Генрих фон Штаден

Московия при Иване Грозном. Свидетельства немца – царского опричника

Heinrich von Staden

The Land and Government of Muscovy a sixteenth-century account

© Перевод, «Центрполиграф», 2020

© Художественное оформ ление, «Центрполиграф», 2020

Введение

Записки Генриха фон Штадена о положении дел в Московии появились в конце 1578 и в 1579 году, вскоре после того, как автор вернулся оттуда в Западную Европу. (Возможно, он вернулся в Европу летом 1576 года.) Это не заметки путешественника, в отличие от сочинений барона фон Герберштейна, и не ис торический труд. Они вообще не предназначались для обнародования. Все четыре части документов Штадена: прошение, описание Московии, предложение о вторжении в Московию и автобиография – были написаны для представления Рудольфу II, императору Священной Римской империи, с пожеланием сохранить их в секрете. Видел ли их Рудольф, неизвестно.

С точки зрения Штадена, самой важной частью записок было предложение о вторжении в Московию. Другие части документа имели вспомогательное значение: прошение играло роль введения, описание Московии демонстрировало знание состояния дел на Руси, автобиография призвана представить Штадена и рассказать о его жизни. Штаден надеялся убедить императора предпринять завоевание Московской Руси и, несмотря на его заявление об обратном, очевидно, предполагал получить от этого предприятия определенную личную выгоду.

Каждому, кто имеет даже самое скромное представление о положении военных и дипломатических дел в Европе конца XVI века, ясно, что предложение Штадена о вторжении в Московию является безрассудным планом. Сопровождающие его документы показывают, почему он так никогда и не удостоился монаршей милости, Штаден был примитивным авантюристом, не искушенным в государственных делах. Тем не менее некоторые восприняли предложенный Штаденом план вторжения всерьез, и он в течение определенного времени находился на службе одного германского принца, питавшего надежду осуществить подобный план.

Георг Ханс фон Вельденс-Люцельштейн, пфальцграф и одновременно принц одной небольшой области, имел родственные связи с королевским домом Швеции. Этот амбициозный граф стремился повысить свою значимость, предлагая широкомасштабные планы строительства императорского флота и завоевания Московской Руси. В 1558 году царь Иван IV Грозный вторгся в восточную область Балтии под названием Ливония, что несколькими годами позднее способствовало распаду Ливонского рыцарского ордена, правившего этой территорией. В 1578 году его война с русскими, контролировавшими большую часть Ливонии, еще продолжалась. Несмотря на то что юридически Ливония была частью Священной Римской империи и подлежала защите с ее стороны, империя была куда сильнее озабочена угрозой со стороны Турции. Россия воспринималась скорее как потенциальный союзник империи в борьбе с турками, чем как захватчик имперской территории. Таким образом, империя не предпринимала серьезных действий в Ливонской войне, ограничиваясь резолюциями о поддержке ливонцев, мелкими подачками и размышлениями. Однако принцев Северной Германии, а также шведов и поляков, которые воевали с русскими в Ливонии, угроза со стороны Московии волновала больше, чем турецкая опасность. Несмотря на то что граф Георг Ханс был южногерманским принцем, он вследствие своих амбиций и семейных связей со шведами являлся членом антирусской фракции.

Записки Штадена отражают существовавшие в Германии страхи и различие мнений. Временами он заявляет, что Иван Грозный хотел завоевать Священную Римскую империю, но чаще подчеркивает слабость Московской Руси. Если бы татары завоевали Русь, рассуждает Штаден, турецкая угроза распространилась бы дальше на север Европы, поскольку крымский хан был вассалом турецкого султана. Следовательно, в оценке России Штаденом имеется противоречие: она является угрозой для империи и в то же время слишком слаба, чтобы противостоять татарам. Таким образом, Штаден апеллирует к обеим германским фракциям.

В период с 1578 по 1582 год граф Георг Ханс пытался создать антирусскую коалицию из германского Тевтонского ордена, Швеции и Польши. (Тевтонский орден стал наследником Ливонского ордена, однако его земельные владения были незначительны и находились на севере Германии.) Эти европейские силы могли бы атаковать Ивана IV с севера, с моря, в то время как татары вторглись бы с юга, со стороны степи. Целью их совместных усилий было бы изгнание русских из Ливонии и возвращение этих земель Тевтонскому ордену. Генрих Штаден принимал активное участие в разработке таких планов. В 1578 году он от имени графа Георга Ханса был послан к магистру Тевтонского ордена (а позже к польскому и шведскому королевским дворам). Очевидно, он вез предложение о вторжении с моря на север Руси. Подобные планы так никогда и не осуществились, и историки не знали о них вплоть до 1893 года, когда это предложение было обнаружено в государственных архивах Пруссии. Участие Штадена в попытках создания коалиции оставалось неизвестным (записки Штадена еще не были обнаружены), и весь план приписывали графу Георгу Хансу. Когда несколькими годами позже записки Штадена всплыли в государственном архиве в Ганновере, стало очевидным, что план Георга Ханса был вариантом плана Штадена. Позже обнаружилась третья версия плана, вероятно представленная королю Швеции в 1581 году, хотя возможно, и в 1591 году. Все три версии включены во второе издание блестящей работы Фрица Эпштейна, посвященной запискам фон Штадена.

Версия плана нападения на Русь, представленная в данной книге, является наиболее проработанной из всех трех, хотя та, что была отправлена магистру Тевтонского ордена, возможно, была написана раньше, а представленная королю Швеции определенно написана позже. Об обстоятельствах, при которых Штаден передал последнюю версию шведам, известно мало, но, похоже, он действовал от своего имени, поскольку одновременно просил места на службе у шведов. План, перевод которого представлен в этой книге, очевидно, был предложен независимо от графа Георга Ханса, поскольку Штаден указывает, что он был на службе принца всего несколько месяцев, и, значит, больше у него не служил. По-видимому, первоначально Штаден и граф Георг Ханс разрабатывали план совместно, но потом Штаден попытался продать его независимо от графа.

Несмотря на то что изначально Штаден писал свои документы как план нападения, сам по себе план имеет для нас меньшую историческую ценность, чем сопроводительные материалы, в особенности описание Московии и автобиография Штадена. Из этих документов мы получаем свежий взгляд на чрезвычайно тревожные, противоречивые и драматические события, происходившие в Московии в конце 1560-х и начале 1570-х годов. Об этом периоде до нас дошло мало свидетельств из первых рук, и среди них записки Штадена, безусловно, лучшее. Причина их превосходства состоит в желании Штадена описать Московию, а не создать пропагандистский трактат, осуждающий это государство и его правителя. Возможно, одна из причин, по которой Штаден не стал в полной мере осуждать жестокость Ивана, – что было главным предметом других описаний этого периода, – в том, что он сам был человеком крайне жестоким. К примеру, он описывает, как сам зарубил безобидную женщину, считая этот эпизод интересным, если не сказать героическим. И о других подобных случаях собственной жестокости он повествует без смущения и сожаления. Штаден называет Ивана ужасным тираном, но, вполне возможно, он им восхищался. Эта особенность характера Штадена позволила ему писать о событиях в России более бесстрастно, чем делали другие его современники. По той же причине его записки более объективны.

Описание московской власти, сделанное Штаденом, ценно, как интересное свидетельство из первых рук, а также потому, что оно помогает подтвердить другие источники, однако новых фактов не содержит. Тем не менее его описание опричнины – этого причудливого государства в государстве, созданного Иваном IV в 1565 году, – является единственным, выполненным одним из ее членов. (Штаден ошибается, считая Иоганна Таубе и Элерта Крузе опричниками. На самом деле они были дипломатическими представителями.) Самое большое достоинство этих записок как исторического источника в том, что Штаден не делает акцента на терроре Ивана в отношении русской знати. Другие источники сосредоточены на этом до такой степени, что историки долгое время считали появление опричнины попыткой уничтожения русской аристократии в интересах мелкого служилого дворянства. Из записок Штадена становится ясно, что этот террор применялся более избирательно, что среди опричников были члены старых аристократических семей и что Иван сводил счеты не со всей знатью, а с определенными людьми и группировками, которых считал опасными для зарождающегося самодержавия. После публикации записок Штадена история опричнины была переписана.

Дореволюционные русские историки не использовали документы Штадена, поскольку они были обнаружены только в XX столетии. После публикации документов Штадена они использовались во всех значительных работах по истории царствования Ивана Грозного.

Появление опричнины не было абсолютной случайностью. Ее корни тянутся в глубину русской истории, к Ивану III (1462–1505), который расширил Московское княжество до обширной Русской империи. «Собирание русских земель» вокруг Москвы сопровождалось подчинением многочисленных княжеских домов власти великого князя Московского. Этот процесс политического объединения продолжился во времена царствования Василия III (1505–1533). И когда в 1533 году, будучи ребенком, Иван IV унаследовал трон отца, единственными землями, населенными русскими и находившимися вне зоны контроля Московии, оставались те, что принадлежали польско-литовскому монарху.

Прежде независимые княжеские дома России не были уничтожены, но они лишились суверенной власти и стали вассалами великих князей московских, которые в 1547 году взяли себе титул царей. Князья и старые московские бояре составили высшую гражданскую и военную власть нового государства. Их служебный ранг формировался очень сложной системой местничества, которая была постоянной причиной раздоров среди правящей знати. Несмотря на то что князья лишились своего прежнего суверенного статуса, они продолжали править объединенным Русским государством. Они признавали самодержавную власть Ивана III и Василия III, однако в отношении реального масштаба этой власти остается много неопределенностей. Например, аристократы настояли на своем праве служить в строгом соответствии с принципом местничества, согласно которому великий князь имел право назначать человека на командный пост, только если все, кто ему подчинялся, были менее знатными, чем он. Таким образом, великий князь не имел возможности назначать на высшие гражданские и военные посты наиболее подходящих и талантливых людей. Более того, некоторые князья имели собственные значительные военные силы. В период со смерти Василия III в 1533 году до коронации на царство Ивана IV в 1547 году – как следствие его младенческого возраста – на Руси правила знать, разделенная на различные группировки, внутренние распри между которыми приводили к серьезным беспорядкам. В те годы на юного великого князя обращали мало внимания, и его богатства разворовывала жадная знать. Эти унижения Иван запомнил навсегда.

Когда юного монарха короновали царем, он не пожелал сохранять статус-кво. Его владения нуждались в реформах, а положение в структуре русского общества виделось ему неадекватным. В первые годы царствования он был занят подчинением Казанского ханства, расположенного на Средней Волге, и, в конце концов, в 1552 году оно пало. Несколькими годами позже было завоевано Астраханское ханство, расположенное в дельте Волги. Теперь, когда все течение Волги контролировалось Московией, ее восточные границы были надежно защищены и в то же время открыты для дальнейшей экспансии. Помимо военных побед, в первое десятилетие правления Ивана были проведены финансовые и административные реформы, принят новый свод законов и осуществлена военная реформа. В действительности эти прогрессивные преобразования не были творением Ивана, за них отвечали его ближайшие советники. Реформы стали возможны только благодаря регулированию как со стороны аристократии, так и со стороны самодержца. Политика компромиссов оказалась серьезно поколеблена в 1553 году, когда создалось впечатление, что Иван умирает, и аристократы не пожелали присягать в верности его маленькому сыну, предпочтя ему двоюродного брата Ивана Владимира Андреевича. Иван, который вскоре выздоровел, не стал мстить своим непокорным слугам и продолжил проводить прогрессивную политику. Однако через год он указал им на этот эпизод, как на одно из многочисленных проявлений вероломства знати, несмотря на то что у нее была веская причина не желать очередного длительного периода регентства.

Самодержец и аристократы продолжали успешно следовать политике компромиссов, но только до тех пор, пока проводимые реформы не начинали в значительной степени затрагивать интересы каждой стороны. Так, в 1558 году, когда Иван начал Ливонскую войну, которая обещала стать долгим и дорогостоящим бременем (поскольку означала войну с Литвой), аристократы оказались недовольны. Они предпочли бы начать военные действия против источника более актуальной опасности с юга – Крымского ханства. Война настолько усилила власть монарха, что баланс интересов нарушился, и вскоре после начала войны Иван отдалился от советников, в наибольшей степени ответственных за политику компромиссов. Усиление самодержавной власти привело к тому, что некоторые виднейшие представители знати бежали, а многие перешли на сторону врага – Польши и Литвы. Наиболее серьезное отступничество совершил в 1564 году князь Андрей Курбский, командовавший русскими силами в Ливонии и долгое время бывший доверенным другом царя. Неудивительно, что Иван стал в высшей степени подозрителен ко всем представителям аристократии и в своих письмах Курбскому, который теперь находился в стане врага, вспоминал все прошлые унижения и измены, которые претерпел от их рук.

В декабре 1564 года (через несколько месяцев после бегства Курбского) Иван без предупреждения покинул Москву с непривычно большой свитой. В конце концов он приехал в Александрову слободу и отправил грамоту, извещавшую об отречении от престола. В качестве причины называл вероломство и лживость князей и бояр, а в другой грамоте, обращенной к простому люду московскому, заявлял, что не имеет к ним никаких претензий. Жители Москвы, смотревшие на царя, как на своего защитника против произвола бояр и князей, отправили к нему делегацию с просьбой о возвращении. Иван согласился, но только при условии, что ему будет позволено создать внутри государства свой личный удел, где он будет жить в окружении особо преданных слуг, что у него будут развязаны руки для расправы с предателями и продажными князьями и что он получит от своих подданных возмещение в размере огромной суммы – 100 тысяч рублей. Эти условия были приняты, и Иван учредил опричнину.

Опричнина была устроена таким образом, чтобы обеспечить царю защиту и служить базой, позволяющей уничтожать самых опасных представителей знати. Она охватывала значительную территорию – хотя отдельные части этой территории не всегда были связаны между собой, – и с годами эта территория росла. По существу, описание, данное Генрихом фон Штаденом этой особой царской вотчине, корректно, хотя он не до конца понимал причину ее создания – идеологическою борьбу с природой русской знати.

Опричнина была создана как способ разрешения конфликта между взглядами Ивана на его роль в обществе и взглядами знати на свою роль. Иван верил, что он не отвечает ни перед кем, кроме Господа, и князья для него такие же подданные, как самые безропотные крестьяне. Знать, несмотря на признание высшей власти царя, настаивала на своих особых групповых привилегиях и правах, полагая, что она, в определенном смысле, разделяет с Иваном власть в Московии. Когда Иван стал проявлять властность, аристократы обвинили его в произволе. А когда их поддержало высшее духовенство, возражавшее против самодержавного поведения царя, Иван отреагировал резко, что привело некоторых князей и бояр к измене.

Опричнина как признанный институт просуществовала до 1572 года. За семь лет самые независимые и сильные князья были убиты, разорены или запуганы. Уничтожены были последние крупицы сепаратистских настроений в Новгороде, независимость церкви подверглась атаке, хотя и не была урезана значительно. Таким образом, в какой-то степени политика царя оказалась успешной: его власти больше ничто не угрожало. Однако можно возразить, что цена победы оказалась чрезмерно высокой. Как ясно показывает Штаден, определенные силы внутри опричнины ускользнули из-под контроля Ивана и разорили земщину – часть Московии, находящуюся за пределами опричнины. Страна лежала в руинах, чему в значительной степени способствовало сожжение Москвы крымскими татарами в 1571 году и в конечном счете потери в Ливонской войне. Ивану пришлось повернуться против своих ближайших приближенных в опричнине, которые оказались виновны не только в воровстве, но, возможно, даже в измене. Они были казнены, а опричнина упразднена. Через несколько лет после смерти Ивана английский наблюдатель Джайлс Флетчер отметил, что вражда, возникшая в период опричнины, еще тлела и, похоже, вела Русь к гражданской войне. Фактически гражданская война разразилась в начале XVII века.

Генрих фон Штаден был сыном бургомистра маленького города Ахлен в Вестфалии. Он родился примерно в 1545 году плюс-минус два года, но мы не имеем понятия, когда он умер. Из его автобиографии следует, что он с молодых лет был возмутителем спокойствия, а повзрослев, стал беспринципным авантюристом. Из-за плохого поведения в родном Ахлене его в 1560 году посадили на корабль и сплавили к родственникам, проживавшим в немецком городе Рига на востоке Балтии. В то время Рига и вся территория Ливонии была вовлечена в войну с царем Иваном IV.

Штаден кратко описывает свое пятилетнее пребывание в Ливонии, возможно с определенными преувеличениями, и потом рассказывает о своем переходе на службу к русским и о своей карьере в качестве одного из опричников Ивана Грозного. Карьера Штадена, как она описана в его записках, вызывает некоторые вопросы. Он заявляет, что сразу же после поступления на службу к Ивану ему даровали поместья. Но что мог предложить русскому царю человек девятнадцати-двадцати лет? Несмотря на это несоответствие, мы должны признать, что он действительно был принят на службу и получил в дар поместья. Далее он хвастается: «На опричном дворе великого князя нас, немцев, было всего четверо». Он даже намекает, что был принят в опричнину сразу же после того, как обосновался в Москве. Эпштейн, очевидно, соглашается с заявлениями Штадена, поскольку он не только не пытается подвергать их сомнению, но даже отвергает попытку Полосина пояснить, что первоначально Штаден прибыл в Россию в качестве какого-то официального торгового представителя или агента по найму иностранных мастеров. Возможно, Полосин прав, полагая, что в течение некоторого времени Штаден был переводчиком. Согласно его запискам, Штаден знал немецкий, латынь, латышский и русский. Полосин не верит хвастливому утверждению Штадена, что тот стал опричником с момента своего приезда или близко к тому, но он не знает точно, когда Штадена взяли в опричнину. Изучение текста Штадена, судя по всему, указывает, что он был нанят для выполнения небольших задач в земщине, пока не стал опричником, что произошло незадолго до приезда герцога Магнуса (в первой половине 1570 года) и в то время, когда в опричнину вошла Старица (не позднее 1569 года). Иными словами, в конце 1569 года. Хотя Полосин делает кое-какие предположения о том, чем занимался Штаден до того, как стал опричником, все это сомнительно. Он указывает, что владел кабаками и имел влиятельных друзей и до, и после того, как поступил в опричнину. С тех пор как А. Мулюкин показал, что иностранцам разрешалось селиться в Москве, только если они были купцами, священнослужителями или государственными служащими, стало ясно одно: Штаден был принят царем Иваном на какую-то службу. Он с готовностью описывает свои личные занятия, но об официальных обязанностях упоминает лишь косвенно. Возможно, Штадена не удовлетворяла эта сторона его карьеры. Судя по тому, что мы можем узнать из его автобиографии, это наиболее вероятный вариант: «Тогда я все время проводил при главном боярине Иване Петровиче Челяднине и помогал переводить на русский немецкую книгу о растениях». И еще: «Я стоял недалеко от Вильгельма Фюрстенберга и его переводчика Каспара фон Виттенберга, чтобы слушать, правильно ли он переводит». В обоих случаях Штаден занимал малозначимое положение: он просто помогал другим выполнять мелкие задания. Тем не менее основная часть автобиографии посвящена его карьере в опричнине, а эта карьера была очень короткой, продлившейся менее трех лет, а не шесть, как предполагал Полосин. Остается вопрос: как Штаден стал опричником.

В декабре 1569 года Иван начал свой поход на Новгород и Псков. По возвращении он казнил некоторых из своих ближайших соратников в опричнине, включая Алексея и Федора Басмановых, Никиту Фуникова и Ивана Висковатого, – всего 130 человек. Этих людей обвиняли в сговоре с новгородцами, и их казнь стала частью тех мер, которые предпринял Иван против этого города. Возможно, Штадена взяли в опричнину в преддверии столкновения с заговорщиками. Молодой немец, как следует из его записок, был известен на Москве еще до того, как стал опричником. Если Иван действительно старался укрепить свою позицию в ожидании серьезного заговора, то нет ничего необычного в том, что для упрочения своей личной гвардии он взял в опричнину Штадена и других ни с кем не связанных людей. После того как заговор остался в прошлом, угроза со стороны татар была преодолена, страна снова стала единой, и Иван помирился с земщиной, услуги Штадена больше не требовались. Таким образом, Штадена взяли на службу в лихие времена, и он никогда не играл в опричнине важной роли. Тот факт, что в 1572 году его «забыли внести в разрядные книги», можно объяснить его незначительностью.

Из собственных записок Штадена следует, что он мало знал о военных делах. Он представляет себя солдатом на службе у русских, человеком, имеющим такой опыт, что мог бы предложить серьезный план вторжения в Московию. Однако неспособность сообщить такую существенную информацию, как численность русских войск, используемое ими снаряжение и вооружение, а также то, что он смог посвятить вопросам военной организации всего несколько строк, позволяет предположить недостаток его познаний в этой сфере. Только два эпизода в его записках можно считать относящимися к военным вопросам. Если он вообще служил в армии (а вероятно, служил, хотя бы недолго), то занимал в ней скромное положение.

Но если Штаден никогда не был в опричнине очень важной персоной, возникает другой вопрос: как удалось юноше, едва перешагнувшему порог взрослости, так преуспеть, как, очевидно, преуспел Штаден? Согласно его запискам, можно предположить, что это случилось благодаря протекции таких влиятельных персон, как Иван IV и Федор Басманов. Но нужно понимать, что, желая представить себя важной персоной в русских делах, Штаден преувеличивал свою роль в опричнине и, вероятно, не был близким другом сильных мира сего, как утверждал.

Несмотря на то что записки Штадена в высшей степени тенденциозны и вопреки отдельным имеющимся в них фактическим ошибкам (которые в значительной степени явились следствием противоречия между незначительностью его реального положения и важностью, которую он себе приписывал), они являются очень ценным источником для изучения России в годы опричнины.

Прошение императору Рудольфу

Нашему милостивому государю, его величеству Римскому императору, королю Венгрии и Богемии, я, Генрих фон Штаден, смиренно и покорно представляю это прошение.

Милостивый государь, достославнейший, всемогущий, непобедимый Римский император, король Венгрии и Богемии!

Как до сего времени управлялась Русь, как князья содержат свои земли, вотчины и поместья[1], как они воюют против своего наследственного врага, крымского хана[2]; где они обычно сталкиваются с ним, как крымский хан разорил страну, как он сжег Москву и с какой решимостью стремится завоевать Русь и увезти великого князя и двух его сыновей в Крым, лишив богатства, – все это вы, ваше императорское величество, найдете в моем письменном донесении. Кроме того, в этом донесении я описал, как великий князь без жалости и милосердия убил правителей своей собственной земли, как это произошло, и как всемогущий Бог наказал страну голодом и чумой, а также о других событиях, которые имели место.

Я передаю эти записки, чтобы сорвать планы крымского хана [по завоеванию Руси][3]. Его поддерживает турецкий султан, люди из Казани и Астрахани, ногайцы, татары и князь Михаил Черкасский. Я не говорю о короле Польши, поскольку он зависим от турецкого султана, как и крымский хан[4]. Милосердный Господь так часто и чудесно хранил меня в этой стране и вызволил оттуда невредимым – как правдиво повествует мое донесение, – что воля Господа, по-видимому, состоит в том, что мне надлежит открыть вашему императорскому величеству все эти обстоятельства и возможности. Поэтому, следуя пожеланиям и стремлениям вашего императорского величества, я смиреннейше пишу об этих вещах просто и коротко. Но если будет нужно, я готов сделать устный или письменный доклад с подробным изложением фактов, дабы ваше императорское величество воспользовались и удовлетворились им. Когда я был послан в Польшу, польский король готов был многое дать, дабы иметь от меня такой доклад. Я получил несколько предложений о написании такого доклада, однако решил этого не делать[5].

Со всем смирением прошу ваше императорское величество милостиво принять от меня этот доклад. Я замыслил его со всей искренностью и с ликованием жду, что Господь позволит мне лицезреть ваше императорское величество собственными глазами. Теперь меня ничто не беспокоит. Я вверил свою душу одному Господу, и мои глаза и сердце должны быть готовы, чтобы всю оставшуюся жизнь честно служить вашему императорскому величеству так, как вам будет угодно.

Я смиренно прошу ваше императорское величество сохранить эти записки, тщательно рассмотреть прожект и претворить его в жизнь, дабы такая хорошая возможность не была упущена. Вместе с тем я прошу, чтобы мой доклад не копировался и не стал общеизвестен! Причина следующая: великий князь не жалеет средств, чтобы узнать о происходящем в других королевствах и землях, и делается это с соблюдением наивысшей секретности. Вероятно, через купцов он располагает связями при императорском дворе, а также королевских дворах и дворах принцев. Купцов снабжают деньгами для подкупа, который великий князь желает использовать, чтобы защититься от нежелательных сюрпризов. Если бы он узнал об этом прожекте, то смог бы укрепить описанную мной береговую линию путем строительства укреплений в устьях рек и отправки туда гарнизонов.

Можно предположить, что я делаю все это ради денег или иного вознаграждения. Но я отвечу, что делаю это по собственной воле для удовольствия вашего императорского величества, не ожидая никакой награды. На Страшном суде я буду чувствовать себя в долгу перед всемогущим Господом, его сыном Иисусом Христом и Святым Духом за то, свидетелем чего позволил стать мне Господь и что я описал в своих записках[6]. И еще, по причине того, что я был рожден подданным вашего императорского величества, и все родственники мои проживают под той же высокочтимой и широко известной властью, я считаю своим долгом сообщить об этих вещах.

Настоящим я обещаю, что когда ваше императорское величество предпримет это христианское дело и претворит мое предложение в жизнь, я, Генрих фон Штаден, продолжу служить вам верой и правдой. Из моего доклада ваше императорское величество может узнать, как мне удалось поступить на службу к великому князю, который является наследственным врагом всех христиан и неописуемым тираном. Гораздо более разумно мне служить вашему императорскому величеству, под властью которого мирно прожили свои дни мои родители. Я чувствую себя обязанным служить вам – главе всех христиан – любым возможным способом, дабы ваше главенство не пресекалось и не ослабевало, а лишь ширилось. Для большей достоверности я подписываю это своей собственной рукой. Смиреннейший и преданный слуга вашего императорского величества,

Генрих фон Штаден

Земля и правление в Московии

Описание Генрихом фон Штаденом великого князя Московского, ситуации и положения дел в стране в целом и то, как там живут и как ведут себя.

Самому знаменитому, всемогущему и непобедимому Римскому императору, королю Венгрии и Богемии, Рудольфу, нашему благородному государю. Быстро и кратко изложено на бумаге мною, Генрихом фон Штаденом.

На Руси при дворе великого князя в городе Москве было много князей – иными словами, принцев, – которые владели собственными землями, городами, дворцами и деревнями, а именно: князь Владимир Андреевич [Старицкий][7], князь [Иван] Дмитриевич Бельский, князь Михаил Воротынский, князь Никита Одоевский, князь Андрей Курбский, князь Василий Темкин, князь Петр Шуйский и еще много князей, еще Иван Шереметев и [Иван Иванович] Ту рунтай[-Пронский], а также Алексей Басманов и его сын Федор, Иван Мстиславский и много других начальственных людей высокого чина.

Эти люди постоянно участвовали в военных походах против наследственного врага России – крымского хана. Для этого среди них выбирались пятеро начальников, которые ежегодно менялись на других. Каждый начальник имел войско из принадлежащих ему уездов и городов[8]. Другие князья и бояре приводили отряды из своих поместий и вотчин в соответствии с разрядными списками. Пятый [полк, который шел] в середине между четырьмя другими был самым главным, потому что в этом среднем полку находился представитель великого князя. Когда враг вступал с ними в бой, пять полков действовали раздельно, каждый со своим начальником. Когда они наступали на врага, первый полк шел прямо вперед, второй двигался вправо, третий влево, четвертый полк шел последним. Тот полк, который атаковал неприятель, становился первым. Воевода немедленно брал на себя командование им или отправлял капитана. Это был авангард. Другие полки оставались на месте в боевом порядке и при необходимости посылали отряды на помощь командующему [авангардом] так, чтобы враг не мог прорвать боевые порядки с флангов или сзади и командующий центрального полка не был ранен, или не оказался под угрозой.

Эти военные начальники и другие им подобные по очереди на два года принимали на себя обязанности правителей, воевод или наместников в определенных уездах и городах страны. [Аристократов было больше, чем постов.] Когда два года истекали, они сменялись. После этой смены все грехи, тяготы, произвол, притеснения и насилие, которым они подвергали крестьян и торговцев, полностью забывались. У них имелись книги законов, которые полагалось использовать для справедливого суда, но ими не пользовались.

Царь Иван IV

Кроме них, в Москве были бояре из знатных родов, которые исполняли обязанности судей и держали все правление в своих руках. В каждом судебном дворе сидел один из них или какой-нибудь другой князь или боярин, и все остальные члены суда и младшие чины должны были писать то, что им велел судья.

Когда великий князь отсутствовал в Москве, главным боярином и судьей был Иван Петрович Челяднин[9]. Он один имел привычку судить справедливо, за что был любим простыми людьми.

Никита Фуников, Хозяин Юрьевич Тютин и дьяк Григорий Кокуров состояли в Государственном казначействе [Казенном дворе]. Они получали все деньги из других канцелярий – доход государства – и выдавали их из казны по своему усмотрению. Они постоянно выжимали из простого народа третий пфенинг и хорошо набивали себе карманы, одновременно с этим представляя великому князю отчеты в полном порядке.

Никита Романович отвечал за подклетные села. Это были селения, принадлежащие двору. Что он там делал, не обсуждалось, поскольку он приходился великому князю шурином.

Путило Михайлович и Василий Степанович состояли в Земельной канцелярии [Поместном приказе]. Эти двое хорошо набивали себе карманы, потому что, хотя им было приказано просто назначать поместья, за половину из них они брали деньги, а те, кто не мог ничего дать, ничего и не получали.

Иван Григорьевич [Выродков] сидел в Военной канцелярии [Разрядном приказе]. Князей и бояр, которые платили деньги этой канцелярии, не включали в воинские [разрядные] списки, а те, кто не мог заплатить, должны были участвовать [в военной кампании], даже если в строй они могли явиться с одной лишь дубиной. В этой канцелярии занимались и всеми польскими делами.

Иван Булгаков сидел в Казначействе двора [приказе Большой казны]. Сюда поступали деньги из других городов и областей. Здесь же их взвешивали, и каждый раз пятая часть терялась еще до того, как их успевали пересчитать. А когда деньги выдавались из этой канцелярии, десятая часть постоянно исчезала.

В канцелярии по уголовным делам [Разбойном приказе] сидел Григорий Шапкин. Если кого-то арестовывали за убийство, совершенное где-либо в стране: в уездах, городах, деревнях или на большой дороге, и он задолжал деньги, его подстрекали [служащие канцелярии] и заставляли обвинять какого-нибудь торговца или богатого крестьянина в том, что он помогал совершить убийство. Так эти большие люди получали деньги.

Иван Долгорукий и Иван Мятлев заседали в суде нижней инстанции, иначе Земском дворе. Всех, кого находили ночью пьяным на улице, хватали и приводили сюда. Штраф составлял десять алтын, что равно тридцати польским грошам. А если где-то в подпольных кабаках находили пиво, медовуху или вино, все это забирали и привозили в этот двор. [Виновный] должен был уплатить установленный штраф два рубля, что равнозначно шести талерам, а потом его публично пороли кнутом на рыночной площади. За всем этим наблюдало множество приказчиков[10], иначе служащих. Они имели право восстанавливать справедливость до того, как человек предстанет перед судом, но в то же время могли поступать несправедливо. Если этим служащим не нравился какой-то купец или торговец и у него были деньги, к нему в дом засылали мальчишку-бродягу с бутылкой вина за пазухой. Сразу же вслед за ним появлялись приказчики с понятыми, которые арес товывали мальчишку, хозяина и хозяйку дома, а с ними слугу и служанку. Хозяин уже не мог спрятать кошелек, если хотел спасти свою шкуру.

Имелось много недельщиков[11], которых можно было за деньги в зависимости от расстояния отправить в любой конец страны, чтобы привести человека в суд. В зависимости от того, как далеко жил обвиняемый, ему назначалась дата, когда надлежало явиться [в суд]. Недельщик, когда в первый раз приезжал на место, брал двух-трех свидетелей с ближайшей таможни на границе вотчины или уезда и передавал повестку в суд в дом или на двор обвиняемого. Это повторялось три раза. Если обвиняемый давал деньги, его оправдывали, даже если он был виновен. Если же не приезжал, обвинитель мог арестовать его, связать и пороть на рыночной площади, пока он не заплатит. Еще обвинителю разрешалось, если он хотел, сделать обвиняемого крепостным, и он не подлежал помилованию, пока не платил с процентами. В противном случае его на всю оставшуюся жизнь отправляли крутить ручную мельницу. Многих злодеев подстрекали выдвинуть ложное обвинение против какого-нибудь купца или богатого крестьянина, но для этого требовалось [соблюдение] законной процедуры. Так эти злодеи зарабатывали деньги.

Обыкновенно все письма полагалось отправлять через Ямскую избу – почтовую канцелярию. Часто служащие накапливали письма, а потом рассылали все их разом. При этом они [по общему мнению] завышали число нанятых лошадей и оставляли себе деньги, которые полагалось передавать в казну.

В эту канцелярию поступали все прошения для прочтения, одобрения и подписания великим князем. Те, у кого были деньги, получали свои прошения подписанными, а небогатые горожане и простолюдины не получали никакого ответа, пока ничего не дадут. Только тогда их прошения читали и подписывали. Это называлось «Рука руку моет».

В Казанской и Астраханской канцеляриях [приказах] и [в соответствующих им землях] тоже хорошо набивали себе карманы, как и в окрестных улусах [селениях кочевников] луговых и нагорных черемисов[12].

В Рязанской канцелярии [Рязанском приказе] в свое время тоже вели себя самым бессовестным образом. Однако сейчас это под запретом. Эту землю [Рязань] подчинил себе крымский хан так же, как великий князь поступил с Ливонией.

В Посольской канцелярии [Посольском приказе] сидел Андрей Васильевич. Всеми делами с германцами и татарами занимались здесь, сюда же поступал доход от Карелии. Каждый день в канцелярии толпились переводчики из разных стран. У этих переводчиков тоже были дворы и годовое содержание. И здесь творились те же фокусы, что и в других канцеляриях.

Иван Тарасович Соймонов вместе с одним приказным сидел в яме, иначе дворе, где все иноземцы получали свое ежедневное денежное довольствие. Если иноземец не получал свою медовуху и денежное довольствие в течение десяти, двадцати или тридцати дней, то, когда он хотел их забрать, десятая часть удерживалась.

У каждого иноземца имелась записка, изготовленная так искусно, что никто не мог сделать к ней приписки, не будучи замеченным. Медовуху выдавали из погребов специально назначенные для этого люди. Отмерив ее в погребе как им вздумается, они затем выносили ее оттуда, после чего ее переливали в бочонок иноземца. Если он хотел ее забрать – хорошо, если нет, он не получал ничего. Они смешивали хорошую медовуху с той, что похуже, и за счет этого утаивали третью часть меда. Если иностранец приносил этим людям подарок, ему разрешали спуститься в погреб и попробовать из каждой бочки. [Тогда он мог решить], какая медовуха вкусней, и ему наливали ее полную меру. Если иностранец умирал или был убит, эти люди [по-прежнему] отмеряли ему его порцию в течение всего года [и брали себе или продавали то, что оставалось после него].

Таковы были главные канцелярии. Другие действовали таким же образом.

Годовой доход страны делился так, что каждая канцелярия имела деньги и ведала соответствующей землей [откуда эти деньги изымались]. Из канцелярии деньги не переводились. Одна канцелярия могла получить от другой записку или грамоту, подписанную приказным. Послания склеивали вместе и скручивали в рулон.

В каждой канцелярии или судебном дворе имелись два привратника. Они открывали двери тем, кто давал деньги. Для тех, кому было нечего дать, двери оставались закрытыми, и, если такой человек пытался проникнуть внутрь, его сильно били по голове палкой длиной в два с половиной фута. Уберечься никому не удавалось. Привратник открывал двери человеку без денег, если тот стучал и говорил: «Господи, Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй нас грешных». Тогда он заходил внутрь и начинал упрашивать князей, бояр или приказных. Если ему не хватало смелости, тогда один из них ударял или отталкивал его своим посохом и говорил: «Недосуг, подожди!» Многих людей держали так до самой смерти. В канцеляриях и в церквях каждый боярин и приказный всегда имел при себе посох.

Один раз в год в каждой канцелярии все дела, и большие, и малые, записывались в книги; а для счета все канцелярии использовали сливовые или вишневые косточки.

Во всех канцеляриях было от двадцати до пятидесяти низших служащих, или подьячих. Они делали чистовые копии всех документов. Служащий брал документ левой рукой и маленькими буквами писал свое имя ниже даты. Потом он переворачивал документ и подписывал его в том месте, где его склеивали, так чтобы половина букв оставалась внизу на каждой стороне каждого документа. Даже если клей не держал бумагу, никто не смог бы подделать документ или что-то дописать в него. После этого документ связывали. Потом снаружи наверху первого листа документов, остававшихся в стране, приказный писал: «Иван Васильевич, Царь и Великий князь всея Руси». [Он писал] имя великого князя большими буквами, чтобы каждый мог его прочитать. На столе перед приказным стояла чернильница и перо. А подьячие – низшие служащие – держали свои чернильницы, перья и бумагу в левой руке и, опираясь на колени, переписывали документы начисто.

Летом вокруг сновали мальчишки и юноши с деревянными чашками или каменными кувшинами, в которых лежал лед. Если человека одолевала жажда, то на один богемский пенни он мог попить один, два или даже три раза. Некоторые из тех, кто приходил в канцелярии, продавали напиток под названием сладкий морс. Русские готовили его так: брали свежую проточную воду, клали в воду несколько можжевеловых ягод, она от этого становилась горькой. Потом они брали мед, смешивали его с водой, процеживали [смесь] через сетку из волос. Сладости добавляли по желанию, и от этого зависела цена.

Если в городе или селе Московии человек не мог добиться справедливости, он шел в эти или иные канцелярии.

Когда две стороны сталкивались [в правовом споре] и истец, дававший присягу, выигрывал дело, ответчик, перед тем как платить, мог вызвать истца на бой, чтобы проверить его клятву. В Москве было множество бойцов, готовых за деньги драться вместо другого. Каждый, кто, поклявшись, выиграл дело и чей противник [в суде] был неудовлетворен, обязан был драться с ним на поединке. Он тоже имел право нанять вместо себя бойца. По этой причине всегда бывало, что тот, кто дал клятву и выиграл, оказывался не прав, если другая сторона имела больше денег. Когда профессиональные бойцы дрались, тот, который получил больше денег от другой стороны, падал на землю перед своим противником и говорил: «Виноват, казни». После этих слов виновный побеждал, а правый проигрывал, поскольку у виновного было больше денег, чем у правого.

Когда человек получал от одной из канцелярий подписанный документ, [он нес его] Ивану Висковатому, который ставил печать. Висковатый был очень надменным, и человек мог быть счастлив, если получал от него свой документ в течение месяца. Он был бы рад, если бы Русь захватил крымский хан, и потому очень хорошо относился ко всем татарам и помогал им, а к христианам [то есть европейцам] был настроен весьма враждебно.

Помимо этих [князей и знатных бояр] были князья и бояре более низкого чина. Их приписывали в качестве должностных лиц к подклетным селам – большим поселениям, принадлежащим двору [великого князя]. Крестьяне и купцы привыкли повиноваться им и следовать пожеланиям князей и бояр.

Если человек хотел пожаловаться великому князю, [князья и бояре] старались сделать так, чтобы он попал в тюрьму. Если у него были деньги, он мог выйти на свободу. Если нет, то оставался в тюрьме, пока волосы у него не вырастали до пупа.

Все эти князья, важные, облеченные властью бояре, приказные, подьячие, мелкие служащие всех уровней зависели друг от друга и были связаны между собой, как звенья одной цепи.

Если одному из них случалось согрешить так сильно, что его приговаривали к смерти, митрополит мог забрать его из тюрьмы и выпустить на свободу. А если кто-нибудь совершал грабеж, убийство или кражу и жил с награбленным добром в монастыре, то он чувствовал себя там свободно, как в раю, даже если украл деньги из казны великого князя или украл принадлежащее ей на большой дороге. Короче говоря, все церковные и мирские властители, получившие свое добро неправедным путем, шутили: «Бог дал». Так же они правили и раньше, под властью всех прежних, ныне усопших великих князей.

Некоторые [из покойных великих князей] начинали создавать опричнину, но у них ничего не получалось. Нынешний великий князь тоже не мог ничего добиться, пока не женился на дочери князя Михаила Темрюковича[13], из Черкесии. Она посоветовала великому князю отобрать среди своих людей пять сотен воинов и щедро снабдить их деньгами и платьем. Они должны были всюду сопровождать его днем и охранять днем и ночью. Иван Васильевич, великий князь всея Руси, так и поступил, а затем сформировал из своих людей и иноземцев тщательно отобранный орден, создав таким образом опричнину и земщину.

Опричнина была [создана] из его людей, а земщина – из обычных людей. Великий князь начал объезжать города и уезды один за другим. И тех, кто, согласно разрядным спискам, не служил предкам [великого князя], сражаясь с их врагами вместе со своей вотчиной, лишали имений, которые передавались тем, кто состоял в опричнине.

Князьям и боярам, которых брали в опричнину, присваивался чин в зависимости не от богатства, а по рождению. Они давали клятву не иметь ничего общего с земскими людьми и не водить с ними дружбы. Еще опричнина должна была носить черную одежду и черные шапки, колчан со стрелами и что-то вроде щетки или метлы на конце палки. Так можно было узнать опричника.

Из-за бунта [в Москве в декабре 1564 года] великий князь покинул Москву и через два дня прибыл в Александрову слободу. В этой слободе он разместил свою гвардию, а тех из знати, кого хотел видеть, вызывал к себе из Москвы и других городов.

Земским людям великий князь послал приказ судить по справедливости: «Судите праведно, наши [опричники] виноваты не были бы». От такого приказа земские пали духом. Человек из опричнины мог обвинить любого из земских в том, что он задолжал ему денег. И даже если опричник не знал и никогда не видел земского, которого обвинял, последний должен был немедленно ему заплатить, иначе его ждало ежедневное публичное наказание кнутом или палкой на рыночной площади, пока он не заплатит. Никто не был от этого застрахован, ни служитель церкви, ни мирянин. С целью получить их деньги и собственность опричники творили с земскими такое, что и словами не описать… А их [профессиональные] бойцы считались побитыми или умершими, хотя еще были живы или им больше не дозволялось биться.

Александрова слобода

Великий князь приехал в Москву из Александровой слободы и убил одного из самых больших людей в земщине, Ивана Петровича Челяднина. Пока великий князь отсутствовал в Москве, этот человек был главным боярином и судьей. Он охотно помогал бедным людям быстро добиться справедливости и в течение нескольких лет был воеводой и правил в Ливонии – в Дерпте и в Полоцке. Пока он командовал войсками в Дерпте, германцы могли не беспокоиться, что великий князь отправит их в Московию из Нарвы, Феллина [Вильянди] и Дерпта [Тарту].

После него правителем и воеводой был князь Андрей Курбский. Когда [Курбский] понял, что такое опричнина, он, оставив жену и детей, сбежал к королю Польши Сигизмунду-Августу. Его место занял боярин Михаил Морозов. Он столько наговорил про ливонцев великому князю, что великий князь велел в Дерпте, Феллине и Нарве собрать всех немцев с женами и детьми и отправил их в свою землю, расселив по четырем городам: Кострома, Владимир, Углич и Кассма [Казань или Кашин?].

Позднее [Челяднин] был вызван в Москву. В Москве его убили и бросили в вонючую яму близ речки Неглинная. Потом великий князь со своими опричниками поехал и сжег в стране все вотчины, принадлежавшие Ивану Петровичу. Деревни жгли вместе с церквями и всем, что было в них: иконами и убранством. Женщин и девок раздевали догола и заставляли в таком виде ловить по полям кур. Опричники учинили в стране большое разорение, и многие из них были тайком убиты.

Земские люди натерпелись до предела. Они начали совещаться и решили выбрать великим князем Владимира Андреевича [Старицкого], на чьей дочери женился герцог Магнус, а великого князя со всеми его опричниками убить и уничтожить. Чтобы это совершить, они подписали договор [в 1567 или 1568 году].

Главными людьми и князьями в земщине были князь Владимир Андреевич [Старицкий], князь Иван Дмитриевич Бельский, Никита Романович, митрополит Филипп со своими епископами: Казанским, Астраханским, Рязанским, Владимирским, Вологодским, Ростовским (и) Суздальским, Тверским, Полоцким, Новгородским, Нижегородским, Псковским и Дерптским в Ливонии. Можно предположить также, что он [митрополит Филипп] посадил бы в Риге епископа. Все эти епископы должны были каждый год приезжать в Москву, чтобы участвовать в выезде митрополита на Вербное воскресенье. [В этой процессии за ними] шли все монахи, попы из монастырей и соборные, иными словами, те, кто являлся членом совета.

Из тех, кто состоял в опричнине великого князя, были князь Афанасий Вяземский, Малюта Скуратов, Алексей Басманов и его сын Федор.

Ничего не зная о договоре [объединившем земских людей под началом князя Владимира], великий князь, взяв с собой большие пушки, выступил в сторону литовской границы у Порхова. Его план состоял в том, чтобы захватить город Вильно в Литве, а если не получится, то Ригу[14] в Ливонии.

Сначала Кровавый Дикарь[15] двинулся к Риге в Ливонии, намереваясь взять город похорошему, или с помощью хитрости. Когда это не удалось, он попытался взять город силой. На подступах к Риге пало несколько тысяч поляков.

Когда великий князь услышал об этом, он послал за магистром [Ливонского ордена] Вильгельмом Фюрстенбергом[16], которого привезли к нему. Великий князь со своим старшим сыном сидел в окружении своего войска. Справа, лицом к нему, стояли опричники. Земские старшины стояли лицом к нему слева. Вильгельм Фюрстенберг в парадном облачении стоял перед ним. Я стоял недалеко от Вильгельма Фюрстенберга и его переводчика Каспара фон Виттенберга, чтобы слушать, правильно ли тот переводит.

Потом великий князь заговорил: «Бывший магистр Ливонии! Мы желаем оказать тебе помощь и снова вернуть в Ливонию. Но ты должен пообещать нам и скрепить клятвой [это обещание], что ты захватишь и все остальное [в Ливонии]: Ревель [Таллин], Рижскую епархию, Курляндию и все, что прежде принадлежало твоему ордену. После тебя на наших исконных землях вплоть до побережья Балтики будет править молодой магистр Вильгельм Кеттлер». Вильгельм Фюрстенберг ответил великому князю: «Я никогда не слышал и не знал, чтобы Ливония до самого побережья Балтики была твоей исконной землей». Великий князь сказал: «Так разве ты [не видел] огонь, меч, смерть и убийства; не видел, как тебя и других уводили пленниками из Ливонии? Так отвечай, что ты станешь делать?» Тогда Вильгельм Фюрстенберг ответил: «Я давал присягу Римскому императору, с ней буду жить или умру». Великий князь разгневался на это и отослал Вильгельма Фюрстенберга назад в Любим. Согласись он, поехал бы вместе с великим князем в Ригу, а всем немцам пожаловали бы деньги и одежду. [Теперь] всего этого не случилось. Тогда стали думать про герцога Магнуса. Какой чести он заслужил, хорошо известно.

Князь Владимир Андреевич [Старицкий] открыл договор великому князю, открыл все, что замышляли и готовили земские люди. Тогда великий князь пустил слух, что он не собирался идти ни на Литву, ни на Ригу, а хотел проехать и сделать смотр своим исконным землям. Потом он почтовым трактом вернулся в Александрову слободу и потребовал записать [имена] тех главарей земских, которых хотел убить, уничтожить и казнить первыми.

На московской дороге в трех верстах от слободы была застава под названием Каринская. Никто из тех, кто был в слободе с великим князем, не мог оттуда уехать, как не мог никто въехать туда без памятки – удостоверения личности. Все неверные слуги земских главарей знали об этом, и, когда кто-нибудь из них подходил к страже и говорил: «У меня есть дела господские», стражник без промедления препровождал его в канцелярию в слободе, где верили всему, что он говорит о своем хозяине.

Великий князь продолжал отлавливать одного [земского] главаря за другим и казнить их одного так, другого эдак, как в голову взбредет.

Митрополит Филипп больше не мог молчать об этом, потому любезно обратился к великому князю, говоря, что тот должен жить и править, как правили его праотцы. За эти слова добрый митрополит впал в немилость и обречен был лежать в тяжелых железных цепях до самой смерти. А великий князь выбрал митрополита по своему желанию[17].

После того великий князь со всеми своими опричниками выехал из Александровой слободы. По дороге из слободы в Ливонию опричная стража занимала каждый город, дорогу или монастырь, якобы из-за чумы, так чтобы один город или монастырь не мог ничего узнать о другом.

Опричники подошли к яму – почтовой станции – в Черной и стали разорять ее. Те места, где ночевал великий князь, наутро поджигались и сгорали.

Каждого, кто приходил из Москвы к заставе и хотел пройти в лагерь доверенных людей [Ивана], будь то князь, боярин или их слуга, стража ловила, связывала и тут же убивала. Некоторых раздевали догола перед великим князем и валяли в снегу, пока они не умирали. То же самое случалось и с теми, кто хотел уйти из лагеря в Москву и был пойман стражей.

Потом великий князь приехал в город Тверь и велел грабить там все, включая церкви и монастыри. А всех пленников убивать, как и тех из своих людей, кто был дружен или породнился с иноземцами. У всех убитых отрубали ноги, а тела пихали под лед в реку Волгу. То же самое он учинил и в городе Торжке. Не пощадил ни церкви, ни монастыри.

Великий князь снова подступил к Великому Новгороду. Остановился он в трех фарлонгах от города и послал туда воеводу с людьми, чтобы они шпионили и все разведали. Пошел слух, что великий князь хочет идти на Ливонию. Потом великий князь вошел в город, зашел в епископский дворец и забрал там все, что принадлежало епископу. Он забрал из церквей самые большие колокола и все другое, что хотел. После этого великий князь оставил город в покое. Купцам он велел покупать и продавать, но брать справедливую цену с его солдат и опричников. Каждый день он вставал и ехал в следующий монастырь, где продолжал свои бесчинства, мучая монахов. И многие из них были убиты. В городе и около него стояло три сотни монастырей, и ни один из них не избежал этой участи. Потом началось разграбление города. Каждое утро, когда великий князь приезжал в город из своего лагеря, к нему должен был являться городской начальник, чтобы рассказать, что произошло в городе за ночь.

Шесть недель [в феврале 1570 года] длилось это беспрерывное бедствие и мучение. Все лавки и дома, где могли водиться деньги, были обречены. И каждый день великого князя видели в пыточной камере. Ничего не должно было остаться ни в монастырях, ни в городе. То, что солдаты не могли унести, бросали в воду или сжигали. И если кто-то из земских вытаскивал что-нибудь из воды, его вешали.

Потом все иноземцы, большей частью поляки, были убиты вместе со своими женами и детьми, как и люди [Ивана], которые женились на иноземках. Все высокие постройки разрушили, а все красивые двери, окна и лестницы изрубили. Несколько тысяч местных девушек опричники забрали с собой. Некоторые из земских людей, одевшись как опричники, причиняли им много вреда, но их отловили и перебили.

Потом великий князь пошел на Псков и там начал творить то же самое.

Он послал своих солдат с капитанами в Нарву и на озеро Ладога у шведской границы и велел все имущество своих же русских забрать или уничтожить. [Русских] бросали в воду, а некоторых сожгли. В один день убили много тысяч служителей божьих и мирян. Никогда прежде на Руси такого не бывало.

Разграбив полгорода [Пскова], великий князь подошел к дому Микулы. Этот Микула был добрый малый и жил в своем доме один, без жены и детей. Он держал много скотины и всю зиму возился с нею на своем дворе под открытым небом. Его стадо все время росло, и от этого он богател. И еще он предсказывал русским будущее. Великий князь пришел к нему в дом. Микула сказал великому князю: «Довольно. Езжай домой!» Великий князь послушался этого Микулу и, оставив Псков, вернулся в Александрову слободу, забрав с собой все деньги, добро и много больших колоколов. В слободе он тут же велел построить каменную церковь и все деньги отдал туда. Туда же он велел поставить врата, украшенные историческими фигурами, которые забрал из церкви в Великом Новгороде, и повесить колокола.

После этого великий князь прилюдно опоил ядом князя Владимира Александровича [Старицкого][18], а женщин [его] велел раздеть догола и с позором застрелить стрельцам. Из бояр и князей [князя Владимира] не оставил в живых никого.

Великий князь снова поехал из Александровой слободы в Москву и велел схватить всех начальников, всех облеченных властью в земщине и всех служителей божьих.

Иван Висковатый держал в земщине печать, Никита Фуников был казначеем, а Никита Булгаков ведал дворцовой казной. Великий князь убил здесь до 130 начальников, которые правили и судили по всей стране. Ивану Висковатому сначала отрезали нос и уши, а потом руки. Никиту Фуникова привязали к столбу на рыночной площади и сварили заживо, поливая кипятком.

То было страшное время, когда один убивал другого за корку хлеба. В подклетных селах двора у великого князя лежали тысячами скирды необмолоченных колосьев пшеницы, но он не стал продавать их своим подданным, и многие в стране умерли от голода и были съедены собаками.

За это всемогущий Господь послал великий мор [1570–1571 годы]. Если в какой-нибудь двор или дом приходила чума, его тут же заколачивали, и если там кто-то умирал, то его там же и надлежало хоронить. И многие умерли от голода в своих собственных дворах и домах. По всей стране, в городах, монастырях, поселениях и деревнях, а также на всех дорогах и трактах стояли заставы, чтобы никто не мог прийти из одного места в другое. А если кто был пойман заставой, того немедля бросали в костер, который жгли возле заставы, со всем, что он при себе имел: с повозкой, седлом и уздечкой. По всей стране многие тысячи людей, умерших от чумы, были съедены собаками. Когда чума совсем разгулялась, вокруг Москвы вырыли большие рвы и мертвых сбрасывали без гробов прямо туда. По две тысячи, по три, по четыре и по пять тысяч в одну кучу. По большим дорогам Московии ставили специальные церкви, где каждый день возносились молитвы, чтобы Господь отвел чуму.

Великому князю был подарен слон, а с ним араб, который за ним смотрел. Этот араб получил в Москве много денег, и это заметили русские бражники – бродяги и пьяницы, игравшие в подпольных кабаках в кости и другие азартные игры. Из-за денег они тайком убили жену араба. Этого араба и его слона русские обвинили в том, что именно он принес чуму, которой прежде на Москве никогда не было. Араб со своим слоном впал в немилость и был сослан в город Городец. Араб умер, а великий князь послал боярина, которому дал наказ убить слона, призвав на помощь горожан и [крестьян] из окрестных сох[19]. Слон стоял неподалеку от места, где закопали араба, в сарае, обнесенном вокруг полисадом. Он вырвался и лег на могилу. Там его и убили, а бивни вырвали и доставили великому князю в доказательство его смерти.

Согласно присяге, опричникам не дозволялось ни говорить с земскими, ни брать жен из земщины, а если у опричника отец и мать жили на земщине, ему больше никогда не разрешали ходить к ним.

Великий князь разделил Москву на две части. [Себе] он взял малую часть, а город и дворец [Кремль] оставил земским. Когда великий князь брал какой-нибудь город или уезд в опричнину, он сразу же забирал в опричнину одну или две улицы в ближних пригородах [Москвы]. Так людей и начальников в земщине становилось все меньше, а опричнина великого князя росла, и он становился все сильнее.

Те князья и бояре, которых не занесли в опричные списки, были внесены в отдельный регистр. Регистр отсылали князю [Ивану] Дмитриевичу Бельскому и другим земским начальникам, чтобы они могли получить поместья в других уездах взамен своих [конфискованных] вотчин. Но такое бывало редко. Если же такое случалось, и великий князь объезжал уезд, и опричники отбирали у земских людей вотчины, они отбирали все, что находили в имениях, не позволяя земским забрать ничего из того, что полюбилось опричникам.

По Москве течет маленькая речушка, под названием Неглинная. По этой речушке проходила граница между опричниной и земщиной. На ней великий князь построил большой двор, подобного которому еще не видали на Руси. Этот двор стоил всей стране так дорого, что земские люди желали ему сгореть. Великий князь узнал об этом и сказал своим опричникам, что устроит земским такой пожар, который они не скоро потушат. А опричникам дал дозволение обижать земских, как им вздумается.

По всей Московии люди собирались в банды и носились туда-сюда, словно они опричники, убивая на большой дороге каждого, кто им встретится. Они разграбили множество неукрепленных городов и селений, убивая людей и сжигая дома. А кроме того, присвоили уйму денег, отправленных из других городов в Москву для пополнения казны. И никто за этим не следил.

Лейтенант польского короля Александр Полюбенски выехал из Ливонии с восемью сотнями поляков, переодетых опричниками. Правда, было с ним еще трое бояр[20], сбежавших от великого князя: Марк Сарихозин, его брат Анисим и Тимофей Тетерин, бывший в России у великого князя стрелецким капитаном. Страшась гнева великого князя, Тетерин принял постриг в монастыре и перед королем [Польши] предстал в клобуке [как монах]. Потом лейтенант поехал в Изборск [город-крепость недалеко от Пскова] и сказал стражнику у ворот: «Отворяй, я приехал из опричнины!» Ворота тут же открылись. Так поляки взяли Изборск. Они удерживали его не более четырнадцати дней, после чего снова сдали русским опричникам. Те из поляков, которые сдались, были пожалованы именьями и крестьянами, а тех, которые хотели удержать Изборск, убили.

Русские, бывшие в Ливонии, в Феллине, Тарвасте [Мустле] и Мариенбурге [Алуксне], хотели сдаться полякам. Великий князь узнал об этом и велел обезглавить всех начальников и старших служителей церкви в этих городах. Их головы в мешках были отосланы в Москву как доказательство.

Вслед за тем он отправил во все города и пограничные заставы приказ: никого, объявившего, что он из опричнины, не принимать.

Многие ушли из опричнины на побережье Белого моря[21] с подложными наказами и начали забирать дочерей у всех богатых купцов и крестьян, заявляя, будто великий князь требует их в Москву. Если крестьянин или купец откупался, его дочь вычеркивали из списка, будто бы за то, что она некрасива, зато дурнушек оставляли в списке как красивых. Так они получали деньги.

Если опричнику, у которого поместье граничило с земщиной, хотелось заполучить какое-то поле, лес, луг или озеро, он копал две ямы. Первая была четыре ярда в длину и ширину, и [земля] вплоть до нее принадлежала опричнине; другая была два ярда в длину и ширину, и [земля] вплоть до нее принадлежала земщине.

Все крестьяне в стране имели право зимой в Юрьев день [26 ноября] уйти [из того места, где они жили] к тому, к кому захотят[22]. Тех, кто не хотел добровольно перейти из земщины в опричнину, ловили и принуждали силой, все равно в какой день. А дома у них отбирали или сжигали.

Поэтому многие тысячи богатых купцов, многие бояре и богатые торговцы из земщины, которые не служили на войне, вместе со всеми своими вотчинами, с женами, детьми и всем добром переходили к тем опричникам, которых знали[23]. Они продавали им свои вотчины, думая, что так спасутся от других опричников. Но после того как опричники обирали их, они говорили: «Мы не можем держать вас дольше. Вы же знаете, что нам нельзя якшаться с земскими, это противно нашей присяге. Возвращайтесь назад, откуда пришли». И эти люди должны были благодарить Бога за то, что унесли ноги без побоев.

Опричники обшарили города и села земщины по всей земле Московии, хотя великий князь не давал им разрешения этого делать. Они сами писали себе наказы, будто великий князь приказал убить того или иного купца или знатного человека – если им казалось, что у него водятся деньги, – вместе с женой и детьми, а его добро и деньги забрать в казну великого князя. Так они сотворили в земщине великое множество злодеяний и убийств, которые невозможно описать. Многие, кто не хотел убивать, приезжали туда, где думали найти деньги, хватали людей и пытали их так долго и нещадно, что те отдавали и деньги, и все, что желали опричники. А простолюдины из опричнины: и горожане, и крестьяне, и все их слуги, и служанки, и дворня, – все подавали иски на земских, чтобы заполучить их деньги. Я не стану говорить, что позволяли себе слуги, служанки и малые [опричных] князей и бояр. По букве закона все считалось дозволенным.

Опричники так мучили Россию – всю земщину – по своему желанию и для своего удовольствия, что даже великий князь понял: довольно, а они все не могли насытиться деньгами и добром земских людей. Если один из земских подавал иск на тысячу рублей, он получал сто рублей, а то и меньше, но давал [опричнику] расписку на всю сумму целиком. Все прошения вместе с записями и расписками откладывались в сторону. [Опричники] клялись не водить дружбы с земскими и не иметь с ними никаких дел. Но потом великий князь изменил свою волю и всем прошениям дал ход. И если опричник был должен тысячу и получил расписку, не расплатившись полностью, такой опричник должен был заново платить земскому. Опричникам такое дело совсем не понравилось. Если бы Москву не сожгли со всем, что в ней было, земские могли бы получить от опричников много денег и добра, потому как великий князь приказал опричникам платить вопреки нечестным распискам. Но когда Москву сожгли со всеми прошениями, записями и расписками, земским осталось только оплакивать потери.

Потом великий князь принялся истреблять главных из опричнины. Князь Афанасий Вяземский умер в цепях в городе Городец. Алексей [Басманов] и его сын [Федор], с которым великий князь предавался разврату, были убиты. Малюту Скуратова застрелили под Вессенштейном [Паиде] в Ливонии. Он был самым первым из них, и его по приказу великого князя поминали в церквях. Князя Михаила, сына шурина великого князя из Черкесии[24], стрельцы зарубили до смерти бердышами. Князя Василия Темкина утопили. Ивана Сабурова убили. Петра Цейссе повесили на собственных воротах перед окном спальни. Князь Андрей Овцин был повешен на Арбатской улице. Рядом с ним повесили живую овцу. Воевода Булат хотел выдать за великого князя свою сестру. Его убили, а дочь отдали на поругание пяти сотням стрельцов. Капитан стрельцов Курака Унковский был убит и спущен под лед. За год до этого [имя написано неразборчиво] был съеден собаками у Каринской заставы Александровой слободы. Григорий Грязной был убит, а его сына Никиту сожгли заживо. Брат его Василий попал в плен к крымским татарам. Писец и дьяк Посник Суворов был убит в Земельной канцелярии. Осип Ильин позорно казнен в Дворцовой канцелярии.

Всех первых людей опричнины и земщины, которых обрекали на смерть, сначала прилюдно били на рыночной площади, пока они не отпишут все свои деньги и добро – если таковое было – в пользу казны великого князя. Тех, у кого не было ни денег, ни добра, убивали перед церквями, на улицах или в их же домах, не глядя, спят они или нет, и выбрасывали на улицу. Причина казни и то, законная она или нет, писали на листке бумаги, который пришпиливали к одежде убитого. Мертвые тела лежали на улицах денно и нощно в назидание другим.

Обижены были и купцы, [и русские], и иноземные, которые приезжали торговать на земле великого князя. Он не потерпел бы никаких купцов, кроме своих и тех, кто торговал в Нарве с немцами, французами, англичанами и другими иноземцами из заморских стран[25]. И он брал с них столько, столько считал нужным: с кого-то больше, с кого-то меньше.

Иноземные купцы

Турецкий купец Чилибей был выслан из Москвы, и за те товары, которые от него получил великий князь, ему не заплатили. Он в одночасье попал в опалу, хотя его земляки имели право за деньги покупать любых пленников, которых русские приводили из Литвы и Польши, а также из Швеции, Ливонии и других окрестных земель, и уводить их в свою землю и иные страны.

Убили нескольких купцов из Сибири, а их соболей забрали в казну великого князя.

Из Персии ехали англичане, которые возвращались в Холмогоры[26]. Когда они вышли к реке Волге, появился голова русских казаков со своими стрельцами, предложил проводить их и защитить от черкесских татар, ногайцев и луговых и нагорных черемисов. Англичанам предложение очень понравилось. Тогда голова стрельцов взошел на борт английского корабля, груженного шелковыми тканями и специями, и ранил нескольких англичан. Забрав шкипера и рулевого, он повернул корабль назад [вниз по течению].

Великий князь поимел от английской компании много денег и товаров для своей казны. Королева [Елизавета] послала великому князю запрос, почему он это сделал. Тот ответил послу так: «Опальные деньги не отдают».

Курфюрст герцог Август [Саксонский] послал великому князю инструменты для брадобреев и лекарей с одним человеком из Лейпцига по имени Каспар Кёниг. Этот Каспар Кёниг ничего не получил от великого князя. Хранитель монетного двора в Ревеле Пауль Гульден привез драгоценности, но их у него отобрали.

В подклетных селах, принадлежавших двору, тоже сидели князья и бояре. Крестьяне митрополита и епископов, а также монастырские, которые жили в поместьях и вотчинах, делились на сохи. В городах, где жили купцы и посадские, каждые сто домов составляли одну соху. По стране все пахотные земли, луга, леса и места рыбного промысла подсчитывались согласно тому, хороши земли или плохи. Эта земля тоже делилась на сохи, и каждой сохе присваивалось свое особенное имя[27]. С каждой сохи в стране великий князь собирал дань полностью, хотя многие сотни и тысячи сох стояли пустыми. Если на земле какой-нибудь сохи митрополита, епископа или монастыря жил всего один человек – будь то духовный или мирянин, – ему надлежало платить за всю соху. Также и князья с боярами, они должны были для военных походов великого князя выставлять людей из своих поместий. Если же в их поместьях не было крестьян, они все равно должны были платить за все приписанные им сохи, даже если сами являлись для несения воинской службы. А тех, которые не являлись на смотр, лишали поместий и били публично на рыночной площади либо в лагере кнутом или плетьми. Даже если кто был смертельно болен, его надлежало привезти или принести в строй.

Если соха оказывалась пустой, ее причисляли к другим сохам того же уезда, где жили люди, и тем приходилось платить за пусту ющие сохи. В эти дни в Московии пустующих сох было больше, чем тех, где живут люди. Целовальники – судейские, которые сидят на таможенных заставах, – не должны платить. За них обязаны платить городские и деревенские сохи.

По всей [стране] стоят почтовые станции, где живут охочие люди, держащие очень хороших лошадей, на которых можно за шесть дней доехать из Москвы до границы с соседями или от границы до Москвы. Каждый ям – почтовая станция – отстоит от другого на расстояние от двадцати до пятидесяти верст. Содержание ям ежегодно обходилось великому князю в круглую сумму. Теперь содержать ямы надлежит сохам. Они же должны варить селитру для изготовления пороха. Раньше все, что для этого нужно, поставляла казна. Теперь сохи должны сами обеспечивать все сполна.

Раньше, когда великий князь объезжал свои земли или шел на войну, подклетные села снабжали его всем необходимым. Теперь все это должны поставлять сохи. Каждая соха оплачивает одного, двух или трех наемников, которые будут безотказно обслуживать артиллерию, таская пушки. А посошные[28] или крестьяне, нанятые посошными людьми, получив от людей из сохи деньги, должны давать им ручательство [за них]. С другой стороны, люди из сохи должны были давать гарантии капитану, командовавшему теми, кто обслуживал артиллерию, что наемные будут оставаться при орудиях живыми или мертвыми. Эти гарантии составлялись подьячими для обеих сторон и подписывались свидетелями.

Сейчас и монастыри обязаны поставлять великому князю служилых людей в соответствии с размерами своих угодий.

Во время голода и чумы все границы с соседями охранялись, чтобы не дать никому ускользнуть из опричнины в другую страну, а тех, кого ловили на границе с Польшей, сажали на кол. Многие были повешены.

У великого князя всего вдоволь. Как говорит русская пословица: «Господарское не изгорит и на море не утонет». Или еще: «Ведает Бог да господарь».

Прежде чем великий князь учредил опричнину, город Москва, и дворец, и окрестные селения были устроены так: с востока в город вели двойные ворота. На север город сильно расширялся. Дворец располагался над рекой на юге. На западе въезд в город защищали другие двойные ворота. Во дворец [Кремль] вели трое ворот, одни с запада и двое других с севера[29]. Площадь и рынок [Красная площадь] тянулась через весь город от восточных ворот до западных. На этой площади перед дворцом стояла всего одна церковь, круглая с галереями. Первая галерея снаружи была очень красиво расписана множеством священных изображений, украшенных золотом, серебром, драгоценными камнями и жемчугом. Каждый год в этом храме проходила процессия митрополита и всех епископов. Под галереей имелась усыпальница с несколькими надгробиями, возле них день и ночь горели свечи. Тела там не разлагались, поэтому русские считают их святыми и молятся им денно и нощно. В этом храме много колоколов.

Там, где стоит этот храм, площадь поднимается вверх, словно небольшая гора. На той же площади, недалеко от храма, стоит несколько пушек, из них можно стрелять через стену у восточных ворот и через Москву-реку.

На этой площади наказывали и убивали главных людей земщины. На это время площадь со стороны западных – львиных – ворот закрывали, и вся она заполнялась стрельцами из опричнины. Мертвых оставляли лежать нагими на площади для острастки людей, а после отвозили в поле и сваливали в яму.

Возле храма были еще одни ворота во дворец. Там с восточной стороны стояла еще одна церковь, такая же, как другие русские церкви. Потом шли самые важные канцелярии – приказы, все построенные из дерева, кроме одного, каменного: Казанская канцелярия, Уголовная канцелярия, Военная канцелярия, Земельная канцелярия, Дворцовая казна, Дворцовая канцелярия и канцелярия, куда приходили все прошения, подписанные великим князем. Дальше стояла церковь, в которой хоронили усопших великих князей. За ней находился Казенный двор.

Перед этой церковью и Казенным двором наказывали тех, кто задолжал казне. Дальше стояла другая церковь в два этажа с лестницей под сводами. Своды и левая сторона стены вплоть до двери и входа в нижнюю церковь были расписаны фигурами бездыханных святых. Оттуда по крытому сводчатому переходу можно было пройти на четырехугольную террасу, расположенную перед палатой, где обычно обедал великий князь. Эта терраса покоится на сводах, вымощена камнем и не покрыта крышей. Каждое утро великий князь ходил в эту церковь. Ее купола были крыты золоченой медью. Его палата была деревянной. На восток напротив палаты стояло разрушенное здание. С южного края террасы шла лестница вниз к погребам, кухням и пекарням. Другой переход вел от западного края террасы к большой палате, крытой медью. Эта палата все время стояла открытой. Здесь в середине перехода было четырехугольное крыльцо, на которое по большим праздникам выходил великий князь со свитой князей и бояр в одежде из золотой парчи. Великий князь держал очень красивый, искусно сделанный посох, украшенный тремя огромными драгоценными камнями. Каждый князь или боярин тоже держал в руке посох, по которому в нем отличали правителя. Теперь с великим князем выходят новые люди, когда-то прислуживавшие прежним [князьям и боярам, впавшим в немилость или казненным Иваном]. Двойная калитка вела с крыльца к другим дворцовым церквям. А от калитки позади крыльца шел переход на площадь, где располагались погреба, кухни и пекарни.

Дальше стояла еще одна церковь с пятью главами: четыре крытые свинцом, а пятая в середине – золоченая. Над дверью в церковь висела золоченая икона и изображением Богородицы.

За ней был митрополичий двор со своими канцеляриями. А позади него ворота на опричный двор. Там можно было переехать через речку Неглинную по мосту из камня. Во всей стране я больше нигде не видел мостов из камня.

Вдоль западной стены до самых ворот в город стояли хранилища с зерном, принадлежащие опричному двору.

Здесь [в Кремле] было несколько монастырей, где обычно хоронили великих князей и других важных господ. Посреди Кремля стояла церковь с круглой красной колокольней. На этой колокольне висели все большие колокола, привезенные Иваном из Ливонии. Рядом с колокольней стояли ливонские орудия, которые великий князь захватил в Феллине, когда пленил магистра [Ливонского ордена] Вильгельма Фюрстенберга. Они стояли непокрытыми, просто для обозрения. Еще возле этой колокольни сидели писцы, ежедневно строчившие за деньги прошения, договоры и расписки для всех и каждого. Все они давали присягу (то есть являлись нотариусами). Все прошения в стране писались на имя великого князя. Возле этой колокольни или церкви судили и наказывали всех обычных должников. И повсюду наказание длилось до тех пор, пока священник не принесет святых даров и не зазвонят колокола.

Между колокольней и церковью висел еще один колокол – самый большой во всей стране. Когда по большим праздникам он звонил, великий князь со своими князьями и боярами шел в церковь на этой площади. Впереди них шли священники с крестами и хоругвями.

На день святых Симона и Иуды [28 октября] великий князь, митрополит, епископы, князья и бояре в праздничных облачениях выходили с крестами и хоругвями, чтобы проводить лето и встретить зиму. Этот день для русских – Новый год. [В этот день] иноземцы, не имевшие поместья, должны были требовать, чтобы им выдали новую записку на получение содержания.

Имелись еще одни ворота, ведущие из дворца в город. И дворец, и город окружали стены с бойницами, построенные из красного обожженного кирпича. Эти ворота были двойными, а внутри рва под стенами ходили львы, присланные великому князю королевой Англии. Обычно у этих же ворот стоял слон, которого привезли из Аравии.

За воротами располагалось здание суда – Земский двор – и арсенал. А за ним [слово неразборчиво], или печатный двор. Потом стояла крепостная башня, полная пороха. А позади всего этого располагались северные ворота. Отсюда до следующих – средних – ворот простирались дворы многих князей и бояр. Здесь же были построены большие, размером не меньше дворов, тюрьмы, где держали многих из тех, кого захватили в сражениях в Ливонии. В течение дня тюремщик разрешал им свободно ходить внутри, а на ночь заковывал в цепи. Была там и пыточная камера. Отсюда до третьих ворот на севере стояли самые разные дома и дворы. На той же улице выстроили еще один большой двор. Внутри держали пленным [Станислава] Довойну и других поляков с женами, которых привел в Москву великий князь, когда захватил Полоцк. Дальше стоял двор англичан, приезжавших в Холмогоры, а за ним – монетный двор.

Далее начинались торговые ряды. В каждом ряду торговали каким-то одним товаром. Кроме этих, торговые ряды тянулись перед Кремлем вдоль всей Красной площади.

Каждый день на площади толкалось множество парней с лошадьми. Человек мог за деньги взять лошадь и быстро домчаться до ближайших окрестных сел, чтобы что-нибудь взять, например документ, письмо или расписку, и тут же вернуться в канцелярию дворца.

Недавно посреди города выстроили двор, где должны были отливать пушки.

На всех улицах были установлены заграждения, чтобы вечером или ночью никто не мог проскакать или пройти мимо, разве что он знал стражника. Если человека арестовывали пьяным, его держали в караульной избе до утра, а потом приговаривали к телесным наказаниям. Все города и предместья строились таким же образом.

Все епископы в стране имели в этом городе свои собственные дома. Каждый из самых главных монастырей страны тоже имел свой специальный дом в этом городе, или его предместьях, равно как все священники и пономари, все воеводы и военные начальники, все приказные, писцы и привратники и еще около двух тысяч из более мелкой знати, которым надлежало каждый день присутствовать в разных приказах. Если в стране что-нибудь случалось, этим людям [мелкой знати] отдавались приказы, и они мгновенно отправлялись в путь. Также были [свои дворы] у всех охотников, конюхов, садовников, кабатчиков и поваров. Имелись дома и у посольских, и у тех многочисленных иноземцев, что служили великому князю. Все эти дома освобождались от государевых повинностей. Однако когда появилась опричнина, всем, кто жил на западной стороне от речки Неглинной, пришлось оставить свои дома и без всякой компенсации бежать в окрестные предместья, чтобы не угодить в опричнину. Это касалось и мирян, и людей духовного звания. Те, кого брали в опричнину, где бы они ни жили, в городе или в окрестностях, могли уйти из земщины и свободно занять дома в опричнине, продав свои дома в земщине или разобрав их и перевезя в опричнину.

Потом случился великий голод и мор, многие дома и монастыри опустели. Богатые купцы бросали свои дома и разбегались кто куда по стране, из-за приказа, который великий князь послал в земщину [приказ об учреждении опричнины]. Страдания были так велики, что каждый из земских искал, куда бы сбежать.

Проведав об этом, крымский хан подошел к Москве с [тестем великого князя] Темрюком из Черкесии. Великий князь бежал со всем своим войском в неукрепленный Ростов. Татарский хан сначала сжег летний дворец великого князя в Коломенском, что стоял в миле от города[30]. Тогда все, кто жил вне [города] в предместье, монахи из монастырей, миряне, опричники и земские, вскинулись и побежали в одно место [в город]. На следующий день крымский хан поджег все предместье, которое было очень велико и где находилось много монастырей и церквей. За шесть часов дотла выгорели и дворец [Кремль], и опричный двор, и окрестности. Беда была страшная, потому что спастись никому не удавалось. В живых остались только триста человек, способных носить оружие. Колокола у храма и стены, где они висели [рухнули], и камнями убило всех, кто там укрывался. Храм и колокольня со всеми иконами и украшениями сгорели дотла. Остались стоять одни стены. Колокола, что висели на колокольне в центре Кремля, расплавились, растрескались и упали на землю. Самый большой упал и раскололся на куски. На опричном дворе колокола упали на землю, как и все другие, висевшие в деревянных церквях и в монастырях, и в городе, и в окрестностях. Крепостная башня, где хранился порох, взорвалась, и все, кто прятался в подвале, задохнулись. Снаружи от [стен] татары, которые грабили монастыри и церкви в опричнине и земщине… [предложение не закончено]. Одним словом, никто из живых не может представить, какие страдания выпали в то время на долю Москвы.

Татарский хан пожег все необмолоченное зерно из поместий великого князя. Потом хан Девлет-Гирей вернулся в Крым, забрав с собой много денег, добра и многие сотни тысяч пленников. И всю Рязанскую землю он разорил. [Случилось все это в мае 1571 года.]

Строительство опричного двора

На высоком месте, на расстоянии ружейного выстрела от дворца, великий князь велел сломать дома многих князей, бояр и купцов. Квадратную площадку обнесли стеной: нижние двенадцать футов из обтесанного камня, следующие двенадцать футов из обожженного кирпича. Стена была широкой, но на самом верху сужалась в острую линию и не имела ни крыши, ни бойниц. Она протянулась на 780 футов. В ней устроили трое ворот: одни с востока, другие с юга, а третьи с севера. Северные ворота, установленные напротив дворца, были обиты железными полосами, покрытыми оловом. Внутри, там, где ворота открывались и закрывались, в землю вкопали два огромных дубовых бревна с большими круглыми отверстиями в каждом. В стену был вделан стержень, и, когда ворота закрывали, его просовывали через отверстия в бревнах, а когда их открывали, стержень вынимали. Эти ворота были обиты свинцом. Их украшали два резных и раскрашенных льва, у которых в глаза вставили зеркала. Еще там был двуглавый орел с распростертыми крыльями, вырезанный из дерева и крашенный черным. Один из львов с раскрытой пастью смотрел в сторону земщины. Другой выглядел так же, но смотрел в сторону опричного [двора]. Между этими двумя львами, повернувшись грудью к земщине и расправив крылья, стоял черный двуглавый орел[31].

Внутри этих стен построили три огромных дома. Над каждым установили вырезанного из дерева и крашенного черным двуглавого орла, обращенного грудью к земщине. От этих главных построек через двор до юго-западного угла вел переход. Там перед домом и большой палатой выстроили маленькую постройку с крыльцом вровень с землей. По всей длине постройки и крыльца тянулась стена на три фута ниже, чтобы дать доступ свету и воздуху. Здесь великий князь трапезничал по утрам и в полдень. Перед этой постройкой был вырыт погреб, где хранились большие круги воска. Это была особая площадь великого князя. Из-за сырости всю площадь засыпали на два фута белым песком.

Южные ворота были довольно маленькими, только чтобы один человек мог въехать и выехать верхом. Здесь стояли все канцелярии, [здесь же] плетьми и палками наказывали должников, пока священник не принесет даров в обедню и не зазвонит колокол. Здесь же подписывали все прошения опричников, которые потом отсылали в земщину. То, что подписывалось здесь, считалось справедливым и в соответствии с указом в земщине не оспаривалось[32].

Внутри и снаружи холопы князей и бояр держали всех их лошадей. Когда великий князь ехал в земщину, они могли немедля следовать за ним [верхом]. Ни князьям, ни боярам не дозволялось въезжать или выезжать [из опричнины] через восточные ворота. Это мог делать только великий князь, его лошади и сани.

Постройки тянулись далеко на юг. За ними имелась маленькая калитка, забитая гвоздями изнутри. На западной стороне ворот не было, но там имелась просторная площадь без всяких строений.

На северной стороне стояли большие ворота, укрепленные железными пластинами, покрытыми оловом. Здесь располагались все кухни, погреба, пекарни и бани. В погребах хранился мед разных сортов и имелось несколько ледников, доверху набитых льдом. Наверху были устроены большие клети из досок с каменными подпорками. Все доски покрывала сквозная резьба в виде листьев. Здесь хранилась вся дичь и рыба. Рыба по большей части привозилась с Каспийского моря, это была белуга, осетр, севрюга и стерлядь. Через маленькую калитку можно было передавать еду и напитки с кухонь, погребов и пекарен на двор правый. Хлеб, который ест сам [Иван], не солят.

Две большие лестницы вели наверх в большие хоромы. Одна была прямо напротив восточных ворот. Перед ней стоял небольшой помост, похожий на квадратный стол. Великий князь поднимался на него, чтобы сесть на лошадь или спешиться. По обеим сторонам лестницы имелись две колонны, на которых держалась крыша и деревянный свод. Колонны и свод украшала резьба в виде листьев. Все [верхние] покои открывались на балкон, доходящий до стены. Великий князь мог выйти из покоев на этот балкон и по стене пройти к церкви, стоявшей к востоку от двора за стенами. Церковь имела форму креста и фундамент из восьми бревен, уходящих в глубину. Три года она простояла без крыши. Рядом с ней висели колокола, которые великий князь забрал из Великого Новгорода. Другая лестница была справа от восточных ворот. Каждый вечер у подножия этой лестницы под балконом стояли пять сотен стрелков, охранявших покои, где трапезничал великий князь. Князья и бояре несли ночное дежурство на южной стороне.

Все эти постройки были сработаны из лучшего хвойного леса, срубленного в клинском лесу. Рядом с этим лесом, в восемнадцати милях от Москвы, по большой дороге на Тверь, стоит селение с тем же названием Клин и почтовая станция. При строительстве этих прекрасных построек плотники использовали только топор, стамеску, рубанок и кусок железа, похожий на кривой нож, прикрепленный к ручке.

Когда татарский хан Девлет-Гирей поджег предместья и монастыри за стенами и один монастырь загорелся, колокол прозвонил три раза, а потом снова и снова, пока огонь не подобрался к этому крепкому двору и церкви. Отсюда [с опричного двора] огонь распространился на весь город Москву и на дворец [Кремль]. Тогда про колокольный звон и не вспомнили, потому что все колокола в церквях расплавились и попадали на землю. Никто не смог спастись в этом пожаре. Львов, которых держали во рву под стенами, нашли мертвыми на рыночной площади. Ни кошки, ни собаки не осталось нигде в стенах города после этого пожарища.

Так сбылись и пожелания земских людей, и угрозы великого князя. Земские желали этому [опричному] двору сгореть, а великий князь угрожал устроить земским такой пожар, который они не смогут потушить. Великий князь думал и дальше стращать земщину, как делал это прежде, потому что хотел искоренить в стране всю несправедливость правителей и начальников. А тех, кто не желал служить ему верой и правдой, извести вместе со всем их родом. Он хотел, чтобы новые правители судили по закону, который он установил – по судебникам, без подношений, даров и взяток. Земские правители думали иначе и воспротивились. Они надеялись, что, если [опричный] двор сгорит, власти опричнины придет конец, и великий князь станет править согласно с их желаниями и к их удовольствию. Тогда всемогущий Господь взял своим орудием крымского хана Девлет-Гирея и через него свершил свою волю.

На том опричнине пришел конец[33], и больше никому не дозволялось упоминать о ней ни единым словом под страхом наказания: его разденут по пояс и проведут по рыночной площади под ударами кнутов. Всем опричникам полагалось вернуть вотчины земским, и все земские, кто остался в живых, получили назад свои вотчины, разоренные и разграбленные опричниками.

Москва была сожжена [24 мая 1571 года], а год спустя крымский хан вернулся, чтобы снова завоевать Россию. На этот раз войско великого князя встретило его на реке Оке, в дне пути от Москвы. На протяжении более пятидесяти миль берега этой реки были укреплены так: два частокола высотой четыре фута стояли один за другим с расстоянием между ними два фута. Этот промежуток засыпали землею, вырытой из-под заднего частокола. Частоколы строили князья и бояре согласно размерам своих имений. Стрельцы залегали позади этих двух частоколов и могли стрелять по татарам, переплывавшим реку.

Русские намеревались удержать крымского хана на этой реке, но не смогли. Крымский хан остановился напротив нас на другом берегу Оки. А главный воевода хана Дивей-мурза с большими силами переправился через реку на большом отдалении от нас, так что укрепления оказались бесполезными. Они обошли нас сзади через Серпухов. Потом началась потеха, длившаяся четырнадцать дней и ночей. То одному, то другому воеводе беспрерывно приходилось драться с войском хана. Если бы у русских не было [передвижного] заграждения из повозок [гуляй-города], хан перебил бы нас или взял в плен и увел в Крым, и вся Русь была бы его.

Мы захватили главных воевод крымского хана Дивей-мурзу и Хасбулата, но никто не знал их языка. [Мы приняли Дивей-мурзу] за какого-то мелкого мурзу. На следующий день захватили татарина, который был слугой Дивей-мурзы. «Сколько времени продержится хан?» – спросили мы. «Зачем спрашиваете об этом меня? – отвечал татарин. – Спросите моего господина Дивей-мурзу, которого вы захватили вчера». Тогда всем приказали вывести пленников вперед. Татарин указал на Дивей-мурзу и сказал: «Он Дивей-мурза». Дивей-мурзу спросили: «Ты Дивей-мурза?» – «Нет, – отвечал он. – Я скромный мурза». Потом Дивей-мурза повел себя нахально и дерзко. Он сказал князю Михаилу Воротынскому и другим воеводам: «Вы, мужичье, как смеете, наглецы, драться против господина вашего крымского хана?» – «Ты пленник, – отвечали они, – и ты еще нам угрожаешь?» В ответ Дивей-мурза сказал: «Если бы крымского хана взяли в плен вместо меня, я освободил бы его, а вас, мужичье, увел пленными в Крым». – «И как бы ты это сделал?» – поинтересовались воеводы. «Я бы морил вас голодом дней пять-шесть и заставил выйти из вашего гуляй-города», – ответил Дивей-мурза. Он и вправду видел, что русские съели своих лошадей, тогда как должны бы были скакать на них на врага. Тогда русские приуныли.

Все русские уезды и города уже были поделены между татарской знатью, пришедшей с крымским ханом, и каждый знал, что он должен получить. При хане состояло и несколько знатных турок, желавших понаблюдать за этим. Их послал турецкий султан по просьбе крымского хана. Крымский хан хвастался перед турецким султаном, что завоюет Русь, великого князя приведет в Крым пленником, а всю Русскую землю поделит со своими мурзами.

Ногайские татары, которые пришли с крымским ханом, были недовольны, поскольку в прошлом году, когда они помогли ему сжечь Москву, добычу он поделил не поровну.

Великий князь снова бежал – так же, как он сделал, когда сожгли Москву, – в Великий Новгород, за сотни миль от Москвы, и снова бросил свое войско и страну, оставив их на произвол судьбы. Из Великого Новгорода великий князь отправил нашему воеводе, князю Михаилу Воротынскому, обманное послание: [Воротынскому] должно держаться, а [Иван] отправит ему на помощь короля Магнуса с 40 тысячами всадников. Крымский хан перехватил это послание, испугался, пал духом и потому повернул назад в Крым.

Все тела с крестами на шее похоронили у стен монастыря возле Серпухова. Другие оставили на съедение птицам. Всем русским князьям и боярам, которые были убиты или ранены, стоявши лицом к врагу, дали прибавку к их поместьям, а у тех, кого ранили в спину, поместья урезали, и сами они надолго попали в опалу. Тех, кого ранили или подстрелили так, что они стали калеками, сажали чиновниками в уездах и городах и вычеркивали из воинских разрядных списков. Их место занимали здоровые чиновники из этих уездов и городов. Всем сыновьям князей и бояр, достигшим двенадцати лет, тоже давали поместья, а их самих зачисляли в разрядные списки. И если они не являлись на смотр лично, то их наказывали, как и отцов. Во всей стране никто, даже те, кто ничего не получил от великого князя, не освобождался от службы.

Потом были убиты два полевых воеводы: князь Михаил Воротынский и Никита Одоевский.

Хотя всемогущий Господь так сурово наказал Русь, что и словами не описать, нынешнему великому князю удалось сделать так, что на всей Руси, везде, где он правил, была одна вера, одна мера весов и длины, одни законы, и все, что он приказывал, делалось, а все, что запрещал, не делалось. Никто ни из духовенства, ни из мирян не мог ему противиться. И одному всемогущему Богу известно, сколько еще продлится такое правление.

Как Великий князь взял и покорил Казань и Астрахань

Великий князь приказал построить из дерева город со стенами, башнями и воротами, – все как в настоящем городе, – и велел пометить в нем все бревна сверху донизу. Потом город разобрали и, погрузив на плоты, отправили вниз по Волге вместе с войском и большими пушками [1551 год]. Подойдя к Казани, он велел заново собрать этот город и засыпать все [укрепления] землей. В городе он поселил русских и установил пушки, а сам вернулся в Москву. Город он назвал Свияжском. С тех пор жители Казани не могли свободно передвигаться, поскольку постоянно натыкались на русских, и им приходилось биться с ними.

После этого великий князь собрал войско и снова подступил к Казани. Он сделал подкоп под город и взорвал его. Так он завоевал Казань и пленил хана Шиг-Алея, отдав город на разграбление своему войску [1552 год]. Город разграбили, а жителей убивали, раздевали догола и сваливали в кучу. Затем тела связывали вместе за лодыжки, между ног продевали длинное бревно и сбрасывали в Волгу по двадцать, тридцать, сорок или пятьдесят трупов на одном бревне. Бревна с трупами плыли вниз по Волге. Тела висели на бревне головой вниз, и над водой виднелись только ноги, за которые они были связаны. Астраханский хан [Дербиш-Алей] узнал об этом. Увидев, что астраханские люди могут закончить так же вверх ногами, он оробел и сбежал к крымскому хану, бросив город незащищенным. Русские пришли и заняли Астрахань войском и пушками [1556 год].

Великий князь снова вернулся в Москву, оставив своим воеводам в Казани и Астрахани много золота, серебра, парчи и всевозможных шелковых тканей.

Несмотря на то что оба ханства были взяты, многие мурзы – татарские князья – оставались жить в них и [земля] по-прежнему оставалась в их владении. Покорить их было непросто, поскольку эта земля простиралась и вдаль, и вширь, как у луговых и нагорных черемисов. Русские воеводы в Казани и Астрахани сдружились с некоторыми из татар, приглашали их в гости, дарили им парчу и серебряные чаши, словно те были знатного рода и высокого чина. Им разрешали возвращаться в свои земли, чтобы показать дары другим, которые не считали себя подданными великого князя и уж тем более его слугами. Когда эти другие увидели, что воеводы и начальники великого князя дарят подарки и оказывают честь их менее знатным соплеменникам, они подумали, что могли бы [получить больше?] [предложение не закончено]. Воеводы в Казани и Астрахани узнали об этом и пригласили всех знатных мурз – князей – приехать, чтобы им оказали честь и поднесли дары от великого князя.

Самые знатные мурзы приехали в Казань и были радушно приняты. Они думали, что все пойдет, как и с другими. Они получили подарки и хотели вернуться домой. Но к тому времени их уже хорошенько подпоили медовухой и вином, к которому они были непривычны в отличие от русских. Тут появились несколько сот стрельцов и перебили всех татарских гостей.

Так великий князь заставил оба ханства покориться ему, пока не пришел крымский хан и не сжег Москву. Тогда эти люди [татары] поднялись и пошли из двух ханств на земли великого князя, сжигая незащищенные селения, уводя в плен тысячи русских и убивая многих. Считается, что им [людям из Казани и Астрахани] удалось [освободиться], потому что крымский хан спалил Москву.

В следующем году [1572-м] хан снова пришел из Крыма покорять Русь. Всем своим купцам и многим другим он дал наказ везти свои товары в Казань и Астрахань и продавать их, не уплачивая податей, потому что хан – хозяин всей Руси. Но когда татарский хан проиграл, всех этих купцов в Казани и Астрахани обобрали. [У этих купцов] нашлось много разных товаров. Некоторые из них русские никогда даже не видали и не признавали их ценности.

Несмотря на то что войска его величества шведского короля [Юхана III, 1568–1592] стояли лагерем под Везенбергом [в Ливонии], великий князь со всем своим войском подошел к границе и отправил в оба ханства [Казанское и Астраханское] спросить, что они собираются делать. Намерены они подчиниться или нет? Если они хотят быть послушными, то должны выдать всех главарей, поднявших смуту. Если нет, он пойдет вперед со своим войском и всех перебьет. И еще они должны отпустить на свободу всех русских.

Тогда многие мурзы, которые не участвовали в смуте, пришли и от лица всего ханства пообещали схватить всех главарей и отдать великому князю всех русских пленников. Великий князь велел всех русских пленников отослать назад на Русь, а всех татарских воинов уничтожить. Главных зачинщиков смуты он велел разорвать на части катапультой, а многих других посадить на кол. Это было предостережением для всей страны.

Земли великого князя расположены таким образом, что он не мог причинить вред туркам на своей земле, равно как не мог добраться [до турецких земель]. На востоке лежит земля ногайцев. Земля черкесов лежит на юго-востоке. Дальше к югу и востоку простирается Шемаха, а за [Каспийским] морем расположилась Бухара и [персидские земли] кизилбашей[34]. На юге лежит Крым. Также к югу лежит Литва и город Киев, к западу – Польша, на севере – Швеция, Норвегия, побережье Белого моря, [которое я] описал, и Соловецкий монастырь. На северо-востоке лежит Мангазея, Тахчея и земля самоедов[35].

Ногайцы – вольный народ, не имеющий ни императора, ни короля, ни господаря. Прежде они служили великому князю, совершая набеги на Литву, Польшу, Ливонию и границы шведской империи. Когда крымский хан сжег Москву, с ним было 30 тысяч ногайской конницы. Еще они пригоняли в Московию на продажу табуны из многих тысяч лошадей. В качестве пошлины великий князь брал себе каждую десятую лошадь, а если хотел взять больше, его приказные платили за них из Большой казны.

Великий князь взял [в жены] дочь князя Михаила Темрюковича из черкесской земли[36]. [Последний] тоже был при крымском хане, когда тот сжег Москву.

Персидские кизилбаши, бухарцы и шемаханцы всегда торговали с Русью. По большей части они продавали золотую парчу, разные шелковые ткани, специи и многое другое. Великий князь брал десятую часть всего товара как пошлину.

Для того чтобы защищаться от крымского хана, великому князю приходится каждый год держать войско на реке Оке. Прежде его войско встречало хана у рек Дон и Донец в дикой степи между Крымом и Рязанской землей.

Если бы великий князь прошел через Литву вблизи Киева, он все равно не смог бы причинить вред туркам.

Великий князь намеревается поступить с Германией, как он поступил с Казанью, Астраханью, Ливонией и городом Полоцком в Литве. Он подступил к Полоцку с большим войском и мощной артиллерией. Из города к нему в лагерь пришли священники с крестами, иконами, хоругвями и сдали город против воли воеводы Довойны [1563 год]. Великий князь велел вывести из города всех воинов и рыцарей, отделить одних от других и перебить. Потом их сбросили в [Западную] Двину. То же самое случилось с евреями, которые оказались там, хотя они предлагали многие тысячи флоринов за свои жизни. В Литве евреи держали все кабаки и таможни. Бедные же люди просто замерзали или умирали от голода. Горожан вместе с женами и детьми вывели из города и отослали по нескольким русским городам. Воеводу Довойну взяли в плен и привезли в Москву. Несколько лет спустя его обменяли на одного русского князя. Тело его жены, погребенной на немецком кладбище в окрестностях Москвы, выкопали, и он вместе с ней [с телом] вернулся в Польшу. Горожане и многие из знати вместе со своими женами и детьми долгие годы сидели по тюрьмам в железных оковах, а когда великий князь со своими опричниками взял несколько городов, всех этих [людей], включая женщин и детей, убили. У тел отрубали ноги, а сами тела сбрасывали в воду.

Великий князь хотел бы, и считает должным, поддерживать дружбу с римским императором, пока не получит разных мастеров и не соберет многотысячное войско, чтобы противостоять крымскому хану. Еще он думает, что сможет убедить римского императора вступить в войну с Польшей. Ему бы очень хотелось получить такое подспорье.

Пока король Польши стоял лагерем под Данцигом, [великий князь] захватил остаток Ливонии[37]. Кто не знает, что он потом сделал с Ливонией, может спросить.

Если римский император нападет на Польшу, великий князь возьмет город Вильно в Литве и расширит [свои] границы до Германии.

У самоедов нет хозяина. Это дикие люди, и живут они рыбой, птицей и северным оленем. Эти же люди стреляют и ловят на своей земле соболей и везут их продавать русским. У них они покупают ткани, горшки, ветчину, масло, шлемы и овсяную муку. Они встречаются в Пустозерске, который стоит в диком месте. Каждый год великий князь получает с этой земли в качестве дани много соболей. Земля эта лежит за семьсот миль от Москвы. Человека, который ныне собирает дань с этой земли, зовут Петр Вислоухий. Он не может взять с этих людей больше, чем они дают. У Мангазеи тоже нет господина. Ее люди ловят соболей и других животных. Тахчея совершенно бесплодна. Во всей этой стране никто не живет. Говорят, что во времена Рима, если человека приговаривали к ссылке, то его отправляли в эту землю.

Его величество Юхан III шведский отправил шотландские, шведские и германские войска, конницу, пехоту с артиллерией, порохом и патронами к замку Везенберг в Ливонии, который им предстояло взять и удержать. Во время штурма шотландцы и немцы перессорились и принялись бить и уничтожать друг друга, да так, что несколько сотен остались на поле мертвыми. Это происшествие сильно позабавило русских, засевших в замке, и сослужило им хорошую службу. «Собака собаку съела», – сказали они. А войскам его величества пришлось с позором отступить, и предприятие осталось незавершенным.

Если люди великого князя сдают крепость или замок и возвращаются на Русь живыми, их убивает собственная родня, или те, кто ручался за стрельцов. Они хорошо знают, что, если перейдут к врагу, никто о них не вспомнит. Они понимают, что если нарушат присягу, то во все дни праздников в русских церквях им будут слать вечное проклятие.

Великий князь наградил всех своих [людей] в замке Везенберг, особенно воеводу и немца-переводчика Симона Керклина, который получил от него двух великолепных немецких лошадей, четыре сотни денег и четыре сотни четвертей[38] земли. Еще он получил право выбрать себе самый лучший дом в Нарве, в Ливонии. Воеводе за его верную службу великий князь пожаловал на три года доход от всего Каргопольского уезда.

Когда люди из Каргополя узнали эту новость, они собрали денег и купили два очень больших дома, стоявшие один подле другого, и устроили так, чтобы можно было внутри перейти из одного дома в другой. Сделали они это потому, что дом, где жил [прежний] воевода, за несколько лет сгнил и развалился. По обычаю этой страны, во всех городах и неукрепленных селениях воеводой служил знатный человек, и он же сидел там судьей в течение двух или трех лет. Во время Ливонской войны великий князь упразднил эту систему и посадил судей, потому что знатные люди несли службу на войне, и заменить их было некем.

Когда воевода прибыл в Каргополь, его отвели в купленные дома. Один предназначался его княгине, другой – воеводе со слугами. Тогда воевода начал ежедневно пороть жителей Каргополя, пытать их и бить палками за то, что они позволили дому воеводы обветшать. Жители Каргополя тайком послали в Москву жалобу, но ничего из этого не вышло. Узнав про то, воевода наказал всем попам в волости не венчать никого без платы в двадцать алтын. Он велел всем сотским – начальным людям сохи – брать плату с тех, кто хочет варить пиво, с каждой бочки. Жители Каргополя и соседних сох послали нескольких мудрых людей с жалобой в Москву к самому великому князю, но из этого снова ничего не вышло. Воевода узнал об этом и поставил на всех дорогах заставы, чтобы никто из тех, кто шел со стороны побережья [Белого моря] в Москву с солью и лососем, не мог пройти, как и те купцы, что ехали с другими товарами из Москвы в сторону побережья. Так он мог забирать себе все, что хотел, из этих товаров. Он собирался даже ограбить всех купцов и крестьян на побережье, но против этого все сохи объединились, чтобы силой ответить на его силу.

По этой причине за три года в Каргопольском уезде было сварено не так много пива, хотя по всей стране люди с радостью пользовались правом выпить своего пива в Николин день [6 декабря]. Кабаки в городах и селах были под запретом. Но добрые друзья создавали кружки, вместе варили пиво и собирались по праздникам вместе со своими женами. Это называлось братчина.

Не было радости и на свадьбах. С моря по английскому пути[39] не везли ни лосося, ни соли, и из Москвы на побережье не привозили никаких товаров. За три года воевода силой набрал много добра и денег, но если бы он установил добрые отношения с купцами и крестьянами, то собрал бы в десять раз больше и добра, и денег, потому что Каргопольский уезд большой и большая часть его жителей купцы. А другие – крестьяне.

Каргопольский уезд простирается до Вологодского уезда на востоке, Белозерского уезда на юге и Карелии на западе. А на север он тянется на 56 германских миль вдоль всей длины реки Онеги до самого Белого моря.

Когда кто-нибудь, кроме еврея, подходит к русской границе, его немедля спрашивают, что ему надобно. Если он отвечает, что желает служить великому князю, ему начинают задавать разные вопросы. Его слова и ответы держат в секрете, их записывают и скрепляют печатью. Затем его тотчас отправляют почтовой лошадью в Москву в сопровождении дворянина. Занимает это дней шесть-семь. В Москве его тайно и подробно расспрашивают обо всем, и, если его ответы совпадают с теми, что он давал на границе, ему верят и привечают. Ни его имя, ни платье, ни знатность в расчет не идут. И только словам его придают большое значение. С того дня, когда он пришел на границу, ему дают кормовые деньги до того дня, когда он прибывает в Москву. В Москве в день прибытия ему выдают кормовую память – распоряжение о кормовых деньгах.

В Москве есть один специальный двор, где держат вареный и невареный мед. Там все иноземцы получают свое дневное содержание, согласно кормовым запискам – кто-то меньше, кто-то больше.

В Земельной канцелярии тот же иноземец получает еще одну записку, где говорится, что великий князь пожаловал ему поместье в одну сотню, две сотни, три сотни или четыре сотни четвертей. Тогда он может посмотреть или разузнать, где в стране умер или убит в бою дворянин без наследников. Его вдове дается кое-какое содержание, а [поместье умершего] передается иноземцу, согласно воле великого князя. Озимое зерно он берет из урожая, а на яровое ему выдаются деньги. Также на первое время ему дают некую сумму денег и ткани: суконную, шелковую, парчовую, и еще кафтаны, подбитые соболями или другим мехом. После сбора урожая эти расходы высчитывают.

До того как Москву сожгли, великий князь обычно жаловал иноземцу дом в городе. Нынче ему выдают [надел] 102 фута в длину и ширину на Болвановке, где живут немецкие конники, – пешие в расчет не идут. Надел ему огораживают, и после иноземец может строиться как захочет. Если он подаст прошение великому князю, говоря, что желает строить дом, ему дадут еще кое-что. В своем доме он может держать кабак. Людям [Ивана] это запрещено и почитается среди них великим бесчестьем.

Кроме того, у него есть еще годовое содержание, и он со своими слугами освобождается от уплаты таможенных пошлин по всей стране.

До нынешних времен [до того, как сожгли Москву] великий князь обыкновенно давал многим иноземцам письма, освобождавшие их от суда, если русские предъявляют им иск, за исключением двух дней в году: Рождества Христова и святых Петра и Павла [29 июня]. В эти святые дни общие правила не действовали. Чтобы вызвать иноземца в суд, назначался особый пристав, обозначенный в грамоте, и, если пристав оказывался не тем, что указан в грамоте, иноземец имел право побить пристава у себя в доме и обойтись с ним, как считает нужным. Если потом этот пристав снова жаловался на иноземца, его снова били или наказывали. Иноземец же имел право вчинить русскому иск в любой день. Так великий князь узнавал о делах у всех своих соседей. [Уделяя этому особое внимание.]

В Юрьев день перед Рождеством [26 ноября] крестьяне имеют право уйти. Они живут под великим князем, под митрополитом или еще под кем-нибудь, кого выбирают. Если бы не это, ни один крестьянин не смог бы сохранить ни гроша в кармане, ни корову, ни лошадь в стойле. У некоторых крестьян полно денег, но они вовсе не хвастают этим. Крестьянин хочет иметь защиту и чтобы с ним не случилось никакой несправедливости.

Все крестьянские деревни поделены на сохи. Часто бывает, что три, четыре, пять или шесть крестьян одного дворянина живут в разных сохах, потому что один живет тут, другой там, но приписаны они все к одной сохе. Соха составляет около тысячи моргенов[40] земли, включая леса, луга и озера.

Пример. Из Москвы приходит грамота воеводе, у которого в уезде есть поместья, принадлежащие иноземцам. Воевода должен проверить все сохи, потому что великий князь намерен совершить поездку. Но грамота не говорит, куда он поедет. Даже те, кто едет вместе с ним, не знают, куда он собирается ехать, пока не прибудут на место. В этот день сохи не должны работать. Одна соха должна дать:

1^1/2 быка по 1/2 рубля каждый;

5 овец по [слово пропущено] алтын каждая;

2 диких гуся по 10 мариенгрошей каждый;

4 пары голубей по 1 мариенгрошу пара;

1 пару уток по 6 мариенгрошей пара;

20 маркфунтов масла по 1 мариенгрошу за фунт;

3 меры сливок по 1/2 мариенгроша за меру;

200 яиц по 3 мариенгроша за сотню;

4 меры молока по 1/2 мариенгроша за меру;

30 фунтов ветчины по 1/2 мариенгроша за фунт;

10 ливонских фунтов меда по 30 мариенгрошей [за фунт];

12 сыров по 1/2 мариенгроша каждый;

12 кур по 3 мариенгроша за пару;

5 маркфунтов хмеля по 1/2 мариенгроша за фунт;

20 мер земляники по 1/2 мариенгроша за меру;

7 мер вишни для подкрашивания меда по 5 мариенгрошей за меру;

6 возов сена по 5 мариенгрошей за воз;

7 бочек овса по 10 мариенгрошей за бочку.

Теперь пусть у иноземца было пятьдесят моргенов земли в этой сохе. Посчитайте, сколько должен дать крестьянин, который обрабатывает десять моргенов земли, чтобы другим крестьянам не чинили несправедливости[41]. Некоторые сохи делились на части, им было легче. Приказчики в поместьях или управляющие русских бояр следили, чтобы крестьяне иноземца несли главное бремя. Поэтому в Юрьев день поместья иноземцев пустели.

На Руси для счета использовали сливовые косточки.

Также те, кто держал ямы – почтовые станции, – должны были варить селитру для пороха и т. д.[42]

Если поместье иноземца пустело, великий князь давал ему другие поместья, где жили крестьяне, и так до трех раз. Нынче иноземцу очень трудно получить поместье, где есть крестьяне, потому как земля по большей части пустует.

Большинство иноземцев в Москве германцы, татары, черкесы и литовцы. Те, кто исповедовали русскую веру и водили дружбу с великим князем, были убиты. Обычно великий князь использует крещеных против некрещеных, а некрещеных против крещеных. Иноземец волен держаться любой веры, какую выберет, до тех пор, пока он не принуждает своих слуг и служанок есть мясо в постные дни, как то среды и пятницы.

Иноземца нельзя предать смерти только потому, что он совершил большой грех. Но если его поймали при попытке бежать из страны, то один Господь в силах ему помочь. Его таланты больше не идут в расчет, и ни его деньги, ни добро ему не в помощь. Редко случается такое, чтобы иноземцу удалось бежать из страны, потому что дорога сюда широка и свободна, а путь отсюда очень узок. Это невозможно даже для того, кто изучит Московию в самых лучших школах [до того, как приехал сюда]. Человек может быть сколь угодно умен и учен, но поймет он это, только приехав в Москву.

Доктор Елисей Бомелий приехал к великому князю из Англии во время великой чумы. Он получил много денег и добра и славно набил себе карманы. Потом он попросил у великого князя пропуск, будто бы для того, чтобы отправить своего слугу в Ригу за лечебными травами, которых не смог найти в Большой казне, но, получив пропуск, отправился в путь сам в обличье слуги. Все свои деньги и добро он сменял на золото и зашил его в свое платье. Когда Бомелий приехал на почтовую станцию в Пскове, ему захотелось купить на торгу рыбы. Но хотя он сбрил бороду, его все равно узнали по говору. Русские нашли у него золото и отправили доброго доктора назад в Москву в оковах, залитых свинцом.

Когда иноземный купец приезжает на границу, его товары осматривает воевода или дьяк. Если они считают, что великий князь их купит, то отправляют ему [часть] товара с почтовыми лошадьми и запиской, что приехал купец из той или иной страны с теми или иными товарами и предлагает их по такой-то цене. Если великий князь захочет иметь эти товары, то купца с товарами отправляют на почтовых в Москву в сопровождении пристава, который следит, чтобы товары не отобрали. Но на самом деле пристав следит, чтобы купец по дороге не совал нос в каждый угол, город или селение.

Если на границу приезжает посол, встречать его посылают многих людей. Они везут посла только по тем дорогам, по которым живут крестьяне, к месту, где великий князь даст ему аудиенцию. Так ему никогда не попасть на ту дорогу, где он мог бы увидеть, как опустела страна. Охраняют посла очень тщательно, чтобы ни один иноземец не мог к нему приблизиться. Часто по два или три посла приезжают на место, где великий князь готов их выслушать, но их так охраняют, что каждый посол не знает о других. Даже если великий князь еще не принял первого посла, он уже знает, что скажет второму, третьему и четвертому. Так великий князь узнает про дела в соседних державах, а они не могут узнать о его стране ничего определенного.

Город Торопец построен целиком из дерева. Отсюда, из болота и стоячего озера, берет начало большая русская река Волга и [Западная] Двина[43]. От Торопца Волга течет к городу Ржев Володимиров [Ржев], потом к городу Зубцову и дальше к городу Старице. В этом уезде великий князь дал вотчины и поместья мне, Генриху фон Штадену, Андрею Холопову и княгине Радок и Меньшик-Оболенской. Здесь жил князь Владимир Андреевич, чья дочь вышла замуж за герцога Магнуса. Потом Волга течет в Тверь и дальше в Кашин и Кимры. Здесь великий князь захотел построить Александрову слободу. Потом в Углич и дальше к Мологе, где обычно устраивают большую ежегодную ярмарку. Ниже лежит Рыбная слобода, а потом Романов[44]. Это неукрепленное селение отдано татарам. Дальше лежит Ярославль и город Кострома. В этом уезде есть маленький неукрепленный городок под названием Любим с деревянным кремлем. Его великий князь отдал епископу Дерпта и магистру Вильгельму Фюрстенбергу. Потом идет Нижний Новгород и неукрепленное селение Балаклава. Тут варят соль. Ниже лежит деревянный город Свияжск, потом Казань и Астрахань. Здесь Волга через 72 протоки впадает в Каспийское море.

[Западная] Двина течет от Торопца к городу Полоцку и к городу Витебску[45]. Этот город сейчас взят великим князем. За этим городом лежит ливонская крепость и замки, недавно взятые великим князем: Кройцбург, Дюнабург и Кокенгаузен. Кирхольм разрушен до основания. Дальше лежит город Рига. Через две мили за Ригой лежит Дюнамюнде. Если великий князь возьмет эту крепость, жители Риги не смогут выходить к морю и будут заперты с суши. В том же направлении у великого князя есть еще один путь вдоль реки [Аа – теперь Гауя] в Ливонии с городами и крепостями Вольмар, Венден, Трейден, Зегеволд и Кремон. По нему великий князь может перетащить тяжелые пушки до Риги.

Переход или путь Крымского хана Девлет-Гирея до Москвы

Сначала он должен был пройти по дикой степи и выйти к реке Великий Дон [Днепр] у Конской воды [Конская река], потом к Малому Дону [Донец] в Рязанской земле и дальше к крепости Тула. Отсюда на Русь ведут три дороги. Если он идет налево, приходит в Белёв. Если выбирает среднюю дорогу, выходит к Калуге и Алексину. А если идет направо, выходит к Оке и городу Серпухову, от которого до Москвы один день пути верхом. Здесь великий князь каждый год встречал войско крымского хана. До этой точки все было разорено татарами. От нее до Москвы еще сорок миль.

Путь до Москвы из Польши или Литвы

От Смоленска до Дорогобужа, от Дорогобужа до Вязьмы, от Вязьмы до Ржева Володимирова [Ржев]. По этому пути, вплоть до маленькой реки Бойна, [земля] принадлежит польской короне. Дальше от Ржева до Звенигорода. Этот неукрепленный город был отдан в кормление казанскому хану Шиг-Алею после завоевания Казани и Астрахани[46]. Оттуда до Москвы всего восемь миль.

Другой [путь]

Из Покрова до Торопца, дальше до Великих Лук, потом до Старицы. Оттуда до Волоколамска, или до Осипова монастыря, потом до почтовой станции Ильинская, которая от Москвы в десяти милях.

[путь из] Швеции

Идти из Нотеборга [теперь Петрокрепость], Выборга или Карелии до Тихвинско-Успенского монастыря. Монастырь стоит справа, в стороне [от дороги]. Потом идти по большой дороге, ведущей из Великого Новгорода на Москву.

План завоевания Руси

План, как не дать крымскому хану завоевать Русь с помощью и при содействии турецкого султана, ногайцев и князя Михаила [на самом деле Темрюка] Черкасского, не дать ему увезти великого князя и двух его сыновей [Ивана и Федора] пленниками в Крым и не дать ему захватить богатую добычу.

Величайший, могущественнейший и непобедимый Римский император, король Богемии и Венгрии, наш благороднейший господин и т. д. Из этих записок, написанных мною, ваше императорское величество видит, как яростно и жестоко крымский хан напал на эту землю, и не без причины. Все прежние великие князья каждый год платили крымскому хану дань[47]. Нынешний великий князь последние несколько лет не желал платить крымскому хану положенную ему дань. Ваше императорское величество также знает, какой великий вред причинил крымский хан великому князю и его стране. Если бы он, великий князь, правил сто лет и более – что, конечно же, невозможно, – даже тогда он не смог бы возместить ущерб, причиненный крымским ханом Москве и Рязанской земле. Каждый год великий князь должен все лето держать войско в четырнадцати милях от Москвы на реке Оке. Прежде войско великого князя встречало крымского хана подле Дона и Донца, в дикой степи, между Крымом и Рязанской землей. Крымский хан разорил Рязанскую землю. Великий князь держит там стрельцов в деревянных крепостях и кремлях. Все князья и бояре, а равно и все крестьяне из Рязанской земли были взяты в плен и уведены в Крым.

Крымский хан так хочет покорить Русь, что у меня не хватает слов, чтобы описать или рассказать об этом вашему императорскому величеству, особенно потому, что это турецкий султан посадил Стефана Батория королем Польши, как и [хана] в Крыму.

Теперь крымский хан стремится покорить Русь при поддержке и содействии турецкого султана, который не отказывает ему в помощи – увести великого князя и двух его сыновей связанными в плен и захватить богатую казну, которую копили многие сотни лет. Из нее турецкий султан получит очень большую сумму.

Турецкий султан уже приказал пятигорским татарам, которые постоянно совершают набеги на Литву и Польшу и которые в прошлом году причинили Польше много вреда, заключить с Польшей перемирие, чтобы у польского короля было больше возможностей атаковать войско великого князя. Все это, чтобы дать преимущество крымскому хану, потому как великий князь не сможет выстоять ни одной битвы в открытом поле. Как только [великий князь] увидит, что армия польского короля слишком сильна против его войска, он немедля спалит все вокруг на несколько миль, чтобы лишить армию короля провизии и фуража. То же самое он сделает с армией короля Швеции. Как только силы королей Швеции и Польши отойдут, великий князь тут же соберет свое войско и пойдет на Польшу или Швецию, грабя и сжигая все вокруг. Великий князь часто, когда видит свое преимущество, идет в Польшу, Ливонию и Швецию, захватывает замок, два или три, а то даже город, и немедля поворачивает назад в Москву. Хотя нынче он обычно возвращается не в Москву, а в Александрову слободу.

Крымского хана поддерживают ногайцы, у которых нет правителя и которые обычно служат великому князю, совершая набеги на Польшу, Литву, Ливонию и Швецию. Еще его поддерживает тесть великого князя из Черкесии, потому что великий князь несправедливо обошелся с его дочерью, а его сына Михаила велел убить. Кроме того, у него есть поддержка татар, которые живут в Казанском и Астраханском ханствах, и других, которые, как луговые и нагорные черемисы, живут в окрестных улусах – уездах. Когда крымский хан сжег Москву и разорил Рязанскую землю, с ним было 30 тысяч ногайских всадников. С крымским ханом был также шурин великого князя Михаил Черкасский и несколько тысяч его конницы[48]. Поднялись и татары из Казанского и Астраханского ханств. Они грабили, жгли и убивали, а несколько тысяч русских увели в свою землю пленными. Те два ханства – Казанское и Астраханское – прежде принадлежали кузену великого князя Шиг-Алею. В пользу крымского хана сыграло и то, что войну с великим князем вели также шведы и ливонцы. Однако это не так важно, поскольку крымский хан имел достаточную поддержку со стороны турецкого султана, ногайских татар, князя Михаила [на самом деле Темрюка] Черкасского, татар из Казани и Астрахани и короля Польши. Ему не было нужды зависеть от [короля Швеции], если он сам этого не хотел.

Какой итог из этого следует и какое значение это имеет для всего христианского мира, я оставляю решать вашему императорскому величеству, потому что ваше императорское величество является главой христианского мира. Дабы это [завоевание Руси татарами] предупредить, дабы не посрамить всемогущего Господа, его сына Иисуса Христа и Святой крест, дабы не ослабить ваше императорское величество и не привести христианский мир к полному разорению, но, напротив, воздать хвалу и честь всемогущему Господу, его сыну Иисусу Христу, Святому кресту и вашему императорскому величеству, дабы принести вам величайшую и высочайшую честь и богатства и дабы быть полезным и в назидание всему христианскому миру, коему вы, ваше императорское величество, являетесь главою, я представляю вашему императорскому величеству следующий совет и план.

Неизвестный путь на Москву по воде и суше

Печенга – монастырь, основанный монахом по имени Трифон, который пришел туда из Великого Новгорода двадцать три года назад через Лапландию по дороге из Норвегии в Лапландию через Вардегуз. Кормился он со своими монахами и слугами с моря. Они ловили треску и лосося и били рыбу под названием белуга, из которой варили ворвань. В селении Кола у них был двор, где они вываривали соль из реки Кола.

Кильдин – высокий остров, омываемый морем, где обитают лопари. На острове есть озеро с пресной водой.

Кола – река или залив. На этой реке русские, в особенности Яков и Григорий Аникеевич Строгановы, строили дома, а в последние три года построили еще солеварню[49]. Еще эти два брата владеют городами Великая Пермь и Сольвычегодск. По этой реке они торгуют с голландцами, купцами из Антверпена и другими заморскими торговыми людьми. Они пообещали великому князю, что построят в этом месте укрепления. К этому месту голландцы и люди из Антверпена привозили колокола из церквей и монастырей и разные церковные украшения: венцы, алтарные лампады, бронзовые решетки с хоров, облачения священников, кадильницы и много всякого другого[50].

На Черной реке есть залив, где ловят лосося. Некоторым купцам дано право торговать на этой реке с лопарями.

Терский Нос [Кольский полуостров] – это земля, далеко выступающая в море. Там живут лопари.

Кандалакша – река, где стоит неукрепленное поселение и монастырь. Здешние люди, монахи и их слуги, берут пищу из моря. Здесь кончается Лапландия.

Умба и Варзуга – реки. На них построены неукрепленные селения. Летом, на святого Иоанна, здесь в один день ловят несколько тысяч лососей. Большую часть этих лососей отсылают ко двору великого князя.

Кереть – река и неукрепленное селение. Люди здесь живут тем, что выкапывают из земли стекло. Его разрывают на пласты и потом делают из них окна. Русские называют его слюда.

Кемь – река. На этой реке стоит большое неукрепленное селение, живущее ловлей сельди и лосося.

Шуя в Карелии – это залив и неукрепленное селение. Его разорили опричники.

Соловки – монастырь, находящийся на острове. Он со всех сторон омывается морем. Вокруг этого маленького острова можно плавать на корабле. В этот монастырь ушли шесть русских князей со всем своим добром и деньгами.

Сума – река и неукрепленное селение. Оно принадлежит Соловецкому монастырю. Там покупают много привозного товара и варят ворвань.

Нименга. На этой реке стоит селение, в котором люди вываривают соль из морской воды. За ним лежит река Онега, а дальше Золотица и Николаевский монастырь.

[Северная Двина] – река. На этой реке у побережья моря стоит неукрепленное селение Холмогоры, куда приезжают англичане. Там у них есть торговая компания, в которой состоят около пятидесяти самых богатых купцов. Королева [Англии] тоже имеет долю в этой компании. Великим князем им дана грамота, позволяющая семи кораблям приплывать туда каждый год. Больше никто не имеет права плавать в это место.

За ним лежит Una Nunny[51]. В море есть семь островов, где водятся лоси. Дальше лежит река Мезень, на ее берегу стоит Лампожня. [Потом] – река Цильма. Там на поверхность выходят пласты серебряной руды.

Дальше лежит Пустозерск. Там собираются самоеды и русские, чтобы торговать. За самоедских соболей русские продают сукно, горшки, сало, масло, кольчуги и овсяную муку. Сюда приезжают русские купцы.

Там власть великого князя кончается, потому что русские не ходят по морю. У них нет кораблей, и они не используют море: ни Белое, ни Балтийское, ни Каспийское, ни Черное. Хотя земля великого князя простирается до всех этих четырех морей[52].

Если кто-то хочет проникнуть вглубь, ему надобно воспользоваться рекой Онегой. Перед устьем этой реки есть остров, под названием Кий, который со всех сторон омывается морем. Онега – это залив и река. Первая деревня, которая стоит на этой реке, называется по-русски Пречистое. Вверх по течению от этой деревни по обоим берегам до Турчасова живут торговые люди и крестьяне.

Турчасов – большой неукрепленный город. Всю соль, которую вываривают из моря, привозят сюда и взвешивают. Потом эту соль отправляют вверх по Онеге в Каргополь.

Каргополь – неукрепленный город, не имеющий стен, – лежит у стоячего озера под названием Белое. За озером стоит город Белозерск. Его стены и укрепления сделаны из дерева. В этом же уезде есть монастырь, под названием Кириллов. В полумиле от него стоит женский монастырь, где живут княгини [жены] великого князя с его сыновьями. Говорят, что в этом городе и в монастыре хранится большая часть казны великого князя. В том уезде живут торговые люди и крестьяне.

От этого монастыря шестнадцать миль до Вологды. Этот город еще строится. [Нижняя] половина стены выстроена из камня, другая половина – из дерева. В городе есть каменный дворец, где лежат золотые деньги, драгоценности и соболя, потому как здесь склад соболей, которых везут от самоедов и из Сибири. Здесь же находятся примерно три сотни пушек, недавно отлитых в Москве. В этом уезде живут торговые люди и крестьяне. Во времена опричнины здесь денно и нощно стоял дозор в пять сотен стрельцов.

Итак, в эту страну можно добраться, во-первых, по морю из Испании, Франции, Германии, Гамбурга, Эмдена, Бремена, Голландии, Зеландии и Антверпена; потом по реке Онеге и [Северной] Двине. До этих четырех городов [Турчасов, Каргополь, Белозерск и Вологда] можно дойти по воде и по суше.

Можно и дальше идти до Москвы по воде: от Белозерска по реке Шексне, которая течет из стоячего озера Белое до большой реки Волги. Вдоль реки Шексны нет ни городов, ни крепостей, но на ней устроены плотины из бревен, чтобы ловить осетра, идущего с Каспия вверх, в стоячее озеро Белое. Всех этих осетров съедают при дворе великого князя. В том месте, где Шексна впадает в Волгу, стоит неукрепленное селение Устье, а дальше вверх по Волге большой город под названием Холопий [Борисоглебская слобода], где круглый год бывала ярмарка. Здесь обычно встречались турецкие, персидские, армянские, бухарские, шемаханские, кизилбашинские, сибирские, ногайские, черкесские, немецкие и польские купцы. К этой ярмарке были приписаны торговые люди из семидесяти русских городов, которые обязаны были приезжать сюда каждый год[53]. Здесь великий князь ежегодно собирал большие пошлины. Нынче город совершенно опустел. Отсюда можно дойти по воде до Углича. Этот город в полном запустении. Дальше за ним лежит город Дмитров. Этот город тоже обезлюдел. До него можно дойти по воде. От него до Москвы остается еще двенадцать миль.

По суше путь от этих четырех городов таков: от Вологды до Ростова. Ростов – неукрепленный город, где есть монастырь. Когда крымский хан сжег Москву, великий князь укрылся в этом монастыре, потому что здешние монахи нашли в записях, что ни один враг-язычник, не верующий в Христа, не войдет в это место. Потом идет Ярославль. Ярославль – город с деревянным кремлем, но там нет артиллерийских орудий. За ним следует Переяславль-Залесский. Этот город и его кремль в полном запустении. Далее идет Александрова слобода. Построена эта слобода так: стены сложены из бревен, скрепленных одно с другим и засыпанных землей. Чтобы предотвратить пожар, снаружи от бревен выстроена кирпичная стена, доходящая до самых бойниц. Здесь хранится много денег и добра, которые великий князь награбил в Твери, Торжке, Великом Новгороде и Пскове. Дальше стоит монастырь под названием Троицкий – самый богатый монастырь в стране. За ним лежит город Москва. В наши дни она построена так: ворота, как и цитадель, выстроены из бревен. Вокруг и снаружи бревен лежит дерн и земля. Между воротами стоит стена в восемнадцать футов толщиной. Рва снаружи стен нет. Все, кто живет в этом городе, торговцы, и выписаны сюда из других городов, самые богатые из них – против своей воли. Их обязали на свои деньги построить здесь дома и дворы. Река [Москва] течет на восток и впадает в Оку. Ока впадает в Волгу, а Волга в Каспий. Все немецкие солдаты, которых великий князь использовал против крымского хана, живут на другой стороне Яузы, на Болвановке.

На юге лежит сожженный женский монастырь. Все охотники и конюхи живут на западе. Все немецкие и русские стрельцы живут на севере. Большинство немецких торговцев, которых вывезли из Ливонии, живут в городе на маленькой речке Неглинная, игравшей роль границы между опричниной и земщиной.

Для того чтобы победить, занять и удержать эту страну, понадобится две сотни хорошо снаряженных кораблей, две сотни артиллерийских орудий или железных мортир и 100 тысяч человек. Не потому, что столько нужно, чтобы победить врага, а для того, чтобы занять и удержать страну[54].

Для такого богоугодного дела король Дании, несомненно, одолжит вашему императорскому величеству сотню хорошо снаряженных кораблей, вместе с боеприпасами. Причина в том, что великий князь отобрал у него несколько фортов и намерен захватить всю Норвегию, как только заключит мир с Польшей. Кроме того, великий князь самым нехристианским образом сговорился с его братом герцогом Магнусом.

Другую сотню кораблей охотно одолжат вашему императорскому величеству ганзейские[55]и приморские города. Еще сотню кораблей на один рейс ваше императорское величество может попросить у принца Оранского. А можно взять эту сотню кораблей у Испании или Франции. Несколько кораблей на один рейс может дать вашему императорскому величеству Гамбург. Город Бремен тоже может что-нибудь сделать для этого [предприятия], как и город Любек[56].

На дорожные расходы, иными словами, в качестве начальной суммы потребуется 100 тысяч талеров. Войско должно быть снаряжено так, чтобы солдаты, добравшись до этой страны, смогли пересесть в седло[57]. Это должны быть воины, которым нечего терять, ни дома, ни двора, а такие в христианском мире определенно в достатке. На задворках христианского мира [auf der garte gahn] я видел их столько, что хватит для завоевания не одной страны. Если бы у великого князя в его стране было столько голодранцев, сколько болтается по задворкам христианского мира, воруя и кончая жизнь на виселице, он смог бы завоевать и подчинить себе все окружающие земли, которые нынче стоят пустыми и не имеют государя.

Понадобится также несколько тяжелых орудий, чтобы разбивать ворота этих деревянных городов. Необходимы еще мортиры, чтобы при надобности поджигать деревянные города и монастыри.

Шкиперы и лоцманы найдутся в Голландии и Зеландиии, в Гамбурге и Антверпене. Есть шкиперы и лоцманы в голландском Бриле, равно как и в Дордрехте. В Схидаме живет шкипер по имени Якоб Хейне, который несколько лет плавал к этим берегам. Шкипер Йохан Якоб, долгое время ходивший к этим местам, живет в Антверпене. В Гамбурге есть человек по имени Симон ван Салинген; он давно знает эти места и хорошо знаком с Онегой и побережьем, которые [я] описал. Северин и Михаэль Фальк живут в Норвегии, в Бергене. Они могут пойти на кораблях, которые датский король одолжит вашему императорскому величеству на один рейс. По моему разумению, Гамбург, возможно, мог бы одолжить вашему императорскому величеству сотню кораблей, чтобы получить право плавать в эту землю, потому что король Дании больше не разрешает людям из Гамбурга ходить в норвежский Берген и в Исландию.

Вашему императорскому величеству надлежит выбрать одного из братьев вашего императорского величества, чтобы он завоевал эту страну и управлял ею. Поначалу, пока не захватит страну, он не должен быть суров и должен охотно говорить и с богатыми, и с бедными и охотно давать им аудиенции. Еще нужно, чтобы в войске было не менее сотни капелланов. Они будут нести войску правдивое слово Божье в укреплениях и городах, которые будут укрепляться. Их наверняка можно найти в университетах.

Все это должно организовать за один год, чтобы, когда придет время, каждый был готов отплыть из Германии, из Гамбурга, Бремена или Эмдена.

[Трогаться следует] 1 апреля и плыть до реки и залива Кола в Лапландии. Кола укреплена самой природой, поскольку лежит между двух рек. Одна течет из озера Ильмень. Другая – из Нотозера и впадает в Белое море[58]здесь, в Коле. Колу можно занять и укрепить восемью сотнями человек: половина моряков, половина стрелков. Потом нужно пять сотен человек, чтобы занять и укрепить остров Кильдин. Половину должны составлять моряки. Таким способом можно будет охранять и защищать всю Лапландию на расстоянии сотни миль и даже больше, как вглубь суши, так и по побережью. Потом силами в пятьсот человек, из которых половина моряки, можно занять Соловецкий монастырь.

Тех, кто будет сопротивляться и попадет в плен, следует отправить в христианскую землю на тех же кораблях. Их должно заковать в кандалы и держать в заключении в крепостях и городах. Или, заковав ноги в кандалы, залитые свинцом, использовать для работы, пока не будет взята вся страна, за то, что они продают наших пленных туркам. Что с ними надо сделать потом, будет указано ниже.

Здесь можно устроить склады. Далее Холмогоры. Этот неукрепленный город на побережье надобно укрепить и разместить там гарнизон из восьмисот человек. [Чтобы добраться до этого города] англичане плывут до устья реки [Северная] Двина. Потом отрядов в тысячу человек надо занять и укрепить Кий – остров в устье Онеги, или Пречистое – деревню на Онеге, что в миле вглубь от побережья. На всем побережье половину гарнизона должны составлять моряки.

Взяв все это, можно будет удерживать более трехсот миль дорог, суши и побережья. На этом побережье следует устроить интендантство, чтобы на кораблях возить в страну и изнутри страны все товары, которые нужны на Руси, а также отправлять все необходимое командующему в Каргополь, [что стоит] на очень высоком месте. Еще это даст возможность ежегодно привозить из христианских земель подкрепление. Великий князь не может получить подкрепление иначе, чем призвав на военную службу крестьян, но они не вооружены, как крестьяне в христианском мире, и ничего не понимают о войне.

Потом необходимо идти вперед на кораблях, лодках или, как вариант, по суше. Дальше находится остров, лежащий на реке Онеге вблизи водопада. Сюда, в пресную воду, приходит из моря лосось. Этот остров нужно укрепить и посадить там гарнизон, состоящий наполовину из конницы, наполовину из пехоты. Убивать следует только тех, у кого в руках оружие. В этих местах никогда прежде не бывало войны. Здесь живут только крестьяне и торговые люди. Ни у кого из них нет оружия. Он [этот остров] лежит в трехстах милях от царского двора в Москве.

На десять-двадцать миль вокруг каждого форта нужно переписать крестьян и купцов, чтобы они могли платить солдатам и снабжать их всем необходимым. Помимо всего прочего капитаны должны следить, чтобы войска снабжали форты всем, что нужно: зерном, солью, мясом и рыбой. Самое главное – забрать у русских самых лучших лошадей, а все их барки, лодки и мелкие суда собрать вместе в фортах, чтобы все это было под защитой артиллерии.

Потом надо прийти в Турчасов, где взвешивают всю соль, которую вываривают из моря. Этот неукрепленный город или селение нужно укрепить и оставить там гарнизон из тысячи человек.

Дальше идет неукрепленный город Каргополь, который стоит на высоком месте. На корабле можно доставить все до устья реки Онеги. По реке Онеге можно доставить до города Каргополя артиллерийские орудия и все, что нужно для войны. В мирное время русские обычно плавают из Каргополя вниз по реке в Норвегию, или Данию, а оттуда обратно вверх по течению в Каргополь. В этом городе тоже нужно устроить интендантство, чтобы отправлять товары на побережье и получать все, что необходимо командующему для ведения войны. Этот неукрепленный город следует укрепить и оставить там гарнизон из трех тысяч человек. В этом случае появление врага не будет представлять никакой опасности.

Потом следует идти к Вологде, где хранится казна. Если ее не удастся взять быстро, то нужно третью часть войска оставить под стенами города. Они смогут взять город, встать в нем гарнизоном и защитить все, что укреплено и где стоят гарнизоны, чтобы русские с тыла или с побережья не могли отвоевать ни одного форта, а также закрыть проход вглубь страны и из нее. Что же касается казны, хранящейся в каменном кремле, то можно издать такой указ, чтобы из нее ничего не крали.

Доступ в монастыри и церкви должен быть закрыт. Города и деревни следует отдать войску на разграбление.

И взять город Белозерск, а с ним Кириллов монастырь и женский монастырь, поскольку там живут княгини [жены] великого князя и его сыновья. В Белозерске тоже надо поставить гарнизон из тысячи человек, половину из которых всегда должна составлять пехота, а другую половину – конница.

Устье – поселение, которое стоит там, где Шексна впадает в Волгу. Его тоже надо укрепить, потому что здесь сходятся вместе три реки. Так можно будет не давать никому плыть вверх или вниз по Волге. Оставить здесь следует две тысячи человек. Потом надо идти вперед и захватить Александрову слободу, оставив там две тысячи человек. Потом захватить Троицкий монастырь и поставить там гарнизон из тысячи человек, половина из коих конница.

Если подойдет враг, построиться боевым порядком. Следует посмотреть, нельзя ли поговорить с русскими или послать к ним пленника с предложением о переговорах. [Русским] следует объяснить, что великий князь страшный тиран. Наш командующий должен держаться любезно и поговорить с ними, предлагая каждому [из знатных] послать за документами на их поместья. Если они добровольно сдадутся, то он – командующий – подпишет документ в их присутствии и после будет их охранять. Когда русские увидят, что стоят перед лицом затяжной войны, что их могут защитить от великого князя и что командующий добр и приветлив, они не станут отвергать это [предложение], но сами захотят заключить его.

Из этих записок ваше императорское величество может видеть, в какой страшной нужде пребывает Русь в нынешнее время. Великий князь проявил себя таким грозным и ужасным тираном, что ни духовные, ни миряне не благоволят ему, а государи всех соседних стран ему враги, как нехристи, так и христиане. Невозможно описать все, что здесь происходит. И все же невозможно […], потому каждый должен делать то, что может. Я знаю наверняка, что никакого большого кровопролития не потребуется. Армия великого князя больше не может дать ни одного сражения в открытом поле.

После [Троицкого монастыря] следует взять Волоколамск, где поставить гарнизон из тысячи человек. Он стоит в пятнадцати милях от Москвы. Волоколамск – заброшенный неукрепленный город. Там есть каменная церковь, где можно сложить запасы еды и снаряжения. В миле отсюда стоит Осипов монастырь, богатый и деньгами, и всяческим добром. Его можно разорить, забрав деньги и добро в крепость. Потом идет Звенигород, который нужно занять. После завоевания Казани он был отдан в кормление казанскому хану Шиг-Алею[59]. В этом городе с кремлем нет укреплений, и его надо занять отрядом из двух тысяч человек. Этот город стоит в восьми милях от Москвы. Еще нужно взять маленький городок Коломна. Там следует оставить гарнизон из пятнадцати сотен воинов. Потом идет сожженный женский монастырь в полумиле от Москвы, который стоит занять отрядом в пятнадцать сотен человек. Дальше, в миле на восток от Москвы, лежит сожженный летний дворец великого князя в Коломенском. Там тоже надо оставить гарнизон из пятнадцати сотен человек. Потом Болвановка, где живут немецкие солдаты. Ее можно укрепить и посадить там двухтысячный гарнизон. Потом надо укрепить место, где живут немецкие и русские стрельцы, и разместить там пятнадцать сотен человек. Эти селения находятся в четверти мили от Москвы. В этих местах можно встать лагерем, одновременно укрепив их и посадив там гарнизон. Тогда никто не сможет ни войти, ни выйти из Москвы, и город можно будет взять без единого выстрела.

Я не думаю, что укрепления должны быть слишком мощными. Когда русские увидят, что армия не уходит ни зимой, ни летом, они поймут, что их смогут защитить от великого князя.

Великий князь быстро уйдет из города. Теперь очевидно, что у него нет в стране ни одного хорошо защищенного города. Все они мне хорошо знакомы. У большинства монастырей, [особенно] у самых богатых, есть каменные стены, а города и крепости в этой стране построены из бревен, засыпанных землей. В центре все города и крепости заброшены и безлюдны. Великий князь печется только о Казани, Астрахани и городах и крепостях на границе с Польшей, Ливонией и Швецией. И совсем не заботится о местах, которые я перечислил. Ни один человек из нашей земли, побывавший в Москве и посетивший великого князя, не видел и не слышал о местах, которые я описал.

Когда великий князь отступит из города, его надо взять в кольцо. Если русские увидят, что [война] ведется только против великого князя, будет легко получить их поддержку. Всех воевод, верных великому князю, должно перебить.

Когда великий князь будет пойман, его казна должна быть отправлена в Священную Римскую империю к вашему императорскому величеству Рудольфу и помещена в его сокровищницу. Она хранит чистое золото, год за годом приумножаемое прежними великими князьями, а также короны, скипетры, одеяния и другие несметные сокровища, которые собирались почившими великими князьями, и те, которые всеми правдами и неправдами скопил нынешний великий князь. Серебряные деньги, артиллерийские орудия и все, что потребно на войне, можно оставить в стране.

Потом великого князя и его сыновей следует связать и пленниками провезти по их собственной стране в христианские земли. Когда великого князя привезут на границу с христианской землей, его надо встретить несколькими тысячами всадников, а потом вместе с сыновьями отвезти высоко в горы, откуда берет свое начало Рейн или Эльба. Сюда же надо привести из его страны всех русских пленников и убить их в присутствии [великого князя] и двух его сыновей, так чтобы он и его сыновья видели все собственными глазами. Тела надо связать за лодыжки и нацепить на бревна по тридцать, сорок или даже пятьдесят тел – сколько выдержит бревно, чтобы не пойти ко дну. Бревна с телами надлежит бросить в воду и пустить вниз по течению, чтобы великий князь увидел, что никто не может полагаться на его силу и что все его молитвы и службы один грех, потому что великий князь молится Богу через святого Николая и других умерших святых. А тем из нас, кто называет себя христианами, это тоже станет наукой, дабы они укрепились в своей вере в Бога Отца и Сына и Святой крест, чтобы полагались и надеялись только на сына всемогущего Господа Иисуса Христа, а через него на Господа и Святой крест, чтобы в него одного верили и ему одному молились. Великому же князю и его сыновьям надлежит пожаловать графство в каком-нибудь подходящем месте христианской земли. После того как они увидят все это зрелище, их следует увезти в их графство и держать там под стражей, но так, чтобы в своем графстве они могли [свободно] находиться, гулять и ездить верхом. К ним надобно приставить двух или трех проповедников, чтобы они каждый день учили их правильному слову Божьему. Возможно, следует перевести русские церковные книги и сличить их с нашими. Тогда он поймет, что наши книги истинны. Потому как, завоевав Ливонию, он заявляет, что служит Богу правильно, тогда как наша служба неистинна.

На Руси ни митрополит, ни епископы, ни монахи, ни попы, ни князья, ни бояре, ни приказные, ни подьячие не учат латынь, еврейский или греческий языки. Они используют только свой язык и никаких других не знают. Зато даже самый простой крестьянин так поднаторел в плутовстве, что ведет себя хитрей и осмотрительней, чем наши ученые доктора, изу чившие право. Когда наш ученый доктор приезжает в Москву, он должен учиться заново с самого начала.

Как только эта земля будет взята, Польша станет принадлежать Священной Римской империи. Завоевав всю Русскую землю, ее можно поделить на две или три части, как угодно, потому что страна эта велика – шесть тысяч миль в длину и ширину. Это станет понятно, если проехать от Колы в Лапландии до Астрахани на Каспийском море. Путь от Полоцка, или Озерища в Польше до Пустозерска, где самоеды встречаются с русскими, чтобы купить сало и овес, покажет то же самое.

Чтобы этой землей можно было хорошо управлять, нужно немедля раздать солдатам поместья в этой земле: каждому соразмерно его службе. Но так, чтобы они время от времени возвращались на службу [если потребуется]. Правитель должен обеспечить, чтобы и нашим людям несли слово Божие. В каждой деревне рядом с русской церковью – обычно они маленькие и построены из дерева – нужно построить какую-никакую нашу церковь, каменную или деревянную. Тогда наши церкви останутся стоять, а русские со временем запустеют. По моим подсчетам, на Руси есть не менее 10 тысяч пустующих церквей, где не совершаются русские службы. Несколько тысяч уже развалились.

Правитель должен позаботиться, чтобы найти людей и заново заселить Рязанскую землю, потому что эта земля – ворота на Русь и на Москву. Я никогда не видел земли красивей, чем Рязань. Если крестьянин посадит там три или четыре бушеля пшеницы, он собьется с ног, собирая урожай, настолько плодородна эта земля. Весь навоз свозят к реке с тем, чтобы во время таяния снега и подъема воды его смыло прочь. На этой земле растет очень много липы, потому здесь в изобилии пчелы и мед. В общем, эта земля хороша по всем статьям. Большинство сельских дворов стоят пустыми. Иные сожжены. Тот, кто правит на Руси, может забрать окрестные земли, где нет хозяина, и заселить их.

Нужно устроить так, чтобы с завоеванных земель ежегодно собирали определенную сумму денег, которые отправлялись бы императору Священной Римской империи Рудольфу. Короли Швеции и Дании должны ежегодно платить установленную сумму императору Священной Римской империи Рудольфу, равно как и королева Англии и Шотландии. Причина такова: Русь лежит на северо-восток от Англии, а Испания лежит южнее [Англии]. Если королева не станет этого делать, она не сможет подойти ни к Руси, ни к Испании и не будет иметь от них никакой пользы.

Когда Русь и окружающие ее земли, где нет правителя, будут захвачены, мы окажемся у границ персидского шаха. Только тогда турецкий султан увидит, как всемогущий Господь сражается за тех, кто твердо верит в Его сына и всем сердцем отдается на милость Божию.

Затем через окрестные страны можно дойти и до Америки и [проникнуть] туда.

Тогда при поддержке персидского шаха можно будет очень легко справиться с турецким султаном.

Автобиография фон Штадена

Вследующей части и описании рассказано, как я, Генрих фон Штаден, приехал в Ливонию, а оттуда в Московию, где состоял при великом князе, и как милостивый Бог спас меня от рук и власти этих нехристей и вернул назад в Германию.

Я, Генрих фон Штаден, сын бюргера, родился в городе Ахлене, входящем в Мюнстерскую епархию и расположенном в миле от Беккума, в трех милях от Мюнстера, в одной миле от Хамма и в двух милях от Варендорфа[60]. Мои многочисленные родственники фон Штадены проживают в городе Ахлене и других соседних городах.

Мой отец был простым, добрым, благочестивым и добропорядочным человеком, которого звали Старый Вальтер, потому что Молодым Вальтером звался мой кузен Вальтер фон Штаден. Ныне этот последний стал бургомистром Ахлена. Мой отец мирно отошел к всемогущему Господу со счастливым лицом и улыбкой на устах. Имя моей матери Катарина Оффенбах. Она умерла во время чумы. Жили они в первом доме направо, если входить в город через восточные ворота. Там три дома выстроены, как один. Там мои покойные родители и жили, как подобает благочестивой христианской супружеской паре. Сейчас в том доме живет моя сестра со своим мужем, дворянином по имени Иоганн фон Гален. Мой брат герр Бернардус фон Штаден несет пасторское служение в Унтропе и является викарием в Ахлене.

Когда я, достаточно долго проучившись в Ахлене, стал помышлять о том, чтобы стать священником, случилось неожиданное несчастье: в школе меня обвинили в том, что я ударил одного из студентов в руку шилом. В результате наши родители подали друг на друга в суд.

Тем временем из Ливонии приехал мой кузен Стефан Говенер, проживавший в Риге. Он сказал мне: «Брат, поехали со мной в Ливонию. Там тебя никто не тронет».

Когда мы выезжали из городских ворот [по пути в Ливонию], с нами был мой шурин Франц Баурман – член городского совета. Он взял терновую ветвь и сказал: «Я должен стереть следы, чтобы Генрих фон Штаден не скоро нашел дорогу назад».

В Любеке я остановился в доме моего кузена Ганса Говенера. Он отправил меня работать с тачкой на городских стенах, где я должен был возить землю. Каждый вечер мне полагалось приносить свои рабочие марки [моему кузену], чтобы, когда он потребует оплаты, ничего не пропало.

Группа дворян Ивана IV

Шесть недель спустя я со своим кузеном отплыл в Ригу в Ливонии. Там я поступил на службу к Филипу Гландольфу – члену городского совета и очень суровому человеку. Мне снова пришлось работать на городских стенах. Это была ужасно тяжелая работа, потому что великий князь наступал и стены надо было строить быстро [1560]. Потом человек, раздававший рабочие марки, заболел, и мне доверили его работу. Я стал оставлять себе столько рабочих марок, что мне больше не приходилось работать на стенах. Я просто ходил по стене туда-сюда и смотрел за всем. Так я узнал, как надо насыпать и строить стену. Мой кузен Стефан Говенер сказал мне: «Никогда из тебя ничего не выйдет». Поэтому я сбежал и пришел в город Вольмар [Валмиера].

Здесь я нашел работу у управляющего имением Генриха Мюллера, и мне пришлось освоить работу на ливонской ферме. Меня часто наказывали розгами, поэтому я сбежал и отправился в поместье Вольгартен.

Хозяйка спросила меня: «Умеешь ли ты читать и писать?» – «Я умею читать и писать на латыни и на немецком», – ответил я. Ее управляющий Георг Юнге был обманщиком, поэтому она сказала мне: «Я доверю тебе все свои поместья. Мои приказчики все тебе покажут. Будь со мной честен, и я о тебе позабочусь». – «Но мне всего семнадцать-восемнадцать лет», – ответил я. Так я стал управляющим в поместье Вольгартен и в поместьях Паткуль, Меллепен и Удрен. Дворянин Иоганн Бокхорст [хозяин поместий] – богатейший человек в стране – умер.

Слава богу, я хорошо знал тот негерманский [латышский] язык и до сих пор его знаю. На этой вдове женился Георг фон Гохрозен, который забрал ее и увез в Гохрозен. Потом приехал кузен Иоганна Болхорста, он и унаследовал поместья.

Я отправился дальше, стал торговцем и приехал в крепость Каркус, где командовал Георг Вольстдорф. В то время Каркус, Гельмет, Эрмес, Трикатен, Руйен и Бартнек принадлежали герцогу Иоанну Финляндскому, нынешнему королю Швеции. Потом в Каркус приехали солдаты с подложными бумагами и выгнали Георга Вольстдорфа. В то самое время я лишился всего своего достояния и уехал в Гельмет.

Там граф Йоганн фон Арц держал свой двор. Он был назначен герцогом управлять этими шестью крепостями. Однако он тайком сговорился с великим князем и потом был арестован и отправлен в Ригу, где его разрывали раскаленными клещами и казнили.

Тогда я, взяв одну лишь лошадь, уехал к князю Александру Полубенскому, командовавшему в Вольмаре. Он с польскими солдатами постоянно совершал набеги на епископат Дерпта, и мы частенько захватывали русских бояр с деньгами и добром. Добыча делилась неровно, поэтому я не захотел отдавать то, что захватил. Тогда меня привезли в город, бросили в тюрьму и угрожали повесить.

Дабы быть кратким, скажу, что, достаточно повидав ливонское правление, которое и погубило Ливонию, и поняв, с какой хитростью и коварством великий князь захватывает эту страну, я сбежал и пришел на границу. Здесь мне тоже угрожала виселица, потому что всех, кто хотел перейти к великому князю и попадался на границе, убивали вместе с их семьями. Также вешали и тех, кто хотел уйти к великому князю из Ливонии, если они попадались. Теперь и знатные люди из Ливонии уходили в Московию и служили великому князю.

На границе я сунул перо под ленту на шляпе и лист бумаги с чернильницей под рубаху, чтобы суметь написать прошение, если меня поймают. Когда перешел границу у Эмбаха [река Эма], я отправился в ближайшую деревню и написал Иоахиму Шрётеру в Дерпт[61]. Он должен был кое-что разузнать у воеводы великого князя. Я был готов служить великому князю, если он будет мне платить, иначе я бы пошел в Швецию, и хотел получить скорый ответ. Воевода послал ко мне боярина Аталыка Квашнина с восемью всадниками. Тот принял меня приветливо и сказал: «Ты получишь от великого князя все, о чем просишь».

Когда я пришел к воеводе князю Михаилу Морозову в дерптский замок, он принял меня дружелюбно и сказал: «Если ты хочешь служить великому князю, мы дадим тебе поместья от его имени. Ты же знаешь дела в Ливонии и ее язык». – «Нет, – ответил я, – хочу видеть великого князя». Тогда он спросил меня: «Где сейчас польский король?» – «Я никогда не был в Польше», – отвечал я.

Боярин с почтовой лошадью ждал наготове. Я поехал из Дерпта в Москву, шесть дней кряду покрывая на почтовых лошадях по двести миль ежедневно.

Меня отвели в Посольскую канцелярию, и приказный Андрей Васильевич стал выспрашивать у меня разные сведения. Все это тут же записывали, чтобы передать великому князю. Очень скоро мне выдали записку – память. По ней я мог каждый день требовать и получать на почтовой станции четверть с половиною – иначе бадью – медовухи и содержание в четыре деньги. Тогда же мне дали в подарок шелковый кафтан, ткани на платье и монету.

Потом в Москву приехал великий князь, и меня подвели к нему, когда он шел из церкви во дворец. Великий князь улыбнулся и сказал: «Хлеба есть», и с этими словами он пригласил меня отобедать. Потом в Земельной канцелярии мне дали записку – память. Я получил поместье Тесьмино со всеми его деревнями. Оно принадлежало Андрею Холопову, казначею князя Владимира. На дочери князя Владимира женился герцог Магнус.

С самого начала я оказался на самом верху. Великий князь знал меня, а я знал его. Я начал учение. Русский язык я знал уже достаточно хорошо.

Среди опричников великого князя нас, немцев, было только четверо: двое ливонских дворян: Иоганн Таубе и Элерт Крузе[62], я – Генрих фон Штаден, и Каспар Элверфельд, который был должностным лицом в немецком Петерсхагене и доктором права. Сердца двух ливонских дворян всегда тосковали о Польском королевстве. В конце концов им, вместе со всем своим имуществом, женами и детьми, удалось перебраться к королю Сигизмунду-Августу. Король пожаловал Иоганну Таубе подворье в Ливонии, а Элерт Крузе получил Трейден на реке Аа[63]. Оба лишились своих владений из-за гордости, но нынешний король Штефан снова дал им поместья, хотя ни один из них никогда не видел побережье Каргополь-Шексна, которые я описал. Иоганну Таубе дали несколько тысяч акров в Литве, недалеко от города Ковно, а Элерт Крузе получил столько же на границе с Пруссией, но им никогда не приходил в голову описанный мною план.

Мы с Каспаром Элверфельдом смотрели в сторону Римской империи. Элверфельд стал опричником великого князя еще до моего приезда. Когда он увидел, что я жил в земщине и заработал много денег, держа кабак, решил отобрать мои деньги следующим образом. Взял сундук или ящик и вырезал в дне дыру. Потом положил в него одежду и другие вещи и поставил в сани. В сани запряг нескольких лошадей и отправил их с двумя своими слугами к моему дому. Они напились в моем кабаке. Он же отправился верхом в судебный двор и подал судье жалобу, заявляя, что его слуги сбежали, украв у него несколько тысяч талеров. Теперь он якобы знает, где его слуги, и хочет, чтобы ему дали подьячих и свидетелей, и он смог бы вернуть деньги по справедливости. На Руси все люди получают большое удовольствие от подобных штук. Когда он приехал ко мне в какой-то очень странной одежде, свидетели и подьячие тут же нашли и слуг, и лошадей, и сани. Все они обрадовались, но Элверфельд предпочел держаться высокомерно. С напускной досадой он поднялся по лестнице, полагая, что я наверху. Мой слуга Альбрехт встретил его с дубиной, намереваясь ударить по голове, но он сказал: «Я Каспар Элверфельд». Услышав это, слуга не стал [бить его]. Тогда подьячие схватили и связали моего слугу и повезли его в суд вместе со слугами [Элверфельда], санями и лошадьми. Сундук завязали со всем, что в нем было, и подьячие тоже забрали его в суд, вместе со слугами [Элверфельда]. Там он стал жаловаться: «Сударь, это мои слуги. Они украли у меня две тысячи рублей и отвезли в дом этого человека, где я и нашел их в присутствии свидетелей. Верни мне мои деньги!» – «У меня нет твоих денег», – ответил [Альбрехт]. «Твой хозяин держит кабак, где убивают людей», – заявил [Элверфельд]. «Дозвольте мне, – отвечал Альбрехт, – сейчас, как есть, отвести вас в дом [Элверфельда]. Там я покажу вам, что в подвале или в подполе лежат мертвые тела». Тогда [Элверфельд] оробел, а судейские обрадовались. Узнав об этом, я ничуть не испугался, потому как знал, что [Альбрехт] выиграет. Я быстро вскочил на лошадь и сам приехал в суд. Там я встал и сказал: «Вот он я. Отпустите моего слугу!» [Элверфельд] злобно посмотрел на меня, но я повел себя дружелюбно. «Договоритесь между собой», – предложили нам судейские. «Я это устрою», – пообещал я. На том мой слуга был оправдан, и его отпустили.

Я поехал с [Элверфельдом] к нему домой, где сделал ему предложение. Мне было очень хорошо известно, что я все проиграю, потому что живу в земщине, ведь каждый, кто служил великому князю в опричнине, давал клятву не говорить ни с кем из земщины. Часто случалось, что если двоих таких ловили, то убивали обоих независимо от того, какое положение они занимали, высокое или низкое. И это справедливо, раз они клялись своему господину Богом и крестом; в таких случаях карает не господин, а Бог. Я сказал: «Любезный господин и соплеменник, прошу тебя, возьми у меня, сколько пожелаешь, и останься моим господином и соплеменником». – «Сколько ты хочешь дать мне?» – спросил он. «Двести рублей», – ответил я. Он остался доволен. Тогда я сказал, что сейчас у меня нет денег. «Напиши мне расписку, – ответил он, – и я дам тебе год, чтобы ты заплатил». Я написал расписку и отдал ему с приветливым видом.

Мы поехали назад в суд. Там мы поблагодарили судейских, и он сказал: «Мне заплатили». Я уплатил судебные издержки, сколько положено, и Элверфельд отправился к себе домой, а я к себе. Он был счастлив, да и я не грустил. Он думал, что получит от меня деньги, а я думал, как бы его задушить.

Потом в Москву приехал герцог Магнус. В то время при нем был Иоганн Таубе. Эти двое[64] тоже были врагами, потому что Иоганн Таубе говорил великому князю, что он [Таубе] хочет захватить Ливонию миром. [Элверфельд] настаивал, что это невозможно, и что ее надо взять силой.

Иоганн Таубе и Элерт Крузе пользовались благоволением великого князя, [Элверфельд], напротив, оказался в опале. Теперь он сделал мне выгодное предложение, любезно попросив меня устроить ему встречу с Иоганном Таубе в каком-нибудь укромном месте. Я убедил Иоганна Таубе прийти в мой дом в опричнине. Там они встретились и снова стали друзьями.

Тогда-то он и отдал мне расписку. Теперь вокруг меня было много преданных мне людей, и [Элверфельд] своими глазами увидел, как много важных дел я делаю для великого князя. Тогда я сказал ему громким голосом: «Каспар Элверфельд! Я хотел было убить тебя как-нибудь на площади у твоего дома возле Судного двора, когда ты темной ночью возвращаешься с опричного двора, за то, что ты так не по-христиански обошелся со мной». Этими словами я поразил этого дородного богатого человека, знатока права, в самое сердце, да так сильно, что он совсем пал духом и не смог вымолвить ни слова. Потрясенный, он встал и с великим позором пошел в тюрьму.

Позже я навестил его в тюрьме. Он предложил мне взять все, что у него есть, и распорядиться этим, как я пожелаю. Он также уполномочил меня и ныне покойного Адриана Кальба поехать на Английское подворье и истребовать его сундуки, которые он, опасаясь пожара, отправил в Холмогоры, чтобы там их схоронили в подвале. Когда я поехал туда, мне не препятствовали, и все было отправлено в дом Адриана Кальба. Но я не нашел его докторских бумаг. Все сундуки и ящики были грубо заколочены. Мы с Адрианом Кальбом вскрыли их и осмотрели все, что там было. Потом привезли все к нему, и он увидел, что все его добро в целости и сохранности. Тогда он сказал: «Мой дорогой земляк, идите и продайте все, а сколько пожелаете, отдайте на мое содержание в тюрьме». Я отказался это сделать.

Во время чумы, когда великий князь увидел, что герцог Магнус и Иоганн Таубе не желают ничего добиваться силой, он отправил боярина на почтовых лошадях в Москву, чтобы увезти Каспара Элверфельда в какое-нибудь место, не затронутое чумой. Но тем временем Господь наслал на него чуму, и он умер и был зарыт во дворе. Тогда я испросил у одного из начальственных бояр в опричнине разрешение выкопать тело, чтобы похоронить его в каменном склепе, который покойный построил загодя. Склеп стоял за городом, в пригороде, где хоронили всех христиан – и немцев, и других. Петер Зеузе ответил: «Когда чума закончится, это можно будет сделать».

Великий князь дал мне письмо, где говорилось, что меня и моих крестьян освобождают от судебных исков, поданных русскими, кроме тех, что поданы на Рождество и в День святых Петра и Павла. Но даже тогда [русские] опасались бы это сделать.

Большую часть времени я жил в Москве. Каждый день бывал при дворе и виделся с великим князем. Однако я отказался от предложения Осипа Ильина состоять при великом князе постоянно. В то время я был молод и не знал Германии. Если бы дворянин задал вопрос моему слуге и получил неверный ответ, можно себе представить, как рассердился бы дворянин и какой позор был бы слуге. Те, кто был близок к великому князю, обжигались, а те, кто был далек, замерзали.

Время было такое, что я не имел возможности писать что-то еще[65].

Когда великий князь взял Старицу в опричнину [в конце 1569 года], он поставил меня в один ряд с князьями и служилыми людьми четвертой степени. К моим владениям добавились имения, которыми прежде владели князья Меньшик и Рудок Оболенские, со всеми их вотчинами и поместьями. Вотчину составляли деревни Красное и Новое, а шесть деревень были поместьями. Кроме того, я имел годовое жалованье в соответствии с числом моих поместий. Великий князь дал мне дом в Москве. Прежде там жил священник. Его взяли в плен в Полоцке и отправили в город Владимир. Этот дом был исключен из городских списков и выкрашен в белый цвет, поскольку освобождался от государевой службы.

Рядом с этим домом стоял еще один, где обитал немец Иоганн Зёге, бывший слугой покойного магистра [Ливонского ордена] Вильгельма Фюрстенберга. Я одолжил ему свое годовое содержание, и он на эти деньги купил дом рядом с моим. У него была жена, уроженка Дерпта, которую увели в Москву. Поскольку я не имел жены, эта женщина с хорошей выгодой для себя торговала вином в мое отсутствие, особенно когда я был с великим князем в разъездах. Не раз случалось, что иноземцам запрещали держать кабаки. Когда приказчики и люди с Земского двора приходили к этой женщине, опечатывали ее подвал и забирали всех, кто там пьянствовал, она говорила, что они должны пойти ко мне, и спрашивала, почему не идут в дом к соседу. Однако земские чины очень хорошо знали, что такое опричнина. Мой сосед и его жена тоже узнали это. Они продали мне свой дом и купили другой в городе, где можно было закрыться за воротами. А я сделал из двух домов один, и ко мне денно и нощно валили толпы со всей округи.

Во время чумы этот мой сосед умер, а его жена с женой Лоренсена – мастера брадобрея – решила уехать из Москвы в крытой повозке. Это было глупо, потому что все окрестные предместья подожгли по приказу крымского хана [1571]. Когда повозка подъехала к воротам, огонь уже разбушевался, и она сгорела вместе с лошадьми, драгоценностями, золотом и серебром, которые в ней были. После пожара от повозки ничего не осталось, только железные обломки. А ворота были заложены камнями.

На Лубянской улице, рядом с большой Сретенской улицей, прямо напротив моего дома, стоял еще один дом, выкрашенный белым. Там раньше жил поляк из Полоцка, но он переехал в другое место. Я получил этот дом от дворянина Семена Курцова, который служил у великого князя сокольничим. В мое время [когда я жил в Москве] великий князь не нарушал [неприкосновенности] чьего-либо жилища. Я отдал этот дом немцу по имени Ганс Купершмидт. Он говорил, что разбирается в гидравлических машинах. Но потом увидел, как много денег приносит содержание кабака, и решил, что мое дело лучше, чем его. Когда кто-нибудь шел ко мне с бочонком или кувшином, чтобы купить медовухи, пива или вина, он поджидал, сидя у своего окна, и махал им, приглашая к себе на двор. Так он мог получить от них больше, чем я, и это приносило мне большие убытки.

Я разобрал этот дом и перебрался на новое место вблизи речки Неглинной, где у меня имелось два пустых двора, соединенных в один, который еще не был обнесен забором. Здесь я начал торговать пивом, медовухой и вином. Простолюдины из опричнины подали на меня в суд за то, что я держу кабак. Главным боярином и судьей в Земском дворе был Григорий Грязной. Он сказал, что любит меня, как сына, и его любовь приносит деньги, кольца, жемчуг и все такое. Он проезжал мимо, проверяя пожарные решетки, увидел мой дом и сказал людям: «Этот дом принадлежит германцу; он иноземец и не имеет здесь родни. Если он не будет держать кабак, на что он сможет огородить свой двор? А забор должен дойти до пожарной решетки, если делать все, как надо».

В земщине у меня был еще один дом, который прежде принадлежал ливонскому дворянину Фромгольду Гану. Его сначала взяли в плен в Ливонии, но он получил свободу и перешел в русскую православную веру под именем Илия. Тогда он поселился в замке Гельмет в Ливонии, а потом приехал в Москву вместе со мной. Когда великий князь приказал дать нам поместья и казначей Иван Висковатый спросил его, не братья ли мы, он ответил: «Да». Потом было решено, что я получу на пятьдесят моргенов земли больше, чем он, потому что я старший брат. Тогда он ответил, что я сын бюргера, а он сын дворянина, и ему добавили земли, как мне. На том наше братство закончилось.

Дальше я поступил так. Подал прошение великому князю с просьбой дать мне дом, потому что мне надо было где-то жить. В тот же день мне назначили два пустующих дома. Из них я выбрал дом священника, о котором упоминал выше, и постепенно начал торговлю вином.

Тогда я постоянно состоял при главном боярине Иване Петровиче Челяднине и помогал одному поляку переводить с немецкого на русский книгу о травах, потому что [Челяднина] она заинтересовала, и он очень хотел ее иметь. Этот боярин пошел со мной в Земельную канцелярию и велел приказному Василию Степановичу дать мне поместье, о котором я просил, и оставался в канцелярии до тех пор, пока документ не был подписан.

В Москву то ли из Гаррии, то ли из Вирляндии[66] приехал дворянин по имени Эверт Бремен, который никак не мог продвинуться, потому что женился – исключительно в силу своего благородства – на женщине, высланной из Полоцка. Я отправил его в свое поместье управлять крестьянами согласно моим предписаниям, написанным по-немецки и по-русски. Однако он не стал им следовать, а управлял, как привык в Ливонии, и мое поместье пришло в упадок. Тогда я сказал вышеупомянутому Семену Курцову, почитателю таких птиц, как соколы и орлы: «Поедем, свезем этого малого в Военную канцелярию».

Все, что рассказал [Бремен], было тайком записано. Когда он только приехал, пошел не в ту канцелярию. Ему бы следовало пойти в Посольскую – что было бы верно, – потому что немецкими и татарскими делами занимаются там, а в Военной канцелярии ведут дела военные и польские. Этот Семен Купцов немедля получил записку – память – какую положено. Написана она была сообразно обстоятельствам. Во-первых, касаемо языка, leto значит anno по-русски. А поскольку они ведут счет годам от сотворения мира, то пишут лето 7000 и сколько-то сотен. Потом следовала суть дела: «Никита Фуников, тебе надлежит обходиться с этим вновь прибывшим немцем как с другими такими же». Далее стоял месяц и год, а затем день. Рядом с датой приказный написал свое имя. Эта память оставалась в Большой казне. Все записки подклеивались одна к другой и скручивались в свиток. В Большой казне написали такую память: «Путиле Михайловичу и Василию Степановичу по повелению великого князя выдать вновь прибывшему немцу 150 четвертей земли в городах или уездах московских, которые не пустуют». Эта память оставалась в Земельной канцелярии.

Когда отравили великую княгиню[67], великий князь послал в Ливонию за вдовой по имени Катрина Шиллинг, которая жила в городе Дерпте. Эту женщину доставили в золоченой повозке. Великий князь надеялся, что она сможет помочь великой княгине. Он очень тщательно осмотрел одежды женщины, а потом сказал ей: «Если ты поможешь моей царице, мы пожалуем тебе на всю оставшуюся жизнь половину дохода от Дерптского епископства в Ливонии». Великая княгиня сказала той женщине: «Ты наверняка можешь мне помочь. Помоги мне!» Великая княгиня умерла [в 1560 году], а женщину отправили назад в Ливонию.

Позже, когда великий князь взял Ливонию, он велел выгнать ливонцев из захваченных городов, и только эту женщину с дочерью, ее сестру из Везенберга и ее брата увезли в Москву. Великий князь приказал, чтобы этой женщине дали дом в Москве. Великий князь отправил Иоганна Таубе в Ливонию, чтобы переманить на свою сторону герцога Магнуса. Иоганн Таубе попросил дозволения взять с собой эту женщину с дочерью, ее сестру и брата и отвезти назад в Ливонию. Эта женщина отдала мне свой дом со всей обстановкой, потому что я был дружен с ее дочерью. Теперь эта женщина вместе с дочерью живет в Риге в Ливонии.

Я поселил в этом доме своего слугу Альбрехта, и он должен был за половину дохода держать там кабак. Я дал ему купчую, как будто продал ему дом. Поскольку я жил в опричнине, он подумал: «Раз у меня есть купчая, я могу поднажать на своего хозяина и не повиноваться ему». У меня был верный друг Адриан Кальб – ливонский дворянин. Мы заключили договор, что в случае смерти одного из нас другой становится его наследником. [Кальб], не сказав мне, вопреки моему желанию приехал в мой дом, схватил [Альбрехта], отобрал у него купчую, вытолкнул взашей из дому и поселился там против моей воли. Потом, забрав его [Альбрехта] деньги, он попытался уехать, но по дороге умер от чумы. Его сын отправил деньги в Ливонию, и Иоганн Таубе их увез. Я не смог бы получить эти деньги, потому что дорога была перекрыта из-за чумы.

Тогда же Фромгольд Ган, который был моим другом и вместе со мной приехал в Москву из Ливонии, придумал такой план. Он написал прошение и отправил его Григорию Локурову, казначею Большой казны. В том прошении он просил, чтобы его крестили в русскую православную веру. Знатным людям из Московии очень нравится, когда иноземец крестится и принимает их религию, и они всегда охотно способствуют в этом, потому что считают себя самыми верными христианами на всей земле. Обычно они сами становятся крестными, дарят крестильные подарки, золотую парчу из Большой казны и всячески помогают.

Пока в течение шести недель жил в монастыре, где его обучали правилам и обычаям православной веры, он прислал мне письмо, в котором просил отправить ему немецкую лютеранскую Библию. Я не мог отказать ему в этом. Однако, выйдя из монастыря, он получил только маленький крестильный подарок, потому что ему не достало ума выбрать в крестные правильного боярина. После в собственном поместье его поймали и сильно побили бояре и соседи, с которыми он завел какое-то неразумное дело. Он продолжал жить в том же поместье. Когда его поместье пришло в упадок, он подумал, что получит другое. Но у него ничего не вышло, потому что те, кто хотят получить поместье, должны иметь деньги. Ведь если хочешь испечь пирог, надо смазать сковороду маслом, иначе он подгорит. Годятся и другие средства, когда имеешь нужные связи, но для этого надо быть умным.

Он не был вхож в нашу общину, поскольку крестился в русскую веру, а когда у него не стало, где жить, он очень разозлился. Потому попросил великого князя принять его в опричнину, ссылаясь на меня, как на своего товарища. Великий князь послал спросить меня, правда ли это. Я подтвердил. Тогда великий князь дал ему поместье в Ржево-Володимеровском [Ржев] уезде, и так он попал в опричнину.

Потом великий князь, как я уже упоминал, отправился грабить своих собственных людей, землю и города. Я поехал с ним с одной лошадью и двумя слугами. Из-за того, что все города и дороги охраняла стража, я со своими слугами и лошадьми не смог никуда уехать. В конце концов я вернулся в свое поместье с 49 лошадьми и 22 санями, груженными всяким добром, которое отправил в свой дом в Москве.

Узнав об этом, [Ган] собрал своих слуг и крестьян и, пока я был в Москве, пришел в мое поместье. Он силой забрал все, даже яровое зерно и хлеб. Будучи в Москве, я прослышал про это и немедля тронулся в путь со слугой. Я прибыл к нему в поместье так неожиданно, что он даже не успел надеть доспехи, и ему пришлось объясняться со мной. Я уладил дело, взяв у него денег на время. Так я получил свое. Ему же пришлось занимать у меня хлеб, когда во время голода стало нечего есть.

Я отдал его бывшее поместье Иоганну Таубе, взяв взамен деревню Спицино, что в миле от Москвы. Эта деревня была приписана к Воробьево – подклетному селу великого князя, и была продана с одобрения шурина великого князя Никиты Романовича. Там я устроил место для «гуляния». В этой деревне я держал лошадей, чтобы, когда понадобится, иметь их под рукой. Сам же продолжал жить в своем поместье в опричнине.

Первое свое имение я держал в земщине. Там у меня жила служанка, которую татары увели из Ливонии. Я доверял ей все, что имел. Но поскольку мне часто говорили, что она меня обворовывает, я взял вместо нее татарина по имени Рудок, которому и доверил свои дела. В мое отсутствие он повел себя плохо, без толку разбазаривая мое добро. Я велел его наказать, и его, раздев догола, выпороли. После этого моими делами снова стала заправлять служанка. Рудок, прознав про это, сделал себе второй ключ, такой же, как мой. У меня был еще один слуга, ливонец по имени Якоб. Он должен был держать Рудка взаперти, но татарин убедил выпустить его ночью, взял ключ и украл у меня золото, жемчуг, самоцветы и драгоценности, и они вдвоем ударились в бега. Позже, когда захотел подарить своей любовнице драгоценное украшение, я обнаружил, что сундук пуст.

Вскоре после того я узнал, что эти двое моих слуг сидят в тюрьме в Переславле [-Залесском]. Они сказали, что намеревались укрыться вместе с добром в каком-нибудь монастыре. Я подал прошение великому князю и попросил справедливости, но когда добрался до чиновных людей [в Переславле-Залесском], преступников уже отправили в Москву вместе с купцами и золотых дел мастерами, которые купили у них краденое. Их так старательно охраняли, что я не смог с ними поговорить. В Москве я потребовал суда и не преминул запросить достаточно большую сумму, потому что вещи в суде были запечатаны. Жемчуга и камни, что были в золотой оправе, пропали. Золото и серебро было расплавлено. Но доказательств оказалось достаточно. Теперь золотых дел мастерам ничто не могло помочь. Дать взяток князьям и боярам они не смогли. Если они предлагали сотню, я предлагал тысячу. Так я научил их, что значит покупать [краденые] жемчуга и камни. Этих двоих бросили в тюрьму.

Позже татарин написал челобитную, утверждая, что я собирался бежать от великого князя. Он сказал: «Да», а я сказал: «Нет», но этим дело не кончилось. Он должен был предоставить доказательства. И тогда он сослался на мою служанку Анну и ее мужа Ганса, будто они что-то об этом знали. Служанку и ее мужа немедля схватили на моем дворе в земщине и привели в суд. Важные князья и дьяки из опричнины стали насмехаться надо мной. Один сказал другому: «Не желаешь ли мяса?» Была пятница, и они имели в виду убить меня.

Когда служанку привели в суд, она рассказала все верно и правдиво. Старший князь Василий Темкин спросил служанку: «Правда ли, что твой хозяин хотел убежать от великого князя?» Служанка взяла распятие, как полагалось, и ответила: «Клянусь Святым крестом, нет». Тогда все судейские и князья покраснели со стыда и пожалели о моих деньгах. Благодаря свидетельству служанки я выиграл дело. Татарин надеялся оттягать у меня имение, но после ответа служанки он проиграл. А меня оправдали. Однако если бы служанка сказала, что не знает, за этим последовали бы пытки, и я бы пропал.

Татарина посадили в тюрьму. А я поехал в свое имение, забрал мужа служанки и привез его в суд. Его тоже спросили, и он ответил: «Нет». Поскольку был уже вечер, бояре велели привести из тюрьмы татарина и сказали, что он должен рассказать правду. Тогда, увидев в суде тюремщика, он признался, что все это неправда. Он написал на меня навет за то, что я велел его так сильно выпороть. На судебном дворе стояли наготове служивые люди с фонарями, на лошадях и пешие. Если бы татарин подтвердил свое обвинение, они схватили бы меня ночью в моем доме и увели. На следующее утро я снова предстал перед большими людьми в опричном суде. «Вот твой слуга», – сказал мне дьяк. Теперь я имел право забрать его и убить. Я ответил дьяку Осипу Ильину: «Такой слуга мне не нужен».

Но потом мои люди стали просить меня простить его, я так и поступил и снова взял его к себе. Иначе ему пришлось бы оставаться в тюрьме и есть лепешки, потому что бояре не могли выпустить его без моего разрешения. Когда он снова оказался у меня и увидел, что я ни в чем ему не доверяю, снова отрекся от меня и намекнул, что хочет пожаловаться на меня великому князю и сказать, будто бояре оправдали меня, поскольку я дал им денег. При мне постоянно пребывали двое детей боярских[68]: Невежа и его брат Тешата, который и рассказал мне об этом. Тогда я, недолго думая, вышвырнул татарина за дверь. Вскоре после этого он [и еще один] были пойманы на воровстве. Его забили до смерти батогами, а потом сбросили в реку. Товарищу его удалось сбежать из тюрьмы.

Мне снова стали доносить, что служанка много у меня ворует. У меня был слуга, ливонец по имени Андрей, который пришел в Москву с одним поляком. Я поставил его на место служанки. Потом, когда я увидел, что он ведет себя неподобающе, снова заменил его на служанку. Тогда он попытался осуществить коварный план. Украв мою печать, он написал моему управляющему Ладое письмо, где говорилось: «Ладое, дай Андрею шесть самых лучших лошадей. Мне надо быстро доехать в одно место». В письме не было моей подписи, но управляющий не стал читать его внимательно. Поэтому он дал Андрею шесть лошадей и мальчишку-конюха. [Андрей] взял лошадей и отвел их на двор к поляку. Поляк получил лошадей и прогнал Андрея прочь. Узнав об этом, я спросил через Иоганна Таубе, что он думает делать. Увидев, что мы с Иоганном Таубе заодно, он отдал мне столько своих лошадей, что я остался доволен. Этот слуга [Андрей] умер на пустом дворе во время чумы и был съеден собаками.

Когда великий князь с опричниками грабил свою собственную землю, города и деревни, бил и душил и пленников, и врагов, происходило это так. Наготове держали несколько тысяч возниц с лошадьми и санями. По дороге они очень разыгрались…[69] Им велели забирать все сундуки, лари и все добро из Великого Новгорода и свозить в монастырь за городской чертой. Там все сваливали в одну кучу и охраняли, чтобы никто не мог ничего утащить. Все должны были поделить поровну, но этого не случилось. Увидев это, я решил не ехать дальше с великим князем.

Как-то раз, когда великий князь пошел на Псков, несколько купцов из Холмогор попросили у меня помощи. У них было много тюков с соболями, и они опасались, что их отберут. На всех дорогах стояли заставы, поэтому они хотели заключить сделку. «Господин, купи наших соболей», – сказали они. «Дай нам за них сколько захочешь». – «У меня нет при себе денег», – отвечал я. «Дай нам расписку, – сказали они, – мы получим от тебя плату в твоем доме в Москве». Я мог бы взять этих соболей и без денег. Но я не сделал этого, потому что Петр Вислоухий из Пустозерска, который каждый год собирал с самоедов дань соболями, был моим добрым другом, и у меня водились с ним кое-какие дела. Я отверг их предложение, и они поехали в Англию другой дорогой.

Тогда я стал набирать к себе много слуг, особенно из той челяди, что были наги и босы. Я одевал и обувал их, и им это нравилось. Потом я отправился в свой собственный поход. Эти слуги были верны мне. Если они ловили человека из монастыря, какого-то дома или церкви, они любезно спрашивали у него, где лежат деньги, а [когда брали кого-то из] другого места, то спрашивали, где есть хорошие лошади. Если пленный не хотел отвечать добром, они хватали его и пытали, пока он не скажет. Так они добывали для меня деньги и добро.

Однажды мы подъехали к одному месту, где стояла церковь. Мои слуги вошли внутрь и ограбили ее, забрав иконы и всякие иные глупые штуки. Это было неподалеку от поместья одного князя в земщине, где собрались три сотни вооруженных людей. Я один остался сидеть верхом. [И вдруг увидел] шестерых всадников, за которыми гнались три сотни земских. Я не знал, земские они или опричники, и стал звать своих слуг из церкви, чтобы шли к лошадям. Только тогда я правильно понял, что происходит: те шестеро были из опричнины, и за ними гнались три сотни земских людей. Они стали кричать, прося меня о помощи, и я пошел вперед. Как только земские увидели, как много людей выбегает из церкви, они повернули назад к поместью. Я застрелил одного насмерть, бросился на них и очень скоро промчался в ворота [поместья]. Тут сверху принялись кидать камни. Я взял одного из слуг, Тешату, и взбежал вверх по ступеням. В руке я держал топор. Там меня встретила княгиня, которая хотела броситься мне в ноги. Увидев мое злое лицо, она повернулась, чтобы убежать назад в комнаты. Я ударил ее по спине топором, и она упала в дверях. Тогда я перешагнул через нее и прошелся по ее девичьей. Потом поспешил из девичьей на двор, и шестеро опричников упали мне в ноги, говоря: «Спасибо тебе, господин, за то, что спас наши жизни. Мы расскажем про это своему хозяину, а он расскажет великому князю, как благородно ты повел себя против этих земских. Мы своими глазами видели твою сноровку и храбрость».

«Берите все, что сможете, да поторопитесь», – сказал я своим слугам. Потом я скакал всю ночь и подъехал к неукрепленному селению. Там я не причинял никому вреда, только отдыхал. Просидев тихо два дня, я узнал, что в этом месте земские убили пять сотен опричных стрельцов. Вслед за этим я отправился в свое поместье под названием Новое. А добро отослал в Москву.

Я уехал с великим князем с одной лошадью и двумя слугами, а вернулся с 49 [лошадьми] и 22 повозками добра. Великий князь приехал в город Старицу, там он собрал своих всадников, чтобы посмотреть, как они и сколько их осталось при нем. Тогда великий князь сказал мне: «Ты теперь будешь зваться Андрей Володимирович». «Вич» означает у них княжеское и дворянское достоинство[70]. Меня и раньше ставили вровень с князьями и боярами. А этими словами великий князь дал мне понять, что теперь я дворянин. В этой земле иноземец добивается самого высокого места, если понимает, что надо жить сообразно их обычаям.

Великий князь уехал в Александрову слободу и построил там церковь. Я не поехал с ним, но отправился в Москву. Там все князья и бояре, которые сидели на опричном дворе, пребывали в унынии и страхе из-за своей измены.

Великий князь выстроил церкви, но и после этого в стране верховодила чума. Я приехал на опричный двор. Все было тихо. Главные бояре смотрели на меня с робостью и спросили: «Что тебе надобно здесь? Или у тебя тоже все мрут?» – «Нет, слава богу», – ответил я. Они снова спросили, чего мне надо. Потом я понял, что из-за голода эти люди отпустили всех своих слуг, и многих я взял к себе. Я вспомнил слова великого князя: «Ты будешь называться Андрей Володимирович» – и стал вести себя согласно своему положению.

Я завел дело с Гартманом Кругманом из Ашерслебена, что в епископате Хальберштадт. Если бы он не повел себя нечестно и вернулся в Москву, я бы получил место в Соболиной казне. Я мог бы использовать это место себе на пользу и, вернувшись в христианские земли, стал бы вести жизнь благородного человека. «Теперь же, когда это невозможно, – сказал я себе, – тебе надо возвращаться. Выше ты уже не поднимешься».

Но из-за денег мне пришлось еще учить русские законы. Тогда ко мне пришел муж моей служанки Анны. Я доверил им все свое имущество, и он определенно поимел с этого барыш. Так вот, он надумал отстоять то, что украл у меня, и подготовил прошение, обвинив меня в том, что я силой заставил его дать мне заемную расписку. Такое было в обычае, ибо никто не имел права удерживать слугу [против его воли], и такого никто не делал. Слуга давал своему хозяину расписку, иначе его не брали. Иногда расписка означала полную кабалу. Обычная же расписка писалась так: «Я, такой-то, признаю, что получил деньги от такого-то». Интерес составлял один к пяти [20 процентов]. Если кто-то возьмет слугу или служанку, которые не давали расписки, эти слуги могут свободно обокрасть хозяина и сбежать прямо у него на глазах. Если же слуга или служанка дали заемную расписку, никто [другой] не может взять их, и если [хозяин] поднимет на них руку, закон накажет его не слишком строго. Если бы мой слуга сбежал и попытался записаться стрельцом в опричнину, я бы пришел и запретил ему это. Не было такого приказа, чтобы слуг опричных князей и бояр записывать в стрельцы.

Мой слуга взял в залог кафтан у одного стрельца с [опричного] двора, когда тот не смог расплатиться деньгами за выпитое вино. Этот стрелец сбежал, а моего слугу схватили, связали и привели в суд. Слугу спросили, кто его хозяин. Он ответил: «Мой хозяин Андрей Володимирович». Меня немедля вызвали в суд. Стрелецкий сотник сказал: «У него на дворе убили стрельца. Великий князь не хочет терпеть такую потерю. У стрельца при себе было золото и денег шестьдесят рублей. Велите ему отдать мне деньги». В суд принесли кафтан, и решение было скорым: я должен заплатить. Другие стрельцы обрадовались и захотели тут же взять меня и в наказание бить палками по ногам. Но [судейские] бояре сказали: «Не бейте его. Оставьте его, и пусть принесет деньги». Когда я положил деньги на стол, стрелецкий сотник сказал: «Не знал я, что запросил слишком мало. Надо было просить тысячу». Моего слугу тогда освободили и отдали мне. Бояре сказали: «Забирай своего слугу и делай с ним, что хочешь».

Приехав к себе на двор, я велел подвесить его за руки в доме. «Хозяин, отпусти меня, – взмолился он. – Я верну тебе твои деньги». – «Так сделай это!» – отвечал я. Он взял рубаху, завернул в нее одну из моих золотых чаш и пошел к человеку, который торговал солодом. Мне сказали, что моя служанка дала ему на хранение часть денег, украденных у меня. Когда слуга вошел в дом, хозяйская жена забрала у него рубаху. Он осторожно подсмотрел, куда она ее положила. Тогда я схватил своего слугу и отвел в суд. Я потребовал, чтобы бояре назначили мне свидетелей, потому что я знаю, где лежат деньги, которые украл у меня слуга. Бояре назначили их. Мы пошли в дом, где лежала золотая чаша, завернутая в рубаху. Слугу раздели догола и пустили шарить по углам. Хозяйка увидела, что происходит, и принялась голосить и плакать. Когда слуга нашел рубаху в присутствии свидетелей, ее тут же забрали. Вскоре я выиграл дело, а хозяйка предстала перед судом.

Мне стало стыдно обвинять эту женщину, потому что она была мне соседкой в земщине и жила рядом со мной. Ее первый муж был иконописец. Я сказал: «Бояре, теперь слишком поздно, чтобы заводить дело». Бояре приказали держать женщину под стражей, чтобы она никуда не делась, если я обвиню ее. Судья Дмитрий Пивов встал на мою сторону и был доволен, что я получу назад свои деньги. Он прекрасно знал, что стрелецкий сотник оклеветал меня и несправедливо забрал у меня деньги. Теперь я мог забрать назад свои деньги у женщины, но я не стал делать это по причине [упомянутой выше].

Один из купцов турецкого султана по имени Чилибей должен был срочно уехать из Москвы, и великий князь приказал всем, кто брал у него взаймы, вернуть ему долги. Тогда Алексей Басманов попросил меня ссудить ему пятьдесят рублей. Когда я дал ему деньги, он пришел ко мне с золотой цепью и хотел оставить ее мне в залог, но я не захотел брать. Узнав об этом, ко мне пришел его сын Федор. Тот самый, с которым великий князь предавался разврату и который был главным воеводой в тот год, когда опричнина билась с крымским ханом. «В каком уезде у тебя поместье?» – любезно спросил он. «В Старицком, боярин», – ответил я. «Сейчас этот уезд назначен мне, – сказал он. – Не бери с собой ничего. Ты будешь есть за моим столом, а твои слуги – с моими слугами». Я поблагодарил его, но отказался. «Ты не хочешь ехать? – спросил он. – Ты же сам знаешь, что я силен и смогу тебя защитить». Я вежливо отказался. Некоторые из наших людей насмехались надо мной.

Когда этот боярин [Федор] воротился домой, великий князь сосватал ему княгиню. Я тоже был зван на эту свадьбу. На этой свадьбе великий князь был очень весел, и боярин [Федор] сказал мне: «Чего ты желаешь? Скажи мне, и оно сразу же станет твоим, потому как великий князь весел. Я расскажу ему, какое верное сердце бьется в твоей груди». Я с благодарностью отказался и сказал: «Сейчас мне, слава богу, ничего не нужно. Прошу только, чтобы ты оставался милостив ко мне». Он огляделся и велел, чтобы мне заплатили деньги, которые я одолжил. Их вернули мне в запечатанном мешке.

Это видел боярин по имени Федор Санин. Он побывал во многих иноземных странах. Санин любезно пригласил меня отправиться с ним. Когда я приехал к нему домой, мне было оказано всяческое подобающее почтение. Он зашел со мной в комнату, где я увидел много денег и добра. «Ты женат?» – спросил он. «Нет», – отвечал я. «Идем, посмотришь мою дочь, – сказал он. – Коли ты женишься на ней, я дам тебе все, что захочешь, столько денег и имения, сколько пожелаешь». Я с благодарностью отказался и объяснил, что у меня довольно денег и имения и я не хочу жениться.

Во время чумы, когда на всех дорогах стояли заставы, в моей деревне умер крестьянин, умерла также его жена, дети и все домочадцы, кроме одной маленькой девочки. Мои приказчики в присутствии целовальников переписали все его имущество и поставили при нем охрану. Но потом явился крестьянин по имени Никита Лукошин и заявил, что он был любовником [умершей] женщины. Те, кто охранял добро, сказали, что теперь ничего решить нельзя, ни здесь, ни где-то еще. «Если тебе что-то нужно, иди в Москву!» Он отлично знал, что ни в Москву, ни из Москвы пройти нельзя [из-за чумы]. Тогда он решил прибегнуть к хитрости и взять все силой. Несмотря на заставы, я об этом узнал. Тайно и с большой осторожностью отправил письмо [по дороге], где не было заставы, и вызвал его в суд в первый раз. Потом я вызвал его во второй и в третий раз. Он все равно не появился. А когда заставы убрали со всех городов и дорог, его схватили. При этом он был пьян. Тогда его связали, и я приказал крепко побить его на рыночной площади в городе Старице, чтобы он дал мне ручательство. Но никто не желал за него ручаться, потому что он был богатый и потому что никто не хотел меня обижать. Кроме того, у него было еще и мое добро. Тогда я стал строить планы, как отобрать и его добро, и свое собственное. Но он был такой упрямый, что не стал отдавать ни свое, ни мое. Тогда его заковали в кандалы, залитые свинцом, и отправили в Москву и там отдали недельщикам. У них ему пришлось быть и слугой, и служанкой, и мальчиком, да еще его, по обычаю, каждый день били на рыночной площади. Я приехал из Александровой слободы в Москву наблюдать за этим. Этот Никита Лукошин обрадовался и опечалился[71], и написал прошение, в котором просил, чтобы его отдали мне, и он был бы моим рабом, пока не заплатит. Тогда бояре из суда спросили меня: «Хочешь ли ты забрать этого человека и наказать его? Если так, мы отдадим его тебе. Когда он тебе заплатит, ты снова вернешь его нам». Теперь я получил гарантии и забрал его и отправил его в свое поместье Новое. Там мои дворовые так его отделали, что он больше не мог терпеть наказаний. Люди слышали, как он говорил, что ночью наложит на себя руки, потому что больше не выдержит побоев и издевательств. Недолго думая, я велел сделать для него железный ошейник с цепью длиной шесть футов. Цепь можно было пристегнуть к ошейнику так, чтобы ночью он мог лежать, а днем сидеть или стоять. Еще я приказал сделать железные оковы, чтобы связать вместе его руки. Так он не мог себя убить. Утром его можно было освободить и отвести на площадь для наказания. Оковы были залиты свинцом. И еще я приказал не бить его слишком сильно, потому что он мог умереть. После того как он простоял на деревенской площади четверть часа, подвергаясь всевозможным побоям и издевательствам, его вернули назад. Это повторялось в моем поместье ежедневно. И все же он не смирялся. Он каждый день громким голосом выкрикивал мое имя, когда его били: «Господарь Андрей Володимирович, пожалуй меня!», что означало: «Андрей Володимирович, прости меня!» Так он намеревался терпеть, пока я его не отпущу.

Деревня, где жил этот крестьянин, была недалеко от моего поместья. Сын его – добрый малый – круглые сутки пьянствовал и богохульствовал и постоянно тайком держал любовниц. Он пришел к отцу и увещевал его держаться со всей твердостью, не предложив что-нибудь мне дать. «Хозяин, пошли в деревню, и пусть привезут все, что есть моего», – сказал [отец]. «Не стану я возиться с этим, – возразил я. – Пусть твой сын все продаст и заплатит мне. Или ты думаешь, что у меня не хватит палок, чтобы бить тебя по ногам?» Но хотя его били так, что он больше не мог стоять, Лукошин продолжал каждый день выкрикивать мое имя.

Из Москвы я вернулся вместе с простолюдином по имени Ульрих Кругман, который теперь живет в Кённерне в княжестве Ангальт. Он очень хотел вернуться домой, но не знал, как это сделать. Услышав об этом [деле], он слезно попросил меня: «Любезный Генрих фон Штаден, простите его ради меня. Возьмите что-нибудь у этого человека и отдайте мне на пропитание, а его отпустите». Я так и поступил, и еще дал [Кругману] на выбор двух лучших лошадей из моей конюшни и слугу. Несмотря на то что крестьянин должен был мне 260 рублей, тогда он дал только десять. Я передал их и лошадей [Кругману] и отправил его поближе к Ливонии, где он смог бы выбраться из этой страны. При этом я рисковал жизнью, потому что, если бы их поймали, меня бы повесили или бросили в реку. Никому не дозволялось уезжать из страны без разрешительной грамоты от великого князя. Как он расплатился со мной – слишком долгая история, чтобы рассказывать ее здесь.

Когда крымский хан подступил к Москве, никто не мог выбраться из города. Пожар разгулялся, и я захотел спрятаться в подвале. Перед подвалом стояла немецкая девушка из Ливонии, которая сказала мне: «Подвал набит битком. Вы не сможете там поместиться». В подвале сидели по большей части немцы, служившие великому князю, со своими женами и детьми. Потом я увидел своего слугу Германа из Любека, стоявшего у входа в какой-то сводчатый погреб. Я пробился сквозь толпу русских и подошел к погребу, куда вела железная дверь. Вытолкав из погреба половину людей, я запустил туда всех своих домочадцев. Тем временем огонь с опричного двора распространился на Кремль и весь город.

По желанию и велению великого князя, но за свои деньги я раздобыл для него трех рудокопов. Теперь я увидел одного из них по имени Андреас Вольф. Он пытался спастись из огня, полыхавшего повсюду вокруг него. Я затащил его в погреб и тут же закрыл железную дверь. Когда пожар утих, я выглянул, чтобы посмотреть, что творится в подвале. Все, кто там был, умерли и обуглились от огня.

На следующий год [1572], когда войско великого князя собралось у Оки, каждый, согласно размеру его поместий, должен был участвовать в постройке гуляй-города из повозок и помогать копать канавы по берегам реки[72]. Я не хотел этим заниматься. Потом, когда хан дошел до Оки, князь Дмитрий Хворостин, который командовал передовым отрядом, отослал меня с тремя сотнями других князей и бояр. Мне полагалось искать место, где хан мог бы переправиться через реку. Я отъехал на несколько миль вверх по течению, и там, на своем берегу реки, увидел несколько тысяч всадников крымского хана. Я пошел вперед с тремя сотнями всадников и немедля послал депешу князю Дмитрию с просьбой прислать подмогу. «Если дела пойдут плохо, тебе лучше бы вернуться к нам», – ответил князь. Это было невозможно, поскольку отряд крымского хана из нескольких тысяч человек окружил нас и оттеснил к Оке. Лошадь подо мной убили. Я перепрыгнул канаву и спустился к реке, потому что берег был совершенно голый. Все триста моих людей были перебиты. Хан с большими силами шел вперед по берегу реки, и я один оставался в живых.

В то время как я сидел на берегу, ко мне подошли два рыбака и сказали: «Наверно, это татарин. Давай убьем его». – «Я не татарин, – ответил я. – Я служу великому князю, у меня поместье в Старицком уезде». На другой стороне реки появились две красивые лошади. Они убежали от татар. Я попросил рыбаков перевезти меня на другой берег, чтобы я смог заполучить лошадь, но, когда меня перевезли к лошадям, оказалось, что их невозможно поймать.

Когда эта игра[73] была окончена, все поместья вернули земским людям за то, что они поднялись против крымского хана. Без них великий князь не смог бы справиться. Взамен опричникам велено было дать другие поместья. Из-за этого я лишился своих поместий и вотчины, и меня больше не включили в книгу князей и бояр. Причина в том, что всех немцев записывали вместе в одну общую книгу. Немцы думали, что я записан в книге опричных князей и бояр. Князья и бояре думали, что я записан вместе с другими немцами. Так про меня забыли, и я оказался не записан нигде.

Вскоре я все бросил и поехал строить мельницу в Рыбной слободе, а тем временем начал тщательно обдумывать, как бы уехать из этой страны.

Я был коротко знаком с Давидом Кондиным, собиравшим дань в Лапландии. Приехав в Лапландию, я объявил, что жду одного купца, который должен мне денег. Тут я познакомился с голландцем. Я держался так, словно был умелым торговцем, и стал посредником между голландцами, англичанами, норвежцами из Бергена и русскими.

Здешние русские стали спорить со мной, говоря, что их религия лучше германской. Я отвечал, что наша лучше, чем их. За это русские хотели сбросить меня в реку Кола. Якоб Гейне из Шиедама, Иоганн фон Рогма и Иоганн Якоб из Антверпена, Северин и Михаэль Фальк из Норвегии не стали бы такое терпеть. Поняв это, я сделал вид, что придурковат, и все перестали обращать на меня внимание.

Когда мы подошли к острову Амеланд, с северо-востока налетел сильный ветер и шторм. Он отбросил нас к Амеланду и заставил зайти во вражескую реку. Тут появились три валлонские галеры. «Дорогие братья, – закричали мы, – спасите нас. Мы бы очень хотели уйти во Фландрию». – «Да», – сказали они, приняв нас за своих. И только когда мы снова оказались в море, они поняли, что мы хотим идти в Голландию.

Прибыв в Голландию, я взял одного русского и пошел к Гейнриху Крамеру и Каспару Шельгаммеру в Лейпциг. Эти двое хотели бы начать торговать с русскими на том побережье, которое я описал. Они послали с русскими несколько тысяч самоцветов в золотой оправе, чтобы продать их в казну великого князя.

Я отправился в Голландию с пятьюстами центнерами пушечных ядер, а когда снова уходил из Голландии, вблизи Хертогенбоша меня арестовали. Граф хотел пытать меня, а потом повесить, но через три дня меня отпустили.

Снова прибыв в Германию, я отправился в путешествие к королю Швеции. У короля я просил пропуск, чтобы забрать с описанного [мной] побережья то, что был должен мне великий князь. Король приказал, чтобы мне дали три пропуска. Когда все три пропуска были подписаны и опечатаны, канцлер сказал: «Дай нам поручительство». Несмотря на то что канцлер попал в плен к русским в Нарве и от мороза потерял обе ноги, он по-прежнему хотел разить врага. Если бы я дал тысячу талеров, не понадобилось бы никакого поручительства. Канцлера звали Венцеслаус. Он отдал три пропуска человеку по имени Герт Фризе, уроженцу графства Эмден в Восточной Фризии. Когда я приехал в Эмден и потребовал пропуска, он сообщил об этом герцогу Карлу, брату короля Швеции, и мне отказались отдавать пропуска.

Герцог Карл решил, что я буду служить ему, поэтому послал меня в Голландию, где я должен был посмотреть, нет ли там русских купцов. Он хотел захватить их на море. Когда я вернулся в Восточную Фризию, герцог Карл уехал с визитом к своему шурину герцогу и пфальцграфу Георгу Хансу.

Я прибыл в Люцельштейн и сообщил герцогу Карлу о русской торговле, пфальцграф отвел меня в сторону и стал расспрашивать про великого князя и положении дел в его стране. Он задержал меня на несколько месяцев, а [потом] отправил к королю Польши. Я выполнил данные мне приказы с большим усердием и сообразно данным указаниям. Позже он послал меня к магистру Германского ордена, а затем к императорскому величеству. Будучи в Москве, я очень хотел попасть к императорскому величеству и часто просил разрешения у великого князя. Благодарю всемогущего Господа за то, что он счел меня достойным испытать это.

Позже я определенно мог бы написать, как управлялась Ливония при покойном магистре [Ливонского ордена], как благодаря такому правлению, она была утрачена, и как ее можно было бы отвоевать и уберечь от наследственного врага – великого князя. Если императорское величество пожелает, я готов со всей покорностью исполнить это поручение.

Примечания

1

Вотчина – наследственное родовое владение, традиционно не связанное с государственной службой. Однако с 1550-х гг. владельцев вотчин обязали нести службу в войске царя.

Поместье – первоначально государственная земля, передаваемая во временную собственность в обмен на службу. В XVII в. поместья становятся наследственной собственностью.

2

В то время крымским ханом был Девлет-Гирей, 1551–1578 гг. Империя Золотой Орды начала распадаться со смертью Тамерлана в 1405 г. В XVI в. крымские татары представляли самую серьезную угрозу южным границам Московии. Они совершали набеги далеко вглубь московских владений, надеясь восстановить на Руси татарское владычество.

3

В квадратные скобки заключены слова и фразы, вставленные с целью сделать текст удобочитаемым без изменения смысла.

4

Имеется в виду либо Селим II, правивший с 1566 по 1574 г., либо Мурад III, правивший с 1574 по 1595 г.

Князь Михаил Темрюкович Черкасский служил Ивану IV до 1571 или 1572 г., когда был казнен. Его отец Темрюк, кабардинский князь, с 1557 по 1571 г. был союзником Ивана IV. В 1571 г. он перешел на сторону крымского хана, с которым оставался до 1578 г., когда вновь заключил союз с Московией.

Под королем Польши Штаден имеет в виду Стефана Батория, правившего Польшей с 1576 по 1584 г. Прежде чем стать польским королем, Баторий правил Трансильванией и был вассалом турецкого султана, из-за чего многие современники, включая Штадена, считали его в некотором смысле подконтрольным туркам.

5

Сомнительно, чтобы доклад Штадена мог добавить что-то существенное к знаниям польского двора, который получал достаточно информации от перебежчиков из Московии.

6

Вероисповедание Штадена неизвестно. Вероятно, он родился в католической семье, но позже перешел в лютеранство. Его записки повествуют об этом весьма туманно, возможно, намеренно, поскольку Рудольф II был католиком.

7

Князь Владимир Андреевич Старицкий – внук Василия III и двоюродный брат Ивана IV.

Князь Иван Дмитриевич Бельский – глава Боярской думы в земщине.

Князь Михаил Воротынский – боярин и воевода, которому Московия, пожалуй, в наибольшей степени обязана победой над татарами в 1572 г.

Князь Никита Одоевский – московский боярин, воевода и опричник.

Князь Андрей Курбский – боярин и воевода, сбежавший в 1564 г. и воевавший с Иваном IV на стороне Польши.

Алексей Басманов – фаворит Ивана IV в период опричнины. Казнен ориентировочно в 1569 г. Его сын Федор, по общему мнению, был гомосексуальным партнером Ивана IV. Казнен вместе с отцом.

8

Во времена Штадена некоторые князья, потомки бывших суверенных родов, служили великому князю, но продолжали иметь собственные военные силы.

9

Иван Петрович Челяднин – боярин, выходец из древнего московского рода. В период опричнины оставался в земщине и правил в Москве. В 1567 или 1568 г. был казнен без суда по подозрению в заговоре с поляками.

10

Приказчики, приказные – служащие государственных канцелярий – приказов.

11

Недельщики – мелкие служащие в судах.

12

Луговые и нагорные черемисы – народы финской группы, обитавшие в лесах к северу от Казани, между Волгой и Камой.

13

Иван женился на Марии, дочери князя Темрюка, в 1561 г. Михаил был ее братом. Штаден путает Михаила с его отцом.

14

Рига была самым большим и важным торговым городом Ливонии. После распада Ливонского ордена в 1560-х гг. Рига старалась сохранить независимость, но в конце концов была вынуждена подчиниться полякам. Русские захватили ее в ходе Ливонской войны.

15

Кого имел в виду Штаден, непонятно. Возможно, он говорил о Николасе Радзивилле, путая его с Яном Ходкевичем, который в 1567 г. повел польские войска на Ригу.

16

Вильгельм Фюрстенберг – последний магистр Ливонского ордена, захваченный русскими при взятии крепости Феллин в 1560 г.

17

На самом деле Филипп резко критиковал Ивана в своих речах. Позже по приказу Ивана он был задушен.

18

На самом деле князь Владимир Старицкий был убит в 1569 г. еще до похода на Новгород.

19

Соха – земельная единица в Московии, введенная для взимания налогов и просуществовавшая до середины XVII в. В сельской местности соха составляла от 12 тысяч до 16 тысяч акров земли, в городе – определенное количество дворов на ее территории. Поместья и дворы служилых людей не включались в сохи.

20

Штаден часто присваивает титул «боярин» людям, не имевшим такого ранга. Похоже, боярин для него любой человек, занимающий сколь-нибудь заметное положение.

21

Под этим Штаден понимал, как собственно Белое море, так и воды, омывавшие северную часть Кольского полуострова.

22

По закону крестьяне еще оставались свободными и могли выбирать себе хозяина при условии, что выплатят все долги предыдущему господину.

23

Конечно, они не могли унести с собой землю, но могли забрать все движимое имущество.

24

Князь Михаил был шурином Ивана IV, а его отец, Темрюк, – его тестем.

25

В 1558 г., когда Иван вторгся в Ливонию, он захватил Нарву – порт на побережье Финского залива, принадлежавший Ливонскому ордену. До 1581 г., когда Нарву взяли шведы, русские могли поддерживать прямые торговые связи с купцами из Западной Европы.

26

В XVI в. англичане предприняли несколько торговых экспедиций в Персию через Московию.

27

Хотя маловероятно, что у каждой сохи было свое имя, в остальном описание Штадена вполне корректно.

28

Посошные – люди, живущие на территории сохи, но состоявшие на царской службе. Эти люди, будь то бояре, простые стрельцы или слуги, освобождались от налогов. В городах дома таких людей красили в белый цвет, чтобы отличить от других.

29

Хотя Штаден пишет, что ворот было трое, описывает он четверо.

30

Примерно 8 километров. Все мили, упоминаемые в тексте, – немецкие. Штаден, как правило, не точен в определении расстояний.

31

Описание опричного двора, сделанное Штаденом, уникально. Учитывая короткое время его существования (с 1566–1567 по 1571 г.), неудивительно, что другие современники не оставили его описаний.

32

Правление в земщине осуществлялось параллельно с правлением в опричнине.

33

Штаден говорит о том, что в 1571 г., после сожжения Москвы, опричнина была упразднена. Но позже он пишет, что ее упразднили в 1572 г., после битвы на реке Оке, и это правильно.

34

Кизилбаши принадлежат к направлению шиитов. Их название «кизилбаши» переводится с турецкого как «красноголовые» и, возможно, связано с цветом их головных уборов. Во времена Штадена жили в Персии.

35

Мангазея – город рядом с современным поселком Тазовское в Ямало-Ненецком автономном округе. Тахчеей называли Северо-Западную Сибирь за рекой Обь.

36

Штаден снова путает Михаила с его отцом Темрюком. Здесь имеется в виду Темрюк.

37

Иван никогда не захватывал Ливонию целиком. Вскоре после этой компании он начал терпеть в Ливонии поражения, от которых так и не оправился. К 1583 г. он потерял всю эту страну и вынужден был заключить мир с поляками и шведами.

38

Четверть – мера земли, на которой можно посеять четверть зерна. Обычно она составляла около 11/3 акра, но могла варьироваться в зависимости от качества земли.

39

Английский путь – путь, которым английские купцы ходили с побережья Белого моря вглубь страны.

40

Морген составлял, по одним подсчетам, около двух акров, по другим – 21/3 акра. Какой вариант имел в виду Штаден, неизвестно.

41

Безусловно, никаких оснований для подобных расчетов нет.

42

Странная вставка неподходящего предложения.

43

Западная Двина и Волга вытекают не из одного и того же озера.

44

Рыбная слобода позже стала называться Рыбинск. Романов в начале 1920-х гг. был переименован в Тутаев.

45

На самом деле эта река течет от Витебска к Полоцку.

46

На самом деле он был отдан бывшему хану Астрахани Дербиш-Али.

47

Действительно, до второй половины XV в. Русь платила дань Золотой Орде, но любая дань (под видом подарков), которую великие князья платили крымскому хану, была чем-то исключительным и давалась с какими-то определенными целями.

48

С крымским ханом был отец Михаила Темрюк.

49

Яков и Григорий Алексеевич Строгановы принадлежали к семье выдающихся русских коммерсантов. Они сыграли значительную роль в открытии Сибири и освоении ее русскими.

50

Скорее всего, речь идет о трофеях, захваченных во время голландской войны за независимость.

51

Что означает Una Nunny, никому не известно.

52

Власть Московии не простиралась до Черного моря, где значительную часть побережья, как и сам Крым, контролировал крымский хан.

53

Число семьдесят определенно преувеличение.

54

Абсурдность плана Штадена проявляется уже в этом пассаже, поскольку число людей, орудий и кораблей было бы недостаточно для осуществления такой задачи, а император Священной Римской империи был не в том положении, чтобы собрать даже такое количество.

55

Ганзейские города были членами Германского торгового союза, который к тому времени, когда Штаден писал свои записки, утратил большую часть своего политического влияния.

56

Штаден демонстрирует полное невежество в отношении политической ситуации в Европе того времени. Он, очевидно, не знает, кто и с кем был в союзе, и не осведомлен о конфликте интересов между городами, которые упоминает.

57

Обращает на себя внимание, что Штаден не описывает ни рельеф, ни климат Северной Руси.

58

В представлении Штадена это было Белое море, на самом деле речь идет о Баренцевом море.

59

На самом деле это был бывший астраханский хан Дербиш-Али.

60

Возможно, Штаден родился в 1545 г.

61

Дерпт удерживали русские.

62

Иоганн Таубе и Элерт Крузе были ливонскими дворянами, ранее взятыми в плен в Ливонской войне. С середины 1560-х гг. они служили Ивану IV на дипломатическом поприще и в 1570–1571 гг. вместе с герцогом Магнусом участвовали в осаде Ревеля, после чего сбежали к Сигизмунду. Таубе и Крузе оставили записки о своем пребывании на Руси.

63

В рукописи написано «Ока», что является очевидной ошибкой. Скорее речь идет о реке Аа, ныне Гауйа.

64

Эпштейн предполагает, что это Таубе и Элверфельд. Полосин считал, что Такбе и герцог Магнус. Контекст указывает, что прав скорее Эпштейн.

65

Эта странная фраза позволяет предположить, что автобиография была чем-то вроде дневника или сборника записок, которые были добавлены к посланию императору Рудольфу.

66

Гаррия и Вирляндия – бывшие германские области, расположенные на эстонском побережье Финского залива.

67

Вероятно, Штаден имеет в виду смерть Анастасии Романовны, случившуюся до его приезда в Московию.

68

Дети боярские – низший слой дворянства.

69

Дальше эта фраза выглядит настолько неясно, что любое предположение было бы необоснованной догадкой.

70

Безусловно, «вич» не значит князь или боярин, как пишет Штаден. Володимирович – просто отчество.

71

Возможно, он радовался, что ушел от недельщиков, но печалился из-за своей горькой доли.

72

Это были траншеи шириной 4 фута, глубиной 4 фута и длиной 8 футов.

73

Военная кампания на реке Оке в 1572 г.

Content

Генрих фон Штаден
Московия при Иване Грозном. Свидетельства немца – царского опричника

Введение

Прошение императору Рудольфу

Земля и правление в Московии

Описание Генрихом фон Штаденом великого князя Московского, ситуации и положения дел в стране в целом и то, как там живут и как ведут себя.

Иноземные купцы

Строительство опричного двора

Как Великий князь взял и покорил Казань и Астрахань

Переход или путь Крымского хана Девлет-Гирея до Москвы

Путь до Москвы из Польши или Литвы

Другой

Швеции

План завоевания Руси

Неизвестный путь на Москву по воде и суше

Автобиография фон Штадена

Примечания