то говорил, касаясь губами ее волос, не оставляло сомнений: они были любовниками. Ника мгновенно взмокла, в животе что-то ухнуло. Она стояла и смотрела им вслед, стиснув кулаки. Уже дома она заметила на ладонях кровавые лунки от ногтей и почувствовала саднящую боль. Обида за мать и острое чувство, что она обязана исправить ситуацию, не давали покоя, толкали ее к действию.

Нике не стоило большого труда узнать, где живет незнакомка: дом и подъезд, в котором они скрылись с отцом, крепко врезались в память. Через некоторое время она уже знала про разлучницу все: имя, фамилию, место работы. Это оказалось нетрудно — они с отцом работали вместе. И Ника твердо решила: раз Бог позволяет обижать маму, она сама наведет справедливость.

Способ был найден, когда она вспомнила один из рассказов маминой знакомой, тети Оли. Та была актрисой и, посвященная в их семейные тайны, частенько заходила повидаться с подругой.

Вот и в тот раз Ника вошла в квартиру и сразу почувствовала знакомый запах тети-Олиных духов.

— Ну что ты, Оля, как же можно верить во все эти заклинания, гадания?.. Все это такие глупости! — произнес мамин голос.

— Вот-вот, и Таня тоже все это глупостями считала, пока сама не столкнулась. Таня Морозова, ты ее наверняка помнишь.

Речь явно шла о какой-то мистике, и Ника навострила уши.

— Морозова? Еще бы, ее все помнят. Успешная певица, солистка Большого театра… — сказала мама.

— Вот-вот, если помнишь, когда у нас только началась перестройка-гласность, она сразу же уехала в Лондон. Ее туда еще при Брежневе несколько раз приглашали, но окончательно она уехала при Горбачеве. Там тоже стала солисткой, только Королевской оперы. Замуж выскочила за дирижера из Ковент-гардена. Поговаривали, что он чуть ли не потомок самого Генделя.

Нике стало интересно. Не снимая куртки, она осторожно присела на корточки и затихла. Она, конечно, знала, что подслушивать нехорошо, но любопытство взяло свое.

— Короче, вся жизнь в шоколаде, — продолжала Ольга. — То выступает перед королевой-бабушкой, то перед королевой-матерью, то перед арабскими шейхами — весь мир открыт, живи да радуйся. И вот на одном из концертов получает она букет цветов — огромный, величиной чуть ли не в полсцены. «Ну, — думает, — от принца какого-то или от шаха. Наверное, после концерта зайдет с визитом». Но никто не появился. На следующем концерте то же самое — опять громадный букет цветов. И вновь никто не появился. Короче, на какие бы гастроли она ни отправлялась, неизменно получала огромный букет от поклонника, в которого она, можно сказать, заочно влюбилась. Татьяна так настроилась на незнакомца, что интуиция у нее начала безошибочно срабатывать: говорила, что всегда чувствует, в зале он или нет. И перед каждым выходом на сцену она внимательно вглядывалась в первые ряды, пытаясь угадать, как же выглядит тот, кто посылает ей такие роскошные цветы. И вот однажды, в Париже, в ее гримерку постучались. Это был он — собственной персоной, с неизменным букетом. Ну, все, что было дальше, понятно. Оказался он сербом. Нашим, православным. Щедрый был, не в пример западным ценителям, которые тремя цветочками, как правило, отделываются. Шикануть, впечатлить любил. То тебе ужин в «Георге V» — представь, там бутылка вина десять тысяч франков стоит! То тебе обед в ресторане «Фуке», где чуть ли не все иностранные знаменитости побывали. Короче, у нашей Тани от такой любви крышу сорвало. Бросила она своего «Генделя» и выскочила замуж за серба. Никаких у нее сомнений в своем счастье не было, разве что за оперную карьеру волновалась. Но тут Драган — так звали ее избранника — уверял, что этим займется лично, ведь перед ним все в долгу были: еще бы, один из самых известных и успешных в Европе адвокатов, выигрывал дела о миллиардных состояниях. Среди его клиентов и главы корпораций были, и саудовские шейхи, и члены королевских семей. Представляешь, у него вилла на море по соседству с Софи Лорен! Короче, Танечка наша, выйдя за Драгана, начала вести жизнь миллионерши, и карьерой жертвовать не пришлось. — Ольга сделала театральную паузу, чтобы оценить произведенный на подругу эффект.

Ника сидела как безмолвное привидение. Боялась даже дышать: не дай бог, заметят и прогонят в ее комнату.

— И вот, представь, распевается однажды Танюша за сценой, зрители зал заполняют… «Аида» — это же ее звездная партия. И вдруг она дает петуха, а через минуту голос вообще исчезает! Она — в обморок от ужаса, спектакль переносится. Привозят ее домой, и тут раздается телефонный звонок, и женский голос спрашивает:

«Ну что, страшно тебе, боишься? Так вот знай, русская сука, если ты не оставишь моего Драгана, я тебя до смерти доведу! Уезжай немедленно, откуда приехала! Он мой!»

Когда Татьяна мне эту историю пересказывала, то сделалась бледной как смерть и несколько раз повторила:

«Если бы все это было не со мной, никогда бы не поверила и назвала бы бабскими выдумками».

Когда Драган вернулся домой, она выложила всё: и о том, что случилось в театре, и о звонке, конечно.

«Я боюсь, что кто-то занимается колдовством против меня, кто-то, наверное, из твоих бывших возлюбленных», — укорила она мужа.

«Нет-нет, Танечка! Ты не должна бояться! Не верь во все эти бабские штучки. Ну, какое колдовство в наше время? — убеждал ее Драган. — Наши женщины, конечно, играют в подобные игрушки. У некоторых вместо поваренных книг на кухнях стоят книги по черной магии. Но ты же из России! Ты же русская! Вас черной магией не возьмешь!» — пытался он пошутить. Короче, он тогда сумел ее успокоить.

Однако это были только цветочки. К следующему спектаклю Таня была в голосе, на сцену вышла в приподнятом настроении — она была очень благодарна тем, кто не сдал билеты обратно в кассу, а терпеливо дождался ее выхода на сцену. Но… — Тут Ольга снова сделала многозначительную паузу. — За несколько минут до антракта у нее поднялась температура под сорок, упало давление, и ее зашатало так, что она не могла разглядеть, где край сцены, а где кулисы. Ей вызвали «скорую». В госпиталь приехал перепуганный муж. Поместили ее в реанимационное отделение, боялись, что от такой высокой температуры откажет сердце. И ты не поверишь: через час температура пришла в норму, а еще через полтора она почувствовала себя так, будто в больницу она просто заехала кого-то проведать. У нее, по настоянию Драгана, взяли анализы, провели полное обследование. И ничего не нашли, представляешь? Ни-че-го! Никто так и не понял, что стало причиной высокой температуры, отчего случился коллапс, как может подобная симптоматика исчезнуть бесследно за считаные минуты. Мистика! Когда Драган, поддерживая под руку, уводил жену из больницы, медсестра протянула ему конверт:

«Это выписка из истории болезни вашей жены. Для театра, чтобы неустойку не платить».

Но Татьяна взяла конверт сама:

«Давай мне, а то ты куда-нибудь в свои бумаги засунешь и увезешь».

В машине она открыла конверт. На листочке была всего одна фраза: «Со смертью играешь, русская сука!» У нее потемнело в глазах. В себя она пришла в собственной постели — подушка была мокрой от слез, а рядом на коленях стоял потрясенный Драган.

«Moje срце, Moja льубав! — от волнения он говорил на сербском. — Ты только ничего не бойся! Я найду того, кто это делает».

Но Татьяна не стала ждать. На следующий день со своей новой сербской подругой, которая верила «во все эти глупости», они направились в город Нови Сад под Белградом. Машина долго плутала по незнакомым улочкам пригорода, пока они не нашли нужную улицу, на которой проживала известная сербская гадалка. Их встретила пожилая женщина с черными как вороново крыло волосами. Глаза у нее были тоже черные — настолько, что белки казались голубыми. Таня рассказывала, что с первого взгляда поняла, эта ворожея действительно владеет темными тайнами, и не ошиблась. Тогда-то она и поверила в колдовство. Колдунья посмотрела на Татьяну и быстро заговорила по-сербски, обращаясь к Таниной подруге Зорьке. А та с каждым ее словом становилась все мрачнее и мрачнее. Татьяна, и без того встревоженная, немедленно потребовала перевода.

«Она знает о тебе. Говорит, ты русская певица, что на тебе смертельный заговор на кладбищенской земле, и сделала его твоя соперница».

«К ней что, приходили заколдовывать меня? Так пусть расколдует!»

«Нет, не к ней, она не занимается заговорами на смерть. И отменить этот заговор не в ее силах. Чтобы отменить его, надо искать ту, кто это сделал, так она говорит».

Они вернулись домой поздно вечером в полной прострации. Танечка не стала никого искать, собрала вещи и покинула Белград. Приехала к матери в Москву, устроилась в Большой театр педагогом и, представь себе, — тетя Оля перешла на шепот, и Ника еле-еле расслышала конец фразы, — через год умерла.

— Ну, знаешь, — сказала потрясенная мама, — я слышала о ее смерти, но здесь слухами какими-то попахивает, домыслами. У нее онкология запущенная была, насколько я в курсе. Совпадение.

— Совпадение, не совпадение — это все тонкие пласты. И опытная колдунья на кладбищенской земле много чего может сделать. Очень даже распространенный метод.

— Грех это большой, — вздохнула мама. — Говорят, что с теми, кто с гибельной ворожбой связывается, тоже смерть случиться может.

В ту ночь Ника долго не могла заснуть. В ее голове вызревал «взрослый» план — простой и эффективный, как она считала. В одной из газет она нашла объявление о гадалке, которая могла «засушить» любую любовь, навести «остуду».

Ника сама поехала по адресу. Гадалка оказалась пожилой неопрятной женщиной, но дело, похоже, знала. Спрятав полученные деньги, она сообщила Нике, что надо найти могилу с таким же именем, как у соперницы, взять в полнолуние кладбищенской земли и, прочитав заклинание, высыпать ночью на коврик перед входной дверью.

Глава 8

С момента смерти мамы прошла всего неделя, а как круто повернулась жизнь! Жить было негде. Общежитие москвичам не давали. Деньги, оставшиеся от продажи плаща, закончились.

Временами Нику охватывала паника: «Как я буду одна? Кто мне поможет? Как жить дальше? Почему устранился отец? И действительно, кто он мне? Он ведь даже не захотел поговорить… Ушел, сбежал, как сказала Наталья. Он так и от мамы сбежал. А она не смогла дальше жить…» — горько размышляла она.

И еще вспоминалось: «Ты бы хоть съездила в свой детский дом!» Фраза, брошенная с упреком и вызовом, не выходила из головы.

И она решилась: взяла билет на электричку и отправилась в то самое Пушкино, где, по словам Натальи, скрывалась ее тайна.

Ника ехала часа полтора, глядя в немытое окно электрички. Двери за ее спиной лязгнули, и поезд с грохотом умчался дальше. Поначалу ее оглушила тишина. Редкие пассажиры, волоча за собой тележки, подпрыгивающие на ухабах кривого асфальта, разошлись, и она осталась одна на пустой платформе провинциального подмосковного городка. Вокруг было уныло и пусто, только у облупленного здания вокзала копошилась какая-то жизнь.

Здесь, у скучающей продавщицы пирожков и пончиков, Ника узнала, что в городе два детских дома, и оба на окраине. Один — Дом малютки, для совсем крошек; второй — для детей постарше, совмещенный со школой. Школу Ника тут же отбросила, быстро сообразив, что ехать надо в Дом малютки.

Серое двухэтажное здание напоминало картонную коробку из-под обуви, лежащую на боку. Над козырьком красовался огромный цветной портрет Ельцина с цитатой: «Все лучшее — детям». Однако то «лучшее», что им предназначалось, вызвало у Ники сильное сомнение. Щербатое бетонное крыльцо, косо прилепленное к серому зданию, перед входом — детская площадка, буйно заросшая жухлыми сорняками. Рядом с зелеными качельками огромным ящиком громоздилась песочница. Краска на деревянных бортиках давно облезла от дождя и снега, на дне, едва покрытом грязноватой смесью, одиноко валялось забытое красное ведерко.

Во дворе и в здании было тихо. Наверное, Ника попала на время тихого часа.

Она потянула на себя тяжелую дверь и осторожно вошла в вестибюль. Пахло тушеной капустой, хлебом, чем-то еще — непонятным, но странно знакомым. Нику никто не остановил. Она шла по гулкому коридору, стараясь ступать потише, и разглядывала таблички на дверях — здесь их было предостаточно. В конце коридора она наконец наткнулась на то, что искала. «Директор» — гласила надпись на стеклянной табличке, прикрученной к черному дерматину.

Но кабинет оказался закрытым.

— Девушка, вы что тут делаете? — раздался за спиной женский голос.

Ника, вздрогнув, обернулась. Перед ней стояла пожилая женщина в белом халате.

— Як вашему директору приехала из Москвы. Он сегодня будет?

— Во-первых, не он, а она, а во-вторых, по субботам Светлана Петровна не работает. Тебе она зачем?

Ника замялась, раздумывая: признаться, рассказать о своей проблеме сразу или сначала попытаться что-то разузнать? Она посмотрела на женщину. Внешний вид располагал к откровенности: простое, открытое лицо, глаза из-под косынки смотрели участливо.

— Простите, а как вас как зовут?

— Мария Сергеевна. Я здесь работаю няней.

При слове «няня» Ника сразу же расслабилась: она тут же вспомнила свою добрую, милую Кеану, которую нежно любила, поэтому другие няни, в представлении Ники, непременно должны были быть похожими на Кеану.

— Мария Сергеевна, знаете, тут такое деликатное дело… Я… я знаю, что я из вашего детского дома. Но от меня это скрывали… Главное, что я ничего даже не помню о своем детстве. Я вот вошла во двор и подумала: если я здесь была ребенком, то должно же что-то екнуть, хоть какая-то картинка должна же всплыть в памяти? А картинок никаких нет, только запах вот очень знакомый. И деревяшка на песочнице…

— Да мы здесь совсем недавно. До этого в другом здании жили, но оно сгорело, проводка у нас была совсем негодная — дом, как свечка, вспыхнул. Хорошо хоть детей успели вывести, все уцелели. Бог нас уберег. А запах… запах что, это еда. Казенная еда везде одинаково пахнет. А чего ты ищешь-то? Если документы, так они сгорели. Теперь я самый главный документ и есть. Я ведь больше тридцати лет с детьми, всех помню, и побольше, чем Светлана Петровна.

— Мария Сергеевна, миленькая, а вдруг вы меня вспомните? Я хочу узнать, кто мои родители, почему я оказалась в детском доме?

— А как тебя зовут?

— Меня звали Нина, мне так сестра сказала, но это, как я понимаю, по вашим документам, — заторопилась девушка. — Все меня зовут Ника, потому что мама так назвала. Она свято верит, что имя определяет судьбу, а Ника по-гречески означает «победительница». У них даже была богиня победы — Ника. Мама говорит, что вибрации, заключенные в имени, выстраивают характер человека, а характер — это и есть судьба. У меня даже в паспорте записано: Ника Никитина. А мама — Лена Никитина. Она художница! — вдруг добавила Ника, выдохнув.

— Лет-то тебе сколько? — прищурилась няня.

— Двадцать два года. — Ника с надеждой смотрела на Марию Сергеевну, а та вдруг улыбнулась широко-широко, так, что глаза стали щелочками, утонув в гусиных лапках мелких морщинок.

— Ух, и повезло же тебе, победительница! Помню, помню, не в маразме еще. За все время, что я работаю, к нам приезжала только одна художница. С шефской поездкой, подарки привозила ребятишкам. Она нам тогда кучу своих рисунков пораздала, они до сих пор у всех наших дома висят. И тебя помню. У вас с ней прям любовь с первого взгляда получилась. Ты на нее как своими глазищами зелеными глянула — как выбрала! У нее аж слезы навернулись. Ушла, а ты от двери не отходила, никто оттащить не мог — все дежурила, дожидалась. И дождалась. А что, плохо тебе там, что ли?

— Плохо. Папа ушел из семьи, мама умерла…

— Понятно… А теперь-то что узнавать? Ты же уже выросла, взрослая. Зачем тебе?

— Я хочу понять, может быть, мои… ну, эти… — она запнулась, — биологические родители живы. Кто они? Почему оставили меня здесь?

— А вот родителей твоих я что-то не помню… — Мария Сергеевна задумалась. — Хотя погоди, погоди… Я вот что… Военного одного припомнила, он ночью приехал однажды. Точно! Машина у него была черная, с московскими номерами, и звездочки на кителе. Он в дом вбежал, а водитель на крылечке с его шинелью остался. Я дежурила тогда, за ним кинулась — куда ж к детям-то в ботинках, по намытому! А он за плечи меня схватил: «Тише, тише, не серчайте! Мне позарез нужно!» Так уговаривал, так упрашивал. Тоже в субботу приехал, как ты, когда начальства не было. Я и не устояла, пустила в спальню… Долго стоял у кроватки и на девочку свою спящую смотрел…

Глаза ее затуманились, будто она видела все, что сейчас оживало в памяти.

— Так это ты была… Только сейчас поняла…

Нику даже затрясло.

— А какой он был? Как выглядел? — дрожащим голосом произнесла она.

— Неразговорчивый был, но красивый очень, статный. Даже если б погонов на нем не было, сразу понятно — военный. Он нам тогда со сменщицей денег отвалил много, и было видно, что не жалко ему нисколько. Благодарил нас и все повторял, что, мол, обстоятельства разными могут быть, не все, мол, дети, оставленные здесь, сироты…

Сверху послышался какой-то шум, где-то хлопнула дверь, затопали невидимые ножки, детские голоса, как рассыпанное драже, эхом покатились по коридору.

Марья Сергеевна мигом вынырнула из воспоминаний и заторопилась:

— Ты вот что, давай пиши телефоны: мой и Светланы Петровны. Я-то все, что помнила, тебе рассказала, а моя память покрепче ее будет. Разве что, из какого роддома ты поступила, вспомнит. Ну все, беги-беги, пора мне.

Махнув Нике рукой, она заспешила к лестнице. Ника только и успела крикнуть «Спасибо!» в удаляющуюся белую спину.

Засунув записную книжку поглубже в сумку, она вышла на крыльцо. Глубоко вдохнула вечерний воздух, окинула прощальным взглядом унылый пейзаж и побрела на станцию.

Всю обратную дорогу Ника пыталась представить этого мужчину в военной форме. Живо нарисованный няней портрет начал сам собой укореняться в сознании. Во всяком случае, это была хоть какая-то ниточка в скрытую, стертую часть ее жизни.

Она все сильнее верила, что тот красавец офицер из рассказа Марии Сергеевны был ее отцом. Ей хотелось думать, что у него была какая-то особая работа, которая вынудила его расстаться с дочерью, а может быть, и со всей семьей. В ее воображении он был то таинственным разведчиком, брошенным в тыл врага, то космонавтом, выполняющим какую-то беспримерную миссию. Кем бы она его ни представляла, в ее фантазиях отец неизменно оказывался супергероем, спасающим мир. Но кем он был на самом деле? И кто была ее мать?

Глава 9

Ответов на эти вопросы поездка не дала…

В понедельник Ника вышла из метро на станции «Площадь Дзержинского», в 1990-м ее переименовали в «Лубянку». Ноги сами вели ее к зданию, про которое ходили мрачные легенды, — к Комитету государственной безопасности. Сейчас эта служба называлась как-то иначе, но в сознании девушки отпечатались именно эти три буквы — КГБ. Удивляясь собственной смелости, она уверенной походкой вошла в один из подъездов, небрежно поздоровалась с дежурным, толкнула турникет и ступила на лестницу.

По преданию, когда-то так же вошел в это здание Вольф Мессинг — протянул дежурному автобусный билет и беспрепятственно попал внутрь. Впрочем, Мессинг это сделал не просто так: он хотел доказать Берии, что влияние одного сознания на другое — это не выдумка, а неизученная реальность.

Ника же никаких таких целей перед собой не ставила и никому ничего доказывать не собиралась. Ноги сами привели ее сюда, потому что ей казалось, что здесь собраны сведения о всех гражданах страны. И уж ко-го-кого, а того военного, который примерно восемнадцать лет назад приезжал посмотреть на нее в Пушкино, здесь найти точно смогут. Вот она и пришла.

Мимо дежурного прапорщика Ника прошествовала настолько уверенно, что он и правда не сразу остановил ее.

— Э, э! Девушка! Стойте, вы куда?! — наконец опомнившись, закричал он, в два прыжка догнал ее на лестнице, крепко схватил за руку и потянул вниз.

По счастью, никого из начальства рядом не было, а то не сносить бы ему головы: шутка ли, в таком месте с легкостью какая-то девица просочилась!

— Молодой человек, не мешайте! Мне надо найти ваше начальство! — шепотом сказала Ника, пытаясь выдернуть руку.

— Какое начальство? — почему-то тоже прошептал прапорщик.

— Пустите, больно же! — Захват у прапорщика был мертвый. — Я ищу отца!

Дежурный наконец отпустил ее.

— А пропуск? Где ваш пропуск?! — строго спросил он.

В этот момент в холле появился солидный мужчина, одетый в штатское, по виду начальник. Он уже собирался пройти мимо, как вдруг молоденькая девушка, которой дежурный перекрыл вход, отчаянно закричала, подпрыгивая и маша рукой:

— Товарищ офицер! Разберитесь со мной, пожалуйста! Он не пропускает, а у меня очень важное дело! Можно сказать, государственное! — глядя то на человека в штатском, то на задержавшего ее прапорщика, сбивчиво заговорила Ника. — Да, я пропуск не сделала, ну и что с того? Какая разница? Сейчас сделаю! Но вы выслушайте меня! Кто-нибудь может меня выслушать?

После паузы в несколько секунд человек в штатском произнес:

— Идемте со мной.

— А пропуск как же?.. — растерялся дежурный.

— Сделаем. Паспорт-то есть?

Ника торопливо закивала. Все внутри нее ликовало: ей невероятно, фантастически повезло! Она, как на бога, смотрела на своего спасителя, чувствуя, что сейчас в ее биографии случится что-то важное — может быть, самое важное в жизни. Безо всяких запросов и формальностей, вот так, ведомая интуицией, она оказалась там, где может произойти встреча с ее прошлым.

Распахнув перед Никой тяжелую дубовую дверь без всяких табличек, мужчина пропустил ее в кабинет. В центре возвышался необъятный старинный стол, к которому буквой «Т» был приставлен другой, поменьше. «Большой начальник!» — уважительно подумала Ника. Все в этом кабинете было какое-то огромное, подавляющее — и само помещение, и мебель. Ника невольно внутренне подобралась.

— Присядьте. — «Большой начальник» указал ей на громоздкий стул с высокой прямой спинкой. — Меня зовут Всеволод Андреевич. Фамилия Васильев. А вас, юная особа? — Он вопросительно взглянул на Нику.

«Юная особа» осторожно присела на краешек сиденья, обитого зеленым сукном.

— А я Ника Никитина. Мне двадцать два года, я учусь в инязе, — довольно уверенно заговорила она, потому что начальник не отправился в кресло за главный стол размером с футбольное поле, а присел напротив, на такой же стул с зеленой обивкой. — Дело в том, что моя история может вам показаться странной. Она и мне кажется странной, видимо, это какая-то тайна, в которую меня не посвятили родители. Скорее всего, приемные родители, — с нажимом добавила Ника. — Я недавно ездила в подмосковный детский дом, и нянечка, она там тридцать лет работает, рассказала, что мой отец — военный…

И Ника сбивчиво поведала историю, которую узнала в Пушкино.

— Хотел бы вам помочь, но… Результат обещать трудно…

Он помолчал, подбирая слова.

— Понимаете, это все случилось очень давно. Вы родились и выросли в одной стране, сейчас живете в другой. Слишком много всего переменилось за это время. — Всеволод Андреевич с сожалением развел руками.

Увы, чуда не случилось. Полковник Васильев сделал ряд запросов по разным ведомствам, но в стране уже вовсю шел развал: связи обрывались, информационные каналы перестали работать. Люди думали о том, чтобы выжить. Ника нанесла еще один визит в Дом на Лубянке, но тайну ее биографии даже сотрудники некогда могущественного ведомства раскрыть не смогли…

…Он проснулся и сел на постели весь в испарине. Вот уже почти двадцать лет этот сон приходит к нему с неизбежной регулярностью. Скрипнув зубами, он вновь почувствовал во рту вкус горелого песка. Глубоко втянул в себя воздух, выравнивая дыхание. Затем встал, отдернул штору и выглянул на улицу.

По парку передвигалась уборочная машина. Мощным пылесосом она всасывала в себя мелкую каменную крошку, которой власти городка зимой посыпали обледенелые участки дорог, тротуары и пешеходные зоны. Перемытый гравий тут же пересыпался в зафиксированный сзади прицеп. «Чего только эти австрийцы не придумают», — мелькнуло в проясняющемся сознании.

Несмотря на шум, вид из окна успокаивал. Он купил этот дом в тирольских предгорьях. Место было идеальным: внизу простирался обширный парк с небольшим озерцом. Близкое присутствие горного массива и несколько аккуратных домиков, живописно вписанных в скалистые склоны, создавали чувство покоя и уединения. Это определило его выбор.

Мужчина включил кофемашину и пошел в душевую. Ночной кошмар только во сне заканчивался хорошо, а наяву в его жизни произошла катастрофа.

Он хорошо помнил, что жене не помогли ни укол, ни кислородные подушки, которые он чудом обнаружил в подсобке разбомбленной аптеки. Он упрямо отказывался верить, что она мертва, хотя понимал, что все реанимационные действия совершает с мертвым телом. Бели бы можно было обменять жизнь на смерть, то он, не раздумывая, умер бы там, в том самом подвале. Он помнил, как сидел у тела жены и казнил себя за то, что вызвал семью к себе. Надо было настаивать на своей поездке в Москву! Он казнил себя за то, что не уберег самое дорогое, что у него было. Как, как он мог так беспечно пригласить их туда, где идет война?!

Иногда ему снились море, пальмы, коралловые рифы и белый песок в Иачанге. Большего счастья, чем тогда, он никогда потом не узнал. Видимо, это была вся мера счастья, положенного ему, и она была прожита им в эту неделю короткого отпуска.

Он помнил, как они лежали в термальных источниках среди зарослей кокосовых пальм и блаженно вдыхали сводящий с ума запах, который источали деревья, разогретые полуденным солнцем.

Они поднимались к одиноким горным пагодам с гигантскими статуями Будды, чудом сохранившимися с незапамятных времен, и смотрели вниз на причудливые скалы, раскинувшиеся в море. Некоторые из них были похожи на гладкие спины дельфинов и китов, и когда волна заливала их, то они блестели и слегка рябили на солнце, словно только что вынырнули из недр океана, лишь на миг оторвавшись от своих неведомых подводных игр.

Иногда они брали с собой на прогулку свою двухлетнюю дочку. Она шустро перебирала маленькими ножками и все время норовила убежать от них к морю. Он догонял девочку, легко поднимал на руки и целовал уже слегка подрумяненные южным загаром спинку, шейку, маленькие ступни. Тогда ему даже в страшном сне не могло привидеться, что через каких-то три дня осколок американской бомбы убьет жену и навсегда оставит шрам на этой крошечной ножке. Справа, на внешней стороне икры… От этих воспоминаний у него опять заныло сердце.

Глава 10

Нике пришлось несладко в эти дни. Вернуться к Наталье и попроситься переночевать гордость не позволяла. Да и не пустила бы ее Наталья. Выслушала бы, понаслаждалась ее униженным положением — и от ворот поворот. Сначала она ночевала в дешевой гостинице, но вскоре денег и на нее стало уже не хватать. А в институтское общежитие ее не пускали, поскольку Ника считалась москвичкой, и то, что ей внезапно понадобилось общежитие, начальство посчитало капризом.

— У нас иногородним мест не хватает! — ответила Нике начальница хозчасти. — А у тебя московская прописка, между прочим! С родителями небось поссорилась?

— У меня нет родителей… — тихо проговорила Ника.

— Но родня ведь какая-то есть? Вот и живи у них! А не нравится — квартиру снимай, так многие студенты делают!

Насчет съема квартиры Ника и сама думала. Но где взять деньги?! У нее едва хватало на то, чтобы купить утром растворимый кофе с булочкой, а в обед — шаурму. Ночевала она в зале ожидания на вокзалах. Одну ночь — на Казанском, другую — на Ярославском, третью — на Киевском. Пристраивалась где-нибудь в зале ожидания и дремала, делая вид, что ожидает ночного поезда. А вокзалы меняла, потому что не хотела мозолить глаза местной милиции. Москва уже кишела бездомными, и Ника не раз видела, как очередного бомжа грубо выталкивали за пределы вокзала.

Для нее это была настоящая школа жизни. Раньше она, студентка иняза, опекаемая матерью, и не представляла, какое оно — социальное «дно». Где люди не живут, а именно выживают. А теперь вот она сама оказалась в таком положении.

На Ленинградском вокзале, где Ника тоже ночевала пару раз, ее все-таки заприметили. Не милиция — тамошние сутенерши, что дежурили по ночам возле входа на станцию метро «Комсомольская».

— И чего ты тут ошиваешься? — задала вопрос пожилая крашеная блондинка, подойдя как-то поздним вечером. — Жить негде? Или заработок ищешь?

— Жить негде… — потерянно сказала Ника. — И деньги тоже нужны…

Блондинка критически ее оглядела:

— Ну, с такой внешностью зубы на полку класть не придется. От клиентов отбоя не будет, уж поверь моему опыту.

— Каких клиентов? — не поняла Ника.

— Обычных. Которые девчонок снимают — на час или на всю ночь. Условия у меня божеские: половину тебе, половину мне. На все денег хватит — и на еду, и на жилье. Еще и приоденешься по-человечески.

— Постойте, постойте… — Ника даже задохнулась от чудовищно оскорбительного предложения. — Так вы мне что, проституткой работать предлагаете?!

Блондинка хохотнула, затем огляделась:

— Чего кричишь-то? Тут менты свои, конечно, но мало ли что… Не хочешь проституткой называться — называйся «ночной бабочкой». Главное, живые бабки поимеешь. Ну? Соглашайся, прямо сегодня в кармане зазвенит!

Ника какое-то время стояла в ступоре. Затем пошла, ничего не видя вокруг, а дальше и вовсе побежала. Опомнилась в каком-то дворе, решив на вокзал не возвращаться и переночевать на скамейке. Свернувшись калачиком на деревянных рейках, она поглубже надвинула капюшон и втянула руки в рукава толстовки. Упершись лбом в облупленную спинку скамейки, бормотала, глотая слезы: «Я — бомж, бомж, бомж!..» «Это — край», — думала она, стиснув зубы, стучащие от холода.

Но что такое настоящий «край», а точнее, то, что бывает ЗА «краем», она узнала в вагоне-гостинице. К метро «Комсомольская» девушка теперь боялась приближаться и перебралась на Киевский вокзал. Как-то раз, вечером, к ней подсела молодая и разбитная девица по имени Галя. Она предложила ей переночевать в старом купейном вагоне, что стоял на запасных путях.

— Чего тебе в зале ожидания торчать? Тут и не поспишь как следует. А у меня сегодня вторая койка свободная — моя соседка ночью работает.

— Кем работает? — настороженно спросила Ника. — Этой самой… «ночной бабочкой»?

Галя рассмеялась:

— Раньше приходилось… и ей, и мне… Но теперь у нее другая работа. Какая? Это тебе знать не обязательно. Одно могу сказать: денежная работенка, «ночным бабочкам» и не снились такие бабки.

Она выдержала паузу.

— Так что: идешь ночевать?

И Ника согласилась.

В ту ночь они долго болтали с Галей. Та рассказала, что приехала из Саратова вместе с подругой Татьяной. Вначале они устроились посудомойками в один из кавказских ресторанов, но там все время приставали мужики. Уволились, работали на стройке — тоже не понравилось. Одно время стояли на Ленинградском шоссе, на выезде из города. Ловили машины, садились в них и за пару сотен быстренько ублажали желающих секса водителей.

— И как, не противно было? — спросила Ника.

— Противно, — ответила Галя. — Но жить-то на что-то надо. Мужики из ресторана норовили задаром тебя поиметь, а тут хотя бы за плату… Но Таньку однажды избили, выкинули из машины на ходу, понятно, ничего не заплатили. Вот тогда-то мы и решили зарабатывать по-другому.

— И как же?

— Это тебе Танька расскажет — утром, когда придет.

Но Татьяна пришла раньше, в третьем часу. Веселая, пьяная длинноногая брюнетка хвасталась добычей — бумажником, набитым деньгами, и дорогими часами.

— Откуда это все?! — удивилась Ника.

— Так я тебе и рассказала! — усмехнулась Танька. — Может, ты нас заложишь!

Галя покачала головой:

— Не заложит, Тань. Она такая же, как мы. Так что можешь все рассказать…

Тогда Ника и узнала про клофелин, которым подруги потчевали тех, кто клевал на их привлекательную внешность. Работали по очереди, чтобы не вызывать лишних подозрений. Одна оставалась в вагоне, стерегла немудреный скарб, другая же отправлялась в бар или ресторан, где ловила одиноких подвыпивших мужиков. Те приглашали их домой, прихватывая с собой выпивку, и главное было незаметно опустить таблетку клофелина в шампанское. Клиент раздевался, готовился к приятной ночи, но вскоре засыпал мертвецким сном. И тут уж главным было побыстрее изъять все ценности и сделать ноги.

— Но это ведь… Это же преступление!

Татьяна в очередной раз усмехнулась:

— А то, что сделали со страной, не преступление? По сравнению с теми, кто сейчас все разворовывает со страшной силой, мы — дети невинные. Так что советую взять наш метод на вооружение. Могу даже поделиться препаратом. — Она достала блистер. — Вот таких таблеток пару штук всыплешь в алкоголь — и ждешь, пока клиент заснет. Ну, а дальше — сама понимаешь…

Ника не знала, зачем взяла эти таблетки. Но взяла. Больше ни Галю, ни Татьяну она не видела. А через два дня состоялась встреча со Славиком, которая в очередной раз резко повернула ее жизнь.

Глава 11

Славик Бабулькин считал себя любимцем фортуны, и для этого были основания. Его смешная фамилия в девяностые годы приобрела новый смысл и стала символом его, Славика, процветания. Нет, Славик и раньше был не промах, котелок варил еще со школы, где он впервые стал приторговывать жвачкой, сигаретами, а иногда и джинсами. Отец работал в Сандунах банщиком, поэтому их семья никогда не знала нужды. Ну, и связи имелись благодаря столь выгодному месту работы. Вся номенклатура, можно сказать, проходила через руки родителя, так что за сыночка было кому замолвить слово. В итоге Славик с помощью папаши пристроился в райком комсомола, и тут началась настоящая пруха. В разгаре была перестройка, и комсомольский актив «перестроился» самым первым. Верхушка организации крутила бизнес, торговала всем, что под руку попадалось, и стремительно обогащалась.

Как-то после утренней планерки его притормозил инструктор Гена, отвечавший за турпоездки за рубеж:

— Бабулькин, зайди после работы ко мне на рюмку чая. Есть дело стоящее.

Когда в конце рабочего дня Славик зашел в знакомый кабинет, то в дверях столкнулся с бритым амбалом в малиновом пиджаке.

— Что за бандюк у тебя ошивался? — спросил он у приятеля.

— Наш с тобой будущий компаньон! — подмигнул Гена. — И, разлив по рюмкам коньяк, быстро изложил «проект».: — Слушай сюда, Славик. В общем, будем открывать обменник. Первый обменник, официальный. Со всеми разрешениями. С официальным курсом. Как в Риге. Они там за полгода так разбухли, что банк начинают строить, там такая маржа… Один доллар за двадцать один рубль продают! Это тебе не семьдесят шесть копеек и не девяносто. У них выручка в день, прикинь, десятки тысяч «зеленых». И это на четырех квадратных метрах. А больше и не надо. Рядом с метро откроемся — это выгоднее всего.

Славик соображал быстро. И поскольку завет Ленина «Учитесь торговать!» освоил еще в школе, то рассчитывал получить скорую выгоду от вложений. Однако из осторожности вошел в дело только сорока процентами и, несмотря на то что был совладельцем «бизнеса», поначалу сам сел на кассу.

Генка не ошибся в прогнозах: дела и впрямь быстро пошли в гору. Слава забурел, растолстел на хороших харчах, а в лице «малинового» амбала, который «крышевал» их точку, получил закадычного приятеля Димона. Оказалось, их бабки, жившие в Мытищах, приятельствовали всю жизнь и случайно погибли вместе при пожаре в деревянном доме, сгоревшем из-за старой электропроводки. Выяснилось также, что в детстве они не раз встречались, когда Славика на лето отправляли в Мытищи. Короче, они быстро закорешились, и стал Димон не только другом, но и бесценным консультантом в новой реальности. Везде у него были свои люди, все получалось легко и весело. Только однажды Димон прокололся и угодил за решетку. Но и там не пропал — сидел недолго, зато приобрел бесценный тюремный опыт, которым щедро делился со Славиком.

Однажды после выпитой рюмки, глядя осоловевшими глазами на приятеля, Димон вдруг сказал:

— Знаешь, Славик, в жизни оно всяко может быть. Так что запоминай мои советы. Учись, пока я жив.

— И чему теперь учиться? — спросил Славик.

— Сейчас расскажу. Вот, допустим, у тебя враг есть. Такая падла, жизнь отравляет, а ты ни стрелять, ни драться не умеешь. Я ж тебе сто раз говорил: давай в тир походим, поучу тебя, а ты все — занят, занят! Ладно, пока стрелять не научился, действуй, как я учу. Если надо завалить врага, что ты делаешь? Ты берешь градусник, ну, термометр обычный, и разбиваешь его в банку. Можешь для верности даже два разбить. Потом всю ртуть собираешь и втираешь все это ему в шапку. Или в подкладку куртки. В общем, в любой предмет, который твой вражина на себе носит. И все! Через несколько дней будешь ему сначала передачи носить в больницу, а потом — цветы на кладбище.

Слушая эти откровения, Славик благодарил Бога, что все-таки закончил десятилетку и знал: пока куда-то вотрешь ртуть, сам надышишься, и цветы на кладбище принесут вначале тебе. Но Димону об этом говорить было бессмысленно. Тот считал себя крутым и ради того, чтобы кому-то отомстить, даже себя бы не пожалел.

Так вот, неделю назад, когда Славик отпустил инкассаторов и, закрыв обменник, вышел на улицу, из стоявшей неподалеку «восьмерки» с погашенными фарами раздался знакомый голос:

— Слав, давай в машину.

За рулем сидел Димка, и даже при зыбком свете уличных фонарей было видно: он чем-то сильно встревожен. Нервно поглядывая в зеркало заднего вида, он завел машину и резко тронулся с места.

— Тут вот какое дело… — заговорил он, когда свернули за угол. — Мне надо залечь на дно на недельку. Ищут меня, друган. Выручишь?

— Не вопрос, — с готовностью отозвался Славик. — Живи у меня на Чистопрудном!

— Нет, я из города рвать когти буду. А ты, Славик, пока мою обувку поноси.

— Зачем это?! — опешил Славик.

— Так надо. И главное, чтоб она была на тебе и днем и ночью. — Он указал на черные туфли, что лежали на заднем сиденье. — Вот эти туфли поноси. У тебя ведь тоже сорок третий?

— Сорок третий… — растерянно проговорил Славик.

— Ну вот, значит, ноги не натрешь! А через неделю я их обратно заберу.

Славик ничего не понял, но согласился. А Димон протянул ему несколько пачек долларов, стянутых банковской бумажной лентой:

— Держи, это тебе за сохранность.

— Ты чего, Димон?! — не въехал Славик. — За поносить туфли — такие бабки?!

— Бери-бери! Главное, вот это сохрани. — Димон еще раз указал на туфли. — Потом еще приплачу. И поосторожнее будь, не забывай поговорку: оглянись вокруг себя, не е…т ли кто тебя. Ладно, бывай, братан, дальше нам не по пути. А туфли прямо сейчас надевай и топай в них. Лучше, если ты и спать в них будешь.

— Спать в ботинках?! — Славик был окончательно сбит с толку.

— Шучу. Но далеко их не отставляй, держи в поле зрения. Теперь переобувайся и выходи.

Слава переобулся, вышел из машины и стал ловить такси. Как только он зашел в свою квартиру, то первым делом снял туфли и стал их осматривать. Искать долго не пришлось: под слегка надорванной стелькой в каблуке обнаружилось углубление, где лежал черный мешочек. Славик открыл его — и ахнул! Такое приходилось видеть только в кино. Бриллианты! Аккуратно высыпанные горкой, они сверкали невиданным, сумасшедшим блеском. Славик сидел как завороженный, боясь пошевелиться. Сколько все это стоит, он не знал: ни камнями, ни золотом никогда не занимался. У него, конечно, были печатка на пальце, золотые запонки и нательный крест на толстой цепочке. Но это так, для понта, — основные деньги он вложил в квартиру, в классную тачку, два гаража купил. Еще участок и дом собирался приобрести, но за привычные, шуршащие деньги, за «капусту», что в немереных количествах ежедневно проходила через его руки. А тут такое количество драгоценностей! Может, это вообще не бриллианты, а какие-то другие камни? Славик взял в руки один камушек, поглядел его на просвет и, ослепленный сиянием, сказал себе: точно бриллианты!

Сначала он захотел отнести бриллианты в сейф, в банковскую ячейку. Но, подумав, решил: раз Димон сказал носить туфли день и ночь, так тому и быть. Мало ли, Димон раньше времени объявится — тогда Славик сразу все и вернет дружбану.

Как ни странно, у него даже мысли не возникло отложить хоть один, хоть самый маленький камушек из этой кучки себе. Он был уверен: камни посчитаны. Это был чужой бизнес, это был чужой и наверняка опасный мир, о котором Славик имел слабое представление. В преступном сообществе, к которому имел отношение его кореш, крутились такие бабки, о которых хозяева обменников могли только мечтать. За эти бабки людей запросто закатывали в асфальт, и такой судьбы Славик себе конечно же не желал.

Вскоре его одолело беспокойство. Присутствие невероятного богатства и возбуждало, и тревожило. Он приблизился к двери, закрыл ее на все замки, да еще для верности вставил связку ключей в замочную скважину.

В случае, если кто-то начнет вскрывать дверь, ключ помешает, да и связка звякнет, то есть так безопаснее.

В тот вечер он из дому не выходил. Достал из холодильника несколько банок пива и залег смотреть телевизор. А перед тем как лечь спать, еще и поставил квартиру на сигнализацию, позвонив в службу охраны.

Заснуть Славик долго не мог, поэтому, когда под утро забылся глубоким сном, во сне ему виделись бриллианты и кто-то постоянно норовил стащить с него обувь. Это были не туфли, а сапоги, причем женские, и Славик цеплялся за голенища, крича: «Это не ваши сапоги, они мои!» Но безжалостная и безликая сила стаскивала сапоги, и вместе с ними уплывало сокровище…

Проснулся он с тяжелой головой, побрел в туалет, затем в кухню, где поставил на плиту чайник. Вспомнив про сигнализацию, сделал звонок в охрану, но на душе по-прежнему было неспокойно. Он уселся на кровать и уставился на черные туфли, которые притягивали взгляд, как магнит. Бриллианты… Засвистел чайник, он вернулся в кухню, насыпал в огромную чашку четыре ложки молотого кофе, залил кипятком, достал из холодильника сыр, хлеб, ветчину и джем. После чего включил телевизор, где шли новости. Когда он засовывал хлеб в тостер, до него долетел конец фразы: «…видимо, мужчину перед смертью пытали. Следователи предполагают, что убитый принадлежал к ореховской преступной группировке. Если вам что-то известно об убитом, сообщите по телефонам, которые вы видите на экране».

Повернувшись к телевизору, Славик увидел отекшее, с синяками и ссадинами лицо Димона. Сердце тут же провалилось куда-то в желудок и гулко там забухало.

— Как же так?! — пробормотал он.

Поначалу новость вогнала его в ступор. Смерть того, с кем столько выпито, проговорено, кто прикрывал их бизнес и был, можно сказать, другом, потрясла до глубины души. Славик ощутил беспомощность, незащищенность, захотелось даже еще раз позвонить в охрану и вновь поставить квартиру на сигнализацию. Казалось, в дверь прямо сейчас вломятся неизвестные, но наверняка жестокие убийцы и начнут Славика пытать. А потом, естественно, прикончат.

Но чем дальше, тем больше им завладевала мысль: а ведь Димкины бриллианты, которые тот оставил ему на сохранение, теперь его! И почему его должен кто-то искать? Их с Димоном встреча была тайной, хвоста, пока они ехали, не было, а значит…

Спустя несколько минут Славик уже звонил партнеру Генке, чтобы охрипшим голосом произнести в трубку:

— Ген, заболел я, не смогу сегодня выйти на точку. Пусть без меня работают сегодня, сам выручку забери.

— Слышу, Славик. Голос у тебя как из унитаза, — констатировал Гена. — Ладно, лечись, без тебя обойдемся!

Ошеломляющая новость сразу разделила жизнь на «до» и «после». На него пролился золотой дождь. Да что там дождь — ливень, тропический ливень!

Теперь предстояло решить, как себя вести, если кто-то начнет интересоваться судьбой Димона. А главное, что делать с бриллиантами?! Не заказывать же из них украшения — Славик не педрила какой-нибудь, таких цацек ему на фиг не надо. Драгоценности требовалось конвертировать в хорошо знакомую и горячо любимую «капусту», то бишь в деньги. А для этого вначале нужно было поиметь хоть мало-мальское представление об этом рынке, который для Славика представлял огромное белое пятно.

Для начала, надев туфли, он отправился к отцу. Слежки не было. Он сто раз проверил. По дороге остановился на Арбате в кулинарии, что рядом с рестораном «Прага», накупил там салатов, целую корзину пирожков, любимый матерью язычок в желе и других вкусностей. В Лялин переулок, где жили родители, Слава приехал к обеду. Позвонил в знакомую дверь: три коротких, один длинный звонок — это был его «пароль» еще со школы. Он был уверен, что родители дома: старики давно уже сделались домоседами, торчащими у ящика.

— Кто там? — услышал Славик из-за двери материнский голос.

Как только он ответил, дверь распахнулась, и тут же начались всхлипывания:

— Слава! Славочка, сыночек! Отец, иди скорее, смотри, кто пришел!

— Да ладно, можно подумать, год не видались…

Он занес пакеты со снедью, отец помог отнести их в холодильник, а мать охала:

— Да зачем нам столько! У нас все есть! Хорошо, что сам приехал!

— Потолстел ты, сынок! — сказал отец, обнимая грузное тело сына. — Хорошо, видать, жить стал!

— А что, солидный мужчина! — возражала мать, которой нравилось в ее сыночке все без исключения. — А жирок пригодится в борьбе со стрессом!

Когда стол был накрыт и рюмки расставлены, отец внимательно посмотрел на Славика.

— Чувствую, что-то тебя беспокоит, сын. Так бы не приехал… — сказал он, выставляя дорогой коньяк. Спиртного в доме всегда хватало, и все дорогое, зарубежного производства. Сейчас на столе стоял «Hennessy VSOP». — Видишь, уже не работаю, а сослуживцы все шлют. Это с днем рождения поздравил директор Внешторга.

Славик знал слабость отца делать всех директорами. Даже если это был просто сотрудник Внешторга, в устах отца его ранг всегда возрастал до директора. Они выпили раз, потом другой. Когда мать вышла хлопотать на кухню, Славик сказал:

— Внешторга, говоришь… А из Ювелир-торга у тебя знакомых нет?

— А тебе зачем? Ювелиркой хочешь заняться?

Отец знал, что сын подался в бизнес и что этот бизнес приносит большие деньги.

— Нет, пап, пока нет, но исключать нельзя. — Эта мысль показалась Славику вполне реальной. — Ничего нельзя исключать в этой жизни.

— Ну, что ж… Знакомого директора Ювелирторга у меня нет. А вот один умный еврей есть. Он кольца всякие делает, кулоны. Я как-то для матери у него подарок заказывал. Могу ему позвонить и спросить. Тебя что конкретно интересует?

— Да это я для друга стараюсь. У него камешки дорогие есть. Стоимость бы их узнать и где и через кого реализовать можно.

— Это я тебе узнаю.

— Ну все, мужички, — появилась мать. — Давайте обедать, пока все горячее.

Обед растянулся до ужина, так что бутылку опустошили полностью. Домой идти не хотелось. Коньяк помог окончательно вытеснить из сердца Славика скорбь по погибшему другу. Мертвым в земле лежать, живым — жить. И чем дальше, тем больше возрастало ликование от осознания огромного богатства, обладателем которого стал Бабулькин-младший.

Крепко захмелевший отец, провожая Славика до машины, бормотал заплетающимся языком:

— Езжай тихо. А если гаишник остановит — не бойся, у меня есть знакомый директор ГАИ, мы все уладим.

Славик усмехнулся. У него после райкома была куча знакомых гаишников. Да и не следил уже никто, как в советские времена, пьяным ты садишься за руль или трезвым. Все вопросы решались только через деньги.

Выезжая со Сретенки на кольцо, Славик заехал в авторемонтную мастерскую неподалеку от Крымского моста, где ремонтировали иностранные тачки. У него там был кореш, которому он обещал продать свою машину, когда будет покупать новую. А он обязательно ее купит! Но кореша на месте не оказалось.

Славик снова уселся за руль, доехал до дома, но в квартиру возвращаться не хотелось. Его задача на ближайшее время — доскональное изучение рынка драгоценных камней. Он вовсе не собирался продавать их задешево — он продаст их по максимальной цене! Но не заниматься же изучением рынка на ночь глядя. А чем тогда заняться? Правильно: лучше всего отвлечься, нервы успокоить.

Славик поплутал по городу, проверяя, не сидит ли кто «на хвосте», и, убедившись, что все чисто, отправился в свой любимый ресторан.

Глава 12

Надежду на будущее Нике дал телефонный звонок, который она сделала на седьмой день скитаний. Это был крайне важный для нее разговор. У Ники даже появилось предчувствие, что он способен в корне изменить ее судьбу. Она вспомнила про этого человека, когда проходила мимо гостиницы «Интурист» на Тверской улице. Полгода назад из Оксфордского университета в Москву прибыла целая группа британских студентов и аспирантов во главе с деканом факультета, членом Британской Академии наук. По этому случаю был организован фуршет в ресторане «Интуриста», куда были приглашены особо отличившиеся русские студенты. Пригласили и Нику. На фуршете, где угощали шампанским и канапе, пожилой сотрудник (он представился начальником отдела) туристической компании «Интурист» протянул ей визитку и сказал:

— Да ты прямо с полотна Боттичелли сошла! И по-английски хорошо говоришь… Приходи к нам работать после окончания института, нам нужны красивые девушки со знанием языков.

Вспоминать имя-отчество долго не пришлось, слишком уж поразило написанное на визитке имя: Лука Лукич Внуков. Лука Лукич сказал, что работает в «Интуристе» едва ли не со дня основания, и Ника ему поверила: в ее представлении это был древний старик, этакий Мафусаил. Череп у него был овальной формы и абсолютно гладкий, лишенный волос, блестел он так, будто лысину натерли лаком. Одет Лука Лукич был как-то нелепо, будто опереточный актер. Из кармана синего блейзера с золотыми пуговицами выглядывал уголок красного платка. Худые стариковские ноги обтягивали узкие джинсы, но этот «молодежный» прикид только подчеркивал его возраст. Студенты, глядя на него, втихаря посмеивались, кто-то даже шутливо предположил:

— Этот череп, похоже, на дискотеку собрался!

Но сейчас, дозваниваясь до «черепа», Ника только на него и рассчитывала. Секретарша долго не хотела соединять с Лукой Лукичем, пока Ника не догадалась сказать, что звонит студентка иняза с полотна Боттичелли. Видимо, в памяти Луки Лукича что-то щелкнуло, и он взял трубку. Он мило поговорил с ней и назначил встречу на вечер следующего дня, но почему-то не в своем офисе, а в той самой гостинице «Интурист».

Ника вошла в холл ровно в 19–00, как и было назначено. И сразу же увидела своего потенциального работодателя, тот о чем-то разговаривал с администратором. Увидев Нику, Лука Лукич сразу же подошел и сказал, что ему необходимо ненадолго уйти на переговоры.

— А ты пока кофе выпей. Заодно постережешь мой портфель.

Засмеявшись, он поставил на кресло портфель из желтой кожи, а сам исчез в одном из коридоров. Вскоре Нике принесли кофе и крохотное печеньице. Она все это выпила и съела, но хозяин портфеля не объявлялся. Служащие отеля поглядывали на нее как-то странно, вроде как прятали ухмылки. Пару раз к ней подходили постояльцы, делая попытку познакомиться, что тоже не добавляло комфорта. Может, Лука Лукич просто забыл о ней?

Спустя час томительного ожидания Ника поднялась с кресла, чтобы уйти, но, вспомнив про свое бедственное положение, усилием воли усадила себя обратно. Да и портфель нельзя было оставить — она же вроде как согласилась за ним приглядеть…

Лука Лукич появился через полтора часа и, подхватив портфель, бросил:

— Пойдем, времени осталось мало.

Ника едва поспевала за ним, шагая по длинному коридору первого этажа. Остановившись в самом конце, у выхода на лестницу, Лука Лукич открыл одну из дверей своим ключом и жестом пригласил Нику:

— Прошу!

Они вошли внутрь. В небольшой комнате располагались кровать, прикроватная тумбочка, кресло и журнальный столик. Обычный гостиничный номер, а не офис, где положено решать дела. Пока Ника озиралась, Лука Лукич вытащил из портфеля початую бутылку коньяка, а из тумбочки извлек две рюмки. Разлив коньяк, он весело предложил:

— Ну что? Пивка для рывка?

Его манеры был неприятны, во всем проглядывали суетливость и фамильярность.

Почему-то зажмурившись, Лука Лукич опрокинул рюмку, после чего замахал руками:

— Про закуску забыл! У меня же конфеты бельгийские есть!

С этими словами он опять полез в портфель и достал уже распечатанную коробку конфет, формой напоминающих морские ракушки.

— А ты чего?! — с удивлением спросил он, глядя на полную рюмку. — Давай, я не алкоголик, чтобы в одиночку пить! Нам нужны закаленные сотрудницы, умеющие все! Поднимай — за наше сотрудничество!

Лука Лукич налил себе вторую рюмку. Ника смотрела на его руки, густо усыпанные старческой гречкой, и на дряблую, морщинистую шею, обнажившуюся после того, как Лука Лукич снял модный шелковый платок. Затем Ника опустила глаза на рюмку, которую ей буквально всучили, и тихо проговорила:

— У меня мама умерла, Лука Лукич. Я работу ищу.

— Чего?! А, ну да… Да будет у тебя работа. Ну-ка, сядь ко мне!

Он пересел на кровать.

— Давай выпей и садись! Чего коньяк греешь? Он уже теплый совсем!

Привстав, он потянул ее за руку.

— Ну что ты как неживая? Нам боевые сотрудницы нужны!

— Я… Мне…

Ника потеряла дар речи. Этот древний старик времен Пунических войн и разрушения Карфагена собирается ею овладеть?!

— Ты работу хочешь? — напрямую спросил Лука Лукич. — Тогда не ломайся. Хорошее место заслужить надо!

Ника сделала шаг назад:

— Не подходите ко мне! Вы мне неприятны. Я кричать буду!

— Зачем же кричать? — прищурился Лука Лукич. — Мы все полюбовно сделаем…

— Вы… Вы омерзительны!

Лука Лукич застыл с открытым ртом.

— Что ты сказала?! Ах ты, шмакодявка… Омерзителен я! А ну-ка выметайся отсюда! Целку из себя строит! Потом на коленях приползешь, да только никто тебя не примет!

Выскочив из номера, Ника понеслась по коридору с такой скоростью, будто похотливый старик за нею гнался. Паника прошла, лишь когда она выскочила из гостиницы на улицу. Но в душе продолжали кипеть обида, горечь и злость. Где вообще нормальные люди, к которым можно обратиться за помощью, которые ничего не потребуют взамен и не полезут под юбку? Почему вокруг одни уроды остались?!

В полной безнадежности Ника шла по Тверской, пока ей не преградил путь крупный и явно нетрезвый мужчина. Настроенный на знакомство, он попытался взять ее под руку:

— Пойдем-ка со мной, красавица. Пойдем, пойдем, не пожалеешь!

— Не хочу я никуда идти! — резко отстранилась Ника.

Но мужчина не отставал:

— Меня Славиком зовут. Ты комсомолка? А я в райкоме комсомола работал. Субординацию понимаешь? В общем, я могу выполнить любое твое желание! Угощу по-царски!

— Да не хочу я никаких угощений! — продолжала вырываться Ника.

Но мысль о царской еде чуть-чуть ослабила ее сопротивление: горячего она не ела уже очень давно, а запах жареного мяса, зелени, свежего хлеба, вырывавшийся из «Арагви», приводил ее в полуобморочное состояние.

— Да я тебе… хочешь, Славик тебе камушек подарит?! — выдохнул он в ухо. — По глазам вижу — согласна! Все, идем! У нас комсомольское собрание!

Он хохотнул и, крепко схватив ее за руку, потащил за собой. Оголодавшая Ника перестала сопротивляться гастрономической атаке.

Когда уселись, Славик передал ей меню:

— Заказывай! Самое дорогое заказывай, не стесняйся!

Ника выбрала жульен из индейки с грибами, салат из авокадо и на горячее шашлык. Славик заказал сациви, долму и почему-то попросил лобстера. Лобстера в «Арагви» не оказалось, Славик заскандалил, но затем все-таки согласился на чахохбили. И тут же принялся опрокидывать одну за другой рюмки с коньяком.

— Давай, красавица, выпивай-закусывай… Славик угощает! У Славика сегодня бабок как грязи! А после того как… Ну, сама сообрази, после чего я подарю тебе камушек. У Славика их много, ему не жалко для такой красавицы!

С этими словами, оглянувшись и убедившись, что никто не смотрит, он достал из кармана пиджака туго набитый замшевый мешочек и потряс им перед носом Ники.

Проводив глазами мешочек, который исчез в боковом кармане, Ника окончательно поняла, что выбор не оставлял надежд: либо погрузиться в бездомную жизнь со скитаниями по вокзалам, либо пойти сексуальной обслугой к таким, как Славик, третьего не дано. Выиграть на конкурсе красоты? Но она столько времени не принимала душ, что ее даже до самого завалящего конкурса красоты не допустят. Впрочем, там все то же самое… Нику категорически не устраивал ни первый, ни второй вариант. Надо вырваться из этого порочного круга.

Она вдруг вспомнила о таблетках клофелина, которые сунула в карман джинсов и о которых совсем забыла. Странно, но с этого момента она размышляла хладнокровно и взвешенно, будто всю жизнь занималась изъятием ценностей из чужих карманов. «Главное, не торопиться… — пульсировала мысль. — Надо дождаться правильного момента…»

— Выпьем на посошок, красавица? — подмигнул Славик. — А потом нас ждет другое пиршество!

Он схватил бокал, залпом влил в себя коньяк, после чего отсчитал несколько тысячных купюр и швырнул их на стол.

— Эй! — крикнул он официанту. — Я рассчитался!

— Но я же вам даже счет не подал… — растерянно проговорил официант.

— Не боись, тут тебе еще штука на чай! Некогда нам, понимаешь? У нас любовь! — Он громко заржал над своей репликой, затем поднялся и схватил Нику за руку. — Идем! Тачку возьмем! За руль не могу.

В машине Славик то и дело лез целоваться. От него жутко воняло алкоголем.

Ника отворачивалась, отодвигалась к дверце:

— Подожди, давай сначала доедем…

Добрались они быстро. Вырулили на Чистопрудный бульвар, доехали до пересечения с улицей Чернышевского и оказались около высокого дома старой постройки с диковинными зверями по фасаду.

Славик долго пытался попасть ключом в замочную скважину. Ника, не вытерпев, сама взяла у него ключ и открыла.

— Молодца! — расплылся в ухмылке недавний сотрудник райкома, входя в квартиру. — Но ты не думай — я в форме!

Он явно чувствовал себя хозяином, который привез домой наложницу. Провел Нику в комнату и, усевшись на кровать, с трудом снял туфли. После чего, взяв их в руки, направился в прихожую.

Какое-то время было слышно, как он возится в прихожей. Через минуту Славик вернулся, опустился на кровать и тут же откинулся на подушку.

В этот момент Ника с поразившей ее ясностью осознала — сейчас или никогда.

— Ну что ты развалился? У тебя шампанское есть? — сказала она, сменив тон.

— О, наконец-то, вот это по-настоящему, по-комсомольски. А то не знаешь, на какой козе подъехать. Есть, есть. И бокалы у нас тоже есть. — Славик полез в только что купленный, блестевший резными стеклами высокий сервант. — Всё у нас есть.

Он вытащил бутылку сладкого «Мартини Асти».

— Мое любимое, итальянское, — сообщил он, разливая по бокалам.

— Что же ты, комсорг, теплое разливаешь? Давай лед хотя бы.

— Теплое? — буркнул Славик. — Сейчас охладим. — И он неуверенной походкой отправился на кухню.

Ника достала таблетки. По ее расчету, они должны были усыпить его очень быстро. «Надо потянуть время…» — пришла мысль.

— Я в ванной, — проговорила она, направляясь к выходу из комнаты, когда мартини было выпито.

Но Славик внезапно схватил ее за руку:

— Зачем в ванную, ты что, пахала? Пахать сейчас будешь, — ухмыльнулся он и потянул Нику в постель.

Пришлось присесть рядом.

Славик долго и безуспешно пытался снять пиджак, затем пробормотал:

— Сними! Слышь, ты? Раздень меня!

И тут же рухнул на подушки. Спустя минуту он уже оглашал квартиру громким храпом. Ника глядела на него неприязненно.

«Что стоишь — надо действовать! Мало ли кто явится!» — сказала она себе и открыла барсетку, которую поставил на тумбочку толстяк. В барсетке оказалось несколько сотен долларов. А где же драгоценные камни? Где бриллианты, которыми он хвастался перед ней в ресторане? Не проглотил же он их вместе с замшевым мешочком!

Внезапно вспомнился фильм, где активистка «Гринписа» пыталась сорвать с роскошной блондинки шубу с криком: «Знала бы ты, сколько надо убить животных, чтобы сшить эту шубу!», на что героиня Шарон Стоун ответила: «Знала бы ты, со сколькими животными надо переспать, чтобы ее купить!» Мелькнула мысль: «Нет уж, спать с животными я не намерена! Мы пойдем другим путем!»

Не имея богатого жизненного опыта, Ника многое в этой жизни узнавала из фильмов. В одном из них, как она помнила, какой-то американский гангстер прятал драгоценности в сапоге, точнее, в каблуке.

Она прошла в прихожую, подняла с пола валявшиеся там туфли с высокими каблуками и внимательно их осмотрела. Внезапно ее сердце бешено заколотилось: она увидела, что от пятки в одной туфле слегка отслоилась кожаная стелька, а под ней, внутри глубокого каблука, как в гнезде, покоился темный мешочек. Ника раскрыла его дрожащими пальцами. В ее руках было настоящее сокровище! Даже в полумраке прихожей она прищурилась от блеска искрящихся снежинок, ударившего ей в глаза. Бриллианты!

Глава 13

Славику было неведомо, что за бриллиантами всегда приходят. И что пытали его друга именно ради того, чтобы узнать, где он спрятал драгоценности. И конечно же Славик не мог знать, что совсем скоро придут к нему.

Когда утреннее солнце уже начало нестерпимо палить и залило комнату ярким белым светом, на неразобранной постели зашевелилось грузное мужское тело. Мыча и чертыхаясь, Славик наконец встал с кровати. Где он? Вроде дома. Что вчера было? Помнилось с трудом. Дико болела голова. Жмурясь от заливающего квартиру солнца, он направился в ванную.

Там он открыл воду и долго ждал, когда пойдет по-настоящему холодная вода. Потом заткнул слив и, тяжело дыша, засунул голову прямо в раковину под струю. Раковина быстро наполнилась, и вскоре его голова была почти полностью погружена в бодрящую прохладу. Через минуту, не разлепляя глаз, Славик нашарил полотенце и вытер голову. Так что же было вчера вечером? Где он пил? И с кем? Мысли путались, целостная картина не выстраивалась.

Потом вспомнилось девичье лицо. Значит, он пришел сюда не один. Точно, не один!

Славик сел на унитаз, стараясь вспомнить подробности, но мозг отказывался это делать. Внезапная мысль заставила его резко вскочить и кинуться в прихожую.

Туфли стояли на месте. Дрожащей рукой Славик залез под стельку правого ботинка — и похолодел. В каблуке ничего не было! Он лихорадочно елозил пальцами в аккуратно выскобленном пространстве, но оно, увы, оставалось пустым.

— Брюлики… — растерянно бормотал Славик. — Мои брюлики!

Потрясенный, он буквально осел на выложенный плиткой пол. Но сидел он так недолго — вскоре тихо щелкнул дверной замок, и на пороге возникли две мужские фигуры. Незваные гости шагнули внутрь, закрыли за собой дверь и, переглянувшись, достали пистолеты.

Славик был настолько очумевший, что даже испугаться не успел. Он тупо посмотрел на них бесцветными глазами и слабым голосом спросил:

— Вы кто?

Один из вошедших задушевным голосом произнес:

— Потом узнаешь. А пока стеклышки верни, хорошо?

Славик вдруг побледнел, обмяк и, выронив туфлю, откинулся навзничь.

— Что это с ним? — спросил один из мужчин.

— Кажется, обморок, — ответил второй.

— Тогда надо привести его в чувство.

Они затащили грузное тело в ванную.

— Во кабан! — сказал первый. — Килограмм на сто двадцать потянет, не меньше. Ладно, сейчас ты у нас быстро очнешься…

Это была вторая водная процедура за день. Бандиты включили душ и направили холодную струю на лежащего на полу Славика. Тот не шевелился.

— Может, он ласты по ходу склеил? — предположил второй мужчина. — Может, у него сердечный приступ?

Он рванул мокрую рубаху у Славика на груди и стал слушать, бьется ли сердце. Сердце не прослушивалось.

— Санек, звони в «скорую», кажется, клиент концы отдает!

Тот, кого назвали Саньком, приподнял веки Славика и, увидев закатившиеся глаза, тут же кинулся к телефону.

«Скорая» из Склифосовского приехала быстро, что спасло Славику жизнь. Еще бы минут десять, и Славик точно отдал бы Богу душу, но ему повезло: врачи, сделав укол, запустили едва трепыхавшееся сердце.

Впрочем, насколько Славику повезло — еще вопрос. Вместе с ним в «скорой» тряслись его визитеры, представившиеся родственниками. По дороге они сочинили легенду, которую изложили в приемном отделении: мол, приехали к двоюродному брату, а он — с бодуна! А сердце-то и прихватило… Вот и пришлось в «скорую» звонить…

Пожилая медсестра, как им показалось, не очень-то поверила в эту историю. Поэтому, когда санитары покинули приемное отделение, Санек положил перед изумленной женщиной двадцатидолларовую купюру.

— Вас как зовут? — проникновенным голосом спросил Санек.

— Татьяна Михайловна.

— Татьяна Михайловна, войдите в положение. Брат — единственный родственник, и с сердечным приступом. Мы же сироты — и я, и Серега. Так что надо его выходить. Если требуется, поможем материально.

— А где паспорт вашего брата? — все-таки задала вопрос сестра. — Что же документов никаких? Я все с ваших слов пишу.

— А что, наши слова ничего не значат?! — возмутился Серега. — Мы же правду говорим! Принесем и паспорт, и свидетельство о рождении, главное — чтобы свидетельство о смерти выписывать не пришлось. А за нами не заржавеет.

Он засунул руку в карман и достал, как фокусник, еще одну «зеленую». Перед Татьяной Михайловной, считай, лежал ее месячный оклад. «Боже мой, — пронеслось в ее мозгу. — Это же я внучке к выпускному и новый батничек купить смогу! И еще туфли! Вот он, готовый подарочек!»

Поняв, что сговориться удалось, Санек начал деловито диктовать условия:

— Вы, Татьяна Михайловна, для начала пустите нас в палату к брату, чтобы мы могли помочь, если что. Отдельную палату можно организовать? Вы уж похлопочите…

— Его в палату пока не отпустят, он же в реанимации.

— Ав реанимации по скольку человек лежит?

— В реанимации все по одному, — сказала Татьяна Михайловна.

— Ну, тогда мы с вашей помощью и подежурим в реанимации. Лады?

Санек подвинул лежащие на столе купюры ближе к сестре.

— Хорошо… — проговорила та и быстро смахнула «зелень» в ящик стола.

Когда ближе к полуночи Славик пришел в себя и открыл глаза, то лица двух медбратьев, сидевших у его кровати, показались ему подозрительно знакомыми.

— Оклемался? — подмигнул один из них.

Переложив Славика на каталку, они быстро покатили ее к лифту. Был поздний вечер, и в длинных коридорах, к его несчастью, никого не оказалось. Славик попытался поднять голову и раскрыл было рот, чтобы позвать на помощь. Но ему сунули под нос какую-то мокрую тряпицу, и он снова вырубился.

Глава 14

Выскочив из квартиры Славика, Ника какое-то время постояла в подъезде, размышляя о дальнейших действиях. Казалось, Москва — огромный город, мегаполис, искать тут человека — что иголку в стоге сена. Но тревога не отпускала, а интуиция подсказывала: надо бежать! Но куда?! На улице ночь. В любом случае, здесь оставаться нельзя — возможно, толстомордый Славик уже очухался и теперь ищет свои сокровища.

Она кинулась к проезжей части и начала голосовать. Вскоре тормознула машина с зеленым «глазком». Ника попросила отвезти ее на площадь трех вокзалов, но уже через несколько минут поменяла маршрут: «Отвезите меня на Курский!» Конечно же ей лучше всего уехать в Кисловодск! Она там не раз бывала с мамой в санатории, хорошо знала и любила этот город.

Спустя полчаса она уже стояла в очереди в кассу на Курском вокзале. Ей повезло — из брони только что выкинули купейный билет. Заплатив за него последние деньги, Ника заспешила на перрон. Пока все складывалось удачно. И несмотря на то, что из багажа у нее была только холщовая сумка через плечо, содержимое лежащего в ней мешочка представлялось девушке скатертью-самобранкой.

Ника отодвинула тугую дверь купе. У окна сидела светловолосая женщина и, подперев голову рукой, смотрела в окно.

— Добрый вечер, — вежливо поздоровалась Ника.

Женщина обернулась и улыбнулась:

— Здравствуй, милая!

Ника поразилась, до чего же спутница напоминала маму: такие же светлые глаза, участливая улыбка. Даже голос похож!

Боль утраты держала крепко, мама ей снилась. Бывало, она и наяву слышала ее голос, как будто мама тихонько звала ее: «Ника, Ника!» Это было настоящим наваждением.

Вот и сейчас простые слова «Здравствуй, милая» сжали горло.

— Садись ко мне поближе, кушать будем!

Женщина захлопотала, зашуршала пакетом, достала бутерброды, печенье.

— Спасибо, я бы только чаю выпила.

— Это мы сейчас закажем. Как тебя зовут?

— Ника.

— А я Лида. Домой в Кисловодск еду. А ты? Домой или погостить? На каникулы?

Лида оказалась словоохотлива и прямо-таки засыпала спутницу вопросами. Но этого Нике хотелось меньше всего. Она стала думать, как бы переменить тему, и вдруг неожиданно для себя выдала:

— Лида, а у вас к Новому году мальчик родится.

Соседка поперхнулась чаем и закашлялась, глядя на Нику круглыми глазами. А Ника лихорадочно соображала, как же ей теперь выкручиваться.

Лида наконец откашлялась:

— А ты откуда знаешь? Я и правда ребенка жду. Как ты догадалась? Ничего же не видно. И почему решила, что мальчик? Я сама только узнала. Гостила у сестры в Москве, живот заболел, она и повела меня к врачу, а там мне сказали после осмотра, что я беременна. Но ты, ты-то откуда узнала?

— А я гадать умею! — пришлось соврать Нике.

«А что? Может, и умею. Вон, с заговором же получилось», — мысленно подбодрила она себя.

— А как ты гадаешь? Ты же ни карт не бросала, ни руку не видишь.

— А я по энергетическим полям будущее предсказываю, — вдохновенно сочиняла Ника.

— Надо же, я про такое и не слышала. А по картам или руке можешь?

— Тоже могу. — Нику понесло.

— А посмотри мою руку, что еще по ней видно?

— Знаете, Лида, опытные гадалки по одной руке никогда не гадают. Давайте обе.

Лида с готовностью протянула Нике раскрытые ладони. «Эх, где наша не пропадала!» — отчаянно подумала Ника и взяла Лиду за запястья.

— На левой, — она поближе к себе придвинула Лидину руку, — на левой мы видим, что природа дает, чем мать наградила, а на правой — что судьба дает и как сам человек свою жизнь выстраивает, — проговорила Ника словно уже слышанные где-то слова и с видом знатока стала рассматривать доверчиво раскрытые ладони соседки.

Они были розовые и теплые, сеточки линий разбегались по ним, образуя затейливые пересечения.

Ника переводила взгляд с левой ладони на правую, и тут будто что-то толкнуло ее, внутри пробежала легкая дрожь азарта, и слова полились сами собой:

— По рукам видно, что у вас уже есть один ребенок, девочка, и мальчик будет очень кстати.

— Конечно же кстати, — счастливо засмеялась Лида. — Муж и в прошлый раз сына ждал. Обрадуется он новости, которую ему везу.

— Конечно обрадуется. У вас счастливая семья, и никаких потрясений не предвидится, — твердо заявила Ника.

В этот момент дверь купе отодвинулась, и на пороге появился новый пассажир — высокий мужчина суровой наружности. Пыхтя, он втащил четыре здоровые коробки и занял ими все оставшееся пространство. Ника и Лида быстро отпрянули друг от друга, убрав руки со стола.

— Вы здесь что, спиритизмом занимались? — мрачно пошутил новый попутчик.

Ника смутилась, а Лида простодушно ответила:

— Гадали мы! По рукам гадали. Ника — настоящая хиромантка, всю судьбу видит.

— А ты, пигалица, всем, что ли, гадаешь? — прищурился незнакомец, разглядывая сидящую у окна Нику. — Раз так, то и мне погадай.

— Ну, вы тут погадайте, а я пойду попрошу проводницу белье сменить, а то оно совсем влажное. Давай и твое поменяю, — повернулась Лида к девушке.

Забрав две унылые серые стопки, она вышла, затворив за собой дверь купе.

Повисла неловкая пауза. Мужчина снял пиджак, присел напротив и, искоса взглянув на смущенную девушку, представился:

— Николай Иванович.

«Ишь, гадалка из пеленок. Я и сам-то про себя теперь ничего не знаю…» — подумал он.

Николю Ивановичу перевалило за сорок. Казалось бы, мужчина в расцвете сил. Но два месяца назад внутренним распоряжением нового председателя КГБ он был отчислен из органов.

Он, отдавший всю жизнь службе родине, стал безработным! Сказать, что для него это было ударом, — не сказать ничего, и то, что он был не единственным, не успокаивало, а, пожалуй, ввергало в еще большее уныние: увольняли подразделениями, целыми отделами, закрывали, переводили, расформировывали. На глазах разваливали мощную отлаженную систему, доселе казавшуюся незыблемой. Для многих людей началась подлинная катастрофа.

Года полтора назад затрещала по швам и личная жизнь. Детей у них с женой не было. Поначалу они еще держались, надеялись, но с годами надежда улетучилась. Мысли о бездетности и раньше повергали жену в депрессию, но в последнее время, на фоне краха страны, когда все пошло наперекосяк, когда месяцами задерживали зарплату, жена все чаще стала прикладываться к бутылке. Сначала он утешал ее, как мог, уговаривал. Потом стал вспыхивать, повышать голос, запирать спиртное на ключ… Она убегала из дому и возвращалась навеселе. Начались ссоры. А потом… Она пошла вразнос и стала гулять — сначала по пьянке, случайно, а потом и без пьянки… Терпеть такую жизнь не было сил. А тут еще это чертово увольнение.

Теперь пить стал он. Жизнь зашла в тупик. Каждый день приносил новости одну хуже другой. Он не мог ни спать, ни читать, ни думать — угрюмые мысли не давали покоя, и он топил их в алкоголе. Демонстрировать свои слабости никому не хотелось. Позвонил паре друзей — лучше бы не звонил: у одного инфаркт, лежит в военном госпитале; второй застрелился из табельного оружия… Набухая тяжелой депрессией, он и сам был близок к самоубийству. Разъезжая по темным столичным улицам, — иногда он «левачил», подбрасывая голосующих на обочине редких прохожих, — он все чаще и чаще испытывал желание на полной скорости протаранить парапет Яузы и похоронить одним махом все. Удерживала только мысль о старенькой маме: не перенесет. И однажды, вернувшись домой, он швырнул в пыльный угол ключи от машины, покидал вещи в коробки и поехал на вокзал. В Кисловодск, к матери, в родные края.

Девушка напротив него, подперев подбородок, смотрела в окно и тоже о чем-то думала. О чем-то невеселом, показалось ему.

— Так, может, ты и мне погадаешь? — еще раз спросил Николай Иванович, чтобы прервать затянувшееся молчание.

Ника встрепенулась и послушно склонилась над протянутой ей ладонью:

— Давайте и второю руку. Для сравнения.

Она рассматривала петли на фалангах пальцев, линии, бугорки и говорила, говорила — то, что само просилось на язык.

— У вас такая жизнь, что любой другой на вашем месте повесился бы. И вы не раз хотели…

Николай Иванович аж крякнул, пораженный таким выпадом.

— Это ж какая такая у меня жизнь?

— Семьи нет, работы нет, и еще какую-то катастрофу вы пережили. Любой другой бы от этого либо спился, либо в петлю, а вы…. Вы выкрутитесь! Характер у вас такой!

Слова летели и летели с языка. Ника удивленно слушала себя как бы со стороны: почему она говорит такие вещи совершенно незнакомому ей человеку? Ведь она ничего не понимает ни в картах, ни в линиях руки. Или… не понимала? Прикасаясь к этой крупной горячей ладони, к грубым фалангам пальцев, она ощущала какие-то волны, одновременно знакомые и незнакомые, словно вспоминалось что-то давно забытое. Она не задумывалась — просто говорила. Объяснить, почему так происходит, она не могла, но чувство было острым и трепетным, сродни вдохновению.

— А что же за катастрофу я пережил, по-твоему? — спросил Николай Иванович.

— Я вам не могу сказать, но такое ощущение, что вы с жизнью прощались. Как будто бы у вас будущего нет. Как будто бы вы идете куда-то по какому-то черному туннелю, который никак не кончится, и кислорода там нет, и вы задыхаетесь, но идете, потому что вы так воспитаны, потому что сильный…

Николай Иванович внезапно почувствовал, как скулы начинает сводить, а к горлу подкатывает комок. Последний раз он плакал, когда был маленьким. И сейчас по дороге домой, в Кисловодск, в свое детство, он, здоровый мужик, такой непробиваемый и суровый, вдруг, не стесняясь сидящей перед ним девушки, уронил голову на откидной столик, и плечи его затряслись в беззвучных рыданиях.

За последние два года это были первые слова утешения и сострадания, так нужные всем раненым, да-да, именно раненым — сильно, но не смертельно. Ведь эта девочка говорит: ты выживешь, выживешь!

— Николай Иванович, дорогой, — Ника робко прикоснулась к вздрагивающему плечу, — у меня мама вскрыла себе вены неделю назад и… И умерла. Вы не стесняйтесь меня, я вижу, что вы очень сильный, а тяжелые моменты бывают у каждого. И я вижу, я знаю, что вы это переживете. Вы знаете, а я и деньги видела по вашей руке — очень много, вы даже не сумеете их потратить! И семью новую видела, детей маленьких…

Николай Иванович прерывисто вздохнул, крепко обтер ладонями мокрое лицо, но открыть его не решался: такое потрясение он переживал впервые. Полковник запаса, еще вчера подумывающий о самоубийстве, слушал лепет этой молоденькой девушки, и ее слова, как слова священника, проникали не только в сознание, но и в самую его глубину. Врачевали израненную душу, успокаивали, давали надежду. И принимались на веру так, словно ее устами говорил и утешал Бог.

Ника не спасла свою маму. Но она вдруг почувствовала, что, возможно, сейчас, во время этой случайной встречи в поезде, она спасла человеческую жизнь.

— Ты вот что, — собрав всю свою волю и самообладание в кулак, сказал Николай Иванович, — запиши телефон. Если случатся трудности и некому будет помочь, позвони мне.

Он продиктовал ей телефон своей матери.

— Как зовут тебя, пророчица?

— Ника, — ответила девушка.

— Ника — богиня победы. Ты знаешь, что именно так переводится твое имя?

— Да, знаю. На самом деле меня звали Нина, но, поскольку я должна быть победительницей, мама всегда меня называла Никой, и все привыкли.

Глава 15

Был третий час ночи. На бульваре перекликались уже проснувшиеся птицы; пройдет еще час — и над городом взойдет летнее солнце. А пока в предрассветной темноте к высокому дому, на фасаде которого танцевали причудливые звери, двое молодых мужчин несли обмякшее грузное тело. Даже случайный свидетель не увидел бы в этом ничего подозрительного: позднего гуляку приятели доставляют домой.

На этот раз отмычку использовать не пришлось — выходя из квартиры, бандюки прихватили ключи. Похищенного из больницы Славика сразу же оттащили на кухню, прикрепили к чугунной батарее наручниками и сунули под нос нашатырный спирт. Однако Славик лишь мычал и отворачивался от ватки с нашатырем.

Серега взялся с силой шлепать его по щекам:

— Давай, чувак, приходи в себя, у нас времени мало! Где брюлики? Говори давай, а то мы тебе опять сердечный приступ устроим! Ну, вспоминай — где брюлики?

Последняя фраза, будто глоток обжигающего кофе, вдруг вернула Славика к жизни. Он разлепил глаза. И правда, где брюлики?!

— О, оклемался клиент! — оживленно отреагировал Санек. — Ну как, вспомнил? По глазам вижу, вспомнил!

Санек и Серега были бойцами невидимой армии Сосо. В отличие от бывшего спортсмена Кирпича, каждый из них имел за плечами несколько ходок на зону, оба были уголовниками со стажем. И оба отличались особой жестокостью. Когда требовалось выбить долги из несговорчивого бизнесмена, посылали именно их, умеющих и припугнуть, и утюг на живот поставить, и электрические провода к гениталиям подвести. Как правило, после их визита долги возвращали быстро. И сейчас они были уверены: толстомордый расколется и выложит камушки на блюдечке с каемочкой.

Перед глазами Славика вдруг всплыло смутное видение, — кажется, лицо девушки.

— Баба! — выдохнул он. — Украла!

Лицо Славика опять начало бледнеть.

— Какая еще баба?! — надвинулся на него Серега.

— Из ресторана… — хрипло проговорил Славик. — Красивая…

— Вот сука! — выругался Санек, причем было непонятно, в адрес неизвестной бабы или Славика.

Допроса с пристрастием проводить не было необходимости — Славик, похоже, не врал.

— Вон там лежали брюлики, под стелькой… — указал он свободной рукой на одиноко лежащую у газовой плиты туфлю.

Санек подошел, поднял туфлю, оттянул подкладку и увидел тайник, высверленный в каблуке. Этим нехитрым приемом многие пользовались в криминальном мире. Углубление было глубоким и пустым. Санек для верности пошуровал там пальцем, в надежде что-нибудь найти, но внутри было пусто.

— Стырила, падла! — безнадежно проговорил Славик.

Санек с Серегой переглянулись.

— Эй, придурок! Ты понимаешь, на что попал? Тебя ж на куски порежут! Ты про…л общак, врубаешься?! Кто эта девка? Говори!

Запинаясь, Славик взялся описывать девушку. Но деталей в памяти сохранилось немного: красивая, стройная, волосы светлые… Он даже имени ее не запомнил.

Сидящий на табуретке Серега внезапно вскочил:

— Подожди-ка, ты вчерашнюю кралю помнишь? Ну, которая из этого подъезда выскочила в начале одиннадцатого, когда мы подъехали только? И тут же тачку принялась ловить?

— Вроде помню… — неуверенно отозвался Санек.

— А я так очень даже хорошо ее запомнил. Но главное, номер машины, на которой она уехала, запомнил! Номер — как первые цифры моего телефона: 324! Звони Рагиму, он пробьет тачку!

И Рагим пробил — на счастье бандитов и к несчастью Ники. Водитель такси легко вспомнил симпатичную пассажирку. Она почти бросилась к нему под колеса. Забралась на заднее сиденье, съежилась и затихла.

— Я еще спросил: мол, чего такая кислая? Ехать-то куда? — вспоминал водитель. — А она прям обрадовалась: «Кислая? В Кисловодск! В Кисловодск едем!» Она ведь вначале хотела на Комсомольскую ехать, к трем вокзалам. А как про Кисловодск вспомнила, спросила: с какого вокзала туда поезда уходят? Я говорю — с Курского. Такую трудно не запомнить…

Санек ломанулся на вокзал, хотя уже было ясно: отыскать девчонку сразу не получится. Он заглянул в зал ожидания, в буфет, в женский туалет, на всякий случай обошел перрон. Но нигде не обнаружил симпатичной блондинки. Скорее всего, она уже ехала в одном из поездов в южном направлении. А это означало, что им с Серегой предстоит командировка в Кисловодск. Не факт, что они обнаружат там блондинку, но босс наверняка пошлет их туда, потому что бабки уплыли — с ума сойти!

«Сука!» — мысленно выругался Санек, уходя с вокзала.

Глава 16

— Алё, квартира слушает, — раздался в телефонной трубке низкий женский голос.

— Тетя Лара, здравствуйте, это я. А Нина дома?

— Хто-хто это? Нинка-красивая, ты, что ль? От чертяка! Откуда ты звонишь?

— Я в Кисловодске, недалеко от вас.

— От я ж и говорю — чертяка! Шо ж ты не сказала, что прыедешь? Ты где-нибудь уже остановилась?

— Нет еще. Только до Кисловодска доехала, на вокзале я.

— Так давай к нам! — Женщина уже привычно распоряжалась. — Так и быть, отдам тебе комнату с сексодромом. — Так тетя Лара называла широченную кровать, занимавшую почти всю комнату. — Нинка обрадуется до смерти! — Нинка, подружка и ровесница Ники, была ее дочерью. — А ты знаешь, шо ее с больницы турнули? Угу, и не ее одну. Там пришел один горец главврачом, так он, пока весь аул не перетащил, не успокоился. Она теперь по домам ходит, деньги частным образом зарабатывает: кому укол, кому капельницу. А на одного богатея с Москвы вообще бесплатно работает. Он сюда семью отправил, санаторий здесь строит. Так она его тещу лежачую на ноги поднимает, ходит к ним три раза в неделю. Надеется, когда санаторий готов будет, он ее туда возьмет. Ой, та шо ж мы болтаем, деньги на ветер? — спохватившись, сама себя перебила Лара. — Давай приезжай прям к нам. Борщ у меня — закачаешься, а щас, пока доедешь, картошки на сале сбацаю. Ты ж небось тощая, как спичка! На сколько дней приехала?

— Дней на пять. Ну, может, на неделю.

— От и давай. Хоть откормлю тебя, на человека станешь похожей. Щас на огород смотаюсь, у нас же ж все пошло свое. Не то шо там у вас, в Москве. Все, давай, жду! — Трубка категорично запикала.

Ника была уверена, что все сделала правильно: здесь, в российском захолустье, ее никто не сможет найти. Повезло с билетом на Кисловодск — повезет и во всем остальном. Это «всё остальное» щекотно кружило голову.

В ее сумке, наискосок перепоясавшей ремнем тело, подобно военному планшету, лежали несметные сокровища, которые обещали ей другой мир, другую жизнь. Махнуть за границу — и вот оно, счастье! Но это потом.

А пока надо было тщательно подготовить свой отъезд за эту самую границу. Сейчас первоочередная задача — наплести что-то убедительное тетке Ларе. Ведь наверняка начнет расспрашивать о том о сем. Следующий шаг — отыскать ювелира, которому можно осторожно загнать первый камень из заветного мешочка: без денег о волшебных планах можно забыть…

Входя в знакомую калитку, плотно увитую девичьим виноградом, Ника сразу увидела колоритную фигуру Ларисы Петровны, собирающую овощи на салат.

Ее попа, размером с поднос, туго обтянутая штопаными-перештопаными лосинами, торчала над огородом, как монумент. «Очко в небо» — гордо говорила о своем необъятном богатстве тетя Лара.

На соседнем участке, приникнув к тайной дырке в заборе, торчал на своем всегдашнем посту сосед Витька. Все знали, что Витька влюблен в Лару давно и безнадежно.

— Нинка-красивая! — разогнулась тетка Лара, заслышав стук щеколды. — Ну, молодца! Осунулась только. Случилось что?

Знала бы она, какая пропасть отделяет нынешнюю Нику от той Нинки-красивой, как окрестила она девочку с первой встречи, когда они с матерью приехали сюда отдыхать.

Известие о самоубийстве матери тетка Лара выслушала молча. Затем налила себе половину хрустального стакана водки и осушила его залпом, безо всяких «пусть земля ей будет пухом». Мотнула головой, зажмурившись. Помолчала, а затем заговорила куда-то в сторону, мимо Ники:

— Козырная ж баба была твоя мать. Как же так, зачем? Все потому, что отца твоего любила. Нельзя мудака любить, нельзя. Когда я влюбилась, мой из меня веревки вил. Не потому что плохой, просто природа у них, мужиков, такая. По сути, неуверенные они в себе, слабаки. Вот каждый и пытается доказать всеми силами, что лучше его никого и быть не может, а если видит, что ты еще кому-то нравишься, — неважно, есть у тебя с ним что или нет, — начинает петушиться, соперничать. Ну, не-е-т, мужик должен быть неуверенным насчет своей бабы. Вот когда я своего любила, — тетка Лара щедро плеснула себе еще, — он только по сторонам и глядел. Только уж потом, когда я о его бл…х узнала, прозрела наконец. И началось, завертелось у нас. Он на свои гульки, я на свои. Понимала, конечно, что долго это не протянется. Да все эти встречи мне и не в радость были, но уж очень сильно отомстить хотелось, прям в глазах темнело. И так тянулось у нас года два. Я уже успокаиваться начала, стало казаться, что все так живут: под одной крышей, но каждый сам по себе. А любви вроде как и вовсе нет — типа, я одна любила, да отлюбила свое. И так оно и катилось помаленьку, пока я Владьку не встретила. На пару свиданок к нему сбегала, а на третьей он мне и говорит: «Ларка, ты ведь мне голову морочишь, да? Разве я тебе нравлюсь?» — и посмотрел в глаза… внима-а-тельно… «Да разве б я пошла с тобой, если бы не нравился?» А он опять смотрит мне в глаза не мигая — так смотрит, что мне свои даже отвести невозможно стало. А глазищи у него синие-синие, как краска на гжелевых кувшинах. И говорит, не спуская с меня взгляда: «Ты, Лариса, всем так, наверное, говоришь: “Не пошла бы, если бы не нравился”. Не веришь ты в любовь. Не веришь. Видно это». Встал, взял со стола сигареты и, не прощаясь, дверью — хлоп! Я прям вскипела: это что же он себе позволяет?! Я ему что, дешевое повидло по рупь сорок кило, чтоб такие упреки мне бросать? А ведь это же он меня в брехне уличил — раскусил сразу и про любовь точно сказал. Обидно мне стало. Вроде он мне никто, а задел за живое. А мне, когда обидно, я сразу иду огород копать. Стою на грядке, пропалываю картошку, вдруг слышу — на соседнем огороде в кустах затрещало, зашоркало. Ну, я сразу поняла — Витька! Он всегда за мной подглядывал, думал, что я не догадываюсь. А я злая такая была, подошла да ка-а-к со всего размаха тресну со своей стороны по забору, аж щепки полетели. Ну, Витька шарахнулся: «Ларка, ты чего?» А я ему: «Сколько ж ты подсматривать за мной будешь? Сколько ж лет ты на своем посту сидишь, кобель плешивый?..»

Ника слушала как завороженная. Тетя Лара рассказывала обо всем так просто, без стеснения. И такая правда была в этой простоте — вот она жизнь, такая как есть, без прикрас и соплей. Никаких пособий не надо!

Тетя Лара работала в одном из лучших санаториев города дежурной по приему посетителей. Ее конторка была слева от входа. «Кафедра» — так она ее называла. Лара восседала за ней, как царица, на нескольких плотных подушках, чтобы казаться выше и видеть из-за своей «кафедры» всех входящих в просторный холл с мраморным полом и большими кожаными диванами. Огромная грудь ее гордо покоилась на стойке среди упаковок чая, коробок конфет, цветов, подаренных отдыхающими, каких-то счетов и квитанций. Стойка была завалена так, что производила впечатление камеры хранения забытых вещей. Здесь можно было найти все: книги, журналы, зонтики, санаторные карты, кепки, шляпы. Когда вещи долго не забирали, Лариса раздаривала все это нехитрое богатство по своему усмотрению.

В санатории ее любили все. Любили, но побаивались: на язык она была остра, за словом в карман не лезла. Не дай бог к такой в немилость попасть! Но уж если к кому хорошо относилась, то для него готова была в лепешку расшибиться. Позвони ей в ночь-заполночь, скажи: «Лар, несчастье у меня — человека убил», она ответит: «Беру лопату, еду. Скажи, где закапывать будем».

Биография у Ларисы была знатная. Дед ее был известной личностью в крае — директор конезавода в Пятигорске. Ездил он на «победе», а на сиденье всегда держал ружье: в предгорьях было много волков. Да и от людей лихих защита. Так что Ларуся почти с пеленок освоила и дедовскую «победу», и тульскую двустволку 16-го калибра.

На охоту дед с отцом, военврачом, начали брать ее лет с четырнадцати. «Парнем тебе надо было родиться, Ларусик», — не раз говаривал дед. Она и вправду была прирожденной охотницей: по шерстинкам на ветках кустарников, по примятой траве, по неуловимым звериным запахам так могла описать, что творится в предгорьях, что даже бывалые охотники и те диву давались.

И было чему удивляться. Тонкости охоты — той, стародавней, когда идешь не за трофеем забавы ради, а за добычей, на промысел, чтобы обеспечить прокорм на год вперед, — постигали теперь немногие. Лариса с презрением смотрела на тех, кто выезжал на охоту только разок выстрелить, а все остальное за них делали егеря. Она сама могла зверя и выследить, и добыть, и мясо сохранить, и шкуру выделать так, чтоб не скукожилась. Стала зарабатывать охотой, и немало. Многие заказывали барсука. Его добыть — целое искусство. Мясо барсучье очень питательное, им кормили малокровных детей. А о жире и говорить нечего — всем известны его целебные свойства. Барсучья струя, продукт желез, ценилась как возбуждающее средство, опять же — деньги. Ну а мех — шапки, шубы, унты, рукавицы — теплее не бывает. В Кисловодске есть достопримечательность — дача Шаляпина. Местные жители любят рассказывать, что именно в Кисловодске подарили певцу его знаменитую шубу — мол, была она из барсучьего меха и спасала его от холода в лютые годы революции, пока в Петрограде жил. И так он ее полюбил, что не смог расстаться с ней, увез с собой в эмиграцию. И несмотря на свидетельства современников, что на портрете Кустодиева великий тенор изображен в шубе бобровой и именно ее — кстати, вместе с картиной — увез за границу, кисловодчане упрямо верят в свою легенду, пересказывая ее всем приезжим.

Инстинкт охотника передался Ларе по наследству, стрелком она была блестящим — точно стреляла, без промашек. Концентрировалась на ударе полностью, застывала без мандража. За талант прозвали ее Диана-охотница. Оттачивала свое искусство «Диана» в гарнизоне чешского города Миловице, что недалеко от Праги, — туда на службу направили ее отца, и он забрал с собой всю семью. Тогда это была еще Чехословакия. В старом чешском городке после 1938-го немецкие военные части обустроили танковый полигон. Именно здесь перед отправкой в Африку тренировался со своими танковыми дивизиями знаменитый «Лис Пустыни» — генерал-фельдмаршал Эрвин Роммель. Затем, когда Вторая мировая война закончилась, в Миловице сделали ставку Центральной группы войск Варшавского договора. На этом самом стрельбище выпускница средней школы Лариса Коханец освоила специально собранную для ее отца «збройовку» 375-го калибра. Палила она из нее так, что командир взвода уговаривал отца Ларисы не отправлять ее в Советский Союз, а оставить в Миловице инструктором по стрельбе. Лариса с легкостью овладела всеми видами оружия, а уж со штуцером 375-го калибра могла запросто отправляться на «Большую пятерку» в Африку — берегись, буйволы-львы-носороги!

Вот такая была она, Лариса Коханец. И к ней, именно к ней, приехала из Москвы Ника, пережившая смерть матери, ужас предательства и вляпавшаяся по самые уши в опасные приключения.

На следующее утро, пробудившись, Ника не сразу сообразила, где находится. Через витражные окна комнату мягко заливал золотистый свет. «Я же в Кисловодске!» — радостно вспомнила девушка.

Она сладко потянулась и широко раскинула руки: постель была огромной. На ней, не стесняя друг друга, легко могли уместиться человек пять средней комплекции. Кровать подарил Ларисе тот самый Владик, который покинул ее на третий день знакомства и которого она потом вернула. Владик смастерил ее своими золотыми руками — он был краснодеревщиком. Сейчас эту редкую профессию называют элегантным словом «реставратор», а тогда столяр-краснодеревщик мог сделать все: от резных ворот до причудливого платяного шкафа или вот такую добротную кровать, для которой пришлось шить специальный гигантский матрас, на котором спалось, как в раю.

— Дарю тебе, Ларка, сексодром! — сказал Владик онемевшей хозяйке, затаскивая кровать по частям в ее светелку.

Кровать и впрямь была необычная — и размахом, и причудливостью. Монументальное сооружение венчал балдахин — его Владик высмотрел в какой-то книжке про французских королей. Любой, кому доводилось лицезреть в глубокой провинции это воплощение буйной фантазии, чувствовал себя карликом и впадал в глубокий культурологический шок. А Нике эта кровать казалась воплощением надежности и защиты, которые она обрела в этом городе. Ну кто ее здесь найдет? Никто!

Но девушка жестоко ошибалась…

Глава 17

Когда Ника сказала Ларе, что хочет сдать в ювелирную комиссионку камень из материнского кольца, та поначалу расстроилась:

— Зачем память о матери продаешь? Разве я с тебя деньги за проживание прошу?

— Тетя Лара, мне деньги на учебу, на жизнь понадобятся. К тому же мама этот камень сама собиралась продавать. Он ей несчастья приносил… Да и не очень-то он драгоценный, — врала Ника. Не могла же она сказать, что сдает первый брюлик из украденного мешочка.

— Ну, если несчастья… Ладно, поговорю, с кем надо….

Куда-то позвонив, она вскоре доложила:

— Я того еврейчика, что там работает, предупредила, чтобы все оформил без обмана, мол, ты своя. Чтобы никаких фокусов не было, того-сего, рассрочек там разных. Деньги бери все! Не будет полной суммы сразу — не соглашайся. Скажи, что подъедешь и камень сдашь, когда он все деньги соберет.

Девушка послушно кивала, едва сдерживая ликование. Вот он, первый шаг в новую жизнь! Надо будет с первых денег купить всем подарки — и Ларе, и подружке своей. Затем, наверное, надо в ОВИР сходить, загранпаспорт сделать. Паспортистке придется положить на лапу кругленькую сумму и за помощь, и за срочность. А потом она изучит, как добраться до Бельгии. В одном из фильмов Ника видела, как герой нахваливал огранщиков алмазов из Антверпена — этот город считался мировым центром скупки-продажи драгоценных камней и создания ювелирных шедевров.

— Потом я тебя прямо от скупки заберу, — продолжала Лара. — С такими деньжищами в одиночку ходить опасно. Тут возле вокзала много хануриков ошивается… А у обменников и ювелирных еще и всякие проходимцы специально дежурят, чтобы поживиться за счет раззяв.

— Мам, хватит грузить, — внезапно отозвалась из соседней комнаты ее дочь. — Я с Никой вместе поеду в магазин.

— Ну, и ладно, — согласилась Лара. — Вдвоем оно надежнее.

Весело болтая, девушки вышли из дому, а Лариса пошла заводить свою машину, на которой она не ездила месяца полтора.

Машина принадлежала еще ее деду. Если честно, ее давно можно было бы отправить на свалку, но золотые руки Владьки поддерживали машинку на ходу: он что-то заменил, что-то подновил, и, несмотря на возраст, старушка могла выдавать в горах рекорды не хуже «ровера».

В машине у Лары в тайнике всегда лежало ружье. На всякий случай — мало ли что могло приключиться в горах!

Она довезла девушек до ювелирного магазина, что притулился на узкой улочке слева от железнодорожных касс. Высадила их, после чего, дабы скоротать время, зашла на импровизированный рынок у вокзала — не ради покупок, а чтобы перекинуться парой слов с кумой. Поговорили о нелегкой жизни, о ценах, и Лара не заметила, как прошло полчаса.

— Ну давай, кума, пойду девок потороплю, что-то они там тянут, как бы их не надурили.

Лара задержалась еще минут на десять — решила купить курицу. Вышла с рынка, приблизилась к машине, открыла багажник, чтобы положить покупку. И тут краем глаза уловила движение на противоположной стороне, у вокзала.

Две ее красотки появились из дверей магазина, и в этот момент стоящая недалеко от входа темная «бээмвуха», тронувшись с места, перегородила девушкам путь. Из машины выскочили два здоровущих амбала, схватили Ларину дочь с подругой и грубо запихнули на заднее сиденье. Машина резко рванула, подняв облако пыли, и скрылась в отходящей от вокзальной площади улице.

«Бандюки! — пронеслось в мозгу. — Грабят среди бела дня!»

Лариса вскочила в машину, завела мотор и, развернувшись, ринулась вдогонку. Вскоре она увидела впереди черную BMW с заляпанными грязью номерами — бандитская тачка мчалась на выезд из города, в сторону гор. Те, кто за рулем, не обращая внимания на светофоры, неслись как угорелые. Ларисе тоже пришлось плюнуть на правила дорожного движения. Главное было — не упустить гадов. А они имели все шансы оторваться, благо машина была в три раза мощней Ларисиной. Если оторвутся, ограбят девушек, надругаются над ними, а может… Об этом Лара старалась не думать. «Ничего, суки, не уйдете!» — говорила она себе, максимально вдавливая педаль газа.

Они проскочили центральную площадь, проехали известные всему Кисловодску «Пончики», а дальше было два пути: либо за город, в направлении Пятигорска, либо в горное ущелье, где в конце дороги находился знаменитый ресторан «Замок коварства и любви», Мекка любителей кавказской кухни.

Перед развилкой Лара ненадолго потеряла бандитов из виду. Притормозив, она подумала: «Скорее всего, к ресторану поедут — там дорога безлюдная». И повернула к ущелью.

Дорога действительно была пустая — ни одной встречной машины. Лариса жала на газ, машина ревела и, казалось, вот-вот взлетит. Но бандитов по-прежнему не было видно. Оставалась надежда, что идущую на полной скорости BMW тормознет постоянно дежуривший в придорожных кустах гаишник Толик. Этот бездельник уже построил себе новый дом на штрафах, которые он взимал с желающих попасть в ресторан. Именно на этом участке пути все развивали немалую скорость, и штрафануть всегда было за что.

Однако надежды Ларисы не оправдались: видимо, Толик, покинув «пост», поехал на обед.

Когда до ресторана оставалось километра два, Лариса притормозила, поскольку знала, что впереди будет огромная выбоина в дорожном полотне. На ее счастье, эта выбоина была до краев заполнена водой после вчерашнего дождя, и на выезде из нее она увидела невысохшие следы протекторов. «Нагнала, — удовлетворенно подумала она. — Значит, они проехали здесь всего несколько минут назад».

Вскоре след протектора свернул вправо, к недостроенной олимпийской спортивной базе. Начали строить ее еще при Хрущеве, но тот больше увлекался покорением космоса, а не развитием спорта. Брежнев сделал попытку достроить комплекс, но проект был устаревший, денег требовал много, и решено было оставить это дело грядущим поколениям. После его смерти стройку вообще заморозили. При Горбачеве новый глава области попытался было выбить из центра деньги на завершение строительства, но подготовка спортсменов, способных ставить олимпийские рекорды, была уже не актуальной, и недостроенный спорткомплекс превратился в типичный социалистический долгострой, на радость местным подросткам. Несколько поколений отчаянных кисловодских мальчишек по выходным в любую погоду прикатывали сюда из города на великах — для них тут был рай. Мальчишки играли в казаков-разбойников, в немцев и партизан, строили укрытия и прорывали тайные лазы. И было ясно, что бандиты направились именно сюда.

Съехав в придорожный орешник, Лариса оставила машину, вытащила ружье, взяла нож и моток бечевки. И, сойдя с дороги, стала приближаться к спортивной базе слева. Она предполагала, что девчонок затащат внутрь, но бандиты не стали прятаться, похоже, полностью уверенные, что свидетелей не будет. Их BMW стоял с краю небольшой поляны. В салоне сидел толстомордый водитель, вцепившийся в руль. Вид у него был напряженный. Судя по тому, что двигатель не был заглушен, бандиты рассчитывали вскоре вернуться.

Походкой бывалой охотницы, бесшумно и незаметно, Лариса начала обходить поляну — и вдруг в стороне услышала резкий вскрик.

Проскочив через заросли кустарника, она увидела, что на земле у стены корчится от боли здоровущий рыжий мужик. Двумя руками он держался за причинное место. Майка его задралась, обнажив спину, покрытую татуировкой. Лара разглядела храм с куполами — так разрисовывают себя зэки, причем число куполов означает число ходок в тюрьму. Однажды она уже видела такое в детстве: похожая картинка была наколота на спине конюха дяди Федора, которого ее дед взял на конезавод. Когда она спросила у дяди Федора, где ему так красиво нарисовали картинку, он мрачно ответил:

— Век бы тебе, Ларусик, таких картинок не видеть.

А дед тогда объяснил, что такие вот татуировки делают в тюрьмах, что бывших уголовников на работу нигде не берут и что Федора он взял под свою ответственность, поскольку начальник тюрьмы был его приятелем и поверил деду, который поручился за вышедшего на свободу заключенного.

Глядя на знакомую татуировку, Лара поняла: ей придется иметь дело с матерыми бандитами, а не с начинающей шпаной, решившей позабавиться с девушками.

Сменив позицию, она увидела свою дочь со связанными за спиной руками и с трусиками, засунутыми в рот. Дочь сидела на земле возле стены и с ненавистью глядела на корчащегося бандюка.

«Молодец, Нинок, правильно все сделала. Вовремя вспомнила мой совет бить по яйцам».

Лариса всегда учила повзрослевшую дочку: «Не забывай, Нина, на Кавказе живем. Если там какой армян, или дагестанец, или вообще любой горячий полезет на тебя с приставаниями, бей ногой в промежность, как по мячу».

Нина ударила, как учили, и теперь пришла очередь действовать ее маме. «Сейчас мы его оприходуем», — подумала Лара и, подскочив к бандиту, резко завернула ему обе руки за спину.

Санек — а это был Санек — даже моргнуть не успел, как его руки уже кто-то уверенно скручивал бечевкой.

— Ты что делаешь, сука?! — ошалело глядя на женщину, захрипел он.

Выдернув трусики изо рта дочери, Лариса двумя кулаками нажала Саньку на скулы. Его рот тут же открылся, и она засунула туда черный комочек. Санек неподвижно лежал в пыли, ничего не соображая и ничего не предпринимая. Но он мог вскоре очухаться, так что надо было его обездвижить. Лариса сдернула со спины ружье и прикладом ударила по мениску. От страшной боли бандит завертелся как волчок, поднимая облако пыли, но кричать не мог, только мычал.

— Ничего, жить будешь, — мстительно проговорила Лариса. — Правда, в тюрьме.

Она повернулась к дочери.

Нина стала торопливо объяснять:

— Мам, это бандиты, у них пистолет! Они нас схватили у вокзала — из-за каких-то брюликов! Всю дорогу орали: «Где брюлики?! Где брюлики?!»

— А где второй? — резко спросила Лариса.

— Нику пытает, наверное. Он туда ее увел, за стену…

— Тогда давай потише, он где-то рядом… — понизила голос мать.

Лара и Нина обогнули стену — там никого не было. Но вскоре в недостроенном узком проходе Лара увидела Нику со связанными за спиной руками.

Перед ней стоял ее мучитель.

«Вот, падла-неруда! — подумала Лара. — Место-то как грамотно выбрал, не подберешься к нему». О том же, видимо, подумала и ее дочь.

— Мама, стреляй! Иначе мы не сможем ей помочь. Он же ее убьет!

— Не учи отца е…ся! — прошипела Лариса.

Она смотрела на Нику. Лицо девушки было в крови, блузка тоже была забрызгана кровью.

— Где брюлики?! — услышали они голос бандита. — Я знаю, это ты их попи…дила! Не скажешь — порежу на куски и сушиться здесь оставлю! — Он вынул из кармана нож. — Я тебя сейчас так разукрашу! Партизанку из себя строишь, Зою Космодемьянскую, б…дь?!

— Приведите сюда мою подругу, — проговорила Ника. — Тогда скажу. Где она?

Вид собственной крови Нику не пугал. Больше всего она боялась, что второй бандит изнасилует Нину. И еще она понимала, что, как только она скажет, где находятся бриллианты, ее тут же убьют.

В эту секунду под ногой Нины осыпалась горстка камней.

Бандит выхватил пистолет, резко повернулся и увидел, как две женские фигуры метнулись за сваленные строительные балки. Он выстрелил. Пуля, срикошетив, содрала кожу с левого предплечья Ларисы. Ее словно обожгло, а бандит уже двигался в их сторону, зажав в вытянутой руке пистолет.

— Ну, и где вы там, на хер усравшиеся? — орал он. — Выходи по одной!

В эту же секунду из-за балок раздался выстрел.

Серега даже не понял, что произошло. По инерции он продолжил движение, затем внезапно остановился и рухнул на землю. На его майке слева расползалось кровавое пятно.

— Лежи и не высовывайся, — приказала Лариса дочери.

— А ты куда?

Второго бандита прикончить было легче. Санек тоже ничего не понял — и в таком состоянии непонимания отбыл на тот свет. Жаль, третьего достать не удалось: за кустарником послышался шум мотора, затем звук начал отдаляться и вскоре стих.

— Сбежал, зараза… — с досадой проговорила Лариса. — Ну ладно, этих все равно надо прикопать, чтобы не валялись тут…

Она не хотела втягивать девчонок в грязное дело — думала сама оттащить трупы к котловану, чтобы засыпать их глиной. Но левая рука кровоточила, так что пришлось просить помощи.

— Давайте помогайте… — сказала она, здоровой рукой беря за ногу одного из убитых.

Ника и Нина схватились за другую ногу, и они потащили труп к котловану.

Спустя полчаса следы преступления были надежно скрыты под грудой земли.

Глава 18

Ника никогда не думала, что ей понадобится звонить случайному попутчику, встреченному в поезде. Но пришлось — она очень нуждалась в помощи опытного человека. А Николай Иванович казался ей именно таким.

Набрав номер, она услышала женский голос. Несколько секунд Ника молчала, собираясь с мыслями.

— Ну, что вы молчите? — продолжил голос. — Наверное, хотите переговорить с моим сыном? Так его сейчас дома нет. Говорите, что передать. Я все в точности и передам.

— Да, мне очень нужно переговорить с Николаем Ивановичем, — сказала девушка. — Меня зовут Ника. Он меня наверняка вспомнит по имени — мы с ним в поезде ехали из Москвы, и он мне оставил этот телефон. Скажите ему, что он мне очень нужен.

И пусть перезвонит мне. — Она продиктовала номер домашнего телефона Ларисы.

Звонок раздался только к вечеру. Это было очень хорошо, потому что у Ники было время хоть немного успокоиться.

Договорились встретиться у Нарзанной галереи. Ника пришла вовремя, и седеющий полковник, поднимаясь со скамейки, сказал:

— Обычно красивые девушки опаздывают на встречи. Но у тебя, похоже, что-то стряслось и время не терпит. Что ж, расскажи, какие у красавиц бывают проблемы.

Нике сразу стало легче — почувствовала надежное плечо.

— Добрый день, Николай Иванович. Вы, пожалуйста, не удивляйтесь, если моя просьба покажется вам странной. Сама история, в которую я попала, очень странная и даже опасная. В общем, мне надо узнать, как можно перевезти бриллианты за границу.

Брови собеседника взлетели вверх.

— Перевезти бриллианты?! И впрямь странная просьба… Сама собралась перевозить?

— Сама, — глядя ему в глаза, ответила Ника.

— Откуда же они у тебя появились?

Нике так надоело врать тете Ларе, которую она поневоле втянула в запутанную историю с появлением бриллиантов, что она решила: расскажу правду. И тут же вывалила историю своих злоключений малознакомому, но почему-то вызывающему доверие человеку.

— Николай Иванович, я за один день потеряла все: маму, защиту, квартиру, надежду, средства к существованию. Смерть мамы… это было ужасно… она мне все время снится… Я не знаю, как жить дальше. Пожалуйста, выслушайте меня.

Николай Иванович не перебивал ее исповедь, только время от времени предлагал платок — по щекам Ники то и дело бежали слезы. По ходу у него возникали вопросы, но он решил дослушать до конца.

Когда Ника рассказала о появлении бандитов здесь, в Кисловодске, о похищении, а затем о том, как они зарыли трупы в заброшенном котловане, полковник сделался предельно серьезным. В крайне опасную переделку попала эта зеленоглазая фея! Ему и в голову не могло прийти перед встречей, что он услышит такую невероятную историю, но главное, что ему придется отбросить все профессиональные реакции. Вроде бы налицо нарушение закона, но Николай Иванович принял решение: камешки, оказавшиеся у этой хрупкой девушки, пусть у нее и останутся, изымать их не надо. И звонить своим приятелям он не будет, тем более они уже уволены — в Москве вычистили из спецслужб целые подразделения… Кисловодским коллегам тоже не стоит звонить, потому что… Потому что сработал инстинкт настоящего мужчины — надо помочь девушке, попавшей в беду. Да и попавшие в ее руки бриллианты, быть может, символ справедливости в этой новой, совершенно несправедливой жизни.

Когда Ника закончила, Николай Иванович помолчал, а потом сказал:

— Слушай меня внимательно, девочка. Эти бриллианты будут искать до тех пор, пока их не вернут. А значит, ты все время будешь в опасности. Тебя могут убить… Ты хорошенько подумай — готова ли ты умереть за эти камушки?

— Знаете, Николай Иванович, мы все когда-нибудь умрем. А я сейчас не собираюсь умирать. Наоборот, хочу жить, причем по-человечески. Но у меня ничего нет — ни собственности, ни денег. У меня нет даже угла, который я могу назвать своим, не то что дома! И родственников нет, есть только знакомые люди, которые мне помогают. И вы мне кажетесь одним из таких людей. Я почему-то уверена: вы мне подскажете что-то такое, чего я больше ни от кого не услышу!

— Но это, милая, связано с большим риском!

— Я готова рисковать! Ведь я не просто хочу богатства — я к этому равнодушна. Я хочу получить хорошее образование, устроить свою жизнь так, как хочу, и обеспечить жизнь будущих детей. Что в этом плохого?! Если уж судьба подарила мне такой подарок…

С этими словами она достала из сумки черный мешочек и, растянув шнурок, высыпала себе на ладонь часть содержимого. У Николая Ивановича аж в глазах зарябило от сияния, которое исходило от этих камней. Он невольно осмотрелся по сторонам.

— Возьмите себе любой камень, который на вас смотрит, — простодушно предложила Ника. — Это поможет вам решить какие-то проблемы. У вас ведь тоже есть проблемы, как у всех, верно? Считайте, что это награда родины. Вам наверняка не придется в ближайшее время получать от нее ордена за былые заслуги, а заслуги у вас точно есть.

— Орденов и впрямь не предвидится… Да уж… — Николай Иванович промокнул платком внезапно вспотевший лоб. — Ты хоть представляешь, чем обладаешь?

— Не очень. Я не знаю им настоящую цену, думаю только — это очень большие деньги.

— Да уж, немалые. У тебя на ладони миллион долларов, как минимум. А может, несколько миллионов. Это при том, что отщипнут все: перекупщики, посредники и так далее. Даже если ты захочешь поделиться своим богатством с малоимущими, ну, например, с таким, как вон тот калека-гармонист, — он кивнул на безногого мужчину, играющего «Широка страна моя родная», — то ты будешь раздавать свой миллион несколько лет.

У Ники, как ни странно, такое желание было. Когда она шла по Курортному бульвару, ее сердце отзывалось состраданием к бедным людям, торговавшим всякой всячиной или же просившим милостыню. Когда они с мамой приезжали сюда в санаторий, она очень любила гулять по этому бульвару — наслаждалась благоуханием розариев, восхищалась нарядной публикой, с восторгом разглядывала огромные сказочные ели, туи и можжевельники в городском парке. Хвойники источали такой аромат, что казалось, будто в горячий полуденный воздух плеснули эфирных масел, как в сауне. Этот фантастический запах всегда отождествлялся у нее с Кисловодском. Ну и, конечно, целебные источники, ради которых сюда все и приезжали.

Но сейчас этот оазис здоровья выглядел обезлюдевшим и ущербным. Многие санатории закрылись, а в тех, что еще работали, было совсем мало народу. Уволенные из лечебных учреждений медсестры и врачи подались в торговлю. Они стояли у магазинов, на стихийных рынках, у входов в общественные нарзанные ванны и продавали свои нехитрые товары: фарфоровые поильнички для минеральной воды, бело-голубую посуду, сделанную на местной фабрике, связанные из овечьей шерсти коврики, пледы, детские носки, безрукавки, свитера. Все скамейки были устланы пуховыми платками и разноцветными половиками, сплетенными из старых крашеных женских колготок. В столице таких «шедевров» никто не видел, а здесь это было либо местной валютой, либо бартером.

Люди выживали как могли, но самую большую жалость у Ники вызывали беспомощные, брошенные, обворованные государством инвалиды и дети, отправленные родителями попрошайничать. И она бы, наверное, и правда раздала детям все свалившееся на нее богатство, если бы не знала: у них тут же всё отнимут, ведь попрошайничество тоже стало «бизнесом», как и многое Другое.

Будто угадав ее мысли, Николай Иванович сказал:

— Ну ладно, благотворительностью ты позже займешься. А сейчас тебе надо и самой поберечься, чтобы в нехорошую историю не попасть, и от камушков этих как-то умно избавиться. Лично мне ничего не нужно, не возьму бандитские эти камни, ворованные. По правилам я бы должен конфисковать их, описать, а тебя направить в органы для дознания. Но жизнь такой крендель загнула… В общем, нет у меня уверенности, что камушки эти пойдут в казну государственную. Разворовывается эта казна сейчас без выходных и перерывов на обед всякими Березовскими, Ходорковскими, Смоленскими. Мы это все принесем, а нас с тобой еще и виноватыми сделают! А бриллианты осядут в чьем-нибудь кармане, и без того туго набитом.

— Значит, не хотите взять хотя бы один камень? Вы ведь маме что-нибудь сможете купить, ремонт ей, например, сделать…

«Надо же, детский сад, а как рассуждает! — подумал Николай Иванович. — И про маму сообразила, и про ремонт догадалась…»

Надо сказать, его резанул вид дома, в котором он вырос и откуда уехал тридцать лет назад. Квартирка одряхлела, но у матери не хватало денег на самый элементарный ремонт. Краны в ванной и на кухне подтекали, раковины были старыми, ванна и туалет требовали замены — в общем, разруха. Николай Иванович редко наведывался в родной город: работа отнимала всю жизнь. Теперь же, уволенный в запас, а фактически выставленный за дверь, он почувствовал себя нищим. Денег не хватало на самые элементарные вещи, и это унижало и грызло с первого дня приезда. Можно было бы сделать ремонт своими силами, но он поспрашивал, сколько стоят материалы, и схватился за голову: за все надо было переплачивать втридорога. Да и не все ему было по силам. Чуть ли не с поезда, увидев обвалившийся балкон, он пошел в ЖЭК, но ему там сказали, что балконы — это отныне забота жильцов. Когда же он показал свое служебное удостоверение, диспетчер, понизив голос, признался:

— Вы, товарищ полковник, ничего не добьетесь. Нас всех увольняют, а ЖКХ отдают в частные руки. Но частные руки — это нечестные руки. Они из бывшей социалистической собственности норовят выдоить все до капельки, а потом свалить с деньгами. И никакие органы влияния на это не имеют, никто ничего не боится. Сатана у нас всем правит, Бог Россию уже давно покинул.

Николай Иванович и сам это уже понял. И самое паскудное было то, что просвета не видать, безвременье, похоже, установилось надолго.

— И все-таки я не возьму, — твердо сказал он. — Извини, не так воспитан. А вот тебе эти камушки могут сослужить хорошую службу. Ну, если умной будешь. Ты ведь умная девушка?

— Ну, наверное… — пожала плечами Ника. — Я свободно владею английским, французский учу. Когда фильмы зарубежные на видиках появились, я своим родителям и их гостям переводила почти синхронно. Очень много фильмов пересмотрела. Там у них часто мотив один есть: если у героя появляется случайное богатство, то это не просто испытание, а еще и вызов человеку. Как будто Бог наблюдает за ним: «А как ты справишься с этим? Как поступишь?» И если Богу нравится, как человек поступает, то Он помогает ему. Вот теперь Бог за мной и будет следить, как я всем этим распоряжусь. Я хочу в Голландию поехать, там камни продать. В Амстердам.

— В Антверпен, наверное? Знаю, там центр этого бизнеса. Только это Бельгия — не Голландия. Ну, а что потом? В Москву вернешься, пополнишь ряды олигархата? — усмехнулся полковник.

— Может, и не вернусь, страна-то поменялась. Я не знаю, какой она станет, захочу ли сюда возвращаться.

— Вот видишь, у тебя выбор есть, а у меня уже всё, у меня жизнь только здесь — в этой изменившейся стране. Значит, тебе загранпаспорт надо сделать, без него за границу не попадешь. Сейчас это нетрудно. За триста долларов тебе в Москве сделают паспорт за пару дней. Теперь что касается твоего богатства. Есть несколько способов транспортировки. Самый надежный — на себе.

— В кармане, что ли? Или в лифчике? — предположила Ника.

Николай Иванович рассмеялся:

— А говоришь, все фильмы голливудские знаешь! Там герои камушки, как и наркоту, в желудках и в прямой кишке перевозят.

— То есть… глотать надо?! А потом… — Ника страшно смутилась.

— Да, и глотать надо в целлофановом пакете. Твой бархатный, сама понимаешь, не проглотишь. А если в кишке, то подальше надо… протолкнуть, и тоже не в бархатном мешочке. И несколькими порциями.

— Фу! — сказала Ника. — А другой способ есть?

— На моей практике был один остроумный способ — в ручной клади. Один мужичок алмазы засыпал в банку из-под кофе. Он виртуозно вытащил днище, не повреждая верхней фольги, и заполнил банку алмазами вперемешку с кофе. Потом днище вставил назад, и банка ни у кого не вызвала никаких подозрений, даже когда ее вертели в руках на таможне.

— Так, может, и правда в банку с кофе?

— Вот Боженька-то и смотрит на тебя сейчас, что ты решишь. Давай еще телефон запиши один. Есть у меня парень расторопный, в Брюсселе живет. Мы с ним пару раз активно работали. Человек он хоть и ушлый, но надежный. Обосновался за бугром и, как ты, решил: в новую Россию — ни ногой. Он зерном раньше занимался. Зовут его Кузьмин Эдуард Сергеевич. Позвони ему, скажи, что ты от меня. Ну, и держи меня в курсе. Будем разговаривать, как шпионы. Если «тетя Лара заболела», значит, тебе очень нужна помощь, я такого тоже исключить не могу. Знаешь, бизнес криминален везде — что здесь, что там. Но по твоему носу вижу, что ты уже все решила. А если «все родственники чувствуют себя хорошо, а у тети Лары день рождения, готовишь ей подарок», пойму, что ты у нас в шоколаде. Ну давай, Мата Хари, пусть тебе повезет. Хорошая ты.

— Вы тоже хороший. — Ника расчувствовалась и неожиданно его обняла. — Я вам обязательно буду звонить!

— Надеюсь, не услышу о тебе в криминальной хронике. Все, бывай.

Полковник быстро поднялся и направился в сторону автобусной остановки. В тесном салоне автобуса он полез в карман в поисках мелочи для проезда. Неожиданно палец кольнуло что-то острое. Подхватив твердую крошку, он собрался было стряхнуть ее с ладони как мусоринку, но внезапно остановился. Раскрыв ладонь, он увидел на ней бриллиант и тут же зажал его в кулаке. Впихнула-таки подарочек!

Пассажиры автобуса услышали смех. Мотая седеющей головой, как будто стремясь избавиться от наваждения, смеялся высокий крепкий мужчина. И вслух повторял всего лишь одну фразу:

— Ну ты даешь, богиня победы!

Глава 19

На время ремонта Николай Иванович с матерью переехали в Ессентуки, где в собственном доме жила ее одинокая сестра. Пожилая женщина была рада: приезд родни скрасил ее одиночество. К тому же Николай Иванович ей помог: кое-что починил, переставил мебель, разобрал чердак. Ему нравилось занимать себя непривычной работой, это отвлекало, и московская жизнь постепенно стала удаляться в прошлое.

Чтобы сэкономить на ремонте, он ездил по маленьким городкам и на местных строительных рынках покупал все необходимое: электрические кабели, сантехнические трубы, гофру, цемент, песок, краску, гипсокартон, лаги для пола, — и эти поездки доставляли ему удовольствие.

Ремонт хотелось закончить побыстрее, однако армянская бригада из трех человек, которую Николай Иванович пригласил еще два месяца назад, безбожно затягивала сроки. Армен, бригадир, похоже, поставил перед собой цель обеспечить ночлегом всю свою многочисленную родню. Пора было разобраться, и Николай Иванович собирался серьезно переговорить с Арменом, чтобы ремонт был завершен в десятидневный срок.

Уже смеркалось, когда Николай Иванович вышел из своего «ослика» — так он называл старенький «жигуленок» первой модели, который все-таки пришлось купить в Кисловодске за триста долларов, чтобы быстрее передвигаться по городу и окрестностям. У своего подъезда он заметил потрепанный «рафик», в который что-то загружали. Подойдя поближе, он увидел, как нанятые им рабочие выносят стройматериалы и грузят все это в машину. Вскоре появился и сам бригадир, обвешанный бухтами новенького электрокабеля.

— Переезжаешь? — буднично поинтересовался Николай Иванович. Армен замер на месте, а водила начал спешно закрывать дверь «рафика». — Не торопись, брат, — обратился полковник к водителю. — И давай-ка мне документы: путевой лист, права, что там у тебя еще есть?

— Ты кто такой? — набычился водила. — Ты что, гаишник, чтобы документы требовать?!

— Некультурно разговариваешь, — мягко сказал Николай Иванович и, выставив указательный палец пистолетиком, коротким рассчитанным движением ткнул водилу чуть выше диафрагмы.

Тот вылупил глаза, начал хватать воздух ртом и, быстро обмякнув, осел на землю.

— Начальник, ты убил его! — запричитал Армен. — Начальник, что ты наделал?! Он ни в чем не виноват!

— Не голоси! Что орешь?! Это мне плакать надо, — цыкнул на него Николай Иванович, вытаскивая документы из кармана водителя. — В квартиру пойдем, сейчас милицию вызову по факту хищения собственности. А этот пусть на скамейке подышит, в себя придет.

Армен безропотно поднялся за ним в квартиру. Все закупленные стройматериалы оказались вынесены, а вместо них принесли всякий строительный хлам. Вместо нормальных труб, к примеру, завезли разного размера и диаметра обрезки, которые жулики-строители, видимо, собирались стыковать, как придется.

— Ай, молодец! Ты бы мне все это говно в стены напихал и замазал бы цементом, поди разбери, что там замуровано! Пусть потом хозяева мудохаются, когда квартиру зальет, правда же? А цемент где? Тоже внизу? И где же ты, падла, такого хлама набрал? — Николай Иванович обвел взглядом надорванные мешки и грязные ведра. — Что же вы, гады, делаете? Я же плачу вам, и хорошо плачу!

Он смотрел на бригадира и вдруг по его расширившимся зрачкам понял: за спиной что-то происходит. Резко сместившись в сторону, он оглянулся, и в этот момент один из братьев Армена со всего размаху обрушил арматурный прут на то место, где только что стоял полковник.

— Та-ак, мирно не понимаем. Что ж, поучим.

Николай Иванович был лучшим в школе КГБ по спецподготовке. Он никого не собирался превращать в инвалидов, да и подписку в свое время пришлось давать: мол, обязуюсь не использовать на гражданке полученные навыки. Поэтому он «слегонца, как гнидку» (так говаривал их инструктор по боевому самбо) вывихнул руки парню с арматурным прутом, скрутил второго и ударом в солнечное сплетение вырубил третьего. Все это длилось не больше пары минут, и вскоре Армен уже канючил:

— Хозяин, прости, мамой клянусь, бес попутал! Всё, всё сделаем за пять дней. Хочешь, за три? На гарантию потом ремонт возьму! Если через год, через десять, через двадцать лет что-то потечет или сломается, Богом клянусь, здоровьем своим клянусь, все бесплатно сделаю!

В этот момент зазвонил телефон. Николай Иванович взял трубку, а армяне, двигаясь как в мультике, стали быстро выносить мусор и заносить обратно в квартиру купленные полковником строительные материалы.

— Здорово, дружище! — Полковник узнал голос своего бывшего начальника, Александра Петровича. — Как ты там? Последний хрен с солью еще не съел?

— Еще нет. Ремонт у матери делаю.

— Ремонт — это дело! — Голос друга звучал радостно. — Пристроился куда?

— Пока думаю.

— Не думай, Коля, а давай срочно в Москву! Я тут такой «щит и меч» организовываю! Частное охранно-розыскное агентство. Частное, понимаешь? Такого спеца, как ты, это же счастье иметь! Пойдешь ко мне работать?

Николай Иванович задумался.

— Можно попробовать…Только в долю, партнером. Больше не могу на дядю пахать, даже если этот дядя — ты.

— Ух ты! Разбогател, что ли, в Кисловодске?

— Бабушка наследство оставила. Фарфоровый заводик. Кисловодский фарфор, слыхал небось?

— Да иди ты! Ну, тогда раскрутимся быстро, партнер! Очень боялся, что не найду тебя. Ладно, заканчивай свои ремонты и сразу звони! Запиши мой пейджер.

— А что это за хрень?

— Ты по этой хрени меня всюду найдешь. Наберешь станцию и скажешь, что для моего номера текст: куда звонить или ждать где? А как приедешь, я тебе точно такую же штукенцию подарю. На связи будем и день и ночь. Ну все, финансы смотри не пропей, понадобятся!

Николай Иванович впервые за последние несколько лет беззаботно улыбнулся.

— Хозяин, — услышал он голос за спиной. — Ты это, в милицию не звони, все путем будет, все восполню, все закроем.

— Смотри, Армен, больше такие шутки не шути. Через два дня чтобы все закончил. Да, и телефон оплати, — вдруг вспомнил он. — Твои орлы, наверное, по нему на еще один ремонт наговорили.

— Не волнуйтесь, — вдруг заговорил на «вы» бригадир. — Отвечаю! Вам за армян краснеть не придется.

Сергей включил телевизор. По всем каналам шли новости: в Америке проходили выборы в конгресс. Он пил кофе, механически пропуская мимо сознания бесконечные кадры хроники — толпы людей, репортеры с микрофонами, говорящие головы… Обычная американская суета. И вдруг внезапно — крупно, во весь экран — возникло знакомое лицо. Он даже поперхнулся обжигающим кофе: ничего себе, вот и сон в руку. Живое напоминание из прежней жизни.

С экрана, на него холодно смотрели знакомые маленькие злые глаза. Кто бы мог подумать — сенатор Соединенных Штатов! А тогда, в те жуткие дни войны, он был обычным карателем. И ведь свой первый орден Сергей получил за него, вот за этого, наглого, высокомерного, который сейчас победно взирал на него с экрана.

Когда во Вьетнаме сбивали американские самолеты и, не дай бог, летчики оставались живы и приземлялись на парашютах, плен им не светил: местные жители на месте забивали их мотыгами, тяпками, лопатами — всем, что попадалось под руку. Их возненавидели после Сонгми — деревушки в той части Вьетнама, где американцев поначалу доверчиво рассматривали как союзников: пекли для них хлеб, лечили в госпиталях, строили военные казармы. И именно там американские солдаты устроили такое кровавое побоище, что многие вьетнамцы, как в северной части страны, так и в южной, перестали считать их за людей. Это могли быть только злые духи, которых придумали американские ученые. Представить, что люди могут заживо сжигать детей, беспомощных стариков, беременных женщин, поверить в это было невозможно.

Самолет будущего политика был сбит над Ханоем. Сам он катапультировался и приземлился прямо в озеро в центре города. На его счастье, он был выловлен советскими офицерами, иначе бы его точно разорвали в клочья уцелевшие после бомбежек вьетнамцы, потерявшие свои дома, похоронившие близких…

Глава 20

Необходимость перемещения в другую, незнакомую страну поначалу пугала Нику. Ведь там не было никого из близких, и случиться могло все что угодно! Но с другой стороны, в ее родной стране, если так подумать, с ней тоже может случиться все что угодно. И уже почти случилось. Да и близких у нее, по сути, не осталось. Успокаивало лишь то, что в отличие от большинства сверстников, не знавших ни одного иностранного языка, Ника прекрасно говорила по-английски — была лучшей на своем курсе.

Выучила она язык еще до института со знакомым ее мамы — учителем английского языка. Причем Нике несказанно повезло — Юрий Александрович, профессиональный переводчик и филолог, был настоящей ходячей легендой, а его судьба — закрученным детективом.

Дворянин, сын белогвардейского офицера, праправнук участника войны против Наполеона, Юрий Александрович подробно рассказывал Нике о своей жизни. И чем старше она становилась, тем острее воспринимала открывавшийся в его рассказах мир.

— Юрий Александрович, — как-то обратилась она к своему учителю, — а вы сколько языков, кроме английского, знаете?

— Одиннадцать живых и три мертвых.

— А как это — мертвых? Разве бывают мертвые языки?

— Еще как бывают. Например, латынь, старославянский, арамейский, на котором написана Библия.

— А как их можно все выучить? С вами что, родители разговаривали на всех этих языках?

Ника знала, что в дворянских семьях детей обучали одновременно нескольким языкам. А учителя и гувернеры, как правило, были иностранцами — французами, немцами, реже — итальянцами. Итальянцев русская аристократия охотнее приглашала строить дома, особняки и дворцы: архитекторами они были блестящими.

— Нет, девочка, в моем детстве уже не было ни бонн, ни гувернеров. По нему, по всей прошлой жизни прокатилась кровавая колесница революции, раздавив и раскурочив все — и родовые гнезда, и дворцы, о которых ты спрашиваешь, и монастыри, и церкви.

Отец Юрия Александровича — офицер армии Врангеля — чудом выплыл в Крыму из покрасневшего от крови Черного моря. Шестьдесят тысяч русских офицеров и солдат загубили там: расстреляли, затопили в баржах, отправили на дно с камнями, привязанными к ногам. Когда ему приходилось рассказывать о своем невероятном спасении, все вокруг недоверчиво крестились — так не бывает! Только божья воля могла сотворить такое чудо.

Руководили массовыми убийствами ко-миссарша Розалия Залкинд по прозвищу Демон, прятавшаяся за псевдоним Землячка, и настоящий упырь и садист — венгерский большевик Бела Кун, который в восемнадцатом году приехал в Россию из Венгрии. А ведь московские — да и не только московские — улицы до сих пор носят их имена! Землячка похоронена в центре столицы, на Красной площади, и никому нет до этого дела.

— Моему отцу, когда его вели на смерть, было, как тебе сейчас, девятнадцать. И маме тоже, — рассказывал учитель. — Они успели прожить вместе всего семь месяцев — и тут случилась революция. Он, выполняя присягу, пошел в армию, в Добровольческий корпус. Стрелять тогда еще толком не умел — страшно ему было людей убивать. Когда их окружили и взяли в плен, отец не выдержал — заступился за старшего офицера, штабс-капитана, над которым издевалась озверевшая голытьба. Тот лежал на земле связанный, а победители, матерясь, пинали его грязными сапогами куда попало — в живот, в лицо… Отец не стерпел — схватил валявшийся на земле конфискованный у офицера браунинг и почти в упор расстрелял пятерых мучителей. Когда на грохот выстрелов прибежала подмога, он уже готов был принять немедленную смерть. Но его не растерзали на месте, а бросили в темный подвал. Наутро, толкая в спину оружейными прикладами, вывели на набережную. Там уже стояли со связанными руками офицеры, солдаты, матросы, казаки. Отец был последним, вошедшим на баржу, отплывавшую на тот свет. Ему повезло: камень к ногам привязали небрежно, при ударе о воду веревка соскользнула, и он ощутил, что может спастись — надо было лишь под водой развязать ноги. Воздуха, слава Господу, хватило. Он вынырнул, набрал воздуха полные легкие, под водой отплыл от баржи как можно дальше и через час, вконец обессиленный, выбрался на берег. Полуголый, босой, окровавленный, но уцелевший, он начал пробираться к жилью. Бог в этот день был милостив к нему. В первом же доме, куда он постучал, его встретили как родного. Хозяин, семидесятилетний рыбак, дал ему хлеба на дорогу, новую одежду, документы убитого красными сына и сказал:

«Нелюди это, бесы! Зверствуют они здесь. Рыскают без сна и отдыха, все новую кровь ищут, все не напьются. Беги отсюда! Храни тебя Господь!»

Бог сохранил. Отец сумел вернуться в Петроград. Там разыскал беременную жену, и они вдвоем сумели добраться до Сестрорецка, где тогда еще не было красных. Оттуда монахи взяли их в обоз и каким-то чудом посадили в поезд, который направлялся в Китай. Через несколько недель отец с матерью прибыли в Харбин, а еще через месяц появился на свет и я. Наша жизнь там была очень трудной…

Юрий Александрович, который впервые так сильно разоткровенничался, внезапно замолк и задумчиво посмотрел куда-то сквозь ученицу.

— Расскажите дальше! — попросила Ника. — Такого ведь ни в какой книжке не прочитаешь! Мы считали, что белые были врагами государства — жестокие, злые, убивающие женщин, детей, младенцев, стариков, только бы удержать свои деньги и собственность.

— Ровно наоборот, детка, — печально сказал Юрий Александрович. — И вот ведь какое дело. Казалось бы, проделав такой тяжкий путь к спасению, мои молодые родители должны были закалиться навсегда страшным испытанием, но их ждала другая жестокая проверка на прочность — унижение достоинства. И это испытание отцу оказалось не по плечу. Харбин того времени был заполнен беженцами из России. Возникали целые русские кварталы, все искали жилье, работу, средства на лечение, на пропитание, на обучение детей. Ведь многие уехали, как мои родители, с пустыми руками: все их богатство, всю собственность разворовали революционеры. Все, что осталось у моих родителей, — крестильные крестики, да еще у мамы — колечки и сережки. Вот и вся память о прошлой жизни. Одежда, в которой они бежали, была легкой, да и истрепалась она в пути, а уже стояла осень. Нужны были пальто, одеяла, подушки, надо было зарабатывать деньги. Китайцы брали русских на самые грязные, самые тяжелые работы. Отцу пришлось побывать и грузчиком, и водителем, и вышибалой в ресторанах. Чтобы заработать на жилье и пропитание, он соглашался на все условия. Но состояние нищенства угнетало. Угнетало, что им, дворянином, сыном офицера, помыкают безграмотные ничтожества. Он видел, как подонки без чести и совести легко встраиваются в чужую среду: наживаются на растерявшихся приезжих, впавших в нужду, перекупают за бесценок фамильные драгоценности, картины, серебро, меха, а потом перепродают, получая огромные барыши. Отец начал пить. Мне было уже шесть лет, я многое понимал. Я видел, как моя мать переживает, что отца постоянно выгоняют: на какое бы место он ни пришел, всякий раз возникал скандал, и ему вновь приходилось искать работу. Он пил все сильнее и сильнее, а когда был пьян, то уже не помнил себя. Начал распускать руки. В один из таких пьяных вечеров, впав в неистовство, он избил нас с мамой до полусмерти. Доктор сказал, что мы не выживем, и отец оставил нас, ушел. С тех пор я о нем не слышал. Выжил ли он или погиб в пьяной драке, а может, его арестовали и он умер в тюрьме… Не знаю. Семей с похожей судьбой было огромное множество. А мы с мамой выжили, я окреп, выздоровел. Мне повезло — я не остался инвалидом.

Юрий Александрович помолчал немного, погрузившись мыслями в прошлое.

— Мама поначалу стирала белье в китайских семьях с достатком, а потом нашла место в пекарне, — снова заговорил он. — Это обеспечивало постоянный заработок, а когда денег не хватало, мы спасались мукой и лепешками. Но когда мне пришла пора отправляться в школу, поднакопить денег на обучение маме не удалось. И тут вдруг она узнала, что в католическом костеле, который был недалеко от православной церкви, ищут в хор мальчика лет семи. А у меня был хороший голос, петь я любил. Мама наспех собрала меня, и мы отправились в костел. Навстречу нам вышел человек в сутане с беленьким воротничком — это был регент. Он обратился ко мне на непонятном языке, но я понял, что он хочет, чтобы я запел. Он сел за клавир и начал наигрывать мелодию. Я узнал: это была «Аве Мария». В церкви мы были одни, и стесняться было некого. Я видел глаза мамы, которая смотрела на меня не мигая, и в них плескалось столько надежды! Я чувствовал, что сейчас я, и только я, могу нас спасти. Вот так, в ту самую минуту, я повзрослел. Я подхватил «Аве Марию» и услышал себя, будто со стороны, — мой голос чисто выводил каждую ноту, и звук поднимался к куполу, к Богу. Я сдавал Ему свой экзамен на право жить, к Нему была обращена моя молитва. Регент доиграл и, ласково улыбаясь мне, три раза хлопнул в ладоши. Хлопок звонким эхом рассыпался по церковному залу. Он достал из кармана сутаны записную книжку, что-то написал, протянул маме и показал на дверь в глубине. Мама, крепко зажав бумажку в руке, скрылась за дверью. Когда она вернулась, на глазах ее были слезы, но это были слезы радости. Она разжала кулак, и в центре ладони я увидел две монеты. Для нас это были огромные деньги.

«Это твой аванс, — счастливо прошептала мама. — Сынок, ты принят! Ты принят не только в хор, но и в школу. — Ее голос прерывался от волнения. — Здесь за тебя не надо будет платить. Это нам еще будут платить заработанные тобою деньги!»

И мама совсем не по католическому обряду, а в русской православной традиции упала на колени, стала бить поклоны и горячо шептать молитву. Вот так я оказался в католической школе и стал католиком. В то время, когда другие мальчишки играли в футбол, я пел псалмы в хоре. На этом закончилось мое детство, как и детство других мальчиков, которые пели рядом со мной. Они были из разных стран: среди нас были и немцы, и французы, и голландцы, и англичане, и индусы, и даже филиппинцы, и мы изучили языки друг друга — это было самое легкое и интересное!

Вот такой учитель был у Ники. Она им невероятно гордилась, благоговела перед ним, а занятия английским постепенно превратились в полиязычие — Юрий Александрович легко мог перейти с английского на французский, а с французского — на итальянский. И Ника воспринимала это как театр, в котором она с удовольствием играла разные роли. Учитель не боялся ее перегрузить: ему самому было интересно заниматься с одаренной девочкой, схватывающей все на лету.

Да, Ника попала в серьезную передрягу, и финал ее был пока непонятен. Но все это не шло ни в какое сравнение с судьбой учителя Юрия Александровича. Вот кому судьба послала настоящие испытания, и ничего, человек выдержал, состоялся и был по-своему счастлив. А значит, и она, Ника, все выдержит и тоже будет счастлива!

Глава 21

Едва услышав выстрелы, Славик чисто инстинктивно нажал на газ и, ничего не соображая, помчался так, будто сам уходил от пуль. Он приехал в гостиницу и до вечера просидел в номере, с ужасом ожидая появления своих подельников. Больше всего он боялся, что они накажут его за то, что он уехал с места событий и бросил их на произвол судьбы.

Но бандюки не появились — ни вечером, ни ночью, ни утром. И у Славика забрезжила счастливая надежда: вдруг кто-то разделался с его обидчиками-конвоирами и этот кошмар закончился?

На всякий случай он еще день пробыл в Кисловодске, но душу грел уже купленный авиабилет на Москву.

В столицу он прилетел поздно вечером и перво-наперво вспомнил завет покойного Димки: «Проверяйся всегда, Славик. А то ты ходишь и ни х… не проверяешься».

Славик «проверился», когда подъехал к своему дому, — ничего подозрительного он не заметил. В квартире свет не зажигал, пока не зашторил все окна. Потом, включив тусклые ночники, собрал все, что ему было необходимо для переезда: одежду, деньги, записные книжки, гроссбухи и необходимые мелочи. На работу он решил не ходить, но на всякий случай незаметно подъезжать к точке, чтобы проверить, не следит ли кто.

«Залег» он у родителей, из дому старался не выходить, а если уж припекало, то, прежде чем выйти, прячась за шторой, внимательно осматривал улицу. Родителям сказал, что в своей квартире затеял ремонт, а Генке — что схватил ротавирус и попал в больницу.

— Давай я хоть к тебе приеду, апельсинов привезу, что ли? — предложил Генка. — А то ты пропал, как угорел, ни слуху от тебя ни духу. Я ж ничего не знаю!

— Не, Ген, какие апельсины — мне вообще ничего жрать нельзя — диета. Я же на Соколиной Горе, в инфекционном, сюда не пускают: карантин. Расскажу потом, как меня скрутило, — врал Славик.

Через неделю бесконечных проверок и наблюдений Славик решил, что бандюков в той перестрелке, видимо, кончили и можно выходить из подполья. Больше всего ему хотелось конечно же женских утех и выпить.

Он сел в машину, которая стояла в отцовском гараже, и отправился в любимый кабак. По пути он опять «проверился»: хвоста не было. Славик даже погордился про себя, что у него стало одной хорошей привычкой больше.

Он припарковался на знакомой стоянке, вошел в полумрак знакомого бара и уже собирался было направиться к стойке, как вдруг сзади в правый бок уперлось что-то жесткое. Чей-то голос негромко произнес над ухом:

— Славик, на выход. Без фокусов.

А дальше было как в кино. Его посадили в машину, на голову натянули черную шапку, оставив только нос, и опять куда-то повезли.

Допрос проводили без мордобоя. Перед ним сидел крупный мужчина с редкими волосами на крепкой голове. Два подбородка крупными калачами упирались в ворот рубахи. Говорил он с кавказским акцентом. Его угольно-черные глазки буравили дрожащего от страха Славика до самого донышка.

— Я сидел в машине, как они и сказали. Завел мотор и ждал, а потом услышал выстрелы, но все равно ждал, как велено, — оправдывался Славик. — Я подумал, что они этих девиц кончили, и ждал, ждал… долго, но их не было. А потом увидел, как туда поехала милиция, и мне пришлось рвать когти.

— А как туда могла приехать милиция? Кто ее вызвал? — спросил каваказец. — Ты же говоришь, там развалины.

— Ну да, там что-то строили когда-то, а потом бросили. Не знаю, кто их вызвал. Может, они выстрелы услышали.

— Славик, не п…и. Как по-твоему, на каком расстоянии слышны выстрелы? Насколько далеко ты от дороги отъехал?

— Я не знаю, я ведь как под наркозом был! — Славик почти жаловался.

Дверь открылась, в комнату вошел еще один человек. Славик услышал, как он сказал:

— Билеты куплены, можем ехать.

У Славика отлегло от сердца, но ненадолго: оказалось, билет был куплен и на него.

В Кисловодске, куда Славика на этот раз доставили для опознания, он, готовый к честному сотрудничеству, сразу же повез своих новых конвойных по «местам боевой славы».

— Вот тут, — суетливо объяснял он, — мы ждали, когда она появится, но она пришла с подругой. У нас было договорено, что продавец из скупки сразу же позвонит, если кто-то принесет сдавать хоть один камешек. Ну, я так понимаю, что он и позвонил, потому что мы приехали сюда, а когда телки появились, я сразу узнал ту, которая камни и украла.

— Ты сидишь тут, — оборвал его один из конвоиров.

Один из мужчин вышел из машины и направился за угол — туда, где располагался ювелирный. Владелец точки с готовностью рассказал, что с ним рассчитались, и сообщил, что все сделал лучшим образом: записал все паспортные данные девушки, которая сдавала камень.

— Бумажку с данными я передал вашим… ммм… коллегам. Номер паспорта я, конечно, не помню, но, если господам угодно, имя с отчеством еще не забыл. Ника Александровна Никитина. — Хозяин магазина вошел в роль Шерлока Холмса, демонстрирующего свои лучшие качества туповатому Ватсону. — Тут все просто: я люблю барда Никитина, а отчество моей тещи — Александровна. Мне не составило труда запомнить. Ей двадцать два. Не теще в смысле, а клиентке.

— Это хорошо, что не забыл, — похвалил визитер. — И запомни: никто к тебе не приходил, ничего не знаешь, понял?

— Ой, вы таки думаете, что я сейчас сидел бы на этом месте, если бы не понимал такие вещи? — многозначительно приподнял бровь ювелир.

Бандит вернулся в машину. Славик уверенно указывал дорогу к недостроенному спорткомплексу. Он уже немного успокоился, поняв, что пытать его не будут, и всячески старался продемонстрировать свою полезность.

Через несколько минут они подъехали к тому месту, где несколько дней назад прозвучали выстрелы.

— Все происходило здесь. Я сидел в машине на этом самом месте, — объяснял Славик. — Видеть я ничего, как вы сами теперь понимаете, не мог. Идите туда. — Он махнул рукой в сторону поросшей бурьяном бетонной конструкции. — Я не могу. Я трупов боюсь.

— Не боись, — успокоил его один из конвоиров, доставая лопату из багажника. — А откуда ты знаешь, что были жмурики? Живы пацаны.

Бандиты без конца «пробивали» Славу. Им был дан приказ выяснить все, что мог видеть и знать Бабулькин.

Они шли по еле заметной каменистой тропинке, подталкивая Славика черенком лопаты.

— Да, но были же выстрелы.

— Ну да. Они попугали этих ссыкух, а ты соскочил. Кинулись к машине, а машина — тю-тю, вот они нам в Москве и рассказали, как ты себя плохо вел.

Перед ними были бетонные катакомбы. Оглядевшись, один из бандитов наметанным глазом выхватил темный прямоугольник све-жевзрыхленной земли, уже покрытый легкой порослью сорняков.

— Давай, Славик, мы пришли, копай здесь! — указал он место носком ботинка. — Копай, копай! Клад там.

Ужас опять охватил Славика. Голова закружилась. Он начал неумело копать, чувствуя взгляды бандитов взмокшей от страха спиной. Руки слушались плохо, лопата то и дело проскальзывала, лязгая о камни. Больше всего он боялся увидеть тела застреленных девушек. Он почему-то сразу принял версию, что их убийцы вернулись в Москву и заложили его.

Земля была рыхлой, и вскоре лопата глухо заскребла обо что-то большое и твердое. Это был потемневший от времени фанерный щит, прикрывавший неглубокую яму.

— Поднимай! — последовал короткий приказ.

Дрожащими руками Славик поднял щит. Из ямы ударил в нос тяжелый смрад. Ставшие вдруг ватными ноги подогнулись, и Славик рухнул в обморок. Бандиты, отпихнув его, нагнулись над ямой. Внизу, навалившись друг на друга, лежали два мужских тела. Грубо матерясь, бандиты спустились в яму и обшарили одежду убитых. Судя по всему, все сохранилось в целости: бумажники, наличность, распиханная по карманам, записка с паспортными данными Ники. К трупам явно никто не прикасался. Даже бродячие собаки не разрыли могилу, хотя запах был уже довольно сильным.

— Ну что, валим его, — сказал один, доставая пистолет.

Славик лежал без чувств, уткнувшись лицом в свежую кучу земли. Бандит приставил дуло с глушителем к его затылку и усмехнулся:

— Повезло тебе, брат, о такой смерти можно только мечтать.

Три тела едва поместились в норе, некогда выкопанной подростками для игры в войну. Деревянный щит лег на место. Работая по очереди, мужчины быстро забросали яму землей и притоптали общую могилу.

Глава 22

Ника вернулась в Москву с хорошо продуманным планом. Остановилась она у подруги-студентки, которая, сдав экзамены, уехала на неделю к родителям, оставив Нике ключи от съемной квартиры.

Во-первых, ей предстояло получить визу в Бельгию. Это было не сложно — предложения «срочно оформить визу» были в каждой газете. Во-вторых, предстояло купить авиабилет. Деньги от продажи первого камня в Кисловодске у нее еще оставались, так что и это не было проблемой. Наконец, надо было решить, как провезти бриллианты. Она решила — в банке с кофе, как и советовал Николай Иванович.

Ника вышла на улицу. Киоски и ларьки начинались прямо у дома. Она пошла вдоль торговой шеренги. Вся страна в те годы торговала, продавала, покупала — торговля шла на каждом углу. Ника очень тщательно выбирала нужную банку: открывала каждую и внимательно осматривала фольгу под крышкой, оценивая, можно ли будет вскрыть, а затем опять заклеить фольгу, чтобы не осталось никакого следа. Высверлить днище, как это делал неведомый ей мужчина, она бы не смогла.

Наконец нужная банка была выбрана. Тут важно было то, что фольгу сплошь заполняли логотипы фирмы-производителя, от них даже в глазах рябило. «Очень хорошо, — подумала девушка. — На таком фоне шов будет практически незаметен».

— Вот этот кофе, пожалуйста, — протянула она деньги продавцу.

Вернувшись домой, она тонким лезвием аккуратно вскрыла фольгу и отогнула край. Скорее всего, кофе был контрафактным, поскольку засыпана банка была не под самый верх, а оставалось небольшое пустое пространство. Что тоже устраивало Нику. Она расширила разрез и в образовавшуюся щель ссыпала искрящиеся камни, которые тут же исчезли в густой коричневой пудре. Теперь банка была заполнена уже полностью. Ника вернула фольгу на место, нанесла несколько капель клея «Момент» на самый краешек и выдержала несколько секунд. Блестящая поверхность послушно соединилась, разрезанные края сошлись идеально, как раз по краю одного из логотипов.

Ника бережно уложила банку в холщовую сумку, которую носила через плечо. Сумка была объемной, туда вмещалось много чего. Собрав все необходимые вещи, она положила в сумку блестящий кинжал с инкрустированной рукояткой, купленный в магазине сувениров в Кисловодске, — ему предстояло сыграть важную роль в ее авантюре…

Порой Нику охватывал страх: что она делает? Куда едет? Что ее ждет? Но как-то вечером, включив телевизор, она вновь увидела на экране одутловатое, с заплывшими глазами лицо президента. Он что-то опять обещал своим сдавленным, скрипучим голосом: процветание, цивилизованные рыночные отношения, новую Россию… Она не верила ни одному его слову — все казалось фарсом, дурным спектаклем. Это одутловатое лицо стало последней каплей — она бесповоротно решила уехать.

Перед отъездом, когда у нее уже были и виза, и билет до Брюсселя, в недрах своей необъятной сумки она обнаружила запасной ключ от маминой квартиры, который давно считала потерянным. Подумав, она решила зайти, ведь там прошли ее детство и юность.

Прощаясь с любимым жильем, она прошлась по комнатам. На стенах висели картины мамы — вопреки всему Ника продолжала мысленно называть ее именно так: мама. Она заметила, что некоторых картин не хватало: во многих местах зияли пустоты, что означало — здесь уже похозяйничала Наталья. Та готовила квартиру то ли к ремонту, то ли к продаже, и Нику, понятно, в свои планы не посвящала. После того памятного объяснения они лишь однажды пообщались по телефону, как совершенно чужие друг другу люди.

— Прощай, мамочка! — прошептала Ника в пространство, и в этот момент громко хлопнула входная дверь.

В комнату вошла Наташа.

— Ты что здесь делаешь? — спросила она. Ни «здравствуй», ни «как твои дела», а сухо и насторожено, подчеркивая, что Нике здесь делать нечего.

— Здравствуй, Наташ, — проговорила Ника. — Я просто зашла проститься…

— С кем? — усмехнулась Наталья.

— С мамой. С маминым духом.

— A-а… ну ясно… Ты всегда была со странностями. Слушай, ключ отдай. Хотя… Ладно, оставь на память, я как раз приехала замки менять…

Оглядев Нику более внимательно, Наталья поинтересовалась:

— А ты что, собралась куда-то?

— Собралась. Академический в институте хочу взять.

— Академку? — удивилась Наталья. — У тебя ведь общежитие отнимут! Где жить-то будешь?!

— У любовника. — Ника вскинула сумку на плечо и решительно направилась к двери.

Наталья пошла за ней:

— Что ты мелешь?! У какого еще любовника?!

— У крутого! С «мерседесом»!

С этими словами она шагнула за порог и захлопнула дверь.

Выйдя на балкон, Наталья увидела «бывшую» сестру, решительно шагающую к станции метро. Она поверила Нике насчет любовника. «Ну почему ей всегда везет?!» — стучало в мозгу. Вроде Наталья победила, а Ника, получается, опять ее обскакала!

Когда через несколько минут в дверь постучали, Наталья подумала: вернулась, не иначе забыла что-то — и с криком «Ну, что тебе еще тут надо?! Как же ты меня достала!» устремилась в прихожую. Не заглядывая в глазок, она резко распахнула дверь, и тут ей в переносицу впечатался огромный кулак. От мощного удара Наталья опрокинулась навзничь и лишилась сознания.

В себя она пришла оттого, что ей на лицо лили что-то холодное. Приоткрыв правый глаз, Наталья увидела, что кто-то поливает ее водой из чайника.

— Эй, буркала-то прикрой! — раздался грубый окрик. — А то мы тебе их навек закроем! Лучше на вопросы ответь. Согласна?

— Согласна… — еле слышно проговорила Наталья.

Голова болела, ее тошнило, глаз заплыл и едва открывался, чудовищно ныла переносица.

— Никитина Ника здесь живет?

— Не живет уже…

— А где она сейчас?

— Ушла. Только что. Наверное, в институт поехала.

— А вещи ее где?

Было слышно, как кто-то еще громко топает по квартире и шарит в шкафах и на полках.

— Нет вещей. Я ее выгнала.

— Понятно. Сама ты кто ей будешь? Сестра, что ли!

— Не сестра она мне, не сестра! — внезапно выкрикнула Наталья. — Она мне никто, приблудная!

В ней опять поднялась волна неконтролируемой ненависти.

— Так что, совсем ничего не оставила? — продолжился допрос.

— Ничего. Все с собой забрала.

— А какой институт? — спросили.

— Иняз… — пробормотала Наталья, опять теряя сознание.

Ника в это время оформляла бумаги в институте. Она написала заявление на годичный академический отпуск. Ее отпустили, хотя и не без сожаления, поскольку ценили как хорошую, успевающую студентку. Покончив с формальностями, она спустилась вниз и двинулась к выходу. Там была толчея — как раз шел прием документов, холл заполняли абитуриенты и их родственники. Подойдя к стеклянным дверям, она внезапно заметила двух амбалов в черных куртках — они решительно направлялись к входу, раздвигая толпу. Один из них тоже увидел Нику — и мгновенно узнал: в кармане его куртки лежала прихваченная из квартиры фотография девушки. Он ускорил шаг, бесцеремонно раскидывая мешавших ему людей, а Ника, развернувшись, рванула к лестнице и бегом спустилась на цокольный этаж. Там было безлюдно. По правой стороне была дверь в женский туалет. Вначале мелькнула мысль: вот где можно спрятаться! Но она тут же отбросила эту мысль — именно там ее в первую очередь и будут искать бандиты.

Ника побежала дальше и остановилась перед дверью в подсобку, где уборщицы хранили ведра, швабры, тряпки и чистящие средства. В двери торчал ключ. Ника вспомнила, как на первом курсе одногруппник затолкал ее однажды в эту подсобку, запер дверь изнутри и полез целоваться. Запомнился запах мокрых половых тряпок и то, что в этой подсобке было окно, расположенное на уровне земли.

Ника мигом скользнула в каморку и закрыла дверь на ключ. Память не обманула — окно действительно имелось. Она подошла к нему, щелкнула шпингалетом и, открыв створку, выбралась в институтский садик. Затем стремительно прошла к калитке, чтобы поскорее выйти на Остоженку, сбоку от главного входа в институт.

Теперь нужно было быстрее поймать такси или частника. Ника сорвала резинку с волос и, тряхнув головой, распустила свою белокурую шевелюру — это называлось «ловля на живца». Остановились сразу две машины — «жигули» и иномарка. Выбрав иномарку, Ника тут же влезла на переднее сиденье и захлопнула дверь.

— Девушка, вы даже не спросили, повезу ли я вас. Вдруг мне не по пути?

— Извините, очень тороплюсь… Но вам же по пути? — с надеждой прощебетала Ника. — Вообще-то, мне надо в Шереметьево. Но для начала я бы попросила заехать в Лужники. Если в аэропорт не можете, довезите хотя бы до Лужников. Это же рядом.

Улыбнувшись, водитель кивнул.

В Лужниках находился вещевой рынок, где можно было купить практически все.

Нике нужна была небольшая сумка или чемоданчик — такие обычно провозят в ручной клади. Купив компактный китайский чемодан, она приобрела свитер, зубную пасту и еще кое-что по мелочам. Затем, дойдя до продуктовых рядов, взяла два батона докторской колбасы, крендель краковской, пачку спагетти, две пачки чаю и еще одну банку кофе. Все это она уложила в купленный чемодан и туда же переложила вещи из холщовой сумки.

Как ни странно, водитель ее дождался.

— Ну что, едем в аэропорт? — спросил он.

— Едем, — сказала Ника, садясь в машину.

По дороге водитель, которому Ника явно понравилась, поинтересовался, куда она летит. Ника ответила, что во Францию, по студенческому обмену.

— Говорите по-французски?! — удивленно спросил водитель.

— Не только говорю, а еще и стихи читаю!

Ника взялась декламировать Жака Превера на французском, чем просто сразила хозяина иномарки. Тот оказался переводчиком, он как раз ехал из МИДа, и тут такая неожиданная пассажирка! Было ясно: денег с нее он не возьмет. В качестве компенсации Ника оставила ему номер телефона и пообещала, что по возвращении продолжит свой «французский концерт».

В аэропорту она зарегистрировалась на рейс и прошла со своим чемоданчиком на таможенный контроль. Контролеров было несколько. Ника выбрала молодого мужчину, по ее мнению — самый безопасный вариант. Женщины, которые тоже тут дежурили, могли проявить въедливость по отношению к молодой и симпатичной девушке, даже назло могли что-нибудь сделать. Мужчина, напротив, скорее всего, не станет проявлять строгость.

На кинжал он среагировал сразу же.

— Девушка, вы что?! Холодное оружие к провозу запрещено, — сказал он. — Вы что, не в курсе?

— Какое же это оружие? — воскликнула Ника. — Это сувенир! С Кавказа! Я по обмену еду и везу его в качестве подарка руководителю курса! Я студентка, понимаете?!

— Понимаю, — кивнул таможенник, — Но это считается холодным оружием. И провозить такую вещь в ручной клади категорически запрещено.

— Почему запрещено?! Кем запрещено?!

Ника возмущалась так громко, что к ним приблизились две таможенницы-женщины. Одна из них заглянула в раскрытый чемодан.

— А еды-то сколько набрала! — удивилась одна.

— Так студентка ведь, деньги экономить будет… — отозвалась другая. — Едешь-то надолго?

— На месяц, — вздохнула Ника. — Но если еду провозить нельзя, то выложите всю еду! Только подарок оставьте, я вас умоляю!

— Нет, — твердо сказал таможенник. — Если хотите, чтобы кинжал вас дождался, пишите заявление. Вернетесь — заберете его.

Ника изобразила глубокое разочарование. И, подумав, сказала:

— А давайте я вам тогда его подарю? Когда у вас день рождения?

— В августе.

— Тогда давайте представим, что уже наступил август и вы принимаете подарки.

Таможенник рассмеялся:

— Спасибо, не надо. Лучше заявление напишите. Вещь-то красивая.

Закончив все формальности, Ника вышла в зону отлета. Зашла в Duty Free и только тут осознала, что ей удалось провернуть. Войдя в роль, она так рьяно защищала кинжал, что напрочь забыла о бриллиантах! Это была беспечность молодости, когда опасность не воспринимается всерьез, а перспектива попасть в тюрьму кажется чем-то невероятным, словно из кино. Но вдруг, осознав истинное положение вещей, Ника почувствовала, как по ее спине сползает холодная струйка…

В зоне ожидания кто-то слушал Виктора Цоя:

И если есть в кармане пачка сигарет, Значит, все не так уж плохона сегодняшний день, И билет на самолет с серебристым крылом, Что, взлетая, оставляет за собой лишь тень…

Глава 23

Эдуарду Кузьмину очень нравилось однажды услышанное выражение: блестящую карьеру делает человек с убеждениями мужчины и интуицией женщины. Он был твердо убежден, что непременно будет богат, и собирался добиться этого любой ценой.

В Советском Союзе Эдик получил образование на экономическом факультете МГУ. Учился ни шатко ни валко. Родители — госслужащие из Внешторга — считали его ни на что не годным шалопаем, но неожиданно для всех на третьем курсе он женился на дочке известного профессора экономики, директора крупного научно-исследовательского института. И жизнь Эдика заметно переменилась. Жена Ирина была спортивной девушкой, фанаткой горных лыж. Эдик быстро научился кататься. Зимние, а иногда и весенние каникулы молодожены проводили на советских горных курортах — в Цахкадзоре, на Домбае или Чегете. Горные лыжи в советское время были элитным видом спорта. Рассказы о поездках в горы, которые затаив дыхание с завистью слушали в студенческих компаниях, стали для Эдика приятным ритуалом. «Росиньоль», «Динафит», «Династар», «Элан», «Соломон» — все эти диковинные слова, обозначавшие известные марки горнолыжной амуниции, вошли в его повседневный лексикон.

У Кузи был шарм, к жизни он относился с юмором, легко и, в отличие от своих друзей-краснодипломников, ставку делал не на упорный труд, а на счастливый случай. Случай представился с распадом Советского Союза.

После МГУ распределение Кузя получил в Совэкспортхлеб, что по тем временам, прямо говоря, было не ах. Краснодипломники, занявшие самые престижные места — в аспирантурах авторитетных институтов или даже в МИДе, — морщились: мол, непонятная торговая контора, большой карьеры не сделать.

Но с наступлением перестройки все удивительно изменилось.

В коридорах Внешторга все кому не лень обсуждали волшебную свадьбу мало чем примечательного сотрудника Морфлота Сергея Каузова и Кристины Онассис, наследницы и дочери знаменитого на весь мир греческого миллиардера и судовладельца. Когда Кузя узнал об этом, восхищенно присвистнул: «Вот кому повезло!»

Впрочем, не прошло и полутора лет, как, по слухам, брак распался, но от недавней жены Каузов в качестве отступного получил только что отстроенный танкер. Жизнь удалась.

С Кристиной Онассис или подобной ей женщиной Кузя по жизни не пересекся. Но судьба ему подбросила свой танкер, груженный советской пшеницей, оказавшийся на приколе в порту египетской Александрии.

Той зимой, когда Советского Союза уже не стало, а новое государство еще не обрело формы, в «серой зоне» — на морях и океанах, в зарубежных странах, между небом и землей — зависла огромная советская собственность. Те, кто быстрее других среагировал на это и использовал ситуацию в своих интересах, и стали, собственно, первыми российскими мультимиллионерами. К тому времени Эдик немало поднаторел в тонкостях сбыта пшеницы на мировых рынках. Для освоения бесхозного танкера нужны были всего лишь решимость, наглость и небольшая команда единомышленников. Танкер был быстро «приватизирован», зерно продано, деньги поделены и удачно вложены. И внезапно те, кто привык видеть в Кузе не более чем мастера травить анекдоты, вдруг обнаружили совсем другого Эдуарда Кузьмина, уверенного в себе, ухватившего жизнь под уздцы и получавшего огромное наслаждение от открывшихся перед ним неограниченных возможностей. Из Москвы он вскоре перебрался в Брюссель и занялся расширением своего бизнеса.

Глава 24

Ника впервые была приглашена в ресторан, отмеченный звездами «Мишлен».

Этому важному событию предшествовал ее звонок Кузьмину — знакомому Николая Ивановича. Ника набрала его номер сразу же, как прошла паспортный контроль в аэропорту Брюсселя. На ее счастье, Эдуард Сергеевич оказался дома. Он предложил называть его просто Эдуардом и посоветовал сесть в автобус, идущий до железнодорожного вокзала. Там он встретит ее под табло расписания поездов. Ровно через час.

— Как я вас узнаю? — спросил Эдуард.

— Я блондинка, рост выше среднего, с синим чемоданом, — ответила Ника.

— Ну, хорошо, блондинка с чемоданом. Значит, через час, — подтвердил время встречи Эдуард.

Автобус доставил ее на центральный вокзал Брюсселя. Встав в центре главного зала, прямо под табло, Ника стала ждать, высматривая в толпе «русское» лицо. Но элегантный мужчина лет сорока, который неожиданно улыбнулся ей издали, на русского похож был мало. Скорее на голландца или бельгийца: удлиненное лицо, прямой нос, слегка ироничные серые глаза, стильно подстриженные темные волосы, слегка седеющие на висках.

— Устали после перелета? — спросил Эдуард, усаживая Нику в серебристый «мерседес» с мягкими кожаными сиденьями.

«Наташка умерла бы от зависти», — пронеслось в голове.

— Нет, что вы! Вообще не устала! Это же для меня совсем новый город, — возбужденно ответила Ника.

— А что, если нам сходить поужинать? — предложил новый знакомый. — Время к ужину идет…

— Куда, в ресторан? — забеспокоилась Ника.

У нее были причины для беспокойства. В Москве давно гуляла шуточка: «Кто девушку ужинает, тот ее и танцует», а Нике совсем не хотелось нового раунда «послересторанных» отношений, пусть даже с таким симпатичным и взрослым мужчиной. И потом, у нее не было в чем идти в ресторан. Что она взяла с собой? Свитер, джинсы, пару маек, кроссовки да брюки черные…

— Нет, Эдуард Сергеевич, — решительно произнесла она. — Спасибо за приглашение, но в самолете так плотно покормили, что два дня голодать можно. Я бы по городу погуляла, вон какой вечер чудный.

Но Эдику уже не хотелось отказываться от перспективы поужинать с симпатичной девушкой, и он решил схитрить:

— Ну, как знаете. Только я в любом случае должен идти. Это деловой ужин, и помощница мне бы пригодилась. Вы по-английски говорите? У меня партнер с женой будет. Вот ее и надо бы развлечь на время наших переговоров.

— Да-да! Я говорю по-английски, и практика во французском мне бы не помешала, — воскликнула Ника. Это в корне меняло дело. Ее приглашают на деловой ужин в кругу бизнесменов! — Только понимаете… — замялась она. — Я же не собиралась по ресторанам расхаживать, и у меня с собой только джинсы старые, майки, свитер… — Она простодушно развела руками, словно сетовала о содержании своего чемоданчика.

— Ну, это поправимо, — развеселившись, ответил Эдуард. — Другие брюки у вас есть?

— Да, есть, и еще туфли есть!

— Ну, вот и отлично. Мы сейчас к брюкам пиджачок прикупим — и можно идти.

— Долго это все: деньги менять, искать, мерить…

— Менять ничего не надо, я вам одолжу, потом отдадите. — Эдик уже понял, что его новая знакомая — девушка щепетильная и принципиальная. — Искать, мерить — дело недолгое. К тому же мы уже подъехали — тут за углом главная торговая улица начинается. Сейчас как раз распродажи идут. Пойдем в Marx& Spencer. Там и переодеться можно будет. Мне Николай Иванович присматривать за вами велел. А то в чудный вечер потеряетесь где-нибудь, а я отвечай.

Ника с облегчением рассмеялась, будто увидела Николая Ивановича, наблюдающего за ними из-за угла ближайшего здания…

В ресторан Ника пришла в узком черном двубортном пиджаке с золотыми пуговицами и новой блузке. Она ощущала себя словно спустившейся с подиума — легкой, воздушной и торжественной. Начиналась новая жизнь, полная открытий и сюрпризов.

Рассыпавшийся в приветствиях метрдотель усадил их за двухместный столик, около большого арочного окна, украшенного затейливыми витражами с золотоволосыми нимфами.

— Ар деко, — с видом знатока объяснил Эдик. — Конец девятнадцатого — начало двадцатого века. La belle époque[1]

Чуть позже он объяснил, что его деловой партнер не сможет прийти на ужин, так что они будут вдвоем.

И началось священнодействие — настоящий гастрономический театр! К их столику приблизился стройный негр, одетый во все белое. В руках он нес белейшую фарфоровую чашу, пылающую голубоватым огнем. Посередине этого магического сияния просвечивала стеклянная прозрачная чашка с бульоном. «Чтобы не остыла», — догадалась Ника. На официанта она смотрела во все глаза, как на фокусника, и он не переставал ее удивлять. Увидев сундучок из кожи, Нина подумала: «Номер с чемоданчиком! Сейчас достанет змею». Но оказалось, не змею. Торжественно откинув крышку и заглянув внутрь, официант перевел взгляд на Нику, как бы предлагая разделить его гордость. На ложе из светлого бархата в специальных углублениях лежали четыре сморщенных темно-коричневых колобка неправильной формы. Официант держал сундучок на вытянутых руках перед Никой и ждал.

— Он хочет тебя впечатлить! Понюхай! — перешел на «ты» Эдуард.

Ника поначалу не поняла, чем следует впечатляться: сундучком или его содержимым? Но поскольку ей было предложено понюхать, она смело достала пальцами со дна неровную коричневую «конфету» и поднесла ее к носу. Ничего подобного она в своей жизни никогда не нюхала. Нет, не шоколад. Это был запах чего-то почти живого, естественного, растущего в земле и одновременно совершенно неземного — легкого, эфирного. Девушка с интересом разглядывала сморщенный комочек. Она вспомнила, что где-то читала о корне мандрагоры, обладающем волшебными свойствами. Но как он выглядит, она не представляла, только запах должен быть таким же волшебным…

И тут она заметила вытянувшееся лицо официанта и слегка озадаченное — Эдуарда. Сообразив, что, возможно, «это» руками не трогают, она быстренько положила комочек обратно. Официант кивнул, с достоинством закрыл сундучок и гордо унес его в глубины ресторанной кухни.

— Ты хоть знаешь, что это было? — улыбаясь, с оттенком легкого упрека спросил Эдуард. И сам же ответил: — Это апеннинские трюфели. Грибы такие. Они страшно редкие. Их руками не трогают. Только нюхают и глаза закатывают. Вот в этом кофрике трюфелей тысячи на три — три с половиной будет.

— Три тысячи чего? — не поняла Ника. — Рублей?

Эдуард расхохотался:

— Ну, ты даешь! Кто же здесь на рубли считает? Долларов, котенок, долларов.

Он уже начал есть и получал от этого колоссальное удовольствие. Да и было от чего.

Умело орудуя приборами, Эдуард поглощал затейливую закуску: в раскрытой яичной скорлупе, выкрашенной серебристой краской — яичко не золотое, серебряное! — пенился легчайший белый мусс, вершину которого вместо желтка украшала мелкая светло-желтая икра неведомой рыбы. А перед Никой, на горке, сверкающей крупными кристаллами морской соли, лежала огромная устрица…

Ника, которая доселе видела устриц только в кино, подумала: «Вот он, еще один суперделикатес. Даже в таком навороченном ресторане только одну дают! Наверное, тоже как трюфель стоит».

Тем временем темнокожий официант, явно наслаждаясь произведенным эффектом, налил несколько капель белого вина в бокал Эдуарда из желто-зеленой пузатой бутылки и замер в ожидании.

«Чего он застыл-то? — подумала Ника. — Прям истукан!» Но, как выяснилось, «истукан» ждал, пока Эдуард поболтает вино, понюхает, почти целиком опустив в бокал свой идеально прямой, но довольно длинный нос, пригубит, возведет глаза к потолку и только после этого важно кивнет: годится, мол.

Честно отсмотрев до конца эту почти театральную сцену, Ника все же решилась вставить:

— Вы знаете, я белое не люблю. Оно всегда какое-то кислое…

Эдуард сновала расхохотался, да так громко, что на него обернулись с соседних столиков.

— Девочка, это только в Советском Союзе или в России есть лишь два вида вина: белое и красное. А это, — он с гордостью показал на темно-зеленую бутылку, которую официант уже поставил в серебряное ведерко со льдом, — это Шассань-Монтрашэ Гран Крю — одно из величайших вин Франции. Да, белое, но не кислое. Учись, студент! — улыбнулся он, легко коснувшись ее бокала своим.

Вино и впрямь оказалось удивительным. Такой свежести, аромата и богатства вкуса Ника еще не испытывала: «Вот она, сладкая жизнь! — счастливо плавали в голове блаженные мысли. — Трюфели! Устрицы! А теперь еще и это… как его? Мандраже!»

Устрица, впрочем, ее настораживала: из перламутровой раковины на нее смотрел подозрительный серо-белый слизистый комок неправильной формы. И выглядел он совсем неаппетитно.

— Ты что, ее боишься? — заметив нерешительность девушки, произнес Эдуард. — Но, вообще-то, к устрицам надо привыкнуть.

Он ловко выдавил в раковину пол-лимона и короткой трезубой вилкой с наслаждением отправил устрицу в рот.

А вот воздушное белоснежное ризотто, в которое официант настругал на их глазах тончайшие пластинки трюфеля — и теперь они возлежали на рисовой горке, как полупрозрачные кусочки шоколада, — напротив, Нике очень понравилось. Такого риса она никогда не ела. И, если бы не пояснения Эдуарда, она бы даже не догадалась, что так можно приготовить рис…

Еще два блюда, которые вскоре принес официант, как пояснил Эдуард — в рамках «дегустационного меню», были столь же великолепны.

На Нику вдруг навалилась усталость. Диковинная пища, несколько бессонных ночей, авиаперелет да еще три бокала «мандраже»… Она была готова заснуть тут же, прямо за столом.

— Девочка, тебе что, плохо? — донесся до нее голос Эдуарда.

— Да нет, — прошептала она. — Притомилась что-то, впечатлений многовато.

— Слушай, и правда уже поздно, — признал Эдуард и загрустил: ему совершенно не хотелось с ней расставаться. — Давай так: гостиницу сейчас искать уже поздно, летом Брюссель забит туристами. Переночуешь у меня — дом большой, несколько спален. Не бойся, никто тебя не тронет, — пресек он ее робкую попытку отказаться. — Выспишься, а утром на свежую голову расскажешь, как я могу тебе помочь.

Ника не стала спорить: она смертельно устала, да и денег на гостиницу было жалко. К тому же она почему-то сразу поверила, вернее, откуда-то точно знала: Эдуард приставать к ней действительно не будет. И еще она поймала себя на мысли, что он ей симпатичен: была в нем какая-то не свойственная русским за границей уверенность в себе. И еще легкость, которую она давно перестала видеть в своих соотечественниках. Он так интересно рассказывал обо всем: о странах, где ему довелось бывать, о привычках и жизни иностранцев, о кухнях народов мира, о рецептах экзотических блюд… Ника впитывала все как губка и даже жалела, что не может все это записать. Она не переставала удивляться: как в нем уживаются эта взрослость, уверенность в себе с какой-то непосредственной ребячливостью? Короче, Эдуард совершенно обаял Нику.

Они быстро выехали из центра города.

— Это авеню Луиза, — знакомил ее с ночным городом Эдуард. — Самые дорогие и шикарные магазины здесь.

На этих словах девушка провалилась в сон, а очнулась, услышав:

— Слева — штаб-квартира НАТО.

О! Это она должна непременно увидеть! Ника завертела головой, но вместо гигантской военной базы, окруженной колючей проволокой, с автоматчиками по периметру, как ей это представлялось, она увидела лишь череду невысоких прямоугольных зданий. В паре-тройке окон, несмотря на поздний час, горел свет.

— А нас учили, что НАТО — это военная организация, — разочарованно протянула она.

— А она и есть военная. Да еще какая военная, — ответил Эдуард, — просто здесь же не база. Здесь руководство сидит, бюрократия.

— Бюрократия? Это неинтересно.

— Ну да, пожалуй. Но куда же без нее.

Многоэтажные здания начали уступать место виллам, окруженным деревьями. В одном из таких домов жил Эдуард.

Разместив Нику на втором этаже, в одной из трех огромных спален, он спустился в гостиную. В стакан с толстым дном плеснул себе своего любимого виски и бросил туда два кубика льда. Откинувшись на низком диване, поболтал напиток, глядя, как ласкает лед янтарная влага.

В советское время во Внешторге было две «школы»: одни горой стояла за «бленд» — купажированные виски типа «Чивас» или «Джонни Уокер»; другие — их было абсолютное меньшинство — «бленды» глубоко презирали и пили только односолодовые виски под диковинными названиями, которые привозили из заграничных командировок или получали от коллег, работавших за рубежом.

В советских условиях «односолодовая школа» была конечно же чистым снобизмом. И именно по принципу избранности к ней примыкали новые адепты.

В отличие от них, Эдуарду Кузьмину — в те времена еще просто Кузе, — перепробовавшему все, что он мог добыть, шотландский односолодовый (причем с резким запахом, вроде «Боумор» или «Лафройг») искренне пришелся по вкусу. А вкус и, главное, запах был такой, что Ирка иной раз заставляла его после виски мыть стаканы с мылом.

— Кузя, — говорила она, — как можно пить подобную гадость?! Так, наверное, пахнут армейские портянки. Квартиру хоть проветривай после твоего дринка!

А Кузе нравилось: пахло дальними землями, ветрами Северной Атлантики, торфом, вереском…

С тех пор односолодовому он почти не изменял.

Однако сейчас, рассеянно катая в ладонях стакан с любимым напитком, он меньше всего думал о вискокурнях острова Айли и скудных ландшафтах Западной Шотландии. Возраст неумолимо приближался к сорока, но постоянной спутницы — жены или подруги — у него не было. На Ирине он женился по любви, но не срослось — расстались. С тех пор как Кузьмин занялся бизнесом и стал редко бывать дома, Ирина оказалась предоставлена самой себе. И не было ничего удивительного в том, что после двух лет такой жизни она ему сказала:

— Знаешь, Кузя, ты сейчас женат на деньгах, а мне, помимо денег, нужен муж… Так что подписывай согласие на развод — я замуж выхожу.

Она даже не настаивала на дележке бизнеса, акций, активов — всего того, что обычно требуют и пытаются «отжать» разводящиеся жены. И это настолько поразило Эдика, что он без лишних раздумий оставил ей и дочке огромную генеральскую квартиру на Мосфильмовской, купленную на первый миллион, и отправился в свободное плавание.

Вторая — Светлана — появилась в его жизни сразу за первыми миллионами. И он до сих пор не мог понять, как это случилось. Скорее всего, именно миллионы и были виноваты — такие деньги требовали соблюдения стандарта: рядом по статусу полагалась красивая и капризная женщина. И такая быстро ему попалась в европейских новорусских кругах. Света была парикмахершей, которая быстро бросила профессию, посчитав, что может стать звездой подиума.

Родом она была из Перми. Отсутствие образования компенсировала отменной фигуркой, смазливой мордашкой, недюжинным напором и, в общем-то, достаточно легким и веселым характером.

На этой «легкости бытия» они с Кузей и сошлись. Но уже через полгода выяснилось, что Светка была во всем весела и мила только тогда, когда ей шли навстречу. Малейшее движение против шерстки — и ее веселый нрав куда-то исчезал до тех пор, пока Кузя в очередной раз не уступит ее капризам.

У Кузи, который с возрастом постепенно стал превращаться в Эдуарда, росло ощущение, что вся жизнь не может состоять из поездок на яхте вокруг острова Корфу, бесконечных походов по брендовым бутикам и полетов на экзотические курорты. То есть кое-что из этого ему, безусловно, нравилось, но еще больше хотелось домашнего тепла и уюта, а именно этого от Светки было ждать бесполезно. В итоге — второй развод.

Он купил дом под Брюсселем и опять влился в холостяцкую жизнь. Конечно, он не был одинок — с его-то возможностями! От девушек отбоя не было. Но от новорусских он устал. Эдику захотелось пожить с европейкой. Он вспомнил, как в институте все завидовали одному парню, у которого был роман с дочерью московского представителя газеты L’Humanitee, издания французских коммунистов. Многие, сгорая от любопытства, приставали с расспросами:

— Ну, какие они? Что у них не так, как у наших?

— Да все то же самое, — отшучивался тот. — Поперек ничего нет. Разве что немного изящнее.

Вот Эдик и решил оценить степень изящества европеек. Но все они оказались до боли похожи одна на другую. Француженки и бельгийки, которые работали в брюссельских и парижских конторах и фирмах, были в своих реакциях предсказуемы и банальны. Чтобы с ними общаться, надо было быть в курсе последних модных сериалов. Если ты чего-то не смотрел и не мог мало-мальски поддержать разговор на эту тему, то сразу попадал в разряд скучных и недоразвитых. Il n’est pas gentil, «Он совсем не милый» — таков был их главный осуждающий вердикт. Эдуарду с ними было невыносимо скучно.

И он был в этом не одинок, что подтвердил печальный опыт массажиста Манола. Опыт у Манола был богатый: родом из Армении, с началом перестройки он каким-то образом переехал в Париж, а спустя пять лет осел в Брюсселе и зарабатывал деньги, делая массаж нашим бизнесменам. Манол имел трепетную мечту — жениться на француженке и стать, как Азнавур, французом с армянской душой. Петь он не умел, но был красив, как бог с восточной фрески. И конечно, массажист божьей милостью.

Пользуясь этим смертоносным сочетанием, Манол перезнакомился с огромным числом француженок, несколько раз лечил разные генитальные инфекции, и мнение об этой стороне жизни у него сложилось твердое и устойчивое.

— Знаете, Эдуард Сергеевич, — исповедовался массажист, — меня больше всего поражает, что у французов в семье кошельки разные! У каждого свой счет, и на детей они выделяют равную сумму. Это не только я, это вам все скажут. Муж пришел усталый с работы, а жена запросто может пойти в ресторан посидеть с подругой. Ты сам себе гладишь, стираешь, а в любви тоже сплошной пшик. Говорят, мол, француженки — хорошие любовницы, так вот, не верьте: они в этом вообще никакие. Ты к ней и так и сяк, а она вдруг неожиданно тебе заявляет, что эта поза ее унижает. Я не спорю, они, конечно, легко идут в постель, но ты же понимаешь, что это не потому, что ты такой весь из себя единственный, а просто принцип такой. И еще постоянно кажется, что она следит за тобой: подмечает все твои промахи, все мелочно подсчитывает и, самое главное, отслеживает, не посягнул ли ты на ее личность! А личности там — как ногти нарастить и брови выщипать. Но понтов столько, болтовни — я устал, честное слово, на всю жизнь наелся. Нет, хватит с меня. Я хочу, чтобы моя жена пела моим детям колыбельные на том языке, на котором я их слышал, чтобы она меня с работы ждала, а в доме пирогами пахло. В Армению буду возвращаться. Здесь даже в армянской диаспоре все девушки испортились.

Эдуард подумал, что со всем своим богатым опытом таких, как Ника, он еще не встречал. Ему понравилась эта наивная светловолосая ундина с зелеными глазами. Казалось, она даже не осознавала своей привлекательности. Ее непосредственные реакции подкупали, а то, что она «не выделывалась», как многие девушки из ее поколения, располагало и даже вызывало уважение. Эдуард решил, что предложит ей поехать с ним в Сингапур, где его ждали деловые партнеры. Он был уверен, что она не откажется.

Глава 25

— Merde! Merde! Черт побери!

Ариана Куэдек, в девичестве де Монфор, жена владельца крупной сети эстетических клиник, в отчаянии смотрела на стоящий перед ней стакан свежевыжатого сока. Она не знала, как ей быть дальше. Еще сегодня утром все было просто чудесно.

За тридцать минут она проплыла свой утренний километр в бассейне их нового загородного дома, утопавшего в зелени старых дубов и платанов. Платаны она обожествляла. Это были настоящие живые скульптуры. Чего стоил один только пятидесятиметровый великан около двадцати метров в обхвате! Бывало, подвыпившие гости, растянувшись в цепочку, пробовали его обнять, но попытки оставались безуспешными. Это был ее любимец. Не проходило и дня, чтобы она не погладила пятнисто-муаровую кору. Казалось, сам Господь Бог лично обмазывал ствол каждого дерева волшебной кремово-белой глиной такой нежной текстуры, что ладонь скользила по стволу, как по живому существу.

Именно под его раскидистой кроной располагался стол для завтраков, который служил ей и рабочим столом, когда она творила.

Накинув длинный пушистый халат, Ариана неспешно приступила к традиционному утреннему ритуалу. Взяв в руки любимый кофейник цвета слоновой кости, она с наслаждением наблюдала, как из длинного изогнутого носика льется в чашку ароматная струя крепкого никарагуанского кофе.

Светило мягкое утреннее солнце. На изящном овальном блюде румянились хрустящей корочкой свежайшие круассаны, доставленные из ближайшей пекарни горничной Люсьеной. Жизнь казалась прекрасной, и ничто не предвещало грозы.

Не подозревая, что на ее горизонте уже начали клубиться тучи, Ариана неторопливо разложила перед собой чертежи и рисунки, которые набросала с вечера, и, налив в бокал охлажденного вина, уже собиралась было отпить пару глотков для вдохновения, когда вбежала испуганная Люсьена и, тяжело дыша, положила перед ней радиотелефон. Ариана взяла трубку — и гроза грянула.

— Ариана… — Она услышала голос Пьера, адвоката ее мужа. В нем звучала, как ей показалось, странная, непривычная нотка. — Мне очень жаль, но у меня неприятные новости.

— Что случилось? — напряглась она.

— Передо мной… — На другом конце возникла пауза, ее собеседник немного помолчал, как будто собираясь с духом. — Передо мной заявление твоего мужа. Он хочет развода…

— Развода? — Бокал дрогнул в ее руке, дорогое вино пролилось на чертежи. То, что минуту назад казалось раем, стало катастрофически быстро превращаться в ад. — Какого развода? Что ты говоришь? Жан-Поль хочет развестись? О господи! Но почему? У него кто-то есть?

Последние несколько месяцев Жан-Поль и вправду чаще обычного стал лично инспектировать свои клиники — то во Франции, то в Швейцарии. Но Ариана беспечно не придала этому значения: индустрия красоты за последние годы бурно развивалась, дела мужа шли в гору. Именно этим она и объясняла себе его необычную занятость.

Однако голос в трубке продолжал неумолимо разрушать ее иллюзии:

— Ариана, для Жан-Поля личный разговор с тобой слишком тяжел, и он поручил эту непростую миссию мне. Его решение окончательное, он предлагает обсудить лишь условия развода.

— Но я не хочу развода! И кто она? Ты ее знаешь?

— Я не должен тебе говорить, но, по-моему, одна из его пациенток, актриса или модель. Впрочем, какое это теперь имеет значение.

— Боже мой! И что же мне делать?

— Еще раз, Ариана, мне очень, очень жаль, но я не могу быть и его, и твоим адвокатом. Для начала найди себе специалиста по бракоразводным процессам. У меня твердое убеждение, что Жан-Поль не передумает.

— О, Пьер, это невозможно! Скажи, что это неправда! Скажи, что ты пошутил! — Молодая женщина захлебнулась рыданиями.

Об Ариане де Монфор можно было бы сказать: «Родилась с золотой ложкой во рту».

Она появилась на свет в Восточной Франции, в известной и некогда богатой аристократической семье. Однако благополучие рода катилось к закату. Ариана прекрасно помнила тот день, когда отец навесил огромный старинный замок на ворота поместья под Нанси и увез их с матерью и сестрой в Париж: родовой замок и угодья содержать они уже не могли. Но жизнь оставалась удобной и комфортной. Поместье было сдано в аренду, и им хватало денег на все, в том числе и на огромные апартаменты в районе Трока-деро, прямо напротив Эйфелевой башни.

Ариана и ее сестра посещали частную школу и вращались в кругу состоятельных и успешных людей. Внешностью Бог ее не обделил, в ухажерах недостатка не было. В день своего двадцатичетырехлетия в модном ресторане «Фуке» на Елисейских Полях она и встретила своего будущего мужа — сравнительно молодого, но уже весьма успешного пластического хирурга, основателя новой сети клиник эстетической хирургии.

Так из мира вечеринок, модных баров, каникул в Сен-Тропе и на Ибице Ариана плавно перетекла в не менее благополучный мир врачей, адвокатов, финансистов и предпринимателей. Они переехали в Брюссель, где находилась компания мужа. Среди клиентов Жан-Поля были уже завоевавшие признание певицы, писательницы, актрисы.

Ариана, проучившаяся несколько лет на факультете искусств и обладавшая тонким аристократическим вкусом, стала помогать клиентам мужа в оформлении квартир и студий. В деньгах она не нуждалась, однако это занятие вносило в жизнь разнообразие, позволяло не скучать и давало возможность творческой самореализации. Постепенно Ариана втянулась в дело, обросла солидной клиентурой и начала воспринимать интерьерный дизайн как свою профессию. У нее появился собственный, весьма приличный счет в банке, вместе с Жан-Полем она часто бывала на модных курортах — жизнь продолжала баловать и радовать. В этом водовороте приятных впечатлений и занятости она как-то забыла о детях. Вернее, не особенно хотела их заводить. Связанные с материнством хлопоты виделись ей как конец ее беззаботного и во всех отношениях комфортного существования. Тем более что у нее было серьезное оправдание: недавно они обосновались в просторном доме под Брюсселем, который конечно же нуждался в перестройке и оформлении согласно взыскательным вкусам молодой хозяйки. А это требовало и усилий, и времени.

Жан-Поль, которому уже перевалило за сорок пять, несколько раз заводил с ней разговор о детях, но Ариана лишь отшучивалась: мы еще молоды, у нас полно времени впереди!

Их союзу шел восьмой год. Теперь уже не понять, когда именно она упустила момент, почему не придала значения, что муж стал все глубже погружаться в работу и отдаляться от нее. О, эта вечная занятость, упорный труд на благо семьи! И, как выяснилось, дело было не только в этом. Гром грянул, мир раскололся.

Сестра! Надо срочно переговорить с сестрой! Ариана села в машину и помчалась в Брюссель.

Глава 26

Ника очень любила море. Она, как и все советские дети, бывала на Черном море, а однажды на каникулах они отдыхали в Прибалтике, в Юрмале.

Тем летом мама сняла дачу в Дубултах. Стоял июль, но настоящей жары не было и в помине. Хотя от Москвы до Риги ехать совсем недалеко, здесь все было непривычно. Сел вечером в поезд, а утром уже проснулся в пахнущем кофе небольшом городке! После Москвы латышская столица казалась сонной и крохотной. Решено было на два дня задержаться в городе, а уже потом — на море.

Нике нравилось гулять по узким, малолюдным улочкам, покупать цветы, которые продавались на каждом шагу и до смешного дешево стоили. Сувенирные магазины были завалены цветной керамикой: вазочки, пепельницы, чашки, пивные кружки — все это было необычной формы, цвета, раскраски и прекрасно смотрелось потом в суровой Москве.

Именно в Латвии четырнадцатилетняя Ника впервые заметила, что на нее заглядываются молодые парни. Море с тех пор для нее всегда было связано с чувством легкого томления, радости, ожидания чего-то нового и интересного.

И когда на второй день знакомства Эдик предложил Нике поехать на побережье, она с радостью согласилась.

В августе на пляжах главного бельгийского курорта Кнокке-Хейст бывает самая теплая вода. Когда они вышли на пляж, Ника, счастливо смеясь, тут же скинула кроссовки, побежала к морю и прямо в одежде бросилась в воду. У Эдика заныло сердце: так к морю обычно бегут дети. Когда она, вся мокрая, вышла на берег, он подумал, глядя на ее влажные закурчавившиеся волосы, на промокшую одежду, облепившую прелестную фигурку: наверное, так выглядит счастье.

— И куда ты пойдешь в таком виде? — спросил Эдик, улыбаясь.

— Вы не волнуйтесь, на солнце все быстро высохнет, — беспечно ответила девушка.

Как ни странно, она оказалась права. Пока они дошли до отеля La Reserve, чтобы выпить кофе, у нее даже джинсы высохли.

На обратном пути Эдуард решил показать Нике знаменитый город Гент с его «бельгийской Москвой». Этот район в Генте некогда был заселен казаками и солдатами русской армии, воевавшими против Наполеона. После ранения их выхаживали местные одинокие женщины, да так и оставили в своих семьях, разбавив европейскую кровь русской.

Когда они проплывали по каналам мимо лепившихся друг к другу нарядных домиков, Ника была в полном восторге. «Как жалко, что я без фотоаппарата! Почему вы не сказали, что здесь такая красота?!» — то и дело повторяла она. Давно не испытывавший такого эмоционального подъема, Эдик пообещал:

— Ты еще не то увидишь!

Они пошли обедать в самую дорогую гостиницу в центре Гента. После обеда Эдик отошел в туалет, и официант принес счет в его отсутствие. Ника полюбопытствовала, и у нее от ужаса округлились глаза.

— Эдуард Сергеевич, — понизив голос, произнесла она, когда Эдик вернулся, — послушайте, это счет за обед?! Это столько стоит? Может быть, надо перепроверить? Посмотрите, сколько он выставил, например, за вино. Разве столько вино может стоить?

— Не обращай внимания, тут просто такие цены.

— Тогда я тоже внесу свою долю! — решительно произнесла девушка.

— Ника, не говори ерунды! Я давно и много работаю и заработал на все — и на дорогой дом, и на дорогое вино. Так что все нормально, Николая Ивановича мы бы с тобой не рассердили. — Он подмигнул ей.

Просьба Ники помочь ей снять ячейку в банке и организовать встречу с каким-нибудь ювелиром Эдуарда не насторожила. Ему, правда, показалось, что Ника как-то путано объяснила причину — мол, подруга везет семейные драгоценности, хочет продать, иначе жить не на что, попросила узнать, что и как… Но потом он подумал: а что здесь такого? Людям в России действительно не на что жить.

Эдуард хорошо знал русскоязычного хозяина одного ювелирного магазина.

— Он эмигрант, еврей из России. Конечно, он твою подругу оберет как липку, но заплатит, скорее всего, больше, чем в Москве.

Эдик созвонился с хозяином магазина и договорился, что завтра заедет. На следующее утро он подвез Нику к магазину и представил хозяину.

— Вы тут пообщайтесь, — сказал он Нике. — А я в банк отойду, насчет ячейки узнаю.

— Да, конечно! Спасибо большое, — ответила Ника. Это было очень кстати — с ювелиром она очень хотела пообщаться с глазу на глаз.

— С чем пожаловали, молодая леди? — с улыбкой спросил ювелир, седой человек в очках, небольшого роста.

Ника рассказала ему историю про подругу, спросила, может ли она обратиться к нему, а затем вынула из сумки завернутый в салфетку камешек.

— Скажите, сколько это может стоить? — смущенно спросила она.

Ювелир долго разглядывал камешек в лупу. Потом попросил несколько минут подождать и вышел в подсобное помещение — подлинность бриллианта надо было проверить на серьезной аппаратуре. Хотя уже и без всякой аппаратуры было ясно, что бриллиант настоящий — и отменного качества.

Пока Ника ожидала его возвращения, в торговом зале появился помощник ювелира, молодой бельгиец. Он подрабатывал «сливом» информации о сделках с бриллиантами, за что ему неплохо платили. Самыми дорогими в последние годы были сделки, которые проводили русские, после падения «железного занавеса» повалившие в Европу косяком. И сегодня, услышав за дверью русскую речь, он поторопился прояснить для себя ситуацию: кто пришел и зачем?

Бельгиец вышел на улицу якобы за сигаретами. У магазина был припаркован шикарный спортивный «мерседес». Без сомнения, девушка приехала на нем. У всех русских, по мнению помощника ювелира, были огромные, яркие и очень дорогие автомобили. Это давно вызывало у него жгучую зависть.

На всякий случай он записал номер машины: как знать, кому-то может понадобиться эта информация?

Интуиция его не обманула: информация пригодилась, и быстрее, чем он предполагал.

Глава 27

Несколько дней, проведенных в Сингапуре, Ника позже вспоминала как поездку в азиатскую сказку. Сказать, что город ее ошеломил, — ничего не сказать. Она представляла себе юго-восток Азии совсем другим. Нечастые репортажи отечественного телевидения рисовали совсем другую картинку: трущобы, над которыми, сверкая стеклянными стенами, торчат новенькие небоскребы. Но эта картинка, видимо, давно осталась в прошлом. Высотные здания, в которых размещались офисы многих международных корпораций, уверенно подчинили себе мир буддистских храмов и тихих колониальных гостиниц.

Эдуард, как выяснилось, не раз здесь бывал.

— Ты смотри, если встретишь варана, беги сразу в другую сторону.

— Варана? — удивилась Ника.

— Они здесь по городу ходят, иногда в парки забредают, народ попугивают. Но ты не волнуйся, местные вараны небольшие, на людей не нападают, не то что на острове Комодо. Там и сожрать могут. — Эдуард угрожающе двинул челюстью.

— А где это — Комодо? — спросила Ника.

— Да здесь недалеко, часа полтора лёта. Это уже Индонезия. Что, хочешь поехать? — улыбнулся он.

— К вашим варанам? Да что-то не очень.

— Ладно, я тебе Индонезию все равно покажу. У меня здесь работы дня на три, а потом, в субботу, на Бинтан поедем. Это тут, через пролив, час на пароме. Тропический рай!

Эдик, мечтательно закатив глаза, расплылся в блаженной улыбке. По этой улыбке Ника мгновенно поняла, что и там он уже бывал — и явно не один. Поняла, и какая роль в тропическом раю будет ей отведена. Однако с Эдуардом ей было надежно и спокойно, такие мужчины ей раньше не попадались. На фоне ее однокурсников с ошалелыми от рыночных перемен глазами и пустыми карманами он здорово выигрывал. Ладно, пусть будет так. Эти два дня в тропическом раю ее совсем не пугали.

За несколько лет совершивший головокружительную карьеру от скромного сотрудника Совэкспортхлеба до самоуверенного «хозяина жизни», Эдуард гостиницу выбрал такую, что у Ники аж дух захватило.

Гигантский холл благоухал цветами в огромных вазах и сверкал гигантскими шарами люстр, подвешенных к высокому, почти невидимому потолку. Отливающие серебром скоростные лифты, запечатанные в бело-розовый мрамор, вышколенная обслуга, наперед угадывающая пожелания клиентов, — все это навалилось на девушку ошеломляющим потоком впечатлений. И когда они быстро и бесшумно взлетели на тридцать пятый этаж, Ника словно воспарила: она даже не чувствовала своего тела.

— Ну как? — Вышагивая за боем по устланному богатыми коврами коридору, Эдуард явно наслаждался произведенным эффектом.

Номер с огромными панорамными окнами, выходящими на зелено-голубую гладь океана, был настолько великолепен, что Ника только и нашла сил тихо прошептать:

— Я умираю…

Перед ее глазами еще стояло пьяное, оплывшее лицо Славика, купе грязного поезда на Кисловодск, ужасные катакомбы недостроя, где она готова была проститься с жизнью. А тут!..

Эдик уже раскрыл чемодан, сбросил с себя джинсы, пиджак и вышел к ней в белоснежном халате и плавках:

— Ну что, пойдем окунемся? Чего засиживаться?

— Прямо вот так — в халате? Океан же вон, далеко. — Она указала рукой на изумрудную гладь за окном.

— Какой океан, детка? В бассейн! Здесь прекрасный бассейн прямо на крыше, тебе понравится.

— Ой, а у меня и купальника нет… — приуныла Ника.

— Ну, это мы сейчас решим. С твоей фигурой мы его тебе за пять минут подберем.

Он взял ее за руку, и они спустились на лифте на второй этаж, который сплошь состоял из небольших уютных ресторанов.

— Это японский, тут суши-сашими подают, — с удовольствием играл роль гида Эдуард (он так и пошел в халате). — А тут китайский. Кстати, очень неплохой. Южнокитайская кухня, — почему-то доверительно сообщил он ей, и Ника подумала, что там, в Южном Китае, наверное, кормят чем-то совершенно особенным. — А вот и индийский, тоже ничего, но кухня островата, на любителя.

Вслед за ресторанами пошли небольшие, но явно недешевые магазины с богато оформленными витринами.

— А вот и то, что мы ищем, — произнес Эдик, войдя внутрь одного из них и жестом подзывая к себе продавщицу.

— Я сейчас запутаюсь, здесь так всего много, — растерялась Ника, завороженно блуждая взглядом по разноцветному великолепию.

— А ты возьми сразу три-четыре купальника разных, будешь надевать их по настроению. Ты давай меряй, а я вот там, у барной стойки, пивка попью. Тут, конечно, оно не такое, как в Бельгии, но по жаре сойдет.

Он вышел из магазинчика, и продавщица начала радостно щебетать что-то на своем сингапурском английском, который Ника еще не вполне понимала.

В Сингапуре жили китайцы, малайцы, индийцы, индонезийцы, и все они говорили на смеси английского со своим родным языком. Разобрать это без привычки было невозможно. Пока что Никино чуткое к языкам ухо уловило только одно: от английского они оставляли первую часть слова, а остальное — на птичьем. «Гуде» означало «Гуд дэй», «най» означало «найс» — красиво, «рай» означало «райе», то есть рис.

Ника сделала движение к стеллажам, чтобы самой снять пару купальников и отправиться с ними в примерочную. Но проворная продавщица, улыбаясь и беспрестанно что-то рассказывая, в две секунды собрала с вешалок почти половину своего магазинчика и всю эту цветную груду свалила в огромную корзину. Не переставая улыбаться, она потащила корзину в примерочную, приглашая Нику следовать за ней.

Поначалу Ника решила ограничиться покупкой бирюзового и черного купальников, но затем соблазнилась другими, необычно ярких расцветок, а заодно и парео, которые только входили в моду. Нике все эти вещицы казались настоящими произведениями искусства: таких сочных и неожиданно гармоничных в своем контрасте расцветок в России она не видела.

Мозг Ники просто взрывался, глаза разбегались — сделать выбор было практически невозможно. Да еще и продавщица беспрестанно всплескивала своими маленькими смуглыми ручками и повторяла на все лады: «Най, най! Бьюти!»

«Ну, в конце концов, возьму вот эти четыре, как и советовал Эдуард», — решилась Ника. И, тряхнув белокурой головой, передала продавщице выбранные купальники. Потом она вышла из магазинчика и помахала Эдуарду рукой.

— Чек запишите на номер, — сказал Эдик, забирая пакеты. — Вот тебе ключ от номера, переодевайся, халат накинь, а я поеду сразу наверх. Это последний этаж, не ошибешься, — улыбнулся он Нике.

Оставшись одна, Ника вытряхнула все из пакета и счастливо зарылась лицом в вещицы. Настоящее женское богатство! Вертясь перед гигантским зеркалом, она долго не могла решить, какой купальник надеть. Нравились все, но во всех сразу выйти не получалось. В итоге она выбрала тот, который приглянулся ей сразу, — цвета персидской бирюзы. Она с детства помнила и любила этот цвет — по крупному камню в кольце, которое носила мама.

Быстро простирнув нижнюю часть купальника, Ника натянула его, даже не став сушить. Воздух был влажным и жарким, и ей больше всего хотелось побыстрее оказаться в прохладной воде.

Накинув халат, она независимым шагом дошла до лифта, поднялась на последний этаж и, шагнув на залитую солнцем террасу, остолбенела: ожидала увидеть небо, а на нее сияющими окнами смотрели стеклянные небоскребы, между которыми блестело длинное зеркало голубого бассейна. Казалось, до зданий можно было доплыть и потрогать руками блестящие, словно мокрые, стекла. Это зрелище настолько ее потрясло, что она даже забыла об Эдике. А тот, боясь вспугнуть чудо, молча любовался стройной фигуркой. Застывшая на краю бассейна Ника казалась естественным украшением среди этого высокотехнологичного мира. Взгляд Эдика отмечал все, вплоть до шрама на ее ноге, чуть пониже колена, похожего на таинственный, размытый иероглиф. Впрочем, он ее абсолютно не портил — наоборот, придавал некий шарм. «Шарм шрама», — почти стихами подумал Эдик, не в силах оторваться от созерцания неожиданно свалившегося на него совершенства.

— Ну что, красотка неземная? Окунемся? — хрипло предложил он, стряхивая остатки наваждения.

— Да, только… Дайте мне налюбоваться этим чудом, — сказала Ника тихо, будто самой себе.

Эдик давно не встречал столь открытого проявления эмоций: его прежние подружки обычно делали вид, что все принадлежит им по праву. Слоганы из глянцевых журналов «Люби себя, чтобы быть любимой другими», «Весь мир у твоих ног» и прочие в том же духе уничтожали индивидуальность. Начитавшись этой ерунды, девушки выходили в мир, словно сделанные под копирку. Увидев что-то удивительное, в лучшем случае они округляли ротик в коротком «Вау!», заимствованном из американских фильмов. Они не могли объяснить свои переживания, они боялись искренне проявить восхищение, зато всем своим видом словно цитировали «Космополитен»: «Я этого достойна».

«Достойна? Но почему? Что ты из себя представляешь? В чем твоя ценность? Какие человеческие качества присущи тебе? Ты даже яичницу-то приготовить не можешь, не говоря уж о том, чтобы рубашку погладить», — всякий раз думал Эдик, после того как знакомился в Брюсселе или Париже с очередной новорусской девицей. И конечно, в мужских компаниях огромный успех имел анекдот: «Девушка летит одна с Бали, сидит в первом ряду бизнес-класса. С удовольствием потягивает алкоголь, листает глянцевые журналы, чувствует себя королевой. Стройные ноги закидывает выше головы на самолетную перегородку и, глядя на них, удовлетворенно думает: „Наконец-то вы вместе44».

Ника резко отличалась от всех этих «бар-би», в которых превращали себя бывшие соотечественницы Эдуарда. Она была прямодушна в оценках, не боялась высказывать собственное, пусть порой и наивное, мнение, и ко всему у нее имелось свое отношение. Было видно, что она стремится узнать и понять новое, легко все постигает и усваивает.

«Даже если у нас не случится любовь, то бизнес-помощница из нее со временем получится что надо», — мысленно попробовал проявить практичность Эдик, но тут же отбросил эту идею: он уже ощущал, что относится к ней иначе.

Глава 28

Ариана рассчитывала застать сестру в офисе, но Селин, которая редко покидала Брюссель, как назло, именно сегодня уехала в Париж на важный деловой ужин. «Мадам вернется только завтра» — с вежливым сожалением улыбнулся секретарь. «Черт, черт, черт!» — прошипела про себя Ариана, гневно сжимая изящные кулачки. Ей предстояло провести ночь в Брюсселе. Звонить друзьям она не хотела, да и никому не могла доверить перевернувшее всю ее жизнь известие.

В смятении пометавшись по городу, она сняла номер в гостинице «Метрополь» в самом центре и, не раздеваясь, рухнула на прохладные простыни. Мерный гул кондиционера успокаивал. Постепенно ей удалось собраться с духом, и она решительно взяла в руки телефон.

С Мари-Клод, секретаршей Жан-Поля, у Арианы сложились хорошие, почти дружеские отношения: та порой рекомендовала ей богатых клиентов, искавших модных дизайнеров-оформителей, а Ариана, в свою очередь, всегда делала ей милые и недешевые подарки к праздникам. Однажды, когда Мари-Клод собралась обновить интерьер своей квартиры, Ариана без особого труда набросала ей кучу архитектурных идей, снабдив в придачу весьма полезными контактами, дающими возможность по сниженным ценам закупить не только новую сантехнику, но и элегантную мебель. Это позволило Мари-Клод сэкономить деньги и создать в своей квартире уют и даже, как она считала, роскошь, которая сразу выделила молодую женщину из круга ее друзей.

Но и тут Ариану ждал неприятный сюрприз: Мари-Клод, услышав ее голос, сразу же ощетинилась:

— А как ты считала, дорогуша? Что твой муж так и будет болтаться без надзора, пока ты будешь заниматься творчеством?

Ариана молчала, пораженная тоном Мари-Клод. Вместо полезных советов или хотя бы слов поддержки на нее извергся поток поучений, нестерпимо отдающих злорадством.

Не веря своим ушам, Ариана не находила ответных слов, а Мари-Клод продолжала свою отповедь:

— Ты сама виновата в том, что произошло. У вас не было детей, тебя это нисколько не смущало, ты не следила за ним, он ездил без тебя, куда хотел и когда хотел. Да ты сама его поощряла к этому! Это тебе любой скажет! Ты никогда не обнюхивала его костюмы, не вытряхивала его карманы, не подслушивала разговоры и не читала переписку. Ну, конечно, ты же у нас благородная де Монфор! Запомни, дорогуша, аристократы в схватке за жизнь всегда проигрывают. Да они и жизни не знают. Откуда им ее знать? Им ведь с детства все преподносят на золотом блюде. Знаешь, что бы я сделала на твоем месте? — Войдя в раж, Мари-Клод не замечала, что это был уже сплошной монолог. Ее монолог. — Я бы не стала искать адвоката и не дала бы ему развод. А главное, я всю эту ситуацию немедленно предала бы гласности. Все вот эти твои благородные штучки хороши для литературы. Мужчина, когда гуляет, а он давно у тебя начал гулять, должен знать, что он под контролем, его надо держать на поводке! Ночевать только дома. Хочет перепихнуться — пусть на пятнадцать минут зайдет в процедурную, а не исчезает на целую ночь под надуманным предлогом. Ты, ты сама способствовала сладостному развитию его отношений с другими женщинами! Теперь, дорогуша, исправляй ситуацию. Заявись в клинику, оповести всех, что твой муж неверен и что ты будешь за него бороться. Возьми адрес этой его сучки, на которой он собирается жениться. Найди ее, устрой сцену! Волосы ей вырви, в конце концов! Пусть облысеет и идет к другому хирургу наращивать новые. Позвони его родителям и расскажи о недостойном поведении — мол, он разрушает семью и твою жизнь. Скажи, что покончишь самоубийством, оставь у его адвоката письмо, в котором ты будешь обвинять в своей смерти именно его, своего мужа — Жана-Поля Куэ-дека! Веди себя как безумная, за здоровье которой надо бояться. Скажи, что подожжешь дом, в который ты вложила столько сил! Схвати нож, начни резать вены — пусть он тебя спасает. Завязывай с благородством! С голубыми кровями! Самца — любого, запомни, любого! — надо ставить под контроль. Надо знать даже то, о чем он еще и не успел подумать. Ты ведь мне ни разу, заметь, ни разу за столько лет не задала вопрос о его жизни вне дома…

Ариана уже давно ее не слушала. Она обессиленно лежала на постели, а голос в трубке продолжал поучать, разъяснять и терзать.

Ее захлестнуло невыносимое одиночество, и она спустилась в бар.

В этот вечер в баре было немноголюдно. За столиком в углу пожилой господин читал газету, за другим — двое мужчин в строгих деловых костюмах, судя по обрывкам негромких фраз, обсуждали какую-то сделку.

Ариане захотелось выпить чего-нибудь крепкого. В ответ на вопросительный взгляд бармена она заказала двойной виски. Но вместо облегчения алкоголь лишь усугубил ощущение безысходности и отчаяния.

Она заказала еще. Ей хотелось напиться и обо всем забыть. Уже захмелевшим взглядом она обвела почти пустой зал… В этот момент к стойке подошел высокий светловолосый мужчина и внимательно посмотрел на нее.

Глава 29

В тот вечер Нике предстояло составить компанию Эдуарду, который собирался на домашний ужин к своему деловому партнеру, Сэму. Сэма он очень ценил. Они находились в проверенных, доверительных отношениях, которые приближались к дружеским, что в бизнесе случается редко.

Сэм был из круга сингапурской элиты. И не просто элиты, а той, которая создавала страну. Его отец был одним из сингапурских министров, которые начинали свою карьеру вместе с Ли Куан Ю.

Дом Сэма располагался в самом богатом районе города. Въехав в распахнувшиеся перед ними ворота, они оказались на просторной лужайке, обрамленной бамбуковыми деревьями и высокими пальмами. На лужайке стояли три здания. Два были построены в восточном стиле, а третье представляло собой одноэтажный вытянутый прямоугольник.

— Вот она — обитель обычного сингапурского миллионера, — шутливо произнес Эдик.

— Может быть, трех миллионеров? Здесь три дома.

— Они все принадлежат ему.

Они шли по освещенной неширокой аллее, окруженной водой, одновременно аллея служила мостиком между строениями.

«Получается, что при желании ко всем этим домам можно подплыть на лодках», — подумала Ника.

— А у него что, большая семья? Здесь живет весь клан? — спросила она.

— Нет-нет, он живет с женой и двумя детьми, а три здания здесь вот почему: в Сингапуре электричество стоит очень дорого, даже для такого богатого человека. И у них не все здания отапливаются, охлаждаются или освещаются одновременно. Вот это, например, куда мы сейчас идем, столовая, там включен кондиционер, и нас встретит прохлада. А остальные дома начнут охлаждать, только когда хозяева туда отправятся. Здесь все очень бережно относятся к ресурсам — чистой воде, электричеству, отоплению, кондиционированию, очистке промышленных стоков. В общем, совсем не так, как у нас, когда сутками горит свет там, где никого нет. Представь себе, они даже, пока зубы чистят, воду не льют. И когда намыливают тело, воду выключают. Кстати, у них здесь такой прикол: вон, видишь, в бамбуковой рощице крупное дерево, а перед ним деревянная площадка? Это душ на природе. В стволе — труба для воды, там и лейка есть… В общем, надо будет тебя сводить туда на экскурсию.

Хозяин дома уже шел навстречу, радушно раскинув руки. Это был небольшого роста, улыбчивый, одетый на европейский манер мужчина средних лет. Только слегка раскосые глаза напоминали, что перед ними китаец. Он сразу пригласил их в столовую.

Приглашенные стояли с бокалами прохладительных напитков в руках, оживленно беседуя между собой. Здесь были не только сингапурцы. Среди гостей выделялись три англичанина, две американские пары и арабский шейх в традиционных белых одеждах и с бурнусом на голове.

— А это наши русские друзья, — громко произнес Сэм и подвел их для знакомства сначала к своей жене-англичанке, а потом ко всем остальным гостям.

Эдуард то и дело поглядывал на Нику. Она если и была смущена, то совсем чуть-чуть: не зажималась, легко произносила на английском нужные фразы. И было ощущение, что она чуть ли не всю свою жизнь провела в высшем свете.

А когда они подошли к арабскому шейху, Ника сразила Эдуарда наповал. Вежливо склонив голову, она произнесла на чистейшем арабском:

— Мир вашему дому.

Шейх заулыбался, оживился и по-арабски спросил ее о чем-то.

Смущенно улыбнувшись в ответ, она перешла на английский и объяснила, что это единственная фраза, которую она знает.

— О, вы ее так произнесли, с такой точной интонацией, без всякого акцента! Я решил, что молодая леди может говорить на арабском так же хорошо, как и на английском, — рассыпался в комплиментах шейх.

Все присутствующие беззастенчиво разглядывали Нику, словно диковинку. Им странно было видеть русскую — такую русскую, — удивлял и ее непринужденный английский. Да и для Эдика это стало открытием.

— Ты где так наблатыкалась? — тихонько спросил он, когда всех пригласили к столу.

— Ну, я же вам говорила — еще до института я занималась дома с преподавателем, потом была на стажировке в Оксфорде, к нам в институт англичане приезжали… Я даже голливудские фильмы переводить умею. Для семьи и друзей, конечно…

— Ничего себе! — произнес Эдик. — Значит, кина насмотрелась западного, понимаешь как и что.

Он старался быть слегка ироничным: ему не хотелось открыто выражать свое восхищение.

Нику усадили по правую руку от хозяина дома, слева от него сидел шейх, а напротив разместился Эдуард рядом с хозяйкой дома. За столом речь пошла о путешествиях, последних кинофильмах, потом перешли к котировкам цен на нефть и прочим неинтересным для Ники темам из сферы бизнеса.

Затем заговорили о политике. У своего соседа Ника спросила, что он слышал от своего отца о создателе современного Сингапура — Ли Куан Ю. Сэм настолько не ожидал подобного вопроса от молоденькой русской, что на мгновение замер над тарелкой. Но Ника продолжала вопросительно смотреть на него, и он, убедившись, что ему не померещилось, стал наконец рассказывать ей об этой легендарной личности, на которую мечтал быть похожим и которой восхищался.

…Более четверти века назад Ли Куан Ю, выходец из состоятельной китайской семьи, выпускник Кембриджского университета, вернувшись в свою страну, задался амбициозной целью — превратить патриархальную, неразвитую азиатскую провинцию в процветающий город-государство.

Став премьером, он созвал наиболее богатых людей Сингапура. Многие были его друзьями. Ли Куан Ю настоятельно предложил им отказаться от нелегальных доходов и коррупционных схем.

«Что ты такое говоришь? — изумились они. — Это же невозможно!»

«Я вас предупредил. Иначе вас ждет тюрьма».

Его предупреждение не было пустыми словами. Вскоре на скамье подсудимых оказались несколько выходцев из самых известных семей Сингапура. Местная элита пребывала в шоке. Никто не мог поверить, что такое возможно. Все ожидали покушения на главу государства, давления на него. Казалось, что это ненадолго.

Но затем все поняли, что никто помилован не будет. Суд приговорил обвиняемых к большим срокам за хищение и махинации. И это перевернуло историю крохотного государства площадью всего 639 квадратных километров, которое в 1965 году вышло из состава Федерации Малайзия. Ни на шаг не отступая от своего четкого плана, Ли Куан Ю вывел свою страну из третьего мира в первый.

— Главный принцип Ли Куан Ю, которому он следовал всю жизнь, — продолжил Сэм, — меритократия. Он считает, что Сингапуром должны править самые талантливые дети, из бедных ли семей, из богатых ли — неважно. Их разыскивают по всей стране и отправляют учиться в лучшие университеты мира. За них платит государство, но они обязаны вернуться на родину. А в наши университеты приглашают лучших профессоров. Наши корпорации возглавляют лучшие руководители, но их назначают не по знакомству, а по заслугам. Это еще один секрет «сингапурского чуда».

Когда настало время прощаться и все произносили непременные в таких случаях: «Oh, thank you so much! It was gorgeous! Such a nice evening!»[2], брат Сэма отозвал Эдика в сторону и заговорщически подмигнул:

— The night is young, isn't it? Ночь молода, еще не так поздно… Может быть, в бар поедем? Покажу вам кое-что занятное.

Молодая симпатичная китаянка, его жена, радостно закивала:

— Yes, yes, very funny![3]

Эдуард не видел ни малейших причин отказываться от предложения. Своей спутнице он ничего объяснять не стал, просто расплывчато предупредил:

— В бар какой-то заедем, погордиться чем-то хотят.

Бар находился в только что отстроенной гостинице, блестевшей огромными черными стеклянными панелями, в которых отражались огни вечернего города. Внутри заведение напоминало старинные английские гостиные — сплошь темное дерево дорогих пород и мягкие кожаные кресла. Но более всего поражало то, что бутылки, которых здесь было великое множество, не стояли как обычно — на широких полках за спиной бармена, — а уходили вертикально вверх, словно стремясь к высокому резному деревянному потолку.

— Вот это да! — только и промолвила Ника. — А как же их оттуда достают?

— Сейчас увидите! — загадочно ответил брат Сэма, чье имя удивило девушку еще при знакомстве своей британской старомодностью — Руперт.

В этот момент к их столику подошла стройная и высокая (по местным меркам) узкоглазая девушка в странном серебристом костюме: короткая юбочка и облегающий топ, на котором сзади топорщились прозрачные стрекозиные крылышки.

— То ли стриптизерша, то ли эльф, — засмеялся Эдуард. — Это кто?

— Это барменша, — с улыбкой ответил Руперт. — Заказывайте! Выбирайте, что хотите.

— Ну, мне, как всегда, виски. «Талискер», скажем, со льдом. А тебе? Ты что будешь? — повернулся он к Нике. Но, увидев растерянность на ее лице, ответил за нее: — А для леди — «Сингапур-слинг».

— Что это? — шепотом спросила Ника.

— Местный коктейль, знаменитый, тебе понравится, — успокоил ее Эдик.

Приняв у всех заказ, барменша вернулась к вертикальной стойке бара, которая больше напоминала башню, уставленную бутылками, взяла поднос с приподнятыми краями, нажала какую-то кнопку… и медленно взлетела к четвертому ярусу башни. Крылышки плавно закачались у нее за спиной.

— Виски у нас здесь, — сообщила она изумленно взиравшим на нее гостям.

Это действительно было удивительно! Выбирая виски, девушка висела на тонких тросах, с помощью которых неведомое устройство подтянуло ее к потолку.

— Do you like it? Вам нравится? — вежливо поинтересовался молодой бармен, со сдержанной гордостью поведя бровью в сторону воспарившей напарницы.

— Да, необычно, — проговорил Эдуард.

— Это единственная летающая барменша в Сингапуре, да и бар наш уникальный. Другого такого нет во всей Юго-Восточной Азии.

— А где у нас мартини, напомни, — с высоты спросила его девушка.

— Пятый ярус, — ответил бармен и, нажав на какой-то тайный рычажок, поднял ее еще на пару метров.

— Да, ничего не скажешь, — покрутил головой Эдуард, повернувшись к Руперту. — Если ты хотел удивить нас, то тебе это удалось.

Сделав паузу, позволившую Руперту с супругой вдоволь насладиться триумфом, Эдик сменил тон и продолжил:

— Ну, а теперь я вас тоже удивлю — расскажу, что происходит в России. У вас тут процветание и барменши летающие, а у нас, того и гляди, гражданская война начнется.

Слушая его, Руперт и его жена охали и ахали, округляя глаза: Россия казалась им континентом сплошь из снега и льда где-то около Северного полюса. Но долго говорить о тяжелой судьбе далекой России не хотелось — окружающая роскошь совершенно не вязалась с морозами, медведями и кровавыми разборками, поэтому разговор вновь соскользнул на Сингапур и близкую Индонезию.

Особенно интересно Нике было послушать про загадочный остров Бинтан, куда обещал отвезти ее Эдуард, как только закончит дела в Сингапуре.

Глава 30

Бинтан встретил их буйством изумрудной зелени, широко расплескавшейся по склонам холмов, выступавших из искрящихся на солнце вод Малаккского залива.

Вместе со всеми они сошли с парома на небольшую деревянную пристань. Их встретили улыбчивые сотрудники местных гостиниц на маленьких электрокарах — зеленых, под цвет листвы.

На одном из каров Эдуард разглядел название гостиницы, где был заказан номер, и через несколько минут проворная машинка уже шустро пробиралась по неширокой дороге, проложенной сквозь тропические заросли.

Ника пребывала в состоянии транса. Столь разные события последнего месяца, смена городов, географических поясов и полушарий — все это с трудом укладывалось в голове.

Эдуард же, напротив, чувствовал себя в своей тарелке, словно всю свою жизнь прожил здесь.

— Вот, смотри, это он, Сингапур — те небоскребы на горизонте. — Он показал рукой на очертания небоскребов, проступавшие в утреннем мареве: день был жарким.

Водитель электрокара проследил глазами за жестом Эдуарда.

— Yes, yes, this is Singapore! — радостно зачастил он на местном варианте английского. И не без удовольствия добавил: — Когда случится землетрясение, отсюда хорошо будет видно, как Сингапур рухнет в море.

— Ого! — Эдуард наклонился к Нике. — Завидуют, суки.

И Ника, несмотря на транс, рассмеялась.

Их поселили в утопающем в зелени бунгало с огромным джакузи на деревянной террасе, которая нависала над непролазной чащей из кустов, хвощей, лиан и манговых деревьев, спускающихся по склону к спокойному заливу. Над водой, словно горбы верблюдов, выступали поросшие кустарниками острова и огромные каменные валуны, издали напоминающие панцири гигантских морских черепах. Ника почувствовала, что ее не держат ноги: она одновременно хотела и спать, и плавать, и, просто вытянувшись на шезлонге, впитывать в себя эту неземную красоту, которую она раньше видела лишь в календарях и на открытках. «Боже мой, неужели это стало частью моей жизни?» — думала она.

Из недоверчивого созерцания ее вывел бодрый голос неутомимого спутника:

— Слушай, Ник, я знаю, что тебе сейчас нужно. Тебе нужен тайский массаж!

— Тайский? — удивилась девушка.

— Да, пойдем! Его здесь отлично делают. Так все промнут, что вторую жизнь обретешь: спинку, ручки, ножки, пальчики. Идем же!

В павильоне с загадочным названием SPA за спинами встретивших их девушек-таек Ника опять увидела море, плещущееся в распахнутых настежь окнах. Недалеко от берега в воде поблескивали скругленные спинки неведомых животных.

— Это кто? — было ее первым вопросом.

К ней вдруг пришло странное ощущение, что она это уже где-то видела. «Дежавю» — выплыло из подсознания неуютное слово.

— Это дельфины, — белозубо улыбнулась крохотная массажистка. — Они играют в воде, и те, кто их увидел, будут счастливы. Это к счастью.

Обрадованная обещанием счастья, Ника с удовольствием растянулась на благоухающих простынях. Ритуал массажа под мяукающие звуки индонезийских струнных инструментов и впрямь был животворным. Собираясь уходить, обновленная Ника увидела в окно ту же картину: нет, это были не дельфины, а выступающие из воды гладкие камни, но они блестели, словно мокрые спины дельфинов. «Дежавю-ю…» — опять промелькнуло в голове.

А потом было погружение в бурно булькающее джакузи. Чувство нереальности вновь охватило ее, когда по высокой изгороди, отделявшей бунгало от леса, к ней бесстрашно направилось удивительное животное, похожее одновременно и на лисицу, и на кошку, но гораздо крупнее и с почти человеческими пальцами на лапах; оно смотрело на нее большими внимательными глазами.

— Ой, мамочки, кто это? — закричала она.

— Не бойся, это виверра, зверек их местный, они почти ручные — людей не боятся, — успокоил ее Эдуард, возникший на террасе с двумя стаканами мангового сока в руках…

После джакузи Ника завернулась в веющую чистотой и свежестью огромную простыню. Она казалась самой себе восточной принцессой. Сделала маленький глоток мангового сока и откинулась на низком плетеном шезлонге. Желтоватая мякоть в стакане одновременно пахла и плодом, и цветком. Здесь было царство запахов. Их источали цветы, кора деревьев, фрукты, почва, море, создавая густую плотность ароматов, вовлекая в чувственный и волнующий мир.

Плененная этим невидимым, но осязаемым миром, девушка прикрыла глаза и с благодарностью подумала о том, кто подарил ей эту нежданную радость…

В сладкой полудреме она почувствовала руки, опустившиеся на ее обнаженные плечи. Сон тут же скрылся в зарослях манговых деревьев. Ника спиной ощутила горячую волну воздуха, идущую от разогретого солнцем мужского тела. Она боялась пошевелиться от охвативших ее незнакомых ощущений. В животе будто заворочались два морских валуна, толкаясь и волнуясь. Теплые, сильные ладони продолжали скольжение по плечам, груди и, натолкнувшись на вишенки сосков, задержались, словно решая… Поразившись своей смелости, девушка сжала мужские запястья и слегка потянула их вниз, туда, к увеличившимся в объеме валунам…

А после был ужин с необычной рыбой в кисло-сладком соусе, и крошечные яркие зонтики весело торчали из разноцветных коктейлей, от которых у Ники приятно поплыла голова.

— Правда, кайф? — все спрашивал ее Эдуард. — Кайфуй, кайфуй. Чтобы жить в Москве, силы нужны.

Если бы он знал, сколько этих жизненных сил совсем скоро понадобится и Нике, и ему самому! И вовсе не в Москве, а в такой, казалось бы, спокойной Западной Европе.

Он не мог знать, что по их следу с неутомимостью робота уже идет профессиональный киллер. По кличке Прибалт.

Глава 31

На стыке двух десятилетий в «профессиональные» киллеры один за другим ринулись сотни молодых и самонадеянных. Они вступали на эту стезю с полудетским восторгом и бесшабашностью, не сильно заботясь ни о навыках, ни о последствиях. В отличие от коллег новой формации, Прибалт был человеком опытным. О его существовании знал лишь узкий круг людей в советских спецслужбах, которые начали пользоваться услугами бывшего биатлониста и аса спецназа еще во времена застоя. Ни семьи, ни детей у него не было. Глядя на перекатывающиеся морские волны — а он любил море, ведь родился на самом его берегу, под Неренгой, на Куршской косе, — Прибалт перебирал в памяти свои пусть немногочисленные, но почти всегда успешные операции. Лишь два срыва до сих пор, по прошествии многих лет, вызывали в нем глухую ярость. Нет, это не была ярость к жертвам, которым удалось уйти живыми. К жертвам он не испытывал никаких чувств, и сам акт убийства не доставлял ему удовольствия. Это было острое недовольство самим собой: если что-то пошло не так и задание не выполнено, значит, это он недоработал, проявил неграмотность, просмотрел или неверно просчитал. Прибалт был перфекционистом.

В моменты досадных воспоминаний его глаза приобретали свинцовый оттенок, напоминавший безжизненные серые волны родного Балтийского моря.

Прибалт не брал мелких заказов, да ему их и не предлагали. Со своей стороны, заказчики не скупились, хотя его услуги стоили дорого. После очередного дела он на несколько месяцев уходил в тень — благо полученных денег хватало на более чем безбедную жизнь. А с конца восьмидесятых, когда удалось открыть счет в неприметном бельгийском банке на одной из узких улочек Брюсселя, неподалеку от вокзала, он и вовсе стал чувствовать себя спокойным за свое будущее.

Новые хозяева жизни в бывшем Советском Союзе с наслаждением уничтожали друг друга, как взбесившиеся от крови акулы, и его банковский счет постоянно пополнялся. Он уже подумывал отойти от дел и, если повезет, даже завести семью. До сих пор такой роскоши он позволить себе не мог. Сначала — потому что был беден, как церковная мышь, затем — из соображений безопасности. Но чем ближе подходил он к своей сорокапятилетней годовщине, тем чаще думал об этом. Конечно, для создания семьи — он это прекрасно понимал — надо было покончить с прошлым навсегда. Исчезнуть. Возможно, даже имитировать собственное убийство, ведь из его профессии так просто не уходят. Однако это было делом будущего, а сейчас он только что принял очередной заказ.

Прибалт никогда не работал вслепую. Он не вдавался в детали, но общий алгоритм дела знал всегда. В новом заказе речь шла о краже бриллиантов на десять — двенадцать миллионов долларов.

— Дело несложное, — сказали ему. — Там молоденькая девчонка. Непонятно, как она до Брюсселя добралась.

— Для меня это неважно. Важна сумма, которую вы хотите вернуть. Вы платите мне не за девчонку, а за это.

Его финансовые условия были приняты и на этот раз.

Прибалт с его опытом прекрасно знал, что в мире больших денег и бриллиантов отслеживается абсолютно все — мелочей здесь нет. Поэтому он прилетел не в Брюссель, а в Амстердам. Машину брать напрокат не стал — это все равно что отправить в полицию свои отпечатки пальцев: ехал через Гаагу и Антверпен разными рейсовыми автобусами. Ему было известно и то, что в случае необходимости профессиональные люди могли за несколько часов выяснить, кто и когда остановился в любой из гостиниц или ночлежек Брюсселя, даже самых захудалых. А ему предстояло провести в городе как минимум ночь. Поэтому его первой задачей было найти, где переночевать, не оставляя следов. Иными словами, с кем переночевать.

Глава 32

Ариана допивала второй бокал непривычно крепкого для нее напитка, все больше погружаясь в тоскливое отчаяние, когда по соседству присел высокий светловолосый мужчина. Она уже захмелела, контуры светских рамок ослабли и слегка поплыли, поэтому принялась рассматривать его довольно беззастенчиво. Мужчина был хорош собой, с жесткими, но правильными чертами лица. Он молча сидел с бокалом белого вина и лишь через несколько минут, слегка пригубив напиток, ответил на ее взгляд поверх края изогнутого стекла. Сквозь качающееся вино Ариана угадала легкую улыбку. В знак приветствия незнакомец приподнял свой бокал. Она хотела ответить тем же, но обнаружила, что ее стакан уже пуст. Ариана засмеялась и заказала себе новую порцию виски. И когда он пересел за ее столик, возражать не стала.

После обмена несколькими фразами на французском, который явно давался ему с трудом, он спросил, не владеет ли она немецким.

— Да, говорю, хотя и не слишком часто, — ответила по-немецки Ариана. — Ведь моя семья из Лотарингии, и я с детства говорила со своей бабушкой по-немецки. Но ведь вы не немец? — спросила она, уловив в его речи заметный акцент.

— Верно. Я из Западной Чехии, из Судет, там немало смешанных семей. Кстати, меня зовут Карл. Вас устраивает мой немецкий? — с той же самой неуловимой улыбкой спросил он.

— Вполне. И не только немецкий. У вас прекрасная фигура. — Ариана уже спрямляла углы, еще не признавшись себе, но понимая, что не перенесет долгой одинокой ночи.

«К тому же, — подумала она, — я теперь свободная женщина».

— Вы похожи на спортсмена.

— Вы наблюдательны, — вновь приподнял уголок рта новоявленный Карл. — Я действительно им когда-то был, но давно.

— А теперь чем занимаетесь? — Она задавала вопросы больше для того, чтобы поддержать разговор — решение уже было почти принято.

— А теперь… Теперь я журналист.

— Вот как? И для какого же издания вы работаете? — Она кокетливо прищурилась.

К этому вопросу он оказался не готов, однако моментально сориентировался: на барной стойке лежало несколько журналов, в том числе и на немецком языке. Он небрежно взял один из них:

— Да вот мой журнал. Пишу о Восточной Европе. Но хватит обо мне, — перехватил он инициативу. — Вы надолго в Брюсселе? Или проездом, как и я?

— Я приехала в гости к сестре, но она оказалась в Париже, будет только завтра, поэтому я в гостинице.

Ариана смотрела на Карла, и ее сознание почему-то не принимало информацию, что сидящий напротив нее мужчина — журналист. Как дизайнер-оформитель, она часто имела дело с пишущей братией: чаще всего это были худенькие мужчинки с неразвив-шимися фигурами вечных подростков. Нагловатые, не слишком уверенные в себе, часто необязательные и вечно куда-то спешащие, они вызывали у нее легкую иронию.

Карл был совершенно другим. От ее собеседника исходило ощущение решительности и силы, возможно, даже жестокости. Это одновременно и пугало, и привлекало.

Ариана решила ничего не выяснять. «Журналист так журналист — я же не замуж выхожу», — горько усмехнулась она про себя.

Он посмотрел на часы:

— Бар скоро закроется.

— Да, действительно, — кивнула Ариана, — мне уже пора. Спасибо за приятный вечер.

Она попыталась встать, и ее тут же — от переживаний, от выпитого виски, от неясности своей судьбы — слегка шатнуло.

— Я вас провожу? — ненастойчиво предложил Карл.

— Ну что вы, все в порядке, — неуверенно повела рукой Ариана, — не надо.

— Ваш номер на каком этаже?

— На третьем.

— А мой на четвертом. Мне как раз по пути.

Когда она оказалась рядом с ним в узком лифте с причудливой кованой решеткой, ее охватило чувство неловкости: она совершенно не знала этого человека, однако прекрасно понимала, что ход событий неумолимо ведет их в ее номер. Он спокойно стоял и смотрел на проплывающие этажи. В левой руке у него был небольшой кожаный саквояж. Они вышли на третьем.

— Мой триста двадцатый, в конце коридора, — сказала она, еще не решив окончательно, как ей быть дальше. Она открыла дверь сьюта, повернулась к нему и сказала: — Еще раз благодарю.

— Вы уверены, что хотите, чтобы я ушел? — спросил Карл.

— Нет, не уверена, сегодня я ни в чем не уверена.

— Тогда я войду?

Вместо ответа она прошла в глубь номера. Карл последовал за ней.

Глава 33

Ее разбудила сильная головная боль. На самом деле она еще спала, но боль пульсировала в голове, словно кто-то изнутри ритмично и равнодушно бил в колокол. Поморщившись, Ариана попыталась прогнать эти ощущения — сменила позу, провела рукой по лбу, но боль не отступала. Она открыла глаза.

Слева, на другой стороне огромной «королевской» кровати, спиной к ней спокойно спал незнакомый мужчина. Она зажмурилась. Сквозь удары колокола мозаикой проступили обрывки воспоминаний. Вновь подняв тяжелые веки, она уже более осмысленно взглянула на его сильные широкие плечи, на мускулистую руку, лежащую поверх одеяла. По предплечью тянулся длинный тонкий шрам, будто кожа была надрезана скальпелем.

На заре своего замужества Ариане несколько раз приходилось бывать на операциях, которые проводил Жан-Поль. Да и пациентки порой не только рассказывали, но и показывали, как идет заживление. Поэтому в шрамах она кое-что понимала.

Этот был довольно глубоким. Рану зашивали, и, видимо, совсем недавно: хирургические стежки еще не зарубцевались до конца. Это скорее был шрам бойца, но никак не журналиста.

Она тихо встала с постели, накинула халат и, морщась от ухающей головной боли, прошла в холл.

В глаза бросилась обложка журнала, в котором работал Карл. На журнальном столике среди нескольких изданий лежал и тот выпуск, который он вчера продемонстрировал в баре. И тут она наконец поняла, что именно смутно беспокоило ее прошлым вечером, но от чего она так беспечно отмахнулась.

Это был последний номер глянцевого немецкого издания, которое уже два-три месяца как закрылось. Ошибиться она не могла, потому что на его страницах должен был появиться обзор работ бельгийских дизайнеров, а главное — небольшое интервью с ней самой. Однако номер так и не вышел, поскольку владелец журнала прекратил финансирование.

Все это означало лишь одно: ее смутные подозрения оправдались. Карл не мог работать в этом издании. И конечно же он не был журналистом. Да и зовут его, возможно, совсем не Карл.

В ушах Арианы зазвучал резкий голос секретарши: «Самца — любого, запомни, любого! — надо ставить под контроль. Надо знать даже то, о чем он еще и не успел подумать… Запомни, дорогуша, аристократы в схватке за жизнь всегда проигрывают…»

Она оглянулась на спящего Карла. Его дыхание было ровным и мирным. Небольшой потертый саквояж стоял на прикроватной банкетке.

Ариана на цыпочках подошла, взяла саквояж и, изо всех сил стараясь ступать бесшумно, вышла в гостиную. Поставив сумку на консоль перед зеркалом, она медленномедленно потянула молнию. Сумка раскрылась: сверху лежала газета, под ней — джемпер. Она отодвинула его в сторону, и ее рука наткнулась на что-то гладкое и холодное.

Тело ее мгновенно покрылось мурашками: еще не осознав до конца, она скорее ощутила, что это оружие.

— Du las st mir aber keine andere Wahl[4], —

прозвучал за спиной спокойный голос.

Ошеломленная своим открытием, она не услышала, как он бесшумно подошел сзади и взял ее за плечи жесткими пальцами.

Ариана взглянула в зеркало, оттуда на нее смотрели холодные, цвета тусклой стали глаза, напомнившие ей серые волны Северного моря.

— Тебе не будет больно, — тихо сказал он.

Со стороны это, наверное, напоминало объятия. Он замкнул ее голову двумя руками, словно в замок, и резким движением дернул в сторону.

Последнее, что она увидела в мутнеющем зеркале, была искра сожаления, мелькнувшая в этом безжизненном свинцовом взгляде.

Ей не было больно.

Через полчаса от левого торца отеля отошел высокий светловолосый мужчина с небольшим кожаным саквояжем в руке. Он оглядел узкий переулок и размеренным шагом направился в сторону Старого города.

На третьем этаже еле слышно постукивали ставни неплотно приоткрытого коридорного окна, выходившего на узкую пожарную лестницу.

Тускло поблескивала золотистая ручка триста двадцатого номера. Нарисованный на гостиничной табличке палец, приставленный к губам, призывал: «Do not disturb» («Не беспокоить»).

Мужчину, покинувшего гостиницу ранним утром, никто не заметил.

Глава 34

Под утро Эдика разбудил звонок. Администратор сообщил, что его срочно вызывают к телефону. Из Брюсселя звонил взволнованный помощник Николай. От услышанного сон как рукой сняло.

Николай, которому вменялось в обязанности следить за домом, зашел забрать почту и полить цветы и обнаружил, что в комнатах все перевернуто вверх дном. Содержимое ящиков, шкафов, книги, рабочие бумаги были вывалены на пол, как после обыска. Он вызвал полицейских, те составили протокол, все сфотографировали и сообщили, что накануне вечером в участок поступил вызов из дома: сработала сигнализация. Когда экипаж подъехал, тревожная кнопка была отключена. Дверь им открыл… «хозяин». Он был недовольный, громко ругался по-русски, а по-французски сказал только две фразы: «Я специально не отключил сразу сигнализацию, чтобы проверить, сколько минут вы будете ехать. За это время из дома можно было черта вынести».

— Он показал им ваш бедж с бизнес-форума, — торопясь, рассказывал Николай. — Фотографии на бедже не было, но фамилия — русская, мужчина говорил по-русски, и у сержанта никаких сомнений в том, что перед ним и правда хозяин квартиры, не возникло. Они мне показали протокол посещения — там прямо так и написано: владелец квартиры отключил сигнализацию к моменту приезда тревожной группы, а задержку с отключением объяснил тем, что хотел проверить, как работает служба охраны. Эдуард Сергеевич, — взмолился помощник, — приезжайте быстрее, я места себе не нахожу! Ведь только вы да я знаем код сигнализации, но я, клянусь Богом, никому его не говорил и даже нигде не записывал. Да, и еще. Мне кажется, за домом наблюдают. У нас здесь машинка одна припаркована, я ее раньше никогда не видел. Приезжайте, Эдуард Сергеевич!

— Коля, ты все правильно сделал, разберемся. К вечеру буду, — успокоил его Эдуард, лихорадочно соображая, что предпринять.

— Эдик, что-то случилось? — услышал он сонный голос Ники.

— Случилось, девочка… — мрачно ответил он. — Возвращаемся в Брюссель.

У дома Эдуарда ждали и его помощник, и комиссар полиции с еще одним полицейским. С бьющимся сердцем он перешагнул порог. За ним, охваченная дурным предчувствием, вошла Ника.

Предчувствие не обмануло: жилище действительно было перевернуто вверх дном. На полу валялись книги, журналы, справочники и — о, ужас! — его коллекция солдатиков. От вида разоренного дома у Эдика заныл левый бок. Этих солдатиков он собирал с детства, почти всю жизнь. Он хорошо помнил своего первого, выкрашенного в зеленый цвет оловянного солдатика с руками по швам, подарок родителей к 23 февраля. Спустя годы образовалась целая армия, которой он очень дорожил…

Пол был усыпан осколками китайских ваз, гипсовой конной статуи, сброшенного с полки бюста Наполеона… Это все тоже собиралось годами и очень ценилось Эдиком.

Рубашки с костюмами были выброшены из гардеробной… Словом, в доме царил хаос.

Разговор с комиссаром полиции привел Эдика в недоумение. Оглядев кавардак в квартире, он уверенно сказал:

— Это не похоже на поиск ценных вещей грабителем.

— Почему не похоже?! — удивился Эдик.

— Больше похоже на запугивание. Слишком все демонстративно. Возможно, постарались ваши соотечественники, — предположил полицейский. — У вас нет проблем с вашими русскими партнерами?

— Вроде нет… — нерешительно проговорил Эдик.

Комиссар подробно рассказал о том, что ему сообщили выезжавшие на тревожный вызов полицейские. Они позвонили в дверь спустя пятнадцать минут после того, как сработала сигнализация. Во всех комнатах горел свет, однако дверь долго не открывали. Полицейские уже собирались взломать ее, но тут она распахнулась, и на пороге возник полуголый человек лет сорока с мокрыми светлыми волосами. Из одежды на нем было только обмотанное вокруг бедер белое полотенце. Было понятно: человек только вышел из ванной, что полицейских конечно же смутило. К тому же он сразу начал ругать пришедших по-немецки; когда же его попросили говорить на французском, перешел на русский язык, продолжая кричать на полицейских. Кое-как удалось выяснить, что хозяин дома (а это, посчитали они, был именно хозяин) буквально полчаса назад вернулся из командировки и, войдя в дом, решил устроить проверку оперативности полиции. Поэтому специально сперва не отключал сигнализацию, чтобы выяснить, когда приедет группа, ведь полиция в течение пяти минут должна реагировать на подобные происшествия. Не дождавшись, он сигнализацию отключил и пошел в душ, потому и не открывал долго. Он был возмущен, что экипаж прибыл чуть ли не на полчаса позже! И теперь собирался послать адвоката для пересмотра условий договора по охране.

— А документы нельзя было проверить? — спросил Эдик.

— Мои подчиненные попросили его предъявить паспорт… Но он в негодовании закричал: «Какой паспорт может быть у голого человека?!» После чего протянул руку к вешалке у двери, полотенце соскользнуло с бедер, и он предстал во всей красе. Мужчина выругался, снял с вешалки висевший там бедж и сунул полицейским под нос. На бедже были ваши имя и фамилия: Эдуард Кузьмин.

— Это с симпозиума, — пробормотал Эдик. — В прошлом месяце ездил…

— Понимаете, этот его голый вид… — продолжил комиссар. — Кроме того, в документах на ваш дом были вписаны те же имя и фамилия, что и на бедже. Это правда, ребята немного запоздали и хотели загладить инцидент. Поэтому и не стали настаивать на предъявлении паспорта. Но согласитесь — он вел себя очень естественно, как настоящий хозяин дома! Они извинились и ушли… Но мы будем искать этого человека, — добавил комиссар. — А пока я не рекомендую вам здесь оставаться: это слишком опасно.

Когда полиция уехала, Эдик схватился за голову.

— Это кошмар, это ужас! — беспрестанно повторял он, перемещаясь по разоренному дому.

И тут его взгляд упал на декоративный кухонный крючок, где раньше висела именная кружка ко дню рождения с его фотографией и надписью: «Так выглядит лучший!» Теперь кружка была разбита, а на крючке висела «черная метка» — записка с угрожающим текстом:

«Принеси все не твое на площадь Саблон».

— Не мое? — поразился Эдуард. — Что — не мое?

Он повернулся к Нике, чтобы показать ей записку. Но вид девушки потряс его не меньше, чем погром в доме. Бледная, она машинально переставляла с места на место корзинки, заполненные муляжами фруктов и овощей, руки у нее дрожали.

— Эдуард Сергеевич, — срывающимся голосом проговорила она. — Это, наверное, из-за меня.

Ее плечи содрогались от беззвучных рыданий. С трудом взяв себя в руки, Кузьмин принес воды и успокоительные таблетки.

— Ну, рассказывай. — Он усадил ее в кресло перед собой.

— Эдуард Сергеевич, — запинаясь, заговорила Ника, — я не собиралась вас обманывать. Просто все, что со мной случилось в последний месяц, это как будто и не со мной, а в каком-то страшном фильме, о котором хочется забыть… Вы частично помогли мне вынырнуть из этого кошмара, за что я вам буду до конца жизни признательна… Меня после смерти мамы сестра выставила из квартиры. И началась жизнь без денег и без возможности их заработать… То есть нет, я могла устроиться, но мне выставляли такие условия… — Она зло ударила локтем по подлокотнику кресла.

«Еще бы, — подумал Эдик, — кто ж пропустит такую булку с маслом и икрой».

Ника рассказывала все без утайки и снисхождения к самой себе — как решилась на воровство, как думала, что удастся скрыться в Кисловодске, как их с подругой настигли бандиты.

— Я про эти бриллианты, как в ячейку их положила, так почти забыла. Такая жизнь началась, что… Когда я вас встретила, — Ника вдруг перешла на «вы», — появилось ощущение, что они мне и не нужны. Хотите, я отдам их вам? Или давайте отдадим их тем, кто идет за мной по следу…

Нике очень понравилась эта мысль. На родине ей казалось: без краденых богатств она пропадет, а тут жизнь вроде обрела перспективу и виделась уже в другом свете.

— Отдать, конечно, можно. Но, боюсь, заодно и жизнь придется отдать. Твою жизнь.

Ты свидетель, причем опасный. А теперь, возможно, и мою…

Внезапно Ника осознала, что в Кисловодске только чудом избежала смерти. Она вспомнила, как вместе с Ниной и ее матерью волокли двух здоровых мертвых мужиков к котловану, а Лариса приговаривала: «Это же бандюганы! Девки, как же на вас бандюганы вышли?» Уезжая, Ника оставила в шкатулке сюрприз с запиской: «Тетечка Ларочка, я вас люблю, должна срочно уехать, а этот камушек вам на удачу и от меня на память».

На нее вновь накатил ужас, и она разрыдалась.

Глава 35

Он сразу понял, что звонят из-за границы: телефон разразился длинными, почти непрерывными гудками.

— Алло, Николай Иванович, это Эдуард.

— А где «бонжур»? Антик, мурэ, пола, ви-зата? — весело отозвался полковник, обожавший иностранные языки, но так и не осиливший толком ни одного.

Но на другом конце провода его обычной шутки не поддержали.

— Николай Иванович, тут такое дело… Я о девушке. Вы ее хорошо знаете? — озабоченно спросил Эдик.

— Ну, я специально справки не наводил… Но кое-что о ней знаю. Есть, так сказать, короткий опыт личного общения. Я так понимаю, случилось что-то, да?

— Да, случилось. То, чего и в страшном сне привидеться не могло.

И Эдуард горестно поведал о том, что увидел в своем доме, когда вернулся из Индонезии. Прочитал и записку, оставленную визитером.

— Понимаете, Николай Иванович, он открыл мои замки и отключил сигнализацию. А когда приехала полиция, потому что сигнализация была отключена на десять минут позже, чем обычно, он нагло протянул им мой бедж с какого-то форума, орал на них по-русски, а потом сказал, что, мол, нарочно проверял, за сколько минут приезжает группа в случае тревоги. Код знал только мой помощник. Его уже допрашивали, он божится, что ничего не знает. Я сам с ним разговаривал, он-то, собственно, меня и вызвал. Парень вне подозрений. Конечно, всякое может быть, но Коля пять лет со мной, не подводил ни разу, я ему доверяю полностью. Искали бриллианты. Она мне все рассказала. И вроде правду говорит. Ну, не похожа она на криминал, не похожа!

— Не похожа, — подтвердил Николай Иванович.

— Вот и я говорю… Верю я ей, хоть тресни. Правда, может, мне уже на пенсию пора — помощнику верю, ей верю, верю всякому зверю. Но дело-то серьезно оборачивается, Николай Иванович. Мне назначена встреча уже завтра. Текст такой: «Принеси все не свое на площадь Саблон». Там, на Саблоне, рынок антикварный. Народ толпится, порешить кого-то — пара пустяков. Никто и не заметит — подумают, что ты посуду в нижнем ярусе рассматриваешь. Короче, место правильно выбрано. И подписался он: Прибалт. По-русски, кстати, все написано. Буквы печатные, не прописные…

— Ты, Эдик, главное, не горячись, резких движений не делай. Ты где сейчас?

— В гостинице — думаю, дом под наблюдением. Уехали мы оттуда. Мало ли что… Николай Иванович, выручай! Кто-то нас вычислил. Человек опытный, серьезный, по всему видно. Он местных полицейских обвел вокруг пальца, как мальчишек!

— Хорошо, успокойся. Чем помочь?

— Пришли кого-нибудь из твоих ребят, кто у тебя под рукой.

— Да тут кем-то из моих не обойдешься… Тут специалист нужен.

Николай Иванович какое-то время помолчал.

— Есть один человек. Я с ним сейчас свяжусь. Он сам решит, как тебе помочь. Записывай номер. И звони ему срочно.

Несмотря на снотворное, Эдик проснулся в три часа ночи. Во сне его внезапно накрыла мысль, которую он до сих пор гнал от себя. Мысль была хоть и простая, но уж больно точная: «анонимных» бриллиантов, как и денег, не бывает! За ними всегда приходят. Эта истина была настолько убедительна, что на миг показалось: в коридоре уже стоит киллер и до постели ему остается сделать лишь пару шагов.

Тревога не давала спать. Он спустился из спальни вниз и принялся лихорадочно искать виски. Обычно он пил как эстет, наливая граммов по пятьдесят и разбавляя двумя кубиками льда. А тут, найдя бутылку, ухнул залпом сразу полстакана.

В голове все сразу прояснилось. «Эдик, тебе не любовь крутить надо, а исчезать срочно! — пронзила мысль. — Ноги надо делать, ты разве не понял?!»

В бизнесе Эдуард Кузьмин, считай, был уже второе десятилетие. И его коллеги довольно часто обсуждали таинственные убийства, «письма смерти», «черные метки». Это стало нормой в среде, где крутились большие деньги, и никого не удивляло. Все под Богом ходят. А поскольку их богом был золотой телец, который никогда не считался символом надежности, то и ждать от него гарантий сохранности жизни не приходилось.

Тем не менее Эдика как-то проносило — он по-настоящему никогда не попадал в опасные ситуации. Трения с законом легко улаживались с помощью адвокатов, а вот впрямую с криминалом Эдик столкнулся впервые. Он пытался держать себя в руках, но перепугаться было от чего. К нему в дом без усилий вломился матерый преступник — скорее всего, присланный из России «специалист». С такими шутки плохи.

Эдика не успокоил даже разговор с его давним «куратором» из органов, как он называл Николая Ивановича. Конечно, его обрадовало, что полковник не сгинул и не спился после потрясений, которые обрушились на всю систему. Но Николай Иванович далеко. Его человек обещал завтра быть, но сможет ли он помочь — неизвестно… А еще было крайне неприятно, что Ника его обманула. Ну, пусть не обманула, но ведь скрывала, недоговаривала! Он доверился ей, у него появились чувства, как ему казалось — настоящие, и тут на тебе! Ника попросила его свести с ювелиром, чтобы помочь подруге продать пару фамильных драгоценностей из бабушкиной шкатулки. А что оказалось?!

— Ладно, возьми себя в руки, — сказал он себе. — Что за истерика?! Ты что, решил с ней жить и умереть в один день?

Глава 36

Привычный ход жизни тирольского отшельника Сергея Францева нарушил звонок старого друга, Николая Ивановича. Когда-то они вместе работали, вместе прошли огонь и воду, но в последние годы жизнь развела — общались только по телефону.

— Привет, — прозвучало в трубке. — Как там твоя австрийская жизнь? Совсем бюргером заделался?

— Да ничего. Жизнь как жизнь, — отозвался Францев. — А у вас как?

— У нас не жизнь, а сплошные пертурбации. Ну, ты же телевизор смотришь, должен знать, что происходит на родине… Ладно, я по делу.

Когда Францев выслушал просьбу друга, то первым желанием было отказаться. С какой стати он должен нестись в Брюссель и выручать какого-то Эдика, бывшего подопечного Николая Ивановича?! В Европу переехало немало соотечественников, и у многих возникали проблемы.

— Не торопись принимать решение, — спокойно сказал Николай Иванович, выслушав возражения. — Там дело серьезное. Решить его нужно в ближайшие три дня. Поэтому я и решил тебя побеспокоить. Тебе добраться до Брюсселя — раз плюнуть, ты можешь там быть уже завтра. Ну, и доверяю я тебе, Сережа. Сейчас людей, кому доверяешь, по пальцам пересчитать можно. А за мной, как говорится, не заржавеет. Сам знаешь.

— Знаю, и спасибо за доверие, Коля. Но…

— Ты меня не дослушал. Там не только у моего Эдика проблемы. Девушка там одна оказалась…

— И что?

— Очень хорошая девушка! Я за нее больше переживаю. Выручи ее, по дружбе тебя прошу. Ее Ника зовут.

Францев на минуту задумался.

— Ника, говоришь… Редкое имя.

— Она и сама особенная! Не похожа на теперешних… Ну что, поможешь?

Сергей дал согласие неожиданно, сам не понимая почему. Что-то вздрогнуло в душе, что-то вспомнилось — утраченное, забытое…

— Вот и хорошо, — сказал Николай Иванович. — Только имей в виду, тебе придется иметь дело с серьезными людьми. Так что вспомни то, чему нас когда-то учили. Детали тебе Эдик расскажет, жди его звонка.

Эдик позвонил через полчаса. Говорил сумбурно, явно пребывая в панике, что Францеву не понравилось. Из этого словесного потока он понял, что виной всему бриллианты, которые привезла с собой из России «очень хорошая» девушка Ника. И что за этими бриллиантами охотятся их настоящие владельцы.

— А откуда взялись бриллианты у вашей Ники? — задал Сергей вопрос.

— Да тут такая история, в двух словах и не расскажешь… Вы, главное, приезжайте побыстрее! Мы в опасности!

— Хорошо, завтра с утра буду у вас.

Покой Францева был нарушен окончательно и бесповоротно. Но делать нечего — он дал слово офицера. Идти на попятную было уже нельзя.

Глава 37

Ника безвылазно сидела в гостиничном номере, где они на время поселились с Эдуардом.

— В доме находиться опасно, — объяснил он. — Если туда пришли один раз, могут прийти и второй!

Ника открывала дверь только на условный стук Эдика. Вскоре тот пришел повеселевший и намекнул: мол, проблема, кажется, будет решена.

На следующий день в номере вместе с Эдиком появился человек, представившийся Сергеем. Уже немолодой, с сединой на висках; выглядел он, тем не менее, подтянутым, выправка выдавала в нем бывшего военного.

Не раз и не два Ника ловила на себе его настойчивый, внимательный взгляд.

— Что вы на меня так… смотрите? — смутилась девушка.

— Наверное, Сергей в тебя влюбился! — пошутил Эдик, у которого, казалось, гора свалилась с плеч. — Я еще в машине показал ему твою фотографию, так он глаз от нее не мог отвести!

Несмотря на внешнюю собранность, Францев с трудом сдерживал волнение. Оно охватило его еще в машине — увидев фото Ники, он буквально дар речи потерял. С фотографии на него смотрела… покойная жена! Та же улыбка, те же вьющиеся светлые волосы, тот же неповторимый наклон головы, будто она удивляется чему-то. И эти глазищи — зеленые, как южное море в солнечный день… Вживую сходство просматривалось еще больше. В какую-то минуту даже его профессиональной, наработанной годами выдержки не хватило — он отвернулся, закашлявшись, а затем и вовсе вышел в коридор.

Там он достал из бумажника старенький снимок жены, сделанный им фотоаппаратом «Киев» в Ханое. «Одно лицо… — прошептал он. — Ну просто одно лицо!»

Поверить в такое было невозможно, но Францеву очень хотелось верить в чудо. Нет, не в воскресение жены — увы, с того света не возвращаются. Но… Он снова и снова украдкой всматривался в эти знакомые до боли черты, и наваждение лишь усиливалось. Он спрашивал себя: может ли так быть, что эта девушка — его дочь, которую он не видел более двадцати лет? Или это всего лишь поразительное сходство? Ведь бывают же двойники… Но что-то настойчиво шептало ему: это она, она, она!

Францев заставил Нику рассказать все о попавших к ней бриллиантах. Что-то, возможно, она недоговорила, но в целом картина сложилась ясная. Но для уточнения информации пришлось все-таки звонить Николаю Ивановичу, затем в Москву и даже в Питер. К вечеру, сопоставив все полученные сведения, Сергей понял, что в центре всей этой истории стоит один человек — Сосо Махарадзе. Он и есть заказчик. Скандал с пропавшими бриллиантами из воровского общака получил резонанс, назревали крупные бандитские разборки, и было понятно: Сосо ни перед чем не остановится, достанет Нику из-под земли, даже в Антарктиде разыщет.

Именно тогда Сергей решил: он сделает все, чтобы выручить девушку.

Глава 38

Прибалт явился на площадь с фотографией Эдика в кармане — ее он прихватил из дома, где учинил показательный хаос. Но никого похожего он пока не заметил. Киллер занял позицию в сторонке, в кафе на углу, и держал в поле зрения всю площадь.

Ему пришлось пойти ва-банк. План с проникновением в дом был более чем рискованным, но он все неплохо просчитал, чтобы обезопасить себя. Если полицейские будут настаивать на предъявлении паспорта, он закроет дверь у них перед носом и уйдет в глубь дома якобы за документом. В зале с тренажерами было большое окно, которое выводило в заросший кустарником сад. Он даже успел заметить спортивную куртку Эдика, которая висела на тренажере. В такой куртке будет удобно продираться через колючий кустарник.

Решив проникнуть в дом, Прибалт понимал: искать там бриллианты, скорее всего, бесполезно. Но понимал он и другое: нужно сделать что-то такое, из-за чего хозяин моментально примчится в Брюссель. Для начала он проверил горшки с цветами и по слегка влажной земле понял: в отсутствие хозяина в дом кто-то регулярно наведывается. И если в доме устроить показательный кавардак, наводящий на мысли об ограблении, то этот кто-то наверняка сообщит своему патрону.

Сигнализация в доме была не самой сложной, но персонального номера, который был известен только хозяину дома, Прибалт конечно же не знал. Поэтому и пришлось пойти на риск: он понимал, что если не уложится в минуту, которая отводилась на снятие кода, то обязательно приедет полиция, а тогда придется разыгрывать перед ней очень и очень опасный спектакль. Спектакль, однако, удался.

В кафе на площади он просидел довольно долго, но его «клиент» все не появлялся. Зато, словно чертик из-под земли, вынырнул чумазый марокканский мальчишка и начал навязчиво предлагать:

— Месье, купите чайник бедуина! Настоящий, из Африки!

Прибалт окатил его ледяным взглядом, обычно после этого от него отставали сразу, но мальчишка не смутился.

— Ладно, не хотите чайник — возьмите вот это.

Он протянул Прибалту свернутый вдвое конверт и моментально растворился в толпе, клубившейся на площади. Тот развернул конверт, достал оттуда записку и прочитал: «Приходите в 20.00 в рыбный ресторан Noordzee — Мег du Nord. То, что вас интересует, принесет человек по имени Владимир».

Прибалту это не понравилось: события шли совсем не так, как он планировал. Он привык быть хозяином положения, работал методично, продумывал каждую мелочь и всегда умудрялся пройти между каплями дождя. А тут на эту роль претендовал кто-то другой. Накатило раздражение, как бывало в тех крайне редких случаях, когда он допускал промашку.

Но делать было нечего: надо было форсировать события, он уже и так слишком много наследил в этом городе, причем с самого начала. Наверняка полиция уже ведет расследование убийства той его случайной знакомой, — как ее, Арианы? — с которой он провел первую ночь в отеле. Из-за этого казуса ему пришлось поселиться на съемной квартире в частном доме, довольно далеко от Брюсселя. Его мог опознать бармен из гостиницы. Да и полицейские, приехавшие на сработавшую сигнализацию, тоже хорошо запомнили его лицо. Так что надо было быстро заканчивать дело.

Обстоятельства вынуждали нарушать собственные правила: ему придется идти на эту встречу, придется наступить на горло привычке работать в одиночку и взять для подстраховки пару местных из русских мафиози, чтобы они обеспечили прикрытие. Все пошло не так.

Глава 39

Прибалт основательно подготовился к встрече. Ресторан находился в двух шагах от центральной площади Брюсселя — Grande Place. Выбор места подозрения не вызвал: было ясно, что этот Владимир рассчитывал уйти из ресторана живым. И сама популярность заведения служила ему страховкой: в таком месте ни убить, ни похитить человека было невозможно — слишком много свидетелей. Но это было на руку и Прибалту — толкучка поможет ему и его парням из «брюссельских», которых он знал еще по работе в Риге, остаться незамеченными. С кем и почему он встречается, им было знать не обязательно.

В дверях заведения его встретил старший официант, шагнувший навстречу с угодливой улыбкой:

— Мсье, у вас заказано?

— Нет, но меня ждут, — ответил Прибалт по-немецки, через плечо официанта успев выхватить взглядом сухощавого мужчину в темно-синем пиджаке и голубой рубашке, сидевшего в глубине зала.

— Да, конечно, сэр, — с готовностью согласился официант и проводил его к столику.

Вслед за Прибалтом в зал вошли два высоких молодых человека и прошли мимо барной стойки в сторону туалета.

— Вы Владимир? — спросил Прибалт, приблизившись к столику.

Мужчина кивнул.

— Я присяду, а вы руки сходите помыть. Там мои люди вас проверят — сами понимаете…

Сидевший еле заметно усмехнулся и спокойно прошел в дверь, за которой скрылись «брюссельские».

Тем временем Прибалт незаметно осмотрел его кресло и провел рукой по нижней части стола: не прикреплено ли там оружие? Нигде ничего. Все чисто.

На столе стояла чашка недопитого кофе и пузатая рюмка с коньяком.

«Все чисто» — прочитал он и во взгляде одного из парней, который вышел из туалета вслед за его визави. Теперь парни должны были подождать снаружи, пока закончится разговор.

— Я ждал не вас. Где Кузьмин? — спросил Прибалт.

«Владимир» усмехнулся:

— Ждали, не ждали… Уехал Кузьмин. Вы его до смерти напугали. Он поручил все вести мне. Давайте к делу: хотите получить драгоценности?

— Вы правильно информированы. Хочу получить. Если вернете в полном объеме, безопасность гарантирую.

Собеседник задумался.

— Видите ли, в чем дело, — озабоченно проговорил он. — Бриллианты уже проданы. В этих краях найти покупателя нетрудно, сами понимаете. Но сумма за них получена очень приличная.

— Какая сумма? — напрягся Прибалт.

— У вас ручка найдется?

— Найдется, — пробормотал Прибалт, несколько сбитый с толку. О деньгах речи с заказчиками не было. Но в конце концов, какая разница…

«Владимир» написал на плотной бумажной салфетке несколько цифр и развернул салфетку к Прибалту. Число было семизначное, но написано мелко. Прибалт непроизвольно нагнулся вперед, чтобы лучше рассмотреть цифры. И тут же почувствовал, как правую руку, лежавшую на столе, сдавило у локтя словно железным обручем. Потом его резко дернули вперед — и в следующую секунду в горло вонзился острый штырь…

Это была загнанная молниеносным движением шариковая ручка Прибалта. Она вошла правее кадыка почти полностью, торчал лишь колпачок. Прибалт тихо захрипел, судорожно дернулся — и затих. Смерть была почти мгновенной.

Тот, кто называл себя Владимиром, сидел лицом к залу. Оглядев зал, он понял, что никто ничего не заметил. Со стороны казалось: эти двое, наклонившись друг к другу, доверительно беседуют. У того, кто сидел спиной, голова слегка склонилась вперед, словно он что-то внимательно читал.

Удерживая левой рукой обмякшее тело, правой «Владимир» придвинул тяжелый стол к груди покойного. Секунд тридцать никто точно ничего не заметит, этого достаточно…

В вечерней суете ресторана никто не обратил внимания на мужчину в темно-синем пиджаке, который быстро направился к выходу.

— Зайдите. Он вас зовет, — бросил «Владимир» парням, дежурившим у входа, и спокойно пошел по улице.

Глава 40

Тем же вечером Эдуард, Ника и Сергей обсудили в гостинице план дальнейших действий. Францев настойчиво уговаривал обоих покинуть Брюссель.

— Прямая угроза устранена, но не думаю, что этим все закончится. Здесь оставаться небезопасно, — говорил он напористо. — Надо уехать в какой-нибудь другой европейский город. Или еще дальше.

— Куда именно? — спросила Ника.

— Куда угодно, — сказал он, — лишь бы подальше отсюда. У вас есть где-нибудь друзья?

— Со мной проще всего — уеду в Юго-Восточную Азию. Там есть и дела, и партнеры, — сообщил Эдуард. — А вот Ника? Вдвоем нам ехать нельзя.

Ника немного помолчала.

— Я подумаю, — пообещала она.

— Хорошо, — сказал Францев. — Но ехать надо быстро. У вас есть день. Послезавтра надо уезжать.

Мысль уехать в Лондон пришла неожиданно и показалась вполне разумной. С одной стороны, это близко, с другой — в британском мегаполисе можно было так затеряться, что никто и никогда не найдет. А главное, насколько Ника помнила, там жила какая-то знакомая маминой подруги, бывшей балерины.

Наутро Эдуард и Ника ненадолго заехали в разоренный дом — взять все самое необходимое. Оттуда Эдик отправился в офис, а Нику высадил у вокзала — она должна была позвонить в Лондон. Ника зашла в одну из телефонных будок, достала кучку монет и набрала московский номер тети Оли.

— Ника, девочка моя! — раздался в трубке хорошо знакомый голос. — Как я рада тебя слышать! Мне не удалось увидеть тебя на похоронах… Ты, говорят, была в это время в больнице? Господи, сколько же тебе, бедняжке, пришлось пережить! Где ты, откуда звонишь?

— Я в Брюсселе, тетя Оля. Тяжело мне в Москве. Сейчас в Лондон собираюсь. Я ездила туда по студенческому обмену полгода назад, и у меня осталась многократная виза.

— Ну, тогда, считай, у тебя там и квартира есть! — радостно сообщила тетя Оля. — Пиши адрес Риммы Николаевны. Я ее предупрежу.

Ника достала листок и шариковую ручку, но ручка заупрямилась. Она начала ее торопливо расписывать, и та наконец выдала бледную линию. Ника положила листок бумаги на открытый справочник «Желтые страницы» и, со всей силы нажимая, записала лондонский адрес.

— Ты, как приедешь, покажи этот адрес таксисту, он тебя довезет. Римма тебя примет, не беспокойся.

Когда вечером Ника сообщила о своем решении Францеву, тот ее выбор одобрил.

— Лондон? Да, это можно. Главное, туда можно добраться и без самолета, где обязательная регистрация. Переждешь там, пока все закончится.

— А что должно закончиться? И когда? — спросила Ника.

— Этого сказать пока не могу. Как смогу — дам знать. Но оставаться в Брюсселе нельзя ни в коем случае. Дай мне твой лондонский номер — на всякий случай. Но ежедневную связь будем держать через вот это устройство.

Он достал из кармана узенькую пластиковую коробочку с крохотным дисплеем.

— Что это за шпионская штучка? — Зеленые глаза Ники заблестели. — Пейджер такой? Но он такой маленький…

— Вот именно, пейджер, только особенный, — улыбнулся Сергей. Ох уж эти глазищи! Внутри снова все стало неудержимо таять, но он собрался и посерьезнел. — Я тебе вышлю на него телефонный номер в Лондоне. Ты по-английски сможешь?

— Смогу, конечно.

— Так вот, продиктуешь номер пейджера, тебе ответят: это ошибка. С того момента все заработает.

— Хорошо, — сказала Ника, которая уже ощущала себя как разведчик в тылу врага.

— Если все будет в порядке, будешь писать на этот номер каждый день: «Над Англией безоблачное небо». Но если заметишь что-то подозрительное, сразу пиши: «У нас собирается дождь». Все понятно?

— Понятно… — вздохнула Ника.

— В этом случае я сразу тебя разыщу.

— А как? Как разыщете?

— По пейджеру и разыщу — по его сигналу. Только постоянно носи его с собой, ни на минуту не оставляй!

На следующий день Кузьмин повез Нику в Остенде, откуда она паромом должна была отплыть в Лондон. Дорога заняла полтора часа. За все это время они не сказали друг другу ни слова. Эдик не понимал, отчего он злится. Оттого ли, что твердо решил навсегда расстаться с Никой, обманувшей его, или оттого, что из глубин подсознания что-то шептало: «Не делай этого, ты совершаешь ошибку». Но какая могла быть ошибка, если его подставила та, кому он неожиданно для себя поверил?! И в кого он влюбился! Конечно же влюбился. Когда тебе за сорок, то в природе собственных переживаний мало кто ошибается. И ведь как ловко обвела его вокруг пальца! Нет, с женщинами, даже с самыми лучшими, надо всегда быть начеку. Ведь его могли из-за нее запросто подстрелить, или пытать, или отнять все то, что он выстраивал всю свою жизнь. Да могло все что угодно случиться! Время такое, что ничего нельзя исключать. И это она, Ника, открыла дверь его дома опасностям. «Нет, я тебя люблю, но себя люблю еще больше», — мысленно вынес Эдуард приговор их отношениям.

Когда они прибыли на место, он, стараясь не смотреть на девушку, достал из багажника ее чемодан, с которым она не так давно прилетела из Москвы.

— Эдуард Сергеевич, я понимаю, что я виновата… и, возможно, Бог еще накажет меня за мои грехи, а они у меня есть, но вы… вы меня простите, — услышал он взволнованный голос Ники. В ее глазах стояли слезы — большие, прозрачные, искренние. — Знаете, жизнь так запуталась… И время… время такое, что порой совершаешь то, на что в другой жизни не пошел бы…

Эдик почувствовал, что ее слова могут поколебать его и без того не до конца твердое решение.

— Ника, мне по-любому надо улетать. Опасно все это. И здесь, — он хотел сказать «нам», но вовремя спохватился, — ни тебе, ни мне оставаться нельзя: всякое может быть. Ну, давай, может, еще когда-нибудь и свидимся.

Глядя на поднимающуюся по трапу тонкую, беззащитную фигурку девушки, Эдуард ощутил, как у него защемило сердце. Слабым утешением служило лишь то, что он сумел подложить в чемодан Ники три тысячи фунтов, о которых он не хотел говорить при расставании, но которые могли ей помочь: мало ли, как сложится ее жизнь в Лондоне.

А Францев, отправив Нику в Лондон, собрался в Питер. Он выполнил свое дело профессионально, киллер уже не был проблемой, но проблемой оставался заказчик — владелец бриллиантов. Сергей был уверен — тот не остановится, пока не достигнет цели. Это наполняло его острой, почти физической тревогой. Он успокаивал себя тем, что место, где будет скрываться Ника, никому, кроме него и Эдуарда, неизвестно и отследить ее не могли.

Францев не мог знать, что после Ники в телефонную будку зашел неприметный человек, который следил за Эдуардом и Никой от его дома. Он внимательно оглядел справочник и довольно прищелкнул пальцами: на верхнем листке отчетливо отпечатался адрес, продавленный шариковой ручкой. Человек аккуратно оторвал страницу с отпечатком и сунул его в карман. Отныне найти девушку не составляло труда.

Глава 41

Вечером того же дня Ника сидела в гостях у Риммы. За чаем, поданным по-английски — с молоком и крошечными печеньицами, — Римма занимала гостью разговорами, делясь воспоминаниями. Биография у нее была богатой. Вспоминая годы, прожитые в Англии, Римма рассказала Нике, как в 1984 году она — жена советского дипломата — едва не стала жертвой покушения на Маргарет Тэтчер. Римма с мужем жили в том самом, с тех пор известном на весь мир «Гранд-отеле» в курортном городке Брайтон, где боевики Ирландской республиканской армии устроили теракт во время съезда Консервативной партии. Британский премьер-министр осталась жива, но погибло немало людей и еще больше было искалечено. Римме и ее супругу повезло: они выехали из отеля, где провели уик-энд, всего за несколько часов до взрыва.

— Так вы тоже могли погибнуть?! — воскликнула потрясенная Ника.

— Могла, конечно. Там половину здания разворотило…

— А террористов вы видели?

Римма отпила чай и поставила чашку на стол:

— Нет, конечно. Как их отличишь? Хотя… Была у меня там одна встреча… Я обратила внимание на одного человека в холле отеля за день до взрыва. У него были такие заостренные уши, их еще называют волчьими. Что-то исходило от него нехорошее. Так бывает: ничего не знаешь о человеке, но ощущаешь злонамеренность. Вот и я ощутила. Помню, проводила его глазами — он куда-то шел — и вскоре о нем забыла. Мы с мужем уехали в Лондон, где и узнали о покушении на премьер-министра. А потом я его увидела снова.

— Как?! Где? — удивилась Ника.

— Увидела на газетном фото с места теракта. Я в то время помогала мужу собирать сведения из прессы — делала вырезки. И на эти волчьи уши сразу обратила внимание. Там была фотография разрушенного отеля и выбегающих из него людей. И на самом краю кадра — те самые уши! Размытое лицо, но я его узнала. Почему-то сразу подумала: этот тип имеет прямое отношение к теракту. Но как докажешь? Муж мне так и сказал: может, ты и права, но идти в полицию? Доказать — не докажешь, а шум начнется. Мы ведь советские дипломаты, еще обвинят нас бог знает в чем… В Англии к Советскому Союзу плохо относились.

Ника прожила у Риммы несколько дней, постепенно привыкая к Лондону. У нее была отдельная комната на втором этаже небольшого, но уютного дома из темно-красного кирпича — из такого кирпича построена половина Лондона. Утром она просыпалась, завтракала, затем гуляла по городу, посещала музеи и любовалась дворцами. Тревога, владевшая ею последние дни, постепенно покидала ее. Симпатичный город, приветливые люди, замечательная новая знакомая — что еще надо? Когда Римме требовалась какая-то помощь, Ника с готовностью ей помогала. Каждый день она писала на пейджер одно и то же сообщение: «Над Англией безоблачное небо». И это соответствовало действительности. Погода была отличная, знаменитого лондонского тумана и в помине не было. Нике оставалось только наслаждаться жизнью — и ждать.

Гром грянул через три дня. Римма, как обычно, отправилась утром на рынок, но вскоре вернулась — без продуктов и до крайности взволнованная.

— Ника, ты не поверишь, — начала она встревоженно. — Это просто наваждение какое-то!

— Какое наваждение, тетя Римма? — не поняла девушка.

— Я совсем недалеко отошла от дома и увидела… Увидела те самые волчьи уши! Я ведь их на всю жизнь запомнила! Я больше никогда не видела таких ушей. Бороды у него уже нет, но уши те же!

Она встала на стул и достала с антресолей картонную коробку.

— Это мое досье, — объяснила Римма. — Ну, те самые вырезки, которые я собирала для мужа…

Она долго рылась в коробке и наконец вытащила вырезанную из газеты статью.

— Вот он, смотри!

На пожелтевшем от времени фото Ника увидела бородатого человека с ушами необычной заостренной формы. Она бы такие уши тоже запомнила, вот только было непонятно: к ним-то какое это имеет отношение? О чем и спросила у Риммы.

— Не знаю, какое отношение, — встревоженно ответила та. — Но предчувствия у меня нехорошие. Он ведь у самого нашего дома ошивался!

— И что из этого?

— То! Такие люди просто так нигде не появляются. Да, террористическая ИРА вроде бы распущена. Но люди-то остались! Они разбрелись по всей Европе и на кого только не работают… Самыми грязными делами занимаются!

Теперь и Ника разволновалась. Она, разумеется, ничего не говорила Римме о бриллиантах и о преступниках, которые за ней охотились. И поэтому не подала виду, что испугана. Просто ушла к себе и отправила на пейджер сообщение: «У нас собирается дождь».

Глава 42

Шон МакМастер по кличке Вульф не мог знать, что его опознала дотошная жена бывшего экономического советника посольства СССР, которая, овдовев, осталась жить в Лондоне. За несколько лет до смерти, в смутные перестроечные времена, ее супруг поучаствовал в нескольких не вполне официальных торговых схемах. Это позволило заработать несколько сотен тысяч фунтов, что, по его расчетам, должно было помочь им спокойно провести старость в Европе, вместо того чтобы вернуться на беспокойную, мятущуюся родину.

В отличие от советского дипломата и его жены, Шон МакМастер по кличке Вульф спокойно встречать старость не собирался. Да и старость маячила еще весьма далеко. Вульф был горячим сторонником террора, маньяком «прямых действий», координатором всемирно знаменитого теракта в Брайтоне. Кличку Вульф, или Волк, Шон получил от «братьев по оружию» — немцев из радикальной группировки Rote Armee Praktion («Фракция Красной армии») — за необычную форму своих ушей, которые в сочетании с продолговатым лицом, узко посаженными глазами и длинным носом придавали ему поразительное сходство с волком.

После Брайтона Вульфу пришлось надолго покинуть Британию. Несколько лет он провел на Ближнем Востоке, тренируя будущих террористов на тайной базе в одной из стран региона. Вместе с ним этим занимались еще несколько его соотечественников — испытанных «асов» революционного террора, который в Европе постепенно выходил из моды. Это обстоятельство, столь отрадное для законопослушных европейцев, вынуждало недавних террористов-идеалистов искать работу там, где были нужны их уникальная закалка, навыки и опыт. Некоторые начали работать на криминальные кланы. Спроса на революцию не было, зато услуги киллеров требовались бесперебойно. И когда на Ближнем Востоке в очередной раз что-то изменилось и заказчик отказался от услуг европейских инструкторов, Шон сделал себе железобетонные поддельные документы, сбрил бороду и обосновался на юге Италии, где не выделялся своим глубоким загаром среди местных жителей.

Шон копил деньги. Он все тверже укреплялся в мысли создать небольшую, но сверхэффективную организацию, которая заняла бы видное место на подпольном рынке террористических, диверсионных, а заодно и криминальных услуг. Почему нет? Криминал — это деньги, они никогда не мешают. Пока Шон действовал один, причем исключительно ради этой цели. Заказы он получал регулярно — через отсидевшего свое террориста из Белфаста, которого знал еще со школьной скамьи.

Шон МакМастер по кличке Вульф умел делать все. Часами он мог отрабатывать смертельные удары или особо эффективные приемы. Его поджарое, мускулистое тело не имело ни капли жира. В отсутствие семьи, детей, любимой женщины и убеждений, давно растерянных и похороненных, у него было единственное кредо — профессионализм.

Именно это было его жизненным стержнем, уберегавшим от искушения уйти в алкоголь, карточные игры или бессмысленный разврат. Он ценил себя — и был к себе беспощаден.

МакМастер имел еще одну кличку — Лезвие. Ее он выбрал себе сам. Кличка была точной и крепко прижилась в узком кругу молодых бойцов ИРА. Шон великолепно владел ножом. Его научил этому отец, служивший в годы Второй мировой в спецпод-разделении британской армии. Навыки, переданные отцом, Шон отточил до совершенства.

У него была целая коллекция ножей, часть которых он унаследовал от отца. Отец блестяще владел и огнестрельным, и холодным оружием, и страсть к холодному передалась Шону. Не пистолет, не взрывчатка, не яд, а именно нож представлялся ему идеальным персональным оружием, посредством которого лучше всего устранять врага. Он метал ножи с такой точностью, что позавидовал бы снайпер.

Еще в детстве он услышал про нож с ртутью внутри, которым пользуются диверсанты. Внутри рукоятки такого ножа находится патрон, на две трети заполненный ртутью. Обычно нож при метании вращается, и не факт, что в цель он попадет острием, а не рукояткой. А вот ртуть балансирует клинок в полете, позволяя уверенно поражать цель. Однако именно такого ножа МакМастер никогда не видел, а потому сделал его сам. Благодаря заполненному ртутью патрону внутри толстой массивной рукоятки нож и впрямь летел в цель, как ракета, не вращаясь, и поражал жертву со стопроцентной гарантией.

Последний заказ МакМастеру поступил позавчера. «Приезжай, — кратко сказал ему по телефону Бобби. — Есть дело».

Бобби МакГи никогда не звонил зря. Уже через 24 часа они сидели в тихом пабе в переулке близ Виктория-стейшн. Прихлебывая из высокого бокала любимый янтарный «Киллкени», Бобби ввел его в курс дела:

— На меня вышли лондонские русские. Сами за это браться не хотят — у них полиция на хвосте, за каждым шагом следят. Нужно найти русскую девчонку и бриллианты, которые она вывезла из России. Как они к ней попали? Понятия не имею. У них там в России возможно все. Главное, платят хорошо.

— Координаты есть? — спросил Шон.

— Да, есть адрес и фото. Устранять ее, кстати, не обязательно. Главное, бриллианты забрать. Возьмешься?

— Фото.

Вульф протянул руку. С паспортной фотографии на него смотрели наивно раскрытые полудетские глаза.

— Красивая, — констатировал Вульф. — У русских бабы что надо.

— Что да, то да. Но ты парень тертый, ей тебя не соблазнить, — хохотнул Бобби и похлопал его по плечу.

Справиться с двадцатилетней девчонкой для профессионала, в чьем послужном списке было покушение на премьер-министра Маргарет Тэтчер, конечно, не составляло труда. Станет ли она жертвой или просто отдаст драгоценности? Это зависело от обстоятельств. Лишней крови МакМастеру было не нужно, но и лишних свидетелей тоже.

Направляясь по указанному адресу, Шон взял с собой любимое оружие. Больше он ничего брать не стал — какой смысл? Русская девчонка выложит бриллианты как миленькая. Нож даже не потребуется доставать из специальных кожаных ножен, которые Шон носил под пиджаком.

Он долго наблюдал за входом в скромный домик, который был увит плющом. Он уже второй раз сюда приходил, но девчонку пока не видел.

Глава 43

Сергей Францев вот уже несколько дней находился в Санкт-Петербурге. В Ленинграде — этот город в его сознании так и остался Ленинградом — он не был очень, очень давно. Прошло не просто два с лишним десятилетия — это было в другой, счастливой жизни. Он бродил по сумрачным улицам, узнавая и не узнавая их. В вестибюле метро теснились «однорукие бандиты» — игровые автоматы. Черные окна ДК пищевиков скалились осколками выбитых стекол. Тусклые фонари горели через один, почти не освещая пустынных улиц. Над подвальчиком — бывшей пышечной, где они с Анюткой, стоя за высоким мраморным столиком, с наслаждением впивались зубами в хрустящее тесто и сахарная пудра с немудреного лакомства сыпалась на рукава, — красовался кролик, символ плейбоя, и подмигивала красными буквами вывеска Sex-shop.

От Пяти углов он вышел к Фонтанке. На мосту остановился и, войдя в правую башенку, оперся на парапет. Черная жирная вода плескалась под ним, качая мусор. Францев, зажмурившись, застонал — так явственно всплыла в памяти картинка: Анюта сидит перед ним на этом самом парапете, а за ее спиной искрится, блещет на солнце ленивая гладь Фонтанки. Он держит ее за руки, а она хохочет, щуря зеленые, полные смеха глазищи. Анютины глазки… «Ты что, не знаешь? Анютины глазки не такие!» — «Такие, такие! Я теперь знаю, какие они — Анютины глазки…» Он тянет ее на себя, и она съезжает с высокого парапета прямо в его объятия. Глаза ее, потемневшие, ставшие вдруг серьезными, так близко, что он видит в них себя. Они соприкасаются лбами и смотрят, смотрят друг другу в зрачки — до самого донышка — и тянут навстречу, ловят горячие, пересохшие от волнения губы. Это — как пить, жадно, нетерпеливо. И они пьянеют от счастья, качаясь, словно на носу корабля, над искристыми волнами городской реки…

Тем вечером Францев долго не мог заснуть — все время вставал, слоняясь по гостиничному номеру, глотал ледяную воду из-под крана. Вспоминались полные тягучей боли стихи Бродского:

Я дважды пробуждался этой ночью.

И брел к окну, и фонари в окне,

Обрывок фразы, сказанной во сне,

Сводя на нет, подобно многоточью,

Не приносили утешенья мне…

Забылся он под утро, когда за окном начал сереть подслеповатый рассвет.

Он снова бежал по дымным разрушенным улицам, и рот его забивал горелый песок. Опять грохотало и взрывалось небо, взметались вверх огненные фонтаны. И снова сквозь оглушительный шум он явственно слышал ее встревоженный голос: «Сережа, где наша девочка?» И впервые за все эти годы бесконечного, жуткого, опустошающего марафона он смог ей ответить: «Она с нами. Я нашел ее…»

Третий день он следил за заказчиком. Тот почти все время проводил в собственном ресторане «Руставели». У входа постоянно дежурили рослые парни, а внутри ресторан ими буквально кишел. Ликвидировать его здесь было невозможно. Идти напролом равносильно самоубийству, а в его планы вовсе не входило отбывать в мир иной. Именно сейчас Францеву захотелось жить, как никогда, — впервые за долгие годы он воспрянул духом. У него есть дочь! Ему больше не нужно было сопоставлять факты и даты. Он был уверен, что это она. Это знание вошло в него так естественно и просто, как вера в Бога.

Он вел себя максимально осторожно. Однажды зашел в «Руставели», заказал себе лобио и бастурму, бутылку вина, причем сел так, чтобы в поле зрения находился весь зал и вход в отдельный кабинет в глубине зала. Это, видимо, был «штаб» Сосо. Там кипела жизнь: постоянно входили и выходили бритоголовые личности, иногда приезжали делового вида мужчины в темных костюмах с «дипломатами». И конечно, у массивных дубовых дверей постоянно торчали двое, а то и трое охранников. Спустя час он окончательно убедился в том, что в кабинет никак не проникнуть. Оставался еще призрачный шанс — использовать те несколько секунд, когда Сосо двигался от двери ресторана к массивному джипу с тонированными стеклами. Но в эти секунды его всегда плотным кольцом окружала охрана, и успешный выстрел произвести было крайне трудно.

Францев знал — достаточно одного выстрела. Но он должен быть смертельным. По сути, уязвимым Сосо становился только на пути от ресторана к его загородному особняку в Комарово. Но где выбрать позицию для засады? Джип в сопровождении машин охраны наверняка ехал на большой скорости, не сбавляя ее до самого дома. А там опять куча охранников — короче, не подступиться…

Сергей поймал себя на мысли, что его не тяготила взятая на себя роль киллера. Заказчик представлялся ему некой безжалостной машиной, перемалывающей, как мясорубка, человеческие судьбы и жизни. И сейчас эта машина была нацелена на уничтожение Ники, его единственной дочери. Он должен был остановить заказчика любой ценой.

Помог случай. Сосо был для одних бандитом, а для других — уважаемым бизнесменом. С ним общались и депутаты, и работники аппарата Смольного. Иногда он получал приглашения на официальные мероприятия, которые устраивало руководство города. В тот день Сосо как раз и должен был пойти на такой прием.

Об этом Францев узнал, когда во второй раз за два дня пришел пообедать в ресторан. Он рисковал, но несильно — в конце концов, ему могла понравиться местная кухня. Сергей надеялся что-то узнать или услышать, хотя бы обрывок информации, который стал бы для него руководством к действию.

И он услышал. Произошло это, когда он зашел в туалет и заперся в одной из кабинок. Не успел он выйти, как раздались голоса двух охранников, решивших побеседовать у писсуаров. Вероятно, они посчитали, что в туалете никого нет.

— Сегодня шеф на банкет вроде идет?

— Ну да, собирается…

— А где он будет?

— В Мариинском дворце, где ж еще! Правда, сказал, что нам гулять там не придется — ему засвечивать наши физиономии не с руки. Возьмет с собой только двоих, которые туда уже ходили…

Это уже было кое-что. Францев задержался в кабинке, пока в туалет не зашел другой посетитель, потом вернулся в зал, быстро расплатился и покинул ресторан.

Изучив подъезды к Мариинскому дворцу, он понял, где будут высаживаться гости. Сделать точный выстрел можно было только из одного здания. Оно находилось в переулке Антоненко. Остальные окружающие Исаакиевскую площадь строения либо находились очень далеко, либо подъезд к Мариинскому дворцу просматривался из них плохо. А нужный дом на Антоненко стоял пустым, темнея провалами слепых окон. Видимо, он разделил судьбу многих питерских зданий: в центре города вовсю шла дележка недвижимости.

Францев проник в дом за несколько часов до начала приема. Поднялся по грязной лестнице на третий этаж, выглянул в окно, из которого была вынута рама вместе со стеклами. Позиция была прекрасной — парадный подъезд к зданию Законодательного собрания просматривался как на ладони. Оставалось только обеспечить путь отхода. Изучив внутренние дворы, он обнаружил, что через них можно выйти на набережную Мойки и незамеченным удалиться по ней в сторону Невского проспекта.

Он готовился к операции, как привык действовать всегда, — холодно и расчетливо. Оружие выбрал заранее: раскладная винтовка с «оптикой» была спрятана в футляр для виолончели, чтобы не привлекать внимания. И оружие, и футляр Францев планировал оставить на месте преступления. На линии огня он оказался за полчаса до того, как первые приглашенные начали съезжаться во дворец. От иномарок, что подкатывали к парадному входу одна за другой, рябило в глазах. Но черный внедорожник все не появлялся. И когда ко входу подкатил огромный белый «мерседес» и из него показался знакомый тип — усатый, с залысинами на седой голове, в светлом костюме-тройке, — Францев даже вздрогнул: он! Видимо, «крестный отец» решил сменить машину на более респектабельную. Но главное было в другом: похоже, Сосо был уверен, что ему ничего не угрожает. Он вел себя так, словно не сомневался в своей безопасности, словно никто не мог попытаться его убить. Задержавшись у входа, он здоровался и обнимался с другими гостями, в то время как его охранники стояли в стороне.

Сосо точно все просчитал: смертельных врагов — по крайней мере, на тот момент — у него не было. Единственное, чего он не мог предвидеть, — нацеленной на него винтовки бывшего майора ГРУ Сергея Францева.

Майор задержал дыхание — крепкая голова с залысинами оказалась точно в перекрестье оптического прицела. Выстрел настиг заказчика в момент, когда он, закончив объятия и рукопожатия, двинулся к парадному входу. Он внезапно резко дернул головой — и на светлом пиджаке вдруг образовалось ярко-красное пятно. Выстрел был практически беззвучным: глушитель и городской шум сослужили свою службу. Охрана кинулась к боссу, но он уже оседал на асфальт…

Майор не стал досматривать финал. Выстрел в голову гарантировал летальный исход. Можно было спокойно выйти во двор и, миновав две арки, смешаться с толпой гуляющих по набережной.

Дело было сделано — заказчик мертв. В гостиницу Францев принес купленную по дороге бутылку коньяка, раскупорил ее и, налив целый стакан, выпил. Напряжение постепенно спадало. Он заснул крепким сном, утром поднялся и начал собираться в аэропорт. Но тут вдруг звякнул пейджер. Сергей взглянул на дисплей и похолодел: почему?! Ведь он только что устранил главную причину смертельной угрозы, нависшей над его девочкой! Однако сообщение «У нас собирается дождь» говорило об обратном…

Глава 44

Для наблюдения за домом, в котором скрывалась русская блондинка, Шон подобрал идеальное место — паб Old Horse, расположенный на другой стороне улицы, но не напротив, а на углу, чуть наискосок. С террасы паба вход в дом хорошо просматривался, сам же наблюдающий оставался в тени навеса. Шон должен был выяснить, когда блондинка выходит из дому, и делает она это одна либо ее кто-то сопровождает. Он не планировал вторгаться в дом, поскольку не хотел ни лишнего шума, ни свидетелей.

МакМастер планировал похищение: затолкать девушку в автомобиль и моментально исчезнуть. А дальше в укромном месте разобраться с ней насчет бриллиантов.

Но всю первую половину дня русская из дому не показывалась. МакМастер допивал уже четвертую чашку кофе, когда входная дверь наконец распахнулась. На пороге показалась пожилая хозяйка дома. Насколько Шону удалось выяснить, это была вдова какого-то советского торгового работника. Она двинулась по улице, оглядываясь по сторонам. Дойдя до террасы, она вдруг повернула голову в сторону паба, и Шону показалось, что ее взгляд на полсекунды задержался на нем. У него даже возникло ощущение, что щелкнул аппарат, словно она взглядом сфотографировала его. После этого женщина ненадолго зашла в расположенную поблизости аптеку, а затем быстрым шагом возвратилась в дом.

«Ерунда, — подумал Шон, успокаивая себя. — Она не может меня знать! Откуда?!» С другой стороны, неприятное ощущение, что его раскрыли, не покидало. Так что выход был только один — максимально ускорить разработанную операцию. Уже через минуту Шон набирал номер своего подручного с автомобилем.

А Римма, вернувшись в дом и отдышавшись, шепотом проговорила:

— Он за нашим домом наблюдает!

— Кто наблюдает? — не сразу поняла Ника.

— Этот, с волчьими ушами. Я его узнала! В баре сидит, на террасе!

— А почему вы шепчете? — спросила девушка. — Он же нас не услышит…

Рима нервно рассмеялась:

— Да напугалась я… Ладно, что делать-то будем?

Ника все еще не верила, что ее может разыскивать какой-то ирландский террорист. С чего бы вдруг?! Однако Францев ее предупредил: нанять могут кого угодно. А значит, ей следовало бежать, поменять место пребывания в Лондоне, если уж ее вычислили. Не надо только еще больше пугать Римму, она и без того напугана…

— А может, вам все-таки в полицию обратиться? — как можно спокойнее спросила она.

— На основании чего?! — задала встречный вопрос Римма. — На основании моих воспоминаний десятилетней давности? Так они скажут: вам просто померещились эти волчьи уши! Только ничего мне не померещилось. Я нюхом чую — неспроста это!

— Тогда я, может, позвоню Юрию Александровичу? Помните, я рассказывала про своего учителя? Ну, которого здесь недавно встретила? Я и не знала, что он в Лондоне теперь живет…

— Учителю, говоришь… Позвони, почему нет? Все-таки мужчина…

Юрий Александрович, по счастью, оказался дома.

— Мне очень надо с вами увидеться, — сказала Ника. — Причем срочно.

— Ну так приезжай ко мне! — отозвался ее наставник.

— Юрий Александрович, дорогой, а вы можете к нам приехать? Это недалеко от вас — метро «Белсайз парк». На Хоуит-роуд. Я вам потом все объясню.

— Это очень срочно?

Ника подумала, потом проговорила:

— Если серьезно, то это вопрос жизни и смерти, Юрий Александрович. Приезжайте. Хоуит-роуд, 25.

Ника не была до конца уверена в том, что обладатель волчьих ушей явился сюда по ее душу. Но мог и явиться. После Кисловодска и Брюсселя она убедилась: ничего опаснее попавших к ней в руки бриллиантов у нее в жизни не было и, надо надеяться, не будет. «Опасное сияние алмазов…» — всплыла в памяти фраза из какого-то фильма. Название фильма Ника не вспомнила, но сияние и впрямь было роковым. Поэтому она решила попросить Юрия Александровича пустить ее переночевать на ночь или две, пока не приедет Францев. У Риммы она оставаться боялась, да и подставлять свою новую знакомую не хотела.

Тем временем Шон МакМастер все более укреплялся в мысли, что чем-то насторожил пожилую русскую, когда та вышла из дому. А значит, и молодая тоже настороже и вряд ли появится на улице. Что делать? Ждать. Он уже сидел в «форде» неприметного серого цвета в ожидании каких-то изменений, которые подтолкнули бы его к действиям. И эти изменения вскоре наступили.

Примерно через час Шон увидел, как к дверям приблизился высокий седой мужчина и нажал кнопку звонка. Дверь распахнулась, и он вошел внутрь.

Встретив учителя, Ника беззаботным голосом сказала:

— Все, тетя Римма, за мной пришли. Я отправляюсь к Юрию Александровичу!

Она уже была одета. «Шпионскую коробочку», которую оставил ей Францев, Ника поместила под левый носок, ближе к лодыжке, и закрепила пластырем. Не всякий догадается о таком тайнике.

Выскользнув на улицу, она первым делом бросила взгляд на террасу паба. Но там никого не было.

— Наверное, ушел… — пробормотала она.

— Кто ушел? — спросил вышедший следом Юрий Александрович.

— Сейчас все объясню, — сказала девушка — Пойдемте быстрее!

Она быстро зашагала по улице.

— Так что случилось-то? — едва поспевая за ней, спрашивал учитель. — И куда ты бежишь?!

Ника обдумывала, как лучше рассказать свою историю. Но не успела. Дальнейшее происходило будто в замедленной киносъемке: рядом с ними, взвизгнув тормозами, остановился серый автомобиль, оттуда выскочил высокий широкоплечий мужчина… резким толчком он сбил с ног Юрия Александровича… обхватил Нику за шею и прижал к себе с такой силой, что она шевельнуться не могла. Парочка прохожих в удивлении замерла, взирая на эту сцену, но уже через мгновение Ника оказалась на заднем сиденье автомобиля, ей к лицу прижали платок с чем-то пахучим, она сделала несколько судорожных вдохов, и сознание отключилось…

Глава 45

МакМастер был доволен собой. Он все сделал правильно: нейтрализовал старика, а зеваки не в счет. Даже если они позвонят в полицию, автомобиль не вычислят — номер на «форде» был липовый. Теперь следовало обыскать жертву.

Когда машина выскочила на загородную трассу, Шон взял сумку Ники и вытряхнул содержимое на сиденье. Увы, ничего ценного, кроме обычных женских мелочей, в сумке не оказалось. Шон профессиональными движениями обыскал девушку, однако ни в карманах, ни в нижнем белье того, что он искал, не было. Что ж, этого следовало ожидать — только глупец будет таскать при себе драгоценности на несколько миллионов фунтов. Бриллианты где-то спрятаны, и она скажет ему где!

Машина направлялась к заброшенному цеху, расположенному за городом, на берегу Темзы. Хлороформ будет действовать еще полчаса, они как раз доедут. И тогда, не торопясь, он займется этой русской. Шон не планировал ее убивать — ему нужны были драгоценности. Он решил забрать весь этот огромный куш себе, послав ко всем чертям русских мафиози. Конечно, он рисковал, но это был единственный шанс получить столько денег за один раз. Именно такая сумма и была ему нужна, чтобы покинуть Европу, надежно обосноваться в Австралии или Канаде и наконец наладить собственное дело.

Францев гнал по незнакомым улицам Лондона на прокатной «альфа ромео» с такой скоростью, с какой никогда не ездил. Он был сильно встревожен сообщением Ники: «У нас собирается дождь». Свой расчет он строил на том, что ее не найдут, во всяком случае — до его приезда. Что же случилось? Что могло встревожить его дочь?

Бросив взгляд на экран, на котором отображался сигнал радиомаяка, Францев резко затормозил. Точка быстро сдвигалась к городской окраине. Что это значит?! Ника не должна была выезжать из центра Лондона! Точка продолжала смещаться, и уже не оставалось сомнений: его дочь похитили. Возможно, ее будут пытать, чтобы узнать про бриллианты. Возможно, после этого убьют… Он не допустит этого!

Оценив направление движения, Сергей, вывернув руль, помчался за город.

Серый «форд» остановился у заброшенной фабрики.

— Оставайся в машине, — сказал Шон помощнику. — Двигатель не глуши, следи за обстановкой.

Подхватив девушку на руки, он скрылся в черном проеме. Войдя внутрь, добрался до помещения, служившего когда-то гаражом, и положил Нику на кучу пластиковых мешков с мусором, сложенных в углу. Ее глаза по-прежнему были закрыты. Но, приподняв веки, Шон понял: она скоро очнется.

Он вытащил из кармана припасенный моток веревки, чтобы связать жертву, и в этот момент заметил на левой ноге под тонким белым носком что-то прямоугольное. Коробочка? Уж не там ли бриллианты?! Обрадованный, Шон резко опустил носок — и тут же покрылся холодным потом. Он легко опознал радиомаяк и понял, что его план летит ко всем чертям.

— Fuck! Fuck! Fuck! — выругался он. — Fucking Russians!

Эта коробочка сигнализировала об опасности. Возможно, о смертельной опасности. Узкое худое лицо МакМастера моментально осунулось, сделавшись еще больше похожим на морду волка.

Майор продолжал мчаться с сумасшедшей скоростью, время от времени поглядывая на экран. Он отбросил всякие мысли о предосторожности, главное было спасти Нику. Внезапно сигнал оборвался: радиомаяк, скорее всего, обнаружили и отключили. Тем более нужно было спешить!

Машина Францева неслась к цеху. У входа он различил серый «форд», прижавшийся к такой же серой стене, и понял: его тоже заметили. Значит, действовать, и быстро! Пистолет с глушителем уже был у него в руке. Поравнявшись с машиной, майор резко затормозил. Дверца «форда» распахнулась, но больше водитель ничего не успел — Францев, не выходя из своего автомобиля, сделал через открытое окно два точных выстрела, прозвучавших как негромкие хлопки.

Шон тревожно прислушивался к звукам, проникавшим снаружи. Его натренированное ухо сразу выхватило из почти полной тишины два едва различимых хлопка. И радиомаяк, и приглушенные выстрелы — всё подсказывало ему, что это профессионалы. Вероятно, из спецслужб. Сомнений быть не могло.

МакМастер ощутил себя загнанным волком. Ощущение было отвратительным. Но выход должен быть. Должен!

Если противник один, если даже их будет двое, он знал, что сможет их одолеть. В мире профессиональных киллеров, террористов и диверсантов равных МакМастеру, как он считал, не было, и он нисколько не преувеличивал свои способности, но вот если их будет несколько…

Дверь в фабричный цех оказалась открытой. Зайдя внутрь, Францев оказался в полумраке. Он остановился, прислушиваясь. Было тихо. Сделал еще несколько шагов и опять прислушался. После чего, прижавшись к стене, начал пробираться вглубь. В руке он сжимал пистолет — нападения он ждал каждую секунду.

Сергей лихорадочно прикидывал шансы. Сколько их? В машине могло поместиться максимум пятеро. Минус Ника, минус убитый водитель, остается трое. А справиться с тремя трудновато. Но вот если их двое или, еще лучше, один… Тогда в этой схватке он имел шанс победить.

Волк, как правило, бросается на человека лишь в двух случаях: когда нет другой добычи или когда он загнан и у него нет другого выхода. Выйти из заброшенного гаража МакМастер не мог — его могли ждать на входе, где он станет легкой мишенью. Но если сделать неожиданный бросок из засады, возможна удача. И тогда, если он одолеет противника, можно будет заняться русской блондинкой, чтобы заполучить заветные бриллианты. Несмотря на опасность, Шон не забывал о камешках, из-за которых здесь оказался. Чтобы их заиметь, нужно применить единственное эффективное оружие — внезапность. Ключом к победе была именно внезапность.

Францев продолжал скользить спиной по шершавой, чуть влажной стене. Неожиданно спина ощутила пустоту. Обернувшись, майор обнаружил вход в помещение, напоминающее склад. Но там было пусто.

Двинувшись дальше по коридору, он обнаружил слева еще один вход — в огромный гараж, о чем говорили штабеля старых автомобильных покрышек вдоль стен. Францев не сразу разглядел лежащую на черных пластиковых мешках Нику, поскольку в помещении царил полумрак. Он присмотрелся — она, она! — и с трудом сдержал желание кинуться к дочери и унести ее отсюда. Но где ее похитители? Они могли затаиться и слева, и справа от входа — там, где входящий не мог их увидеть. В этом случае, если бездумно ринуться напролом, наверняка станешь мишенью. Его оружием в данном случае могло быть только одно — внезапность…

Он набрал воздуха в легкие, влетел в помещение сделал длинный прыжок, совершил кувырок через голову и, моментально встав на ноги, приготовился открыть огонь. Ствол влево, вправо, но… возле входа было пусто. Значит, все-таки ушли?

Он приблизился к дочери, осторожно коснулся ее плеча. Самое страшное было бы, если бы Ника оказалась мертвой. Но она застонала, и Францев тоже застонал — от счастья. Жива! Его захлестнула волна нежности. Не выпуская пистолета из рук, он обнял дочь. На левой ноге, чуть выше лодыжки, он увидел шрам в форме расплывшегося иероглифа — напоминание о той страшной, смертоносной бомбежке.

— Девочка моя, — прошептал он. — Девочка моя…

Внезапно он не столько увидел, сколько кожей ощутил мелькнувшую тень. Из-под груды черных пластиковых мешков гигантской летучей мышью взвился МакМастер и бросился на Францева. Молниеносной реакции майора хватило лишь на то, чтобы выбить из рук нападавшего длинный блестящий клинок. Они сошлись в рукопашной. Когда-то майор считался лучшим единоборцем в своем подразделении, но теперь, пытаясь вырваться из-под тяжелого мускулистого тела, видя перед собой узко посаженные серые глаза, мощную челюсть, чувствуя железную хватку мощных рук, он понял: перед ним равный противник…

Однако он ошибался: ирландец был выше и мощнее его. И если в последние годы у майора не было необходимости применять навыки ближнего боя, то МакМастер беспрерывно и упорно тренировался.

Шон успел заметить, что по телосложению русский ему уступает. Это увеличивало его шансы и прибавляло сил. Русский ударил его коленом в живот, но мощный пресс Шона выдержал удар. Навалившись всем телом, он подмял под себя соперника и, изловчившись, сдавил рукой его горло. Теперь оставалось давить и давить, пока тело не обмякнет.

В предвкушении победы Шон скосил глаза, ища взглядом блондинку, но тут тело под ним внезапно дернулось, и руки врага, внезапно налившиеся силой, сомкнулись на шее МакМастера. Большие пальцы, как стержни, вдавились в две точки слева и справа от кадыка. У Шона потемнело в глазах, хватка ослабла, и сопернику удалось выскользнуть из смертельной петли. Подтянув ноги к груди, тот уперся ступнями в грудь Шона и резко его оттолкнул.

Упав на спину, МакМастер тут же вскочил, шатаясь, как после нокдауна. Привычная холодная расчетливость куда-то исчезла, сменившись слепой яростью. Он шагнул вперед, нанес удар, но тут же получил ответ, заставивший его собраться. Перед ним был профи, подобраться к нему не было возможности, и оставалось одно — прибегнуть к обману. Шон, сделал вид, что устал, что плохо стоит на ногах, чтобы спровоцировать противника на клинч, на ближний бой, в котором — ирландец уже ощутил это — он был сильнее.

Обман удался: схватив подступившего русского за руку, он развернул его спиной к себе и зажал его голову в смертоносный «замок». Противник резко ударил его локтем в живот, но Мак-Мастер был готов к этому и выдержал удар. На несколько секунд они оба застыли, тяжко дыша и готовясь к финалу, который потребует максимальных усилий. Тот, кто будет готов выложиться до конца, — тот и выйдет победителем…

Очнувшаяся Ника расширенными от ужаса глазами смотрела на смертельную схватку. Двое мужчин — враг и друг — бились на ее глазах. Вначале на равных, но в какой-то момент Ника увидела, что враг одерживает верх. Надо помочь! Но как?!

В паре шагов от нее лежал выбитый у МакМастера нож. Ника схватила его за лезвие и умело сжала в руке. В нескольких метрах от себя она видела напрягшийся торс и маленькую плотную голову с волчьими ушами, насаженную на шею — мощную, словно древесный ствол. «В этот ствол и надо бить!» — вспыхнуло в мозгу. После этого Ника уже не думала. Рука сама вспомнила нужное движение — и через мгновение нож, словно снаряд, туго посвистывая желобами для стока крови, полетел в цель, рассекая воздух.

Ирландец спиной почувствовал летящую к нему смерть. Он успел повернуться, но ускользнуть от удара уже не смог. Острое лезвие смачно, с хрустом врезалось в яремную вену, кровь ударила фонтаном. Руки Шона безвольно упали, выпустив противника. Какое-то время он еще стоял, вытаращив глаза на Нику. Потом скривил рот, словно силясь что-то сказать, но из горла сквозь бульканье вырвался лишь какой-то полудетский звук — не то тоненький всхлип, не то щенячий скулеж. Голова Шона поехала вбок, и он тяжело рухнул навзничь; раскинутые руки слабо сжимались и разжимались, словно он что-то пытался схватить в воздухе.

Францев, шатаясь, приблизился к лежащему. Кровь продолжала вырываться наружу пульсациями — сердце еще работало. Но это была уже агония.

— Ну ты даешь, богиня победы… — хрипло проговорил он.

Он повернулся к Нике и испугался: с позеленевшим лицом, она еле стояла на подогнувшихся ногах. Коленки било крупной дрожью — так, что тонкая джинсовая ткань вибрировала, словно от ветра. Сергей кинулся к ней, подхватил под мышки. И тут Нику вырвало. Она опустилась на колени, и ее рвало и рвало, выворачивая нутро наизнанку. Сладковатый запах крови обволакивал, настойчиво лез в ноздри, вызывая все новые и новые приступы рвоты. Нику передергивало от отвращения и ужаса. Она только что убила человека…

Несколько недель назад вместе с теткой Ларой она тащила трупы бандитов к яме. Но тогда она такого не ощущала — возможно, потому, что не убивала их. Тогда все это было как будто понарошку, словно она попала в кадры вестерна с хеппи-эндом.

А сейчас, сотрясаемая приступами рвоты и рыданий, она видела перед собой стекленеющие глаза убитого ею человека: как взгляд, поначалу устремленный прямо на нее, постепенно размывался, уходя куда-то внутрь, словно ища, как бы зацепиться за утекающую жизнь. Предсмертный полудетский всхлип неотступно стоял в ушах…

* * *

Уже который час майор сидел, подперев подбородок, и неотрывно смотрел на Нику. Его девочка, утонув в подушках огромной постели, казалась совсем крошечной. Она спала, но ровное дыхание время от времени сбивалось в прерывистый всхлип, а по бледному личику пробегала тень, замирая горькой старушечьей складкой у еще детского пухлого рта. Сергей смотрел и смотрел, как тогда, в Доме малютки, но сердце сжималось уже не только от нежности и жалости, но и от радости — радости обретения.

«Сергеевна. Сергеевна моя…» — то ли про себя, то ли вслух бормотал он, улыбаясь.

Ника проснулась и, еще не открыв глаз, почуяла запах кофе с корицей. «Как в детстве», — сонно улыбнулась она и села на кровати, с удивлением оглядывая незнакомую комнату. Сквозь увитое плющом окно с террасы пятнами пробивался солнечный свет. Стеклянные створки дверей были распахнуты, виднелись спинка плетеного кресла, край стола. И именно оттуда, вместе с уютным звяканьем посуды, доносился немыслимо вкусный кофейный аромат. Ника свесила вниз не достающие до пола босые ноги — кровать была высокой, огромной — и поискала глазами тапки. Тапок не было. Постепенно просыпаясь, она обнаружила на себе чужую футболку — тоже огромную, явно мужскую. Девушка помотала головой, вытряхивая из нее остатки сна.

— Эй, Сергеевна! Иди завтракать! — раздался знакомый голос.

Сергеевна? Ника огляделась, но рядом никакой Сергеевны не было. Она соскользнула с кровати и босиком прошла на террасу. У столика, где аппетитно дымились две большие тарелки с золотистым омлетом, стоял непривычно домашний Сергей с кофейником в руках:

— Кофе будешь?

Забыв про таинственную Сергеевну, Ника торопливо закивала — она вдруг почувствовала страшный голод. Усевшись за стол, двумя руками придвинула к себе тарелку и ела, ела, не стесняясь своей жадности, а Сергей улыбался — лучисто и солнечно, так, что в углах глаз расцветали букетики веселых морщинок.

— Ешь, ешь, Сергеевна, набирайся силенок!

— А почему Сергеевна?

Ника перестала жевать и подняла на него недоуменный взгляд. Уже второй раз она слышит это имя. А может, даже и не второй — ночью, казалось, тоже кто-то звал: «Сергеевна моя, Сергеевна…» Но то было во сне. Или не во сне?

— Почему Сергеевна? — повторила она вопрос, в упор глядя на Францева.

А тот, помедлив немного, вместо ответа молча положил перед ней фотографию.

Со старой, потертой по краям черно-белой фотокарточки на нее смотрела она сама, Ника. Смеясь, она стояла на песке, а за ее спиной, словно спинки неведомых морских животных, блестели над водой гладкие темные камни.

— Где это я? — наморщила лоб Ника, пытаясь вспомнить, кто ее мог снимать. — Это на Бинтане?

— Это не ты, это Аня, — тихо ответил Францев. И совсем просевшим голосом добавил: — Твоя мама.

— Мама? — неуверенным эхом протянула Ника, осторожно проведя пальцем по затертому краю фото. — Моя… мама?.. — А вы? — Она помолчала, словно собиралась с силами, прежде чем продолжить: — Вы что же?.. Мой папа?.. — Слова медленно проталкивались через слезы, потрясение, невероятность. — А как же я тогда… в Доме малютки?..

— Всё позади, девочка моя, — взволнованно шептал Сергей, нежно поглаживая голову дочери. — Всё позади… Когда я вернулся с вами… — у него опять перехватило горло, — в Москву и похоронил Анюту, командование отправило меня на пару месяцев опять… за границу… Я отвез тебя в Пушкино, как я думал, дней на сорок — пятьдесят. Мы же с Анютой были друг для друга всем: и папой и мамой, и дедом и бабой. Но это отдельная история. А потом, моя девочка… — по его лицу пробежала мученическая гримаса, — я попал в плен.

— В плен? В какой плен?

— В страшный. Много будешь знать — старушкой станешь. Тебе и так довелось пережить…

Ника неожиданно потянулась и прильнула головой к его груди:

— Рассказывай, я твое сердце слушать буду.

Сергей сидел какое-то время не шелохнувшись. В их короткие предыдущие встречи она, заметив его интерес, вела себя с ним отстраненно и сдержанно. А когда Эдик ляпнул, что Францев в нее по фотографии влюбился… И вдруг одним движением она, словно ластиком, стерла всю дистанцию, разделявшую их. Сказала «ты» и сердце начала слушать, и оно поведало, как, появившись в Москве, он тут же сел в машину и погнал в Пушкино.

— Я все узнал: и как тебя забрали, и кто удочерил. Потом несколько раз приходил к вам во двор, когда ты гуляла там с Наташей и… — он запнулся, — с Еленой Николаевной. Я садился на соседнюю скамейку — вы не обращали на меня внимания — и слушал ваши разговоры, видел, как она любит тебя. Помешать этому я не мог и уже не хотел. Но я был спокоен. И когда меня в очередной раз отправили… — он опять не договорил, — я даже во сне не мог видеть, что это разлука на двадцать лет.

Синий вечер окутал туманом старый домик из серого камня, затерявшийся среди невысоких холмов и овечьих пастбищ Котсу-олдса. Мошкара вилась в теплом круге света висячей лампы. На террасе, накрывшись пледом, сидели двое — девушка и мужчина. Сблизив головы, они молчали о чем-то важном. Они сегодня говорили — долго-долго. И еще успеют поговорить обо всем на свете. Потому что теперь они есть друг у друга — отец и дочь. В этом сумрачном мире, в котором так мало места любви, зажегся, подобно лампе, вдруг ожившей в заброшенном доме, еще один огонек надежды.

Эпилог

Эдуард Сергеевич Кузьмин, сорока пяти лет от роду, удачливый бизнесмен, ненавидевший беспокойство и обожавший короткую фразу «No problem!», которую он всегда стремился воплотить в жизнь, сидел в сигарной комнате знаменитого сингапурского Raffles Hotel, потягивая золотистый коньяк «Бисквит».

Это был день его рождения. Можно сказать, полукруглая дата, которую он еще несколько дней назад планировал торжественно отметить в кругу своих приятелей. Он вновь прилетел в свой любимый Сингапур, и на сей раз его неотвязно преследовало танго Вертинского.

В бананово-лимонном Сингапуре, в бури,

Когда поет и плачет океан

И гонит в ослепительной лазури

Птиц дальний караван,

В бананово-лимонном Сингапуре, в бури,

Когда у вас на сердце тишина,

Вы, брови темно-синие нахмурив,

Тоскуете одна…

Эдик тоже тосковал. Но не было у него на сердце тишины.

Конечно, его расстроили многочисленные расспросы партнеров по бизнесу о Нике:

«Где она? Почему же не прилетела? Такая красивая! Настоящая русская — прямо из романов…»

«Видели-то они ее всего раз, — раздраженно размышлял Эдик. — Настоящая русская, из романов… Да что они в этом понимают!» Он даже головой мотнул, так хотелось ему сбросить тяжелые мысли. А ведь он приехал сюда за гармонией.

Он сидел в просторном кресле с подлокотниками и приставным пуфом напротив мерцающего камина. Застекленный камин был очередным технологическим новшеством, которыми владелец отеля очень гордился. И как ни странно, это нисколько не портило викторианский стиль сигарной.

Англоману Эдику здесь все безумно нравилось. Старинная массивная мебель из темного дуба, блестящие полированные каменные скульптуры, мраморные столешницы… Полагалось, чтобы все эти предметы не впитывали запах табака. В этом культовом помещении с приглушенным светом, который создавали торшеры, старомодные настольные лампы, светильники, расположенные на консолях из ценных пород дерева, все должно было способствовать полному расслаблению и неторопливой беседе истинных джентльменов.

Раньше Кузьмин наслаждался этой атмосферой. Он млел от тонкого табачного аромата, запаха древесины испанского кедра, он обожал аксессуары для сигар: катлеры из медицинской стали с алмазным напылением, сигарные пепельницы из дорогих материалов с широкими лунками. Все это успокаивало его прежде. Но не сейчас.

Сверкающей гильотинкой с двумя острыми лезвиями он обрезал любимую никарагуанскую сигару. Затем опустил ее в пузатый бокал с коньяком, подержал несколько мгновений и отправил влажный сладковатый кончик в рот.

Со стен курительной на Эдика взирали портреты и фотографии известных политиков, актеров, писателей, посетивших Raffles Hotel за 120 лет его существования. Старинные гравюры и географические карты придавали этому месту атмосферу элегантности и ощущение вечности. Все взывало к священнодействию и забытью. И здесь, казалось, не оставалось места для жизненной суеты и житейских проблем.

Эдик зажег удлиненную спичку из кипарисовой щепы и поднес ее к сигаре для раскуривания. Спичка, догорая, обожгла его пальцы, и он внезапно обрадовался легальному предлогу произнести на русском языке распространенное ругательство.

Он резко поднялся, едва не опрокинув хьюмидор, грубо, как ветку, переломил сигару, раскрошил ее в пепельнице и вышел, ни на кого не оглядываясь. Ему хотелось немедленно уехать из этого города, в котором совсем недавно ему было бесконечно хорошо.

Выйдя из лифта на свет без очков, на какие-то доли секунды он был ослеплен. Когда глаза адаптировались, на дальнем лежаке он увидел Нику. Она приветливо махнула рукой. У Эдика сбилось дыхание, гулко застучало сердце. Он удержал себя, чтобы не побежать. Но, сделав пару шагов, он понял, что ошибся. Ярко-бирюзовый купальник и яркое солнце создали оптический обман…

— Эдик, — произнесла светловолосая девушка капризным голосом, — я заждалась. А лукни, как круто я загорела! — И она призывно повела ягодицами.

Эдик сел рядом и позвал официанта.

— У меня сегодня день рождения, — буднично сказал он.

Но его не услышали. Девушка на лежаке увлеченно размазывала новую порцию солнцезащитного крема по стройному загорелому телу.

— Эдюля, помажь мне спинку… и не только… А почему мы не едем на Бинтан? Ну, когда? Я же этого достойна… — Манерно растягивая слова и надувая губки, она смотрела на него сквозь огромные очки, придававшие ей сходство со стрекозой.

Эдуард не отвечал. Он уныло смотрел на простирающуюся вдалеке голубоватую гладь океана, за которой — он это хорошо помнил — вздымались из вод Малаккского пролива зеленые холмы острова Бинтан.

Примечания

1

Прекрасная эпоха (фра.)

2

О, огромное вам спасибо! Это было великолепно! Такой приятный вечер! (англ.)

3

Да-да, там очень занятно! (англ.)

4

Ты мне не оставляешь выбора (нем.).

Content

Нина Пушкова
Богиня победы

ПРОЛОГ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Эпилог

Примечания