Эйке Шнайдер

Целитель

* * *

Глава 1

На ветку опустилась сорока, стряхнув с иголок капли воды, прямо за шиворот. Альмод попытался схватить ее плетением — очень хотелось свернуть мерзкой твари шею. Но птица, словно почуяв, взлетела, оттолкнувшись от ветки и снова обдав его холодными каплями.

Он выругался, потер веки. Какого рожна его вообще понесло в этакую рань возвращаться через лес в город? Ну, не выспался. Весна в этом году оказалось невиданно теплой, ночь пахла земляникой и росой, хоть под открытым небом ложись. Не закрыл на ночь дверь землянки, чтобы проветрилась как следует. И ни свет ни заря Альмода поднял дятел.

Пернатый гад, по определению, дурак: в голове, которой регулярно долбят дерево, просто не может быть много ума. Но он сам-то не дятел! И голова большая, вон как болит, а еще болтают, дескать, кость. Так что, спрашивается, мешало ему закрыть дверь, в пару глотков допить вино, чтобы лучше спалось, и рухнуть обратно? Заодно похмелье переспал бы.

Нет, решил, что пора бы и в город вернуться, пока с собаками искать не начали. Как-никак, единственный одаренный целитель на весь городок. Да и вообще единственный одаренный, если не считать двух телохранителей Харальда Хромого, некоронованного короля Мирного. Золотоискатели, что большей частью его населяли — ребята суровые, с соплями и даже сломанной ногой за целителем посылать не будут, если зовут, значит, дело серьезное. Так что лучше не затягивать время, заставляя себя разыскивать. А он и так три дня уже торчал в лесу. Три дня не просыхал.

С того мига, как Харальд Хромой встал посреди трактирного зала, дождался тишины и предложил всем присутствовавшим выпить за здоровье «известного всем нам» и «незаменимого» целителя, «который уже год с нами и, мы надеемся, задержится еще не на один год». Надеялся он, как же. Надеялся на то, что демоны, год назад принесшие Альмода в Мирный, приберут его назад, чтобы и духа не осталось. И все это знали, но от дармовой выпивки не отказывались.

Альмод тоже не стал от нее отказываться. Потом добавил. Потом решил, что видеть не хочет ни одной человеческой рожи, прихватил несколько мехов с вином и отправился в лес. Землянку он выкопал в первый же месяц, как понял, что, пожалуй, останется в Мирном какое-то время. Логово на случай, когда не захочется никого видеть или вдруг понадобится отсидеться. Или нажраться до положения риз, как сейчас, и чтобы никто не лез в собутыльники и не спрашивал, по какому поводу.

Год с того дня, как он объявился в этой дыре, демоны бы ее драли.

Год с того дня, как погибла Тира.

Какого рожна он потащился обратно в город вместо того, чтобы допивать вино? Оставалось же… Искать будут — да кому он нужен, его искать? А и не найдут, покойником больше, покойником меньше, мало, что ли, их, в пьяных драках подохших?

Видел ведь, что тучи низкие, решил, что если дождь и пойдет, не растает, не сахарный. Заодно и голову освежит. Освежил, умник!

Он саданул кулаком по стволу ближайшей осины. С листьев стеной ливанула вода, промочив до костей. Альмод открыл было рот, чтобы помянуть дождь, дятлов, крылатых и двуногих, деревья и собственную глупость, и осекся на полуслове, услышав крик.

Тот полный муки, лишенный разума крик, который издает человек за миг до того, как перестать быть живым.

Он бездумно рванулся на звук. Остановился, не сделав и двух шагов. Какое его, собственно, дело? Ну, нарвался кто-то на медведя — косолапый жил неподалеку, и у них с Альмодом было перемирие, основанное на взаимном уважении. Или просто зверю до сих пор было что жрать, и он не связывался с двуногими. Что бы там ни случилось, помочь уже точно не поможешь. Некому.

Но закричали снова — на этот раз женщина. И столько ярости было в этом крике, что Альмод забыл обо всех доводах разума и помчался туда, на крик, отчаянную ругань в два… нет, в три голоса и…

Гудение пламени. Он остановился, точно влетев в дерево. Не может быть. Двинулся вперед, теперь медленно и осторожно, но тело не слушалось, то и дело порываясь сбиться на бег. Снова застыл, когда ветви поредели, став почти прозрачными.

Ярдах в десяти, посреди поляны на берегу лесного озера бесновалась тусветная тварь. Плотное, переливающееся стеклянным блеском тело, мечущиеся хлысты-щупальца. Совсем рядом с тварью лежал человеческий костяк. Вот, значит, что это был за крик. Трое еще сражались. Двоих он знал.

Не удержат — Альмод понял это сразу, едва глянув на чистильщиков. Спроси его кто, с чего он так решил, пожалуй, ответить бы не смог. Просто знал, чуял тем нутряным чутьем, что не раз выручало его и его отряд. Может быть, по тому, какое лицо было у Хильд, когда с ее рук слетало пламя — она уже сама была уверена, что мертва, и продолжала драться лишь потому, что знала — смерть будет очень, очень болезненной. Может, по тому, как тяжело поднялся клинок в руках Свейна. Похоже, бой шел уже давно, изрядно измотав людей.

Третья… Альмод застыл, на миг забыв, как дышать. Этого не могло быть. Тира мертва. Погибла по наущению человека, которого он девять лет считал другом. Который когда-то спас ему жизнь, а много лет спустя попытался убить.

Эта девчонка никак не могла быть Тирой. Но… Та же пепельная коса до задницы. То же сложение: длинноногая, тонкая, кажется, талию можно обхватить руками, и пальцы сойдутся. Так же обманчиво легко порхал в руках меч-бастард.

Девчонка увернулась от щупальца, срубила его, на миг повернувшись правым боком. Хильд сожгла отлетевшее прежде, чем оно успело сползтись обратно к твари. Альмод медленно выдохнул. Совсем другой профиль, и шрам на всю правую щеку — похоже, от старого ожога. Младше — лет двадцать, наверное. Альмод разозлился на себя — он что, всерьез поверил в чудо? Мертвое — мертво.

Свейн срубил еще одно щупальце, Хильд снова бросила пламя, и в этот миг к ней метнулись сразу три щупа. Огонь безвредно скользнул по ним, увернуться девушка не успела. Как не успели ей помочь остальные. Незнакомая девчонка снесла одно щупальце, но два других ухватили Хильд. Она не крикнула — только засипела прежде, чем сдавившее горло щупальце оторвало голову. Тварь утянула в себя тело, чтобы через два удара сердца выбросить обратно голые кости. И меч из небесного железа, только таким и можно их рубить.

Альмод подумал: дурак, ой, дурак, куда же он лезет, узнают ведь и загонят, едва только битва закончится. И вообще, надо со всех ног лететь в Мирный предупреждать людей. Черных облаков перехода не было видно, значит, помощь задерживается. С каждым сожранным — зверем ли, человеком ли — тусветные твари становились сильнее, и одному Творцу ведомо, сколько сил наберет эта прежде, чем подойдут новые отряды. Но вместо того, чтобы бежать, он вылетел на поляну, швырнув огонь в очередное отлетевшее щупальце.

— Заговоренный? — вытаращился на него Свейн. — Ты же…

Договорить не успел, бестолочь, смотреть надо было на тварь, а не на внезапно воскресшего — как он считал — бывшего командира чистильщиков. Тварь своего не упустила, ухватив Свейна. Он закричал — надрывно, невыносимо. Девчонка срубила пару щупалец. Все, что сделал Альмод — остановил парню сердце, чтобы хоть не заживо сожрали. Еще один костяк лег на выжженную траву. С тремя дымчато-алыми бусинами на запястье. Дорос, значит, Свейн до командира…

— Беги, — выдохнул Альмод. — Подмога сейчас будет.

О гибели командира чистильщики узнают почти мгновенно и высылают еще два отряда. Но переход по мирам не сплести за доли секунды. Которых хватило твари, чтобы одновременно кинуться на Альмода и на девчонку со шрамом. Альмод увернулся — вбитые за десяток лет навыки не подвели. Девчонка, измотанная боем, напуганная смертями друзей, не успела. Одно щупальце ухватило ее за ногу, второе обернулось вокруг ребер и хлестнуло по животу. Она закричала.

Можно было с чистой совестью делать ноги — в одиночку прорыв не удержать и несколько минут. Нужно было делать ноги — в новых отрядах наверняка будут те, кто его помнит, а значит, придется бежать только в том, что на себе, как уже было год назад. Но он перекатился, уходя от очередного хлыста, подхватил с земли меч. Исчезли перевившие весь мир плетения — небесное железо погасило дар. Альмод взвился, перерубив щупальце, что сдавило девчонке грудь. Отмахнулся мечом от еще одного. Девчонку поволокло к твари. Крик не смолкал.

Альмод снова метнулся, отрубая щупальце, что держало ногу. Ударил пламенем, прямо по живому, завоняло паленым мясом. Плетением отшвырнул искалеченное тело к краю поляны — церемониться было некогда, потому что тварь, упустив одну жертву, всерьез взялась за другую — Альмод метался по поляне, точно по горящим углям, ни на миг не останавливаясь. Какого рожна он вообще в это влез, дурень похмельный?

У самого озера начало собираться черное облако перехода. Вот теперь точно пора убираться, и чем быстрее, тем лучше. Осталось одно. Он рыбкой сиганул над самой землей — щупальца метнулись в дюйме над головой. Приземлившись, подхватил кожаный шнур с тремя бусинами с останков Свейна, — изъеденные связки не держали кости руки, и они рассыпались. И рванул к краю поляны, где уже не шевелилась девчонка. Плетением затащил ее в кусты, чтобы не увидели явившиеся чистильщики. Хотя им явно пока не до того.

Где-то там за спиной бесновалась тварь, коротко и четко отдавал приказы командир, ревело пламя. Альмод не обращал на них внимания.

Обычно тусветные твари походят на рой, собранный из стеклянных бусин. Попав на тело — хоть человека, хоть зверя — они стремительно жрут, и, набравшись сил, стекаются в единое существо, которое хватает все живое, до чего может дотянуться. Три четверти века назад твари превратили столицу и окрестности в стеклянную пустыню, где до сих пор не было даже пауков. Десять лет назад сожрали Озерное: Альмод видел, что осталось от городка, и это долго снилось ему в кошмарах. Отчасти потому, что он был одним из тех, кто не удержал тот прорыв. Единственным, кому удалось выжить.

Но хуже всего, что даже несколько «капель», попав в живое тело, уходили глубоко в плоть, и насытившись, начинали делиться. Вроде бы нечасто — примерно раз в полминуты. Через две минуты — восемь. Через пять — больше тысячи.

С того мига, как щупальце ухватило девчонку и до того, как Альмод рухнул на колени рядом с ней, убравшись с глаз чистильщиков, прошло не больше сотни ударов сердца — когда речь идет о жизни и смерти, время становится удивительно медленным. Но и тварь ей досталась не одна. Большую часть удалось спалить прежде, чем они ушли в тело — хотя это и стоило несчастной глубоких ожогов. Но не все твари сдохли, далеко не все, и сейчас они жрали ее изнутри.

Девушка уже не кричала — не хватало ни сил, ни дыхания. Только часто-часто ходили ребра, точно у уставшей собаки, да зрачки от боли стали огромными, оставив от радужки лишь тонкий серый ободок.

Альмод работал лихорадочно быстро, давненько ему не приходилось плести в полную силу. Да и практиковаться именно в этом плетении тоже особо не доводилось — новое оно было, авторское, придуманное одним башковитым пацаном. Любая жизнь — хрупкий баланс созидания и разрушения, если сместить его в сторону разрушения, наступает смерть.

Беда была в том, что плетению все равно, кого убивать — тварей ли, человека ли. «Бусины» и без того превратили легкие девчонки в решето, задели сердечную сорочку, чудом не зацепив само сердце, и добавлять не стоило. По сравнению с этим полоса проглядывающих ребер, обглоданная до кости голень и ожоги — сущая ерунда. Мясо нарастет, если жива останется.

Наверное, надо было просто остановить ей сердце. Альмод никогда не был излишне жалостлив: убежать от смерти не удалось почти никому. Даже если к тому моменту, как он вычистит всех тварей, девчонка не отправится к Творцу, вероятность вытащить ее будет совсем невелика. Здорово он сглупил. И чего ради? Неужели только потому, что она на миг напомнила ему Тиру? Или ради другой девчонки, которой твари точно так же прогрызли грудь, и она неделю выкашливала омертвевшие легкие, а ему самому только и оставалось, как беспомощно наблюдать?

Дурень сентиментальный. Стареет, что ли?

За спиной снова закричали — похоже, тварь достала еще кого-то.

— Гейр, помоги ему! — раздался напряженный голос… чей же? Магни. Старый приятель, один из немногих, кто протянул в ордене дольше пяти лет. А второй командир, значит, Гейр. Неплохой целитель. Если тому или той, кого зацепила тварь, вообще можно помочь, Гейр его вытащит. Альмод перестал об этом думать, у Гейра свои заботы, у него свои. Лицо девчонки стало серым, нос заострился, губы посинели. Стоило поторопиться. Так, с тварями покончено. Срастить перебитый бронх. Восстановить хотя бы одно легкое, чтобы было чем дышать, на второе все равно сейчас сил не хватит. И в печени дыра, кровит, мать ее так и разэтак…

Губу защекотало — из носа потекла кровь. Только этого не хватало. Он стер каплю пальцами, растерев ее, зажег между ними огонек. После того, как его в первый раз поймали, завел привычку нигде не оставлять следов крови. Глупо, ведь в ордене хранился образец. Но привычка въелась в нутро, и сейчас это стоило Альмоду части и без того немногих оставшихся сил. Впрочем, неважно. Все равно надо останавливаться. Если начнет упорствовать, продолжит плести — кровь пойдет горлом, а потом — потеря сознания и смерть. Еще чего не хватало, сдохнуть ради совершенно незнакомой девки.

Так, с чем там еще надо разобраться прямо сейчас? В груди все сосуды собрал. Нога. Чтоб тебя…Альмод прошелся плетением, наскоро соединяя прогрызенную тварями вену. Повезло, что не артерия, уже истекла бы кровью. Или не повезло, как посмотреть.

Что теперь? Оставить ее тут, авось, чистильщики, разобравшись с тварью, хватятся недостающего костяка, станут искать и найдут? А если не найдут? Зря возился, получается? Или, найдя, сообразят, что возился с ней кто-то одаренный, и захотят с этим самым одаренным познакомиться поближе? Нет, оставлять нельзя.

Альмод подхватил девчонку на руки — как ни старался не причинять лишней боли, она все же потеряла сознание. Придется нести к себе. В землянку, показывать девчонку в городе было нельзя. Мигом чистильщики прознают.

За спиной по-прежнему ревел огонь, ругались чистильщики, но дожидаться, чем кончится бой, Альмод не стал. Справятся, с помощью Творца. А и не справятся — один он ничем им не поможет. Тут эту бы живой дотащить, следов не оставив. Впрочем, следопыты из чистильщиков аховые, а он пойдет звериными тропами. Все равно человеческие к его землянке протоптать было некому. Может, и повезет, не найдут. А если совсем повезет — еще и девчонку живой донесет.

Нет, все же он здорово сглупил. Творец с ней, с девчонкой, помрет так помрет, выживет — там и будет думать, во что это ему отольется. Но вот образцы с руки мертвого командира он взял совершенно зря. Капля крови, заключенная в дохлую, обработанную плетением тварь. Тот, у кого она в руках, мог отыскать человека, у которого взяли образец, хоть на краю земли. Командир всегда держал образцы своих бойцов при себе, чтобы можно было легко их найти. И когда тварь добьют и начнут прибирать тела, пропажу обнаружат.

В тот миг это казалось разумным — ведь если оставить образцы чистильщикам, они найдут девчонку по крови, найдут и его самого. Дважды дезертиру — первый раз Альмод пытался бежать из ордена через год как попал туда — была уготована виселица. Но пропавшие образцы тоже взбудоражат чистильщиков. На мародера не спишешь, не найдется такого мародера, что останется жив, столкнувшись с тусветной тварью. И на диких зверей тоже, не валялись тела без присмотра. Значит, будут его искать. Дурак, ой, дурак…

Глава 2

Землянку Альмод выстроил сам. Сам копал землю, сам рубил деревья и тесал их под опорные столбы. Самперекрыл крышу, застелив дерном. Сам прокопал вокруг канавки, чтобы по весне вода ушла по ним, не залив его логово. А вот тащить из города доски для мебели пришлось с помощником — городским дурачком, глухонемым.

Работать руками Альмода научил отец в те дни, когда он возвращался из университета домой на каникулы. Отцу пришлось много повоевать: и защищать границы, и участвовать в междуусобицах, когда умер прежний король, и на престол сел вовсе не нынешний, прозванный Разумником, а старший принц. Альмод поначалу кривился — не дело благородному руки трудить.

Начал отец с того, что отвесил ему затрещину. Рука у родителя была тяжелая, дурь всякую из головы выбивала мигом.

Впрочем, он потрудился и объяснить. Дескать, представь, что застрял ты со своим отрядом где-то, куда ворон костей не заносил. Война — дело неспешное, умирать никому не хочется, так что стоять вы можете и неделю, и месяц, а то и полгода. И что ты будешь делать? Сидеть в шатре, то промокшим под дождем, то холодном, то жарком, хлюпать носом и наблюдать, как опускаются твои люди, тоже уставшие от вечной неустроенности? Или велишь им взяться за лопаты и топоры, чтобы через пару дней у тебя и твоего копья было удобное, теплое и сухое жилье?

Альмод попытался было заявить, что не самому же топором махать, едва не схлопотал очередную затрещину и услышал, что человек, не умеющий сделать как следует, не сможет ни приказов путных отдать, ни понять, правильно ли их выполняют. Так что вот тебе лопата — вперед. Тогда он повиновался, но долго ругался про себя. Ему, одаренному, титул было не унаследовать, хоть отец и усыновил бастарда по всем правилам еще до того, как проявился дар. И отрядом едва ли доведется командовать.

Титул Альмоду так и не достался, а вот отрядом командовать довелось. Не таким большим, как копье — тройкой чистильщиков. В ордене его прозвали Заговоренным — при том, что половина чистильщиков не переживала двух лет от посвящения, он проходил десять, девять из них — командиром. Пока его не предал старый друг, возжелавший места Первого, главы ордена.

Наверное, Альмод должен быть ему благодарным. Если бы тогда все не пошло кувырком, ему не удалось бы вырваться от чистильщиков.

Альмод убил бывшего друга ножом в спину.

Он убил бы его снова. За то, что очутился в Мирном гол как сокол, лишь в том, что на себе, с одним ножом, даже без путного меча. За Тиру. За то, что в ордене его самого до сих пор считали свихнувшимся убийцей, поплатившимся за свои злодеяния. Впрочем, этим он был обязан не только старому другу, но и тому самому башковитому пацану, что придумал плетение, позволяющее спасти человека от тварей, проникших в тело. Мог бы попросить приятеля, возвращавшегося в орден, рассказать хотя бы часть правды, но парни предпочли подтвердить чужую ложь. Боялись, что правде никто не поверит. Не то чтобы Альмода хоть немного беспокоило мнение бывших соратников. Кто его хорошо знал, тот все равно не поверит, а на глупцов ему всегда было плевать. Но где-то глубоко в душе до сих пор сидела горечь.

Он отогнал непрошеные воспоминания, занес девчонку в землянку. Внутри пахло хвоей — как раз накануне он застелил пол свежим лапником. В углу у входа — очаг, с волоконным оконцем над ним, чтобы уходил дым. У стены, в дальнем от очага углу — лежанка, у противоположной — стол, над ним — полка с посудой и всякими мелочами, рядом сундук, он же лавка. А больше ему ничего и не надо.

Одному тут было удобно, вдвоем, пожалуй, окажется тесновато, но если дождь закончится и после погода постоит, можно и в самом деле заночевать в лесу рядом с землянкой. А нет — Альмод и на полу умостится, невелика беда.

Он зажег светлячок, уложил девушку на лежанку. Успел испугаться, коснувшись ледяной кисти, и еще сильнее — когда не сразу удалось нащупать жилку на шее. Пульс под пальцами едва ощущался, даром что сердце стремительно колотилось. Плохо, очень плохо. Альмод поймал его ритм, заставил биться чуть медленней, чтобы успевало наполняться и гнать кровь по жилам.

Девчонка едва слышно застонала, распахнула глаза, уставившись безразличным взглядом в потолок. Вот так-то лучше. Альмод собрал ошметки второго легкого, чтобы начинало восстанавливаться. Потом придется доделывать, но не сегодня. Сегодня еще ожоги. Хотя бы самые глубокие.

Альмод расстегнул на девчонке перевязь, взял ее нож и начал срезать одежду, все равно она уже не годилась даже на ветошь. В безразличном взгляде раненой промелькнуло что-то, похожее на страх. Она потянулась к нитям, но плетение рассыпалось, не успев сложиться. Девчонка дернулась — едва ли от боли, в сравнении с теми ранами, что оставила тварь, и ожогами, сорвавшееся плетение было не страшнее комариного укуса. Опять безуспешно потянулась к нитям, из носа по щеке потекла кровь. Рука слабо дернулась к бедру — туда, где должен был быть нож. Не дотянулась, пальцы вцепились в овчину, застилавшую лежанку. Снова дернулась, медленно и слабо, хотя самой, наверное, казалось, что быстро. Ухватила пустоту — и в глазах появился самый настоящий ужас.

До Альмода, наконец, дошло.

— Я не собираюсь тебя е… — Он проглотил грубое словцо, совсем одичал, — насиловать.

За кого она его вообще принимает? Кем нужно быть, чтобы помыслить о соитии с беспомощным изуродованным телом, в ранах, ожоговых струпьях и сукровице?

С другой стороны, что она могла подумать, обнаружив рядом высокого широкоплечего мужика, который рвет с нее одежду? Что эта небритая похмельная морда — целитель? Что лоскуты ткани, прилипшие к ожогам, вовсе не ускоряют их заживление?

Девчонка не поверила, одной рукой попыталась перехватить его запястье, второй — прикрыть грудь. Очень неплохую, между прочим, в других обстоятельствах он бы, пожалуй, посмотрел… Альмод мысленно выругался. Нашел время! А вот незачем было год от женщин нос воротить. Сейчас бы не думал о чем попало, точно отрок, впервые титьку увидевший. Даром что сам вот-вот свалится, исцеляющие плетения нещадно тянули силы, причем не только из целителя, но и из исцеляемого.

Ни оттолкнуть, ни прикрыться у нее, само собой, не вышло. Рука, ухватившая его, по-прежнему казалась ледяной, а это значит, что сердце не справляется.

— Ожоги, — сказал Альмод. — Раны. Сейчас меня интересуют только они. На сиськи за свою жизнь я нагляделся предостаточно, так что не дури.

Губы девушки дрогнули, ему пришлось склониться к самому лицу, чтобы расслышать:

— Нож… верни.

Альмод усмехнулся. Положил рядом с ее рукой нож. Синие пальцы сомкнулись на рукояти. Беспокоиться по этому поводу Альмод не собирался. Сейчас у девчонки не хватило бы сил даже комара прихопнуть. И все же ее отчаянное упорство подкупало. Одной… да что там, обеими ногами на том свете, а все брыкается.

— Исподнее тоже придется срезать, уж извини, — сказал он. — Вот здесь, — он взял ее руку, положил рядом со следом от щупальца — покрытой струпьями и сочащейся сукровицей полосой, что наискось пересекала живот, спускаясь к тазу. Прожрать до кишок тварь не успела, Альмод срубил ее и тут же сжег, в нижней части раны дойдя огнем почти до кости.

Девчонка попыталась себя ощупать, он удержал ее за миг до того, как пальцы влезут в саму рану. Не то чтобы она могла сделать хуже, куда уж хуже-то, но щупать свежий ожог — удовольствие небольшое. Она дернулась, Альмод выпустил ее руку прежде, чем поднялась вторая, все еще сжимавшая нож.

— Покажи, — прошелестела девушка, пытаясь поднять голову.

Альмод осторожно подсунул руку под плечи — девчонка вскрикнула, — помогая приподняться. Она глянула на себя, зажмурилась на миг. Обмякла, опустив веки. Альмод уложил ее обратно.

— Спасибо…

— Потом скажешь. Когда выкарабкаешься.

Если выкарабкается. Хотя если она будет цепляться за жизнь так же отчаянно, как только что тянулась к оружию — справится.

Уголки губ дернулись, пытаясь сложиться в ухмылку. Улыбка у нее была неровной — сказывался шрам во всю щеку. Старый, похоже, обожглась совсем маленькой, до того, как проявился дар. Когда попала в университет, было поздно что-то предпринимать. Еще один шрам вздергивал конец левой брови. Этот был относительно свежим, от школярского поединка, скорее всего. Явно специально не стала сводить.

Наверное, когда она была здорова, эта кривая улыбка в сочетании с вечно поднятой бровью придавала ей невероятно ехидный вид. Но сейчас, на сером лице с синими губами… Смотреть на это оказалось неожиданно больно. Альмод в который раз выругался про себя — еще немного, и над уличными котятами рыдать начнет. Совсем плох стал. От усталости, что ли. Он шмыгнул носом, ругнулся уже вслух. Закашлялся, сплюнул в очаг кровь. Потом сожжет, вместе с тем, что осталось от одежды девчонки.

— Пока все, — сказал он.

На самом деле далеко не все, он затянул лишь самые глубокие ожоги да наметил восстановление сожранных мышц, пока не поздно, иначе потом не нарастут. Но еще работать и работать. Самое паршивое в обширных ожогах — не боль, и даже не само повреждение, а то, что сожженные ткани превращаются в яд, который всасывается в кровь и отравляет тело. Так что затягивать исцеление не стоило. Но для этого нужно хоть немного отдышаться.

Светлячок мигнул и погас, оставив их в полной темноте. Альмод вздохнул — сил ругаться уже не было. Пошатываясь, добрался до двери, благо, всего три шага. Высунулся под дождь, почти его не чувствуя, хотя в голове немного просветлело. О, надо ведь и самому переодеться… если сил хватит. Преодоление четырех шагов до сундука сейчас казалось подвигом, равным пешему путешествию до столицы, на которые обычно уходило три месяца.

Он в несколько приемов, точно глубокий старик, поднял крышку сундука, достал оттуда одеяло из волчьих шкур — благодарность охотника, которому Альмод спас ногу. Укрыл девчонку.

— Спи пока. Отдышусь немного, продолжим.

Она едва заметно кивнула. Но вместо того, чтобы закрыть глаза, спросила:

— Где остальные?

А то она сама не видела. Вылетело из головы после того, как едва не сожрали? Не хочет верить?

— Пусть Творец примет их души.

— Не мой… отряд, пусть Творец… — она осеклась, длинно и неровно вздохнув. — Подмога…

— Понятия не имею, — соврал Альмод. — Не до них, слишком занят был.

— Драпал? — ухмыльнулась она.

— Именно. — Он дернул щекой, отворачиваясь.

Снова сунулся в сундук за сухой одеждой. Драпал. С ней на руках. А должен был, видимо, доблестно сложить голову. Или покорно сдаться.

А, собственно, какого рожна он ищет себе оправдания? Он отдал ордену десять лет и больше ничего им не должен. От чистильщиков не уходят — но ему удалось, и каяться в этом Альмод не намеревался.

За спиной зашебуршало. Он оглянулся — девчонка пыталась сесть. Само собой, безуспешно.

— Если… — Она откинулась на спину, тяжело дыша. На лбу проступили бисеринки пота. — мертвы… Тварь… город… — Она опять попыталась подняться. — Предупредить.

— Если чистильщики мертвы, предупреждать поздно.

Альмод совершенно потерял счет времени, пока с ней возился, но от поляны, где появилась тварь, до его логова было не меньше получаса хорошим шагом. Значит, прошло куда больше часа. Сколько мог длиться прорыв, не знал никто. Может, закрылся, едва Альмонд ушел оттуда, и тогда чистильщикам оставалось только прикончить тварь. Может, до сих пор открыт, и, значит, шансы выжить у них невелики: добив чистильщиков, тварь двинется к городу, сжирая все на своем пути и становясь сильнее с каждым оставленным костяком. Если все чистильщики мертвы, то она уже туда движется, и догонять действительно поздно.

Но будь он проклят, если пойдет проверять. Он сейчас до родника, что в сотне ярдов отсюда, не доберется, не споткнувшись по дороге. Не прошел бы посвящение чистильщиков, раскрывающее истинные возможности тела и разума, сдох бы уже с полчаса как, вытянув в исцеляющие плетения все силы. Досуха. Впрочем, если чистильщики действительно мертвы, до города прежде твари он не успел бы, даже если бы был полон сил. Альмод пожал плечами.

— Все в руках Творца. Мы можем разве что молиться.

— Ссс…волочь. Сама… пойду.

— Вперед, — фыркнул он. — Не держу.

Отвернулся, стягивая рубаху. Вылезать переодеваться под дождь он не собирался. Эка невидаль, голый мужик в шрамах, можно подумать, она к своим — двадцати? — ничего подобного не видывала. А не видела, так отвернется. Не до стыдливости, тут в штанах бы не запутаться да не свалиться, прилетев лбом в косяк, или, того хуже, в камни очага.

За спиной всхлипнули. Альмод обернулся. Девчонка сбросила одеяло и пыталась сползти с лежанки — у нее получилось только сдвинуться на пару дюймов. И плакала.

Он вздохнул. Наклонился за одеялом — чтобы выпрямиться, пришлось опереться на лежак. Произнес так мягко, как только мог:

— Думаю, все хорошо, и твои соратники живы. Но даже если я ошибаюсь… прости, но добраться до города прежде твари я не успею. Никто не успеет.

Он снова укрыл ее одеялом. Не будь она чистильщицей, усыпил бы, и вся недолга. Ему самому безумно хотелось свернуться калачиком на сундуке и провалиться в темноту. Только все-таки переодеть промокшие под дождем штаны. И развести очаг, спалив то, что осталось от одежды девчонки, и заодно кровавый плевок. И образцы… совсем он ума лишился с устатку: чтобы сжечь образцы, пламя должно быть ярко-желтым, такого без плетений не получить, а плести он неспособен.

— Ты сражался… Так почему сейчас?..

— Дурак, вот и влез, — буркнул Альмод. Сунулся в ворот свежей рубахи. Будь проклято женское любопытство. Языком еле шевелит, а туда же, почему да зачем. — А сейчас от меня и вовсе толку, сама посуди… — Он зажег светлячок, тот снова мигнул и погас. — Умеешь молиться — молись. Хотя лучше просто поспать. Нам обоим понадобится много сил.

— Свейн назвал тебя заговоренным.

Альмод пожал плечами. Снова отвернувшись, начал стягивать штаны.

— Что… — Она осеклась.

— Не хочу спать в мокром.

Переодевшись, он повесил одежду сушиться у очага, снова подумал, что надо бы огонь разжечь, но кресала и трута он не держал с тех пор, как проявился дар. Поди, сейчас и не вспомнит, что с ними делать. Ладно. Потом. Все потом.

— Ты сможешь уснуть, не зная, что с тварью?

Отвечать Альмод не стал, смысл отвечать на глупые вопросы. Он — сможет. Сейчас он уснул бы и на ступенях собственной виселицы, так вымотался. Да и вообще, смысл изводить себя страхом и сожалениями, когда ничего не можешь изменить?

— А если тварь двинется не в город, а в лес?

— Тогда мы умрем.

— И тебе все равно?

Он закрыл дверь, добрался на ощупь до сундука.

— Я — Нел, — прошелестело из темноты. А ты?

Он помедлил.

— Альмод.

— Свейн назвал тебя заговоренным, — повторила Нел. — Альмод Заговоренный. Командир, который проходил десять лет. Прежде чем сошел с ума и убил Первого.

Альмод скрипнул зубами, помянув недобрым словом пацана. Точнее, двух пацанов.

— Почему ты молчишь? — настаивала она.

Потому что не намерен ни объясняться, ни оправдываться. Ни сожалеть о том, что влез совершенно не в свое дело. Но едва девчонка встанет на ноги, нужно будет уходить из Мирного. Может, оно и к лучшему. Засиделся.

Разбудил его стук в дверь. Колотили так, будто имели право вытащить его из кровати и уволочь… неважно, куда. Парни Харальда? Больше ни у кого столько наглости нет. Но откуда бы узнали? Альмод никому не рассказывал о своем логове. Даже когда строил, не просто так взял в помощники городского дурачка. Глухонемой не разболтает, даже если захочет, мычанием много не разболтаешь. Показать, конечно, мог, но до сих пор тайну хранил. Хотя сейчас могли и заставить, конечно.

Когда Альмод только появился в Мирном и заявил о себе как о целителе — надо же было что-то есть, — Харальд попытался нанять его на жалование. Хромой все время боялся, что его отравят, даже завел мальчишку, пробовавшего всю еду. Думал, на ребенка яд подействует быстрее, быстрее понятно будет. И хотел бы держать при себе целителя.

Альмод отказался, не выбирая выражения. Вовсе не потому, что исцеляющие плетения не слишком хорошо справлялись с ядами. И не потому, что предложенное жалование было смешным даже по меркам пацана, только-только получившего перстень полноправного одаренного. Он не собирался ни от кого зависеть.

Харальд отказа не понял, и как-то вечером в дом — тогда он снимал угол у мужика, который не смог мыть золото после того, как его покалечил волк — заявились два телохранителя Хромого. Объяснить непонятливому, что не на того он пасть разинул.

Объяснение вышло коротким. Альмод даже за меч браться не стал, обошелся кочергой, да плетениями, само собой. Второй раз Харальд пытаться не стал. Парни его зыркали злобно, но не лезли. Так что случилось сейчас? Или это не они?

Стук повторился. Сдвинулся засов — кто-то подцепил его плетением. Альмод выругался, распахнул дверь. Поднырнул под низкую притолоку, сощурившись против света.

И оказался лицом к лицу с Гейром.

Глава 3

За спиной чистильщика маячил деревенский дурачок, смотрел в пространство пустым взглядом. Значит, подчинили разум.

— Ты! — выдохнул Гейр.

Ответить Альмод не успел. Порвал плетения, едва не размазавшие его о дверь. Гейр зашипел сквозь зубы. Швырнул язык пламени, Альмод увернулся от огня. Дурачок отмер, рванул прочь, но было не до него.

— Убийца! — рыкнул Гейр.

Альмод попытался отбросить его плетением, но тот тоже не первый день на свете жил. Разорванные нити отозвались головной болью, точно шило в висок загнали.

— Я не убивал Первого! — крикнул он, надеясь на то, что Гейр всегда был разумным парнем.

— Ага, — ощерился тот. — И Ульвара тоже.

— Нет. Его убил.

Дернула Альмода нелегкая открыть дверь, не взяв оружие.

— Вот за это и умрешь.

— Что там? — послышалось из землянки. — Кто? Гейр?

Твою мать, как же не вовремя!

Гейр потянул из ножен меч. Альмод выругался. Поднырнул под клинок, уходя в сторону и разворачиваясь. Ухватил запястье гостя, дернул, выламывая. Подхватил выпавший из руки меч, отступил на шаг и рубанул по загривку. Он и так слишком долго пытался его не убивать.

Нел в землянке закричала — отчаянно, безнадежно. Ну да, в открытую дверь с лежанки было видно все. Чтоб тебя… Додумывать Альмод не стал — некогда. Со всех ног рванул за дурачком. Мчался тот отчаянно, здорово, видать, напугался. И орал во все горло. Не орал бы — ушел, поди найди его в глухом лесу. А так Альмод все же его догнал. Не останавливаясь, собрал воздух под ногами беглеца в густой студень. Дурачок споткнулся, замахал руками, пытаясь удержаться, и, вместо того, чтобы упасть вперед, завалился в сторону. Виском в сосновый ствол.

Когда Альмод, тяжело дыша, остановился над ним, сделать уже ничего было нельзя.

Он тоскливо выругался. Убивать глухонемого было вовсе незачем — подчинил бы разум да заставил забыть, что случилось. Хотя, наверное, так даже к лучшему, и все же…

Твою ж мать!

Он оперся о сосну, чтобы отдышаться, но через миг вспомнил — и рванул обратно едва ли не быстрее, чем только что летел за дурачком. Гейр стал командиром, еще когда Альмод ходил в ордене. Значит, пророку, что сегодня оставался на бдении, уже известно о его смерти.

Что они станут делать? Прорыв закрыт, иначе бы Гейр не бродил по лесу. Получается, новые отряды не пошлют. На памяти Альмода командир погиб не на прорыве только один раз. Лошади понесли и вывернули весь отряд из повозки. Усыпить их то ли не успели, то ли не сообразили.

Тогда никого ни о чем не оповещали, пока отряд не вернулся— Альмод узнал о случившемся раньше других только потому, что Тира была пророчицей и оказия произошла во время ее бдения. Может быть, и теперь не пошлют людей проверять, но надеяться на это не стоило.

Он вернулся к землянке, в который раз помянул недобрым словом чистильщиков, всех их родичей и нездоровые пристрастия. Трава здесь, под густой тенью сосен, почти не росла, не истоптали. И все же — кровь, тело, валяющийся рядом меч. Хорошо, что никого демоны не принесли.

И тишина, нехорошая такая. Девчонка должна бы рыдать или крыть его последними словами. Сбежала? Едва ли, сил у нее должно было прибавиться за прошедшие… — он глянул на небо — полдня, но не настолько, чтобы удрать. Ожоги, обглоданная до костей нога и опоясывающая рана, выеденная тварью вокруг нижних ребер — такое быстро не пройдет. Но проверять было некогда.

Альмод вернул в ножны меч Гейра, перекинул труп через плечо. Отнес к медвежьей берлоге — хозяин, по счастью, где-то бродил, такой туше прокормиться непросто. Альмод опустил тело лицом вниз, вложил в руку меч. Вроде винить себя не в чем — парень сам нарвался, — и все равно паршиво. Дурень, вот ведь дурень, ну зачем же он…

Сходил за телом дурачка, принес его туда же. Медведь уже вернулся, начал жрать. Альмод усыпил его прежде, чем тот заметил гостя. Едва удержался от соблазна спалить к ядреным демонам все. Вместе с медведем. Не заслуживал Гейр такого, никак не заслуживал. До чего же паршиво все вышло.

А зачем Гейр, собственно, вообще пошел его искать? Кто-то рассказал, что в Мирном есть еще один одаренный, кроме парней Харальда, и Гейр узнал его по описанию? Вряд ли, обычно местные держатся от чистильщиков подальше, и правильно делают. А им самим обычно нет дела до того, что творится в местах, куда их заносит. Заночевали, подлечили раненых, если есть, и ушли.

Раненые! Кого-то из парней тварь зацепила. Могло ли быть, что Гейр, измотанный боем, понял, что самому не справиться, и, услышав, что в городе есть лекарь, решил попросить — потребовать, судя по тому, как настойчиво он ломился — помощи? Да, пожалуй, так и было. Кто ж знал…

По крайней мере, тварь они добили, и городу ничего не грозит. Это хорошо. И больше ничего хорошего в случившемся не было. Дурачок никому не нужен, но Гейра хватятся. Не сразу, когда начнет темнеть. Но ночью искать не пойдут, подождут до утра, а там возьмут проводника. Если повезет — найдут обглоданные тела и успокоятся. С разъяренным медведем даже чистильщику справиться нелегко: зверь раз в пять тяжелее взрослого мужчины, когти у него длиной в палец, и бегает он со скоростью хорошей лошади. Если Гейр обессилел, возясь с раненым, мог и в самом деле не успеть ничего сплести. Повезет — в это поверят.

Но если не повезет, поймут, что дело нечисто и начнут искать. А значит, надо уходить. Забрать из сундука сменную одежду, припасенные деньги, набрать воды, открыть переход и уйти. В прошлый раз и того не было, ничего, выжил. Так куда бы податься?

Куда он, так и разэтак, пойдет, когда у него на руках полумертвая девчонка? Бросить ее одну в землянке — милосердней будет сразу прирезать. Заодно пустив прахом все свои труды после того, как столько провозился. Альмоду захотелось постучать лбом о ближайшую сосну — может, мозги на место встанут. Зачем, зачем он вообще в это влез, герой недоделанный?

Вернуться в город, попросить кого-нибудь позаботиться о Нел? Так Мирный только называется городом: на одном краю чихнут, на другом здоровья желают. Если чистильщикам нужен целитель, значит, об этом уже каждая собака знает. Прямо у ворот возьмут его под белы руки и к чистильщикам сопроводят, где бы они ни остановились. Исключительно из лучших намерений: дескать, и целителю заработок, и чистильщикам услуга, авось, что-то перепадет.

Выслужатся, это точно. Положим, скольким-то Альмод сможет подчинить разум, но не всему же городу!

Покараулить неподалеку, пока не появится кто-то из знакомых? Охотники и золотоискатели не торчат в городе постоянно, ходят туда-сюда. Может, и выгорит. Но препоручить заботу о девчонке пустому, кому-то, у кого нет дара, — все равно, что бросить ее умирать одну. Только не от жажды и голода, а от ран. Такие за один раз не излечишь, плетения нужно регулярно подновлять, иначе рассыплются сами собой. Ожоги — кстати, до конца так и не долеченные — непременно воспалятся. И изъеденное тварями тоже. Пожалуй, смерть от жажды не столь болезненная. Хотя кому и когда довелось сравнить?

А из одаренных в Мирном только он сам да парни Харальда. Альмод святым себя никогда не считал, но с этими и пить за одним столом не стал бы, не то что просить присмотреть за раненой. Это здоровая и среди своих она чистильщица, которую даже самые безрассудные не рискнуть трогать. А сейчас — беспомощная девка, с очень дорогим магистерским перстнем на пальце и еще более дорогим мечом. Сгинула — и поминай, как звали. Разве что на награду от чистильщиков позарятся… Он поразмыслил еще и понял, что совершенно не в силах предсказать, как именно поступят Варди и Стейн, да и сам Харальд.

Да и не вытащат они ее. Альмод до сих пор сам не был уверен, что справится. Столько возни — и все насмарку. Жизнь дороже? Он горько усмехнулся — на собственную жизнь ему было наплевать очень давно. Он должен был умереть одиннадцать лет назад под кнутом, и все, что случилось с тех пор, считал насмешкой Творца. Одно время поверил было, что ему есть ради кого жить, и совершенно зря.

Нет, врать себе — последнее дело. Вовсе не из желания помочь бывшим соратникам он влез в драку с той тварью. И не из человеколюбия тащил с того света девчонку. Просто в те минуты он — впервые за последний год — чувствовал себя живым.

А, значит, никуда он не уйдет.

Он кивнул сам себе. Пусть приходят. И еще посмотрим, кто кого.

И в следующий миг вспомнил, что не закрыл дверь землянки. Не до того было. А в этом лесу кого только не водилось.

Ругнувшись, Альмод спугнув какую-то птаху и побежал. Кажется, за сегодня он набегается больше, чем за весь последний год.

Он успел вовремя — как раз увидел, как в дверь землянки шмыгнула серая тень. Обычно волки охотятся стаей и ночью, но старатели и пастухи поговаривали, что в окрестностях появился одинокий матерый. Альмод, не останавливаясь, заорал во все горло, зверь метнулся обратно. Но вместо того, чтобы сбежать, прыгнул прямо на него, целя в мягкий живот.

Альмод отскочил в сторону, выбросил в волка поток пламени. Промазал, только хвост подпалило. Зверь взвыл, в нос шибанул запах паленой шерсти. Приземлился, но снова припал к земле, готовясь к прыжку. Должен бы убежать. Бешеный? В этот раз Альмод не промахнулся, по земле покатился пылающий комок. Еще одно плетение, останавливающее сердце. Поток воды сверху, не хватало лесного пожара, мало ли, что дождь утром шел.

Шагнув в землянку, Альмод замер на пороге, чувствуя, как развязывается холодный узел в животе. Успел.

Нел тоже обмякла, шумно выдохнув. Кажется, до того она пыталась то ли сбежать, то ли помочь Гейру. Только хватило ее лишь на то, чтобы скатиться с лежанки. Увидев Альмода, дернулась, силясь приподняться на локте. Тщетно.

Альмод кивнул сам себе и выглянул наружу. Скривился — мокрая паленая шерсть воняла еще хуже, чем сухая. Оглядел пятачок у землянки. Удачно вышло, теперь можно объяснить и истоптанную землю, и подпалины. Он прошелся огнем еще в паре мест, где на сухих иголках оставалась кровь. Падаль уберет позднее, пока не до того.

— Ну и куда собралась? — хмыкнул Альмод, вернувшись к Нел.

Она зыркнула зло, сжала губы. Уже не синие, и то хорошо. Снова дернулась и бессильно растянулась на лапнике. Альмод присел рядом.

— И охота было задницу царапать?

Обожженным телом по лапнику. Твою ж…

— Убийца, — прошипела она.

Альмод криво усмехнулся, подхватил ее на руки. Горячая, что печка, все-таки яд от ожогов пошел в кровь.

И едва не схлопотал ножом в шею. Болван расчувствовавшийся. Он успел отбросить девчонку на лежанку. Нел вскрикнула, ударившись, стиснула зубы. Нож не выпустила. Альмод сжал ее запястье, другой рукой выхватил из ослабевших пальцев нож. Всадил со всей дури в дюйме от лица девушки. Она вздрогнула, но взгляд не отвела. Глаза у нее были синие, яркие. Не страх в них плескался сейчас — ненависть. Незамутненная.

— На ноги встанешь — маши ножом, сколько влезет. А пока подумай, кто из-под тебя дерьмо выносить будет, если я сдохну?

— Пошел ты…

Дальнейшая тирада заставила Альмода восхищенно расхохотаться. Интересно, кто ее научил этак заковыристо заворачивать? Девчонка, прикусив губу, потянулась к ножу. Попыталась выдернуть — пальцы соскользнули с рукояти. Альмод не был уверен, что у него самого получится вытащить его из дерева с одного раза, не раскачивая. Но девчонка не сдавалась, потянулась снова. И снова. Вот ведь, упертая.

Альмод прошелся диагностическим плетением. Да, тянуть нельзя. Надо долечивать ожоги, а потом убирать лихорадку. И мышцы собирать. Связался, на свою голову.

— Да уймись ты уже, — рыкнул он, пресекая очередную безуспешную попытку.

— Зря стараешься. Я все равно тебя убь… — Она судорожно втянула воздух сквозь стиснутые зубы, когда тела коснулись плетения. — Первого я не… знала, и Ульвара тоже. Гейр был…

Уж не любовником ли? Впрочем, ему-то что за дело. Гейр сам нарвался. Сам.

— … моим другом. Так что лучше убей, иначе я…

— Сейчас ты убьешь разве что комара, у которого были давние нелады со здоровьем, — фыркнул Альмод. — Так что заткнись и не мешай.

Она отвернулась. Перестала тянуться к ножу, попыталась нащупать край одеяла, завернуться. Не вышло. А каково ей лежать абсолютно голой перед врагом?

— Закончу — найду тебе одежду, — сказал Альмод. Несколько запасных рубах у него было, не жалко. Вот штаны его на ней не удержатся. Впрочем, об этом можно подумать потом. Губу защекотала кровь. Хватит на сегодня. Доживут оба до завтра — продолжит. Еще не хватало встретить тех, кто за ним придет, беспомощным, точно… Нел сейчас.

— Зачем? — прошептала она, когда Альмод приподнял ее, надевая рубаху. — Ты же…

— За мясом, — буркнул он.

Она затихла, часто моргая. Он тоже замолчал. Зажег очаг, в котором лежало то, что осталось от одежды Нел. Бросил туда же образцы, на несколько мгновений добавив пламени жара — полыхнуло желто-белым, пришлось глаза прикрыть. В животе заурчало. Зараза, и поохотиться теперь не сходить. Сам-то перебьется, тем более, что под потолком висело засушенное мясо. А вот девчонку чем кормить?

Это заставило его вспомнить еще кое-что. Обругав себя последними словами, Альмод взял со стола флягу. Жестом показал девушке. Она облизнула потрескавшиеся губы, и видно было, как гордость в ней борется с жаждой. Дожидаться, что победит, Альмод не стал, поднес флягу к ее губам, приподняв голову.

— До ветру не вынести? — поинтересовался Альмод.

Нел мотнула головой.

— Точно? — настаивал он. — Перестань дурить, сейчас я целитель, а ты моя подопечная, только и всего. Тащить сюда из Мирного женщину, чтобы защитить твою стыдливость, я не намерен.

Да и не в чести стыдливость среди чистильщиков. Побродишь месяц-другой там, куда ворон костей не заносил, и станет все равно, кто прикрывает твою задницу, пока под кустом сидишь, лишь бы не отгрызли.

Она снова замотала головой, залившись краской. Альмод вздохнул.

— Сколько ты ходишь с чистильщиками?

— Не твое дело.

— Не мое, — согласился он. — Тогда вернемся к началу. Либо ты сейчас врешь, и это очень глупо. Либо в самом деле не хочешь, и это очень плохо, начинают отказывать почки.

Она пристально посмотрела ему в лицо, пытаясь понять, не издевается ли он.

— И что, в самом деле ручки запачкаешь?

А у самой уже не только щеки, но и уши горели, и шея красными пятнами покрылась. Альмод усмехнулся.

— А что думаешь, целитель с чистенькими руками ходит, одними плетениями обходясь? Здесь ради прострелов да мигреней не зовут. Здесь целитель в крови, гное и дерьме по локоть. И вряд ли ты откроешь мне что-то новое о том, как живет тело и что оно выделяет. Ну?

Она выругалась. Попыталась натянуть на голову одеяло.

— Дура. — Альмод прошелся диагностическим плетением. И в самом деле почки. Пришлось подправлять и тут.

Не ожидая благодарности, он снова выбрался из землянки. Вдохнул вонь паленой шерсти, подумал, что за сегодня исчерпал запас всех известных ругательств. Надо убрать дохлятину. Зарыть, а не сжечь в пепел, чтобы силы на плетения не тратить. Хотя… Стоунов пять мяса. Вот и будет, чем девчонку кормить, пока— если — на ноги не встанет. А что вываривать нужно будет долго, так торопиться некуда.

Когда он разделал тушу, собрались сумерки. Ветел разогнал тучи, унес запах гари, и теперь воздух пах росой и хвоей. Грех торчать в такой вечер в землянке. А развести костер так, чтобы его было незаметно уже в паре ярдов — дело нехитрое.

Он сунулся внутрь за котелком и обнаружил, что девчонка таки вытащила нож из лежанки. После чего силы кончились, и так она и уснула, вцепившись в рукоять. Альмод пощупал ей лоб — жар немного спал. Может, и выкарабкается. Еще раз прошелся плетением, прихватил вместе с котелком плащ и меч. Забрал нож — хватит девчонку провоцировать и самому с огнем играть. Ввернулся на воздух.

Спал он вполглаза: едва ли пропавших пойдут искать ночью, но кто его знает, что чистильщикам втемяшится в голову. Лес жил своей жизнью — шелестели ветки, где-то ухал филин, завыл волк, ему ответил другой. Людей Альмод так и не услышал. Он, впрочем, не обольщался особо: рано или поздно придут.

Но никто никого не искал ни к утру, ни к полудню.

И это начинало всерьез пугать.

Глава 4

Не могли чистильщики не хватиться Гейра. И не могли не пойти искать — не только сами, но и выгнав на поиски местных. Всегда найдутся желающие помочь за звонкую монету.

День стоял солнечный, безветренный, в такие дни звуки разносятся далеко, не то что во время дождя. Люди, вышедшие на поиски пропавших, не крадутся. Шумят изо всех сил, чтобы потерявшийся услышал. Аукают, переговариваются и перекрикиваются. Но как Альмод ни вслушивался в шелест листьев и птичий щебет, лишь раз долетел стук топора, и тот стих.

Что-то было не так, совсем не так. Альмод не знал, что и думать. Да и как тут думать вообще, когда совершенно непонятно, что происходит. В груди прочно засела тревога.

Обычно, чтобы успокоить не вовремя взбесившийся разум, достаточно было утомить тело. Но Альмод не мог сейчас позволить себе уработаться так, чтобы упасть и уснуть, не разбирая, мягкая ли постель. Если за ним все-таки придут… Если, если, если…

Он не сидел на месте, конечно. Наплел и наморозил воды, сложил в кожаный мешок вместе с остатками мяса, зарыл под елкой в глубокой тени, где никогда не бывало солнце, накидал сверху лапника. Прошелся до берлоги, куда бросил трупы, вслушиваясь в подозрительные шорохи и присматриваясь. Тел уже не было, только полосы засохшей крови там, где медведь волок остатки в логово. Сам зверь тоже не показался.

Вернувшись, Альмод натаскал— не наплел, плетения утомляли разум, но не тело — воды. Обычно ему нужно было немного, но сейчас их двое. Перестирал и высушил одежду. Потом возился с Нел: подновлял плетения, кормил. Вырезал ей гребень — просто, чтобы занять руки. Все время, пока работал, сидел на улице под сосной, оглядываясь и прислушиваясь. Никого.

Тревога не отступала, сидела в груди, мешая дышать.

К полудню он понял, что девчонка не умрет: спал жар, перестало колотиться сердце, дыхание стало глубоким и ровным. Большую часть времени Нел спала, как и положено выздоравливающим. Когда Альмод пришел кормить ее второй раз, перевернулась на живот — было видно, что это потребовало немало сил — и отобрала миску с ложкой. Сама, дескать. Он не стал спорить — сама так сама. Что такое полностью зависеть от чужой помощи, он помнил. Мерзкое состояние. Только ему тогда помогали люди, с которыми он пуд соли съел. А Нел — тот, кого она считала врагом.

Иллюзий Альмод не питал — едва оклемавшись, девчонка непременно попытается отомстить. Слишком многое он повидал, чтобы всерьез верить в человеческую благодарность. Пожалуй, это было даже занятно: вытаскивать от престола Творца своего возможного убийцу Альмоду еще не доводилось. Не могло ли быть, что не отпускающая тревога — лишь предчувствие опасности, исходящей от Нел? Он прислушался к себе. Нет. Если враг известен и рядом, все просто. Когда понимаешь, чего ждать, не о чем тревожиться. Тем более, что прямо сейчас она едва ли нападет. После того, как спала лихорадка, наверняка перестали путаться мысли, потому глупить, пытаясь убить человека, от которого пока полностью зависит, она не станет. Может быть, через день-два, когда поймет, что в состоянии о себе позаботиться.

Вечером, входя в землянку, Альмод успел заметить отблеск светлячка. Едва начала отворяться дверь, Нелл его погасила и притворилась спящей. За весь день они едва перемолвились парой слов. Альмода это забавляло, а что думала девчонка, ему плевать. Но хорошо, что к ней вернулась способность плести. Значит, случись что с ним, она сможет подновить исцеляющие плетения. И воду себе добудет, а еды пока полно. Это решило дело.

— Ты умеешь плести проход? — спросил он.

Нел открыла глаза. Качнула головой. Похоже, не врет. Многие командиры не учили младших членов отряда преодолевать огромные расстояния за несколько минут, проходя через иные миры. На взгляд Альмода, это было изрядной глупостью, но каждый управляется со своими людьми так, как считает нужным.

— А подновить исцеляющие плетения сможешь?

Девчонка прикусила губу, поняв, что светлячок не остался незамеченным. На лице отразилось сомнение. Интересно, она всегда настолько плохо скрывает свои чувства, или просто ранена и ослабела?

— Смогу, — наконец, сказала она.

Он кивнул. Плести будет не в полную силу, конечно, но самое главное уже сделано, потому Нел справится. Если так и дальше дело пойдет, дня через два встанет на ноги, еще через день сможет уйти.

— Я оставлю тебе еду и воду. Когда кончится готовое, мясо — зарыто в мешке под елкой, там сверху куча лапника, увидишь. Лигах в двух отсюда на северо-северо восток — Мирный, городишко так себе, но жить можно. Если я не вернусь до того, как встанешь, то буду там… или на том свете, пока не знаю.

Нел озадаченно на него уставилась, но с расспросами не торопилась. Похоже, не такая дура, как показалось поначалу.

— Почтовая станция в Кривом Озере. Это в двадцати пяти лигах к югу отсюда. Карты набросал, на столе. Твое оружие в сундуке, брошь чистильщиков тоже. Все, что есть в землянке — можешь брать.

Будет жив — достанет еще, а покойнику барахло ни к чему. Альмод выложил на стол пару серебряков и полгорсти меди.

— Этого хватит на первое время. Потом разберешься, одаренные нищими не бывают.

— А… ты? — выдавила, наконец, Нел.

— А я пойду в Мирный разбираться, какого рожна Гейра до сих пор не хватились.

Она мигом помрачнела:

— Разве ты не этого хотел?

— Я хотел, чтобы моя голова оставалась на плечах. Ей, знаешь ли, там нравится.

— Ну так радуйся.

Он пожал плечами. Что толку объяснять? Гейр был ее другом, и ничего с этим не поделать. Как ничего не поделать и с тем, что самому Альмоду до сих пор было муторно от того, что случилось. Можно сколько угодно твердить себе, дескать сам нарвался — но мало приятного в том, чтобы убивать человека, с которым ели, смеялись и сражались вместе.

— Твой образец я сжег вместе с остальными.

— Образец? — переспросила она.

— И это не говорили?

Она покачала головой.

— У Гейра, Свейна на руке видела? Вроде браслета, три бусины, как дохлые твари, только красные?

Нел кивнула.

— Это и есть дохлые твари. И кровь. Каждого из отряда. Одна бусина — один образец. Когда у тебя есть чья-то кровь, можно найти человека хоть на краю света. Плетение простейшее.

Он свил нити, показывая, и тут же распустил. Все равно ничьей крови под рукой нет.

— Я думала, это сплетни.

— Нет.

— Твой образец я сжег, так что ты вольна идти, куда глаза глядят.

— Я не предам орден… Я же не ты.

Альмод усмехнулся.

— Твое дело.

Он подхватил с сундука мешок.

— В чем подвох? — спросила она в спину.

Он обернулся. Приподнял бровь.

— Ты — дезертир и убийца. Зачем все это? Возиться со мной, оставлять деньги, вещи… Зная, что я буду тебя искать. В чем подвох? Нравится играть со смертью?

Альмод пожал плечами.

— Может быть, жаль трудов, потраченных до того, как все пошло кувырком.

Девчонка изменилась в лице. Ага. Дошло, наконец, что ей жизнь спасли. Альмод ухмыльнулся.

— Может быть, я не люблю топить котят, а убить тебя сейчас проще, чем утопить котенка. А может быть, меня греет мысль о том, как тебя встретят в ордене, который тебе так дорог. Стоять под плетью не слишком приятно, знаешь ли…

Она резко села.

— Что ты им написал?

Здорово, видать, разозлилась, только что руки поднять не могла.

— Я? Зачем? — Он широко улыбнулся. — Они сделают выводы и без меня. Ты исчезла. Образец исчез, это обнаружили сразу же, как добили тварь и стали хоронить мертвых. До столицы триста лиг, на почтовых лошадей у тебя не хватит денег, моя щедрость не простирается так далеко. Искать оказию, останавливаться для заработка… даже чтобы ограбить путника, нужно время. К тому моменту, как ты доберешься до ставки, соратники, — Альмод хмыкнул, — все будут уверены, что ты дезертировала, а чтобы не нашли, прихватила образцы. Кто там сейчас Первый? Астрид? Она упертая, если уж чего решила, не передумает. Так что… пятьдесят плетей.

Она обессиленно рухнула на овчину.

— Сволочь…

Он пожал плечам и шагнул в лес. Пусть думает что хочет, есть заботы насущней.

На самом деле едва ли Нел обвинят в дезертирстве, если она вернется в орден сама. И если не дура, она это поймет. Но, может быть, передумает возвращаться. Стоило столько возиться, чтобы через месяц-другой девчонка сдохла где-нибудь в другом мире, когда командир не удержит плетение прохода. Или ее все же достанет очередная тварь. Альмод терпеть не мог бессмысленной работы, а при таком раскладе все его труды выходили именно что бессмысленной работой. Впрочем, сам дурак. Зарекался же подбирать бездомных котят.

Мешок с вещами и серебром он закинул в дупло старой березы. Там который год было осиное гнездо, так что вряд ли кто полезет. Насекомые побились о барьер, выплетенный Альмодом, и отвязались.

Переклички поисковиков в лесу по-прежнему не было слышно, зато, когда он подошел к городу, застучали топоры. И не один. Как будто половина Мирного выбралась по дрова на ночь глядя. Совсем они там с ума посходили, что ли?

А потом в нос шибанул запах гари. Альмод озадаченно нахмурился. Для лесных пожаров рано, весна хоть и была теплой, но лес еще не прогрелся до того состояния, что готов полыхнуть от малейшей искры, точно трут. В городе пожар? Поэтому чистильщикам не до поисков пропавшего командира?

Он прибавил шагу, забыв, что нужно быть осторожным. По счастью, ноги помимо разума несли его в обход лесорубов. Что-то в них тоже было неправильным… Нет разговоров, понял Альмод. Разговоров, шуточек-прибауточек, добродушной ругани — всего того, что сопровождает людей, работающих хоть и тяжело, но не в одиночку.

Он вышел на опушку, замер на миг. Частокол стоял, как прежде, но за ним не было видно крыш. И куда-то пропали караульные-ополченцы у ворот. Гарью воняло и вовсе невыносимо. Да что там случилось? Забыв об осторожности, Альмод пролетел ворота едва ли не бегом и застыл, задохнувшись, точно от удара под дых.

Города больше не было. Черные остовы домов, где-то — со скелетами крыш, где-то лишь торчали в небо закопченые трубы печей. Каким-то чудом уцелел трактир, он же постоялый двор, он же бордель — только крыша провалилась, да закоптилась стена. Значит, пожар не отсюда пошел. Альмод огляделся: на дальнем краю города виднелись относительно целые дома. Похоже, огонь начался где-то в центре города.

Он сгреб за грудки ближайшего прохожего, тот не возмутился, смотрел куда-то сквозь Альмода пустым взглядом.

— Что случилось?

— Пожар.

— Вижу, что пожар. Как?

Альмод встряхнул мужика посильнее, тот словно проснулся на миг. Высвободился.

— Под утро загорелось. Говорят, дом Харальда, еле успел с сыном выскочить. А потом — ветер…

Ветер, несущий искры. Деревянный город занялся мгновенно. Альмод выпустил прохожего, огляделся.

Люди. Кое-как одетые, перемазанные сажей, бродили среди развалин, сидели, лежали прямо на земле. Уже не было слышно ни женских причитаний, ни детского плача — впрочем, не так уж много было в Мирном женщин и детей. Старатели, крепкие мужчины, которым не страшен был ни один демон, походили на восставших покойников с пустыми лицами и застывшими взглядами.

Впрочем, кое-где уже не предавались отчаянию — откуда-то из-за трактира донесся грохот, взрыв ругани. Альмод пошел туда. Полдюжины мужчин — таких же закопченных, как остальные, разбирали то, что осталось от дома Харальда. Сам хозяин наблюдал за происходящим с непроницаемым лицом. Рядом стоял его сын, Бранд, парень лет шестнадцати. Сопляк, по меркам одаренных, взрослый уже наследник по меркам пустых. Полуодетый, русые волосы темны от сажи, безумный взгляд не отрывался от дома. Жены Харальда видно не было. Как и телохранителей, Варди и Стейна.

Грохнуло оземь очередное обгорелое бревно, Бранд дернулся, словно собирался сам бежать разбирать развалины. Отец ухватил его за локоть.

— Держи себя в руках.

Тот снова замер, глядя на дом. А когда оттащили еще одно бревно, вырвал локоть и бросился к пепелищу. Перемахнул оставшиеся венцы, не обращая внимания на встревоженные крики рабочих, прошелся, пригнувшись, словно выискивая что-то среди угольев. И взвыл, рухнув на колени.

Оттуда, где стоял Альмод, невозможно было разглядеть хоть что-то в черной свалке. Но Бранд, шатаясь, поднялся, держа на руках нечто, очень отдаленно напоминающее свернувшееся калачиком тело. Отвалилась, глухо стукнув о землю, голова. Парень снова завыл.

Харальд подлетел к нему, с размаху влепив пощечину. Руки парня разжались, уронив труп.

— Держи себя в руках. — рявкнул Харальд. — Добавил, понизив голос, но Альмод расслышал. — Твоя боль — твоя слабость. Не показывай ее, если не хочешь однажды получить прицельный удар.

Бранд сложился на корточки, уронив голову на руки.

— Вставай.

Он посмотрел на отца снизу вверх, на закопченном лице появились светлые дорожки слез.

— И сопли утри.

Парень на миг отвернулся, медленно выпрямился.

— Прости.

— Твою мать не вернешь, — все так же холодно произнес Харальд. — Займись делом. Узнай, кто из наших работников жив, кого придется заменить. Найди, кого послать на окрестные фермы: людям надо что-то есть. Узнай, не надо ли что обожженным… и где, мать его так и разэтак, носит целителя?

Альмод мысленно выругался. Вот, значит, почему Гейра не искали… Хотя чистильщикам-то что до того? Они и так мир спасают, не до погорельцев. Разве что… от догадки смерзлось нутро. Да нет, не могло этого быть. Семеро одаренных, пусть даже и с ранеными. Не стали бы они сидеть и ждать, пока сгорят. Даже если вдруг оказались пьяны в стельку.

Но другого объяснения не было.

Занятый своими мыслями, он не услышал, как кто-то подошел сзади, и подпрыгнул, когда крепко ухватили за локоть. Едва удержал руку, потянувшуюся к ножу.

Варди… или Стейн, для Альмода близнецы были просто телохранителями Харальда, не стоили они того, чтобы их различать. Крепкие светловолосые парни, не дураки подраться и без плетений.

— Явился, мать твою, — сказал то ли Варди, то ли Стейн. — Пойдем.

Альмод выдернул руку.

— Какого…

— Пойдем, — повторил тот. — Ты нужен.

А что с домом Альмода? Точнее тем, где он снимал комнату у старой вдовы? И с ней самой?

— Кому я, нахрен, нужен. К себе сперва схожу.

— Некуда тебе больше идти, — отрезал Стейн. — А нужен ты мне. Варди покалечился.

— Сам не справишься, что ли? — пожал плечами Альмод.

— Мог бы справиться, стал бы тебя просить? — Стейн ощерился. — Или, думаешь, даром прошу? У меня есть чем расплатиться.

Лейв, наставник Альмода, когда-то говорил, что целитель может работать бесплатно только если видит какой-то особенный случай, который может его чему-то научить. Дескать, что даром досталось, то не ценится, и то, о чем поначалу будут умолять как о драгоценном одолжении, через какое-то время будет казаться само собой разумеющимся. Так что нечего развращать людей и подрывать престиж профессии. Альмод этому правилу не то чтобы следовал неукоснительно — просто с тех пор, как он перестал быть чистильщиком и начал зарабатывать целителем, никому и в голову не приходило просить одаренного помочь бесплатно. Но сейчас дело было не в серебре — просто ни Варди, ни Стейн ему не нравились. Сдохнут — туда и дорога.

А ведь, кроме мертвых, в городе должны быть и обожженные. Ох ты ж, мало ему было Нел.

— Засунь себе…

— Господин целитель! — К ним, пыхтя, бежал дородный рыжий детина. — Хвала Творцу, вы здесь!

Рауд, трактирщик, бухнулся на колени.

— Не откажите, господин целитель. Мы собрали, сколько смогли.

Он трясущимися руками полез за пазуху, вынул кошель.

— Всех ко мне снесли, мужики, бабы, дети, все вперемешку. Не откажите…

Альмод кивнул, зашагал к трактиру.

— Я заплачу больше, чем они! — закричал вслед Стейн. — Или хочешь, чтобы я тоже на колени бухнулся?

Да что там такое случилось с его братом, что сам Стейн не справлялся? Ожоги — дело невеликое, сил тянут много, конечно, но и только. Это тебе не тусветная тварь.

— Не хочу, — сказал Альмод. — Когда вдова Руна на коленях умоляла твоего нанимателя не отбирать ее дом за долги, вы смеялись. Я смеяться не буду. Дар у тебя есть, справляйся сам.

— Я не могу его добудиться!

Стейн сдернул с пояса кошель, сунул в руку поднявшемуся было трактирщику.

— Проси его ты.

Тот растерянно замер, переводя взгляд с кошеля то на одного, то на другого одаренного. Альмод порвал плетение, подчиняющее разум, прежде, чем оно свилось полностью. Незачем кому попало знать, что после Посвящения ему нельзя подчинить разум. Как нельзя отвести глаза или усыпить плетением.

— Рауд, пойдем.

— Ты пойдешь к моему брату, — сказал Стейн.

Прежде чем трактирщик опомнился и схватился за меч, Стейн вывернул ему руку, приставив нож к горлу. Рауд дернулся — все-таки трусов среди мужчин Мирного не было — но добился лишь того, что клинок рассек кожу, выпустив кровавые капли.

— Или я его убью, — закончил одаренный. — Ну!

Глава 5

Альмод пожал плечами. Позер. Одаренному не нужна сталь, чтобы убить человека, и Стейн явно хотел привлечь внимание людей на улице. Нельзя сказать, чтобы у него не получилось — кое-кто, забыв про свои беды, уже таращился.

— Да мне плевать, — сказал Альмод, разворачиваясь к трактиру. — Хоть полгорода вырежи.

Двинулся прочь, прислушиваясь, не зашелестят ли за спиной шаги, не засвистит ли воздух от брошенного ножа. Плетения он увидит и так, не глазами.

И снова остановился, услышав хрип.

Стейн оттолкнул трактирщика — тот мешком осел на землю, сквозь прижатые к горлу пальцы струилась кровь — и оскалился:

— Если надо будет, вырежу и полгорода.

Плетением рванул к себе ближайшего — ближайшую, трактирную девку, что застыла рядом, прижав ладонь ко рту. Она пришла с Раудом, но осталась в стороне, нечего шлюхе лезть в мужской разговор.

— Тебе по-прежнему плевать, целитель? — спросил Стейн.

Альмод пожал плечами. Ничему телохранителя Харальда не научила та кочерга. Дураков Альмод не любил, а дураков буйных не выносил вовсе. Плетением выдернул из руки нож — Стейн не успел даже попытаться порвать нити. Отшвырнул в сторону девку. Сгустил воздух вокруг головы Стейна в студень, который не протолкнуть в легкие. Парень задергался, заскреб рукой по горлу. Потянулся разорвать плетения, не сумел. Куда ему, это Гейр мог сражаться почти на равных, а одаренному, не прошедшему посвящение, с чистильщиком тягаться трудно. Да и не были братья особо сильны, просто привыкли, что некому отпор дать.

Альмод бы продержал Стейна так, пока не затихнет, но Рауд был еще жив, и время стремительно уходило. Да и какая, собственно, разница, этот полоумный вряд ли извлечет урок из случившегося. Так что Альмод просто остановил ему сердце. Склонился над трактирщиком, затягивая раны. Ерунда, легко отделался. Несколько дней проваляется пластом, кровопотеря все-таки серьезная, и встанет. Был бы одаренным — поднялся бы через день, а чистильщик и вовсе бы оклемался почти мгновенно.

— Прости, почтенный Рауд, — сказал Альмод, протягивая руку. — Не думал, что до этого дойдет.

Тот пополз, пятясь задом, глядя на Альмода с откровенным ужасом. Он вздохнул, огляделся. Ткнул пальцем в зевак, выделяя трех крепких мужчин:

— Ты и ты, помогите ему подняться и доведите до трактира. Ты — ступай к Харальду и передай, что Стейн доигрался. Захочет с кого спросить — пусть приходит ко мне. Я буду в трактире.

Вздернул за локоть с земли трактирную девку, убедился, что ноги ее держат, и зашагал прочь. Судя по всему, забот у него будет много.

Крики он услышал еще не открыв дверь. Кто-то стонал, кто-то бредил, кто-то орал в голос непотребные ругательства, кто-то просто выл. Обычно в трактире пахло мясом или свежим хлебом, вечером добавлялся запах горящего жира от свечей. Сейчас с порога в нос шибанули вонь немытых тел, горелой плоти и — вроде должен был уже принюхаться — копоти.

Столы сдвинули в сторону, насколько вышло, людей уложили прямо на полу, в два ряда, межу которыми едва можно было пройти. Рауд не соврал: мужчины, женщины вперемешку, полдюжины детей.

Альмод мысленно выругался. Захотелось развернуться и уйти. Он не справится. Просто сил не хватит на всех. Но тут к нему бросилась Хильда, жена Рауда.

— Хвала Творцу, вы все-таки пришли!

— Это все? — спросил Альмод, снова оглядывая людей.

— Еще на заднем дворе. И наверху, в комнатах. Полдюжины. У кого нашлось, чем заплатить, пойдемте к ним…

Альмод покачал головой.

— Погоди. Здоровые где? Много их?

Рауд сказал «мы собрали». Значит, должны быть.

— Тоже на заднем дворе, разогнала пока, чтобы не мешались, некуда их здесь. Девочки наверху, в комнате.

«Девочек» в трактире было четыре.

— Если могут что-то сделать, приказывай. — продолжала Хильд. — В такое время нужно держаться всем вместе.

Альмод потер лоб, мысли путались. Он не в силах помочь всем. С кого начинать? С мужчин, которые смогут отстроить дома, а потом принести городу золото? С женщин, способных родить детей взамен — как бы жестоко это ни звучало — погибших? Тем более, что женщин в Мирном и без того мало… Детей? Начать по очереди от двери, чтобы не мучиться выбором? С тех, кто больше заплатит?

Он мотнул головой, отгоняя желание просто развернуться и уйти. В конце концов, он никому здесь ничем не обязан. Его вообще ничего не держит в Мирном. Если Стейн не солгал, даже своего угла не осталось. Выйти за частокол, выплести проход — и поминай как звали. Будут проклинать? Ему-то что с того? Слова — лишь пустое сотрясение воздуха. Вернуть кошель, и вся недолга.

— Так, — сказал он. — Здоровых мужчин много? И девчонок зови, пусть помогают. Да, еще, пусть отгородят угол какой для женщин. И отправь по городу просить, может, у кого полотно осталось, постелить да укрыть.

На стыдливость ему по-прежнему было плевать, но в Мирном нравы простые, прилюдное обнажение никому не простят.

За спиной скрипнула дверь, Альмод поспешно отступил в сторону, чтобы не ударило. Вошел — втащился, вися на старателе — Рауд, взгляд трактирщика все еще был обращен куда-то внутрь себя, и от Альмода он шарахнулся, обошел по дуге, насколько это возможно. Альмод покачал головой. А вроде тертым калачом казался. Впрочем, может, и придет в себя.

Он плетением взгромоздил столы один на другой, освобождая еще немного места. Этот закуток нужно будет отгородить для женщин. И еще вон тот, но сначала… Он мотнул головой приказывая трем подошедшим мужикам подойти ближе.

— Разнесете по углам, куда я скажу.

И пошел вдоль рядов, останавливаясь возле каждого лишь на миг, нужный для того, чтобы собрать диагностическое плетение. Одних — тех, кто уже близок к агонии — к стене. Отгородить занавесью и дать спокойно уйти. Может, одного-двух тяжелых и можно было бы вытащить, но после этого Альмод обессилеет полностью, как совсем недавно. В другой угол — тех, кто в состоянии подождать. Да, будут выздоравливать долго и трудно, да, останутся жуткие рубцы, возможно, настолько глубокие, что суставы потеряют подвижность, непременно сядет зараза, и придется разбираться еще и с ней, но это будет потом.

И, наконец, те, кем нужно заняться немедленно. На третьей дюжине Альмод сбился со счета и плюнул. Не до того.

Он не стал ничего объяснять, просто тыкал пальцем, кого в какой угол. Хильда тронула его за плечо, напомнив о тех, кто был наверху и рассчитывал за деньги купить особое отношение целителя. Может, в другое время серебро и вправду им помогло бы, сейчас Альмоду было плевать. Наверх, впрочем, он поднялся. Остановил сердце двоим, еще одного просто усыпил, чтобы не буянил, велел приставить девку, чтобы, когда проснется, воды носила да сопли утирала, троих приказал снести вниз, а будут кочевряжиться — пусть подыхают, он не намерен тратить и без того невеликие силы, таскаясь вверх-вниз по лестнице. Приврал, конечно, предел свой Альмод знал очень хорошо, даже среди чистильщиков немного было равных.

Прошелся по заднему двору. Челюсти сжались сами собой, а нутро свернулось в тугой узел. Он не справится. Не хватит ни сил, ни времени. Запретил себе думать об этом.

Потом велел Хильде прогладить полотно на повязки, прокалить над огнем несколько ножей, чтобы вскрыть ожоговые пузыри. Найти кого-то, кто бы натаскал и накипятил воды, тратить на это плетения он не намеревался. Затем послал человека в свой бывший дом, проверить, все ли сгорело. В одном из сундуков, в глиняном сосуде с плотно притертой пробкой, у него лежали бурые кристаллы, что получают перегонкой морских водорослей. Если сосуд не лопнул от жара, ничего им не сделается, а, значит, будет чем обработать ожоги тем, кому не хватит плетений, чтобы не села зараза. Распорядился, кому и что делать — раздевать, обмывать, переворачивать, чтобы не появлялись пролежни — сколько эти люди пролежали здесь, день? — поить. Убедился, что все при деле. И, наконец, занялся делом сам.

Он потерял счет времени и людям, все слились в единое тело, стонущее, покрытое струпьями, истекающее сукровицей. Обложил непотребно Харальда, попытавшегося сперва призвать его к ответу за Стейна, а потом — таки заставить пойти и заняться Варди. Вышвырнул троих мордоворотов, которых тот натравил, выбив дверь спиной первого незваного гостя. Кажется, Харальд попытался вернуться обратно, но Альмоду было не до того, благо, мужчины во главе с сыном Рауда встали в дверном проеме и объяснили хозяину Мирного, что прямо сейчас он не прав.

Несколько раз Альмод выходил во двор, глотнуть воздуха. Постоять в тишине ночи, не слыша криков и стонов. Прислониться к стене — очень хотелось сползти по ней на землю, но нельзя, слишком велик будет соблазн не подниматься вовсе сутки-двое. Закрыть глаза, чтобы не видеть ни ран, ни обращенных на него глаз, ждущих чуда. Не мог он дать им чуда и даже обещать его не мог — он не Творец и не слуга Его, те все обещают чудес, да только редко когда исполняют. А у него были только голова, руки и дар, стремительно истощавшийся.

Когда он вышел на улицу в последний раз, небо уже светлело, хотя солнце еще не поднялось над домами. Город оживал — где-то командовали, разбирая очередной сгоревший дом, где-то квохтали куры, видать, не все сгорели. Проехала телега, груженая тесаными бревнами. Альмод снова закрыл глаза, прислонившись затылком к стене. Полдюжины умерло за ночь. От троих он отказался сразу, трое не дождались его помощи. Умрут и еще.

Проведав, что целитель объявился и никому не отказывает, в трактир потянулись люди. Альмод никого не гнал — не до того, отсылал подождать на задний двор, где работники уже расчистили место, разобрав сгоревший дотла сарай. Ночью поток прекратился, но когда город проснется окончательно, потянутся снова.

Сейчас Альмод постоит еще немного и снова пройдет по заднему двору, так же разделив пострадавших на три группы. Только тех, кто может подождать, придется отправить домой, пообещав когда-нибудь прийти. Обещание свое он исполнит, но для некоторых может быть слишком поздно. Но об этом он подумает потом. Еще полминуты…

Очередные шаги — трое, определил Альмод, не открывая глаз. Не прошли мимо, а остановились.

— Господин целитель, — ахнул знакомый голос. — Что за кошмар тут случился?

Альмод нехотя открыл глаза. А вот и служительница Творца, легка на помине. Впрочем, ничего дурного о преподобной матери Ульрике Альмод сказать не мог, а горожане на нее и вовсе молиться были готовы. Круглолицая, дородная, улыбчивая, она для всех находила доброе слово и благословение.

Рядом с ней озирались по сторонам два незнакомца. Один — пожалуй, на пару лет постарше Альмода, с коротко стрижеными, как у простолюдина, русыми волосами, никак не вязавшимися с чисто выбритым лицом и перстнем одаренного на руке. Взгляд серых глаз — острый, цепкий — смерил с головы до ног, и Альмод почему-то разом вспомнил, что одежду не переменял с прошлого утра, а когда брился, и вовсе забыл. Выругался про себя — нашел о чем думать! Посмотрел на другого сопровождающего.

Парень, ровесник Нел, пожалуй, тоже русый, как и первый, только волосы отливали легкой рыжиной, а глаза — кошачьей зеленью. И тоже с перстнем на пальце, блестящим, еще не подыстершимся, как бывает с украшениями, которые носят не снимая. Да, где-то месяц назад должны были защищаться и в университете Солнечного, и в столичном.

В другое время Альмод бы непременно полюбопытствовал, что занесло в Мирный аж двоих одаренных. Не золотоискателями же решили стать, когда есть дар, золото искать незачем, оно само в руки потечет из чужих кошелей. Но сейчас ему было бы все равно, даже явись сюда все профессора университета Солнечного во главе с господином ректором.

Впрочем, нет, этих бы он нашел, к чему пристроить. Особенно наставника. Хм, а почему бы и нет?

— Я была у умирающего в восьми лигах отсюда… — говорила меж тем Ульрика. — Не знала… Чем могу помочь?

Альмод снова оглядел этих двоих. Поклонился преподобной матери, едва не потеряв равновесие.

— Там, — он мотнул головой в сторону трактира, — есть и мертвые, и умирающие, и те, кому нужно утешение.

Она кивнула.

— А вы… — Альмод посмотрел на старшего. — Как у вас с исцеляющими плетениями?

Младший возмущенно зыркнул, перевел взгляд на старшего. Тот негромко заметил:

— Вообще-то преподобная мать говорила только за себя. Мы просто столкнулись с ней на дороге, и вызвались проводить, потому что было все равно, куда идти.

— Сейчас не время… — начала было Ульрика, но Альмод перебил ее как можно мягче:

— Преподобная мать, не смею указывать вам, что делать, но люди страдают.

Она осенила себя священным знамением и шагнула за дверь. Альмод достал из поясного кармана — как сунул, так и забыл — кошелек, отданный Раудом. Подкинул на ладони.

— Так как у вас с исцеляющими плетениями?

— Ожоги? — поинтересовался старший.

— Ожоги, в том числе дыхательных путей. Отравление дымом. Отравление продуктами распада тканей…

— И зараза, конечно, — завершил первый. — Горело не меньше суток назад, так что уже должна была пойти.

Альмод кивнул. Бросил ему кошелек. Тот заглянул внутрь, усмехнулся — дескать, негусто, но сойдет.

— Вообще-то я боевик, а он подземник, но что сможем — сделаем.

Так вот, что их сюда принесло! Парень может узнавать, что и где скрывает земля. Обычно таких нанимала корона или благородные, в чьих владениях были залежи руды или драгоценностей, начинавшие истощаться. Здесь, в Мирном, его умения особо без надобности: золото несли ручьи, золотые жилы шли почти на поверхности, знай добывай. Вот лет через пять-десять Харальд, наверное, задумался бы…

— И то хорошо. Тот, кто умеет сражаться, умеет и исцелять, иначе долго не протянет. Я Альмод.

— Я — Ивар, а это Эйнар, мой племяш.

На взгляд Альмода, у них не было ничего общего, кроме русых волос. Но об этом можно подумать после, пока у Альмода не было поводов подозревать этих двоих во лжи. А то, что старший казался смутно знакомым…

— Где учился? — спросил он.

— В Солнечном. А что?

Ну, вот и ответ. А в том, что глядя на мужчину, он не может припомнить, как тот выглядел пацаном, ничего удивительного. Каждый год больше сотни выпускников, где уж тут всех упомнишь.

— Я тоже, — сказал Альмод. — Надо было сразу спросить. Лейв на исцеляющие плетения натаскивает здорово, так что не скромничай.

Ивар рассмеялся.

— Нет, я не целитель. Слишком уж людишек не люблю.

— А то я их обожаю, — усмехнулся Альмод. — За этим к преподобной матери.

Он с сожалением отлепился от стены.

— Пойдем, работы много.

Втроем дело пошло лучше. Все меньше становилось тех, кем следовало заняться срочно — увы, не только потому, что остальным успевали помочь. Но все же чаша весов постепенно склонялась в пользу жизни. Кого-то уносили, кого-то уводили родичей, кто-то и вовсе уходил сам. Все больше места становилось в бывшем трактирном зале, нынче превращенном в лечебницу. Альмод даже прикорнул на пару часов — точнее, спать его прогнал Ивар, поймав за локоть после того, как он едва не споткнулся на ровном месте — и перекусить.

Хильда, раз уж повезло сохранить и трактир и работников, упускать прибыль не собиралась. Работники повытаскивали столы прямо на улицу, Хильда вынесла хлеб и пиво, загнав повара ставить тесто для новых хлебов. Альмод, услышав цену, мысленно усмехнулся — похоже, когда первое потрясение прошло, человеколюбие уступило место жадности. Впрочем, когда сам он потребовал еды, об оплате трактирщица даже не заикнулась.

Альмод жевал, не чувствуя вкуса, прихлебывал пиво и прислушивался к разговорам. И чем дольше вслушивался, тем меньше все это ему нравилось.

Люди винили в пожаре чистильщиков. Дескать, Хродрик приютил их у себя, как дорогих гостей, а те перепились и учинили пожал. Да демоны их знают как, от одаренных-то всего можно ожидать. Только полыхнуло под утро именно в гостевых комнатах, да так, что от гостей одни головешки остались. Опять же, демоны знают, видать, настолько пьяны были, что не выбрались. Да где там было выбраться, когда так полыхало. Сам хозяин едва выскочить успел. Сына его уже телохранители вытаскивали — Варди, вон, на голову балка упала…

Так вот почему брат не мог его добудиться, понял Альмод. Ожоги, похоже, залечил, а разум успел погибнуть. Хорошо, что не пошел смотреть, что там. Стейн все равно бы не поверил…

Ну да собаке собачья смерть. И жена Харальда сгорела. Говорят, он ее за руку тащил, а она вырвалась да за золотом бросилась, глупая баба. У мужа ее наверняка того золота припрятано и на приисках, и в столичном доме. Сын вон теперь как убивается, жалко парня. Чего его жалеть, молодой еще, вот зубы и не выросли, а будет такой же волк, как отец, яблоко от яблони… Да не так уж Харальд и плох, послал по округе скупать еду и обещал бесплатно раздавать. Не то что Рауд.

Но правду люди говорят, что от одаренных надо держаться подальше, а от чистильщиков — особенно. Сколько бед от них, они тех, что без дара, и вовсе за людей не держат… Говоривший осекся, покосившись на Альмода. Тот широко улыбнулся. Мужик побелел и вылетел из-за стола, бросив недоеденное. Остальные наперебой начали заверять, что про господина целителя никто вовсе дурного не думает…

Альмод не стал обращать на них внимания. Как он ни крутил в голове случившееся, укладываться оно отказывалось. Чтобы все десять… девять человек были настолько неумеренны во хмелю, что не только учинили пожар, но и не сумели ни потушить, ни выбраться? Или раненых было много. Не тот один, кого тварь зацепила при нем, а досталось и другим? Тогда понятно, почему Гейр помчался искать целителя. И все же… Происшедшее отдавало сущим безумием.

Глава 6

От размышлений, после которых ум за разум заходил, его отвлекли Ивар с Эйнаром, устроившиеся рядом за столом.

— Как тут… ну, вообще? — спросил Ивар, пригубив пива.

Альмод пожал плечами. Повел рукой — дескать, смотри сам.

— Да я не о том. Отстроятся, такие места всегда отстраиваются. Если уж люди в золото вцепятся, не оттащишь, пока добыча не иссякнет. А вообще? Работа для дара есть?

— Мне хватало, — пожал плечами Альмод. — Но если Эйнар и в самом деле подземник, вам лучше будет поспрашивать, какие участки остались бесхозными после пожара, пройтись да посмотреть. Займете, что поинтересней. Договоритесь с Харальдом за долю. Только не говорите ему, что Эйнар подземник, прежде, чем договоритесь.

Одаренные не могли владеть ни землей, ни любой другой недвижимостью. Так что в любом случае придется искать посредника. Проще уж сразу с сильным дело иметь.

— Вот еще, в земле ковыряться, — поморщился Эйнар.

Ивар отвесил ему затрещину. Не всерьез, только чтобы обозначить недовольство.

— За добрый совет благодарить надо, а не морду кривить. Самому ковыряться незачем, нанять всегда можно. — Он повернулся к Альмоду. — У кого, говоришь, поспрашивать?

— У Рауда или матери Ульрики.

Трактирщик многое слышит и многое знает. Особенно если учесть, что именно в его карманах зачастую оседали самородки. Начнет старатель обмывать удачу да так увлечется, что в конце концов саму «удачу» и оставит в качестве залога за хмельное. С пьяных глаз совершенно не думая, что поутру надо будет его выкупать — а на что, если с вечера на радостях пропил все до последнего медяка? Так что кому везло, Рауд знает лучше других. Равно как и кому не повезло вчера лишиться не только угла, но и жизни.

— Мать Ульрику, я так понимаю, напрямую не спросишь? — поинтересовался Ивар.

Альмод пожал плечами — у тебя своя голова есть, сам и соображай, как к преподобной подкатить.

— А сам не хочешь? — продолжал Ивар. — Мы бы и тебе приглядели что интересное… скажем, за двадцатую часть добычи.

— Мне и так хватает.

— Особенно сейчас, — хмыкнул Ивар — Такой целитель, как ты, мог бы в столице благородных пользовать.

— Мне и так хватает, — повторил Альмод.

Ивар понимающе улыбнулся.

— Поединок?

Альмод рассмеялся.

— Догадливый.

Лучший способ солгать — сказать часть правды. В конце концов, в столицу ему действительно путь заказан после того как… ну да, можно называть это поединком. Когда его, измотанного тремя переходами за день, пришли убивать четверо. Впрочем, нет, не четверо. Два пацана оказались лучше, чем он подумал вначале. Потому и жив остался.

— И кого, если не секрет? — полюбопытствовал Ивар.

— Да какая разница. Можно подумать, ты только от двора, все громкие скандалы помнишь.

— Куда уж мне. Тринадцать лет в Приграничье, про ту столицу только слыхал.

Врет? Похоже, что нет. Человека, привыкшего сражаться, видно — выдают осанка, манера двигаться. Ивар выглядел человеком, который и в самом деле многое повидал.

— И как оно?

— Да как последние сто лет: то мы бьем, то нас бьют. Оно бы и ничего, да что-то уставать начал. Вон, племяш перстень получил. — Он потрепал Эйнара по макушке. — Брату я здорово обязан остался, так что… Надо помочь. Ну и я подумал, что пора бы остепениться уже. Парня к делу пристрою, осяду где-нибудь… Как тут с женщинами, кстати?

— Одаренных нет, — пожал плечами Альмод. — Так что готовься раскошелиться.

Так уж повелось издревле — после проведенной ночи оставлять пустым серебро. Только пустая могла понести от одаренного. Поэтому и одаривали монетой — на случай, если мимолетная забава и в самом деле не останется без последствий. Девки липли, конечно, и не только ради серебряка, а то и золотого. Если ребенок унаследует дар, университет заплатит за него столько, что полжизни можно безбедно прожить.

— Глядишь, и сойдусь с кем, — задумчиво произнес Ивар. — Пора бы уже о детях думать.

— С трактирной девкой? — хмыкнул Альмод. — Остальные или с мужем приехали, или не подросли еще.

— Там видно будет. Все равно пооглядеться нужно, прежде чем что-то решать.

— Разве в этом году подземников не искали ни корона, ни благородные? — спросил Альмод. — Стоило в такую глушь забираться?

Эйнар торопливо дожевал, прежде чем ответить.

— Искали, конечно. Но я подумал, что так и этак загонят в редкую дыру. Так зачем мотаться в глушь за жалование, когда можно точно так же мотаться в глушь, но уже для себя? Если попадется что-то по-настоящему интересное, выгоднее предложить свои условия.

Занятный.

— А кто такой Харальд, с которым нужно договариваться? — спросил Эйнар.

— Местный королек, — сказал Альмод. — Из благородных, но младший сын.

Это значит — ни земель, ни титула, крутись как хочешь. Обычно шли в наемники — некоторым удавалось выслужить себе новый герб — или в монастырь.

— Наместник короны в этих землях. И, по слухам, собирается выкупить их у короны… в смысле, пытается сделать так, чтобы ему пожаловали земли в качестве наследных владений. За неоценимые заслуги. — Альмод усмехнулся.

— Выгорит? — поинтересовался Ивар.

— Скорее всего.

Из столицы за этим медвежьим углом особо не приглядишь, так что проще передать земли в надежные руки и назначить налог.

— Значит, будет от своего имени жаловать, — задумчиво произнес Эйнар.

— Но не вам, — хмыкнул Альмод. — И еще непонятно когда.

Парень кивнул, отстраненно глядя в пространство. Что задумал, интересно? Не скажет, жаль.

Альмод посмотрел вдоль улицы.

— А вот и он, легок на помине.

Рядом с Харальдом шел Бранд, за ними — три мордоворота. Те же, кого Альмод из трактира вышвырнул. Тогда недосуг было разглядывать, а сейчас он обратил внимание: малознакомые парни не из Мирного. С прииска. Похоже, того, где у Харальда были и работники, и еще один дом, и охрана. Быстро за ними послать успел. Хотя, если знал, что Варди покалечился… А сколько времени вообще прошло? Он совершенно не представлял, какой сейчас день.

Альмод подобрался было, но Харальд, казалось, успокоился. То ли устал, наверняка у него тоже забот выше головы. То ли, наоборот, выспался и перестал походить на пересушенный трут, готовый вспыхнуть от малейшей искры. Испросив разрешения, присел за стол, к торцу, так, чтобы видеть всех одаренных. Хильда, не дожидаясь просьбы, поставил перед ним кружку пива. Харальд спросил, как дела у господина целителя, не надо ли чем помочь, попросил представить Ивара и Эйнара. Все, как и подобает — даже если у тебя какое-то серьезное дело, неприлично переходить к важному с места в карьер.

— Признаю, третьего дня я несколько погорячился, — наконец заговорил о деле Харальд.

Позавчера? Альмод совсем счет времени потерял. Неудивительно, что с ног валился.

— Надеюсь, вы понимаете, — продолжал он, — все мы многое потеряли, и все мы сейчас немного… несдержанны. Дом можно отстроить, но жена…

Альмод усмехнулся про себя. Жену свою Харальд считал пустым местом. По слухам, колотил нещадно за то, что первой родила дочь, а потом и вторую прежде, чем на свет появился Бранд. Одна из девочек умерла во младенчестве, вторую он выдал замуж в четырнадцать — тоже за какого-то младшего сына не слишком известного рода — и забыл о ее существовании. Остальные дети, которых жена приносила ежегодно, пока вовсе не перестала рожать, не переживали пяти лет — и в этом тоже, разумеется, была виновата баба с тощим чревом, неспособная родить здоровых детей. Целителя, однако, он к ней не звал. И не пришиб до сих пор лишь потому, что родня у нее, как и у всех благородных, была ветвистая. Когда бабу тумаками учат — это нормально, известное же дело, по-другому они вовсе не понимают. Но убить — тут другое, тут родичи и озлиться могут.

Альмод мимолетно задумался — а в самом ли деле женщина вывернулась из руки вытаскивавшего ее мужа и устремилась за золотом? Впрочем, сейчас это уже не имело значения. Покойницу не воскресишь, доказательств его домыслам нет. А причинять добро и наносить справедливость всем, кто не успеет увернуться, Альмод не намеревался. Он не служитель Творца, чтобы лезть не в свои дела.

— Да еще Варди пострадал при пожаре, а Стейн сошел с ума… К слову, я готов компенсировать вам неудобства, которые он доставил. Как уже компенсировал Рауду и этой, как ее…

Альмод кивнул. Ему тоже было плевать на имена трактирных девок.

— Мне он не доставил неудобств. Разозлил, это правда. — Он изобразил вежливую улыбку и повторил, копируя интонацию Харальда. — Надеюсь, вы понимаете. К слову, как там Варди?

— Скончался.

— Пусть Творец примет его душу.

— Пусть Творец примет его душу, — повторил Харальд. — Но это вынуждает меня спросить еще раз. В прошлый раз я поскупился, признаю. Вы стоите гораздо больше. Не только как целитель, но и как охранник.

Альмод усмехнулся.

— Благодарю за комплимент. Боюсь, он незаслужен.

— Подумайте, — настаивал Харальд. — Не тороплю, к тому же подробности лучше обсуждать без свидетелей.

— Я не ищу жалования, — сказал Альмод. — И доволен тем, что у меня есть.

— Сейчас у вас нет даже угла.

Он пожал плечами.

— Не в первый раз. Думаю, что и не в последний. Мелочь, не стоящая внимания.

— Это ваше последнее слово? Едва ли мы вернемся к этому разговору.

Альмод усмехнулся.

— У меня память тоже хорошая. И помня, в который раз заходит подобный разговор, я предпочел бы действительно больше к нему не возвращаться.

— Что ж, на том и закончим. — Харальд перевел взгляд на Ивара. Тяжелый, оценивающий взгляд, не каждый такой выдержит. Но одаренный глаз не отвел. — А вас что к нам занесло, позвольте спросить?

Ивар помолчал, не торопясь отвечать, и Харальд добавил:

— Прошу понять меня правильно, но я, как наместник его величества, должен знать… Одаренные не жалуют наши места, а тут сразу двое.

До чего вежлив он сегодня. Понимает, что мордовороты мордоворотами, а три одаренных от него и его людей в несколько мгновения оставят мокрое место. В прямом смысле, если захотят. Вот и держит себя в руках. А заодно и пытается понять, на чьей стороне будут эти двое, если что.

А и в самом деле. Альмод мысленно подобрался. То, что они одаренные, вовсе не означало, что они безоговорочно поддержат, гм, собрата. Не водилось такого обычая среди имеющих дар. Во-первых, слишком мало их было — один-два на сотню — чтобы держаться друг друга. А во-вторых, еще в университете понимали — каждый сам за себя. Наставник спросит с любого отдельно, и никто не поможет. Были друзья, конечно, но друзья на то и друзья, что с ними все по-другому.

Совершено не к месту вспомнился Ульвар. Альмод мысленно поморщился, не то это было воспоминание, которое стоило бы лелеять. Посмотрел на Ивара. Тот глядел на Харальда, тоже явно оценивая.

Так…

— Работу ищу, — сказал Ивар. — Места тут, по слухам, неспокойные, лихих людей много. Глядишь, кому и понадобимся с племянником.

— А до того чем занимались?

— Эйнар — ничем, месяц как магистерскую защитил. А я тринадцать лет в приграничье оттрубил. Надоело.

— Может, и понадобитесь, — задумчиво проговорил Харальд. Мотнул головой в сторону Альмода. — Справитесь с ним — возьму. И жалованием не обижу.

Альмод встретился взглядом с Иваром. К нитям они потянулись одновременно. Эйнар пока не понял, что уже все всерьез, ошеломленно смотрел то на одного, то на другого. Альмод шарахнул по дну кружки, которую пацан держал в руках, та врезалась в подбородок, парень слетел с лавки. Одновременно плетением толкнул стол наискось от себя, чтобы смел и одаренных, и Харальда. Сам шарахнулся назад, вскочив.

Как он и ожидал, Ивар вместо того, чтобы нырнуть под стол и дать тому пролететь поверх, стал его ловить. Действительно, не хватало, чтобы работодателя пришибли еще до того, как тот первое жалование заплатил. Вокруг загомонили, тоже повыскакивали из-за столов, кинулись прочь. Попасться под горячую руку никому не хотелось. Еще меньше хотелось становиться свидетелями — кто бы ни победил, проигравший как пить дать сорвет зло на тех, кто видел его позор. Одаренные простой люд и правда иной раз за людей не считали.

— Не убивать, — предупредил Харальд. Заметил чуть тише. — А то и в самом деле единственный целитель на всю округу.

Альмод оскалился — его-то это не касалось. И накрыл Ивара и Эйнара, что как раз начал подниматься, тем плетением, которое знали только чистильщики. Незаметным со стороны, как огонь или, там, лед, но почти мгновенно превращавшим живое в неживое.

Ивар рванул нити — Альмод удержал. И тут Эйнар шарахнул точно в уязвимую точку плетения. Оно рассыпалось, не успев коснуться людей. Твою ж мать! Парень просто талантлив — знавал он таких, что едва увидев любое плетение определяли ключевые точки — или Лейв все-таки нарушил обещание, которое у него вырвал орден, и начал учить этому плетению других? Это же был дипломный проект его ученика, которого сам Альмод забрал в орден чуть больше года назад.

Впрочем, раздумывать было некогда. Легкие едва не наполнились водой — он успел разорвать нити буквально в последний миг, а в следующий Эйнар, кроваво ухмыляясь, потянул из него тепло жизни, замораживая, едва успел порвать и это. Похоже, оба решили наплевать на приказ не убивать. Сильны, близнецы им и в подметки не годились. И еще, похоже, дядюшка учил кое-чему племянника не только в тот месяц, что прошел после защиты. А сам Альмод слишком устал, чтобы сражаться в полную силу.

Сражаться с себе подобными, точно бойцовые псы. На потеху пустому, возомнившему себя местным божком. Только и не сражаться было нельзя — Альмод прочел это во взгляде Ивара с самого начала. Откажись он сопротивляться, его бы отметелили просто так. А быть мальчиком для битья он не привык.

Злость придала силы, он шарахнул пламенем по широкой дуге, чтобы накрыть обоих. Харальд присел, прикрыв руками голову. Закричал не своим голосом Бранд, рванулся к отцу, выставив перед лицом локоть. С другой стороны Хильда — откуда только силы взялись — стащила со стола, что заменял сейчас трактирную стойку, бочонок с пивом, обняла, точно ребенка. И то правда, пиво сейчас на вес золота…

Ивар разорвал плетения прежде, чем огонь коснулся кого-то из людей. Эйнар обрушил сверху поток воды. Альмод выставил над головой барьер прежде, чем та упала на голову, ослепляя и лишая способности ориентироваться. Отпрыгнул назад, но в этот миг Ивар заморозил воду, и он приземлился как раз на корку свежего льда. Ноги разъехались, удержать равновесие не вышло. Альмод сгруппировался, уберегая голову, на миг потерял способность дышать, ударившись спиной. Но все же успел перекатиться и вскочить прежде, чем туда, где только что была его голова, рухнула торцом тяжеленная лавка. Отшвырнул ее плетением — теперь пришел черед Ивара уворачиваться. Мимолетно пожалел, что не украл у Нел меч — чистильщики носили оружие из небесного железа, блокировавшего дар. Тогда бы еще посмотрели, кто кого. Впрочем, Ивар, похоже, не врал насчет приграничья. Значит, и клинком наверняка владел отменно. Но рубиться в полную силу Альмод бы смог и сейчас, а вот плести — уже нет. Принесли же демоны этих двоих…

Бранд тем временем подхватил отца под локоть, потащил прочь. Тот опомнился быстро, юркнул за спины троих мордоворотов, что пришли с ним. Рявкнул на сына, заставляя держаться рядом, а после — и на охранников, призывая не лезть. Те, впрочем, особо и не рвались в драку, дворовые псы, поджимающие хвосты, едва услышав волчий рык.

Эйвар рухнул на четвереньки, выкашливая воду. Ивар мельком глянул на племянника — справится ли сам. Альмод, воспользовавшись этим, попытался подчинить ему разум, но противник был начеку, порвал нити, а в следующий миг сам Альмод едва успел подтолкнуть собственное запнувшееся сердце. Прочухавшийся Эйнар в тот же миг собрал вокруг него воздух в студень — ни вдохнуть, ни пошевелиться. Альмод разорвал плетение — ровно для того, чтобы в ребра влетела лавка, сметая наземь и вышибая дыхание.

Он все же попытался вздохнуть и подняться, но Эйнар уже был рядом, и, более не утруждаясь плетением, прицельно пнул под дых. Альмод скорчился, потянулся к нитям, но плетение порвали, потом еще и еще, и каждый раз упущенное плетение отзывалось в голове болью и вспышками перед глазами. Впрочем, может, это были удары, кто его разберет. Он не мог ни плести, ни драться. Только корчился, пытаясь протащить воздух сквозь стиснутые зубы.

— Хватит, — донесся сквозь звон в ушах голос Харальда. — Поучили, и будет.

Он присел рядом, вцепился в волосы на затылке, разворачивая Альмода лицом к себе.

— Я не злопамятен. И мне по-прежнему нужен целитель.

Альмод расхохотался. Смеяться было больно, остановиться не получалось.

— И не боишься, что отравлю?

Сам-то он как раз зло помнил очень даже хорошо.

— А ты поклянешься, что не будешь злоумышлять.

Из благородных, мать его так. Эти всерьез верили в то, что, раз поклявшись, человек будет свято следовать обету. И сами им следовали. Впрочем, как и Альмод.

Отвечать он не стал — просто плюнул. Харальд стер со щеки кровавую слюну и коротко, без замаха, двинул Альмода кулаком в лицо.

Мир рассыпался искрами и исчез.

Глава 7

Первым, что он увидел, продрав глаза, была женская грудь. Пышная, гвоздики сосков приподнимали тонкий шелк, который больше показывал, чем прикрывал.

Альмод недоуменно моргнул. Бредит, что ли. Неоткуда здесь взяться шелку, единственная, кому он по карману — жена Харальда, покойница. Да и не было у нее таких… гм, такого богатства.

Телу, впрочем, оказалось все равно, явь это или бред, оно отреагировало так, как и должно реагировать на подобное зрелище тело здорового молодого мужчины после долгого воздержания. Альмод мысленно выругался.

Потом ощутил теплые пальцы, касавшиеся шеи там, где бьется пульс. Вспомнил, как рассыпались искры перед глазами. Так, а, собственно, почему он здоровый? Должен бы пластом лежать и думать вовсе не о женских прелестях. Не Ивар же его лечил? Хотя, если Харальд прикажет… Нет, вряд ли бы тот приказал. Он же проучить хотел строптивца.

Тогда кто?

Прикосновение исчезло, грудь, колыхнувшись, отодвинулась. Альмод почти с сожалением поднял взгляд, обнаружив наивную улыбку и белокурые локоны. Ресницы затрепетали, прикрывая огромные серые глаза.

Он бы купился — если бы за миг до того не увидел ее взгляд. Взгляд взрослой женщины. Опытной и очень себе на уме. Посмотрел на ее руки. Белые, холеные руки женщины, отродясь не занимавшейся грязной работой. И магистерский перстень. Одаренная.

Что ж, в эту игру можно играть и вдвоем.

— Где…

Сам тем временем просмотрел обвивавшие тело плетения. А неплохо его кто-то собрал. Хотя почему «кто-то», наверняка эта и лечила. Ушибы и синяки, если где и были, затянула. Голова не болит и не кружится, несмотря на трещину в скуле, не тошнит. Сломанный нос, пара ребер… в общем-то и все. Кости собраны, плетение, заставляющее их стремительно срастаться, запущено. Дешево отделался, знай подновляй плетения пару дней. Без них бы, конечно, сейчас и глаз бы не открыл, а так — как новенький. Даже есть силы думать о вещах вовсе сейчас неуместных, если к этому вообще подходит слово «думать».

— В трактире, — сказала она. Голос оказался грудной, обволакивающий от него одного начинало тянуть в паху.

Альмод в который раз мысленно ругнулся. Доигрался, стр-р-радалец, в вечную скорбь, майся теперь, точно пацан какой.

— Но… как?

— Хозяйка позволила занести вас и дать отлежаться. Насколько я понимаю, другой крыши над головой у вас все равно нет.

А, кстати, надо все-таки дойти и посмотреть на дом, где он жил. И узнать, что там с хозяйкой. Среди тех, кого снесли в трактир, ее не было. Обошлось или не пережила пожара? До сих пор он был слишком занят, чтобы об этом думать. Что ж, едва ли еще пара часов что-то изменит.

Альмод поднял бровь, ожидая продолжения.

— А я подумала, что давно не практиковалась в целительных плетениях. — Она пожала плечами, грудь под тонкой рубахой колыхнулась. — Но, признаться, уже начинала беспокоиться, что где-то ошиблась или упустила что-то. Вы спали и спали, и, казалось, вовсе не проснетесь.

Зато отоспался за все прошедшие дни.

— Так это вас я должен благодарить за спасение? — улыбнулся он. — И просить прощения за причиненные хлопоты?

Все это начинало очень дурно пахнуть. То за год ни одного с даром, то вот уже трое…. четверо, если считать Нел.

Четверо? Уж не чистильщики ли пришли разбираться, что случилось с соратниками? В отряде всегда было четверо: больше не пропустит проход, меньше посылать на прорыв нет смысла. А что лишь один кажется смутно знакомым, так год для ордена — большой срок. За это время можно весь отряд потерять, стать командиром и набрать свой.

Хотя нет, Нел явно оказалась здесь не потому, что в пожаре погибли два отряда. Он ведь сам ее подобрал. С ней все понятно. Трое, значит. И что им всем так понадобилось в Мирном? Медом здесь мазано?

— Ну что вы, сущие пустяки, — улыбнулась девушка. — Вы оправились бы и без плетений. Так просто быстрее и удобней.

А еще совершенно необязательно проверять пульс руками, когда есть диагностические плетения. Вряд ли Альмод, спящий, пусть и беспробудно, настолько походил на покойника, что нужно было непременно убедиться, жив ли он. Зато, едва открыв глаза, он обнаружил весьма интересное зрелище. И, к слову, раздевать его тоже было необязательно, это ожоги и открытые раны лучше видеть, а на сломанные кости глазами все равно не посмотреть, если перелом не открытый.

Альмод мысленно перебрал все вещи, что при нем были — ничего, что навело бы на мысли о том, что он скрывается в этакой глуши от ордена, а не от чьего-то мстительного родича. Да и не могло при нем быть ничего, что выдало бы в нем беглого чистильщика.

Она отошла на несколько шагов, покачивая бедрами, обтянутыми штанами. Взялась за брошенный на лавку дублет, обернулась, словно в нерешительности.

— Это не слишком прилично, но… вы позволите остаться так? Здесь чересчур натоплено.

На вкус Альмода, натоплено было в меру. Под тонким одеялом не жарко.

Зачем это ей? Заскучала в дороге? Или, как многие молодые и красивые до нее, пользуется простым и практически безотказным способом подобраться поближе? Для чего? Что от него может быть нужно? По меркам одаренных он сейчас практически нищий, да и влияния — только то, что может быть у единственного целителя на всю округу. Беречь будут, вон, Харальд… — он мысленно ругнулся — но, если что, и к коновалу пойдут, когда прижмет.

Или он просто чересчур мнительный тип, который, раз обжегшись на молоке, дует и на воду? Женщины ведь обращали на него внимание и ничего не желая взамен… точнее, желая довольно очевидного.

Альмод приподнялся на подушке, развел руками, позволяя одеялу соскользнуть с обнаженного торса.

— Как вам будет угодно. Вы меня нисколько не стесняете.

Случайность или нет, что сюда занесло разом столько одаренных? Бывают и в самом деле совпадения. Положим, Ивар забрал племянника — если он ему, конечно, племянник — из Солнечного сразу после диплома. На перекладных добрались бы быстрее, чем за месяц, но это безумно дорого. Если ехать на чем придется, а от Кривого озера пешком… наверное, столько и выйдет. Сам-то он сплел проход, и вовсе не из Солнечного, так что точно не скажет.

— А вот я, похоже, доставил вам немало хлопот. — Он улыбнулся, откровенно раздевая ее взглядом. Тем более, посмотреть было на что. Тонкая, затянутая широким поясом талия, на контрасте с ней грудь казалась еще пышнее. Крутой изгиб бедра…

Нет, похоже, Ивар с Эйнаром — он мысленно скрипнул зубами — все-таки те, за кого себя выдают. Тертый калач и молодой талантливый пацан, который далеко пойдет. А эта?

Она подошла ближе, вместо табурета опустилась на край кровати.

— О, нет, никаких хлопот. Мне было приятно… оказать вам услугу.

Или он все же ищет подвох там, где его нет? Это у пустых женщины вынуждены полагаться на защиту мужчины — сперва отца, потом мужа, и блюсти приличия. Одаренные сами кому хочешь объяснят, где они видели те приличия и в какой позе. Когда есть дар, физическая сила значит куда меньше.

Альмод никогда не считал, сколько их было — тех, с кем сходились на одну ночь и расставались наутро без обязательств и сожалений. Он не старик и не урод, вполне может заинтересовать молодую красивую женщину… как и она его.

Так почему бы и нет, в конце концов?

Он протянул руку, погладил ее по щеке.

— А мне-то как приятно.

Она прикрыла глаза, подаваясь навстречу ласке. Альмод ухватил ее за загривок, притягивая к себе.

— А зовут-то тебя как? — спросил он, на миг оторвавшись от ее губ.

Она рассмеялась.

— Очень своевременно. Рагна.

— А я — Альмод.

* * *

— Откуда это у тебя? — спросила Рагна, проводя пальцем поперек позвоночника.

Альмод мысленно выругался, перекатился на спину. Запоздало сообразил, что если она раздевала его после драки, то наверняка уже видела…. как и те, кто случайно оказался рядом. Рубцы от кнута, оставшиеся после первого побега. Вообще-то полагались плети, но чистильщики были очень злы. Плети заменили на кнут, намереваясь запороть насмерть. Но он выжил, назло им всем. Шрамы остались.

— Так… Не угодил одному очень влиятельному типу.

— Извини. Мне не стоило любопытствовать.

— Ничего. Дело прошлое.

— Так ты не поэтому тут?

— Нет. Я здесь не настолько давно, и свежее зарастил бы. — Он помолчал. — Не хочу об этом говорить.

Просто тогда Альмоду было все равно, куда идти. Убив Ульвара и зная, что путь назад отрезан — да он и не хотел назад — переночевал в лесу. Он плохо запомнил ту ночь. Наверно, спал — не могла же мертвая Тира разговаривать с ним наяву. Таращился в темноту невидящим взглядом. Снова проваливался в сон, чтобы проснуться, вздрогнув, как от толчка. Когда небо между деревьями стало сереть, выплел проход на край света, втайне надеясь, что не удержит нити. Или что проход, созданный наугад, без карты, откроется где-нибудь в глухом лесу за сотни лиг от человеческого жилья или посередь моря. Проход открылся у дороги. В полулиге от Мирного.

Альмод приподнялся на локте, запустил пальцы ей в волосы.

— А ты? Что тебя занесло в этакую глушь?

— Золото, — пожала плечами она. — Езжу, скупаю те участки, которые старатели признали негодными.

— Зачем?

— Затем, что вытащить из земли самородок или намыть из богатой породы золотой песок может любой дурак, у которого достанет упорства. А вот извлечь драхму золота из стоуна руды — только алхимик. Я — алхимик. И я придумала, как это сделать.

— И придержала это знание для себя? — улыбнулся он.

— Конечно. Правда, какое-то время придется помотаться в редкостной глуши. — Она потерлась щекой о его ладонь. — Но анализ породы никому не доверишь.

— Выходит, ты таскаешься с собой кучу реактивов?

— Не такую уж кучу. Всего лишь ящик. И не таскаю, а вожу. Трактирщик обещал позаботиться о моей кобылке. Хотя за овес заломил столько, будто его тоже из золотой руды добывают.

Альмод выдохнул про себя. Лошадь через проход не протащить. Значит, она действительно та, за кого себя выдает. Хотя надо еще посмотреть, что там за лошадь. Было в округе несколько фермеров, да и Харальд коней держал, и не одного. Станет такой человек по приискам пешком шарахаться. Впрочем, конюшня, наверное, тоже сгорела…

При мысли о Харальде вспомнилось еще кое-что.

— Там, внизу, по-прежнему полно обожженных?

Выбираться из постели, от теплого женского бока не хотелось.

— Нет, зал освободили. Кого не забрали родичи, трактирщик при мне велел перенести на задний двор.

— Да уж, всему есть предел, особенно — милосердию трактирного хозяина.

— Одеяла, правда, дал, — продолжала Рагна. — Тепло нынче, не околеют. Ты и правда здешний целитель?

— Угу.

— Странно… Я бы сказала, что ты боевик. — Она огладила его грудь, прошлась ладонью по животу. — Такое, сидя над больными, не сделаешь.

Альмод усмехнулся. Рывком опрокинул ее на спину, нависая сверху.

— Не дразни меня, женщина.

Она рассмеялась прежде, чем снова притянуть его к себе.

* * *

Когда он, отоспавшийся, сытый — брать плату за еду Рауд отказался наотрез — и совершенно довольный жизнью, вышел на задний двор, там обнаружились недавние знакомцы. Ивар и Эйнар. Что удивительно, занимаясь обожженными.

Их и правда оставалось совсем немного, глядишь, сегодня-завтра можно закончить. По-настоящему тяжелые ушли в самом начале. Тех, кого успели подлечить до состояния, когда жизни перестало что-либо угрожать, забрали родичи — Рауд, правда, передал, что многие просили, чтобы господин целитель не обделил их своим вниманием. Не задаром, конечно. Остались лишь двое, зависших между жизнью и смертью, да те, кто пока не мог позаботиться о себе сам, а родни и друзей не осталось.

О том, сколько они задолжают трактирщику, думать не хотелось, несмотря на то, что расплачиваться ему самому не придется. Хильда, говоря, что в такое время всем надо держаться вместе, явно не сознавала масштабов катастрофы. Наверняка схватилась за голову, обнаружив, как быстро тают запасы в погребе. А там и Рауд опомнился, тотникогда не отличался особым человеколюбием, хотя ни злопамятным, ни просто злым тоже не был.

В отличие от Альмода.

Эйнар, заметив его взгляд, зыркнул настороженно и сделал вид, будто очень занят ранеными. Ивар, напротив, кивнул — и на лице не было ни капли настороженности. Самодовольства, впрочем, тоже. Как будто вовсе ничего не произошло. Ну да, не им же досталось.

— Что, хозяин еще к ноге не свистнул? — светским тоном поинтересовался Альмод, выходя из трактира. — Или решил поиграть в заботливого владетеля?

— Скорее, второе, — как ни в чем не бывало отозвался Ивар. — Они докопались до подвала, и Харальд с сыном разбирают, что сохранилось, а что никуда не годится. Мы для этого не нужны, так что он отправил нас сюда доделать то, что начали. Обещал заплатить отдельно. Ну, мы и доделываем, пока ты… — он хмыкнул, — отдыхаешь.

Альмод кивнул, натянув на лицо бесстрастное выражение. Не мальчишка же он, напоминать, по чьей милости «отдыхал». И прямо сейчас провоцировать драку не станет — пока не срастутся кости, тело будет тянуть силы на восстановление, и, значит, плести во всю мощь он не сможет. Подвернется случай — расплатится с процентами. А когда-нибудь подвернется. Он умел ждать.

Хотя, надо признать, и в самом деле отдохнул, грех жаловаться. Отоспался за все прошедшие дни. И не только отоспался.

Он высмотрел в стороне подозрительно неподвижное тело. Двинулся туда.

— Отмаялся, бедолага, — сказал Ивар.

Альмод заглянул в лицо покойнику, отгоняя сожаления. А ведь поначалу казалось, что все будет хорошо. А потом зараза вдруг устремилась в кровь, образовав гнойник в мозге. Словно не из ран пошла, а дремала в теле до поры, чтобы проснуться, едва оно ослабнет. Может, так и было — попробуй-ка день за днем помыть золото в ледяной воде. И все же Альмод надеялся. Зря.

Размяк он здесь. Раньше убивал без сожаления, а тут… Он даже имени этого человека не помнил. Не из старожилов.

— Ты ничего не мог сделать.

Альмод криво усмехнулся. А ведь не в жалости дело. И не чувство вины его грызло. Он ненавидел проигрывать, даже зная, что смерть всегда возьмет свое. Но отбить у нее еще несколько — часов-дней-лет — вот это было по-настоящему высокой ставкой, рядом с которой любые азартные игры казались пресными. Отбить, выгрызть зубами, неважно для себя или для того, кого признал своим, пусть даже на время, как этого безымянного — для Альмода — старателя. Не вышло.

Творец милосердный, каким же дурнем он был, когда сбежал вместо того, чтобы вернуться к чистильщикам и швырнуть новой Первой в лицо все, о чем он узнал. Что ее любовник — и его друг — настолько испугался неминуемой смерти, что решил купить ее жизнями других. Получить место Первого, чтобы не ходить по мирам и не сражаться с тварями. Место, которое прочили Альмоду, и которое не было ему нужно ни даром, ни если приплатят.

Могли бы договориться.

Но Ульвар то ли не поверил, что кто-то готов отказаться от безопасности и — весьма относительного — покоя, то ли не захотел быть обязанным. Он тоже предпочитал брать то, что нужно, сам, не ожидая чужой милости. Вот только убрать с пути друга предпочел чужими руками, и Альмод так и не сосчитал, скольких убил, когда началась охота за его отрядом. Точнее, за Фроди, другим его другом, которому решили припомнить грехи юности. А когда ничего не вышло, Ульвар ударил по самому дорогому, что было у Альмода.

Он ведь действительно не хотел жить тогда. Не наложил на себя руки из чистого упрямства — ведь это означало бы, что его бывший друг победил, хоть и после смерти. Но почему, почему он тогда не вернулся в орден и не заявил, что невиновен? Не поверили бы, ведь чистильщика нельзя допросить, подчинив разум? Тем хуже для них, его уход орден запомнил бы надолго.

Хотя к чему врать себе? Тот день был слишком длинным. Бой, переход по междумирью, известие о смерти Тиры, короткая стычка с бывшим другом, два перехода, снова бой, после которого он чудом остался жив. Никому бы он ничего не доказал, взяли бы тепленьким, беспомощного, точно школяр-первогодок.

Воспоминания о тех давних беспомощности и отчаянии заставили его стиснуть зубы. Тогда он поддался слабости, теперь поздно что-то доказывать, так и будет гнить в Мирном или другой подобной глуши. Он усмехнулся. Господин целитель…

— Правда, не грызи себя, — снова влез Ивар.

Жалельщик нашелся. Альмод развернулся к нему.

— Не лезь не в свое дело.

Глава 8

— Да пожалуйста, — пожал плечами Ивар. — Я ж просто… по-человечески.

Альмод не удержался от смеха.

— Нет, правда, чего ты крысишься? Мы с Эйнаром ничего против тебя не имеем. А то, что было… Ну, приказ есть приказ, чего уж. Жрать-то всем хочется, а золото с неба не падает.

— Разве что в земле лежит, — фыркнул Эйнар.

Отвечать Альмод не стал, отвернувшись от тела, направился к обожженным. Приказ… Не приказ это был, проверка, готовы ли потенциальные охранники повиноваться безо всяких там «почему» и глупых разговоров о чести. Хотя чего там, он сам порой не гнушался бить в спину. Только все сложнее становилось сейчас не развернуться и не врезать. По-простому, словно пустой, кулаком в морду.

— Или злишься, что не справился? Так нас двое. И, надо признать, попотеть ты нас заставил изрядно. К слову, что это было за плетение, которым ты нас обоих чуть не накрыл? Не успел разглядеть.

Альмод промолчал, выругавшись про себя. Все-таки, измотанный, он удивительно туго соображает. Привык, что одаренных кругом нет, изучать его плетения некому. А то, которым он их тогда попытался накрыть, требовало на удивление мало сил в сравнении с обычными, стихийными. Для него нужна была точность, быстрота и умение одновременно удерживать в уме несколько линий. Понадеялся, что не разглядят. Может, и правда не разглядели.

А ведь еще где-то шатается Нел, и Альмод готов был биться об заклад, демоны принесут ее в Мирный. Вот будет весело.

— Так чего рвал тогда? Дождался бы, пока накроет, да посмотрел.

— Шутник… Все-таки зря ты так. Если уж на то пошло, это мы тебе должны предъявлять. Мы-то убивать не собирались, а ты сразу всерьез…

Естественно всерьез. Давно бы мертв был, если бы каждый раз не дрался, как в последний раз. Наживать врагов Альмод всегда умел отменно, мало кто готов стерпеть, когда ему в лицо говорят правду — точнее, ту часть правды, которую человек больше всего боится услышать.

— Пару зубов, вон, ему, — кивнул на племянника Ивар, — выбил.

Да, Альмод сейчас возрыдает от сочувствия.

Он бы уже и врезал, просто чтобы заткнуть, если бы не свидетели. Сказывалось вбитое намертво еще в университете: все свары должны происходить вдали от глаз непосвященных, неважно, одаренных или пустых. Странно, сколько всякой дури с тех пор забыл, а за эту продолжал цепляться, словно за последнюю ниточку, что связывала его с той жизнью, о которой он думал в университете. И у него была бы она, та жизнь, если бы за три дня до магистерского экзамена не пришли чистильщики, которым срочно потребовался в отряд четвертый, взамен погибшего.

— Ладно, знаю, как промыть и прирастить, — продолжал Ивар. — А то куда это годится: молодой, а уже щербатый.

Альмод промолчал.

— У нас в приграничье все было просто — сегодня сцепились, завтра вместе сражаться, так что как поругались, так и помирились, и никаких обид. Сегодня ты морду набил, завтра тебе. А тут…

— А тут Мирный, — сказал Альмод. — И тут у людей долгая память. И вообще, шли бы вы отсюда.

Видит Творец, он и без того слишком долго терпел.

Слишком долго притворялся тем кем, не был. Какой из него, к демонам, целитель? Ну да, его стихия — исцеляющие плетения, они давались ему куда легче, чем любые другие. И только. Может, из того мальчика, которого увели когда-то чистильщики, и вышел бы целитель, не знающих себе равных. Но нет смысла гадать, что было бы «если». В эту реку ему второй раз не войти, зря пытался.

— А ты нам не указывай, куда идти и что делать, — подал голос Эйнар.

Ишь, расхрабрился пацан. Альмод не стал отвечать, только ощерился, глядя на него в упор. Тот не выдержал, отвел глаза. Вот то-то же.

Ивар недовольно обернулся к племяннику. Ну да, этот-то понимает, кому на самом деле отдуваться придется, сцепись они снова. И что все опять будет всерьез. Чувствовалось в нем та же готовность бить сразу насмерть, а если вдруг доведется умирать самому — то сомкнув зубы на глотке врага, и никак иначе. А еще наверняка он чует то же самое в Альмоде. Как и то, что тот сейчас был бы рад схватиться, невзирая на последствия.

Потому что он устал тихо гнить в Мирном. Устал от однообразия дней, сменявших друг друга и отличавшихся разве что количеством выпитого. Устал заливать вином бессмысленность собственного существования.

Все-таки у Творца еще более злое чувство юмора, чем у его вечного врага Насмешника. Совсем недавно Альмод был уверен: он ненавидит орден и остается там лишь потому, что считает себя ответственным за других. Тех, кого он, став командиром, затащил в ту же ловушку, в какую когда-то угодил сам — сражаться день за днем, год за годом, до тех пор, пока очередная тварь не окажется сильнее.

А на самом деле, похоже, тогда это был единственный смысл его гребаной жизни. Защищать тех, кого признал своими. Защищать мир от зла, готового его поглотить. Как бы напыщенно это ни звучало. И размеренное существование целителя в Мирном не шло ни в какое сравнение с той жизнью.

Он отмер, осознав, что смотрит остановившимся взглядом на Ивара, а тот пятится, задвигая племянника за спину.

— Передайте своему хозяину, что если он в самом деле хочет прослыть заботливым владетелем, пусть заберет этих людей с улицы.

Хотя Харальд тоже наверняка пока ютится в шалаше. Так быстро дом не поставить. Ну да это не забота Альмода. Пусть, вон, хоть трактирщику заплатит за комнату.

Ивар пробормотал что-то невнятное и убрался со двора, так и не решившись повернуться спиной. Альмод хмыкнул про себя, окончательно возвращаясь в реальность, прошелся целительным плетением по ближайшему раненому. Улыбнулся.

— Еще день отоспишься и уйдешь на своих ногах.

Тот забормотал, сбивчиво благодаря.

Да, и тут на его счету спасенные жизни. Только ставки совсем другие. И выражения благодарности, сколь угодно пышные, вовсе не были нужны. Как не благодарили те, рядом с чьим жильем чистильщики останавливали прорывы: чаще всего люди оставались в блаженном неведении о тварях.

А глаза-то у мужика испуганные. Впрочем, в ордене, Альмод привык к таким взглядам. Чистильщиков считали вконец зарвавшимися типами вовсе без царя в голове. Поди пойми, что от них ждать. И вовсе не зря считали. Знание, что можешь отправиться к Творцу в любой момент, прибавляет смирения лишь людям вроде матери Ульрики, тем, кто не от мира сего. А тем, кто привык драться за свою жизнь, лишь прибавляло желания ловить каждый миг, точно последний, и брать то, что хочется, не оглядываясь на последствия. Оказывается, Альмоду не хватало здесь и этих взглядов.

А еще ему не хватало столицы. Разноцветных огней над университетом и королевским дворцом. Вечного потока людей, для которых он был лишь еще одной песчинкой, особенно если снять брошь чистильщика. Книжных лавок — в Мирном книги имелись лишь у матери Ульрики. Точнее, книга. Священное писание, конечно. Уличных музыкантов — многие из них были очень хороши — и менестрелей, которых приглашал университет, заботясь о всестороннем развитии школяров и тех, кто готов заплатить. Не хватало премьер в королевском театре — Альмод снова усмехнулся, ведь в Мирный даже ярмарочные скоморохи не доезжали. Выпивка да драки — вот и все развлечения. Да службы в часовне. Тоже, к слову, сгоревшей.

Только выходило, что гнить ему тут и дальше. Как ни велика была столица, слишком много там оставалось тех, кто мог бы узнать Альмода. Командира отряда чистильщиков по прозвищу Заговоренный. Бретера. Завсегдатая королевского театра. И если пустым и даже простым одаренным можно было бы подчинить разум и заставить забыть «мертвого» знакомого, то с чистильщиками так не получится.

Творец милосердный, как же он сам загнал себя в этакую ловушку?

Он тряхнул головой, отгоняя сожаления. Нытье ничего не вернет. Он закончит здесь то, что начал, раздаст долги — всем, включая Хродрика — и подумает, куда податься. Не столицей единой. Есть Белокамень, огромный вольный город, подчинявшийся его величеству лишь по грамотам, а на деле всем там заправлял купеческий совет. Вот занятно будет повстречать там давних знакомцев. Есть Дебрянск, вокруг которого когда-то и в самом деле стояли непролазные дебри. Сейчас от этого города начинался речной путь и в северные, и в восточные земли. В Дебрянске, кроме купцов, все больше становилось и ученых, собиравших крупицы чужеземных знаний. Поговаривали, что и там скоро откроется университет, двух на огромную страну становилось явно маловато. Но слухи на то и слухи, что непонятно, сбудутся ли.

Есть Солнечный, хоть и небольшой… впрочем, нет. В последний раз они с наставником расстались если не врагами, то очень близко к тому. Хотя было бы забавно заставить того забыть некогда любимого ученика.

Словом, было о чем подумать чуть позже. А пока нужно заняться насущными делами.

* * *

От его дома действительно не сохранилось ничего. Остатки бревен уже раскидали и утащили. Если какие-то сундуки и сохранились — горшок с обеззараживающими кристаллами Альмоду принесли, правда, он тогда не удосужился спросить, сами ли нашли, или хозяйка отдала — то теперь от вещей не осталось и следа. Угадать, где стоял дом, можно было только по кругу, сложенному из камней — там когда-то был очаг по центру общей комнаты.

Альмод окликнул мужика, что вел в поводу лошадь, тащившую волокушу с отесанными бревнами. Дескать, не знает ли он, где вдова, что здесь жила?

Тот глянул настороженно — Альмод про себя удивился, с чего бы — и сказал, что если не у родичей в домах, оставшихся относительно целыми, то, значит, вместе со всеми за стенами. Там, где пока шалашей понаставили. Харальд, дескать, обещал поставить пока один большой дом на всех, а там уж потихоньку отстраиваться будут.

Альмод мысленно ругнулся. Мог бы и догадаться, что никто не будет бесконечно сидеть на пепелище и рыдать. Как-то начнут обустраиваться.

Лагерь оказался сразу за частоколом. И выглядел он куда лучше, чем Альмод предположил поначалу. Да, шалаши, но не пахнет ни дерьмом, ни тухлятиной. Выстроено не вплотную к частоколу, а чуть поодаль, на пологом склоне, заросшим молодым леском. Сейчас даже пней не видно, повыкорчевали. Добрые бревна, похоже, уволокли в город, а амбарник пустили на нужники, вон те будочки с подветренной стороны ничем другим быть не могут. Потому особо и не воняет. Готовит, похоже, каждый сам для себя, у каждого шалаша свое кострище. Кое-где вместо веток — кожаные пологи, интересно, кожи удалось спасти или уже заново кое-как выделали? Скорняков в Мирном до пожара было аж трое, хоть один да должен был выжить. А вон то, на верхнем краю лагеря, тоже наспех сколоченное из амбарника, — уж не Хродрика ли временный дом?

Альмод пробирался между шалашами, между делом подсчитывая кострища. Выходило, что здесь было от силы человек сто пятьдесят. Пусть еще сотня вместилась в десяток оставшихся домов и трактир. И еще сотня — разбрелась по участкам. А до пожара в Мирном жили почти тысяча. Дюжины две, возможно, решили вернуться в более обжитые места. Едва ли больше — убраться отсюда могли лишь те, кто действительно поймал за хвост удачу и разбогател, добираться до Мирного было долго и дорого. Так осталась в городе Линн, женщина, сдававшая Альмоду угол — мужа задрали волки, когда он был один на участке, искать пошли лишь, когда он не вернулся в город в оговоренное время. Нашли обглоданные кости. А уехать ей с годовалым сыном было не на что.

Родня-то осталась, но чтобы послать ей весточку, нужно было сперва заплатить писцу, потом — тому, кто возьмется донести письмо до Кривого Озера, а уж почта стоила столько, сколько Линн, кое-как перебивавшаяся прачкой, зарабатывала хорошо если за три месяца.

Альмод нашел Линн на краю лагеря, совсем недалеко от сложенных из жердей будочек — и здесь запах чувствовался. Шалаш был сделан неплохо — видимо, помог кто-то. А вот костер уже даже не тлел. Словно ей недосуг было сходить за дровами.

Увидев Альмода, Линн всплеснула руками — дескать, не чаяла… Неужели до нее слухи не доходили? Причина, по которой ей было не до сплетен и, похоже, не до дров, обнаружилась почти сразу же. Из шалаша раздался хриплый крик, женщина метнулась туда. Послышались тихие причитания и шепот, ребенок затих.

Альмод сунулся следом. Щеки завернутого в шаль малыша горели так, что можно было и не трогать лоб, проверяя, нет ли жара.

— Давно жар? — поинтересовался Альмод.

— Дня два.

— А чего за мной не послала?

— Так вы же… господин целитель… заняты были.

Был. А еще господин целитель не лечит бесплатно, и такой, как она, его услуги не по карману.

Альмод снова пригляделся к ребенку — не нравилось ему, как звучал крик. И дыхание не нравилось. Размотал шаль, выругался про себя, увидев отекшую шею. Вытащил ребенка на свет; особым образом надавив на щеки, заставил открыть рот — малыш, проснувшись, отчаянно завопил — и выругался вслух, заглянув в горло. Белые пленки покрывали глотку.

Линн, услышав ругательства, охнула, схватилась руками за горящие щеки. Руки у нее были опухшие, красные с глубокими трещинами, из которых сочилась сукровица.

Альмод не стал тратить время на извинения, плетением снял отек. Сейчас заразу не прогонишь, уже успела наделать дел. Он не стал говорить, дескать, если бы его позвали вовремя, все было бы по-другому. Даже если бы его позвали вовремя он, скорее всего, на пришел бы, занятый обожженными.

— Вспомни, кто к вам заходил за последние десять дней? И к кому ты ходила с ребенком? Не только в гости. Кто работу приносил? Молочник, может, заглядывал, еще кто.

— Что с ним?

— Дифтерит, — не стал скрывать Альмод.

Она вскрикнула и попыталась завалиться в обморок. Альмод поймал женщину за плечо, бесцеремонно встряхнул.

— Этим ты ничему не поможешь. Вспоминай, кто у вас был, и у кого бывала ты? Кто помогал нести ребенка после пожара? Кто помогал тебе здесь?

Она, запинаясь, начала перебирать имена. Альмод запоминал.

— Из шалаша никуда не ходи, — проговорил он, наконец. — Разве что. — Он мотнул головой в сторону будочек. — Поесть я принесу, и воды тоже. И если кто придет, гони всех прочь. Скажешь, я велел.

Сказать остальным про заразу — кабы не прибили ее вместе с ребенком. Когда люди только что лишились всего, немногое надо, чтобы лишить их и человеческого облика.

— Говорить начнут… — Она осеклась.

— Что говорить? — не понял Альмод.

Линн потупилась, стремительно заливаясь краской. До Альмода, наконец, дошло. Ну да, до сих пор всем было понятно, что женщина одаренного не стирала бы белье без продыху. И с такими руками бы не ходила. А сейчас она боится, начнут болтать, если узнают, что он велел никому к ней не приближаться.

— Не начнут, — усмехнулся он. — Слухи быстро расходятся.

Быстрее любой заразы.

Теперь настал ее черед смотреть недоуменно. Альмод объяснять не стал.

— Ты меня поняла?

Она кивнула.

— Я зайду еще проведать.

А про еду он, балбес, не подумал. Ладно, сейчас у кого-нибудь купит, серебра пока хватало. Сам он заразы не боялся, и что может ее разнести — тоже. Он переболел дифтеритом ребенком. Выжил. А мать — нет. Единственная одаренная на много лиг вытащила сына и мужа… хотя формально отец ей мужем и не был, а себя — нет. Отец так и не женился, как ни напоминали ему родичи о наследнике. Все говорил, дескать, успеется. Не успел. Умер от сердечного приступа, узнав, что сына забрали чистильщики.

Альмод мотнул головой, отгоняя воспоминания.

— Погодите, — сказала Линн. — У меня осталось… ваше.

Нырнула в шалаш и вытащила тканевый узел, оказавшийся неожиданно тяжелым. Внутри обнаружились сплавившиеся монеты — золото и серебро вперемешку. Да уж, здорово горело.

— Это ваше, — повторила она.

Альмод кивнул. Сунулся в кошель. Нет, золотой ей негде будет разменять, отдаст за бесценок. Вытащил горсть меди, добавил полдюжины серебряных. Вложил в ладонь.

— Спасибо. Я потом добавлю еще.

Она уставилась на деньги и было понятно, что столько Линн никогда даже не видела, не то что в руках держала. За узел белья она брала четыре медяка.

— Спрячь, — сказал Альмод, выбираясь наружу. — Ближайшую неделю они тебе все равно не пригодятся.

— Я же не ради денег, — пролепетала она.

— Знаю. Спрячь. И гони всех, пока я не разрешу.

Остановился у шалаша, где мужчина свежевал зайца. Торговаться тот не осмелился, хотя Альмод не поскупился. Вернулся к Линн, отдал зайца и свой нож, сходил за дровами. Тоже пришлось купить — на вырубке давно собрали все ветки, более-менее годящиеся на дрова. Принес женщине, сложил и разжег костер.

На Альмода действительно начали поглядывать, ухмыляясь. Дескать, не просто так же бегает. Он не стал обращать внимания.

Следовало немедленно поговорить с Хродриком. А потом с Раудом и Хильдой.

Глава 9

Около большого сарая — домом это сооружение Альмод не мог бы назвать при всем желании — обнаружилась все та же неразлучная парочка.

— Отведите меня к вашему хозяину, — сказал Альмод, не тратя время на вежливость.

— Он наниматель, а не хозяин, — огрызнулся Эйвар.

Альмод усмехнулся.

— Харальд еще в Мирном, — сказал Ивар. — Сам найдешь.

Все ковыряется в подвале? Что же такое он опасается показать новым телохранителям? О чем не стоит знать никому, кроме проверенных и верных? Сокровища? Так в богатстве Харальда не сомневается никто. Документы? Счета, расписки и прочее, указывающее на тех, с кем Харальд вел дела, и насколько законно. Пожалуй, что да. Мордовороты наверняка грамоте не обучены, а одаренный не удержится, наверняка через плечо заглянет.

Альмод отогнал ненужное любопытство, до бумаг Харальда ему вовсе дел не было. Любой купец стремится увильнуть от податей всеми силами, и Альмода бы скорее удивила его честность.

Да и не до того сейчас.

— Ведите, — повторил он. — Без вас он со мной разговаривать не станет, побоится.

А дело срочное.

— Что за дело?

— Не хочу два раза повторять.

По лицу Эйвара было видно, что он вовсе не собирался вставать от костра и куда-то тащиться, даром что идти тут всего ничего. Ивар пристально посмотрел снизу вверх, поднялся.

— Пошли.

— Только еще по дороге с Раудом надо будет поговорить, — спохватился Альмод.

— И выпить? — хохотнул Эйвар. Осекся, схлопотав затрещину.

— Профессора в Солнечном, я смотрю, совсем хватку потеряли, — буркнул Ивар. — Премудростям всяким учат, а про манеры вовсе забыли.

Альмод фыркнул — подобное впору было изрекать Лейву, его наставнику, а вовсе не ровеснику… ну хорошо, человеку на пару лет старше. Или парень успел всерьез утомить дядюшку своеволием? Это он зря, доиграется… Впрочем, пусть сами разбираются.

В трактире уже пахло, как положено: густым мясным духом и пивом. Вечером добавится запах горящего сала от свечей, но пока стоял день, и ставни не закрывали. И народа пока не было, а запахи неслись с кухни, не из обеденного зала. Время дневной трапезы прошло, теперь посетители потянутся только ближе к закату. Как и завещал Творец, утолять голод, лишь когда завершится день, наполненный добрыми делами. Правда насчет того, что те дела будут на самом деле добрыми, Альмод здорово сомневался.

Он не стал долго объяснять трактирщику, что к чему. Назвал Рауду полторы дюжины имен — на память он не жаловался никогда, — спрашивая, кто сгорел, кто жив. Кивнул, запоминая. Выведал про семьи погибших. Потом — где сейчас те, кто выжил. Одного приютила родня в уцелевших домах, где сейчас ютилось по дюжине человек на комнату. Трое уехали на участки. Еще двое — в лагере за городом.

Плохо.

Прежде, чем попрощаться с трактирщиком, попросил того добыть гусиных перьев с толстым очином. Чем толще, тем лучше. Выварить в щелоке, прокалить, как для письма. И побыстрее.

— Может, и про чернила поспрошать? — сказал Рауд. — У меня есть немного.

Альмод покачал головой — чернил не надо. Распрощался с трактирщиком, пообещав вернуться через час-два, развернулся. Ивар смотрел на него озабоченно, похоже, начиная соображать, что к чему. Эйвар откровенно скучал, взгляд бесцельно блуждал по залу. Вдруг подобрался, выражение лица изменилось мгновенно — так напрягается охотник, увидев дичь. Альмод оглянулся. По лестнице, ведущей из комнат, спускалась Рагна. Он усмехнулся про себя — еще кто на кого поохотится, такие мальчики ей на один зуб.

Рагна взгляд заметила, очень внимательно осмотрела парня в ответ, да так, что тот явно почувствовал себя пустым местом. Отвернулся, на скулах заиграли желваки. Увидев Альмода, женщина расплылась в улыбке. Тот улыбнулся в ответ и сказал:

— Прошу прощения, господа, я на минуту.

— Ты ко мне? Снова? — улыбнулась Рагна, сбежав по лестнице навстречу.

Альмод рассмеялся.

— Извини. Сейчас — нет. Я загляну ближе к вечеру, ты же еще не уедешь? По делу.

— Только по делу? — Она деланно надулась. — Тогда уеду.

— Если хочешь, то не только. Но дело и в самом деле есть. Впрочем…

Он сунулся в сумку, где лежал узелок со сплавившимися монетами. Вспомнил кое-что.

— Ты дифтеритом болела?

Она покачала головой.

Альмод швырнул узел в камин, дождался, пока прогорит ткань. Вытащил плетением слиток на металлический лист у камина, остудил, прежде чем подхватить и снова взять в руки.

— Сможешь разделить?

Она подкинула слиток в руке, примериваясь к весу.

— Смогу, но не в один день. Нужно время, измельчить, и чтобы прореагировало полностью. И…

— И не бесплатно, само собой, — кивнул Альмод. — Сколько?

— Десятину серебром по весу.

— Золотом.

Она недоуменно подняла бровь. Потом улыбнулась.

— Кажется, поняла.

В столице серебро меняли к золоту как один к десяти. В Мирном золота водилось вдосталь, а вот серебро — только то, что привезут с собой новоприбывшие. Меняли один к пяти, а то и дешевле. Так что Альмоду выгодней было расплатиться золотом.

— Хорошо, золотом. Вечером скажу, сколько времени займет, надо взвесить точно и посчитать.

Он кивнул.

— Можно ведь будет залить реактивом и взять сосуд с собой? Есть вероятность, что тебе придется уехать из Мирного на участки раньше, чем собиралась.

Рагна нахмурилась.

— Можно, но зачем? Не темни.

— Долго объяснять, а меня ждут. — Альмод не удержался, чтобы не поддразнить пацана, обнял Рагну, легко коснулся губ. — Вечером все расскажу.

Сама поймет, наверняка. Ивар, вон, уже понял, по лицу видно. Эйнару пока не до того, бесится.

— Дифтерит, значит? — негромко спросил Ивар, когда они вышли из трактира.

Альмод кивнул.

— Хорошо хоть, не оспа, — продолжил Ивар. — К нам как-то ее завезли, целители еле справились. А что среди пустых творилось…

Наверняка в первую очередь занимались офицерами и одаренными — теми, чью потерю будет восполнить труднее всего. А кто тех пустых считает? Бабы еще нарожают.

Альмод мрачно хмыкнул.

— Оспу я бы и не пытался сдержать, при ее заразности. Осталось бы только запретить впускать и выпускать людей из города и ждать, чем дело кончится. А тут, может, выйдет.

— Да, дифтерит — тот больше по детишкам, а детей тут мало.

— Взрослым тоже достанется. Толпа народа в одном месте, с едой не так чтобы здорово, и у многих здоровье подорвано на прииске. Мало не покажется, если болезнь развернется. Но, может, успеем остановить.

А, может, и нет.

Харальд и в самом деле до сих пор торчал в том, что осталось от подвала. Бревна давно растащили, половицы сгорели, дыра в полу, которая туда вела, была наспех прикрыта дощатым щитом. Сверху любопытный глаз видел лишь отблеск света изнутри. Два мордоворота караулили снаружи — надо же, и их вниз не пустил. Пожалуй, в другое время Альмод бы пошел на поводу у собственного любопытства и сунулся вниз, сделав вид, будто не заметил охрану. Но сейчас ему нужно было содействие, а не очередная стычка, так что любопытство следовало поумерить.

Ивар негромко переговорил с одним из охранников, дескать, вот, господин целитель явился, просит… Тот кивнул, нырнул в дыру, вскоре вылез обратно.

— Господин велел подождать, сейчас будет.

«Сейчас» затянулось на четверть часа. Если бы дело касалось самого Альмода, он давно бы развернулся и ушел, прекрасно сознавая: его намеренно заставляют потомиться, чтобы вывести из себя. Раздражение, впрочем, сдержал — много чести всяким там. Благо, было о чем поразмыслить.

Самозародиться среди жителей Мирного дифтерит не мог. Заразу привезли. Вероятно, кто-то из свежеприбывших, например, купцы, что были тут неделю назад. Кто-то, недавно мотавшийся до Кривого озера. Необязательно болеть самому, чтобы стать источником заразы. И появился этот человек от силы десять дней назад, а скорее всего — от двух до пяти. Скорее пяти, наверное. Если считать два дня, выходит, что тот, кто принес заразу, появился здесь уже после пожара. Впрочем…

Он повернулся к Ивару.

— Там, откуда вы пришли, дифтерита не было?

Эйнар вспыхнул, привычно увернулся от затрещины, но рот открывать поостерегся, Ивар сделался задумчив.

— Так, чтобы многие болели — об этом не слышал. А вообще — кто его знает, был в харчевне один мужик, кашлял…

Альмод поразмыслил еще. Нет, вряд ли.

— Среди обожженных бы пошло, а не с ребенка, — предположил он. — И стали бы говорить, что целители потравили людей вместо того, чтобы лечить.

Эйнар вытаращился на него почти с ужасом. Ивар помолчал, тоже явно размышляя.

— Не слышал. Многие из тех, кого мы лечили, потом были в лагере, а там пока никто не говорит о заразе. Но я буду держать ухо востро.

Альмод кивнул.

— А чистильщики не могли? — спросил он. — Кто знает, что там, в столице? Сами наверняка не заболели бы, но…

— Не могли! — выпалил Эйнар таким тоном, будто Альмод обвинил его самого невесть в каком грехе.

— Откуда ты знаешь? — спросил Альмод.

Тот смутился, потом поднял взгляд. Сказал резко:

— Тогда бы среди челяди Харальда сперва пошло. Тех, кто в живых остался. Мы бы уже знали. А раз ты первый узнал, значит, кто-то из городских. С чего бы чистильщикам по чужим домам таскаться?

Если Гейр искал Альмода, то в первую очередь пошел бы туда, где он живет. Но об этом лучше вслух не говорить.

— Сын прачки болен. Чистильщики не могли стирку принести? — Линн о них не упоминала, но она и про Гейра не вспомнила, а тот наверняка приходил. Скольких она еще забыла упомянуть? — На ткани эта дрянь может месяцами держаться.

— А то у Харальда слуг не хватает, — фыркнул Эйнар.

— Я поспрашиваю, не заразился ли кто еще, — сказал Ивар. — Но вряд ли. Говорят, чистильщики не болеют.

— Говорят, кур доят, — буркнул Альмод.

К слову, почему здесь до сих пор нет никого из ордена? Или приходили, увидели пепелище и ушли восвояси? А вдруг Альмод все-таки сейчас разговаривает с кем-то из них? Год — большой срок, за это время многие могли погибнуть, на смену им пришли те, кого он не знал. Но вряд ли бы отправили разбираться кого-то из новичков. Альмод положил себе заглянуть в конюшню при трактире и посмотреть, что там за конь у Рагны. Может он, как и ящик с реактивами, существует только на словах?

— А до пожара много пришлых было? — продолжал тем временем Ивар.

Хотел бы сам Альмод знать. Как раз в те три дня, когда, вероятней всего, и появилась в Мирном зараза, он беспробудно пил и вовсе не в городе. Придумать, что бы такое сказать, дабы не позориться, он не успел: Харальд, наконец, изволил явиться. Был он явно не в духе, и вместо приветствия спросил:

— Значит, сперва ты плюешь мне в лицо, а как только тебе что-то надо, приходишь просить.

— Это надо тебе, — сказал Альмод. — Но могу уйти, если не хочешь разговаривать. Когда дифтерит пойдет гулять по Мирному, я озолочусь. Денег больные жалеть не будут: умирать от удушья очень страшно. — Он усмехнулся. — Могу показать, кстати.

Харальд шагнул назад, его телохранители подобрались, но Альмод лишь широко улыбнулся. Угроза — еще не обязательство. Пока. Если чересчур не разозлят.

— А при чем тут я? — спросил Харальд. — Хвори — твоя забота, целитель.

— При том, что у тебя есть люди и власть, а мне не разорваться.

— У меня почти не осталось людей. И денег тоже. Пойдет по городу хворь или нет — лишь в руках Творца.

— Хорошо, — не стал спорить Альмод. — Когда умрет еще и четверть тех, кто пережил пожар, можешь не спрашивать Его, с кого тебе собирать золото на подати в казну.

Альмод развернулся, но не успел сделать и шага, как Харальд окликнул его:

— Погоди. Что именно ты от меня хотел?

Альмод коротко изложил, что надо сделать. Найти тех, кого назвала Линн и тех, кто уехал. За ними — тех, с кем они могли пообщаться и подобрать или разнести заразу. Поспрашивать, не появилось ли других больных и, если появились, от кого могли подцепить заразу они. Освободить два дома. В один загнать тех, кто уже болен: под открытым небом особо не вылечишься, в другой — тех, кто общался с больными и мог стать источником заразы. Из некогда переболевших отрядить людей, чтобы готовили для них еду, кормили и обихаживали.

— И молиться, если захочется, — заключил Альмод. — Впрочем, у преподобной матери наверняка получится лучше.

— Ты сошел с ума, — сказал Харальд. — Люди взбунтуются. Они и так потеряли все, и если я попытаюсь их запереть…

Альмод на миг прикрыл глаза. Он никогда не был особо высокого мнения о людях в целом, внимания заслуживали единицы, остальные — безмозглое стадо, повинующееся лишь кнуту пастуха. Скорее всего, Харальд думал почти так же. Но сейчас почему-то отказывался брать в руки кнут.

Боялся, что начнут говорить, из чьего дома пошел пожар, и объявят первопричиной всех бед, заодно припомнив все прошлые грехи? Может, и так.

— Тогда вели рубить дрова для погребальных костров, — сказал Альмод. — Их понадобится много.

Не будь рядом с Харальдом телохранителей-одаренных, он мог бы подчинить ему разум, так что тот сам бы не понял. Но эти заметят.

Он коротко поклонился, прощаясь, и зашагал прочь. Хотелось закричать, что-нибудь сломать, поджечь остаток этого проклятого Творцом городка к ядреным демонам.

Он ненавидел проигрывать.

По дороге обратно заглянул в конюшню трактира — сейчас там была только одна лошадь, смирная кобылка. Никаких особых статей. Такая вполне могла принадлежать и кому-то из окрестных фермеров, и одаренному, который ценит в лошади прежде всего выносливость, не красоту. Вернулся в трактир, поинтересовался у Рауда, не продаст ли, дескать, надоело ноги сбивать. Тот покачал головой — не его, пришлой одаренной, пусть господин целитель с ней и договаривается, если хочет. Альмод кивнул, заставил трактирщика забыть этот разговор. Забрал заказанные перья, тут же обрезал лишнее, оставив лишь два дюйма полого стержня. Остальное вернул Рауду, запасливому человеку сгодится для письма.

Трактирщик время от времени становился и писцом для неграмотных, а такими и среди жителей Мирного, и среди его постояльцев были почти все. Рауд вытаращился недоуменно, дескать, зачем кто-то отдает почти целые перья, оставляя себе огрызки, которыми совершенно неудобно писать. Но вопросов задавать не стал.

Голоса из шалаша Лин он услышал издалека, выругался про себя — велел же никого не пускать! Заметив его, люди, до того сидевшие у соседних шалашей и наслаждавшиеся чужим разговором, очень быстро исчезли с глаз. Кто-то нырнул в свое жилище, самые умные тут же вспомнили, что у них есть неотложные дела на другом конце лагеря.

— Кончай ломаться, — услышал Альмод. Говоривший был не слишком трезв и явно зол. — Вади уже больше года как нет.

— Уйди, пожалуйста, — еле слышно прошелестела Лин.

— Заладила, «уйди» да «уйди». И нечего врать, что целитель велел ни с кем не говорить и никого не пускать. Не нужна ты ему.

Альмод покачал головой. Лин знала своих соседей куда лучше него.

Год назад, объявившись в городе, он просто собирался пройти из конца в конец, стучась в двери домов, вокруг которых было чисто — по его меркам, а не меркам местных — и спрашивая, не возьмет ли кто на постой. Дом Лин был третьим, и она согласилась, спросив лишь, не помешает ли господину ребенок. Ребенок ему мешал не больше, чем домашний кот: бегает что-то у хозяйской юбки, лепечет, а раскапризничается — так можно и усыпить, мать только благодарна будет.

Женщина жила одна, но нее не напугало, что он мог потребовать не только угла, но и согретой постели. То ли отчаянно нуждалась в деньгах, то ли рассудила, что лучше пусть один, чем весь город — голодных мужчин в Мирном полно, а без мужа и родни заступиться вовсе некому.

Но за все то время, что Альмод у нее прожил, Лин ни взглядом, ни жестом не попыталась его соблазнить. Или и правда до сих пор по мужу тосковала, или хватило ума понять, что ему интересны совсем другие женщины.

— Год нужна не была, а теперь и подавно. Ровню нашел. А ты все надеешься и облизываешься, дура. Так что не ломайся.

— Уйди. Разбудишь…

— Да срать я хотел. Надоело кругами бегать.

Лин ахнула. Ждать, чем это кончится, Альмод не стал, плетением вытащил незадачливого ухажера. Тот разразился непотребной бранью. Пьяный балбес.

Лин выскочила из шалаша, держа на руках ребенка. Лица его не было видно, только слипшиеся от пота волосенки и край посиневшего уха. Надо посмотреть на него поближе. вот только разберется с этим…

— Господин целитель, я не… Я говорила…

Мужчина попытался вырваться, но сгустившийся вокруг тела воздух держал крепко. Пьяный снова выругался, скучно и предсказуемо, досталось и Лин, и самому Альмоду, который тут взялся приличным людям приказывать, куда ходить, а куда нет.

Альмод молча смотрел. Внутри все сильнее разгорался гнев. Не на старателя — это ничтожество не вызывало в нем ничего, кроме брезгливости. На весь мерзкий городишко. На бестолковых людишек, которые не в состоянии выполнить простой приказ — ради собственного же блага, между прочим. На Харальда, который сперва недоглядел за огнем в собственном доме, а теперь боялся вызвать недовольство выживших, хотя они все равно будут недовольны, люди всегда недовольны, сколько им ни дай.

Да какого демона он вообще пытался что-то для них сделать? Пусть хоть все передохнут, туда и дорога.

Взгляд у него, видимо, стал совсем нехорошим, потому что пьяный мигом протрезвел, красная морда сменила цвет на серо-синий. Линн расплакалась, повторяя, что она просила, правда, просила.

Альмод перевел взгляд с пропойцы на нее.

— Этот тип тебе чем-нибудь дорог?

Глава 10

— Ничего не было, господин целитель! — всхлипнула Линн.

— Да мне плевать, с кем ты и как. Я спрашиваю, это существо тебе дорого? Или просто один из тех, кто не прочь поживиться там, где отпор дать некому?

Линн замотала головой. Как хочешь, так и понимай.

— Он. Тебе. Нужен? — медленно повторил Альмод, начиная звереть.

— Господин целитель, отпустите! — взвыл мужик.

Линн снова мотнула головой.

— В ноги пал бы, если бы мог, — продолжал пьяный. — Никогда больше…

— Это точно, — сказал Альмод, останавливая ему сердце. — Никогда больше.

На честь прачки ему было плевать, на сплетни в свой адрес тоже, но чтобы какой-то пустой пропойца крыл его в лицо непотребными словами?

Он распустил плетение, сгущавшее воздух. Тело осело мешком, хрипя и дергаясь, на штанах расплылось мокрое пятно. Линн взвизгнула не своим голосом и все-таки упала в обморок, выронив ребенка.

Альмод, метнувшись, едва успел подхватить малыша. Кто-то завопил, но Альмоду было не до того. Ребенок не кричал. Беззвучно дернулся, словно пытаясь зайтись кашлем, ухватил ртом воздух, снова и снова, губы казались уже не синими, а почти черными.

— И ребенка сейчас убьет, нелюдь! — заверещал женский голос. — Мужика убил, и хозяйку евойную, а теперь и дитя… Вон, задыхается.

Альмод выругался вслух, оправдываться было некогда. Плюхнулся на землю, скрестив ноги, уложил малыша поперек колен, торопливо стаскивая курточку и рубашонку. Грудь ребенка судорожно вздымалась, и с каждым движением словно проваливались промежутки между ребрами и ямки над ключицами. Альмод сунулся в сумку, вытряхнув рядом с собой обрезки перьев. А так надеялся, что не пригодятся… Оглядевшись, притянул из шалаша свой нож.

— Зарежет, как пить дать зарежет! — причитал тот же голос. — Да что ж это деется!

Альмод ухватил нож за самый кончик, точно перо. Подвинул ребенка так, чтобы голова запрокинулась, левой рукой прощупывая хрящи гортани. Творец милосердный, до чего же все мелкое!

— Да что ж вы смотрите, мужики! При всем честном народе нечисти жертву приносит!

Альмод не глядя отшвырнул кликушу: копаться в разуме — впрочем, он здорово сомневался, что у бабы вообще есть разум — было некогда. Визг взвился до нечеловеческой высоты и стих. Что-то зазвенело — кажется, опрокинулся котелок.

Нащупав нужный хрящик, Альмод воткнул в него самый кончик ножа.

Кто-то помянул Творца, кто-то демонов, кто-то рванулся к нему. Альмод поднял голову, рявкнул:

— Прочь!

Люди шарахнулись, точно испуганные лошади, тот, что оказался ближе остальных, так отчаянно кинулся назад, что потерял равновесие.

— Первого, кто сделает хоть шаг ко мне, убью, — предупредил Альмод.

Вставил стержень пера в рану, еще одно перо. Третье? Нет, некуда.

Кто-то шевельнулся. Альмод уронил на него галлон воды. Мужик скорчился, воя в ужасе. На краю поля зрения кто-то понесся прочь.

Ребенок не дышал. Альмод выругался, подтолкнул почти угасшее сердце. Дернулись ребра, раздвигаясь, засвистел воздух, проходя сквозь перья.

Альмод на миг прикрыл глаза. Снова потянулся к нитям. Заколебался. Может быть, стоит убрать пленки тем же плетением, которым он убивал попавших в тело тварей, а потом вычищал вызванное ими омертвение? Сумеет ли он плести настолько точно? Одно дело — поймать довольно крупную, в четверть дюйма диаметром, тварь, другое — осторожно пройтись по самой поверхности оболочек дыхательных путей. До чего же все маленькое, просвет под голосовыми связками меньше пятой части дюйма, и это без поправки на отек. Зачем Творец вообще создал детей? Пусть бы все появлялись на свет уже взрослыми! Было бы куда меньше хлопот.

Он снял отек; поколебавшись еще полмига, все же решил рискнуть, хотя бы убрать дрянь по самому центру просвета, чтобы было куда дышать. Стиснул зубы. Полминуты, пусть Творец даст ему полминуты, во время которой ни один болван не попытается «спасти» ребенка! Потом будет проще — запустить восстановление там, где сейчас остались омертвевшие от заразы ткани, выровнять ритм сердца. Полминуты — и только бы не промахнуться! Ловить тварей в груди Нел и то было не так сложно.

Он не промахнулся. Поняв, что получилось, на миг обмяк, едва не выпустив ребенка. Поднял взгляд — с полдюжины мужчин, собравшись полукругом ярдах в трех, таращились на него, кто с ужасом, кто с ненавистью. А с другого края лагеря сюда летела толпа, а впереди — одаренные-телохранители Харальда.

Ну конечно, как же без них. Многое ли успели увидеть? Вроде не должны были.

Он напрягся, ожидая, что совьются плетения — то ли выхватывая у него ребенка, то ли останавливая сердце самому Альмоду, а то и все вместе, но ничего не произошло.

Ивар замедлился, за ним остановились остальные. Плечом раздвинул людей. Окинул взглядом Альмода, окровавленное горло ребенка с торчащими из него трубками перьев. Едва заметно качнул головой — дескать, ну и наделал ты шума. Альмод усмехнулся, снова склонился над малышом. Так, значит, запустить ускоренное восстановление тканей…

— Пошли отсюда, — рыкнул Ивар. — Все.

— Но как же… — пролепетал кто-то.

— Бар-р-раны безмозглые, чуть не натворили дел. Меня напугали, целителя обидели. Молитесь теперь, чтобы он зла помнить не стал.

Альмод усмехнулся, не отрываясь от плетений.

— Помнить не стану. Запишу. Всех поименно.

Прокашлялся: в горле пересохло.

Ивар оглянулся, махнул рукой, подзывая пустых охранников Харальда. Снова посмотрел на сгрудившихся людей.

— Кто первый завопил «убивают»?

Народ забормотал, расступился, оборачиваясь в сторону бабы, что, кряхтя, пыталась сесть и потирала ушибленный затылок. Прочная черепушка.

— Она?

Остальные закивали прежде, чем Альмод подтвердил.

— Эту взять, и десяток плетей. Остальные — пошли прочь.

— Милостивец, пожалей, — заголосила та. — Он же Бруни убил, и Линн убил, и ребенка…

— Двадцать плетей, — отрезал Ивар. — Ребенок жив…

Словно подтверждая это, малыш, до того лежавший тряпочкой на коленях Альмода, заворочался, махнув рукой, хлопнул его по лицу. Альмод рассмеялся, перехватив ручонки, которые потянулись к шее — разрез явно беспокоил ребенка. Оборвал смех, поняв, что еще немного — и не сможет остановиться. Вздохнул, чувствуя, как в груди развязывается узел из ярости и страха — не за себя. Найдись среди старателей чуть более отчаянные, он и в самом деле начал бы убивать. И ребенок бы все-таки задохнулся, потому что разорваться не получилось бы.

Он усыпил малыша, чтобы не тянулся к ране. Ткани вокруг очинов пера собрались, срастаясь, прочно удерживая трубки. Но все равно надо будет подшить, чтобы никто случайно не выдернул, пока в них не пропадет нужда. Интересно, в лагере есть у кого-нибудь игла и нитки?

— И женщина жива, просто в обмороке, — продолжал Ивар.

Альмод разглядел диагностическое плетение. Чисто работает, школа Лейва, у него даже боевики исцеляющие плетения знали лучше иных столичных выпускников-целителей.

— Так что вон с глаз моих. — Ивар оглянулся. — Пока всерьез не разозлился.

Толпа исчезла.

— Мужика за что приложил? — спросил Ивар, в упор глядя на Альмода.

— Будет еще всякий пьяный скот на мою мать грязь лить.

Ивар кивнул. Шагнул ближе, но Альмод мотнул головой.

— Не подходи. Я-то уже болел.

— Поздно. Портной, который обшивал Харальда, слег. Не поручусь, что то же самое, но очень похоже. Жар, слабость, отек шеи… пленок пока нет.

— Он приносил ей несколько отрезов шерсти постирать, — сказал Альмод. — Неделю назад. Тонкая, дорогая, такую здесь не ткут.

Говорили, у возка колесо отлетело, и половина товара оказалась в грязи. Портной выторговал за хорошую цену. Линн, получив заказ, бросила сверток в угол, пока занимаясь другими. День ткань пролежала на полу, и там же играл ребенок…

— Меня как раз от него сорвали, — продолжил Ивар. — Так что поздно. Но, думаю, обойдется. Я отродясь ничем не болел. Даже оспа тогда мимо прошла.

Он обернулся к Эйвару.

— Найди кого-нибудь, мертвого оттащить. И сожги.

Присел над Линн, похлопал ее по щеке. Альмод мысленно хмыкнул, заметив, как затягиваются трещины на руках женщины. Жалостливый, ишь ты.

Линн слабо вскрикнула, глядя на окровавленного ребенка, обмякшего на руках Альмода.

— Живой, — сказал он. — Найдешь, чем запеленать? Крепко, как младенца, чтобы не дергался и себе не навредил?

Она мотнула головой, всхлипнула.

— Я пошлю кого-нибудь, чтобы нашли, — сказал Ивар. — Любая ткань сгодится?

Альмод кивнул. Завернул ребенка в шаль Линн, отдал ей, наказав не будить, не трогать, а если проснется раньше, чем он вернется с тканью и нитками, держать руки и недавать выдернуть трубку для дыхания. Обещать, что все будет хорошо, не стал, он никогда не обещал то, чего не мог точно исполнить.

Она кивала, сбивчиво лепеча благодарности. Альмод не слушал.

— Ребенок твой? — негромко спросил Ивар, когда они отошли от шалаша.

Альмод усмехнулся.

— Еще не все сплетни собрал?

Ивар помолчал.

— Извини.

Альмод пожал плечами.

Ивар снова оглянулся.

— Надо бы ей хоть землянку выкопать.

Альмод пристально посмотрел на него, чуть приподняв бровь. Ивар отвернулся, добавив:

— Нехорошо, когда больной ребенок — в шалаше. Да и народа меньше шляться будет, если кого-то у двери поставить.

— А хозяин твой не прогневается, что ты посторонними… — начал было Альмод.

Его оборвал отчаянный визг. Оказывается, подручные Харальда уже приволокли откуда-то скамью, растянули на ней кликушу и начали экзекуцию. Как водится, кругом собрался народ, не желая пропустить дармового развлечения. Альмод поморщился.

— Надо было ее просто убить. Все равно ума не прибавится.

* * *

Закончив возиться с ребенком, Альмод решил, что устал от людей. Постоянно сидеть над больным смысла нет, правильнее вернуться вечером, проверить, как дела, и подновить плетения. Заодно он осмотрит портного и других, к кому позовут — теперь заразу не сдержать. Зайдет к Рагне, раз уж обещал. Но все это вечером.

А пока — в лес, к себе. Забрать из дупла мешок с вещами, чтобы в одной одежде не ходить из лагеря в город, не разносить заразу. Отдохнуть от людей, переодеться и вымыться. И хорошо бы Нелл уже убралась оттуда. Интересно, куда ее понесет? В столицу, в ставку ордена? Или все же решит не возвращаться к чистильщикам и пойдет сперва в Мирный? Если туда — как долго она будет носиться с мыслями о мести? Сам он не успокоился бы, пока не отплатил сполна, даже зная, что соратник — или соратница — нарвался первым. Особенно, если бы речь шла не просто о соратнице. В самом ли деле Гейр был для Нел только другом?

Альмод выругался — оказывается, образ мыслей местных кумушек заразен. Какое ему дело, спала ли с Гейром эта девчонка? У него пока есть с кем развлечься, и больше ничего не надо. Повторять ошибку, снова к кому-то привязываясь, он не собирался. Одного раза хватило.

А эта… Сгинет с глаз долой — туда и дорога. Вернется мстить — умрет. Если он не дал себя убить бывшему соратнику, то едва знакомой девице и подавно не позволит. И не о чем тут думать. И без того жалостлив стал сверх меры.

Нел в землянке не оказалось, и Альмод сам не понял, радуется он или жалеет. Ничего лишнего она с собой не взяла: в сундуке не хватало штанов и дублета, помимо той рубахи, что Альмод ей отдал; само собой, исчезли меч и нож Нел, да те деньги, что он выложил на стол. Кажется, катушка ниток стала меньше и игла была воткнута не так, как он оставлял, а все остальное на месте. Гордячка.

До вечера было еще далеко, но Альмод чувствовал себя совершенно выжатым. Вроде особо не напрягался, устать вовсе не с чего, но первое, что он сделал — если это можно так назвать — растянулся на земле у землянки и замер, глядя, как колышутся ветки сосен и мелькают сквозь них ярко-синие кусочки неба. Никаких людей. Никаких воплей — только шорох ветра, сорочий стрекот да воркование горлицы.

Он не знал, сколько пролежал так, то проваливаясь в дрему, то размышляя обо всяких глупостях. Например, о том, что понял, почему все святые отшельники рано или поздно уходили в безлюдные пустыни или глухие леса. Глупость людская даже святого выведет из себя до такой степени, что и в самом деле согласишься жрать всякие корешки и акрид, саранчу то есть, лишь бы никого не видеть. Хотя сам Альмод предпочел бы съесть что-нибудь посущественней. Скажем… Он усмехнулся, услышав характерные треск и хлопанье крыльев. Надо же, почти вечер. Глухари выбрались на токовище. Здоров же он поваляться! Значит, вымоется в трактире, а пока стоит добыть еду.

Пройти предстояло не больше четверти лиги — к прогалине в глубине леса. Там было болотце, которое к лету почти высохнет. Но сейчас около него собрались дюжины две птиц, задрали головы, распахнули черные крылья и выпятили грудь, переливающуюся изумрудным. Альмода они не заметили — не до бескрылых тут, когда надо явить себя во всей красе. Он, впрочем, не собирался мешать птицам. Кому-то не повезет…

Приглядев навскидку двух самых жирных самцов, он остановил им сердце и притянул тушки плетением. Остальные глухари продолжали токовать. Альмод усмехнулся. Вот так вот. Красуешься, перья распускаешь перед девчонкой… а тебя просто сожрут, и никто не заметит.

Птички оказались увесистыми — не меньше стоуна каждая, так что поначалу Альмод шел к землянке не торопясь. Одного глухаря он собирался отдать Рауду, пусть ощиплет, приготовит и подаст, когда он пригласит Рагну поужинать. Жаль, вина хорошего не достать, местные предпочитали пиво.

Второго — Линн, ей теперь еды добыть негде, а глухаря хватит на несколько дней. Может быть, даже перо на что-то сгодится, на подушку, к примеру, хотя, наверное, одной птицы мало. Альмоду никогда не приходило в голову взвешивать, сколько пера и пуха остается с одной птицы.

Он глянул вверх — солнце уже не светило сквозь верхушки, и под кронами начинало темнеть. До сумерек и тем более ночи было еще долго, но все-таки мешкать больше не стоило. Альмод прибавил шагу. До прогалины, где стояла землянка, оставалось совсем немного. Забрать вещи, найти какую-нибудь палку, подвесить к ней тушки, чтобы не обе руки заняты были, — и в город. Заглянуть в трактир, потом в лагерь, потом снова в трактир, потребовав комнату и бадью, — воды сам добудет, и нагреет тоже сам, а после можно и с Рагной поговорить о делах, и не только о делах, и не только поговорить…

Удивительно вовремя она подвернулась, не будь он с утра… с обеда, если точнее, в таком благодушном настроении, сегодня в лагере одним трупом дело бы не ограничилось. Не то чтобы Альмода сильно это беспокоило — в конце концов, вечную жизнь даже слуги Творца обещают лишь в посмертии, а некоторым пустым и вовсе не стоило коптить небо. Но так можно и заиграться, настроив против себя всех выживших. А против взбесившейся толпы и чистильщик в одиночку не устоит. Особенно если с этой толпой против него выйдут двое одаренных… очень сильных одаренных…

Додумать он не успел, замер, выйдя на прогалину у землянки. Дверь была открыта, а сам Альмод прекрасно помнил, что запер ее на засов снаружи. Конечно, сюда могло занести кого-то из пришлых охотников. В суровых местах вроде окрестностей Мирного в лесу все общее, и не раз зимой он обнаруживал, что в землянке кто-то побывал. Впрочем, незваные гости обычно вели себя вежливо и не забывали нарубить дров взамен сожженных, а то и подвешивали к потолку над очагом кусок мяса или добытую птицу — в качестве компенсации за съеденную крупу.

Так что поначалу Альмод не слишком всполошился. Аккуратно сложил на землю добычу, двинулся к землянке — осторожно, но не торопясь тянуться к плетениям или хвататься за меч.

Тот, внутри, словно почуял. Выскочил из-за двери. Альмод успел заметить перемазанное грязью лицо — не узнать, если отмоешь — грязные, непонятного цвета патлы и куртку, какие носили местные охотники. Совершенно чистую, между прочим. И прежде, чем Альмод его окликнул, чужак рванул прочь.

Альмод бросил вслед плетение, намереваясь сбить с ног, но парень в последний миг метнулся в сторону, как будто знал, куда должен прийтись удар. Может, он и вовсе ни в чем не был повинен и удирал просто со страха, и вообще стоило бы его расспросить — но Альмод, разозленный первой неудачей, швырнул в него пламя. И опять в последний миг человек споткнулся — огонь прошел поверху — и, ловко перекатившись, исчез за деревьями.

Везунчик или одаренный, не желающий показывать свой дар? Альмод бросился следом.

Глава 11

Бегал парень что надо и будто специально выбирал самый сложный путь — перелетал поваленные бревна, подныривал под наклонившиеся деревья, съезжал по прелой прошлогодней листве на дно оврагов. Словно глаза у него на ногах были — на что хорошо Альмод изучил этот лес, не осмелился бы так бежать. А тут пришлось, и чем дальше, тем сильнее он отставал. Несколько раз едва не остался без глаз, в последний момент пригнув голову перед низкой веткой — парень здорово уступал ему в росте. Чуть не влетел лбом в подгнившую у корней, перегородившую поляну сосну. Запутался в колючих кустах, которые убегавший, казалось, миновал не заметив. И, наконец, умудрился прозевать здоровую сухую ветку — или та сама прыгнула ему под ногу, хотя плетений он не увидел, а, может, не успел увидеть, и кубарем слетел в овраг. Только вколоченная с детства воинская выучка уберегла его от того, чтобы свернуть шею — сумел сгруппироваться и перекатиться, гася скорость, и чудом вовремя свернул в сторону, иначе влетел бы со всей дури в огромный пень.

Когда он, поминая всех демонов разом, поднялся, беглеца и след простыл. Альмод, тяжело дыша, посмотрел туда, где уже не шевелились ветки, сил не осталось, даже чтобы выругаться. Потащился обратно, внимательно глядя по сторонам. Еще не хватало заблудиться.

Добредя до землянки, он спугнул лиса, уже примеривающегося к глухарю, убивать не стал — все равно мех сейчас никуда не годится. Занес птиц в землянку. Огляделся. Сундук открыт и в нем кто-то копался — вещи брошены второпях. Значит, не охотник. Да охотник и не стал бы удирать. Извинился бы за беспокойство, попросил ночлега. Альмод не отказал бы — когда добирались из вовсе несусветной глуши к почтовой станции, пару раз им с отрядом доводилось ночевать зимой в таких же «ничейных» заимках посреди леса. Тогда они, уходя, оставляли дрова взамен сожженных и подвешивали к перекладинам потолка то мешочек с крупой, то узелок с сухарями. Зимой в лесу и чистильщикам несладко.

Не охотник. Кто-то из местных случайно набрел, а узнав Альмода, удрал, испугавшись, как бы известный дурным нравом целитель не счел вором и не пришиб? Альмод прикрыл глаза, припоминая утренний путь по лагерю у ворот — не мелькала ли подобная куртка? Быстро оставил эту идею — местное сукно красили как раз в такие неброские серо-коричневые цвета. Еловой корой или лишайником. В лесу не видно, если охотиться. Немарко, опять же. А хорошо ли сукно и как пошито, он разглядеть не успел. Запомнил только, что одежда чистая, и заплаты в глаза не бросались, значит, новая — и все. Так что, может, и местный.

И, может, не случайно набрел, а каким-то образом выведал у деревенского дурачка. Зря Альмод был так уверен, что тот не разболтает, он мог ведь проводить и показать. И если в хорошие времена никому не вздумалось бы у него красть — кто поймет этих одаренных, вдруг могут свою вещь выследить хитрыми способами, простым людям недоступными — то теперь многим и вовсе нечего терять.

Только почему тогда незваный гость не прихватил валявшуюся на лавке сумку? Там лежал изрядно набитый кошель. Альмод сунулся внутрь, выругался — в сумке тоже кто-то копался. Вещи были запихнуты обратно одним комом. Как будто сначала их аккуратно выложили на лавку, собираясь так же аккуратно вернуть обратно, а услышав его — он ведь вовсе не скрывался, там ветка хрустнет, там комара на щеке прихлопнет — сунули обратно как есть и удрали. Не взяв ни серебра, ни золота из кошеля. За медь Альмод поручиться не мог, медь он не пересчитывал, как и осьмушки рубленых серебряков.

Слишком осторожный воришка, понимающий, что внезапное богатство выдаст его с головой?

Или вовсе не воришка? Не просто же так морду грязью вымазал. Боялся, что Альмод узнает? Или сам хорошо его знал?

Могли ли чистильщики оставить без внимания потерю трех отрядов? Могли ли они вместо того, чтобы явиться в город, угрожая плетениями и сверкая брошью — переливчатым пламенем, символом ордена — просто затаиться где-то в округе и наблюдать исподтишка, разбираясь, что случилось? Непохоже на Астрид. Да и, сколько помнил Альмод, орден всегда брал силой и наглостью, а не хитроумными тайными операциями. Против кого интриги плести — против тварей, что ли?

Конечно, орден мог измениться, год — большой срок. Конечно, трое одаренных могли появиться в Мирном вовсе не случайно. Говоря начистоту, Альмод нутром чуял подвох — не бывает таких совпадений. То много лет ни одного одаренного — нанимать Вагни и Стейна Харальд ездил сам на большую землю — а потом сразу трое. Четверо, если считать Нел. Пятеро, если Альмод снова не возомнил невесть что, и беглеца уберег дар, а не везение. Он поморщился. Каждый раз, когда Альмод переставал доверять чутью и слушал тех, кто утверждал, что он просто мнительный тип, которому всюду чудятся заговоры, дело оборачивалось плохо.

Но если это чистильщики, почему всех их Альмод видит в первый раз? Ведь из тех, кто сражался с тварями, ему были знакомы почти все. И Гейр узнал его мигом. Случайно прислали тех, кто в ордене меньше года? Еще одна нелепость. Командир должен был проходить дольше, и, значит, Альмод бы его знал. Специально прислали незнакомцев? Еще более нелепо. Он сам понятия не имел, куда отправится, чудом выжив. И следов не оставлял. Конечно, когда в Мирном вдруг появился целитель, по округе пошли слухи и могли разойтись довольно далеко. Но в ордене он прославился вовсе не как искусный лекарь. И как бы высоко он о себе ни мнил, едва ли слухи доползли до столицы, и там по невнятному упоминанию узнали беглого командира.

Альмод тоскливо выругался — казалось, он пытается наощупь собрать разноцветную церковную мозаику. Во всем происходящем не было ни смысла, ни цели — начиная с гибели в огне двух отрядов и заканчивая незнакомцем, копавшимся в его вещах, но ничего не укравшим.

Альмод выбросил домыслы из головы, казалось, еще немного бесплодных размышлений, и он вовсе перестанет соображать. Закинул за плечи сумку, перекинул через палку связанных за лапы глухарей и двинулся в Мирный.

У ворот города он столкнулся с Иваром — для разнообразия тот шел один. Альмод хотел было пройти мимо, но Ивар заступил дорогу.

— Продай птицу.

— Самому нужны, — буркнул Альмод, снова пытаясь его обойти.

Повода затевать новую драку вроде пока не было, да и днем Ивар показал себя человеком неглупым. Если б не та, первая стычка, им бы и вовсе нечего было делить.

— Лопнешь ведь. — Ивар снова оказался у него на пути. — Долго все равно не пролежит, слишком тепло стало. А я дам больше, чем Рауд.

Весна и в самом деле была слишком теплой, даже жаркой — в прошлом году к этому времени снег едва сошел, а уж о том, чтобы ночевать на улице без костра, и речи не велось.

— Крапивой с углем обложу.

— Правда, продай, — упорствовал Ивар. — Мне не для себя.

Альмод приподнял бровь.

— В городе людям жрать нечего. — Ивар поморщился. — Рауд заламывает столько, будто на золоте кормит. И Харальд перестал еду раздавать, говорит, для своих едва хватает. Окрестные фермеры тоже не дураки, за прошлогоднюю морковь дерут больше, чем в предзимье за свинину просили. А потом придут жаловаться на грабежи…

А сам трактирщик откуда еду берет? Погреб-то не бесконечен. Снарядил кого за толику малую в лес?

— Тебе-то откуда знать, сколько тогда за свинину просили? — хмыкнул Альмод. Добавил: — В городе две трети — здоровые мужики. Если такой сдохнет с голода, когда и охота, и рыба, и грибы пошли — сам виноват.

К слову, насчет грибов надо подумать. Трутовик Альмод видел, и рядовка наверняка уже есть, чесночник… Не одной же дичью жить. Он хмыкнул про себя — отец при одной мысли о грибах пришел бы в ужас. То, что растет на земле — для простонародья, низкое — низким. Благородным — то, что на деревьях. Ну, и дичь, само собой. Впрочем, отца многое бы в жизни сына привело в ужас, чего уж теперь. А еды в Мирном действительно мало. Когда слухи о пожаре дойдут до Кривого озера, там мигом найдутся желающие подороже сбыть прошлогодние овощи и зерно. Может, уже нашлись, но пока еще доберутся…

— А кроме мужиков? Женщины, дети…

— Женщины или женщина? — ухмыльнулся Альмод. Не одному Ивару быть бестактным.

— Тебе что за дело?

Слишком уж безразличное у него стало лицо. Занятно…

— В последний раз спрашиваю, продашь?

Альмод кивнул. Если он правильно понял, Линн голодной не останется. А если ошибся… Что ж, он не подряжался спасать всех малых сих. И так сделал немало.

Он отвязал птицу, снова поднял бровь, когда Ивар сунул ему полновесный серебряк — до пожара на это можно было недели две кормиться в таверне, ни в чем себе не отказывая. Насколько цены взлетели, или Ивар пытается пыль в глаза пустить? Вроде непохоже на него.

Альмод положил себе приглядеться, сколько Рауд теперь просит за еду, и если перегибает палку, доходчиво объяснить, что следует поумерить жадность. Доведенный до отчаяния народ может и погром учинить, а Рауд — не Харальд, одаренные охранники ему не по карману. Он только паре крепких парней-вышибал платил, эти толпу не удержат. Не то чтобы самому Альмоду было дело до творящегося в городе: станет совсем туго, подхватит сумку и деньги да выплетет переход… так и не решил куда. Но смотреть на чужую глупость не хотелось.

— Да, еще, — окликнул его Ивар, когда Альмод уже шагнул в ворота. — Чуть не забыл: я Линн маковой настойки оставил. Для малыша. Так что придешь смотреть, не удивляйся. Это не от болезни.

— Она лишнего не накапает? — нахмурился Альмод.

— Нет, я объяснил. Она понятливая. Страшно ему связанному лежать, плакал, никак угомониться не мог.

Очень хотелось спросить, зачем Ивару маковая настойка — не похож он на того, кто бессонницей мается. И племянник его не похож.

Он кивнул, давая понять, что принял к сведению. Отчитывать за то, что влез в лечение, не стал — плетениям лекарства не помеха. А что Линн Ивару глянулась — ничего удивительного, она и сейчас, изможденная и перепуганная, была бы хороша, одень ее как следует. И ребенок есть, значит, не бесплодна, а Ивар не скрывал, что задумался о детях. Что ж, одной заботой будет меньше, когда — если — ребенок начнет поправляться. Если только Линн и Ивару не откажет. Но с этим пусть он сам разбирается.

* * *

К мясному духу в трактире добавился запах вареного гороха и жареных грибов. Значит, снарядил Рауд людей в лес. Посетителей за столами было куда меньше, чем обычно в это время — похоже, все, кто мог, разъехались по своим участкам. Там и еды добыть проще, и вдруг удача улыбнется, получится разбогатеть и уехать из городишка… наверняка уже поговаривают, что Мирный проклят.

Альмод на миг задумался, почему он сам до сих пор отсюда не убрался. Все время что-то мешало. Вот и сейчас — надо ребенка Линн на ноги поставить, раз уж взялся.

А потом наверняка подвернется еще какой болящий, и снова не захочется бросать недоделанное. Так что его тут держит? Стареет, шевелиться лень?

Или просто ждет, когда по его душу явятся разъяренные чистильщики? Чтобы объясниться раз и навсегда? Так понятно, чем такое объяснение кончится. Или ему просто надоело прятаться?

Он мотнул головой — нечего стоять столбом в дверях трактира. И думать о таких вещах лучше в одиночестве. Прошел к стойке, бросив на нее глухаря, договорился с Раудом о еде и комнате — тот расплылся в радушной улыбке, дескать, живите, господин целитель, сколько хотите, нет-нет, никаких денег, я добро помню — но Альмод видел, что трактирщик не слишком ему рад. Еще бы, когда можно за комнату содрать, да не с одного, а пустить туда столько постояльцев, что только на полу вповалку спать поместятся. Дескать, все лучше, чем в шалаше и, тем более, — под открытым небом. Ничего, перетерпит. Рауд и раньше был не беден, а теперь и вовсе озолотится.

Хозяин отослал птицу на кухню с указаниями, взял свечу, чтобы самому проводить дорогого гостя в отведенную комнату, но замешкался, глядя куда-то за плечо Альмоду.

Он обернулся и нос к носу столкнулся с Нел.

— Явился, надо же, — сказала она вместо приветствия. — А я уже думала, что сбежал. Заждалась прямо.

Девушка пошатнулась.

Альмод помахал ладонью перед носом, нарочито скривился — Нел была пьяна. Настолько пьяна, что, казалось, прямо сейчас ноги подогнутся, она осядет на пол и тут же захрапит. Дублет — Альмода, между прочим, дублет, только ушитый на тонкую девичью фигуру, (когда успела?) — полурасстегнут, перстень одаренной не на пальце, а болтается в вырезе на шнурке. Велик, наверное, стал… Ключицы, вон, торчат так, словно вот-вот кожу прорвут. Ничего, отъестся. Если до того опять не влезет в какие-нибудь неприятности, похоже, она прекрасно умела их находить на свою, гм, голову.

— Не извольте беспокоиться, господин целитель, — залепетал за спиной Рауд. — Недоглядел, виноват. Я сейчас…

Он выбрался из-за стойки, заворковал, успокаивающе.

— Пойдемте, госпожа, я провожу вас за стол и принесу еще пива. И достану моченых яблок, с прошлого года, хозяйке моей отлично удались, отведайте.

Он попытался взять Нел под локоть, но та резко выдернула руку, едва не заехав хозяину по лицу.

— Не лезь, когда не просят!

Рауд вопросительно посмотрелна Альмода, перевел взгляд на напрягшихся работников. Альмод едва заметно качнул головой: пустым с ней не совладать. Трактирщик понятливо отступил на шаг.

— Иди проспись, — резко сказал Альмод. — Смотреть противно.

— Надо же! — Она пьяно рассмеялась. — Ты же так кичился, что небрезгливый… Как ты там сказал… «по локоть в крови и дерьме»… Это значит, не противно. Значит, и меня потерпишь.

Она покачнулась.

— Так, а зачем, собственно, я тебя ждала… А, вот. Скажи, а остальных тоже ты? Ф-фух — и нету.

Она подняла ладонь характерным жестом. Альмод рванул нити — едва успел прежде, чем она закончила выплетать огонь. А хороша девчонка, даже пьяная плетет быстро и точно, залюбуешься. Посмотреть бы на трезвую. Но сейчас ее надо было побыстрее заткнуть — народ начал присматриваться да прислушиваться. Если ее пьяные бредни кто-то примет всерьез, может худо обернуться.

Не была бы чистильщицей — усыпил бы, и вся недолга. Вот ведь, подобрал на свою голову, возись теперь.

Он попытался сплести воду над ее головой, чтобы охолонула слегка, но Нел порвала нити, он попробовал снова — и снова не вышло. Хороша, ох, как хороша…

— А ведь я сначала подумала, что на тебя возвели напраслину. Что не мог такой, как ты, убить Первого… А потом… — Она сухо всхлипнула. — Потом даже Гейра почти простила — нет, ну правда, никто бы не стал просто стоять… — Голос едва не сорвался. — Стоять и ждать, пока его зарубят. Пришла поговорить… дура. А ты…

— Проспись, — перебил Альмод.

Так вот чего она напилась. Мало было ее отряда, мало Гейра, теперь Нел узнала, что еще семь человек из тех, кто всегда был рядом, разом погибли страшной смертью, и не в бою с тварями, а просто так, по чьей-то глупости, а то и вовсе по пьяни.

Для Альмода орден был тюрьмой — или ему так казалось, — но для многих действительно становился семьей. Далеко не все одаренные могли похвастаться тем, что знают мать, об отце или братьях-сестрах и вовсе говорить нечего. Да и среди тех, кто мать помнил, много было таких, кого продавали университету и вычеркивали из жизни. Отрезанный ломоть, все равно не станет землю пахать. А появится в родных краях — еще и кланяться придется… И если Нел из тех, кому ставка ордена и в самом деле стала домом, понятно, с чего вдруг она так непотребно напилась. Вот только почему ей втемяшилось, что он убил и остальных? Надо бы порасспросить. Когда она в состоянии будет связно мыслить, и подальше от чужих ушей.

— Протрезвеешь — поговорим нормально, обещаю. — Сказал он как можно мягче.

— Ничего. Я недостаточно пьяна, чтобы снова тебе поверить. А сказать все, что хочу, смогу и так.

Она вытянулась в струнку, голос мигом стал трезвым, взгляд полыхнул ненавистью.

— Я, Нел, прозв…

Договорить Альмод не дал — ударил. Под дых. Всерьез, как бил бы мужчину.

Глава 12

Ударил, чтобы заткнуть. Слишком хорошо понимая, что сейчас услышит.

«Я, Нел, прозванная…»

Да плевать, как именно, Меченая, скорее всего, у людей не слишком богатое воображение…

«… говорю, что ты убил моего друга Гейра и моих друзей…»

Кто ж там был в этих двух отрядах? Магни, а остальные? Не разглядывал, не до того было. Магни дружил с Ульваром и потому один его голос вызвал из небытия тени, которые не стоило вспоминать. Альмод и не стал вспоминать, загнав их в те глубины разума, где до поры до времени дремлют ночные кошмары. А сейчас выплыло. Самого скрутило так, что дышать стало нечем и заныли стиснутые челюсти.

«… и готова доказать это своим даром и своим мечом…»

Отточенная поколениями форма вызова на поединок, от которого не отказаться, если осталась хоть капля достоинства. И у Нел хватило бы пьяного куража закончить необратимым.

«…чтобы лишь один из нас двоих остался жить».

Поединок до смерти. С пьяной, обезумевшей от горя девчонкой… Альмод не считал себя средоточием всех добродетелей, но до такого он еще не опускался.

«… И пусть Творец будет на стороне правого».

Он не знал, на чьей стороне будет Творец на этот раз, и не хотел узнавать. И, значит, девчонку следовало заткнуть до того, как прозвучат роковые слова.

А может, потому он ударил, что у самого на душе кошки скребли? Здоровые лесные кошки, что могут загрызть и человека.

Как звали тех семерых, что остались в сгоревшем дотла особняке Харальда? Альмод не спросил по свежим следам. А сейчас, наверное, и не у кого. Нел чистильщиков, пришедших на подмогу, даже не видела, не в том она была состоянии, чтобы разглядывать. Хотя… Отряд Магни и отряд Гейра. Альмод узнает. И помянет, как подобает. Вот только приведет в чувство эту…

Нел явно не ожидала удара, сложилась, задохнувшись. Альмод плетением отшвырнул ее к задней двери — она и сейчас, не до конца опомнившись, потянулась к нитям, но он закончил плетение. Сползла по двери, тряся головой. Выдохнула.

— …прозванная Бешеной, говорю…

Альмод накинул плетение, заглушающее звук, метнулся к двери. Нел рванула нити — он удержал. Бросил трактирщику:

— Дверь за нами на засов, и чтобы никто носа не казал, пока не разрешу.

Нел, не будь дурой, лягнула его в колено — еле успел отскочить. И тут же пришлось бросить нити, мешавшие подслушать, потому что легкие начало заливать водой. Твою ж… Правда — бешеная. Пожалуй, он здорово погорячился, решив, что схватка с ней, пьяной, будет лишь насмешкой над поединком.

Нел попыталась подняться, Альмод вздернул ее за шиворот, снова впечатал спиной в дверь, выбивая дыхание. Потянулся отодвинуть засов, и опять пришлось отшатнуться — острие ножа чиркнуло по боку, пропоров дублет и рубаху, кровь противно защекотала кожу. Не будь так проворен — уже схлопотал бы несколько дюймов стали в печень.

Но он все же был трезв и намного сильнее, поймал и выкрутил ее руку, заставив Нел вскрикнуть и выронить нож. Швырнул на колени, и, пока не опомнилась, перехватил горло предплечьем. Разорвал плетение, еще одно, на третье ее не хватило — обмякла, все еще цепляясь за его руку. Альмод открыл, наконец, дверь, вышвырнул девчонку, пинком отправил вслед нож, вывалился во двор сам. Хлопнула дверь, проскрежетал засов.

Нел скорчилась на земле, кашляя и пытаясь отдышаться. Альмод пинком откинул ее нож подальше, бросил следом меч. Присел рядом.

— Хватит? Протрезвела?

Отдернул голову, уворачиваясь от летящих в глаза пальцев. От пламени не успел уклониться до конца, зашипел — висок опалило, чудом глаза уберег. Выругавшись, пнул девчонку под ложечку, и пока Нел в который раз пыталась вздохнуть, отшвырнул ее туда, где стояла здоровая бочка, обычно наполненная дождевой водой, но после пожара опустевшая. Вздернул девчонку, едва не вывернув ей руку, и, перегнув через край, сунул в бочку, уже не особо заботясь, мягко ли падать. Свернет шею — туда и дорога. Последние несколько минут у него прямо-таки чесались руки двинуть как следует в челюсть.

Зря он поначалу расслабился, решив, что Нел лыка не вяжет. Пьяная-то пьяная, а наверняка продвинутый боевой курс за плечами, и не только он. Столичная школа. У Стейна из Солнечного тоже выходили неплохие бойцы, но не настолько. Тира, которую он забрал из отряда в приграничье, училась в столице, и тоже… Альмод скрипнул зубами. Нашел время.

Нел застонала, свернувшись на дне бочки. Попыталась встать. Альмод выплел на нее галлон воды. Добавил. Девушка, наконец, смогла сесть, но прежде, чем она что-то сделала, ей на голову снова рухнула вода. И снова.

— Хватит, — выдохнула она. Кое-как поднялась.

Альмод отступил, не торопясь расслабляться. Мало ли…

Она стерла воду с лица — во взгляде больше не было ненависти, только растерянность и какая-то почти детская беспомощность. Втянула воздух сквозь зубы.

И разрыдалась. Сползла спиной по стенке бочки, подтянув колени к груди, прямо в воду, скопившуюся на дне, уронила голову на руки и завыла в голос.

Альмод медленно выдохнул. Кряхтя, точно старик, опустился рядом с бочкой, прислонившись к стенке с обратной стороны. Если он хоть что-то понимал в женщинах, Нел лучше не трогать, пока не прокричится, пока слезы не иссякнут сами собой. Любые попытки утешить приведут лишь к новым рыданиям. Да и вообще…

Его бы кто утешил, спасителя недоделанного. Он закрыл глаза, прислушиваясь к себе. Затянул порезанный бок — жаль, одежду так не срастить. Шипя сквозь зубы, залечил ожог на виске — что-то в последние дни спасу нет от ожогов. Еще и ухо зацепило. Пригладил волосы, ругнулся, выжженая прядь упала на глаза. Теперь когда еще отрастет…

Зачем он вообще в это ввязался? Зачем все время пытается разглядеть в чужой девчонке другую женщину? Да, похоже сложены. И норов… Тира тоже вспыхивала, точно сухой трут. И рубилась, как демон. И…

Тира мертва. Как бы ни была на нее похожа эта девчонка, Нел — не она. Он с самого начала повел себя как редкостный дурак. Глупо и нечестно чего-то от нее ждать. Нечестно по отношению ко всем — и к мертвой Тире, и к живой Нел, и к самому себе, прежде всего.

Только выбросить ее из головы не получалось. Как не получалось забыть и ту, мертвую. И не только ее.

Впору самому завыть.

Альмод криво усмехнулся, в который раз бесполезно пригладил волосы. Встал. Нел уже не рыдала, тихонько всхлипывала.

— Я их не убивал, — негромко произнес Альмод. — Гейр… — Он осекся. Медленно выдохнул. — Гейр действительно на моей совести, и это…

И с этим теперь придется жить. Впрочем, как будто первое пятно на его совести.

Нел подняла голову, глядя ему в глаза.

— Если ты по-прежнему хочешь за него отомстить, я дам тебе поединок. Чуть позже, когда ты по-настоящему окрепнешь и придешь в себя.

И только Творец знает, на чьей стороне он будет тогда. Хороша, зараза. Во всех смыслах хороша, чтоб ее…

— Но остальных я не убивал. Меня не было в городе, когда это случилось.

Она молчала, по-прежнему неотрывно глядя на него.

— Я бы сказал, что ты лучше всех знаешь, где я был и что делал, если бы…

— Если бы я не валялась в беспамятстве, — хрипло произнесла Нел. — Зачем ты меня спас? Зачем мне эта гребаная жизнь, если в ней не осталось ничего и никого?

Альмод криво улыбнулся.

— Хотел бы я знать ответ. Хотя бы для себя самого.

Он протянул руку, помогая девушке подняться. Нел благодарно кивнула, выпуская его ладонь. Оперлась на края бочки, легко подтянулась, перекинув через них ноги. Выпрыгнула — но, видимо, потасовка далась ей нелегко, потому что, приземлившись, охнула и неловко пошатнулась. Альмод поймал ее в объятья, не давая упасть, почти уверенный, что она снова вырвется и зашипит дикой кошкой. Но Нел ткнулась лбом ему в ключицу и замерла. Альмод и сам застыл. Тонкая спина вздрагивает под руками, тихое дыхание греет кожу, мокрые волосы холодят подбородок. Он замер, растерявшись. Точно мальчишка.

Поднял глаза, ощутив чей-то взгляд. В дверях трактира стояла Рагна. Опалила его презрительным взором. Хлопнула дверью.

Нел вздрогнула. Высвободилась. Проговорила, не поднимая глаз.

— Прости. Я неблагодарная дрянь.

— Ничего. Я еще помню, каково это — не знать, на каком ты свете.

Она кивнула.

— Как их звали, тех восьмерых? — спросил Альмод. — Отряды Моди и Гейра… за год ведь наверняка многие… сменились.

Многие погибли, если называть вещи своими именами

— Зайду к матери Ульрике, попрошу молитв, — объяснил он.

— Здесь есть церковь? — подавленно спросила она.

— Здесь была часовня. Но преподобная мать осталась жива.

Нел назвала шесть имен. Половину погибших Альмод знал. Они не были друзьями, и все же…

— Пусть Творец примет их… — Договорить не получилось, перехватило горло. Сколько раз зарекался не привязываться! Не заводить ни возлюбленных, ни друзей, ни даже приятелей. Они умирают, ты остаешься. С очередным шрамом в душе.

Нел кивнула, прикусив губу. Так же, не поднимая головы, шагнула к трактиру — мокрый, взъерошенный воробышек.

— Гейр был тебе больше, чем другом? — бросил Альмод ей в спину.

Она обернулась.

— Извини, это не мое дело, — сказал он.

— Другом. Не больше. У меня не было мужчины. С этим, — она горько усмехнулась, коснувшись шрама на щеке, — глупо чего-то ждать, когда есть столько красивых… — Она махнула рукой, снова отворачиваясь.

Альмод не стал говорить, что ему, например, это бы не помешало. Потому что разубедить ее по-настоящему можно было только одним способом — крайне неуместным сейчас. Да и в принципе неуместным, учитывая все обстоятельства…

— Тебе есть куда идти? — спросил он, когда Нел коснулась двери.

Она помотала головой. Так он и думал.

— Пойдем.

— Не смей меня жалеть! — вскинулась она.

— И не собираюсь, — хмыкнул он. — Ты сама кого хочешь так пожалеешь, что костей не соберешь.

Нел слабо улыбнулась.

Он прошелся диагностическим плетением. Свел синяки, залечил растянутые связки и трещину в кости. Повторил.

— Пойдем, Обсохнешь, поешь и выспишься. А там разберешься, что дальше.

А ему, кажется, предстоит очень неприятное объяснение.

* * *

Альмод постучал в дверь Рагны. Оправдываться он не собирался — еще чего не хватало, оправдываться перед той, кому ничего не обещал и перед кем ни в чем не виноват. Но прояснить ситуацию стоило сразу — он терпеть не мог недомолвок и обид на пустом месте. А женщины умеют раздувать из мухи слона, и вряд ли Рагна исключение.

— Кто? — спросила Рагна.

— Я. Поговорим?

— Убирайся.

Альмод пожал плечами. Было бы предложено. Впрочем…

— Если я уйду, то уйду совсем.

— Скатертью дорога! — Что-то бухнуло в дверь. Интересно, чем Рагна в нее запустила? Хорошо, в дверь, не в голову, везет ему сегодня на буйных девиц.

— Твои золото и серебро я оставлю у трактирщика. За вычетом платы. И катись отсюда, кобель потасканный! На каждую юбку…

Альмод от души рассмеялся, не дослушав. Сбежал по лестнице. Отмахнулся от извинений Рауда — и так понятно, что он ничего не смог сделать. Вытребовал лепешку и направился в лагерь, жуя на ходу.

* * *

Линн ощипывала глухаря. Увидев Альмода, смутилась, начала оправдываться. Он отмахнулся. Не его дело. Спросил только, как именно Ивар велел дозировать маковую настойку, еще не хватало ребенка отравить. Убедился, что Линн все поняла правильно, подтвердил указания.

Малыш дышал глубоко и ровно, хоть и чаще, чем положено, потому что еще держался жар, из-за него и сердце колотилось быстрее обычного, но все это не стоило беспокойства. Завтра, пожалуй, можно убрать трубки изатянуть рану. Если не начнутся параличи, ребенок пойдет на поправку, но проследить за его состоянием в силах и Ивар. Все равно теперь будет заглядывать. И справиться сможет, если вовремя заметит. Надо будет сказать… Если ничего не случится, то пацан легко отделался. Получится ли так же просто с другими? Альмод здорово сомневался.

Больных было уже пятеро, и Харальд распорядился соорудить для них что-то вроде навеса — три стены из жердей, а крыша из лапника. Приставил двоих ходить. Спохватился, называется. Своевременно. Альмода к больным звать не стал, то ли платить не хотел, то ли решил, что он все равно откажется, дескать, предупреждал ведь, не послушались — расхлебывайте теперь сами. Альмод сам не представлял, что бы ответил, попроси его Харальд. Но о новых больных он узнал случайно, просто искал мать Ульрику, и ему указали на этот загончик.

Он поклонился, но вместо благословения услышал:

— Я ждала вас с покаянием.

Альмод поднял бровь, пытаясь сообразить, в чем именно он должен был каяться.

Мать Ульрика взглядом предложила ему выйти из загончика. Альмод не возражал — лишние уши ему были не нужны.

— Если Стейна вы убили, защищая невинных — хотя и эта смерть заслуживает покаяния — то происшедшее утром, — преподобная мать покачала головой. — целителю полагается спасать людей, а не губить их.

Альмод сдержал раздражение. Он пришел к преподобной матери с просьбой, а потому мнение, что ей следует сделать со своими поучениями и об осмысленности попыток воспитания взрослых следовало придержать при себе. Сказал как можно небрежней.

— Не моя вина, что у этого мерзавца оказалось слабое сердце. — Сущая правда. между прочим, неумеренность в хмеле отражается не только на печени. — Его сгубила похоть и гневливость. И страх.

А вот это было правдой лишь с определенной точки зрения. Но скажи он все, что думал на самом деле — не миновать поучений, а то и ссоры. А ссориться с матерью Ульрикой он не хотел. Не сейчас. Выдержал испытующий взгляд, не отводя глаз. Он и в самом деле вовсе не чувствовал себя виноватым. Некоторых невозможно ничему научить — лишь проучить, да оградить от них остальных.

Ульрика вздохнув, все же одарила его благословением. Спросила о самочувствии, похвалила самоотверженность. Альмод отмахнулся от комплиментов, расспросил про больных. Предложил принести служительнице творца лежанку. Нехорошо, когда немолодая уже женщина спит на земле.

— Но зачем? — подняла брови мать Ульрика. — Я заночую, как обычно, в доме Ауда Смирного. Он добрый прихожанин, и после пожара пустил к себе дюжину соседей.

Альмод на миг лишился дара речи.

— Преподобная мать, — осторожно произнес он, наконец. — Вы рискуете заразиться сами и заразить других. Со своей жизнью вы вольны делать, что хотите, но…

— Моя жизнь в руках Творца, — перебила его Ульрика. — И на все воля Его.

— Истинно так, — кивнул Альмод, едва сдерживая усмешку. — Но вы подвергнете опасности и других.

— Каким образом?

— Зараза может распространиться через одежду. Ее могут разносить те, в ком еще не видны признаки болезни, но она уже зреет в теле…

— Вы хотите сказать, — преподобная мать повысила голос, — что служительница Творца может разносить заразу?

Именно это он и хотел сказать.

— При всем моем почтении, преподобная мать, вы тоже человек, и отнюдь не бестелесны.

Дородная Ульрика побагровела.

— Сказано в писании: «Там, где служители Мои, там и благословение Мое». Вы утверждаете, что с Его благословением может расходиться зараза?

Альмод мысленно выругался. Он мог бы не особо задумываясь процитировать ей десяток мест из писания, смысл которых сводился к простому «на Творца надейся, но и сам не плошай». Когда-то он ради пари выучил Писание наизусть и до сих пор мог воспроизводить страницы по памяти. Но кому и когда удавалось переспорить служительницу Творца?

Кто и когда вообще смог переспорить человека, свято убежденного в своей правоте?

Все же он попытался.

— Благословение Творца со служителями его, но сказано ли это про одежду и воздух? Преподобная мать, я прошу лишь…

— Ваша забота — тело, вот и занимайтесь телесными хворями. Моя забота — души, и я буду делать все, что считаю нужным. Когда речь идет о жизни вечной, остальное не имеет значения.

Альмод проглотил крепкое словцо. Если бы он не пришел к ней с просьбой, никакое уважение к сану не удержало бы его, от души высказал бы все, что он думает и о телесных хворях, и о жизни вечной, и о глупости, с которой, кажется, сам Творец бороться бессилен. А он вовсе не Творец.

— Согласен, хвори — моя забота. Мои плетения не помешают вашим молитвам?

— Никоим образом.

Альмод вернулся в загончик, осмотрел больных, сделал все, что смог, вовсе не так много, как хотелось бы. Дифтерит убивает не столько удушьем, сколько ядом, что создает зараза, а с ядами плетения справлялись не слишком здорово. Целитель в силах разве что заставить погибшие ткани восстанавливаться на пределе возможностей, и остается лишь надеяться, что жизнь все-таки переборет смерть. Закончив, он снова вышел к матери Ульрике:

— Преподобная мать, раз уж мы вспомнили о душе. Я прошу ваших молитв. Заупокойных.

— Да, конечно, — улыбнулась она. — Назовите мне имена.

Альмод начал перечислять, но уже на третьем с ее лица сползла доброжелательность.

— Чистильщики, — сказала преподобная мать, и льда в ее голосе хватило бы на изрядных размеров погреб. — Меня звали к умирающей… Трин. И представили остальных.

Она осенила себя священным знамением.

— Да простит меня Творец, но я не буду молиться за их души.

Глава 13

— Прошу прощения? — выдавил Альмод, совершенно оторопев. Это вообще ни в какие ворота не лезло. — Что значит — не будете?

— Творец запретил молиться о самоубийцах.

— А что, это уже доказано?

Кажется, его привычка не обращать внимания на пересуды сослужила ему дурную службу.

— Как можно что-то доказать, если остались лишь угли? — Ульрика покачала головой. — Доказательств, которые принял бы мирской суд, нет ни у меня, ни у кого другого. Но пожар пошел из комнаты, где они ночевали.

— Из того конца дома, где они ночевали, — поправил Альмод. — Если это действительно так.

Ульрика вздернула подбородок.

— Вы обвиняете меня во лжи?

— Никоим образом. Но вас могли ввести в заблуждение. Тем более, что вас не было в городе, когда это случилось.

— Меня действительно не было. Едва я вышла от чистильщиков, прибежал парнишка с дальней фермы, и мы отправились туда… к счастью, я успела. Но так говорит Харальд, его сын, и те слуги, что сумели спастись. Пожар пошел из комнаты, где ночевали чистильщики.

— Или все же из того конца дома? — настаивал Альмод.

— Не вижу особой разницы. Как бы то ни было, вы ведь не станете спорить с тем, что восемь одаренных справились бы с пожаром, если бы захотели?

Альмод едва не сказал, что не восемь, а семь, а то и шесть, если Трин, для последнего утешения которой звали преподобную мать, к тому моменту скончалась. Интересно, жив ли еще Кнуд, тот парень, что принес в орден весть о гибели Ульвара? Тогда он здорово ею увлекся… И был ведь еще раненый, кроме Трин, Моди кричал «помоги ему», а не «ей»…

— Смотря как горело. Чтобы погасить тлеющий уголь, выпавший из очага, не нужен и дар. Потушить уже разгоревшийся дом, пожалуй, и дюжине одаренных не под силу.

— Но ведь он разгорелся не сразу, верно? — сказала преподобная мать. — И откуда бы взяться огню? Ночь была теплой, очаги не топили. Свечами вы, одаренные, не пользуетесь, не говоря о лучинах.

И в самом деле. Почему он раньше не подумал о том, что дом могли поджечь?

— Если дом подожгли — вы ведь намекаете на это? — то у Хродрика много врагов. Богатство и власть вызывают зависть.

— И вы один из них, верно? — тонко улыбнулась преподобная мать.

— Нам нечего делить, — пожал плечами Альмод, внутренне холодея. Вот, значит, почему Нел решила… Главное, чтобы так же не подумал кто-то другой. — Я просто не хочу никому служить…

— Не беспокойтесь, — снова улыбнулась Ульрика. — Все знают, что огонь пошел изнутри. Люди Хродрика пытались пробиться в ту часть дома — не бросать же гостей на верную гибель. Никто не смог и подобраться. Горело изнутри. И все выглядело так, что именно чистильщики подожгли дом и себя вместе с ним.

Ее лицо снова стало жестким.

— И потому я не буду молиться за души тех, кто сам навек погубил их. И унес еще множество невинных жизней. И вы, господин целитель, должны бы понимать все лучше остальных — я слышала, что вы, не жалея сил…

— Не стоит об этом, — перебил ее Альмод. — Но зачем бы чистильщикам творить этакое… безумие?

Не могли же они рехнуться всей толпой? Усталость после боя и горечь потери иногда в самом деле прорываются не слишком разумными деяниями — кутежами, безудержным развратом, поединками по поводу и без, не зря пустые, да и простые одаренные обычно стерегутся чистильщиков. Но сжечь себя и других? Безумие как есть. В которое Альмод не мог поверить, хоть режь его.

— Я бы сказала «злодеяние», — поджала губы преподобная мать. — Кто знает, что на самом деле происходит в ордене? Никто, кроме чистильщиков, не в силах остановить тварей — но как именно они это делают? Кто знает, какие темные ритуалы нужны?

— Насколько мне известно, — сказал Альмод, очень тщательно подбирая слова, — разрыв в ткани мира, через который проникают твари, закрывается сам собой. Задача чистильщиков — не пустить их сюда.

— Но откуда вам знать точно? — Ульрика вздохнула. — Некоторые из них показались мне очень приятными людьми. Но первое впечатление обманчиво. Неважно, был ли то ритуал или чистильщики просто обезумели от бесконечных сражений… та девочка, Трин, умирала тяжело…

Да уж, можно представить. И все же — нет. Слабых духом в ордене не было. Не выживали слабые. Кто-то из относительных новичков все-таки не выдержал напряжения и рехнулся? Однажды что-то подобное было — парень вдруг решил, что его сосед по комнате — посланец тусветных тварей. Зарезал ночью спящего, а потом бегал по особняку, держа отрезанную голову за волосы, и кричал, что спас мир.

Могло такое случиться и сейчас? Пусть один свихнулся. Семеро, минус Гейр, минус Трин, минус второй раненый… Четверо. Справились бы с одним безумцем. Или…

— Были ли раненые, кромеТрин и… — он прикусил язык, едва не проболтался, — кроме нее?

— Да, я исповедовала еще одного юношу. Как мне показалось, он тоже был очень плох, но надеялся… И еще один двигался не слишком уверенно, но мне трудно судить, наверняка вы поняли бы лучше, если бы там были. А почему вы спрашиваете?

Потому что его там не было. И лишь одному Творцу ведомо, как все обернулось бы, если бы он там оказался. Наверняка, так же, как с Гейром, только схватка закончилась бы вовсе не в пользу Альмода.

— Меня не было в городе, когда это случилось, — сказал он. — И увидев, что произошло… до сих пор трудно в это поверить.

— Понимаю. Я тоже была потрясена.

— Но вам не показалось странным, что последнего утешения попросили не все? Если они планировали настолько жуткий ритуал?

— Нужно ли утешение Творца тому, кто вконец изуверился?

— Тогда зачем вообще звать вас?

Преподобная мать помолчала, раздумывая.

— Возможно, чтобы не вызывать подозрения раньше времени.

— У кого, если все сгорит дотла? Ведь не разобрать, кто скончался до пожара, а кто погиб в огне, если и от одного, и от другого остались лишь угли?

Хотя, сгори тела не до костей, Альмод бы взялся разобраться. Без полной уверенности в исходе, конечно, но были признаки, по которым…. он выругался про себя. Почему он с самого начала не посмотрел, что и как случилось? Даже по положению тел можно было бы о многом судить…

Потому что пришел сперва Стейн, потом Рауд, и ему стало не до того. А теперь не у кого спросить. Едва ли те, кто разбирал завал, потрудился зарисовать все, что нужно. Да вряд ли запомнили. Или попробовать порасспрашивать? Кого? Пойти на поклон к Харальду?

— Почему вы их защищаете?

Твою ж мать, это он здорово оплошал. Считай, сам подставился.

— Пытаюсь разобраться. Одно время я жил в столице, и с чистильщиками приходилось сталкиваться не раз. Были даже друзья в ордене, пока не пришлось… — он развел руками, обезоруживающе улыбнулся, — очень быстро покинуть столицу.

Преподобная мать едва не расплылась в ответной улыбке — как он и ожидал. Сделала суровое лицо.

— Поединок?

Он снова улыбнулся, теперь — якобы скрывая неловкость.

Такие, как мать Ульрика, — неважно, служительницы ли творца или просто деревенские кумушки — любят наставлять на путь истинный грешников. Особенно когда кажется, что стоит чуть-чуть понаставлять, и заблудшая душа вернется к свету. Особенно если перед ними молодой и красивый мужчина — нет-нет, что вы, никаких грешных мыслей, исключительно материнское попечение, ведь сорвиголовам — юным и не очень — так нужны добрые наставления! В юности он нередко этим пользовался, потом желающих его воспитывать резко поубавилось. Надо же, не забыл…

Взгляд матери Ульрики засветился от любопытства — до сих пор Альмод никому на рассказывал, что его занесло в Мирный, не стесняясь в ответ на прямой вопрос сообщить, куда вопрошающему пойти и чем там заняться. Он и сейчас не собирался рассказывать.

— Наверняка из-за женщины?

Он опустил глаза.

— Мать Ульрика, вы же понимаете, что о таких вещах никому не…

— Значит, еще и замужней.

Глубокий вздох, виноватое выражение лица.

— Ладно, оставим это, — сказала преподобная мать. — Вижу, что вы раскаялись. С вашего позволения.

В ее голосе прибавилось яда.

— Как бы вы ни пытались напугать меня заразой, здесь слишком много людей, которым нужна моя помощь.

Альмод коротко поклонился прощаясь. Проглотил ругательство, невидяще глядя в спину преподобной матери.

Не будет, значит, им заупокойной молитвы. Он сам разуверился очень давно, но… Но все равно это казалось несправедливым. Сперва страшная и бессмысленная гибель, потом, вот…

Впрочем, матерью Ульрикой церковь не заканчивается. Нел наверняка не останется в Мирном, где-нибудь по дороге заглянет в храм. А он подумает, кого можно расспросить о случившемся, раз уж с самого начала не догадался сам посмотреть.

А пока хоть помянуть их, что ли. Вдвоем с Нел, больше все равно не с кем.

Он двинулся к сараю, где теперь жил Харальд — поболтать с охранниками, вдруг да получится узнать, кто именно разбирал после пожара ту часть дома, где поселили чистильщиков, да и вытрясти из него сведения.

Неподалеку от дома у костра обнаружился Эйвар — и Рагна. Оба старательно делали вид, что его не заметили, девушка пристроила голову на плечо парню, тот тоже, не будь дурак, обхватил ее за талию, притянул ближе, что-то зашептал, склонившись так близко, что губы почти касались кожи. Рагна захихикала.

Альмод едва не рассмеялся. «Приревнуй и пожалей о том, что потерял, моли о прощении и, может быть, я снизойду». В подобные игры он перестал играть еще в университете. Странно, она казалась умнее. Впрочем, пусть резвятся. Он обошел костер, но вместо мордоворотов у двери обнаружился Ивар, с неодобрительным видом наблюдавший за племянником.

— К Харальду? — спросил он после приветствия. — Никого не принимает. Я пытался ему объяснить, что заразу надо ограничить, но…

— Нет, — Альмод отступил, пропуская прохожего, шагнул обратно. — Об этом уже поздно говорить. Мне нужен кто-нибудь из тех, кто разбирал его дом после пожара. Кто-то из его людей.

— Зачем?

— Поспрашивать кое о чем.

Конечно, этих двоих во время пожара в Мирном не было, как и его самого. Но если весь город уже убежден, что огонь — дело рук чистильщиков, лучше о них лишний раз не упоминать. Как и о причинах собственного любопытства.

Ивар понизил голос.

— Тоже гадаешь, с чего бы полыхнуло, если ни жаровен, ни свеч?

Альмод кивнул.

— Я разузнаю, и пришлю к тебе, — так же вполголоса сказал Ивар.

— Тоже любопытство заело?

— Еще как. Насколько я слышал, в чистильщики болванов не берут, а тут сущий бред выходит.

На том и распрощались, пришлось возвращаться в город несолоно хлебавши. Впрочем, был еще Рауд, он все сплетни знал, ему по чину положено.

Тот запираться не стал, за пару монет выложил про всех. Один из интересующих Альмода людей с дифтеритом слег, в лагере…

Альмод мысленно выругался, знать бы, там бы и выведал все. Даже и спрашивать не стал бы, подчинил разум, а все решили, что мужик бредит, потому и рассказывает всякие ужасы.

… Двое по участкам уехали. Еще двое — с отрядом, что Харальд послал за едой в Кривое озеро. Пару дней как уехали. Еще дней через пять вернутся, обратно наверняка с обозом придут, а это дольше.

Альмод решил, что с тем, который в лагере, поговорит завтра. На тяжелобольного мужчина не походил, так что ничего с ним не сделается. Бегать туда-сюда ему уже изрядно надоело, набегался за сегодня, что твой гонец. Так что он поинтересовался, готова ли птица, и велел отнести ее в комнату вместе с двумя… нет, тремя кувшинами пива. И две кружки чтобы взял.

Вот и помянут.

Нел сидела на лежанке, подтянув колени к груди и опустив голову на скрещенные поверх них руки. Если бы не высохшая одежда и переплетенная коса, можно было подумать, что она так и не шевельнулась с тех пор, как Альмод оставил ее в комнате, предложив устраиваться, как ей удобней. Да еще меч отцепила от перевязи, положив рядом с кроватью. Нож оставался в ножнах за спиной, как и раньше.

— Что ты здесь делаешь? — спросила девушка, не поднимая головы.

— Вообще-то это моя комната. Я за нее заплатил.

— А, извини, — безучастно проговорила она. — Сейчас уйду.

— И далеко собралась?

Она пожала плечами, заерзала, подбираясь к краю лежанки.

— Не дури, — сказал Альмод. — Сейчас принесут поесть и выпить.

— Я не…

— Помянем.

— А потом?

— Утром на свежую голову подумаешь, куда тебе податься.

— Скорее, на похмельную, — улыбнулась Нел. Подвинулась еще, опуская ноги на пол. — И так уже… Я должна извиниться.

— Ничего ты не должна, — отмахнулся Альмод.

Это он должен извиняться, если уж на то пошло. Как-то не привык он бить женщин. Поединки случались, тут скидки на пол не делал никто: во время схватки на плетениях всем плевать, хрен там или сиськи у поединщиков. А вот бить, как сегодня, не приходилось.

Нел, кажется, хотела возразить, но тут в дверь постучали, и она осеклась. Вошел Рауд. Стола в комнате не было, так что Альмод велел пристроить поднос с едой и пивом прямо на полу. Сел рядом, скрестив ноги — сколько раз доводилось так есть где-нибудь в глуши. Заглянул под крышку чугунка. Трактирщик расщедрился — стушил птицу в сметане с луком, морковью и чесноком — чеснока, на вкус Альмода, было даже многовато. Обычно подобное подавали на особом круглом хлебе, но — Рауд развел руками — сейчас такие не пекли, потому что большинство посетителей сейчас просили хлеб и воду или хлеб с пивом, так что печь едва справлялась.

Альмод пожал плечами. Ему все равно. Разве что…

— Не побрезгуешь из одного горшка есть? — спросил он у Нел.

Ложки трактирщик, сообразив, принес две, как и кружки.

Она мотнула головой, устроилась напротив точно так же. Не слишком удобная для неподготовленного человека поза далась ей легко. Значит, ходила не месяц и не два. Альмод жестом отослал трактирщика, бросив монету за услуги. Сам разлил пиво в кружки.

— Помянем.

Первые две кружки они выпили молча, так же молча закусив. Птица сготовилась как надо, но с чесноком хозяин перебрал. И, кажется, плоховато промыл пряные травы, попадался песок на зубах. Впрочем, это можно было пережить, Альмод изрядно проголодался. Нел ела плохо, зато первую кружку замахнула едва ли не залпом. Зря она так налегает на пиво. Забыться не получается, даже если напиться вдрызг. Альмод пробовал. Но кто он такой, чтобы давать советы? Со своей бы жизнью разобраться.

— Расскажи о них, — попросил он.

Нел недоуменно на него посмотрела.

— Ты же…

— Троих я не знал, видимо, пришли в последний год. Расскажи о них. А потом я — о тех, кого знал.

Пусть выговорится. Да и самому не помешает вспомнить и рассказать. Мы живы, пока жива память о нас. Когда-то Альмод думал, что в этом мире останется один человек, которому будет не наплевать на него. Но Творец любит жестокие шутки…

Он заставил себя не думать. Нел рассказывала. То улыбалась, то замолкала, часто моргая. То прятала лицо за кружкой, чтобы потом, длинно и неровно вздохнув, снова говорить. Альмоду нравилось, как она смотрела — прямо в лицо, не пытаясь повернуться боком, чтобы не так бросался в глаза шрам. Многие на ее месте попытались бы спрятать его под пудрой или прядью волос, но не Нел. И как говорила, тоже нравилось — голос у нее был звонкий, чистый, разве что иногда отдавали в нем хрипотцой непролитые слезы.

Она опрокинула в себя очередную кружку, чуть пошатнулась.

— Может, хватит? — осторожно поинтересовался Альмод. — Изображать заботливого родича он не собирался, но возиться с перебравшей девицей — небольшое удовольствие.

Она помотала головой, налила себе сама.

— Я хочу упиться вдрызг. Чтобы не думать. А завтра костерить себя за сегодняшнюю глупость и снова не думать…

— Так ведь не поможет.

— Тогда зачем люди пьют, чтобы забыться?

— Потому что большинство людей не отличаются особым умом.

Она усмехнулась.

— Ты о людях не слишком высокого мнения, верно?

— Верно. Людишек не люблю, — хмыкнул он, вспомнив Ивара.

— Тогда почему… — Она не договорила, смутившись.

— Потому что я тоже не отличаюсь особым умом. — Он ополовинил кружку парой глотков, долил еще. Перебрал Рауд со специями, пить хотелось жутко.

— Твоя очередь рассказывать, — напомнила Нел.

Он кивнул. С кого бы начать…

Нел вдруг вскочила, и, зажимая рот рукой, бросилась в угол, где стояло поганое ведро. Альмод отвернулся, ухмыляясь. Девчонка. Пить толком не умеет, а туда же. Напиться и забыться. Что ж, ночка ей предстоит веселая.

— Извини, — выдавила она, наконец. — Я не…

Ее снова вывернуло.

— Ложись-ка ты, — сказал Альмод, когда девушку перестало полоскать. — С краю, на случай, если ночью вскакивать придется.

— А… — растерялась она.

— А я к стеночке. Не думаешь же ты, что я намерен спать на полу? Так далеко мое благородство не распространяется.

Видимо, именно это она и думала. Глянула опасливо, но, похоже, ей было так плохо, что спорить не осталось сил. Альмод едва не расхохотался, наблюдая, как она — думая, что действует незаметно — сует под подушку нож.

Не настолько уж он и пьян, чтобы себя не контролировать.

— Меч посередине не забудь положить, — не удержался он.

Она вспыхнула, спрятала лицо в подушку. Альмод скинул дублет, подумал, что тоже слегка перебрал, мутило. Устроился лицом к стенке, нарочито не касаясь девушки, и провалился в сон.

Чтобы проснуться в полной темноте от безумной, режущей боли в желудке.

Глава 14

Во рту стоял мерзкий металлический привкус, горло жгло, а желудок словно проткнули ножом. Альмод скрючился, с трудом удерживая стон. Какого…

Рядом заворочалась Нел, похоже, он ее разбудил. Альмод попытался сесть — не вышло, закружилась голова, подкатило к горлу. Он дернулся к краю постели — Нел вскочила, подхватывая нож. Альмоду было не до нее. Едва успел скатиться с лежанки, не заблевав ее. Теперь уже все нутро жгло так, что впору орать в голос.

Нел выронила нож и метнулась к ведру. Альмод пополз туда же, но не успел — снова вывернуло. Нет, это не с перепою, такого не бывало даже в юности. Сметана, в которой стушили птицу, оказалась несвежей? Привкуса не было, но мало ли…

Он потянулся к нитям — собрался продиагностировать себя и подправить, что можно, но они отказывались подчиняться, плетение не сложилось. Нет, для обычной испорченной еды это перебор… Мысли путались. Альмод глубоко вздохнул, пытаясь удержать рвоту. Не вышло. Снова на какое-то время стало не до рассуждений. Казалось, желудок превратился в бездонную бочку, откуда все хлестала и хлестала вода.

Холера? Додумать не получилось. Руки подогнулись, он завалился на бок, едва не угодив лицом в лужу. Просипел:

— Плести можешь?

Нел распрямилась, утирая рот. Кивнула. Двинулась к нему.

Альмод мотнул головой.

— Сперва… себя.

Хвала Творцу, спорить она не стала, у него просто не хватило бы сил спорить и объяснять. Дело было не в благородстве. Простая практичность. Сперва тот, кто в состоянии хоть как-то плести, должен позаботиться о себе, чтобы сохранить способность помочь другим. Иначе загнутся оба.

Нет, не холера. Тогда бы полоскать начало с другого конца, хотя и до этого недалеко. И горло при холере не болит. Можно было бы списать на раздражение от тошноты, но после долгой рвоты жжет не так. Тогда что? Как же сложно думать. И ужасно хотелось пить, перебрал Рауд с чесноком…

Нет. Не с чесноком.

— Мышьяк, — выдохнул Альмод.

— Откуда ты…

— Мышьяк, — повторил он, объяснять сил не было. Успеть бы… — Что делать, знаешь?

Нел кивнула.

Хвала Творцу! Альмод вряд ли смог бы сейчас воспроизвести лекцию про самые распространенные яды. Он снова потерял способность думать, хорошо приподняться на четвереньки успел. Хотя толку-то… До чего ж дерьмово.

Кто ж ему этак удружил? Рауд по чьему-то наущению? И не побоялся?

А, может, искать стоит ближе? Нел сейчас должно быть хуже. Она куда мельче, яд подействовал бы сильнее, а она, вон, плетет. Пока на саму себя. Могла девчонка, поняв, что открыто с ним не справится, отомстить исподтишка? Почти не ела — в самом деле не была голодна с расстройства или знала, что много есть не стоит? Потом ее вырвало, с перепоя или потому что сама спровоцировала? Это ведь несложно — изобразить тошноту, и отвернувшись, сунуть в рот два пальца.

Если так, он болван, каких мало. Впрочем, все станет ясно довольно скоро.

Нел присела рядом, свились плетения. Нет, не она. Перестало мутить, и, хотя нутро все еще болело — но вовсе не так, как вначале. Альмод закрыл глаза, на миг позволив себе расслабиться. Не она.

— Эй, не вздумай умирать! — В голосе девушки прозвучал нешуточный страх.

— Не дождутся, — выдохнул Альмод.

Нел помогла ему сесть, избавиться от испачканной одежды. Добыла где-то кусок полотна — полотенце, которым был накрыт кувшин для умывания, запоздало сообразил Альмод — намочив, обтерла ему лицо, грудь и руки. Помогла перебраться на постель.

— Сейчас позову прислугу, чтобы убрали.

— Нет, — просипел он. Во рту было сухо, словно он полдня бродил по жаре. И слабость, чтоб ее… — Закрой дверь. Открой окно, если воняет. Но лучше пока никому не знать, что мы живы. Сейчас я немного отлежусь и подумаю.

Отлежаться надо. Хотя бы до поры, когда он сможет плести. Повезло, что он пустил Нел ночевать. Повезло, что она не умеет пить. Иначе сдохли бы оба.

Добыть мышьяк в Мирном — не проблема, в золотоносной руде его едва ли не больше, чем золота. И выделить несложно, для этого и алхимиком не надо быть.

Алхимиком?

Альмод резко сел — злость придала силы. Плетением — вот и нити уже подчиняются — притянул сумку с вещами, взялся за рубаху.

— Куда ты?

— Объяснить кое-что одной ревнивой суке. Только оденусь и напьюсь. В смысле, воды.

Пить по-прежнему хотелось безумно.

Нел пихнула его в грудь — вроде бы несильно, но Альмод рухнул обратно на постель.

— Ты себя в зеркале видел?

— Что туда смотреть? — Он попытался подняться, но Нел толкнула снова, и он опять безвольно распластался. Да что ж такое.

— Не знаю, о ком ты, но в таком состоянии, как сейчас, ты и болонке ничего не объяснишь.

Она подняла с пола кружку.

— В пиве или в еде?

— В еде. Но мне воды, пожалуйста.

Она наполнила кружку водой.

— Поспи. Глубокая ночь. Пара часов ничего не изменит.

Альмод выпил воду в два огромных глотка. Очень хотелось еще, но этак его снова стошнит. Он все же наполнил кружку снова, радуясь, что плетения подчиняются. Выпил, теперь уже медленно. Казалось, влаги внутри него осталось не больше, чем в сушеном яблоке.

— Я не усну. Слишком зол.

— Значит, полежи. Пока слабость не пройдет. Повезло, что ты проснулся вовремя.

Альмод откинулся на постель. Нел права, сейчас его и младенец прихлопнет. Значит, надо утихомирить мысли, выровнять дыхание и в самом деле поспать.

— Повезло, что ты оказалась рядом. И что не умеешь пить. Спасибо.

Она смутилась, пробормотав что-то невразумительное.

А еще повезло, что их отравили плохо растворимым соединением мышьяка. Уйди яд сразу в кровь, Альмод бы просто не проснулся. И даже проснувшись, ничего не смог бы сделать. Головокружение, слабость, спутанность сознания, смерть.

А ведь алхимик бы об этом подумал. Тогда почему Рагна выбрала плохорастворимую соль, которая пару раз попалась крупинками? Он еще подумал, что на кухне плохо промыли травы, но решил не привередничать, бывало и хуже. Хотела просто подгадить, отомстить, но не убивать? Слабоват повод для убийства, пару раз переспать недостаточно для того, чтобы опытная — а Рагна оказалась искусна в любовных утехах — женщина привязалась так, что возжелала смерти «изменщика». Чай не девочка, для которой каждый поцелуй — событие, а про большее и говорить нечего.

Хотя кто поймет этих женщин… Или вправду хотела убить? Если бы они просто не проснулись, стали бы искать причину. А так — решили бы, что холера, и вся недолга. Проявления одинаковые, даже плетениями не отличишь, потому что и изнутри очень похоже. А он сам уже ничего никому бы не объяснил, потому что до двери бы не добрался. К тому времени, как их с Нел нашли бы, обоих уже крутила бы судорога от обезвоживания, а про способность здраво мыслить и вспоминать не стоит. Списали бы на холеру. А что других случаев в округе не было — так все когда-то происходит впервые, целитель, вон, по лесу шатался, мало ли, из какого ручья попил. И с собой воды принес, хорошо, что больше никого не напоил…

А может, и вовсе гадать бы не стали: у простонародья довольно смутные представления о том, как ходит зараза, и объясняй не объясняй — все равно перевернут так, что впору за голову хвататься. Да что там далеко ходить, накануне, вон, только…

Или не Рагна? Кому он мог настолько серьезно перейти дорогу? Харальду смысла нет его травить, хотел бы избавиться — приказал бы добить еще давеча. Заодно народишко припугнуть, дескать, так будет со всяким…

Преподобная мать оскорбилась? Нет, едва ли. Может, конечно, весь этот год — и все те годы, что она служила в Мирном — Ульрика отлично притворялась, но непохоже на нее.

Дядя с племянником побоялись, что он соберется мстить, и решили загодя меры принять? Могли, наверное, хоть и непохоже это на Ивара, тот казался мужиком прямым. Но мало ли что там кажется. Успел бы он отдать своего глухаря Лин, добежать до трактира, уговорить или заставить Рауда, пока сам Альмод на заднем дворе разбирался с Нел, а потом возился с больными, вернуться обратно и делать вид, будто наблюдает за шашнями племянника? Вроде мог бы. Успела же Рагна столковаться с Эйваром. Хотя с ним, поди, особенно и стараться не пришлось, при первом же намеке хвост распушил и кинулся очаровывать. Так, значит, эти двое, кто еще?

Родичи убитого пьянчуги или той бабы, которой достались плети? Нет, ради них Рауд не стал бы рисковать. Или это не он, а кто-то из его кухарей, знающих, для кого готовилось? Демоны его разберут. Но начинать искать придется с Рауда. Расскажет как миленький. А если даже под подчиняющими разум плетениями не выдаст заказчика, значит, точно кто-то из одаренных. И тогда придется разбираться, кто именно. Но потом.

Нел тоже наплела себе воды, присела на краешек постели.

— Можно? Голова кружится.

Альмод кивнул, подвинулся, освобождая место.

Она вдруг прильнула к нему всем телом, ткнулась лицом в грудь и замерла, дрожа.

— Ты чего? — изумился он.

— Ничего, — глухо проговорила Нел. — Просто… Я сейчас, прости.

Альмод невесело усмехнулся, обнял ее, прижимая крепче.

— Я тоже перепугался до полусмерти.

— Ври больше, — хмыкнула она, не торопясь отстраняться. — Ты даже сумел сообразить, что это.

— Учитель был хороший, — Альмод погладил ее по волосами. — И на память я никогда не жаловался.

Она перестала дрожать, но отстраняться не торопилась.

— Я просто подумала… до чего глупо умереть так… не в бою, пытаясь остановить тварь. Не в поединке, утащив за собой к Творцу своего убийцу. А просто…

— Просто потому, что случайно оказалась рядом?

— Просто потому, что у кого-то не достало смелости бросить вызов в лицо. Или потому, что кто-то сошел с ума и поджег дом со спящими. Или… Я не боюсь смерти, но… До чего глупо, бессмысленно и обидно.

— Так обычно и бывает. Глупо и бессмысленно.

— Неправда.

Он горько усмехнулся. Девчонка. Взъерошил ей волосы.

— Ты тоже поспи. Пара часов действительно ничего не решит.

— А потом?

— Потом у меня будет очень бурное утро.

— У нас, — подняла голову Нел. — Кто бы это ни был, он и меня здорово разозлил.

— Договорились, — улыбнулся Альмод, снова притягивая ее ближе. — У нас. А пока спи.

— А ты?

— И я.

Проснувшись через час — а он умел пробудиться в заранее назначенное самому себе время, Альмод обнаружил, что Нел так и сопит рядом, устроив голову у него на плече и прижавшись всем телом. Улыбнулся, не торопясь выпускать ее из объятий или зажигать светлячок, прошелся диагностическим плетением сперва по себе, потом по девушке. Ну вот, совсем другое дело. Сейчас можно и раздать всем сестрам по серьгам.

Видимо, ощутив на себе чужое плетение, девушка заворочалась, подняла голову. Растерянно ойкнув, шарахнулась, потешно взвизгнула, едва не слетев с постели. Альмод кое-как сдержал смех, зажег светлячок.

Нел приглаживала волосы, выглядя донельзя смущенной.

— Извини, я…

— Извинить за что? — широко улыбнулся Альмод.

Она залилась краской до самых ключиц — как и все светловолосые, Нел краснела легко и быстро.

— Я не хотела… причинять неудобства.

Он все-таки не удержался от смеха.

— С чего ты взяла, что мне было неудобно?

Она нечленораздельно зашипела, отворачиваясь. Альмод усмехнулся. Выбрался из постели, нашел смену одежды. Нел так и застыла, старательно стоя к нему спиной.

— Мне отвернуться, пока ты приводишь себя в порядок? — спросил Альмод, закончив облачаться.

О том, что творится в комнате, думать не хотелось. Вот разберется с тем, кто ему этак удружил, и надо будет заплатить кому-нибудь из трактирных служанок, чтобы прибралась и постирала.

— Мне все равно не во что переодеться, — пожала плечами Нел, по-прежнему не торопясь оборачиваться.

Так, значит, еще следует попросить Хильду найти девочке сменную одежду, может, в сундуках что залежалось. Странно, что сама Нел не додумалась, не дитя ж малое. Хотя вчера ей было явно не до того, а сегодня еще толком не наступило.

Он посмотрел в напряженную спину. Так…

— Я обидел тебя?

— Нет, — отрезала она.

Значит, «да». Но будь он проклят, если понимал, чем именно.

— Тогда падай обратно и досыпай. А я пока…

— Мы же договорились! — Она стремительно развернулась.

— Показалось, что ты передумала, — пожал он плечами.

— Нет.

— Тогда пошли.

Они спустились в обеденный зал. Трактир был темен и выглядел пустым. Постояльцы разбрелись — кто по комнатам, кто на улицу, работники и служанки спали на сдвинутых столах, и от светлячка никто не пошевельнулся — хотя Альмод и был готов усыпить, если кто-то проснется — так, видать, уработались за день. Он обошел стойку, за которой была дверь во внутренние помещения. Альмоду доводилось там бывать, когда позвали к младшему сыну трактирщика — тот, промахнувшись мимо полена, рассадил топором себе стопу. Кухня, кладовая, в полу которой ход в погреб. Хозяйская спальня — там же спали и дети.

Он собирался плетением отодвинуть засов, удерживающий дверь изнутри, но она оказалась не запертой. Хорошо смазанные петли не скрипнули. Альмод остановился у хозяйской спальни. Он помнил ее — комнатушка с окном, откуда видна дверь трактира. Единственная кровать у стены, у противоположной — два сундука, на которых спали дети. Рядом с окном — конторка с берестяными листами, трактирщик не слишком доверял памяти, но тратиться на пергамент, когда кругом полно дармовой бересты, не намеревался. Окно наверняка на ночь заложено ставнями, впрочем…

Альмод шепотом велел Нел выйти из трактира и встать под окном — на случай, если Рауд решит все же сигануть в окно, а он сам не успеет его удержать. Глупо будет упустить. Нел спорить не стала, умница, неслышными шагами двинулась прочь. Но вскоре вернулась.

— Разве здесь не запирают дверь на ночь? — прошептала она.

— Запирают, конечно.

— Засов отодвинут. Может, забыли?

Альмод покачал головой. В забывчивость Рауда или Хильды не верилось. Как и в то, что они решили не запирать ни трактир, ни внутренние помещения. Странно… Уж не сбежал ли трактирщик от греха подальше? Мог он подслушать под дверью, понять, что отравление не удалось, и сделать ноги, пока по его душу не пришли два взбешенных одаренных? Наверное, мог, двери в комнатах, конечно, толстые, но щелей хватало… Если так, значит, Рауду не разум подчинили, а подкупили или заставили угрозами. Причем угрозы должны были быть настолько серьезны, что того человека Рауд боялся сильнее, чем Альмода, не отличавшегося ни кротостью, ни всепрощением.

А может быть, он снова придумывает невесть что, и открытым дверям есть более простое объяснение? Любовница, например. Или дурацкий ритуал — Альмоду доводилось читать книгу заговоров, собранных по деревням каким-то увлеченным исследователем. Как он хохотал тогда…

Словом, стоило все-таки проверить, у себя ли Рауд.

— Действительно странно, — шепнул он Нел. — И все-таки посторожи под окном. Кто его знает…

Тихонько скрипнули петли, Альмод выждал полминуты и постучал в дверь спальни.

— Принесло, наконец-то, — раздался изнутри раздраженный голос Хильды. — А вот не пущу теперь, иди туда, где шлялся полночи.

Неужто трактирщик и правда завел любовницу?

Альмод постучал снова. Переждал взрыв ругательств. Опять постучал.

Дверь распахнулась, в проеме показалась Хильда в одной сорочке. Взвизгнула, шарахнулась обратно. Альмод поймал ее за локоть, притиснул к стене, зажав рот ладонью. Усыпил ринувшихся на него парней — женщина снова попыталась завизжать, увидев, как те кулем валятся на пол.

— Проснутся, — сказал Альмод. — Не ори, не трону. Ни тебя, ни сыновей.

Она вытаращилась перепуганными глазами.

— Сейчас я тебя отпущу, ты не будешь кричать, я никого не обижу, — сказал он. — Поняла?

Она часто закивала. Альмод убрал ладонь, готовый, если что, подчинить ей разум. Но Хильд хватанула ртом воздух и, кажется, успокоилась.

— Где Рауд? — негромко спросил Альмод.

— Да демоны знают, где он шляется, — проворчала женщина, скрещивая руки на груди. — В трактире нет, а на улицу я не ходила. Опять, поди, бабу какую завел.

Может, и так. И все же…

— Одевайся.

— Зачем?

— Проверим, действительно ли его нет в трактире.

— Что случилось, господин целитель? — спохватилась она, наконец.

— Потом расскажу. Одевайся.

Она, заткнувшись, натянула платье, накинула поверх шаль, перекрестив концы на груди и завязав за спиной. Чепец оставила тот же, ночной.

— Пошли искать, — сказал Альмод, выходя вслед за ней из комнаты. — Где смотрела?

— Да везде, — Хильда глянула на него, точно на опасного сумасшедшего. Впрочем, наверняка он таким для нее сейчас и был. Когда найдется Рауд, надо заставить ее забыть. — На кухне, на чердаке, на заднем дворе, в стойлах…

— В кладовой?

— Она снаружи заперта.

— Давай-ка с нее и начнем.

Хильда поджала губы — дескать, сказали же тебе. Отодвинула засов, распахнула дверь — и завизжала во все горло.

Альмод глянул поверх ее головы и выругался вслух. Рауд с высунутым языком висел на перекинутой через балку веревке, шея казалась неестественно длинной под весом грузного тела. Мертв. Окончательно и бесповоротно.

Глава 15

Верещала Хильда знатно — зашевелились и загомонили в зале. Влетела Нел, ойкнув, попыталась приподнять мертвеца плетением. Видать, на что-то еще надеялась. Альмод, потянувшись на цыпочках, перехватил ножом веревку, тело глухо шлепнулось об пол, а следом раздался еще один мягкий удар — рухнула без чувств Хильда.

Влетели сыновья Рауда — наведенный плетением сон не прочнее обычного. Кинулись к отцу. В проеме двери столпились сбежавшиеся служанки. Кто-то заголосил.

Альмод разрезал петлю, проверил пульс на шее. Ни на что не надеясь, просто воспроизведя нужную последовательность действий — и так, чтобы это было понятно остальным. Отбрехиваться потом от обвинения в убийстве он вовсе не хотел, а так и скажут, если просто развернуться и уйти.

Он велел унести Хильду в спальню и не трогать, пока сама не очнется, еще раз осмотрел покойника — насколько это можно было сделать, не раздевая его. Никаких видимых следов насилия, что ни о чем не говорило. Будь Рауд одаренным, было бы уместно предположить, что перед тем, как сунуться в петлю, он плетением закрыл засов с другой стороны двери — хотя демоны знают, зачем бы это понадобилось потенциальному самоубийце. Но одаренным он не был, а значит, кто-то сунул его в петлю, скорее всего, предварительно оглушив, чтобы не шумел, и прикрыл дверь. Оглушив, не убив — об этом говорил вид борозды от веревки.

Или вовсе не оглушил, а принудил сунуться в петлю? Но зачем, если можно просто заставить забыть?

Он ткнул пальцем в двух ближайших работников, велев отнести покойника в комнату, рявкнул на служанок, чтобы не голосили, а помогли его снарядить, как подобает, и побыли с женой… то есть вдовой. И рванул наверх, в комнату Рагны.

Дверь слетела с петель, едва он коснулся ее плетениями — здорово зол был. Рагна вскрикнула, просыпаясь — Альмод успел ощутить, что она действительно спала, коснувшись ее разума. Но прежде, чем он закончил подчиняющее плетение, нити порвались. Рагна, вскочив, подхватила лежащий у изголовья меч. Алхимик, значит… Такой же алхимик, как Альмод целитель. Теперь пришел его черед рвать плетения — Рагна всерьез собралась размазать его о стенку — потом отшвыривать едва не прилетевшую в голову жаровню. Горящие угли рассыпались по полу, задымилось дерево, и поток воды они сплели одновременно — досталось обоим.

— Совсем от ревности ополоумел? — рявкнула Рагна, отступая к стене. Мотнула головой, стряхивая воду, но взгляда не отвела. Снова начали свиваться нити.

— Я?!

Зря она это сказала, остывший было под потоком воды Альмод взбеленился снова. Пролетел разделяющие их три шага, сминая плетение — Рагна охнула, из носа потекла кровь. Но сдаваться она не собиралась, взлетел меч — не будь Альмод настолько зол, восхитился бы этаким упорством. Перехватил клинок на нож плетением — она рванула нити, но он удержал — впечатал женщину в стену, поймал запястье с мечом, еще раз ударил о стену, заставив выронить оружие. Прижал нож к ее горлу.

Рагна вдруг разом обмякла, точно поняв, что сопротивляться бесполезно, уставилась на него огромными глазищами.

— Ничего не было, я просто… просто голову потеряла, когда увидела…

— Еще скажи, что это была лучшая ночь в твоей жизни, и ты влюбилась по уши. И вообще не прочь повторить прямо сейчас.

Она глубоко вздохнула, затрепетали ресницы. Ну прямо девочка, сгорающая от желания и стыдящаяся самой себя.

Альмод зло рассмеялся

— Ты всерьез думаешь, что я куплюсь на это вот… после того, как ты попыталась меня отравить?

На самом деле он вовсе не был уверен, что это она. Снова потянулся подчинить разум — и снова она порвала плетение, безошибочно ударив в уязвимую точку.

— Я?! — В ее голосе было столько изумления, что Альмод поверил. Почти поверил, потому что в следующий миг она оттолкнула его руку с ножом и попыталась извернуться. Альмод подставил ей подножку, вывернул руку, в два шага дотащив до постели и сунув туда носом. Оседлал бедра, впечатав ей руки в поясницу.

— Позволишь подчинить разум — удостоверюсь, что меня травила не ты, извинюсь и уйду. Иначе пеняй на себя.

Она дернулась несколько раз, потянулась к плетениям, но он был начеку. Расслабилась, поняв, что дергаться бесполезно. Усмехнулась.

— У меня слишком много секретов, чтобы позволить копаться в разуме.

— Например, что ты боевик, а не алхимик?

Рагна фыркнула.

— Алхимик, магистерская «превыше ожиданий». Авторское плетение. Поэтому в разум я не пущу. Ни тебя, ни кого другого. И, само собой, у меня за плечами продвинутый боевой курс. Одинокой беззащитной женщине опасно ездить по медвежьим углам.

— Особенно мне нравится слово «беззащитная», — усмехнулся Альмод. Везет ему что-то на беззащитных девиц, после которых знай синяки залечивай, если не чего похуже. — И все же я настаиваю.

Он снова потянулся, она снова рванула плетения. Шмыгнула носом.

— Еще поклянись, что не желаешь мне зла, и не спросишь ничего лишнего. — Она потерлась лицом о постель, размазывая кровь. — А я поверю, после того, как ты едва не пришиб меня спящей.

Альмод закашлялся — запнулось сердце. Подтолкнул его, стер плечом кровь из носа. Который раз он ввязывается в поединок почти обессиленный, надо ж, чтобы так не везло. Кажется, он вообще скоро забудет, что значит плести в полную силу.

— Будешь смеяться, но… — Он бы развел руками, да заняты. Мнимая расслабленность Рагны его нисколько не обманывала — стоит чуть отвлечься, и мало не покажется. — До сих пор мне не приходилось убивать женщин, с которыми спал. И не хотелось бы начинать.

— Мне тоже не доводилось травить мужчин, с которыми я спала, — хмыкнула она. — Но если бы я начала с тебя, поверь, ты был бы мертв.

— Так уверена в себе?

Она улыбнулась.

— Тебя бы убили при всем народе, и весь город бы пел хвалу твоему убийце.

Альмод приподнял бровь, ожидая продолжения. Рагна снова улыбнулась.

— Ты же так кичишься своим умом. Так догадайся, почему никто бы не стал искать отравителя.

— Пели бы хвалу моему убийце… — задумчиво повторил Альмод. — Белена?

— Угу, — мурлыкнула она. — Бросить на жаровню, когда ты уснешь, и уйти. Так просто. А потом ты пойдешь убивать демонов из своих видений, и никто не удивится, потому что твой норов известен всем. Скажут, что целитель рехнулся от усталости. Или с перепоя. И его пришлось убить, потому что остановить иначе не получалось.

— А справились бы? — Альмод снова потянулся к ее разуму, и опять ничего не вышло.

— Было бы много жертв. — Она потерлась носом о постель, но в этот раз вытереть не получилось, кровь размазалась по лицу. — Но после того, как все бы закончилось, никто бы не подумал на меня… видишь, я достаточно искренна. Кто бы ни пытался тебя отравить — если не врешь, конечно — это не я.

Альмод мысленно выругался. Тупик. Он не может пробиться к ее разуму, потому что не в состоянии плести в полную силу, она успевает рвать. Она не может с ним справиться, потому что он все равно сильнее. Так и будут прощупывать оборону друг друга и играть словами, пока кто-то первым не потеряет бдительность?

— Дай пройти, — послышался голос Ивара из коридора. — Немедленно.

— Нет. — В чистом голосе Нел зазвучала сталь. — Не лезьте не в свое дело.

Альмод ругнулся вслух. Забыл сказать ей, чтобы оставалась внизу. А она, кажется, решила взять на себя роль сторожа. Что ж, насторожит… на свою голову. Этих двоих она не знает, но хватит упрямства не уступить.

Альмод открыл было рот, чтобы велеть ей уйти — сам он с тремя, конечно, не справится, но, может, получится заболтать — как Ранга подняла голову и завизжала, точно служанка, которую тащат на сеновал.

— Помогите!

— Нел, не лезь, — крикнул Альмод.

Рагна тут же попыталась сбросить его плетением. Он успел перехватить и порвать нити, но в следующий момент в дверном проеме вырос Эйвар и не мудрствуя лукаво ухватил его за грудки, сдергивая с постели. Альмод двинул его под дых, едва не получил в ответ в челюсть, а потом Рагна огрела его чем-то твердым по затылку.

* * *

— Я вас не знаю и потому это не ваше дело, — прорвался сквозь шум в ушах голос Нел.

Альмод попытался пошевелиться — все тело затекло — не вышло. Потянулся к плетениям — и словно провалился в пустоту, разноцветные нити, перевивавшие мироздание, исчезли. Он будто ослеп и оглох одновременно, вынужденный полагаться лишь на остатки чувств.

Знакомое ощущение. Небесное железо. Но…

Он открыл глаза, поднял голову. И обнаружил, что его кто-то очень хорошо связал. Просунул под согнутые колени меч Нел, пропустив под ним руки и связав кисти перед коленями. И, конечно, не забыв засучить рукава, чтобы небесное железо клинка касалось голой кожи.

Нел сидела на стуле, спина прямая, голова поднята — ну прямо королева на допросе, если бы не текущая из носа кровь. Нет, ее не били, просто, похоже — Альмод сейчас не мог этого видеть — рвали плетения, которыми она пыталась отбиться. Вдвоем или втроем? Нет, похоже, вдвоем. Рагна стояла у стены, придерживая на груди концы шали, накинутой поверх сорочки. На запястьях багровели свежие синяки. Это он ее так? Твою ж… Впрочем, синяки — ерунда, сведет, как только пропадет необходимость изображать жертву едва не случившегося насилия.

Мужчины выглядели потрепанными — похоже, Нел просто так не далась. Эйнар метался туда-сюда по комнате, точно тигр в королевском зверинце: три шага в одну сторону, резкий разворот, три в другую. Только хвоста не хватало для полного сходства. Ивар выглядел уставшим и расстроенным, выражением лица почему-то напоминая профессора университета, которого вконец утомили школярские шалости.

Отчего взбеленился Эйнар, понятно, ему сейчас волю дай — отметелит как есть, связанного и лишенного способности плести.

Привязанного к мечу из небесного железа. Мечу Нел.

Небесное железо в руках одаренной — само по себе очень, очень странно. И штука это редкая. В теории все знают, что такое небесное железо и чем опасно, вживую столкнуться с ним довелось единицам. Лет семь назад Альмод, сцепившись в трактире с одним одаренным зазнайкой, прикинулся пустым. Брошь чистильщика он тогда не надел, а меч взял. И вдоволь повеселился, когда противник обнаружил, что все плетения просто рассыпаются. Но ему было легко притвориться пустым, потому что перстня одаренного у него попросту не было, не успел получить до того как его забрали чистильщики. А бриться во время недельного перехода по лесу было лень, вот и сошел за не в меру наглый меч.

Перстень наставник прислал в ставку после того, как защитились остальные, но Альмод его ни разу не надел — он не защищал диссертацию, а на подачку согласен не был. Так, наверное, до сих пор и лежит в ставке в кабинете Первой. Но перстень Нел висит у нее на шее. И прикинуться пустой не выйдет — раз она уже сцепилась с ними на плетениях. Да даже если бы и не явила дар — не вышло бы. Потому что за присвоение такого перстня казнили. Быстро, если повезет, и одаренный, обнаруживший подлог, так разозлится, что захочет убить наглеца сам. Медленно и мучительно, если мошенника передадут в руки властей — чтобы никому неповадно было выдавать себя за одаренного.

Значит, девчонке придется выкручиваться, объясняя, откуда у нее взялся меч…

Додумать Альмод не успел — Эйнар заметил, что он пришел в себя. Метнулся, ухватил за волосы, задирая голову, замахнулся. Альмод напрягся, ожидая удара, но тут Ивар рыкнул, и его племянник застыл, будто из него разом вытянули тепло, превратив в ледяную статую.

— Отойди, я сказал, — снова рыкнул Ивар.

На скулах Эйнара заиграли желваки. Он медленно выпрямился, разжал кулак с видимым усилием, как будто кисть свело.

Альмод мысленно хмыкнул — занятно, что участь девчонки озаботила его больше собственной. А, впрочем, ему-то могло грозить только самоуправство Эйнара. Даже если Рагна станет утверждать, будто он вломился к ней с совершенно определенной целью. Несдержанность мужчины — следствие самой женской природы, так что если кого и винить, то распутницу, а молодцу удаль не в укор. Пустого могли заставить жениться, чтобы компенсировать ущерб — если, конечно, оба были свободны. Родственники женщины частенько разбирались по-свойски. Но на люди такие вещи никто выносить не будет. Между собой все решат, и Ивар наверняка постарается дело замять, как бы племянник ни бесился.

Если это не он пытался его отравить по не слишком пока понятным Альмоду причинам. Если так, он отсюда живым не выйдет, и никто никому ничего не станет объяснять. Хотя нет, тогда он бы просто не очнулся. Рагне бы сказали, что испугались за ее честь и немного перестарались, бывает, Нел тоже что-нибудь бы наплели, а не поверила бы — вдвоем ее, тоже ослабевшую после отравы, одолели бы легко.

Значит, травили его не они. Рагна? Или она все-таки не врала? В самом деле, что мешало ей, принудив трактирщика отравить еду, точно так же заставить его забыть? А наутро спокойно уехать искать подходящий участок, никто ни слова бы не сказал. Хотя утро еще не наступило…

— Прочухался? — поинтересовался Ивар.

Альмод кивнул, закрыв глаза, откинул голову, прислонившись затылком к стене. Говорить не хотелось, да и что тут говорить.

— Правильно, посиди пока, подумай, как оправдываться будешь.

— Мне не в чем оправдываться, — сказал Альмод, не открывая глаз.

— А трактирщика кто повесил?

Альмод подпрыгнул бы, не будь он связан.

— Вы что, одурели?

— Хильда говорит, что ты искал ее мужа. Зачем он тебе понадобился среди ночи?

— Это мое дело.

А может, все-таки это они? И не убили его ровно потому, что собрались разделаться чужими руками? Объявят, что это он убил Рауда, затаил, дескать, целитель злобу на трактирщика. И отдадут толпе, как есть, связанного и неспособного плести.

— Вы еще скажите, что… — Он осекся. Нечего идеи подавать.

— Что тебя не просто так не было в городе во время пожара? — спросил Ивар.

Ага. Значит об этом уже начали поговаривать. Твою ж… Альмод снова закрыл глаза и прислонился затылком к стене и сказал:

— Ори громче. А то мало народа слышало.

Если они решат разыграть эту карту — тогда на самом деле конец. Поклясться, что он не приближался к дому Харальда, даже Нел не сможет, потому что в тот день она болталась между жизнью и смертью, не сознавая происходящего.

— Мы под плетением. Никто не услышит, кроме нас двоих.

— Вот спасибо, сделал одолжение.

Да и не будет Нел клясться, потому что тогда придется рассказывать и о том, как она оказалась посреди леса. И что она — беглая чистильщица.

— Он не трогал трактирщика, — сказала Нел. — Он не мог.

— А кто вы, и почему так в этом уверены?

— Потому что мы были вместе этой ночью. И… — Она залилась краской. — Ему было не до того.

— А трактирщика зачем искал?

— Мы проголодались. Ну, вы понимаете… — Нел потупила взгляд, часто моргая — вот-вот расплачется от смущения.

А ведь и в самом деле сейчас расплачется. Забавная.

— Прошу прощения за бесцеремонность, — сказал Ивар. — Но я вынужден расспрашивать. Дело серьезное, а я, так уж получилось, стал здесь кем-то вроде блюстителя порядка. К тому же вы сопротивлялись… Кто вы, как и с какой целью здесь оказались, и кто он вам?

— Я ее толком не знаю, — сказал Альмод. — Познакомились в трактире, оба напились, дальше… — Он криво улыбнулся.

Нел его убьет и будет права. Но правду говорить нельзя. И нужно было что-то очень быстро придумать про меч и дать ей знать. Потому что тогда отыграются на ней. На чистильщице. Неважно, что ее не было в городе, неважно, что ни в чем не замешана. Просто толпе нужен кто-то, кто виноват во всех бедах. Харальд этим «кем-то» быть не захочет. Пожар пошел изнутри? Ну так всем известно, что одаренным и замки не помеха, и глаза отвести могут, если что. И огонь погасить, а что не погасили…

Альмод на миг забыл, как дышать.

Он понял, как на самом деле погибли чистильщики.

Глава 16

— Рагна, я прошу прощения… — начал Альмод.

Эйнар осклабился, Ивар нахмурился, Рагна посмотрела изумленно.

— Я был не прав. Это не ты, — закончил он

Незачем ей было его травить. А он — самовлюбленный болван.

— И поскольку слова — это лишь слова, я готов возместить… беспокойство.

Скажет «ущерб» — точно поймут не так. Жениться, конечно, его не заставят, чай не пустой, но к чему лишние хлопоты? С теми бы, что есть, разобраться.

— Я тебе сам сейчас возме… — вскинулся было Эйнар, осекся под взглядом дядюшки. Ивар покачал головой. Внимательно посмотрел на Рагну, потом на Альмода. Кивнул, мол, продолжайте.

Рагна улыбнулась.

— У меня твое золото, не забыл еще?

— Уела, — хохотнул Альмод. — Сколько ты хочешь?

Это не Рагна, ее не было в городе, когда погибли чистильщики. И совершенно зря он дал волю гневу. Иначе бы понял раньше.

Женщина посмотрела на него, чуть склонив голову.

— И не боишься, что я скажу «все»?

Альмод пожал плечами.

— За глупость надо платить.

А он показал себя редкостным глупцом. Не иначе как яд в голову ударил. И самомнение — он всерьез решил, что настолько впечатлил женщину? Удивлялся еще, не похожа Рагна на дуру. Он зато очень на болвана похож. Потому что с чистильщиками расправились точно так же, как пытались разделаться с ним. Отравили. А потом подожгли дом, чтобы скрыть следы. И Рагна тут совершенно ни при чем. Понять бы еще, кто и как это сделал. А для этого нужно выяснить причину. Зачем убивать людей, которых впервые видишь, рискуя навлечь на себя — и не только на себя — гнев могущественного ордена?

— Половину, — сказала Рагна.

Во взгляде Ивара прорезалось любопытство.

Альмод кивнул.

На лице Эйнара отразилось недоумение — похоже, он полагал, что начнется торг. Нет уж, до такого Альмод опускаться не намеревался.

— В дополнение к той десятине, о которой мы уже договорились. — добавила Рагна.

Альмод улыбнулся.

— Серебром, — мстительно закончила она.

— Без ножа режешь, — рассмеялся Альмод.

— За глупость надо платить.

Это точно. И не только серебром. Сегодня ночью он в прямом смысле едва не заплатил за глупость жизнью. Скорее всего потому, что кого-то встревожил расспросами о пожаре. Очень сильно встревожил. А слышать его мог кто угодно, лагерь большой…

— Согласен, — сказал он. Повел плечами, всем видом показывая, как неудобно ему сидеть на полу связанным. — А теперь, господа, раз уж мы разрешили это маленькое недоразумение, и дама готова принять мои извинения, — он обозначил поклон, — может быть, вы меня все-таки развяжете? И отпустите девушку, которая вовсе ни при чем? Она лишь согласилась посторожить, чтобы мне не мешали, не особо вникая в суть дела. Чести дамы ничто не угрожало, но я не в обиде, можно было действительно неправильно понять. Особенно будучи несколько пристрастным.

Эйнар вспыхнул. Промолчал, надо же. Ивар усмехнулся.

— Шустрый какой. Ничего мы не разрешили.

Что ж, не вышло. Альмод особо и не рассчитывал на успех — будь тут один Эйнар, тот бы, может, и повелся, правда, едва ли удержался бы от искушения пересчитать сопернику зубы. Но Ивар — калач тертый, и просто так суть дела не упустит. Повешенный трактирщик. Меч Нел. Да и их, гм, размолвка с Рагной. А, еще пожар, но это — если Ивар не соврал и действительно накрыл их плетением — они обсудят без лишних ушей. Если будет что обсуждать.

Чего этакого могли натворить чистильщики за несколько часов пребывания в городе, что кто-то решил с ними расправиться, не считаясь ни с чем? Ни с возможной местью Харальда — тот ведь тоже неглуп и давно сообразил, что само полыхнуть не могло. Ни с неизбежными жертвами среди непричастных — понятно, что из загоревшегося посреди ночи дома живыми выберутся не все. Ни с тем, что пожар не ограничится лишь одним домом?

Выясни «зачем», и станет ясно «кто» — но понять этого Альмод не мог, хоть режь его. Кого-то оскорбили? Так утрутся, ему самому не раз сходили с рук и оскорбления, и прилюдные убийства. Что-то забрали? Так пожар обойдется дороже. Зачем?

— Начнем с конца, — продолжил Ивар. — Чего ради ты вломился посреди ночи к порядочной женщине? Не совершить насилие, это понятно, иначе она, — он кивнул на Нел, — не согласилась бы караулить. И не говори, что это касается только вас двоих, иначе бы ты не втянул в это третью.

— Он меня не… — начала было Нел, а потом ее голос перестал быть слышным.

Похоже, Ивар прикрыл себя и Альмода плетением, заглушающим звук. Умно. Принесло же этого умника вместе с племянником на его голову. И ведь не скажешь, дескать, не твое дело. Харальд здесь — первый после Творца, и Ивар теперь пророк его. И если захочет что-то вызнать — вызнает, причем едва ли станет церемониться. Значит — врать, изворачиваться, и снова врать… Впрочем, насчет Рагны придется рассказать правду. Потому что потом наверняка расспросят ее — если уже не расспросили — а она скрывать не будет. Спала себе, никого не трогала…

Только не уверится ли Ивар окончательно, что и трактирщика повесил Альмод? В качестве мести. Может. Чем ему это грозит? Если бы дело разбирал Харальд и прилюдно — ничем, в общем-то. Был в своем праве, наказание за неудавшееся убийство — петля, и пусть семья радуется, что не ославил на весь город и трактир не подпалил. В худшем случае потребовали бы пеню за самоуправство. В свою, естественно, пользу, не в пользу семьи убитого. Но это Харальд — какой бы занозой для него Альмод ни был, Хромой все же понимал, что другого целителя поблизости нет. И боялся, что его отравят. Альмод мысленно усмехнулся — судя по всему происходящему, не зря боялся. Только травят не тех.

Что сделает Ивар? До сих пор делить им было нечего. Так что, похоже, ему ничего не грозит, если в историю отравления поверят. Должны поверить: в комнате, где они с Нел ночевали, до сих пор остались, гм, следы…

К слову, а почему Ивар ни разу не попытался просто подчинить ему разум вместо того, чтобы наблюдать, как он изворачивается? Боится не справиться? Вдвоем с племянником справились бы, не будь Альмод чистильщиком. Боится, что после этого Альмод заявит, что его вынудили себя оговорить? Так его слово против слова двоих, и понятно, кому поверит Хродрик. Или просто чистоплюй, не желающий пользоваться запрещенным плетением? Непохож, но чего на свете не бывает?

— Ну так чего молчишь? — прервал его мысли Ивар.

— Думаю, как ловчей соврать, — ухмыльнулся Альмод.

Ивар хмыкнул. Эйнар, видимо, устав метаться, подошел к Рагне, приобняв, принялся о чем-то расспрашивать. Альмод начал приглядываться — но Ивар сдвинулся в сторону на шаг, заслонив обзор. Да, переиграть такого сложно. Тем интересней. А не выйдет — так хоть не стыдно будет проигрывать.

Нел вдруг вскочила, подхватывая стул, словно тот почти ничего не весил — и швырнула в голову Ивара. Решила, видимо, что оба отвлеклись, а Рагну можно в расчет не принимать. Руками запустила, не плетением, и могло бы получиться, но у Ивара словно глаза на затылке были. Присел, разворачиваясь — стул шарахнул о стену в футе над головой Альмода, отлетел, грохнувшись прямо перед ним.

В следующий миг очнулся Эйнар. Увернулся от полетевшей в него жаровни — уже пустой и остывшей, но все равно увесистой. Рагна порскнула к стене, прижав руки к груди, в другое время Альмод бы ухохотался, на это глядя. Не хотела лезть в чужую драку, понятно дело. А вот Альмод бы с удовольствием в нее влез, но связали его на совесть, и даже на бок не перекатиться, чтобы в ноги кинуться — торчащие концы меча помешают. Только и оставалось смотреть, бессильно скрипя зубами, как два мужика в четыре руки скручивают девчонку. Отбивалась она отчаянно, пришлось повозиться. Хотел бы Альмод посмотреть, как свивались и рвались плетения, но проклятый меч позволял видеть только банальную драку, в которой двое мужчин, само собой. оказались сильнее. Нел у садили в углу, примотав запястья к лодыжкам ремнем Эйнара. Небесного железа на нее не хватило, но судя по тому, как она закашлялась, сплюнув кровью, и без него прекрасно обойдутся. Творец милосердный, зачем она влезла? Зачем он ей позволил вмешаться в свои дела, приказал бы остаться в комнате и навести порядок. Хотя едва ли она бы послушалась…

— И откуда только взялась, такая шустрая? — проворчал Ивар. Повернулся к Рагне.

— Прошу прощения, что напугали. Пожалуй, вам стоит заночевать в другой комнате, это затянется надолго. А разобраться нужно.

Интересно, где она заночует, если трактир битком набит. Кажется, Ивар подумал о том же, потому развернулся к Альмоду.

— Не возражаешь, если в твоей?

— Возражаю, — усмехнулся он. — Там сейчас и последний бродяга находиться побрезгует.

Ивар недоуменно нахмурился.

— Поясни.

Альмод пояснил, не слишком стесняясь в выражениях.

— Так вот почему ты так взбеленился, — задумчиво произнесла Рагна. — Но все-таки это не я.

— Я уже понял, — кивнул Альмод. — Еще раз прошу прощения.

Ивар потер лоб, снова став похожим на университетского профессора.

— Одному Насмешнику ясно, что тут творится. — Перевел взгляд на Альмода. — Но с чего ты взял, что это Рагна?

— А тут много еще алхимиков?

— Как будто надо быть алхимиком, чтобы добыть крысиный яд и сунуть в еду. Была ведь еще причина?

Альмод хмыкнул.

— Была. Я слишком много о себе возомнил.

Рагна улыбнулась, Эйнар сжал кулаки, Ивар остался невозмутим. Нел уставилась в сторону — Альмод видел только ее затылок. Так… Или он снова слишком много о себе думает, или все это очень некстати.

— Понял, — сказал Ивар. Повернулся к Рагне.

— Хотите что-то добавить?

Она пожала плечами.

— Проснулась от того, что он, — она мотнула подбородком в сторону Альмода, — выбил дверь, обвиняя невесть в чем. Справиться не смогла, разве что не дала подчинить разум…

— Это запрещенное плетение, — сказал Ивар.

Значит, все-таки чистоплюй. Занятно. И очень неожиданно для человека, который почти полжизни провел в приграничье. Обычно война быстро избавляет от возвышенных идей.

Альмод пожал плечами.

— Плетение запрещенное. А мышьяк — именно то, что лучшие целители рекомендуют каждому.

— Учитывая извинения и возмещение, я не в обиде, — улыбнулась Рагна. — А сейчас, господа, я бы все-таки хотела остаться одна. Уже очень поздно. Вы выведете этих отсюда или найдете мне комнату? Трактир переполнен.

Только никто и носа не высунул из своих комнат, ни когда Альмод вышиб дверь, ни когда Нел начала швыряться мебелью. Интересно, многие сейчас подслушивают? Он покосился на дверной проем — выбитой двери не было видно, похоже, вытащили в коридор.

— Я выпроводил всех с этажа, — правильно истолковал его взгляд Ивар. — Никто не подслушивает. Разве что вашу, хм, беседу с Рагной…

Альмод перебрал в голове все, что тогда прозвучало. Из того, что не сошло бы за «милые бранятся» — только про белену. Но тогда они уже не кричали, так что за закрытыми дверями комнат их едва ли могли услышать. Рагна тоже на несколько мгновений задумалась, потом покачала головой.

— Нет, пока мы друг на друга орали, ничего, кроме повода для сплетен, будто мы… — Она осеклась, виновато глянув на Эйнара. — Словом, ничего серьезного сказано не было. — Рагна покачала головой. — Странные дела творятся в этом городе. Я уеду завтра же.

— А мое золото? — деланно возмутился Альмод.

Какое уж там золото… Нет, ему самому, кажется, ничего не угрожает — очень похоже, что те слова про пожар были произнесены для острастки. Дескать, не нарывайся. Но еще есть девчонка, которая может проболтаться, что Альмод беглый чистильщик. И скажут, что дом поджег он, чтобы его не узнали и не поймали.

И вот тогда действительно конец. Им обоим.

— Отдам перед тем, как уехать. Все готово, — сказала Рагна. Посмотрела на Эйнара. — Так вы мне поможете?

Тот кивнул, коротко переглянувшись с Иваром, помог Рагне завернуться в одеяло, подхватил дорожную сумку, на которую она указала. Взял женщину под локоть.

Как будто она ходить разучилась.

— Недолго там, — напутствовал его Ивар.

Эйнар спорить не стал.

Ивар поднял стул, сел напротив Альмода, но так, чтобы не выпускать из виду Нел. Похоже, повторять ошибку он не собирался.

— Не спали вы, значит. Не до того было.

Альмод усмехнулся.

— Чистая правда. Не до того.

Ивар в сердцах выругался.

— Есть в этом городе хоть одна женщина, которую ты не оприходовал?

— Полно, — пожал плечами Альмод. — Тебя… Тебе не все равно?

— Так какого рожна они все тебя выгораживают?

— Кто все?

— Одной ты вынес дверь и чуть саму не убил, но она ничего против тебя не имеет…

— А знаешь, во что мне это только что обошлось? — воскликнул Альмод.

Нет, даже если ему и удастся придумать, откуда у Нел взялся меч из небесного железа, сказать ей он не сможет. Судя по тому, как стало тихо вокруг, Ивар снова накрыл их плетением. Так что девчонке придется выкручиваться самой, и все, что в его силах — дать ей время подумать. Надо было оставить ее в комнате. Но все мы крепки задним умом.

— Ты, к слову, за племянником приглядывай, а то и его без штанов оставит, — добавил он.

— … вторая врет, тебя выгораживая, — продолжал Ивар, словно не услышав, — хотя познакомились вы только вчера, если опять же не врете.

— Чего это врем? — Альмод изобразил обиду. — Нам действительно было не до того, чтобы убивать трактирщика. Хотя, Творец ведает, если бы кто-то другой его не вздернул, я бы с ним поговорил по душам. И, думаю, умер бы он не так легко.

И это тоже было чистой правдой. Если бы Альмод обнаружил, что Рауд подсыпал ему яд, полностью сознавая, что делает, отплатил бы сполна. Он убивал за таракана в похлебке, а уж за мышьяк…

— И я не вру. Столкнулись в трактире, она была уже пьяная, перепутала меня с кем-то другим. Мыповздорили. Серьезно повздорили. — И свидетелей было полно, так что эту часть истории опустить никак не выйдет.

— Это теперь называется «повздорили»? — хмыкнул Ивар.

— Люблю вспыльчивых женщин, — Альмод скабрезно ухмыльнулся. — Они и в…

Сделал вид будто осекся.

— Договаривай, что уж.

— Не при ней же.

— Не слышит.

— Ну, в общем, она меня здорово впечатлила, и я решил продолжить знакомство. Привел к себе. Выпили. Рауд принес птицу, я еще до того велел сготовить. Я поел, она попробовала, потому что поужинала в трактире. Потом… неважно. А потом меня скрутило.

— Так, может, это она?

— Нет. Я не мог плести, сдох бы, если бы не она.

— Дальше.

— А потом я пошел искать Рауда, поблагодарить за птицу. И нашел. Снял с петли, убедился что мертв, рванул сюда. Все.

— Как давно он был мертв?

— Больше двух но меньше восьми часов.

— Почему ты так решил?

— Кисти и лицо были холодные. И глаза начали подсыхать. Больше двух часов. Тело еще не остыло, значит, меньше восьми. Когда его в последний раз видели живым?

— Не знаю, не спрашивал. Но спрошу.

Он перевел взгляд на вернувшегося Эйнара.

— Все так, — подтвердил он. — Успело подсохнуть, но желчь и зелень. Похоже, и правда мышьяк.

— Подземник, значит. — не удержался Альмод.

Очень интересный подземник, разбирающийся, как должна выглядеть рвота при отравлении определенным веществом.

Эйнар усмехнулся, встретившись с ним взглядом.

— Ты как будто Лейва не помнишь. «Мало ли куда вас занесет, молодые люди, — проговорил он, подражая интонации наставника. — Вдруг вы окажетесь единственным образованным человеком на всю округу. Как вы будете отличать, не имея знаний, была ли смерть вашего нанимателя естественной, или постаралась безуспешная вдова?».

Альмод криво улыбнулся. Может, и не врет.

Ивар несколько мгновений помолчал, глядя в пространство, словно что-то подсчитывал.

— Да. Вы бы не успели убить трактирщика.

Еще один знаток ядов.

— С этим тоже разобрались, — сказал Ивар.

— Тогда развяжи, — Альмод широко зевнул, презрев все приличия. — Спать хочется, сил нет.

— Не торопись. — Он кивнул племяннику. — Присмотри.

Переставил стул к Нел, сел, нависая над ней.

— И откуда ты взялась, такая шустрая с таким интересным мечом?

Глава 17

Снова стихли звуки, и лицо Нел исчезло из поля зрения. Все, что Альмод видел — ее привязанные к лодыжкам руки у самого пола. Пальцы сжались, дернувшись, снова разжались, покрутили завязку башмачка, выпустили. Поди пойми, то ли нервничает, то ли просто устала сидеть связанной в неудобной позе. У самого Альмода уже затекло все тело.

Он закрыл глаза, откинул голову, опершись затылком о стену. Заставил себя разжать стиснутые челюсти, замедлить дыхание. Лучше уж самая безнадежная схватка, чем такое вот беспомощное ожидание. Как будет выкручиваться Нел? Что она скажет? Ивар ведь потом снова спросит его и сравнит ответы. Вот же дотошный. Впрочем, сам Альмод на его месте, даже ровным счетом ничего не зная про чистильщиков, тоже заинтересовался бы одаренной с оружием, которое гасит дар.

Любой одаренный, впервые соприкоснувшись с небесным железом, отшвыривал его, точно горящий уголь, и первое время приходилось буквально заставлять себя взять меч в руки. Но если тварь собралась в единое существо, взять ее можно было только небесным железом, плетения с нее просто стекали, словно волна — с вековых скал, а обычная сталь рассыпалась в труху. Лишь небесное железо брало тварь. У одного меч, у второго дар. Отрубить часть, чтобы напарник ее сжег. И еще часть. И еще, пока прорыв не закроется и лишенная подпитки тварь не рассыплется снова на «бусины» единичных существ. Не попасть под щупальце и не обессилеть вконец, сменяя друг друга. Умудриться уберечь своих людей — потому что сражаетесь бок обок и без любого из четверых отряд ослабеет. Потому что за годы каждый из них становится тебе дорог. Потому что с каждой сожранной жертвой тварь становилась сильнее.

Но этим двоим неоткуда было знать, как работают чистильщики, и про небесное железо тоже. Потому, если девчонка сама не скажет, правду о ней не узнают. Если не найдут в вещах брошь. Впрочем, вещей у нее нет, только то, что на себе — утаскивая ее с поляны, Альмод не стал разбирать, какой из сброшенных неподалеку мешков кому принадлежит. Не до того было. Значит, и брошь при себе. Станут ли обыскивать? И насколько тщательно?

О чем ее спрашивают сейчас? И что она отвечает? Хватит ли у нее ума не выдать себя и не утащить вслед за собой и его? За их недолгое знакомство Альмод так и не понял, что она из себя представляет. Разве что прозвище ей дали не зря. Бешеная и есть. Жаль, об уме это ничего не говорит.

Кто-то неслабо пнул его в бок. Альмод дернулся, открыл глаза. Эйнар ухмыльнулся.

Все-таки решил порезвиться, пока дядюшка занят.

— Заскучал? — поинтересовался Эйнар.

— Отвяжись и дай поспать. — Альмод смачно зевнул. — Ночь выдалась бурная, а день был не лучше.

— Бурная, значит. Нашел на кого позариться. Она ж уродина.

Альмод закрыл глаза, снова упершись затылком в стену. На его взгляд Нел была очень даже хороша, и шрам ее не портил. Или он успел приглядеться? А фигура и вовсе, как он любил — длинноногая, стройная, но все, что нужно, на месте. Но даже если бы его не пытались сейчас разозлить, объяснять это он не собирался. Потрепаться с друзьями о бабах — святое дело, только этот сопляк ему другом не был.

Эйнар глянул на него сверху вниз.

— Только с вечера, говоришь, познакомились? Тогда какого рожна она рванула к тебе, когда могла кинуться в дверь и сбежать?

— Не ко мне, дурень. К мечу. Меч дорогой, ковка хорошая. А небесное железо, говорят, и вовсе баснословных денег стоит.

— А откуда ты знаешь, что это небесное железо?

Альмод посмотрел на него, как на совершенного дурака.

— Оттуда же, откуда и ты. Кто ж не знает про небесное железо? Правда, я до сих пор думал, что из него только кандалы делают.

Эйнар присел напротив, придвинулся ближе.

— За мечом, говоришь, рванула, не к тебе?

— Сдался я ей. Как и она мне.

— Сдался, конечно, в кои-то веки позарились… — Он скабрезно ухмыльнулся. — Тебе нравятся шрамы? Или в самом деле так горяча? Попробовать, что ли, когда дядюшка отвернется? Как посоветуешь, развязывать или нет?

— Ты теперь за мной все объедки подбирать будешь? — осклабился Альмод, не открывая глаз.

Наказание не заставило себя ждать — мир рассыпался разноцветными искрами. Наверное, стоило придержать язык и не злить того, в чьей полной власти оказался. Но он устал прикидываться паинькой. И без того демоны знают, сколько терпел.

— Не смей говорить о ней так, — прошипел Эйнар, приблизив к нему лицо.

— Да я о тебе, вообще-то. — И, не дожидаясь, пока щенок сообразит, что ответить, дернулся вперед, ударив его лбом. Эйнар отшатнулся, зажимая разбитый нос. Альмод ощерился, глядя на него снизу вверх. Напрягся, ожидая пинка.

Ивар вскочил со стула, развернувшись к ним, и взорвался руганью так, что Альмод на миг оторопел. От сдержанного до сих пор Ивара он таких изощренных словес не ожидал, впору записывать. Досталось всем — и племяннику, умудрившемуся от связанного в морду получить, и Альмоду, которому все неймется, хотя никто ему зла не желает, и Мирному, где чокнутый на чокнутом и чокнутым погоняет, и Харальду, неспособному вверенный ему город в порядке держать, а Ивару теперь расхлебывать, и…

Вокруг связанных рук Нел полыхнуло пламя, сжигая не только ремень, что ее связывал, но и одежду, и наверняка кожу под ней. Ивар осекся на полуслове, похоже, почуяв паленое, но прежде, чем он развернулся, девчонка, не пикнув, сиганула над полом, точно развернувшаяся пружина, выставив перед головой локоть и целя под колени Ивару.

Бешеная, как есть бешеная.

Ивар упал, но не грохнулся кулем, извернулся так, чтобы не налететь спиной на стул и не расшибить голову о стену. Эйнар дернулся к нему, Альмод отчаянно рванулся в сторону, подставляя ему под ноги торчащую рукоять меча. Зашипел сквозь зубы — кромка клинка впилась в тело, рассекая кожу и, кажется, сухожилия.

Эйнар — чтоб его — на ногах удержался. Подхватил плетением тяжеленный стул, запустил в Нел, которая только-только успела вскочить, впечатывая ее в стену. Девушка сползла на пол, мотая головой — видимо, и затылком здорово приложилась. Ивар тут же оказался над ней. Рявкнул:

— Сядь и не рыпайся! Что в этом сраном городе в воду подмешивают? Я же тебя, дуру, отпускать собирался!

Нел ответила — то и дело прерываясь на то, чтобы вздохнуть, здорово, видать, приложило. Речь вышла очень взволнованной и не слишком связной, но кое-что из нее уяснить получилось. Она не позволит всяким там, возомнившим себя божками, хватать кого ни попадя просто так. И из того, что она охотница, вовсе не следует, что охотилась на них, бродит тут кое-кто по приискам, кто именно — дело ордена, и она не позволит всяким там так с ней обходиться…

Она затихла, когда кулак Ивара влетел ей в лицо, лишив сознания. Похоже, терпение у него лопнуло. И без того долго продержался.

Альмод дернулся, снова зашипел, багровые капли застучали о пол, похоже, перерезал вену у сгиба локтя.

Ивар опять выругался — на этот раз тоскливо. Мотнул головой племяннику, указав подбородком на Нел — дескать, пригляди. Присел рядом с Альмодом.

— Обещай, что, как развяжу, не кинешься.

Да, не убрав небесное железо, кровь не остановить.

Ивар проследил за его взглядом.

— Жива. Очнется — сам залечишь. Или я могу, в качестве извинений. Ну?

— Обещаю, — сказал Альмод. — Если повода не дашь.

Ему вовсе не улыбалось истечь кровью, словно баран.

Ивар распустил ремень, стягивающий кисти Альмода — пошевельнувшись, он едва не взвыл в голос, все тело словно разом пронзили иголки. Ивар подхватил меч, дернулся и пробормотал что-то сквозь зубы, отбросив его на кровать. Альмод затянул порезы, медленно распрямился.

И со всей дури двинул Эйнара в челюсть. И еще раз, прежде чем тот успел опомниться.

Парень дернулся ответить, но сверху обрушился поток воды, отшвырнув их друг от друга.

— Твою мать, а говорили, умеешь слово держать, — рявкнул Ивар.

— Я обещал не кидаться на тебя. А за что ему прилетело, у него самого спросишь.

И если тот попробует хоть что-то сейчас проблеять в свое оправдание, Альмод его просто убьет. Надо отдать щенку должное — он все-таки сумел его разозлить. Здорово разозлить.

Эйнар, видимо, понял. Зыркнул зло, но промолчал. Ивар окинул племянника тяжелым взглядом.

— Потом объяснишься. Брысь с глаз моих.

Эйнар спорить не стал.

— Погоди, — окликнул его в дверях Ивар. — Скажи там, что люди могут возвращаться в свои комнаты. — Он обернулся к Альмоду. — Мы ведь договорим нормально, или ты намерен со своей девицей все же разнести этот трактир?

— Не знаю, о чем еще можно поговорить, но, — Альмод пожал плечами, — я обещал, а повода ты не даешь.

Ивар кивнул. Снова обратился к племяннику:

— Потом осмотри труп, расспроси людей, все запиши. И вели кому-нибудь прибраться у них в комнате, если уверен, что ничего больше из этого не извлечь.

Эйнар кивнул и исчез.

Ивар поднял все еще бесчувственную Нел, переложил на кровать.

— Я перед ней извинюсь, когда очнется.

— Она извинит, — ухмыльнулся Альмод. — Кулаком в зубы.

А девчонка-то умница. Сообразила ведь, как дать знать, что наплела Ивару. И что соврать, сообразила. Об охотниках на одаренных знали немногим больше, чем о чистильщиках. Считалось, орден нужен, чтобы одаренные не слишком уж зарывались и не забывали, что и на них найдется управа. Еще говорили, там есть не только пустые, но и одаренные, решившие, что их собратьям нужен контроль. И почему бы охотнице не таскать с собой меч, блокирующий дар? Порой честный клинок куда надежней плетений. А нож у нее обычный, да и дар не слабый, едва ли часто приходится за меч хвататься.

— Это точно. — Ивар вздохнул. Опустился на стул, жестом указал Альмоду на кровать, садись, мол. Альмод спорить не стал. Во-первых, стоять, точно провинившийся школьник перед наставником, он не собирался. Во-вторых, устал как собака. Бурная выдалась ночка, чтоб ее.

В коридоре зашумели и разом стихли — похоже, Ивар снова накрыл комнату плетением.

Альмод взял Нел за запястье, украшенное бурым ожоговым струпом. Везет девчонке на ожоги… Прошелся диагностическим плетением. Залечил ожоги, трещину в грудине — здорово ее стулом Ивар приложил — огромную шишку на затылке и еще одну у виска. Сотрясения нет, уже хорошо.

— Охотница, надо же, — негромко заметил Ивар. — Не по твою душу, часом?

Альмод усмехнулся.

— Пришла бы по мою, я бы здесь не сидел. Возможностей было предостаточно.

— Она говорит, что ты спас ей жизнь. Как это случилось?

— Разбудил ее, когда скрутило от яда, — он скривился. — Визжал как поросенок, самому стыдно. Только это она спасла мне жизнь. Плести я не мог. А она смогла.

— Кому ты так здорово досадил? — полюбопытствовал Ивар.

— Да демоны его знают. Врагов я наживать умею. Может, того сквернослова родичи. Может, той кликуши. Может, кого из тех, что я не смог спасти. Сам ведь знаешь, если исцелил — то Творец, а ежели помер пациент — потому что целитель коновал. А, может, Рауд не забыл, что по моей милости ему перерезали глотку, и решил отомстить. А потом вспомнил, что я не дал ему сдохнуть, и полез в петлю.

— Перед этим аккуратно закрыв дверь снаружи, — фыркнул Ивар. — За дурака-то меня не держи.

Помолчав, добавил:

— А что за история с перерезанным горлом?

Альмод рассказал — скрывать нечего, свидетелей было полно.

Ивар кивнул, потер лоб.

— И в самом деле умеешь врагов наживать. Да что далеко ходить — племянника сейчас за что приложил?

— У него спросишь, — ощерился Альмод. — И не давай мне повод.

— Спрошу, конечно. — Ивар покачал головой. — Проклятый городишко, невесть что с людьми делает. Спокойный же парень был, добрый. Дернул Насмешник сюда приехать.

— Ну так уезжайте.

— А ты только того и хотел?

— Да мне плевать. К Хродрику на жалование я не пойду. За сломанный нос и синяки как-нибудь рассчитаюсь. А больше и правда делить нечего. Мне-то тут нравится.

Лукавил, конечно. Нечему здесь нравиться, особенно после пожара. Надо и правда собрать вещи да уехать. Даже не обязательно рисковать, проходя между мирами. У него хватит заплатить какому-нибудь купцу, чтобы взял с собой. Несмотря на то что Рагна устроила кровопускание его сбережениям.

— А вас-то что тут держит? — закончил Альмод.

— Задаток.

Да, задаток придется отрабатывать. Для наемника репутация — это все. Можно, конечно, надеяться, что из этакой глуши слухи далеко не разойдутся, но всякое бывало.

— Повешенный еще этот… — проворчал Ивар. — Теперь придется разбираться. И с отравителем.

— Отравитель — не ваше дело.

— Это дело Хродрика, а, значит, наше. — Ивар помолчал. — Тебя правда не было в городе во время пожара?

— Уже болтают? — с деланной небрежностью спросил Альмод.

А, может, травил его не тот, кто убил чистильщиков, а кто-то, решивший, что именно Альмод — причина пожара? Только повешенного трактирщика это не объясняет. Рауд не каждому бы подчинился.

Но если болтают в самом деле, надо хватать ноги в руки и убираться уже сейчас.

Да демона с два его кто заставит убраться, струсив перед какими-то пустыми! Пусть придут и скажут ему это в лицо. Кому очень повезет — выживет.

— Я пока не слышал, — сказал Ивар. — Но думал, может, ты был в городе, что-то знаешь, да помалкиваешь.

— Тогда с чего бы мне с тобой откровенничать?

— Не с чего, твоя правда. — Он помолчал. — Я здесь человек пришлый и, в общем-то, это не мое дело… Но произошедшее кажется сущей нелепицей. Не знаю, какой силой надо обладать, чтобы расправиться с восьмеркой чистильщиков.

— Я с вами двумя-то не справился, — хохотнул Альмод. — Куда там с чистильщиками.

— Да и зачем бы тебе…

Голос Ивара прозвучал рассеянно, а взгляд оказался острым, цепким. Очень нехороший взгляд.

— Незачем, — кивнул Альмод. — И сказать я ничего не могу. Несколько дней пил беспробудно. Сколько именно — считай сам. Начал, когда Хродрик объявил попойку по поводу годовщины моего появления, закончил за день до того, как вы пришли.

— И найдется, кому подтвердить?

— Могу подтвердить сам, — медленно произнес Альмод. — Даром или мечом, на твой выбор.

Ивар мотнул головой.

— Нет.

Он поднялся, коротко поклонился и сказал:

— Прошу прощения. Я не намеревался тебя ни в чем обвинять, как и не намеревался оскорбить.

Альмод поклонился в ответ.

— Но пойми и меня, — продолжил Ивар, когда они снова сели. — О тебе никто ничего не знает. Одни слухи. Что я должен думать?

— Что я прожил здесь год, и все было спокойно. — Альмод оглянулся на шевельнувшуюся Нел. — Меня утомил этот бессмысленный разговор. Если ты в чем-то меня подозреваешь — есть дар, есть меч, и пусть Творец будет на стороне правого.

Поединок — так поединок. Одному Творцу ведомо, чем он закончится, если Альмод сейчас — вымотанный до полусмерти — сойдется с Иваром. Но он устал объясняться и оправдываться. Нел в чем-то права, нашлись вершители справедливости…

— Если нет, — продолжил Альмод, — я разбужу девушку, ты извинишься, и мы пойдем спать. Завтра меня ждут больные и обгоревшие. Передо мной, так и быть, можешь не извиняться. С тем, что я не насильник и не вешатель, разобрались?

Ивар ответил не сразу, и было видно, что и он здорово устал.

— Разобрались, — сказал он, наконец. — Но на твоем месте я бы уехал.

— Да хрен тебе, — Альмод поднялся. — Я ни в чем не виноват и бегать не намерен.

Он легко потрепал по щеке Нел. Та открыла глаза, вскинулась, слетела с кровати, едва не сшибив его с ног.

— Все хорошо, — сказал Альмод прежде, чем девушка увидела свой меч. — Во всем разобрались. Нас никто не держит.

Ивар снова поднялся.

— Госпожа, приношу свои извинения. Мне не следовало вас удерживать. Все это — глупое недоразумение, и… мне нет оправданий.

Она ухмыльнулась — и улыбка вышла невероятно ехидной.

— Это точно.

— Я готов компенсировать…

— Засунь себе свое серебро… И в следующий раз убивай. Потому что в следующий раз никакие извинения не помогут.

Альмод усмехнулся, прежде чем шагнуть вслед за ней. Хорошо, что дверь уже выбита — Нел бы шарахнула, а у него и без того нервы сдают.

В комнате успели прибраться и проветрить. Очень хотелось упасть на постель и забыть обо всем, но вместо этого Альмод прислонился к двери и спросил:

— Где твоя брошь?

— В лесу закопала, — ответила Нел. — Рядом с землянкой там такая приметная сосна была, с дуплом.

Та, где сам Альмод недавно прятал свои вещи. Забавно.

— Пойдем. Заберешь брошь, я выплету проход до столицы. Придешь в ставку…

Нел попыталась перебить, но он жестом оборвал ее.

— Нет, не так много времени прошло, чтобы объявить тебя дезертиром, про пропавший образец скажешь правду. Еще скажешь, что кто-то отравил два отряда, заночевавших в городе из-за раненых, и сжег дом, где они остановились, чтобы скрыть следы.

И пусть чистильщики сами разбираются. А его это все здорово утомило.

Глава 18

Нел ошарашенно замерла. Потом медленно произнесла:

— Астрид сотрет этот город с лица земли.

— Здесь и сейчас руины.

— Останется пепел.

— Тебе не плевать? — пожал плечами Альмод.

— Не знаю. Мне жаль этих людей.

Альмод усмехнулся.

— Они убили тех, кто тебе дорог.

Нел отвернулась, опустив голову.

— Ты спрашивала, зачем тебе жить, если никого не осталось. — Слова давались с трудом. Он прекрасно понимал, чем для него кончится появление чистильщиков. Но лучше уж сдохнуть, сомкнув клыки на горле врага, чем — ожидая удара в спину и однажды все-таки пропустив его. — Возвращайся. Там твои друзья. Там остался хоть какой-то смысл…

Сражаться, пока не умрешь — так себе смысл. Защищать мир от тварей пусть даже ценой собственной жизни — звучит куда красивее. Хотя суть та же. Но кто он такой, чтобы мешать людям верить в сказки, которые они придумывают для себя? Людям нужны красивые сказки, чтобы однажды просто не наложить на себя руки.

Нел развернулась, заглянула ему в лицо.

— А… ты?

— А что — я?

— Если я скажу правду, они придут за тобой.

— Мир большой. Пусть попробуют найти.

— Только ты никуда не побежишь, так ведь? — криво улыбнулась она.

Он покачал головой.

— Значит, и я никуда не пойду. Я… — Она осеклась, стремительно отворачиваясь. — Я не хочу, чтобы орден убил здесь всех, не разбирая, кто прав, кто виноват.

— Тебе не плевать? — повторил Альмод.

— Нет, — сказала она, по-прежнему отвернувшись. — Наверняка здесь есть хорошие люди.

— Кто-то из них едва не отравил тебя, а потом повесил трактирщика, — усмехнулся он.

— Едва не отравил тебя, — Нел, развернувшись, ткнула пальцем ему в живот. — Я тут вообще ни при чем.

— Тем более. Глупо подставляться, оставаясь здесь.

— Если тебе безразличны и этот город, и эти люди, разве не глупо тратить силы сперва на обожженных, потом на больных?

— Кто сказал, что я умен?

Нел вздохнула, потерла глаза, разом показавшись очень маленькой и очень уставшей.

— Прости, у меня нет сил спорить. Едва светлячок держу. Можно я еще раз воспользуюсь твоим гостеприимством? Утром, если тебе будет интересна эта тема, продолжим. Я поищу блистательные аргументы в пользу человеколюбия, ты попробуешь притвориться полной сволочью — и, может, успешней, чем сейчас.

И оба будут знать, что дело не в абстрактной любви к малым сим. Дура.

— Только дай я сперва посплю, а? — закончила она. — Согласна и на полу.

— Зачем на полу? Поместимся. — Он ухмыльнулся. — И можешь не спать в одежде. Мне уже доводилось видеть женщин.

И ее саму, в чем мать родила. Пожалуй, он не прочь был посмотреть еще раз. А, может, и не один раз.

— Они, небось, волновались, бедные, — хмыкнула в ответ Нел. Продолжая ехидно улыбаться, потянулась к шнуровке дублета, с вызовом глядя ему в глаза.

Альмод поверил бы, если бы пальцы у нее не дрожали. Забавная.

Нел справилась со шнуровкой, отложила дублет на стул, не отрывая взгляда от лица Альмода. Взялась за штаны, по-прежнему ухмыляясь. Только щеки пылали. И уши. И шея покрылась красными пятнами. Альмод тоже прятать глаза не собирался. Попросила бы отвернуться — пожалуйста. А эта гордячка пыталась показать, будто вовсе не видит в нем мужчину. Ну и пусть дальше показывает, а он посмотрит. Было ведь на что посмотреть. Рубашка, обрезанная коротко, чтобы помещаться в штаны, не прикрывала почти ничего. Еще и просвечивала под светлячком.

Альмод мысленно выругался, обнаружив, что не так уж он устал, как думалось. Порадовался, что Нел смотрит в лицо, а не ниже.

Она все-таки не выдержала первой — погасила свет. Альмод расхохотался. Что-то стукнуло, Нел выругалась.

— Не спотыкайся в темноте, — сказал он, снова зажигая светлячок и отворачиваясь к стене. — Хватит на сегодня синяков.

Кстати, и свои нужно затянуть, скула ноет и бок…

Нел что-то неразборчиво прошипела. Прошуршала ткань.

— Все.

Он оглянулся— девушка устроилась носом в стену, завернувшись в единственное одеяло, точно гусеница. Только затылок да косу видно.

Альмод снова рассмеялся. Пододвинул ближе к кровати и разжег жаровню. Так будет достаточно тепло, чтобы укрыться плащом. Он тоже не собирался спать одетым — хотелось отдохнуть, наконец, и пропади все оно пропадом. Уже начал забывать, каково это — высыпаться как следует.

Он не сразу понял, что разбудило на этот раз. Утро еще не настало, сквозь ставни не пробивалось ни лучика. Царила тишина.

Тишина?

Он обернулся к Нел. Казалось, она так и не шелохнулась за всю ночь, сунулась носом в стенку да так и лежала. Только дыхания не было слышно. Но прежде, чем он встревожился, девушка все же вздохнула — длинно и неровно — и снова затихла.

Похоже, этот звук его и разбудил.

Альмод молча притянул ее к себе. Так и есть — плечи мелко вздрагивали. Нел застыла, напрягшись. Он не шелохнулся, ожидая, что она дернется, сбрасывая его руку. Но девушка обмякла, снова неровно вздохнув. Альмод прижал ее крепче, сунул руку под голову, устраивая поудобней. Кожу щекотнула горячая капля.

Он не стал ничего говорить — да и что тут скажешь. Просто подождал, пока она утихнет прежде, чем снова заснуть.

Второй раз его разбудил солнечный луч и упоительный запах. Копченая грудинка. Жареная. И… он прислушался к шкворчанию еды на сковородке. Яичница?

Альмод приподнялся на локте. Да, так и есть. Пока он дрых, Нел раздобыла где-то сковородку и еду.

Девушка обернулась, точно почувствовав его взгляд.

— Не знаю, как ты, а я больше не доверяю местной кухне. Вставай, пока не остыло.

— Где ты это взяла?

— Сковородку вытрясла у хозяйки, грудинку и яйца привез какой-то фермер. Судя по тому, что его чуть не ограбили местные, отравой быть не должно. Пришлось вмешаться, — ухмыльнулась она, — за толику малую.

Альмод проследил за ее взглядом. В углу стояла корзина с яйцами, поверх которых лежало что-то, завернутое в ткань.

— Я ж закукарекаю, если буду есть только это.

— Я тебе помогу спастись от этакой участи. — Нел бросила в него очищенной морковкой. Альмод поймал. Прошлогодняя, но достаточно крепкая. — Еще есть яблоки, с осени долежали, жутко кислые. Но можно потом сунуть в курицу, если ты ее добудешь. Еще есть сыр. Ну, и яичница, конечно. В яйца, по крайней мере, нельзя насыпать яд, а готовила я сама. Вставать будешь, или мне одной все это слопать?

— Буду. — Он сел. Поймал заинтересованный взгляд девушки. Кажется, она собиралась отомстить за вчерашнее беззастенчивое разглядывание. Что ж, пусть смотрит. Благо, за год бездельничанья не успел жиром заплыть.

— А что тебя на улицу понесло? — поинтересовался Альмод, влезая в штаны.

— Поосмотреться, пока ты не проснулся. Я же вчера толком ничего не видела. Спросила, что случилось, и… — Она дернула щекой. — Вспоминать стыдно.

— Значит, не стоит вспоминать, — он плеснул в лицо водой, пригладил волосы.

Нел сняла сковородку с жаровни, устроилась на полу. Альмод сел напротив.

— Сколько я тебе должен? — он кивнул на еду.

— Издеваешься? Мне и без того с тобой не расплатиться. — Она смутилась. — Я…

— Хватит. — Альмод поймал ее руку, но Нел вывернулась, точно обжегшись от прикосновения. — Это было вчера. Сегодня новый день, и хватит об этом. Что ты собираешься делать дальше?

Она поковыряла ложкой в сковороде, раздирая яичницу на ошметки.

— Искать того, кто травит всех, кого ни попадя. — Она подняла растерянный взгляд. — Только я не знаю как. Не хватать же за рукав каждого встречного.

Альмод хлопнул себя по лбу. Настолько бурная ночка выдалась, что обо всем забыл. Нел вопросительно на него посмотрела.

— Я же собирался с утра порасспрашивать кое-кого кое о чем.

Проглотив свою половину почти не жуя, он подхватил со стула дублет, и обнаружил под ним еще один — тот, что скинул вчера. Постиранный и аккуратно зашитый там, где нож Нел пропорол ткань, полоснув его по ребрам.

— Принесли утром, — сказала Нел. — Я открыла, пока тебя не успели разбудить. Боялись, что украдут с веревки, а ты разгневаешься. Я досушила, мне нетрудно.

— И зашила?

— Да, — она снова смутилась. — Раз уж я его попортила.

Ее одежда, к слову, тоже была аккуратно починена.

— Нечего было делать с утра, — Нел почему-то стушевалась окончательно, уставившись в пол. — Извини, надо было спросить…

— Да нет, ничего. В смысле, спасибо.

— Не стоит. Надо было чем-то руки занять. Успокаивает.

На взгляд Альмода, рукоделие не только не успокаивало, но и здорово бесило — скука же смертная ковыряться иглой в ткани. Конечно, он нечасто этим занимался — но когда доводилось, он готов был убивать.

— Спасибо, — повторил Альмод. — Найдешь чем заняться без меня?

— То есть? — вскинулась она. — Я не буду тут сидеть в четырех стенах и ждать, пока ты соизволишь вернуться.

— Тот, кого собираюсь расспросить, болен. Нечего тебе там делать.

— Я, кажется, болела, — сказала она. — Младшие двое умерли, а я, вот…

— Кажется? — поднял бровь Альмод.

— В деревне целителей не было. Старики говорили, горлянка.

Там, где Альмод рос, дифтерит называли «удавочкой». Впрочем, какая разница, как это звалось…

— Не хотелось бы рисковать.

— Чистильщики долго не живут, — пожала она плечами.

— Ты уже не чистильщица.

Нел грустно улыбнулась.

— Какая разница. Это лучше, чем сидеть в четырех стенах и думать… Скажешь, что взял ученицу.

Альмод поразмыслил немного. Те двое, что уехали по участкам — их тоже нужно расспросить. Сам он за ними отправиться не может, а вот Нел как раз нужно убраться из города — хотя бы на время. Она же сказала, что бродит тут по окрестностям кто-то, за кем ее послали. Вот и съездит. Отпускать ее одну, конечно, было боязно — но, с другой стороны, слово «беззащитная» ей подходило еще меньше, чем Рагне. Тогда лучше сейчас в самом деле взять ее с собой.

— Хорошо, — кивнул он. — Пойдем.

Мерный речитатив заупокойной он услышал задолго до того, как подошел к загону для больных. Прибавил шагу — никто из тех, с кем он работал вчера, не должен был за ночь отойти в мир иной. Кого-то под утро принесли?

На самом деле он уже знал ответ. Только до последнего не хотел верить. Поприветствовал поклоном преподобную мать — пока не закончит молитву, лучше ее не трогать. Заглянул под полотно, укрывавшее покойника.

Да. Один из тех, кто разбирал сгоревший дом Харальда и мог бы рассказать, как лежали тела. Тот, к кому он поленился вернуться вчера. С кем хотел поговорить сегодня.

Альмод замер, вглядываясь в мертвеца. Как именно его убили? Смерть разгладила черты лица, даже если несчастный успел понять, что его убивают, по лицу его сейчас ничего нельзя было сказать — спокойное, безразличное, как и у всех мертвых. Мак? Не удавка — шея чистая.

— Не корите себя, — мать Ульрика коснулась плеча Альмода. — Вы не всесильны. Жизнь и смерть в руках Творца, а не целителя.

Альмод медленно покачал головой. Если и винить в чем-то Творца — так лишь в том, что Он дал людям свободу выбора. Свободу творить добро или зло. Хотя кто его разберет, где кончается одно и начинается другое.

— Представьте мне вашу спутницу, — попросила Ульрика, с любопытством разглядывая Нел.

Альмод кивнул, спохватившись. Мысли гуляли вовсе не здесь.

— Нел. Приехала из столицы, один знакомый порекомендовал ее мне в ученицы. Преподобная мать Ульрика.

Ульрика испытующе уставилась на девушку, та не отвела взгляд, разве что на лице отразилось легкое недоумение. Альмод вспомнил, как заставил ее поверить, что оказался здесь из-за женщины и мысленно застонал. Но, к его облегчению, преподобная мать приветливо улыбнулась, осенила Нел благословением. Отступила в сторону, снова начав молитву.

Что ж, ученица так ученица. Альмод коротко объяснил девушке, по каким признакам можно определить время смерти. Коснулся щеки мертвеца. Замер на миг, глядя на ворсинку в углу рта. Раздвинул губы, сняв с зубов обрывок нитки. Лен, когда-то коричневый, сейчас выцветший до серого, почти неотличимого от кожи покойника.

Встретился взглядом с Нел. Между бровей девушки залегла складка. Кажется, она тоже все поняла.

Альмод огляделся. Лоскутного одеяла, вчера укрывавшего больного, не было видно. Впрочем, может, отдали кому другому — по сравнению со вчерашним, больных прибавилось. Здесь все одеяла были одинаковыми — сшитыми из лоскутов, когда просто ткань в несколько слоев, когда перо или шерсть.

— Где его одеяло? — спросил Альмод.

— Когда послали за мной, лежало на земле, — сказала мать Ульрика. — Наверное, сбросил в агонии. Я отдала постирать, оно было в моче, видимо, в момент смерти…

Альмод кивнул. Видимо.

Сдернули, сложили и накрыли лицо, придавив для верности рукой. Потому и следов не осталось. Даже если больной успел проснуться и что-то понять, сил справиться не хватило. И шума не было.

— Оставьте мертвого мне, — сказала преподобная мать. — Сейчас придут и сделают все, что нужно. Позаботьтесь о живых. Вы ничего не смогли бы сделать.

Смог бы. Если бы не поленился вчера вернуться и поговорить. Сделал бы из этого какие-то выводы, возможно, стал спрашивать о чем-то другом, или начал бы действовать но так или иначе. всем заинтересованным стало бы ясно, что больной уже рассказал все, что знал, и потому убивать его смысла нет.

Вездесущий какой-то убийца. Или он был не один? Альмод попытался прикинуть время — не получилось, слишком большой разброс. В начале ночи его убили, но когда именно: до илипосле трактирщика? Или даже до или после того, как заставили того сунуть в еду отраву — поди пойми.

Может, и не один. Смотря что именно натворили чистильщики, спровоцировав убийцу. Хотя что можно успеть за один вечер, учитывая усталость и раненых? Перепортить всех девок в округе? Сплясать на рабочем столе Хродрика? Помочиться с крыши часовни?

Он помотал головой. Дурь какая-то. Если бы чистильщики накуролесили, об этом тоже бы говорили. Но ведь молчат.

Нел коснулась его руки. Альмод встретился с ней взглядом — похоже, она все поняла. В отличие от Ульрики. Он едва заметно кивнул девушке, дескать, потом поговорим. Обернулся к преподобной матери.

— Вы правы. Этому бедняге — да примет Творец его душу — уже ничем не помочь…

В городе оставалось еще двое. Их тоже?

— …Оставляю вас с вашими молитвами и займусь остальными.

Он отвел в сторону Нел. Накрыв плетением, коротко объяснил, как найти дом, где искать свидетелей, назвал их имена и проинструктировал, о чем спросить. Она кивнула, в двух словах повторила — правильно ли поняла, что от нее хотят — и умчалась.

Ульрика посмотрела ей вслед.

— Странно, что одаренных в городе становится все больше. Когда Мирный процветал, не было никого, а сейчас…

— Хотел бы я сам знать, что происходит, — покачал головой Альмод. С вашего позволения, преподобная мать.

Больные-то никуда не делись.

Закончив с теми, кого снесли в загон, он прошелся по лагерю — расспрашивая, не нужна ли помощь, хорошо ли все спали ночью, не появились ли где новые больные. Кто-то радовался, что целитель до них снизошел и не просит плату, кто-то робел, кто-то косился зло и говорил — ничего, дескать, не надо, все в руках Творца, справимся с Его помощью. Таких оказалось неожиданного много. Альмод не удержался — подчинил одному разум и расспросил.

Выяснилось, что теперь люди винили в беде не только чистильщиков, но и одаренных вообще. Дескать, жили себе много лет хорошо, пока никого не было. А потом свалился сперва целитель на их головы — в тот же год, вон, Бруни волк задрал, никогда они на мужиков не кидались, только на баб и детей, и корова у Зигмунда пропала. Чистильщики, вон, что натворили. Так нет, еще на их голову одаренных принесло. Бабы вовсе бесстыжие, где это видано, ноги в штанах напоказ выставлять. Арне вон, сунулся к одной, сисястой, так умер на месте. Еще и девка эта меченая, злющая, как голодная сука, к такой лучше вовсе не подходить. Не к добру все это, и пусть бы убирались поскорее. Без них как-нибудь проживут.

Альмод заставил мужика забыть. Пошел дальше. Самому забыть не получалось. Рагна собиралась уехать из города сегодня — оно и к лучшему. И Нел надо отослать, под любым предлогом. Так, чтобы она не поняла, что ее отсылают, а то упрется.

Лин теперь в самом деле жила в землянке у самого леса — Альмод не стал спрашивать, сам ли Ивар расстарался или нанял кого. Ребенок поправлялся, сама она, похоже, не заразилась, хотя делать выводы пока было рано. Альмод срастил малышу горло — больше можно было не опасаться удушья. Спросил, заглядывает ли Ивар, и по тому, как смутилась женщина, стало ясно, что не просто заглядывает. Надо ему сказать, чтобы лучше присматривал. Как бы не решили на ней зло сорвать.

Он договорился с Нел, что та будет ждать его в трактире, но девушка обнаружилась у двери землянки — видимо, ей показали, куда пошел Альмод. И даже если бы она не управилась так быстро, по лицу ее было понятно, что вернулась Нел несолоно хлебавши.

— Обоих не застала, — сказала она, поднимаясь с земли, видимо ждала уже какое-то время. — Один на охоте с утра, второй вечером домой не вернулся, семьи нет, так что никто не беспокоился. Соседи даже порадовались, они там на головах друг у друга живут.

Альмод кивнул. Этот, скорее всего, уже не вернется. И где охотника искать — одному Творцу ведомо. — Он вспрыгнул на корягу — лень было обходить — продолжая размышлять. Может, и придет живым, а, может, в лесу кто…

Додумать ему не дали: что-то свистнуло, с силой ударило в основание шеи. Альмод озадаченно скосил глаза на вылезший над ключицей наконечник стрелы — боль он почувствовать не успел. Дернулся к Нел — куда, дура! — развернувшейся к лесу. Закончить плетение девушка не успела — осела, четко по левому краю грудины торчала еще одна стрела. Третья чиркнула по виску Альмода. Он сплел барьер, ожидая очередного выстрела — толку будет немного, две-три стрелы удержит — но неведомый лучник, видимо, решил больше судьбу не искушать.

Глава 19

Он рухнул на колени рядом с Нел. Девушка попыталась ухватить торчащее из груди древко — рука бессильно упала. На лице отразилась почти детская растерянность.

Альмод потянулся к ней, зашипел — засевшая у основания шеи стрела дала о себе знать. Закашлялся — кашлять тоже было больно. Чтоб его! В затылок целил как пить дать, если бы Альмод не вскочил на валявшуюся на пути корягу, поленившись ее обходить, стрела пробила бы мозги и поминай как звали. А так — прошла рядом с хребтом и вылезла над ключицей, продырявив верхушку легкого и кажется, не задев ничего важного. Повезло. Нел повезло куда меньше.

Кажется, вокруг голосили и бегали — толпа вечно голосит и суетится, ни на что больше не способная. Альмоду было не до них.

Он обломил наконечник, скрипнул зубами — дотянуться за спину удалось не сразу, глупое тело отчаянно сопротивлялось, боясь новой боли. Вырвал древко. Выругался — кровь плеснула, будто из кружки ливанули. Пришлось тратить время, затягивая задетую артерию.

Нел еще дышала, еще пыталась что-то сплести — нити рассыпались, отказываясь подчиняться. Закашлялась, вскрикнув, и затихла.

Альмод посмотрел — не глазами — и на миг забыл все ругательства. Стрела— широкая, охотничья — прежде чем воткнуться в ребро, располосовала сердце. Каким-то чудом оно еще трепыхалось, пыталось биться, выплескивая кровь в грудь, а не в сосуды. Все неровней. Все слабее.

Он остановил его вовсе.

Потянул древко на себя, высвобождая из кости, сдвинул чуть в сторону, изменив направление, и снова резко надавил, проталкивая стрелу глубже. Скрипнул зубами, ощутив, как заскрежетала сталь о ребро, прежде чем провалиться. Повернул тело на бок, обломив наконечник, выдернул древко. Теперь все просто, главное — успеть срастить ткани и снова запустить сердце прежде, чем душа окончательно покинет тело или погибнет разум, демоны его разберут, что там творится на самом деле. Да и неважно, пусть высоколобые об этом думают, ему сейчас главное — успеть. Еще бы у самого голова не кружилась. Вроде немного крови потерял, чего ж тогда? И руки трясутся.

Сколько, так ее и разэтак, можно латать одну и ту же девчонку? Совсем же недавно в прямом смысле из решета собрал, и снова!

Он срастил стенки сердца, подтолкнул его, заставив снова забиться. Нел дернулась, глубоко вздохнув. Закашлялась, попыталась сесть — он, не слишком церемонясь, толкнул ее обратно, обложив в три этажа и стрелка, и бестолковых девок, которым сказано было ждать в трактире, нет, поперлись, куда не просили. Она, кажется, порывалась что-то сказать — Альмод снова рявкнул, девчонка заткнулась. Закончил, затянув ткани. Все. Теперь отлежится — и пусть катится из Мирного. Ему плевать куда, хоть в столицу, хоть к ядреным демонам.

Он поднялся, пошатнувшись. Тряхнул головой — сбежавшаяся толпа раздалась под его взглядом. И рванул в лес, туда, где, обернувшись после первого выстрела, успел заметить шевельнувшиеся ветки.

Это было глупо, неправильно и бессмысленно. Но если он не уберется сейчас от людей — сорвется на ком-нибудь. Скорее всего, на Нел — потому что именно из-за нее он сейчас перепугался, как никогда в жизни.

Сам ее убьет к ядреным демонам. Чтобы не за кого бояться больше было.

Под раскидистой осиной — при желании влезть на такую можно в считанные минуты, как и спуститься — валялся тисовый лук. Длинный, почти в человеческий рост, таким человека без доспеха можно и насквозь пробить. Никаких особых примет — просто палка и вощеная тетива. Альмод не припоминал, чтобы кто-то из местных с легкостью орудовал луком. Охота с ним — баловство одно, забава для благородных. Силки и надежней, и проще. Воевать здесь особо не с кем, откуда, опять же, лучнику взяться. Этому же учиться нужно долго, не каждый станет. Сам Альмод с луком особо обращаться не умел. Начинал учиться, пока не стало понятно, что на охоте среди равных ему не красоваться. А потом отец учил мечу и позволял примериться к копью — даже когда стало ясно, что сыну своих людей в бой не водить. Но некоторые из незнатных родов детей учили луку не только как забаве. На доспех и коня поди собери… Хотя откуда тут благородные, что знатные, что нет?

Он сжег лук, снова огляделся. Стрел рядом не было, похоже, колчан убийца прихватил с собой. Приметный был, или пожадничал? Правильно высушить дерево, чтобы готовую стрелу не повело — дело долгое. И недешевое, если клеить древко из нескольких частей — опять же, чтобы не повело. Да и наконечники… Пожадничал, наверное.

Альмод двинулся было по следу — туда, где на давно поваленной осине виднелась свежеободранная кора, а дальше торчали сломанные кусты. Но за ними след терялся. Он снова огляделся — качнулась ветка лещины, показалось, будто за ней промелькнула коричневая куртка. Дернулся туда — навстречу выскочила белка, взлетела по сосновому стволу. Альмод выругался. Мерещится что попало. Прислушался. Стрекотали вспугнутые сороки, но поди пойми где. А так — ни лист не шелохнется, ни ветка под ногой не треснет. Он саданул кулаком по стволу, в который раз выругался, теперь костеря рассаженные костяшки и собственную редкостную дурость. Побрел обратно, на ходу затягивая ссадины. Очень хотелось кого-нибудь убить.

Нел сидела, держа в руках окровавленный наконечник. Рядом на корточках устроился Ивар — ну как же без него. Хорошо хоть племянника не видно, его бы Альмод сейчас не вынес. Рыкнул на Ивара — тот неторопливо поднялся, не снизойдя до ответа.

Альмод взял из рук девушки наконечник, спрятал в поясную сумку. Нел глянула снизу вверх, растерянно и благодарно улыбаясь. Он не стал смотреть ей в глаза. Подобрал тот наконечник, что выбросил сам, не забыв обжечь, уничтожая следы крови.

Древки оказались обычными, не клееными. А был ли в городе стрельник? Альмод не помнил, хоть режь. Хотя откуда бы ему взяться, чай не столица и не Белокамень. Кузнец был. Пережил ли пожар? Этого Альмод тоже не помнил.

Он сжег окровавленные древки. Схватил за запястье Нел, вздергивая на ноги. Она ойкнула. Альмод не обратил на это внимания — если он и сжал ее руку чуть сильнее, чем следовало, все равно не больнее, чем стрела между ребрами. Прошелся огнем по земле, убирая кровь. Пустые шарахнулись, заторопились прочь. Правильно, пусть катятся, пока под горячую руку не попали. Ивар отступил, чтобы не мешаться, неодобрительно покачал головой.

— Пошли отсюда, — рыкнул он, увлекая Нел за собой. Поморщился — кое-как затянутая рана саднила, а еще противно липла к телу пропитанная кровью одежда. Ничего, это подождет. Сперва убрать девчонку отсюда. Не хотелось ей в четырех стенах сидеть, видите ли.

— Погоди… — Она потянулась к его плечу. — Затянул плохо. Дай посмотрю…

— Нечего на там смотреть! — рявкнул Альмод. — И затянул хорошо!

Она отшатнулась, попыталась выдернуть руку, но он не отпускал.

— И вообще все просто замечательно, — продолжал Альмод, волоча ее за собой. — Если не считать того, что кое-кто чуть не отправился прямиком к Творцу, потому что не слушал, что говорят!

Нел уперлась, снова дернув руку — безуспешно. Альмод оглянулся — лицо девушки перестало что-либо выражать. Она открыла рот, собираясь что-то сказать, но он отвернулся и поволок ее следом, не давая вставить и слова.

— Сказал же, жди в трактире…

Звуки стали доноситься словно сквозь вату — это кто-то накрыл их плетением, или у него голова кружится?

— Нет, не сиделось ей на месте! Сейчас мы вернемся в комнату, я дам тебе денег, и чтобы духу твоего в Мирном не было!

Нел выдернула руку с такой силой, что Альмоду опять пришлось обернуться. И тут же схватиться за лицо, которое обожгла пощечина.

— На трактирных девок ори, — сказала девушка очень тихо и очень спокойно.

Обошла его, двинувшись к городу — и сомлела, не пройдя и пяти шагов.

Альмод медленно выдохнул. Багровая пелена перед глазами начала рассеиваться. В ушах звенело, ныла кое-как затянутая рана, горела щека. Да твою ж мать… Сорвался, хуже бабы. Что вообще на него нашло?

По счастью, пустых вокруг не было — благоразумно разбежались. Правильно, сцепятся одаренные — никому мало не покажется…

— Ну и зачем девочку обидел? — Негромко поинтересовался Ивар.

Альмод вскинулся было, собираясь и этому высказать все, что о нем думает. Нашелся тут, божок… Но вместо этого только устало махнул рукой.

— Отвяжись, а?

— Вчера, значит, познакомились…

Ругаться не осталось сил. Кого ж он так здорово напугал своими расспросами? И чего ждать дальше? Пол в сортире подпилят? Трактир подожгут? Гадюку в постель подложат?

Он усмехнулся — пожалуй, гадюка покажется безопасней разъяренной Нел, а она будет взбешена, когда проснется. Но смех смехом, а неопределенность скручивала нутро ледяным комом страха. Будь он один, не боялся бы…

Творец милосердный, с чего Альмод вдруг решил, что он теперь не один? Только потому, что девчонке, потерявшей все, хочется к кому-нибудь прилепиться? Он-то не девчонка, должен понимать, что к чему.

Альмод выругался — грязно и неизобретательно. Кое-как подхватил бесчувственную Нел на руки. Самому бы не свалиться. Попытался лягнуть Ивара, сунувшегося было помочь. Промахнулся, само собой. Добредя до трактира, едва взобрался по лестнице, а как закрывал за собой засов, не запомнил вообще.

Разбудил его стук в дверь. Альмод сполз с постели. Нел по-прежнему сопела у стенки — странно, пора бы уже и проснуться. Рана у нее опасная, и крови потеряла прилично, но все же не сравнить с тем, что было после тварей. Впрочем, пусть спит пока. По всему выходило, что придется ему извиняться, а этого Альмод терпеть не мог.

За дверью обнаружилась Рагна. Улыбнулась смущенно — точно в самом деле была рада его видеть, но не знала, как ее встретят. Альмод вздохнул — этой что от него надо? И вообще, она намеревалась убраться утром же, а день клонился к вечеру. Какого рожна?

Он закрыл за собой дверь, прислонился к ней, глядя на девушку сверху вниз.

— Могу я войти? — спросила Рагна.

Он покачал головой, не двигаясь с места. Приглушать разговор не стал — после ночного побоища с этажа убрались все постояльцы. Но краем уха слышал, о чем судачили в городе — дескать, лучше уж на улице спать, чем проснуться под развалинами трактира, принесло этих одаренных. Рауд, опять же… Проклято место, как есть проклято.

Альмод отогнал ненужные мысли, молча встал, ожидая, когда Рагна начнет первой — неловкие паузы его вовсе не смущали, наоборот, было забавно смотреть, как мнется собеседник.

Рагна, впрочем, мяться не стала. Протянула кожаный кисет:

— Твои деньги. Точнее, серебро и золото. Чеканить монеты я, увы, не могу.

Ясное дело. Но и на том спасибо. Разменяет хоть у той же Хильды, кубышка покойного мужа наверняка у нее.

— Благодарю, — поклонился он. — Вы взяли то, что вам причиталось?

— Ну зачем ты так… — проворковала Рагна, коснувшись его руки.

Альмод вздохнул. Грубить не хотелось, но слишком много всего свалилось на него в последние дни, и сил делать вид, будто верит Рагне, не осталось.

— Поиграли, и будет. На Эйнара это, может, и действует, но я — не он. Что ты хотела?

— Я боюсь, — сказала она.

Он усмехнулся.

— Продвинутый боевой курс.

— И много он тебе помог сегодня?

— У меня был базовый, — снова хмыкнул Альмод.

Она не ответила на улыбку.

— Похоже, кто-то всерьез объявил охоту на одаренных, и я не хочу оказаться в лесу одна.

— На одаренного. Одного-единственного одаренного.

— Да кому ты сдался?

— Знал бы, кому именно — решил бы проблему, — пожал плечами Альмод. — Но думаю, тебе ничего не грозит. Уезжай спокойно, куда ты там хотела. Просто держись от меня подальше, и можешь не опасаться за свою жизнь… по крайней мере люди тебе не навредят. За волков и разных гадов не поручусь. Впрочем, они безобидней человека.

— Только стреляли сегодня не в тебя. — Рагна зябко поежилась.

— С чего ты взяла?

— Так говорят.

— Говорят много чего.

— А еще пустые говорят, что все их беды пошли от нас. И… Что если кто-то из них решил отыграться? Такое ведь уже было когда-то.

— Было, — согласился Альмод. — Очень давно. И едва ли повторится. Пустые много чего говорят, но это не значит, что нужно их слушать.

— Тебя пытались отравить. В девушку… как ее имя?

— Нел.

— В Нел сегодня стреляли. А я нашла под тюфяком вот это.

На ее ладони появилась сплетенная из ниток куколка — такими играют деревенские дети. Только из нитяного тельца торчали иголки.

Альмод расхохотался.

— Рагна, это даже не смешно. Ты всерьез пытаешься меня убедить, что взрослая, хорошо образованная женщина верит в подобную чепуху? Может, начнешь лить воск? Или выметать мусор на ночь глядя, приговаривая… Как там было… — Он на миг задумался, припоминая. — А! «мету-мету, заметаю, на сердце хвори нагоняю…»— Альмод не договорил, давясь смехом. — Хотя нет, сейчас не выйдет. Надо чтобы обе луны были убывающими.

Нет, право слово, могла бы что-нибудь поизобретательней выдумать. Отсмеявшись, Альмод отстранился от двери.

— Спасибо за деньги. Надеюсь, я больше ничего тебе не должен? Выспись, и лучше всего не одна — это, пожалуй, будет самым действенным лекарством от пустых страхов.

— Дело не в том, во что верю или не верю я, — сказала Рагна. — Дело в том, во что верит тот — или та — кто мне подложил куклу. Точнее, в том, что у него есть намерение убивать. Это— ерунда. Но в следующий раз кто-нибудь сунет мне поганку в похлебку. Или колючку под седло моей лошади. Я боюсь. И хочу, чтобы ты поехал со мной.

— И чтобы потом мне пришлось бить морду, а то и убивать твоего нынешнего… кавалера?

Эйнар, конечно, гаденыш тот еще, но рвать друг другу глотки из-за ни к чему не обязывающего развлечения?

— Я вовсе не о том, — она, наконец, перестала изображать скромницу и посмотрела прямо в лицо. — Я поняла, что ты не из тех, кого можно прогнать, а потом поманить обратно. Жаль, конечно, таких, как ты, мало. Но… Что сделано, то сделано. Эйнар — славный парень…

Альмод бы с ней поспорил, но не его дело.

— И я бы не стала его огорчать, приходя к тебе, если бы у меня был выбор.

— Это называется не «огорчать». Это называется «разъярить». И едва ли ты не понимаешь, что делаешь.

Хотя подразнить щенка было бы забавно…

— Я боюсь, — в который раз повторила Рагна. — И хочу, чтобы рядом кто-то был, если я вдруг обнаружу яд в своей тарелке, или из леса вдруг полетят стрелы. Как ты был не один вчера, или она… Нел не была одна сегодня. Эйнар на жаловании у Харальда, и не может никуда отлучиться. Ты — свободен. Почему я не могу нанять тебя в качестве телохранителя?

— И расплатиться моим же золотом? — ухмыльнулся Альмод.

Что за игру затеяла Рагна? В глазах был искренний страх, и голос звучал так, будто она в самом деле напугана. Дурацкой нитяной куколкой. После того, как не испугалась его, взбешенного донельзя — он ведь и в самом деле был готов ее убить, если подчинив разум, обнаружит, что яд — дело ее рук. Невзирая на то, что между ними было.

— Я верну, — быстро сказала Рагна. — И заплачу сверх того.

Альмод готов был поклясться, что ей зачем-то надо вытащить его из города.

Или ему опять что-то мерещится? Один раз уже выставил себя дураком, второй раз оказываться им не хотелось.

Дверь распахнулась, заставив его пошатнуться. Нел коротко поклонилась Рагне, на Альмода словно не обратила внимания.

— Прошу прощения, что вмешиваюсь, — сказала она. — Я не хотела подслушивать, но кое-что услышала. И мне интересно… Еще раз прошу прощения. Вам нужен в телохранители именно господин целитель? Или охотница тоже подойдет?

Альмод медленно вернул на место отвисшую челюсть. Рагна выглядела не менее ошарашенной.

— Продвинутый боевой курс, — продолжала Нел, словно не заметив их замешательства. — Магистерская по боевым плетениям, «сверх ожиданий». Год в приграничье. Потом меня нашл… нашел орден и сделал предложение, от которого я не смогла отказаться.

Она помолчала с полмига и продолжила.

— Мои дела в городе закончены, но, признаться, я несколько поиздержалась. Так что если вам действительно нужен охранник, я к вашим услугам.

Глава 20

— Я похожа на безумную? — медленно произнесла Рагна.

— Прошу прощения? — подняла бровь Нел.

— Отправиться к престолу творца из-за остановившегося во сне сердца ничем не лучше, чем после отравы или стрелы в спину. Хотя не так мучительно, наверное.

— Но зачем бы мне это делать? Я охотница, а не убийца.

— Не вижу разницы.

Альмод совершенно не к месту подумал: откуда Нел вообще знает про охотников? Сочиняет на ходу? Слишком уверенно. Где-то сталкивалась? Где? Обычно одаренные от охотников шарахались. Не слишком приятно общаться с тем, кто, если что, пойдет по твоему следу и загонит. В тот год в приграничье? Если и его не сочинила. Хотя о таких вещах обычно не лгали. Надо же… А девочка-то полна сюрпризов.

И демоны с ними, оборвал он себя. Для него это не имеет значения. Нел хочет убраться отсюда — отлично. Рагна ее в охранники не возьмет, хотя чем Насмешник не шутит… Нет, не возьмет. По лицу видно, Рагне кажется, будто над ней изощренно издеваются.

Значит, он сам отдаст Нел часть сбережений, выплетет проход, куда та попросит, и забудет о ее существовании. А начнет девчонка ерепениться — двинет по затылку чем-нибудь тяжелым, и утащит силой. Скажем, в Белокамень. Хорошее место. И пусть злится, пусть обижается, пусть проклинает. Зато жива будет. Одну он уже не уберег. Хватит.

— Охотники идут за теми, кто презрел все законы, и человеческие, и Творца, — сказала Нел. — Убийца преследует того, на кого укажут. Вы, вроде бы ни к чему особо жуткому не причастны… Ходят слухи о каком-то убитом вами пустом, но, опять, если верить тем же слухам… Между нами, женщинами — туда и дорога.

Рагна хмыкнула. Альмод тоже ухмыльнулся про себя. Едва ли тот болван всерьез думал о насилии — просто спьяну протянул руки к появившейся перед глазами заднице. Очень аппетитной, надо признать, заднице. И заплатил за глупость по самой высокой ставке. Если это вообще правда, а не очередная сплетня. Вроде той, что беды Мирного начались с появления в нем одаренных. Почему, к слову, именно его, Альмода, появления, а не близнецов-телохранителей Харальда? Потому что тот, кто становится правителем, всегда чуть наособицу и обычные законы на него не распространяются? Или потому, что Вагни и Стейн творили непотребства, прикрываясь волей Харальда, а Альмод привык за свои деяния — или недеяния — отвечать сам?

Снова его унесло куда-то в собственные домыслы. Неприлично рассеян стал, это может плохо кончиться.

— Не пытайтесь показаться глупее, чем на самом деле, — покачала головой Рагна.

— Но я действительно не понимаю… — В голосе Нел прозвучала искренняя растерянность. — С чего бы вам ждать от меня удара в спину?

Альмод едва сумел совладать с лицом.

— Прошу прощения, дамы, — произнес он, изо всех сил стараясь, чтобы голос остался спокойным. — Договаривайтесь без меня.

— Но… — начала было Рагна.

Он покачал головой.

— Все, что я хотел, уже сказал. Возможно, я в очередной раз показываю себя самовлюбленным болваном, но уверен, что это я кому-то очень мешаю, а не одаренные в целом. Потому для тебя лучший способ обеспечить себе безопасность — держаться подальше. Нел, это и к тебе относится. — Он поклонился. — Рагна, надеюсь ты внемлешь голосу разума. Нел отличный боец. Все остальное не имеет значения.

Закрыв дверь, он сполз по ней, сотрясаясь от хохота. Едва успел прикрыть себя плетением, чтобы за дверью не услышали. Отсмеявшись, поднялся, но прислушиваться к происходившему за дверью не стал. У Рагны хватит достоинства не устраивать мордобой, а Нел, похоже, не понимает…

А ведь все она должна понимать. Даже если не подслушивала вчерашний разговор с Рагной, не глухая же. Значит, должна сообразить, почему Рагна не желает иметь с ней дел. Нел ведь далеко не глупа. Даже если не соврала тогда и действительно запретила себе думать о мужчинах.

Или правда не понимает?

Он раскрыл кисет, который отдала Рагна. Она расстаралась, отдав не просто два комка — золотой и серебряный, а сделав несколько небольших слитков, которые будет легко разменять. Альмод разделил оставшееся пополам — на первое время Нел должно хватить, а там сообразит, как заработать. Такой боец нищим ходить не будет.

Только как заставить ее взять золото? Судя по тому, как Нел старательно не обращала на него внимания, она всерьез разобиделась. С одной стороны — оно и к лучшему, тем вернее уйдет. С другой — откажется ведь от всего, что он предложит. С нее станется вернуть и то, что он оставил ей еще в землянке.

Открылась и закрылась дверь. Нел шагнула в комнату, растерянная и расстроенная, по лицу видно.

— Не договорились? — спросил Альмод.

Нел сделала вид, что не услышала. Выудила откуда-то из угла холщовую торбу — и когда успела раздобыть? — повернулась к нему.

— Я возьму немного еды, с твоего позволения.

— Это же ты ее купила, — пожал плечами Альмод.

— На твои деньги. Я придумаю, как вернуть, когда обживусь где-нибудь.

— Ты ничего мне не должна. — Он протянул кисет. — Возьми еще, на первое время.

Она покачала головой.

— Я должна тебе по меньшей мере жизнь. Но такие долги трудно вернуть. Поэтому не хочу задолжать еще больше.

— Ты ничего мне не должна, — повторил он. — И…

Он осекся. Нет. Если он начнет извиняться, она может не уйти. А сейчас рядом с ним нечего делать.

Она обернулась, вопросительно глядя.

— Давай, провожу, — сказал он, поднимаясь. — Отойдем от города, и я выплету тебе проход. Куда скажешь. Могу объяснить заодно, как это делается, вдруг когда-нибудь пригодится.

— Не стоит. Лишний риск.

Он усмехнулся.

— Ерунда.

— Я уже видела сегодня, что ты вовсе не бессмертен, Заговоренный.

— Кто бы говорил.

До чего нелепый выходил разговор. Угораздило же этак вляпаться, не мальчишка ведь!

Только и он сегодня увидел, что она вовсе не бессмертна.

— Жаль, что с Рагной не вышло, — вздохнула Нел.

— Ты в самом деле думаешь, что вы могли бы договориться? — не удержался Альмод.

— Я поняла, что ты с ней… — Нел залилась краской. — Но я-то тут при чем?

Он рассмеялся, качая головой. Не удержался — шагнул ближе, приподнял ей подбородок, заглядывая в лицо.

— Я не с ней. Нел, ты же не глупа. Зачем делать вид, будто не понимаешь?

Что он несет, Творец милосердный! Она ведь и правда все поймет. И не уйдет никуда.

Твою ж…

Пропади оно все пропадом! Альмод вовсе не хотел ее отпускать! Ни сейчас, ни потом. Хотя бы потому, что она сейчас была единственным человеком, оказавшимся полностью на его стороне.

Нел залилась краской.

— Зачем… — Голос сорвался, она прикусила губу. Отвернулась, обхватив руками плечи. — Я обидела тебя в самом начале, но мстить так…

Она снова повернулась, глядя ему в лицо, и было видно, что ей стоит немалых усилий держаться спокойно.

— У меня есть зеркало. И глаза тоже есть. Не знаю, зачем бы тебе…

— Дура, — выдохнул Альмод, притягивая ее к себе.

Есть только один способ убедить ее, что шрамы ему вовсе не мешают. А потом — демона драного он ее отпустит. И не только потому, что Нел — единственная, кому на него не наплевать.

Вырываться она не стала, лишь замерла на миг, точно не сразу поверила, прежде чем ее губы раскрылись, отвечая на поцелуй.

* * *

Утром, спустившись в общую трапезную, чтобы найти Хильду — надо было все-таки превратить слитки в монеты — Альмод обнаружил там Рагну.

Точнее, сперва он услышал Рагну. Выражения, которыми она одаривала трактирную хозяйку, бездарей, не устороживших одну-единственную кобылу, и весь Мирный в целом, сделали бы честь прожженному наемнику.

— Что случилось? — спросил он. — Лошадь пала?

В звериных хворях Альмод не разбирался, но если еще и среди скота мор пошел, это и вовсе конец. После пожара уцелело совсем немного домашней живности Самыми шустрыми оказались козы, говорили, что они выскакивали, едва хозяева успевали открыть дверь горящего загона. Уцелели коровы и куры, хотя и не все. А вот овцы подохли всепока остальная живность рвалась прочь из огня, они забивались в угол и блеяли, не прыгать же за ними в горящий загон… После пожара телят зарезали сразу, людям надо было чем-то кормиться, но молочных коров берегли как зеницу ока. Лошадей осталось мало — почти всех забрал Харальд, снарядив несколько отрядов, которые отправил за едой и инструментами, нужными для восстановления города. Кого-то по окрестным фермам, кого-то — в Кривое озеро. В городе остались только рабочие клячи, их можно было худо-бедно впрясть в волокушу, но и они теперь ценились на вес золота.

— Украли, — выплюнула Рагна, не потрудившись поздороваться. — То ли продать, то ли сожрать. Скорее всего, сожрать.

— Расспрашивала?

— Само собой. Все спали сном праведника. Лошадь, видимо, сама отодвинула засов и отправилась восвояси.

— Проверила?

А в самом ли деле кобылу украли, или Рагна нашла повод остаться в Мирном, когда не получилось утащить из города Альмода? Хотя зачем бы это ей? А зачем было прыгать к нему в постель, не успев познакомиться? Потому что он хорош собой и вообще весь из себя первый парень, точнее, единственный одаренный на деревне? Бесчувственный, всиняках и со сломанным носом особенно хорош был, конечно.

— Следы?

— Какое там, — махнула она рукой. — Видно, что со двора вывели, а на улице — поди пойми, в камень утоптано. Не могу же я сунуть нос в каждый котел в этом демонами драном городе, проверяя, не конину ли варят.

С другой стороны, а кому Альмод вообще нужен, чтобы к нему подбираться? Кроме убийцы, конечно. А одаренные девушки для ни к чему не обязывающих развлечений всегда предпочитали подобных себе. Так можно было не опасаться неожиданностей. Это мужчине плевать…

Рагна выругалась.

— Сидеть теперь тут, пока хоть кто-то из людей Харальда не вернется, и надеяться, что они не заломят совсем уж баснословной цены за лошадь.

— Пешком ходить не приучена? — не удержался от шпильки Альмод.

Рагна посмотрела на него, словно на совершеннейшего дурака.

— А реактивы я на горбу потащу? Я-то не лошадь!

— Я думал, ты собираешься отсюда убраться, — медленно произнес он. — Реактивы можно купить. Жизнь — нет.

Хотя он по-прежнему был уверен, что ее жизни ничего не угрожает. В отличие от Нел. Здорово он сглупил. Но что уж теперь каяться…

— Из Мирного, но не с этих земель. Я слишком сильно потратилась, добираясь сюда, чтобы сбежать. Потому тебя и просила… — Она махнула рукой. — Неважно. А теперь и вовсе разорюсь.

Альмод в который раз обозвал себя мнительным дураком, но мыслишка, раз появившись, покидать разум не собиралась.

Будь Рагна мужчиной, Альмод посоветовал бы ей нанять полдюжины крепких парней, и пусть себе таскают хоть реактивы, хоть самого нанимателя. Но одаренной надо хоть иногда спать, а мало ли что взбредет… Впрочем…

— Пусть Эйнар найдет тебе надежных людей. Человек пять-шесть. На ближайших фермах Харальд, должно быть, все скупил, но, может, удастся раздобыть лошадь чуть подальше. Заодно участки посмотрите. — Он ухмыльнулся. — А деньги у тебя есть. Точнее, серебро.

Те, кого подберет Эйнар — а, может, и Ивар — побоятся ее тронуть, что-что, а доходчиво объяснять умели оба. И если она опять найдет отговорку, значит, его подозрения не беспочвенны. Не самой ей нужно было уехать, а утащить отсюда его. Непонятно только, зачем. Не из страха же за его жизнь?

Рагна замолчала, что-то обдумывая.

— Придется, — сказала она, наконец. — Ходить я умею, но таскать тяжести… И сидеть здесь не хочется.

Значит, он все же мнительный дурак.

— А ты планировала какой-то маршрут? — спросил он, озаренный внезапной мыслью. Не забыв накрыть их плетением. Кажется, теперь вообще ни о чем нельзя разговаривать, не закрывшись.

— Конечно. А что?

Альмод подхватил дорожную сумку Рагны, и за локоть повлек женщину к лестнице.

— У тебя ведь найдутся пергамент и чернила?

Рагна растерянно кивнула, но вырываться не стала, позволив затащить себя в свою комнату. Эйнар взбесится, когда узнает. И придется объясняться с Нел. Хотя ей-то можно будет сказать правду…

— У меня есть большая просьба, — произнес он, едва закрыв дверь. — И я готов заплатить, если, конечно, тебя она не слишком затруднит.

Скорее всего, те двое, что уехали на участки, тоже исчезли где-то по дороге. Но Альмод хотел бы в этом убедиться. Может, и повезет, в конце концов. Как бы ни был хорош убийца, он не вездесущ.

Рагна намеревалась осматривать земли и породу и торговаться с владельцами, если найдет что-то для себя интересное. Так что никто ничего не заподозрит, если по пути она заглянет еще в два места. А может, она и вовсе намеревалась посетить эти участки с самого начала, кто знает?

Если, конечно, она захочет ему помочь.

— Какое тебе дело до чистильщиков? — спросила она, когда Альмод рассказал, кого, о чем и зачем надо расспросить, до того не поленившись нарисовать ей план окрестных земель. Не слишком, правда, точный: сам Альмод бывал далеко не везде. Но если сверить с теми указаниями, что записала Рагна со слов местных, получалось достаточно понятно.

До чистильщиков. Не до пожара. Хотя не надо быть семи пядей во лбу, чтобы сообразить, если тебя просят расспросить о положении тел в комнате, где ночевали гости.

А может, самому походить по окрестностям да поразведывать? Нет, ему и в городе нужно много о чем узнать. А еще есть больные, которых с каждым днем будет становиться все больше.

— До чистильщиков — никакого, — пожал он плечами. — До того, кто устроил пожар — очень даже есть дело. Не сгори Мирный, не пришлось бы без продыху возиться с ожогами. Дифтерита, наверное, избежать бы не удалось, но… Словом, я очень не люблю, когда мне подкидывают лишнюю работу. К тому же, не будь пожара, ты бы не устроила кровопускание моим сбережениям.

Рагна рассмеялась.

— А нечего было меня пугать. — Она стала серьезной. — Это не мое дело, и задаром я в него не полезу. Но договориться можем.

Торговаться пришлось до хрипоты.

Потом снова спустились в общий зал — все-таки остатки золота и серебра, запас которых таял, куда там весеннему снегу, нужно было обратить в деньги, а за этим или к Хильде, или к Харальду. А к тому бы Альмод обратился с личной просьбой, только умирая от голода.

Общаться с Хильдой, впрочем, тоже оказалось сомнительным удовольствием. Альмод и не ждал обычной приветливой улыбки — траур, в конце концов. Ее брак с Раудом едва ли был чем-то большим, чем деловое соглашение, но за полтора десятка лет и к собаке привыкнешь, не то что к человеку. Дети, опять же….

Так что Альмод бы понял, если бы женщина просто обошлась парой односложных фраз, забыв про традиционные формулы вежливости. Но в ее взгляде читалась ненависть. Хильда пыталась скрывать ее, но не слишком успешно.

Опять же, мало радости смотреть на того, кто поднял тебя среди ночи, чтобы явить тело мужа. И все-таки… Пришлось снова вспомнить про запрещенные плетения. Благо, свидетелей не было — Рагна после их разговора ушла искать людей.

Что ж, этого следовало ожидать. Хильда была уверена, что именно Альмод стал причиной смерти ее мужа. Может, сам повесил за испорченную еду — про отравление ей никто не рассказывал, но по тому, что творилось в комнате, было понятно, что птица на пользу едокам не пошла. Может, подговорил кого. И вообще, пока не появился целитель, тихий был город. А потом началось. И в первый раз Рауда пытались убить из-за него. Не ерепенился бы, согласился помочь Вагни, тот бы не стал людей хватать…

Альмод мысленно выругался. Нужно найти убийцу прежде, чем его самого объявят средоточием всех грехов. Только где же его искать?

Возвращаясь к себе, он попытался придумать объяснение, где пропадал так долго: разговор с Рагной занял немало времени, а потом еще и Хильда. Он заставил ее забыть про подозрения, и из-за этого тоже пришлось повозиться. Хотя Альмод не питал особых иллюзий: сама не вспомнит, найдется, кому снова нашептать. И все-таки это могло дать небольшую отсрочку.

А еще следовало придумать, как убедить Нел уйти из города. Не насовсем, просто на то время, пока он не разберется со всей этой ерундой. Пусть хоть в лесу отсидится, что ли. Он снова ругнулся, вспомнив, что и землянку теперь нельзя считать безопасным местом, кто-то ведь копался в его вещах.

Словом, ничего ему так и не удалось придумать за ту пару минут, что поднимался по лестнице и открывал дверь.

Нел уже не спала. Сидела одетая на полуразобранной постели, разглядывая что-то в руках. Подняла голову, услышав, как открывается дверь.

— Я нашла это под тюфяком. Хотела перетряхнуть постель, мы ее здорово… — Она покраснела. — Здорово сбили. И… что это такое?

На ее ладони лежала нитяная куколка, из тельца которой торчали иголки.

Значит, Рагна не соврала — а ведь Альмод почти уверился, что куклу она сделала сама.

А еще это означало, что в городе, кроме того, кто погубил чистильщиков, появился кто-то еще, готовый убивать. Пока — лишь обращаясь к глупым суевериям. Но это пока.

Глава 21

Первым его побуждением было броситься вниз, собрать всех: работников, служанок, трактирных девок, и вытрясти из них все. И кто посмел, и кто подговорил, и когда…

Альмод отогнал это желание. И так понятно, что подложил порчу кто-то из служанок, и неважно, по собственному ли почину, или кто-то подговорил. Не в дурацкой куколке дело, она — лишь симптом. Город болен, недовольство и гнев копились в нем, точно гной в зреющем нарыве. И скоро нарыв прорвется.

Сможет ли Альмод это становить?

Да и стоит ли останавливать? Может, плюнуть на все, сбежать вместе с Нел и забыть дурной городишко с его неблагодарными жителями? А остальные одаренные пусть расхлебывают эту кашу сами, даже если и вовсе не они ее заварили. Не дети, в конце концов, а он им ничем не обязан.

Сбежать и признать, что проиграл.

— Дай посмотрю, — сказал он.

Хотя смотреть там особо не на что было, нитки — они и есть нитки. Выкрашенные в черный. Спряденные ровно, набитой рукой. Может, привозные, но не исключено, что пряли местные. В городе была одна женщина, которая пряла и ткала на свою семью и продавала излишки, но пожара не пережила… Ничего, словом, из куколки извлечь было нельзя, просто хотелось забрать дрянь из рук Нел. Даже зная, что доморощенная попытка ворожбы ни к чему не приведет.

— Что это? — повторила Нел.

Альмод сжег куколку. На ладони осталось семь иголок.

— Порча, — сказал он, сжимая кулак.

Нел недоверчиво рассмеялась.

— Порчи не бывает.

— Само собой. Но тот — та, скорее всего, женщины охотней верят в подобное — кто ее сделала, была уверена, что бывает.

Зря он вчера дал себе волю. Нел, конечно, не трепетная барышня и может за себя постоять. И все же.

Он присел напротив, взял ее руки в свои. Заглянул в глаза.

— Давай я выплету проход для тебя? Не насовсем. Пересидеть, пока все не образуется. Я вернусь за тобой, обещаю.

Впрочем, он уже знал ответ.

— Не ври. Ничего не образуется. Полыхнет. И когда это случится… Я хочу быть рядом с тобой. Если то, что между нами было, хоть что-то для тебя значит.

— Значит. И потому я беспокоюсь за тебя.

Правильней было бы сказать «боюсь».

— А я за тебя. — Нел улыбнулась. — Поэтому так просто ты от меня не отделаешься.

Она высвободила руки, отстраняясь.

— Что дальше?

Альмод поднялся.

— Дальше у нас полно больных. — Улыбнулся в ответ на изумленный взгляд. — Ты моя ученица, не забыла? И пока мы с ними возимся, между делом разузнаем, пережил ли пожар кузнец. И еще тебе нужно придумать для Ивара, с чего вдруг охотница решила задержаться в Мирном.

— А что, это не очевидно? — хмыкнула Нел. — То, зачем послал меня орден, выполнено, от бедолаги и следа не осталось. А я теперь отдыхаю в объятьях одного потрясающего мужчины. Должны же и у убийцы быть маленькие радости.

Альмод не удержался от любопытства.

— Откуда ты вообще про них знаешь?

— Проходил один. Наша деревня стояла на тракте, много чужаков было. Остановился у нас и задержался на несколько дней. Мать часто привечала проходящих… — Нел запнулась. — Проходящих мужчин, этим и жила. Тот охотник много не рассказывал, но я запомнила меч. Узор на металле уж очень странный. Потом, уже когда попала к чистильщикам и увидела небесное железо, вспомнила, покопалась в библиотеке. Нашла немногое, но… Пока хватило. — Она пожала плечами. — Я же не собираюсь направо и налево рассказывать о тайнах ордена.

Альмод кивнул. На первое время сойдет. Потом… потом будет видно. Сейчас он не мог поручиться, что доживет до завтра. Прямо как в старые добрые времена в ордене. Будь они прокляты, те старые, добрые…

— А мне обязательно не отходить от тебя ни на шаг? — спросила Нел уже у самой двери. — Кузнеца я могу поискать и сама. Скажем, мне нужен новый нож, потому что спьяну куда-то дела свой. А как в дороге без ножа?

Отпускать ее одну не хотелось. Но, с другой стороны, не превращаться же в няньку. Потому Альмод кивнул.

— Хорошо. Потом найдешь меня в лагере. Едва ли я успею закончить с больными до твоего возвращения.

Один загон для больных превратился в два — это было видно издалека. Подходя ближе, Альмод услышал кашель и бормотание. Остановился послушать, о чем говорят.

Три семьи больных в городе, и появились умершие. Но некоторые к целителю обращаться отказались наотрез. Одна семья просто заперлась в доме вместе со всеми гостями, заявив, что лучше честно отправиться к Творцу, чем навек погубить душу, соприкоснувшись с плетениями.

Альмод усмехнулся, входя в загон. В другое время он сказал бы, что глупость наказуема, а потому — туда и дорога, если не боятся, что Творец сочтет их самоубийцами. Сейчас сделал очередную мысленную зарубку. Еще одно полено в костер будущего пожара.

Мать Ульрика поила старика. Выпрямилась, заметив Альмода, осенила его благословением в ответ наприветствие, снова склонилась над больным. Альмод огляделся. Никто за ночь не умер, и хвала Творцу. Считать новых зараженных он не стал. Навскидку — дюжины две. Он двинулся к ближайшему из новых — осмотреть.

— Не подходи! — закричал тот. — Не дамся!

Парень попытался сесть, снова рухнул на лежанку. Альмод усыпил его.

Наверное, этого следовало ожидать — одаренные пустых за равных не держали, и сам Альмод, хоть и был неизменно вежлив, не водил с ними даже приятельских отношений. В столице жил среди себе подобных, а в Мирном ему никто не был нужен. Так стоит ли удивляться тому, что пустые теперь сочли виновниками своих бед того, кто их считал по сути никем? И все же… Как-то очень быстро опасливое благоговение сменилось ненавистью. Как будто нашептал кто.

— Не обращайте внимания, господин целитель, — сказал парень с соседней лежанки. Закашлялся, перевел дыхание. — Бредит он. А я встану — в ноги вам поклонюсь и век служить буду.

Нужна Альмоду его служба…

А, может, и в самом деле нашептали. Кто-то ведь донес до убийцы — или того, кто послал убийцу — что Альмод расспрашивает про пожар и чистильщиков. Лагерь большой, и интерес свой Альмод не скрывал, но и не кричал на каждом углу.

Он задумчиво покосился на Ульрику, обтиравшую влажной тканью мечущегося в бреду мужчину. Надо отдать ей должное — преподобная мать занималась не только молитвами. Уход за больными — работа тяжелая и грязная, и Ульрика от нее не отказывалась. Переворачивала с боку на бок бессознательных, чтобы не образовывались пролежни, обмывала и обтирала, носила воду, и все это — с неизменной доброжелательностью на лице. Не зря жители Мирного были готовы молиться на преподобную мать, и каждый считал своим долгом, встретив ее на улице, остановиться и поговорить.

Поговорить…

Женщина снова укрыла больного одеялом, примерилась к тазу с водой. Альмод, обезоруживающе улыбнувшись, предложил помочь — дескать, он мужчина, а у преподобной матери и без того, наверняка, спина болит. Она отказываться не стала.

Альмод донес таз до помойной ямы рядом с отхожим местом. Не такой уж тяжелый он был, хотя для немолодой женщины, наверное, ноша изрядная. Выплеснул грязную воду.

Вернувшись, выслушал благодарности, поддержал Ульрику под локоть, предложив присесть на лавку и немного отдохнуть. Преподобная мать грузно уселась, опершись на стену, кое-как сколоченную из молодого леса — хорошие бревна все шли на срубы для новых домов. Альмод забеспокоился, что хлипкая стенка не выдержит, и на всякий случай приготовился ловить жерди перекрытия и лапник, заменявший крышу. Ульрика тяжело вздохнула — и сказала, что много кому приводила в пример господина целителя как образец бескорыстного милосердия…

Альмод расхохотался бы, не будь дело столь серьезным.

…лесорубу, например. Той семье, что заперлась в доме, жаль, не помогло. Жуткие слухи ходят, просто жуткие, подумать только, чего люди не напридумывают. Вдове трактирщика, забывшей в своем горе, что именно господин целитель совсем недавно буквально воскресил ее мужа, ведь после таких ран не выживают. И не его вина, что Творец же решил иначе. На все воля Его, даже если порой случившееся кажется совершенно чудовищным. Вот как пожар, например…

Пожалуй, плетения тут были лишними. Сама все расскажет. Но, Творец милосердный, какая же каша в голове у этой женщины! У всех людей мысли порхают с предмета на предмет, но чтобы так…

Чудовищные жертвы, чудовищные. Но мертвые упокоились у престола Творца, а живые явили столько прекрасных качеств. Кто-то потеснился, пустив в свой дом погорельце, кто-то, как господин целитель… А ведь он еще и нашел в себе добросердечия просить молитв за тех, кто породил этот пожар. Так она Харальду и сказала, когда тот начал сетовать. Если нашелся тот, кто просит молитв за души чистильщиков, неужели не найдется того, кто помолится за душу его несчастной жены?

Устав от болтовни, Альмод подчинил ей разум. Легче не стало. Кому она говорила, что он просил молитв за души чистильщиков? Дюжина имен, половину из которых он совсем не знал. А кому упоминала, что он расспрашивал про пожар? Еще дюжина, какие-то повторялись, какие-то нет. У него была отличная память, но тут впору записывать. А от кого она слышала, дескать, это целитель во всем виноват? Имена, имена, имена…

Альмод мысленно выругался. Его необщительность обернулась против него самого. Был бы рубахой-парнем, знал бы всех. А так… Впрочем, кое за что зацепиться можно. Едва ли повод убивать чистильщиков был у шорника. Или лесоруба — да если бы и был, кто бы его пустил в дом Харальда. Это кто-то из его ближнего круга или домашних слуг. А таких Ульрика упомянула немного. Впрочем…

Пришлось еще расспрашивать о родственных связях тех, о ком Альмод ничего не знал. Наконец, отпустил контроль. Ульрика недоуменно моргнула.

— Что-то я заболталась, господин целитель. С вашего позволения.

Она подошла к тому самому парню, что благодарил Альмода, что-то заворковала, утешая.

Альмод, не удержавшись от соблазна, опустился на лавку, оперевшись локтями о колени и чувствуя себя полностью выжатым. Даже его отлично тренированная память образованного человека едва удерживала всех этих двоюродных сватьев троюродных сестер и прочих родичей, которых у жителей городка оказалось побольше, чем у иных благородных. Альмод еще раз мысленно перебрал имена и родственные связи, заставил себя забыть тех, кто не имел никакого отношения к дому Хродрика. Хвала Творцу, после этого осталось не больше дюжины имен. А подумать еще — так и меньше будет. Но прежде чем расспрашивать горожан, нужно закончить с больными.

Нел пока не вернулась, и впору было начинать волноваться. Альмод отогнал дурные мысли. Случилось бы с ней что-то — давно бы за ним послали. Скорее всего, кузнец оказался таким же болтуном, как мать Ульрика. Или нашелся не сразу. Кузница, как ей и положено, стояла на отшибе, и, кажется, даже не сгорела. Но поручиться за это Альмод не мог.

Он подумал, что зря договорился встретиться с Нел в лагере — придется ждать. Впрочем, можно заглянуть к ребенку Лин. Ивар, конечно, присмотрит, но мало ли чего недоглядит. Не целитель, все же. Альмод прошел еще немного и остановился, почуяв непривычный резкий запах. Выругался.

Двери землянки были вымазаны дегтем.

Не зря он все же вчера начал опасаться за Лин. Сначала люди говорили, что она готова подстелиться под Альмода. Потом Ивар проявил к ней интерес. Вот все решили, что она путается с одаренными. И в следующий раз не ограничатся дегтем на двери.

Он бросил медяк мужику, сидевшему у шалаша неподалеку, велев сбегать за Иваром. Взгляд при этом, наверное, был совсем нехорошим, потому что мужчина сорвался с места, точно мальчишка. А пока он бегает, можно осмотреть ребенка. Глядишь, тем временем и Нел вернется.

Лин выглядела безмятежной, точно деготь на воротах совершенно ее не встревожил. Альмод осторожно расспросил женщину — оказалось, она с утра еще не выходила. Он не стал ничего говорить — незачем пока ее беспокоить. Ребенок казался почти здоровым, исхудал только и побледнел, но это пройдет. Какое-то время еще понадобится присмотр…

Если озлобившиеся люди не решат сорваться на подстилке одаренных и ее пащенке.

Когда он вышел, Ивар уже ждал снаружи, и, судя по мрачному лицу, тоже понял, что значит деготь на двери.

— Она тебе хоть чуть дорога, или не договорились? — без обиняков спросил Альмод.

Было видно, что Ивару очень хотелось посоветовать ему не лезть не в свое дело.

— Даже если бы не договорились… Это ведь мое внимание стало причиной, так?

— Поводом, — поправил его Альмод.

Причина — горе, усталость от неустроенности и злость на судьбу. Но для Лин это едва ли будет иметь значение.

— Заберешь к себе? — спросил Альмод.

— Рад бы, да некуда, — Ивар выругался. — Видел сарай, что сейчас у Хродрика вместо дома? Одна комната на всех охранников. Нас двое и пятеро пустых. А новый когда еще построит. Так что некуда. В трактир разве что?

— Нельзя в трактир, — сказал Альмод. — Ей еще дней десять к людям нельзя. Была бы у тебя своя комната, там бы запер, а так…

Ивар выругался.

— Я с ней тоже поселиться не могу. Служба.

Да, охранник сам себе не хозяин. В любую минуту к ноге призвать могут. А если наниматель уедет куда, придется сопровождать…

— В лес, — сказал Альмод. — С глаз людских, пока не успокоятся.

Или пока не полыхнет. Но, так или иначе, пересидеть придется. А прятать свое логово ему больше нет смысла. Раз там чужой побывал, значит, прознали о нем.

— В берлогу, что ли, — невесело усмехнулся Ивар.

— Есть у меня там лежбище, — признался Альмод. — Лигах в двух отсюда. Только придется тебе или Эйнару побегать. Сама Лин там себя не прокормит. Лес глухой и медведь по округе бродит.

— С чего бы такая щедрость? — медленно произнес Ивар.

— Не для тебя стараюсь. Я ей знаки внимания не оказывал, но выходит, что тоже отчасти дал повод. Пусть пересидит. Найдешь ей жилье за неделю?

— Должен, — кивнул Ивар. — Объяснишь, как пройти?

Легко сказать «объяснишь». Сам-то Альмод все приметные деревья помнил, но он не единожды там ходил. А человеку, впервые в этом лесу оказавшемуся, много не наобъясняешь.

— Покажу, — сказал он. — Прямо сейчас?

— Погоди, если не торопишься, давай за Эйнаром пошлем. Пусть еды соберет, донести поможет, а заодно тоже посмотрит, куда идти, если что. Мало ли, Хродрик велит кому-то из нас двоих быть при нем неотлучно.

— А разве еще не велел? — удивился Альмод. До пожара на улицах города Хродрика неотлучно сопровождал кто-то из близнецов, а то и оба.

— Пока не велел. Но может.

— Не тороплюсь.

Где демоны носят Нел? Должна бы уже вернуться.

Ивар отошел к ближайшему шалашу. Альмод хмыкнул про себя: мужчина, получив еще одну монету, снова сорвался, точно за ним собаки гнались.

Альмод устроился на траве, скрестив ноги. Мысленно перебрал имена, которые ему назвала Ульрика, чтобы не забыть. Собрался было обдумать, к кому наведаться первым, но из землянки вышел Ивар с ребенком на руках.

— Чтобы собираться не мешал, — пояснил он. Сел рядом, пристроив малыша на колене. Тот скривил было ротик, собираясь раскапризничаться, но Ивар качнул его ногой, взял малюсенькую ладошку в свою, начал водить по ней пальцем, что-то негромко говоря. Ребенок засмеялся. Ивар, улыбнувшись, снова качнул его на коленях.

— Ловко у тебя получается, — сказал Альмод. — Как будто доводилось уже.

— Доводилось, — сказал Ивар. — Недолго, правда.

— Надоело?

— Ушел на заработки, — очень спокойно произнес Ивар. — Они остались. В Озерном.

— Прости.

Да наступит ли такой день, когда при упоминании Озерного Альмода перестанет скручивать виной? В конце концов, не он один, перепуганный до полусмерти сопляк, был там тогда. Пришедшие на смену его погибшему отряду не удержали прорыв, и то ли не успели, то ли не сочли нужным предупредить местных. Когда Альмода поймали — его первый командир тоже не рассказывал про образцы крови — провезли там, где когда-то был городок, и увиденное снилось ему все полгода в карцере, да и потом возвращалось в кошмарах.

Но до сих пор ему не доводилось смотреть в глаза человеку, которому его трусость так дорого обошлась.

— Прости, — повторил он.

Ивар промолчал. Взъерошил мальцу волосы, улыбнулся — малыш рассмеялся в ответ. Альмод тоже не стал ничего говорить.

Так они и молчали, пока не вышла Лин, держа в руках узелок. А там и Эйнар пришел. Парень тащил за спиной изрядный мешок, словно собирался оставить Лин еды не на неделю, а на добрый месяц. В другое время Альмод вдоволь повеселился бы, но сейчас не до того. Две лиги туда, две обратно, часа три, а то и четыре проходят. А Нел так и не появилась.

Он велел все тому же мужику, когда придет Нел, передать ей, чтобы ждала в трактире. Попросил о том же мать Ульрику. Вернулся к остальным. Придется идти не дождавшись. Где же носит девчонку? Вернется — взгреет так, что мало не покажется.

Хорошо, что ребенка несли на руках мужчины — с ним Лин двигалась бы куда медленнее. Плохо, что она все равно не поспевала за размашистым шагом Альмода. Его воля — развернулся бы и помчался обратно. Сколько ни говори себе, что Нел может постоять за себя, в отличие от Лин, внутри все равно скручивалась тревога. Да что ж они еле тащатся!

По дороге он показывал приметы, чтобы остальные не заблудились, когда будут добираться без него. Лин слушала внимательно, шевелила губами, словно повторяя про себя. Мужчинам, казалось, было все равно. Эйнар глазел по сторонам, Ивар был погружен внутрь себя. Альмод пожалел, что полез со своим любопытством, но слово — не воробей.

Доведя их до места, он показал Лин родник, что был неподалеку — она-то себе воды не наплетет — и оставил ее на мужчин. Пусть помогают обжиться, дров нарубят, что там еще. И помчался обратно.

Глава 22

В лагере Нел не было. Альмод быстрым шагом добрался до трактира, взлетел по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Распахнул дверь комнаты.

Нел сидела на полу у окна и возилась с иглой. Кажется, подрубала полотенце. Скрипнули петли, и девушка подняла голову.

— Что-то случилось?

— Ничего, — выдохнул Альмод, закрывая дверь. — Ничего не случилось.

Хвала Творцу.

— Узнала что-нибудь?

— Да, — задумчиво произнесла Нел, откладывая рукоделие. — Но не уверена, что это нам поможет. Харальд Хромой время от времени заказывал у покойного кузнеца партии стрел. Говорят, он любит пострелять лебедей. Зверя-то с его ногой особо не выследишь…

Альмод замер. Нет здесь благородных, значит… Если придираться к словам — нет, Харальд титул не унаследовал. Разве что сейчас, после жены получит. А унаследовал ли привычки?

— Не помню, чтобы Харальд устраивал охоты, — медленно проговорил он.

Охота для благородного — это не просто искать зверя в лесу. Это ритуал, часть светской жизни, того колеса, что должно непременно крутиться, иначе ни сыну выгодную партию не подберешь, расширив его будущие владения, ни дочь не сосватаешь, обменяв ее приданое на новых союзников. Это гости, слуги, собаки, пиры — такое бы Альмод не пропустил.

— Не знаю, такого мне не сказали, — ответила Нел. — Но я порасспрашивала того, кто приходил к кузнецу за заказами. Когда Харальд объезжает участки, иногда не отказывает себе в развлечении. А его сын берет косулю одним выстрелом.

Она встревоженно посмотрела в лицо Альмода.

— Но он ведь из благородных, насколько я слышала? Разве это для него не естественно? Разве не все они любят забавляться охотой? Люди нашего лорда, проезжая через деревню, порой хвастались друг перед другом меткостью. Кто по воронам стрелял, кто по кошкам.

— Косулю, значит, одним выстрелом берет…

А тетива-то была из провощенного шелка. Для Альмода — обычная. А для простолюдина без особого богатства? Пенька, лен, жилы. Лук бросить не жалко — дерева в лесу полно. Но такую тетиву простолюдин бы не бросил.

Сам Харальд с его ногой и мощным сложением едва ли бы смог ловко скакать по деревьям. А пятнадцатилетний парень, который вымахал, но не успел раздаться и заматереть?

Выходило, Альмод зря считал, что дело в его расспросах о пожаре и чистильщиках. Как зря полагался на то, что он единственный целитель в округе. Харальд все же решил свести счеты с упрямцем. Исподтишка, чтобы не создать вокруг жертвы ореол мученика. Потом в поисках убийцы можно будет еще кого-нибудь непокорного прижать.

Но неужели Альмод настолько досадил Харальду, чтобы и трактирщиком ради него пожертвовать? Или с тем тоже что-то не поделили? Долю с заработка, например. Или купленные по дешевке самородки. Мог Рауд захотеть купить вечное расположение местного владетеля, который вскоре станет полноправным, притравив постояльца? Мог, конечно. А мог и поддаться угрозам, семейного человека всегда есть чем — кем — припугнуть. Но зачем потом вешать? Что попытка не удалась, стало ясно намного позже того, как трактирщика сунули в петлю. Хотя что тут особо думать, зачем Харальду живой свидетель.

А еще можно на всякий случай пустить слушок, что все беды от целителя? У самого не получилось прибить живучего гада, так возмущенные горожане помогут!

И, выходит, пожар и чистильщики здесь вовсе ни при чем? Просто совпадение?

Он заметался по комнате. Нет, нельзя так. Нужно успокоиться, чтобы сохранить способность связно мыслить. Хоть не забирай у Нел рукоделие, чтобы руки занять. Очень хотелось кого-нибудь придушить.

— Что случилось? — встревоженно спросила Нел.

— Кажется, понял. Погоди, додумаю — расскажу.

Если между пожаром, чистильщиками и попыткой убить самого Альмода нет никакой связи, зачем убивать того, кто мог бы рассказать о состоянии дома после пожара? Даже не «того», а «тех», не сам же тот задушенный дифтерийный больной одеяло грыз?

К слову, надо будет проверить, уехала ли Рагна.

— Долго пришлось подмастерье искать? — спросил Альмод.

Хотя чего он спрашивает. Сам же извелся, что долго.

Мог ли Харальд убить тех, кто разбирал дом, и упустить человека, способного рассказать про наконечники?

— Долго, — кивнула Нел. — Кузница закрыта, кузнец во время пожара сунулся в чей-то дом — сейчас уже никто не знает зачем— да и сгинул. А парень этот у него недолго проработал. Здоровый лоб вымахал, а дурачок, подай-принеси, больше ни на что не годен. Его по имени-то никто не звал, только «эй, ты!» — Она помолчала. — Отец его расстроен очень, не знает уже, куда пристроить, чтобы было кому на старости лет сына кормить.

Потому, значит, и упустил. Дурачок. Воистину, Творец хранит блаженных. Да и не сам Харальд заказы делал, наверняка.

— А он ничего не перепутал? — спросил Альмод. — Подмастерье?

Нел покачала головой.

— Я потом еще поспрашивала. Плотника. Харальд у него время от времени заказывает березовые чурбаки. Ярд длиной, чтобы без сучков, свилей там всяких. И обязательно чтобы спилено было по осени. Зачем — мастер не спрашивает.

— А тебе откуда знать, какое дерево на стрелы берут? — не удержался от любопытства Альмод.

Чистильщиков этому точно не учат, и одаренных в университете, а деревенской девчонке и вовсе незачем.

— Я и не знаю, — пожала плечами Нел. — Просто подумала, что даже если дурачок перепутал посланца Харальда с чьим-то еще, то этот «кто-то» вряд ли сам бегает по лесу за древками. И пошла к плотнику. Он меня хотел прогнать, работы много, не до болтовни…

Альмод усмехнулся. Значит, тут мастер не врет, под контролем разума не врут.

Харальд все-таки.

Но что ему сделали чистильщики?

— Зачем человеку в здравом уме травить гостей и поджигать собственный дом? — Нел словно читала его мысли.

— Например, чтобы избавиться от опостылевшей жены, не переполошив ее родню, — задумчиво произнес Альмод.

— Отравить проще.

— Он держал ребенка, который пробовал всю его еду. И, наверняка, еду жены.

— А гостей?

— А гостям можно подать на ночь в покои вино с пряностями…

Или что-то подобное.

Но зачем?

Не так много страстей по-настоящему движут людьми. Гнев. Алчность. Властолюбие — которое обычно сводится или к той же алчности, или к тщеславию. Похоть.

Ну и, еще, страх, само собой.

Что сподвигло человека, у которого было все, лишить самого себя дома и изрядных денег? Рискнуть всем, что у него было? Ненависть? Жадность? Страх? Что могли сделать или не сделать чистильщики? Что Харальд мог не поделить с людьми, которых видел в первый раз в жизни?

Золото? В Мирном все крутится вокруг золота. Чистильщики вдруг решили наложить руку на все содержимое его подвалов? Зачем бы им, и так купаются в деньгах. Хотя некоторые копили, Моди, вон, вообще в рост пускал. Альмод так и не понял зачем — для земной жизни жалования чистильщика хватало с лихвой, а к Творцу с собой золото не возьмешь. Моди, вон, точно не взял. Его сундучок с золотом лежит сейчас у какого-нибудь столичного ювелира …

Так…

А впервые ли Харальд видел чистильщиков? Проход по мирам, позволяющий быстро миновать огромные расстояния — прямо-таки мечта купцов и контрабандистов. Обоз с товарами через него не протащить, но что-то небольшое и ценное… Да, риск. Очень большой риск. Но алчность часто толкает людей к опасности.

Большую часть добычи Харальд должен отдавать казне. Мог ли он попытаться сбыть золото, минуя ее? Легко. Мог ли сговориться с чистильщиками во время одной из поездок в столицу?

Нет, чистильщикам запрещено выходить за пределы городских стен без ведома командира. Это приравнивается к дезертирству.

Но кто сторожит самих командиров? Альмод не помнил, чтобы Первый особо за ним следил. Впрочем, они не собирался выкидывать ничего этакого. Да и образцы оставались в ставке…

А лучше всего — сговориться с самим Первым. Тот и доверенного командира найдет, и придумает, как прикрыть его отлучку. Отлучку как минимум ночную: сплести два прохода подряд, не отдохнув, могли немногие. Сам Альмод без нужды так бы не стал рисковать, хотя однажды пришлось…

Что, если кто-то из двух командиров уже был знаком Хродрику? Что, если в этот раз ему померещилась опасность?

Узнать можно было только одним способом. Альмод шагнул к выходу. замешкался у двери.

— Что ты собираешься делать? — Нел встревоженно смотрела на него снизу вверх.

— Как следует расспрошу Хродрика.

Она поднялась.

— Я с тобой.

— Точно?

— Да. Мне не понравился мышьяк.

Альмод кивнул. Ему тоже все это не нравилось.

— Да и нужно будет придержать Ивара с Эйнаром, если они вернутся прежде, чем ты успеешь договорить, — продолжала Нел, положив полотенце на кровать.

— Уверена? — повторил Альмод. — Они…

— Будут убивать, я знаю. По приказу хозяина. Я с тобой. И это не обсуждается.

Альмод обнял ее, легко коснулся губ.

— Тогда давай постараемся успеть до того, как они вернутся.

И открыл дверь. Одному Творцу ведомо, что сейчас будет.

Лагерь он пролетел быстро, просто отшвыривая тех, кто недостаточно быстро убирался с дороги. Охранник у дома Хродрика попытался преградить путь — Альмод остановил ему сердце, не замедлив шага. Выбил дверь. По ту сторону обнаружились еще двое. Альмод залил одному легкие, подхватил выпавший из его руки меч, проткнул брюхо второму, добил первого, пока тот пытался прокашляться. Зарубил еще двоих, вылетевших из-за второй двери, оставив меч в груди последнего — тесновато тут было им размахивать.

Вслед за охранниками вылетел Бранд, сын Хродрика. Альмод двинул его под ложечку, когда парень сложился, добавил коленом в морду и отшвырнул, приложив затылком о дверной косяк. Пацан затих. Альмод переступил порог и развернулся к Хродрику, который двинулся на него с ножом, припадая на хромую ногу. И улыбка его напоминала оскал угодившего в капкан хищника. Конечно же, он знал, что идет навстречу смерти.

Альмод ухмыльнулся в ответ, похожим звериным оскалом.

— Поговорим?

* * *

Болела голова. Звенело в ушах. Тошнило. Какого?

В следующий миг Бранд вспомнил. Отец! Что…

Голос отца пробился сквозь звон в ушах. Значит, жив. И говорит спокойно, размеренно, точно ему ничего не угрожает. Бранд всегда завидовал отцовской выдержке — самому ему все не давалось то спокойное хладнокровие, что отличает взрослого мужчину от недоросля. Материнская порода, — говорил отец, когда был в дурном настроении. Повзрослеешь — выправишься, когда был в хорошем. Бранд старался, очень старался. Получалось плохо.

— Лет пять все было хорошо, — говорил отец. — Первый был мужик осмотрительный, своих интересов не забывал, конечно, но и мои помнил.

О делах? Целитель вломился в их дом, убил охранников и едва не прикончил самого Бранда только для того, чтобы поговорить с отцом о делах?

Но если отец жив и говорит, значит, есть немного времени осмотреться сквозь ресницы и подумать. Одаренный отшвырнул его — его, гордившегося ловкостью и умением обращаться с любым оружием! — точно попавшего под ноги щенка. В следующий раз убьет. Значит, нужно как-то к нему подобраться. Как же Бранда вчера угораздило промахнуться?! Не вовремя этот гад подпрыгнул, будто чуял что. Сам уцелел и девку спас. Девка, конечно, ни в чем не виновата, ее было почти жалко, но сама нарвалась. Незачем было лезть в мужские игры. Сидела бы дома с пяльцами, никто бы не тронул.

— А потом у них кто-то рехнулся и Первого прикончил. Вместе с ним, говорят, еще дюжины две. Но на тех мне наплевать, а вот Первого до сих пор жаль. Вместо него бабу поставили. Жадную суку. Все ей мало было.

Отец за промах взгрел, конечно… Ничего. Получит свое целитель. Врет он все, что его в городе не было. Был. Отвел глаза охране и поджег дом. Чтобы отомстить отцу за то, что тот послал людей его проучить. Долго зло таил, да вырвалось. Улучил момент, когда на пришлых свалить легко. Потом-то, конечно, и помочь нетрудно, сделать вид, будто жаль обожженных. Спасти, кого еще можно было спасти. Только вот мать уже никто не спасет.

— Все больше и больше хотела. Дескать, за риск своему человеку надо платить. Какой у них риск? Кого под кнут поставят, если что? И хорошо, если под кнут…

— За риск Моди платил?

А у целителя голос такой же спокойный, как и у отца. Словно за вином беседуют. Неужели сейчас договорятся? Неужели отец простит ему и мать, и дом, и город?

Бранд огляделся сквозь ресницы. У двери, что вела в комнату отца, где тот сейчас разговаривал с целителем, стояла девка со шрамом. Мазнула по Бранду взглядом, вроде бы не заметила, что он очнулся. Повернула голову к улице, внимательно слушая. Тонкие стены дома звуков почти не скрывали. Хотя какой это дом, сарай сараем, отец начал строить новый, но когда еще закончит.

— Ему. Тоже мудак жадный. Я им, как положено, мзду отдал за остановленный прорыв. Из своих, между прочим. А он еще захотел. Дескать, целый отряд положили, вдовы-сироты остались, их бы почтить. И Первая привет передавала…

За стенами что-то происходило. Доносились невнятный гул толпы, бессвязные выкрики. Впрочем, это подождет. Как справиться с девкой?

— И у тебя лопнуло терпение.

— Да.

Смерти Бранд не боялся, не пристало мужчине ее бояться, но нельзя было подыхать, не добравшись до целителя. А у этой суки тоже дар, сожжет прежде, чем он до ножа дотянется. Целитель, вон, тогда отца едва не сжег. Подождать, пока она отвлечется? Что если поздно будет?

— Как яд подал?

— В горячем вине на ночь. Чтобы дорогим гостям лучше спалось.

— Почему ты решил обставить дело именно так?

— Дело переставало быть выгодным. А так — с меня взять нечего, дом сгорел, сбережения тоже. Королю подал прошение об отсрочке платежа. Если кого пришлет, скажу, что сейчас ко мне слишком много внимания. Потом.

Бранд, кажется, разучился дышать. Это неправда, не может быть правдой!

— А «потом» будет означать «никогда», — хмыкнул целитель. — Дом сам поджег или кому доверил?

— Сам.

Забыв обо всем, Бранд вцепился зубами в кулак. Неправда, неправда, неправда! Он помнил, как отец поднял его среди ночи, как волок, кашляющего и задыхающегося, по горящему коридору.

— Жена почему не проснулась?

— Мак.

Бранд спросил про маму, уже на улице. Отец сказал, что вытащил ее из спальни, велел бежать на улицу, а сам пошел за ним — комната Бранда была ближе к той, где ночевали чистильщики. А она что-то кричала про жемчуга, доставшиеся от прабабки. Бранд порывался бежать в дом, искать мать, но отец держал крепко. Потом внутри загрохотали обрушившиеся перекрытия. Из дверей вывалился Вагни, весь в ожогах, а того, кого он нес на руках, и вовсе узнать было нельзя. За несколько минут дом превратился в сплошную стену огня.

— И подушкой придушил, чтобы наверняка.

Бранд бы взвыл в голос, если бы дыхания хватало. Скорчился, грызя кулак и сотрясаясь от рыданий. Неправда!

— Так надоела?

— Чрево гнилое. Одноготолько сына родила, и тот слабак, в нее пошел.

Бранд сел, вытирая лицо рукавом. Встретился взглядом с девкой. Пусть убивает. Он действительно слабак. Сперва не смог защитить отца от этих двоих, теперь рука не поднимется его убить, мстя за мать. Воля отца в семье закон, он вправе казнить и миловать, превыше него только Творец. И все же… Бранд бы понял, если бы отец доказал измену матери. Такое каралось смертью. Но мать была верной женой. И никогда слова поперек не сказала. Добрая она была, безответная…

А он слабак. Поэтому пусть убивает. Бранд напрягся, ожидая, что сейчас его охватит огонь или он ощутит что-нибудь, что означало бы смерть — кто знает, что люди чувствуют, умирая? Мать вот отошла во сне, без мучений. Не исповедавшись и не получив последнего благословения, что означало вечные муки… Хотя нет, Творец не может быть так жесток, как отец.

Девка едва заметно качнула головой в сторону двери. Бранд замер, не веря своим глазам. Показалось? Зачем бы ей выпускать будущего кровника?

Хотя не будет Бранд им мстить. Пусть он будет плохим сыном, но отец получит то, что заслужил.

— Уходи, — произнесла девка одними губами. — Пока жив.

Он не заставил просить себя во второй раз.

Глава 23

Бранд вывалился из двери, не чуя под собой ног. Остановился, пытаясь прийти в себя. Колени подгибались, в ушах звенело, перед глазами все плыло. Шум… Он огляделся Ярдах в десяти от дома собрались люди, гудели и толклись. Как много людей… Что творится?

Его ухватили за плечи встряхнули.

— Живой! Выбрался!

Кое-как Бранд сосредоточил взгляд на говорящем. Арне, старый… нет, не друг, друзей у отца нет. Соратник? Слуга?

— А я говорю, все беды от него! — визжала где-то в толпе женщина. — Он город сжег, он!

— Выбрался, — тупо подтвердил Бранд.

— А они — двадцать плетей! — блажила визгливая.

Визг резал уши, буравил отупевший мозг. Низкий гул мужских голосов напоминал жужжание разъяренного улья. От этого гула тошнило и хотелось сбежать.

— Живой? — спросил Арне, как будто это было неочевидно. — Что отец?

— Отца… больше нет.

Если Харальд Хромой каким-то чудом вырвется от одаренного или целитель вдруг сжалится и оставит его в живых, простив неудачное отравление, отца у Бранда больше нет. Есть человек, который убил его мать. Ту, что сколько Бранд помнил, не сказал мужу и слова поперек. Ту, что покорно терпела вспышки его гнева. Материнская порода? Может быть. Может быть, от Хродрика Бранду досталась лишь ярость. Та, которой обернулась боль потери. Та, что жгла сейчас душу.

Арне выругался.

— Все они одинаковые! — верещала баба. — Все друг за дружку, а нас за людей не считают! Скольких сожгли?

Ярость искала выход, и ближе всего была эта женщина. Двадцать плетей… быстро оклемалась. Бранд бы добавил еще полсотни. Нет, сотню. Чтобы больше не встала. Чтобы заткнулась.

Арне глянул куда-то поверх плеча Бранда.

— Передай остальным: Харальд мертв.

— Кто примет дела? — спросил Йохан из-за спины.

— Бранд, кто же еще, — констатировал Арне, скользнув по нему взглядом.

Да, дела… Он наследник, как-никак. Дела. И людей. И надо восстанавливать город, чтобы людям было где жить. Иначе некому станет работать, а короне нужно золото.

Золото… Чистильщикам тоже нужно было золото. И отцу…

Знание стискивало горло, мешая дышать.

— Он сжег город… — выдавил Бранд. — Он убил мать…

Лицо Арне стало жестким.

— Да. Целитель заплатит.

Он снова глянул на кого-то за плечом Бранда.

— Скажи, чтобы несли факелы. И самострелы с болтами. Никуда не денется, тварь.

— Не он! — Бранд схватил Арне за рукав. — Это не целитель!

Тот выдернул руку, снова встряхнул Бранда за плечи.

— Октстись, парень! Ты же сам сказал…

— Отец отравил мать и поджег дом!

— Эк тебя здорово по голове приложили…

Бранд вывернулся их его рук, шагнул назад. Повторил, стараясь казаться спокойным.

— Целитель не виноват. Отец отравил мать и поджег дом. Из-за чистильщиков.

Он говорил, понимая, что необратимое уже свершилось. Его не слышат. Слова, будто редкие капли, летящие в объятый пламенем дом, испаряются, не оставляя следа. Столько людей погибло… И мама. И еще погибнет в огне слепой ненависти.

— Или бредит, или заворожили, — заметил Арне словно себе под нос. — Отойди.

— Это не он! Оставьте его в покое!

— Уберите его, — приказал Арне тем, кто стоял за его спиной.

Бранд сообразил, что зря сотрясает воздух, и выхватил нож — один, против стены огня.

— Прочь!

— Не убивать! — повысил голос Арне.

Бранд был ловок с ножом. И знал, что если уж достал из ножен оружие, нужно бить — без жалости, без колебаний. Даже тех, кого знал с детства. Тех, кто когда-то вырезал ему игрушки из дерева и учил ставить силки. Тех, кому велели его не убивать.

Но он допустил главную ошибку: предупредил о намерении. Противники разорвали дистанцию и теперь сжимали кольцо, а он не мог ни до кого дотянуться, крутился на месте, но кто-то да все равно оказывался за спиной.

— Положи нож, — развернув руки ладонями к Бранду, сказал Арне. — Мы не желаем тебе зла. Успокойся!

Он сделал выпад, делая вид хочет выбить нож. Бранд среагировал, но уже чиркая воздух на месте ускользнувшего Арне, понял, что купился на обманку.

Двое налетели сзади, повалили. Бранд отбивался как мог. И все же оказался слабаком. Материнская порода.

— Уберите мальчишку подальше от дома, — велел Арне, когда Бранда скрутили и сунули в рот кляп. — Вон, пусть у лесочка посидит. А там посмотрим. Глядишь, отойдет, как целителя прикончим.

— А остальные выродки где?

— Да демоны их знают. Если с Харальдом не были — значит, сговорились с целителем. Явятся — встретим.

Бранда уволокли к лесу — сколько ни извивайся, сколько ни мычи сквозь кляп, все без толку. Усадили у дерева, прикрутив к стволу. Караулить не стали — дескать, куда денется.

И правда, куда он денется. Будет сидеть и смотреть.

Казалось, здесь собрались все здоровые мужчины города. Все, кто пережил пожар и не успел заболеть. И они были очень злы. Толпа сожжет дом. Целителя, который хоть и дрянь надменная, но ни в чем не виноват и в самом деле пытался помочь сперва обожженным, потом больным. Бешеную девку, отпустившую Бранда живым. А потом встретит и остальных двух. Которых действительно не было рядом с отцом, когда целитель пришел по его душу — случайно ли? Бранд почему-то был уверен, что случайно, но люди сочтут иначе.

А потом они вспомнят про вторую девку, ту, что убила Ингви. Тот по пьяной лавочке ни одной юбки не пропускал, сколько раз его мужики кулаками уму-разуму учили, все без толку… Впрочем, этого Бранд, наверное, не увидит.

И когда все закончится ему придется забыть обо всем, что он увидит и не увидит, и как-то иметь дело с этими людьми. Награждать и наказывать, возвышать верных и убирать тех, кто затаил камень за пазухой.

Если, разойдясь, не убьют и его. Как порченого. Не зря же начали поговаривать, что плетения выродков могут навек погубить душу. Вот и его…

Бранд завыл бы, если бы не кляп.

— Парень, что за хрень тут творится? — выдохнул кто-то над ухом.

Бранд скосил глаза. Лицо незнакомое, впрочем, под полосами грязи особо не разберешь. Может, с участков кто, всех не упомнишь.

Он мотнул головой, мыча в кляп. Незнакомец понял. Выдернул тряпку.

— Они думают, что целитель убил отца и сжег город. И хотят убить всех выр… одаренных.

Мужчина выругался.

— Развяжи меня, — попросил Бранд. — Надо попробовать…

— Тогда тебя точно прибьют.

А потом Бранд уснул.

* * *

— Не успели, — сказал Альмод, прислушиваясь к вою толпы за стенами.

То, что рассказал Харальд, следовало хорошо обдумать. Дела Астрид самого Альмода не касались совершенно, и все же было в услышанном что-то, что занозой засело в разуме, и до чего непременно следовало докопаться. Но сейчас на это совершенно не было времени.

Зря Альмод позволил Нел пойти с ним. Хотя какая разница? Сейчас толпа сожжет этот сарай — вместе с ними, а потом вспомнит, что в городе еще трое одаренных. Так бы вспомнила, что еще четверо, и застала бы Нел в трактире. Она и оттуда не побежала бы, как не побежит сейчас.

Успела ли уехать Рагна? Когда вернутся Ивар с Эйнаром? Он сейчас не отказался бы от их помощи. Хотя вряд ли стоит на нее рассчитывать. Услышат шум еще в лесу, выглянут, вернутся к Линн и уйдут вместе с ней. Они же не совсем безумны — переть вдвоем против сотни или сколько там собралось. Да и чего ради — спасать тех, кто убил их нанимателя? Самим бы ноги унести…

Хвала Творцу, Нел не стала задавать глупых вопросов наподобие «что теперь?» Стояла молча, спокойная и собранная, всем видом показывая, что полагается на его решение.

Знал бы он еще, что делать.

Выплетать проход следовало под открытым небом. Из столицы чистильщики уходили с просторного заднего двора особняка, обнесенного стеной приличной высоты. А еще у той стены всегда кто-то дежурил, потому что из прохода, пока не встала защита, могло вывалиться что угодно, и порой от этого «чего угодно» не удавалось отбиться силами одного отряда. Может быть, легенды о демонах придумал кто-то, кто раз увидел вылезшее из прохода чудовище.

Впрочем, какое чудовище страшнее разъяренной толпы, пришедшей за их головами?

Сможет ли он снести крышу и успеет ли выплести проход до того, как этот сарай разнесут по жердочке?

— А чего им вдвоем гореть? — крикнул кто-то из-за стены. — Остальные где?

— Да демоны…

— Девка точно в трактире! Говорили, завтра уезжает.

— Уедет… никуда не уедет. Тащите сюда!

— Убьет…

— Девка — она и есть девка. Против всех не сдюжит.

Значит, Рагна не уехала. Альмод мысленно выругался. Встретился взглядом с Нел.

— Девы в беде — твоя слабость? — криво улыбнулась она.

И правда, смешно. Рисковать жизнью ради той, что была лишь мимолетным развлечением? Ухохочешься.

Всю жизнь дураком был — таким и помрет.

— Ты — моя слабость. — Альмод улыбнулся. — Поэтому я сейчас снесу крышу и выплету проход. В столицу? Вернешься в орден? Или куда-то еще?

— Я тебя не брошу.

— Нет времени спорить.

— Ты прав, нет времени, — кивнула Нел.

И рванула к двери, выхватывая меч.

Бешеная. Выживут — сам ее убьет.

За дверями бесновалась тусветная тварь. Многорукая, многоногая, многоголосая. Ничего человеческого не осталось в ней — значит, и обходиться с ней нужно было, как с тусветной тварью. Рубить, жечь, отшвыривать прочь очередное щупальце, остановить летящий камень, бросить обратно, снова рубить.

Может быть, среди этих уже-не-людей были те, чьи ожоги Альмод затягивал в трактире несколько дней — целую вечность — назад. Те, кому когда-то он слечивал поломанные ноги, пробитые в пьяной драке головы, помятые ребра. Кто совсем недавно кланялся на улице «господину целителю». Это уже не имело значения. Не было больше господина целителя. Не осталось и в нем ничего человеческого — лишь ярость. Да звериное чутье, что много лет подряд спасало его людей.

Ярость несла его вперед, ярость крушила кости и вспарывала животы. Ярость собирала плетение — то самое плетение, убивавшее все живое, превращавшее людей в иссохшие мумии, от которых с визгом шарахнулись оказавшиеся рядом. Чутье ловило камни, в момент опасности дернуло за плечо Нел — болт самострела просвистел в дюйме от ее уха, — перешагивало через упавших, не давая споткнуться.

Они прошли сквозь тварь, как проходит сквозь масло раскаленный нож. И все же едва не опоздали.

Трактир пылал, а в дюжине шагов от охваченной пламенем двери — словно огонь вовсе не обжигал ее — стояла Рагна, держа в руках меч. Тварь кинулась на нее, завывая — и отлетела назад, оставив у ног два тела. Девушка закашлялась, сплюнула кровь. Увернулась от вылетевшего камня, взмахнула мечом, качнувшись навстречу толпе — еще одно тело с воем покатилось по земле. С крыши сорвался горящий кусок, рухнул на тварь, заставив с криком прыснуть в стороны. Рагна закашлялась. Не успела уклониться от болта, влетевшего ей в плечо. Выплюнув кровь, девушка перехватила оружие левой рукой. Снова взвыла толпа — и опять отпрянула, оставляя на земле иссохшие тела.

В другое время Альмод бы рассмеялся — все-таки это не он подозрительный тип! Чистильщики и правда не оставили без внимания происходящее в городе. Но сейчас некогда было торжествовать, как и раздумывать, почему он не знает Рагну, где оставшиеся трое, и что орден сделает с ним самим.

Не было времени ни на что — только смотреть, как Нел подхватывает оседающую девушку за талию, как Рагна закидывает ей руку на шею, и снова рубить, и жечь, и расшвыривать, и оставлять посреди толпы высохшие трупы. А потом бежать, бежать со всех ног, волоча Рагну, все тяжелее переставляющую ноги.

Он пришел в себя в лесу, Рагна лежала, скрючившись на боку и прижав руки к боку, между пальцами струйками текла кровь — второй болт пробил ей печень, по счастью, не задев крупных сосудов. Нел выплетала что-то, останавливая ей кровь. А совсем недалеко выла тварь. Все та же, многорукая, многоногая, многоголосая.

Альмод огляделся. Приподнял огромную еловую лапу, свисавшую до земли.

— Сюда, быстро.

Девушки, скрючившись и обнявшись, там поместятся, и снаружи их видно не будет. Для него места не хватит, но это и неважно.

— Я их уведу.

Нел вскинулась было, но Альмод покачал головой. Стер рукавом кровь со ссадины на ее щеке.

— Я вернусь за тобой. Обещаю.

Если будет жив. Но об этом не стоило говорить сейчас.

Она кивнула, затащила Рагну под елку, юркнула следом сама. Альмод плетением сломал молодую березу, прикрыв и еловую лапу, и кровь на том месте, где только что лежала Рагна.

И пошел навстречу толпе.

Год назад, поняв, что задержится в Мирном, Альмод исходил ближайшие окрестности города — на случай, если придется вдруг уносить ноги так быстро, что выплести проход не хватит времени. Приметил болотце, что пересыхало в летнюю жару и заполнялось талой водой по весне. Овражек, по дну которого тек ручей, ледяной в любое время года из-за родников, что его подпитывали. Непролазный малинник, вдобавок заросший крапивой. Горельник, который все местные обходили стороной, чтобы не скакать по поваленным стволам, рискуя переломать ноги.

Он успел изучить эти места. Далеко не так хорошо, как когда-то знал окрестности отцовского замка — те Альмод успевал излазить вдоль и поперек даже за короткое время летних вакаций. И, наверное, не так досконально, как местные лесорубы и охотники. Но достаточно хорошо, чтобы уйти от погони, если та явится по его душу. Или увести погоню за собой. Что он и собирался сделать сейчас. Если сил хватит.

Впрочем, он обещал Нел за ней вернуться. А обещания нужно выполнять.

Толпа истаяла. Самые умные, или самые трусливые, или самые слабые давно отстали, вернувшись в город. Радоваться, что удалось спастись от злокозненного целителя. Но дюжины две — самых упрямых, или самых злых, а, может, самых глупых мялись на опушке леса, словно опасаясь, что из-за деревьев выскочит неведомое чудовище. Альмод не стал их разочаровывать. Неторопливо вышел в просвет между деревьями, запалил на ладони огонь — а то вдруг не узнают? — швырнул в ближайшего. Рассмеялся резко и зло, когда по траве покатился живой — пока еще живой — факел. Хотели отплатить целителю за все, что тот сделал? Что ж, платите.

Еще один отделился от остальных и бросился к городу. Надо же, как мало надо человеку, чтобы резко поумнеть. Альмод снова рассмеялся, плетением отшвырнул двух кряжистых мужиков на рядом стоящих и потрусил вдоль деревьев. Жалко, до ближайших крепких стволов далековато, размазать бы, чтобы пустые черепушки треснули. Но, глядишь, и так друг другу ребра помнут. Альмод исчез за кустами, а пустые взвыли и кинулись следом. Подождал, пока его снова не увидят, прибавил шагу. Поиграем.

Он появлялся, злил пустых, чтобы они снова бросались в погоню — и опять исчезал среди деревьев. Подчинял разум, заставляя кого-то из них с воем броситься в сторону, в погоню за мороком. Убивал, если представлялась возможность.

Преследователей оставалось все меньше. Но шли они за ним с упорством хорошо обученной гончей и, похоже, умели читать следы. Он полностью истощил способность плести. Они порасстреляли арбалетные болты, по счастью, лишь один чиркнул по руке, и Альмоду хватило небольшой передышки, чтобы затянуть рану. Но он был чистильщиком, а они — пустыми, крепкими и выносливыми, но всего лишь людьми, и когда темнота накрыла лес, преследователи все же отстали.

Альмод опустился на землю. Он совершенно потерял представление, где находится, одежда промокла от пота, все тело ныло. Но он был жив, а многие из тех, кто за ним гнался — нет. Что ж, он расплатился с Мирным за все — сполна.

Он прислонился спиной к сосновому стволу. Сюда не достигал свет и темень была непроглядная. Коснулся пальцами манжета рубахи — там, где осталась кровь Нел. Отчаянным усилием потянулся к нитям. Жива. Значит, все хорошо. У него есть нож и меч, когда отдохнет — вернется и дар. И хотя становилось все прохладней — а, может, это просто ветерок обдувал разгоряченное, вспотевшее тело — ночи стояли слишком теплые для поздней весны, и надо было сильно постараться, чтобы при таком раскладе не дожить до утра.

Свет луны почти не проникал сквозь густые ветки, но когда глаза привыкли к темноте, его оказалось достаточно, чтобы нарубить ножом лапника и не лежать на земле. За годы у чистильщиков, исходив лиги и лиги по редкостной глуши, Альмод научился спать чутко, так, что и мышь услышит. Еще бы комары не заедали…

Он подождал, пока начали восстанавливаться силы плести, зажег светлячок — не тот яркий, при котором читали посреди ночи, а едва заметный, что шагах в двадцати можно было перепутать с гнилушкой. Наломал сухостоя, тем же ножом выкопал яму, в которой развел костер. Придвинул лапник поближе к дыму. Вот теперь можно было преспокойно спать до утра.

Где-то неподалеку заквакали лягушки, прошуршала в траве мышь. Заснуть не получалось — Альмод то проваливался в сон, то снова просыпался, злясь на себя. Какое ему дело до того, что Астрид, как и предыдущий Первый, промышляли контрабандой? Да, самому Альмоду было более чем достаточно жалования. Им оказалось мало — их дело. Никого они не убили ради этих денег… А тот, кто убил, расплатился сполна. Разве что умер чересчур быстро, совсем не так как те, что по его милости горели заживо или долго умирали от ожогов. Но, тем не менее, зло наказано, справедливость восторжествовала, так?

Глава 24

Альмод продолжал размышлять, глядя в темноту. Пройдет время, Астрид насядет на сынка Хродрика, но это, опять же, не дело Альмода. Сами как-нибудь разберутся.

Ему следовало бы думать не об Астрид и не о Первом, который год назад поплатился жизнью за то, что не поверил, когда Альмод попросил его защиты. А, к примеру, озаботиться тем, что Рагна все же оказалась чистильщицей. И будь он проклят, если у нее нет его крови. Она ведь приводила в чувства его, избитого. Одного сломанного носа хватило бы, чтобы взять образец. И в постель она прыгнула, чтобы приглядеться получше к единственному одаренному, жившему в Мирном до пожара. Молодые и красивые во все времена пользовались одними и теми же средствами. А мужчины всегда на них покупались, и он не исключение.

Он перевернулся на другой бок, выругавшись вслух. Какая-то ночная птица, спугнутая его голосом, захлопала крыльями, слетая с ветки над головой. Неподалеку заухал филин.

Значит, ему не почудилось и тот, кто залез в его землянку, все же был одаренным, не пожелавшим показывать свой дар. То-то он так ловко уворачивался от плетений. Скорее всего, Рагна дала ему образец, по которому, идя за Альмодом, чужак и нашел землянку. Альмод же довольно долго болтался там прежде, чем собрался за дичью. Было у чистильщика время дойти и присмотреться. Даже ждал, наверное, пока хозяин уйдет.

Двое.

И еще двое. Ну, это совсем просто. Дядюшка с племянником, хотя какой он, к демонам, ему племянник… Поэтому Альмод и не смог их одолеть. А они воспользовались случаем подобраться поближе к тому, в чьем доме произошел пожар. Быстро сообразили. Жаль, не догадались расспросить как следует Хродрика. Оно и понятно — он был жертвой, и вроде как незачем человеку в здравом уме жечь свое имущество и губить людей, ведь от них его заработок зависит. А еще потому, что рядом кружил Заговоренный, которого Рагна наверняка узнала, пусть ни разу и не видела. Альмод оставил после себя долгую память в ордене, и вряд ли множество одаренных носят на спине следы от кнута. И именно он лучше всех подходил на роль поджигателя. На что только не пойдешь, чтобы не угодить на виселицу.

Значит, четверо. Непонятно только, почему удалая четверка раньше на глаза ни разу не попадалась, но об этом можно будет подумать как-нибудь потом.

Он снова выругался, резко сел. Нел осталась с Рагной. И Ивар наверняка тогда сообразил, что она не охотница, а чистильщица. То-то в ту ночь у него был вид, как у человека, который совершенно перестал понимать, что за ерунда вокруг творится. Вот вроде бы готовый поджигатель, хватай и вытрясай признание, а тот возьми и едва не помри, а дальше вообще все понеслось кувырком. Отравители, девки какие-то, невесть откуда взявшиеся…

Что они с ней сделают? Нел спасла Рагне жизнь, но Альмод не верил в человеческую благодарность. Вернут в орден. Кто другой на ее месте свалил бы все на Альмода, дескать, образцы забрал, саму рядом держал силой или угрозами, а она вовсе ни при чем, и никакой не дезертир.

Но она ж бешеная.

Или она на самом деле давно обо всем договорилась за его спиной? Всех узнала, как узнали и ее, но промолчала, ведя какую-то собственную игру?

А он обещал за ней вернуться.

Что ж, он вернется. Даже зная, чем это закончится. Но сначала повидается еще кое с кем. Альмод зло усмехнулся. Прямо сейчас.

И начал плести проход.

Он устал торчать в заднице мира и притворяться никем. Устал прятаться. Да, он дважды дезертир, и по уложению ордена по нему плачет петля, в которую он все равно живым не дастся. Но он не убийца, свихнувшийся от жажды власти, каким его выставил Ульвар, а вслед за ним — два пацана. И Альмод намеревался это доказать. И если так сложится — умереть, отстаивая свое доброе имя. Впрочем, ему и так и этак конец. Одолеет в поединке — возьмут те четверо, что собрались в Мирном. Как ни бегай, найдут. Впрочем, он и не собирался бегать. Просто дела надо решать по очереди. А с этим делом он и так подзадержался.

С проходом Альмоду повезло, никакой зловредной живности внутри не оказалось, и он счел это за доброе предзнаменование. Вышел, как и планировал, у дороги в лиге от столицы — за десять лет в Ордене он столько раз выходил здесь, что давно обходился без карт. Сам мог бы нарисовать, в мельчайших деталях, если бы кто попросил.

Он поежился от ветра — здесь оказалось куда холоднее, чем в окрестностях Мирного. Ничего, не околеет. Небо все еще было темным, линию горизонта на востоке закрывал лес, но, судя по звездам, до утра оставалось совсем немного. Альмод прибавил шагу. Оступился, провалившись по щиколотку в лужу, выругался. Жаль, проход в город только один, через ворота, хочешь не хочешь придется грязь месить. А еще, не ровен час, столкнется на дороге с каким-нибудь отрядом, возвращающимся после прорыва, и его узнают. Глупо было бы погибнуть так близко от цели.

Но Творец и тут оказался к нему милостив — правду говорят, что Он хранит безумцев. Дорога оказалась безлюдной. А, может Творец и вовсе был ни при чем, просто не нашлось других сумасшедших, готовых пробираться в темноте по скользкой грязи.

Наконец, Альмод постучал в калитку ворот. Открылось зарешеченное оконце, внутри показалась заспанная физиономия стражника.

— Кого Насмешник несет?

Альмод запалил на ладони огонек.

— Чистильщики, в ставку.

— А где остальные? — Стражник попытался заглянуть ему за спину. — Почему не четверо?

— Пусть Творец примет их души, — сказал Альмод. Потянулся к плетениям. Если стражник будет упрямиться — придется подчинить разум. Но служивый, видимо, привык к тому, что чистильщики шастают туда-сюда в любое время и очень не любят, когда их заставляют ждать. Молча открыл калитку, даже не попросив показать брошь. В другое время Альмод бы высказал все, что думает по поводу балбесов, ворон считающих на посту, но сейчас головотяпство стражника было ему на руку.

Столица, как и всегда под утро, выглядела темной, пустой и тихой. Несколько раз прошли стражники. Альмод прятаться не стал: едва заметив на другом конце улицы людей при оружии и с факелами, зажигал на ладони огонек. С одаренными столичная стража старалась не связываться, и не просто так.

Ноги несли сами, сколько раз здесь хаживал. Можно было даже светлячка не зажигать. По улицам разносилось гулкое эхо шагов. Квартал, поворот, еще два квартала… Впервые попавшим в столицу все дома и улицы казались одинаковыми, и новички часто терялись, выйдя в город из ставки. Альмод прошел бы здесь с закрытыми глазами. Вот запахло водой и гнилыми водорослями — неподалеку река и порт. Вот мост, топиться с которого одно время было модно среди благородных балбесов. За ним над черепичной крышей — флюгер в форме притаившейся кошки. Сейчас она вытянутыми лапами указывала именно туда, куда нужно было Альмоду.

Чем ближе к центру города, где стоял особняк чистильщиков, тем шире становились улицы, ровнее — камни брусчатки, их устилающие. Небо между домами начало сереть, но гасить светлячок, пожалуй, было рановато.

А вот и ставка. Со стороны улицы она казалась непримечательной — еще один каменный двухэтажный особняк за высокой оградой. Немногие знали, что внутри было целое поместье с задним двором. Как всегда, для чужого взгляда дом выглядел почти нежилым — ни огоньков, просвечивающих сквозь ставни, ни стражи у двери. Впрочем, зачем здесь стража? Надо быть вовсе безумцем, чтобы сунуться в дом, где постоянно находится больше сотни одаренных, да не просто одаренных — чистильщиков. У них оружие всегда при себе, хоть посреди ночи голым с постели подними.

Десять лет. Десять лет, за которые ставка так и не стала ему домом. Хотя одно время казалось — смирился, привык. Есть ради кого возвращаться. Есть ради кого жить. Пока в один миг все не рухнуло. И уходя отсюда в последний раз, он вовсе не думал, что вернется.

Наверное, стоило бы все-таки повременить и прийти в себя как следует. Но кто мог гарантировать, что, пока он набирается сил, ему на голову не свалятся четверо чистильщиков? Он бы на их месте именно так и поступил — нагнал, не дав отдышаться. Даже если Рагна не до конца восстановилась, остаются еще трое, а он один. Едва ли чистильщики поверили рассказу Нел. Да даже если и поверили — все равно Альмод оставался дезертиром, которого следует вернуть в орден.

Альмод распахнул дверь.

Внутри тоже ничего не изменилось. Просторное помещение вестибюля, рядом с дверью — два низеньких стула и стол, где коротали время дежурные. Дань обычаю: от кого здесь вообще караулить? По центру дальней стены — широкая лестница на второй этаж, где, собственно, располагались все жилые помещения. Под лестницей — дверь на задний двор. Окна заложены ставнями, впрочем, светлячок дежурных давал достаточно света.

Два парня, игравшие в «загони льва» вскинули головы. Один посмотрел недоуменно — кого там принесло? Второй вытаращился, словно на ожившего покойника, а потом взлетел с места, рванул шнур тревоги и отскочил в дальний угол, хватаясь за рукоять меча. На лице отразился самый настоящий ужас. Глядя на него, и второй вскочил. Двинулся к лестнице, медленно, осторожно, на сводя с Альмода встревоженного взгляда. Потянулся к плетениям.

Альмод оборвал нити. Отметил, что он не в полной силе. Ничего, справится. Должен справиться.

Он качнул головой.

— Не советую.

К плетениям тянуться перестали оба, и Альмод не тронул их. Не по их душу пришел. Полезли бы — получили, а так следовало беречь силы. И ждать. Вот, сейчас…

По широкой лестнице с коваными перилами застучали горохом шаги. На верхнюю площадку лестницы вылетели четверо, двоих Альмод знал. Следом еще полдюжины чистильщиков, почти все знакомые. И дальше, из глубины коридора второго этажа послышались торопливые шаги и голоса. Первые четверо, не сговариваясь, потянулись к плетениям. Альмод рванул нити самого шустрого и проговорил:

— Я, одаренный Альмод, прозванный Заговоренным…

Тот, что оказался шустрее всех в первой четверке, остановился так резко, точно влетел с разбегу в стену. Никто не смел прерывать священную формулу вызова. Те, что были за ним, помедлили немного и начали спускаться, подпираемые сзади. На сигнал общей тревоги сбегались все. Медленно, шаг за шагом, народ заполонил лестницу. Всего в ордене было около сотни чистильщиков, на считая слуг. Минус двенадцать, погибших под Мирным. Минус те, кто ушел на другие прорывы или еще не вернулся. И все же вряд ли на лестнице поместятся все. Что ж, хватит и тех, кто есть.

— …говорю, что на мне нет крови Первого.

Сколько людей… На лестнице не протолкнуться. Кто-то всклокочен со сна и никак не может толком проснуться. Кто-то уже полностью одет и сосредоточен, точно и не ложился вовсе, и не стоит на дворе ранний предутренний час, когда сильнее всего хочется спать. Альмод с трудом припоминал, чтобы хоть раз все чистильщики разом собирались в одном помещении. В трапезной разве что. Впрочем, нет. Когда его поймали и привезли, закованного в небесное железо, собрали всех — кроме отрядов, ушедших на прорывы. И в подвал набились все — места там хватало… Что ж, вот он, и снова в центре внимания. И снова воздух кажется густым и душным, как бывает перед грозой, а по коже бегут мурашки. Стоит тут, один против толпы, словно лис на псарне. Хотелось отступить, прижавшись к стене, хотя разумом и понимал, что в спину не ударят. А еще десять лет назад внутри холодными щупальцами ворочался страх, и отчаяние накрывало с головой. Он умер тогда — в кандалах под кнутом. И сейчас нечего было бояться.

— Я говорю, что Ульвар, прозванный Клинком, убил Первого.

Лица, лица, лица. Недоумение. Растерянность. Страх. Гнев. Любопытство. Радость?! Альмод встретился взглядом с Фроди. Старый друг, который проходил под его началом восемь лет. Живой, надо же. Альмод едва заметно качнул головой: «Не лезь». Тот усмехнулся, пожал плечами. «Портить представление? И не собирался». Вот и славно, вот и поговорили. Жаль, что по-настоящему поговорить не получится.

— Я говорю, что Ульвар подкупил зелейника, Кетиля Старательного, чтобы тот отравил пророка Трюгви, прозванного Свистуном, и пророчицу Тиру, прозванную Колючкой.

Напряженный гул голосов, готовых взорваться криком. Почти как в Мирном. И как там, уже кричали бы, уже бы кинулись, произнеси Альмод хоть что-то, кроме формулы вызова. Он снова обвел глазами людей, наткнулся на полный ненависти взгляд. Ну конечно. Астрид.

А ведь они были друзьями всего лишь год назад. И вон оно как все обернулось. Альмоду и сейчас не за что было ее ненавидеть. Но, похоже, на одном свете им больше не ужиться. Сама ли она захочет его убить, или попробует сделать это чужими руками?

— И готов доказать это даром или мечом любому, кто станет говорить против. Чтобы лишь один из нас остался жить.

Он должен был сделать это год назад вместо того, чтобы прятаться в глуши Мирного, надеясь, что забудет сам и забудут его.

— И пусть Творец будет на стороне правого.

А что потом едва ли ушел бы живым — так Альмод еще много лет назад понял, что от смерти не убежишь. Он пробовал. У Озерного.

Словам никто не поверит, да и не собирался он подбирать оправдания. Клинок и плетения скажут сами за себя. Альмод не слишком верил в то, что Творец со своего престола следит за поединщиками, даруя победу правому. Творец всегда на стороне того, кто сильнее.

Кто выйдет против него? Кто-то из новичков, наслышанный о нем, но не видевший в деле, решит доказать свою удаль? Или кто-то из ветеранов? Нет, это вряд ли. Зуб на него был у многих, но ветераны знают, чего он стоит. Он же преподавал плетения, натаскивая всех желающих, и провел бессчетные часы на полигоне, помогая другим оттачивать боевые навыки.

Нет, так не пойдет — незачем ждать, пока решится кто-то, кого он не знает. Альмод встретился взглядом с Астрид. Усмехнулся, зло и презрительно. Он хорошо ее знал: выдержкой Астрид не отличалась никогда. Может, будь сейчас на его месте кто-то другой, она подождала бы, пока вызовется кто-то из рядовых — чтобы противник вымотался, а потом вышла бы сама. Но Альмод убил ее любовника. Убил бесчестно, ударом в спину, пока он был занят мальчишкой. Чудо, что тот пацан продержался против Ульвара пару минут, которых и хватило Альмоду, чтобы подобраться к бывшему другу.

Он ухмылялся, и от этой ухмылки и без того невеликое терпение Астрид лопнуло. Рассыпалось. Вдребезги. Она шагнула вниз по ступеням.

— Я, одаренная Астрид, говорю, что ты убил Первого.

Она спускалась по лестнице и люди расступались перед ней. Ненависть была на ее лице — кристально чистая ненависть, словно прошедший год собрал ее в перегонном кубе. Не забыла, видать, Ульвара.

— Я говорю, что ты возводишь напраслину на Ульвара, прозванного Клинком, которого ты предал и убил, подло ударив в спину. И готова доказать это своим мечом…

Мечом, не даром. Хотя этого следовало ожидать. Среди чистильщиков Альмоду не было равных в плетениях, Ульвару — во владении мечом. И только Ульвар мог одолеть Астрид. Высокая, ширококостная, сложенная почти по-мужски, она отменно управлялась с клинком. Какое-то время учила новичков, как и Ульвар. Но Астрид перестали подпускать к учебным боям после того, как она, увлекшись, покалечила парня, сломав ему спину.

— …чтобы лишь один из нас остался жить. И пусть Творец будет на стороне правого.

Мечом так мечом. Сильная и ловкая Астрид — опасный противник. Придется туго. Но он должен победить. Иначе не стоило все это затевать.

— На улицу или во двор? — спросил Альмод. — Здесь тесновато.

— Во двор, — оскалилась Астрид.

Значит, рассчитывает, что как бы ни окончился поединок, из особняка его не выпустят. А вот это видно будет. Альмод обещал Нел вернуться, а обещания нужно выполнять.

Он пожал плечами, показывая, что ему все равно.

— Во двор, так во двор.

Астрид повернулась спиной и зашагала прочь, точно вбивая шаги в пол. Альмод двинулся за ней. Из остальных никто не осмелился подойти к ним ближе, чем на два ярда.

Глава 25

Вот дворе тоже ничего не изменилось за этот год. Все та же брусчатка, участок для тренировочных поединков, огороженный плетнем по пояс. Солнце, кажется, уже поднялось из-за горизонта, но в густой тени от особняка пока по-прежнему было мало что видно. Зажглись десятки светлячков — присутствующие не хотели пропустить этакое зрелище, и тут же стало светло, как днем.

Они остановились друг против друга. Две длины клинка и три шага. Альмод, не слишком торопясь, распустил шнуровку дублета, скинул его, показывая, что не скрывает под одеждой доспех.

Промозглый холод весеннего утра тут же забрался под рубаху. Альмод передернул плечами, отгоняя озноб, заправил за ухо обгоревшую прядь.

В толпе зашептались. Ну да, выглядел он сейчас не то чтобы блестяще — соринки и еловые иглы в волосах, кровь на манжетах, окровавленная прореха на рукаве, штаны в грязи по колено. Ничего, когда поединок закончится, добавится и крови, и прорех. Альмод оглянулся, выискивая взглядом кого-нибудь, кто заберет у него дублет на время поединка.

Вышел тот, белобрысый, что год назад вернулся в орден с вестью о гибели Ульвара. Как же его… Кнуд. И этот жив.

— Пусть Творец будет на твоей стороне, — сказал Кнуд, принимая дублет.

Астрид обожгла парня взглядом. Мать его так и разэтак, а ведь ему припомнят, ведь именно он рассказывал, вернувшись, что все, отправившиеся за беглым командиром, погибли. Все, кроме него. И выходило, что, вернувшись, Альмод подвел парня самое малое под плеть. А то и чего похуже.

Он отогнал эти мысли. Что сделано, то сделано, назад не воротишь.

Как предписывал обычай, они поклонились друг другу, не опуская взглядов. Астрид рванула меч из ножен прежде, чем успела до конца распрямить спину, и обрушила его на голову Альмода. Клинки столкнулись.

Никаких проверок, никакого долгого прощупывания обороны противника. Каждый удар — в цель, каждый — насмерть.

Он закрылся, раз, другой, отвел меч Астрид в сторону, ударил сам — сверху вниз. Она изогнулась, отшатываясь, была бы мужчиной — обошлось бы, а так — недостаточно быстро, острие клинка чиркнуло по груди, оставляя прореху на рубахе, стремительно напитавшуюся кровью.

Астрид не вскрикнула, зашипела сквозь зубы. Да и вокруг никто не кричал, не подначивал поединщиков, как это обычно бывает. Словно и в самом деле лишь сталь да сам Творец могли говорить сейчас.

Альмод бросился вперед, пока она не опомнилась, но Астрид не зря считалась лучшей. Царапину она словно и не заметила. Подалась навстречу, подставила клинок так, что лезвие меча Альмода скользнуло вперед и сам он был вынужден податься за ним — и лягнула в живот.

Он отлетел, разучившись дышать. По счастью, тело все сделало само, перекатилось, смягчая удар о брусчатку, удержало меч, вздернуло на ноги, как раз когда Альмод сумел протащить воздух в легкие. Отбил удар, отклонился в сторону от следующего, чуть-чуть не успел, клинок обжег руку, оставив зудящий след и еще одну окровавленную дыру на рукаве. Ткань мгновенно прилипла, не то чтобы мешая двигаться, но изрядно раздражая.

Шаг назад, еще один. Подставить клинок снова и снова — казалось, ярость придала Астрид силы, но не заставила потерять голову. Альмод словно с покойным Ульваром сражался — впрочем, против того он и минуты не мог продержаться, а сейчас пока получалось. Улучив момент, он рубанул поперек туловища — Астрид снова отскочила, и снова недостаточно быстро, клинок пропорол рубаху на животе, самым краем зацепив кожу.

Альмод ударил еще и еще, тесня ее, едва не схлопотал пинок в колено. Воспользовавшись тем, что Астрид на миг потеряла равновесие, сбил ее с ног, подался ближе, чтобы проткнуть. И едва не взвыл в голос, когда она лягнула в локоть. Отскочил назад, разрывая дистанцию и приходя в себя. Рука — хорошо хоть левая — онемела.

Астрид откатилась в сторону, взлетела на ноги. Снова бросилась навстречу. Альмод позволил ей сбить его клинок к земле — все равно одной рукой не удержал бы. Ударил снизу вверх, пропоров бедро. Астрид отшатнулась. Альмод рубанул снова, не давая опомниться, и еще, она попыталась уклониться, но раненая нога подвела. Противница упала, не удержав равновесие, Альмод выбил из ее рук меч, в два шага оказался рядом и проткнул ей горло.

Выпрямился, тяжело переводя дыхание.

Творец сказал свое слово. Словно и правда смотрел с небес.

— Я, Альмод, прозванный заговоренным…

Сердце колотилось где-то в горле. Короткая — не дольше пары минут — схватка вымотала его донельзя, но показывать этого было нельзя. Он обвел взглядом заполненный зеваками двор, не выделяя отдельных лиц, и продолжил:

— … мечом своим доказал, что неповинен в смерти Первого. И что убил его Ульвар, и он же подговорил отравить Трюгви и Тиру. Кто-то еще усомнится в моих словах?

Тишина. Или это он за звоном в ушах ничего не слышит? Нет, тишина.

И что, даже никто не скажет, велика, мол, доблесть — бабу одолеть? Попробуй, дескать, со мной?

Он снова заправил за ухо сожженную прядь — увидит Нел, выскажет ей все, что об этом думает. Удивился, ощутив под пальцами теплое и липкое — когда Астрид успела рассадить ему кожу на шее? Не мог припомнить, хоть режь. Снова оглядел собравшихся — лица сливались в одно пятно.

Никто не хочет. Тем лучше. У него есть еще, чем заняться.

Он развернулся — люди раздались в стороны — и зашагал прочь, каждый миг ожидая, что совьются плетения — как ни крути, он все-таки был дезертиром. Но никто не шелохнулся.

— Пусть уходит, — раздался спокойный голос Фроди. — Творец сказал свое слово.

А чего это он раскомандовался? Сообразить удалось не сразу — ах, да, Фроди ж новый Первый. Десять лет назад Альмод вытащил его с каторги, теперь, вот, должность устроил. Это показалось ему очень смешным. Так и шел по пустым коридорам, глупо хихикая.

— Погоди, — донеслось из-за спины.

Альмод обернулся: его догонял Фроди. Не удержался все-таки.

— Ты забыл, — сказал друг, протягивая дублет.

И правда, забыл.

— Как ты? — спросил Фроди.

Альмод пожал плечами.

— Плести могу, если что.

— Я не о том.

Самому бы знать. Последняя неделя здорово его измотала.

— Живой, как видишь.

— В этом я не сомневался, — улыбнулся Фроди. — Ты же Заговоренный.

Альмод невесело хмыкнул.

— Искать пошлешь? Живого?

Поединок поединком, но он по-прежнему дезертир.

— Ветра в поле искать? — ухмыльнулся Фроди. — Образца-то нет. Я, видишь ли, был так потрясен, что ты объявился, посмел обвинить Ульвара и доказал свою правоту… и своими новыми обязанностями, кстати, что не сообразил крикнуть «лови его». Умеешь ты наделать шума. Всегда умел.

— Припомнят ведь тебе.

— Кто? Надо мной теперь только небо.

А еще корона, а то и не только она. Альмод никогда особо не задумывался о подобных вещах, неинтересно было. А сейчас и подавно. Он припомнил еще кое-что.

— Тот парень, Кнуд… Прикрой его. Раз уж ты теперь Первый.

— Посидит в карцере, пока все не успокоится. Он поймет.

Альмод не ответил. Фроди тоже замолчал. У двери порывисто обнял.

— Хорошо, что ты жив. Бывай. Как-нибудь свидимся.

— Надеюсь, нет.

Потому что по доброй воле Альмод в орден не вернется.

Фроди ушел, Альмод шагнул на улицу. Позволил себе на миг прислониться к двери, закрыв глаза. Скрестил руки на груди, ежась от ветра. Почему здесь так холодно, столица же куда южнее Мирного?

Что теперь? Еще один проход? Удержит? Должен. Но на многое ли будет после этого способен? Его ведь наверняка встретят…

Он открыла глаза, услышав шаги. Вспыхнул светлячок.

Его не встретили. За ним пришли. Четверо… Пятеро?

Нел рванулась к нему, повисла на шее, прижавшись щекой к щеке.

— Живой…

Альмод обнял ее за талию, готовый, если что, отшвырнуть в сторону и рвануться вперед, собирая плетения и выхватывая меч. Встретился взглядом с Иваром.

— Что ж ты творишь, Заговоренный? — негромко поинтересовался Ивар.

Поднял к груди руки ладонями вперед, показывая, что безоружен и настроен мирно.

— Поговорим? Здесь есть неплохой трактир неподалеку.

Альмод усмехнулся. Просто жест. Для плетений не нужно оружие в руках.

— Ночью все закрыто, — усмехнулся он. — Да и есть ли нам о чем говорить?

Плетения могли свиться в любую минуту, и они с Нел останутся… А на чьей стороне будет Нел?

Девушка разжала объятья, отстранилась, заглядывая ему в лицо. Непохоже, чтобы ее привели силой.

Так что — один против пяти? Вдвоем против четверых?

Она развернулась, встав так, что Альмод оказался у нее за спиной.

— Вы обещали.

Ивар кивнул.

Двое против четверых. И еще сотни, если эти вдруг вздумают позвать своих.

Дура.

— Хотя бы о том, почему Первый не обратился в сыск, когда на твой отряд началось одно покушение за другим.

— Сыск? — Альмод шагнул вперед, задвигая Нел за спину.

— Долго рассказывать, — едва заметно улыбнулся Ивар. — Так мы идем в трактир, или нам не о чем говорить?

— А у меня есть выбор? — оскалился Альмод.

— Есть. Рагна вам здорово задолжала, так что… К тому же, сыск не занимается дезертирами. Есть заботы и поважнее.

Да что это за сыск такой и что у него могут быть за заботы?

— Это дело нового Первого… — продолжал Ивар. — Но, думаю, новых дел будет столько, что ему окажется не до вас. Потому что вот на него-то мы насядем, вытрясая документы предшественников.

— Откуда вы знаете?

— А ты пришел в ставку выпить со старыми друзьями и помянуть прошлое? — усмехнулся Ивар.

Альмод хмыкнул.

— И раз ты жив, значит, в ордене новый Первый. — Ивар передернул плечами. — Зябко здесь, не хочется потом сопли на кулак мотать. Ты идешь или уходишь?

Трактир был Альмоду знаком, заглядывал раза два много лет назад, а потом приглядел получше. Вопреки правилам, дверь открылась, едва Ивар постучал. Хозяин склонился чуть ли не вдвое, разглядев гостей. Не говоря ни слова, провел через общую залу — пустую по ночному времени — в отдельную комнату.

Ивар жестом указал на лавку у стола рядом со стеной, к которой было бы так соблазнительно прислониться. Альмод фыркнул и уселся напротив — на той, откуда, если что, легко скатиться и рвануть к двери. Эйнар рассмеялся. Ивар покачал головой. Сел сам, с явным удовольствием откинулся на стенку. Тоже, видать, набегался и намахался. Остальные трое устроились рядом с ним. Эйнар с Рагной — по одну сторону. Незнакомый невысокий парень, отмытый от грязи — по другую.

— Про Озерное ты тоже врал? — поинтересовался Альмод, пока трактирщик суетился вокруг, выставляя на стол нарезанные ломтями холодное мясо и сыр, мисочку с мочеными яблоками и еще одну — с солеными грибами.

В животе заурчало. Когда же он ел в последний раз?

Ему хотелось спросить о многом, но пока рядом посторонние и говорить о важном нельзя, можно прощупать, сколько лжи он проглотил, не разжевывая.

— Нет. — Ивар посмотрел ему в глаза. — Тогда я пришел в орден. И, узнав, кто сидит в карцере, собирался тебя убить.

— Передумал?

— Повязали. Долгая история, потом как-нибудь расскажу.

— А Лин? — До прачки Альмоду тоже не было особого дела, но трактирщик, зараза, все не уходил и не уходил.

— Вернусь за ней. Я этого не планировал, но как вышло, так вышло.

Мягко закрылась дверь. Альмод подался вперед.

— Сыск, значит. И что же вы ищете?

— Сторожим сторожей. Чтобы особо не зарывались.

— Контрабанда?

— Контрабанда, исчезновения неудобных людей, интриги разного рода.

— Так где ж вы, мать вашу, были, когда… — Альмод залпом замахнул кружку. Может быть, если бы эти умники вовремя вмешались…

— Первый в сыск не сообщил. А из двух сыскарей, кто был в ставке, одна ничего не заподозрила, со стороны ведь все шло как обычно. Пророки порой не просыпаются после бдений…

— Пророки не просыпаются, голуби не долетают, и на прорыв отправляют втроем…

Как хорошо, что прошло столько времени. Он уже может говорить об этом спокойно.

— … но не один и тот же отряд, — закончил за него Ивар. — Но это знал ты, на которого сыпались все шишки. А многое ли рассказывали остальным?

— Одна, — Альмод выделил это слово голосом, — ничего не заподозрила.

— Второй сыскарь погиб на прорыве. Как раз перед смертью Трюгви. Больше наших в ордене не было. Мы бы вмешались, если бы Первый сообщил. Но он не стал этого делать.

— Боялся, что вскроются его делишки с Хродриком, — догадался Альмод.

Он выругался. Плеснул из кувшина в кружку. Хотелось захмелеть и свалиться под стол, не видеть и не думать. Слишком дорого ему обошлись трусость Ульвара и жадность Первого.

— Это сейчас ясно, — сказал Ивар. — А тогда…

Первый мертв, зелейник мертв, из четверых, ушедших по следу Альмода, вернулся один. Вернулся, и рассказал, что Альмод тоже мертв. А еще в столице наверняка творилось невесть что. Ведь незадолго до того чистильщики прямо посреди города убили одного из влиятельнейших придворных. Как дворец после этого вообще устоял… И с этим тоже наверняка пришлось разбираться.

— Хорошо. — Альмод отодвинул кружку. Очень осторожно, потому что хотелось швырнуть ее в стену, чтобы зазвенело. — С этим понятно. Почему я никого из вас не знаю?

— Мы чистильщики. Но мы — сыск. Мы сами по себе. И подчиняемся только короне… и то с большими оговорками.

— Но ты был в ордене…

— Когда меня повязали с отмычками у дверей карцера, со мной поговорил сыскарь, что тогда был в ставке. Он оказался очень убедителен. — Ивар усмехнулся. — А через месяц мой отряд погиб на прорыве. Я уцелел. — Он отхлебнул пива и заметил: — К слову, именно тогда я и передумал тебя убивать. А наши решили, что стоит вытащить меня из ставки. Надавили на Первого, и вместо того, чтобы принимать командование отрядом, я то ли покончил с собой, то ли спьяну в порту утонул. Опознали какого-то бедолагу, тело сожгли, поминай как звали. Ты, если я ничего не путаю, вышел из карцера еще месяца через три.

Альмод просидел в карцере полгода. Закованный в небесное железо. Один. До сих пор не понимал, как не рехнулся тогда. Хотя, может, и рехнулся, кто сейчас поймет? Иначе зачем он сидит тут и разговаривает с этими вместо того, чтобы взять Нел и рвануть куда глаза глядят?

— А, собственно, чего ради весь этот разговор?

Ивар усмехнулся.

— Не притворяйся глупее, чем ты есть.

— Хорошо. Зачем это мне?

— Я бы сказал — затем, чтобы чья-то жадность снова не погубила столько людей, как это случилось в Мирном. Но кто, кроме тебя, знает зачем?

Затем, чтобы такие, как Ульвар, получили по заслугам. Затем, что если бы делишки первого вскрылись раньше, Тира могла бы остаться жива. Вот только…

Вот только тогда под Мирным погибла бы девчонка по прозвищу Бешеная. Или нет? Кто знает, как сложилась бы ее судьба, если бы Ульвара вовремя повязали? Не погибли бы двое из тех, кого он взял в погоню за Альмодом. Не сбежал бы башковитый пацан, осталась бы в ордене Ингрид. И, может быть, Нел воевала бы себе в приграничье? Там тоже погибают, но не так часто, как чистильщики.

Явись к нему сейчас Творец и спроси — обменяешь то, что у тебя есть, на то, что было? Альмод и сам не знал бы, что ответить, а потому отогнал мысли. Ничего уже не изменить, и от сожалений не избавиться. Надо думать о том, что делать теперь.

— А если я откажусь, вы сделаете так, чтобы ни я, ни Нел никому не смогли рассказать об этом разговоре?

— И многим ты рассказал о чистильщиках за прошлый год? — пожал плечами Ивар. — Нет, уйдете оба. Говорю же, дезертиры меня не интересуют. Но тебе не надоело бегать?

Знает, куда бить. Альмод скрипнул зубами, встретился взглядом с Нел.

— Ее это тоже касается?

— Сам думай.

Альмод приподнял бровь.

— Я бы сделал тебя командиром, — сказал Ивар. — И бери в отряд кого хочешь.

— И ты вправе это решать?

— А ты что думаешь, я пошлю самых зеленых разбираться, почему вдруг ни с того ни с сего погибли два отряда чистильщиков? Сам пошел и собрал лучших.

Твою ж… Но Эйнар-то точно зеленый? Или…

— Два года в приграничье, — сказал парень, поймав его взгляд. — Год в сыске. Но дар проснулся рано, так что за выпускника сошел.

Альмод восхищенно выругался. Здорово его провели.

— А еще от нас уходят, — сказал Ивар. — Если доживут. Мы не сражаемся с тварями, но проход все равно остается опасной штукой. Да и не только… сам видел. Думай. Я никуда не тороплюсь.

Альмод опустил голову на сцепленные пальцы. Думай…

И понял, что на самом деле уже все решил.

— В ставке остался один парень. Кнуд. Будет третьим, если согласится, конечно. А четвертый… — Он ухмыльнулся. — Я бы поговорил с новым Первым.

И чутье ему подсказывало, что Фроди согласится.

Конец

Content

Эйке Шнайдер
Целитель

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25