Эрик-Эмманюэль Шмитт

Путь через века. Книга 1. Потерянный рай

Eric-Emmanuel Schmitt

LA TRAVERSÉE DES TEMPS

TOME 1: PARADIS PERDUS

Copyright © Editions Albin Michel – Paris, 2021

Published by arrangement with SAS Lester Literary Agency & Associates

© Е. Н. Березина, перевод, 2022

© М. И. Брусовани, перевод, 2022

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2022

Издательство ИНОСТРАНКА®

Пролог

Дрожь.

Сначала дрожь.

Дрожь настойчиво давит, тянется, ширится, вьется, ветвится, множится, и вот уже десять, двадцать, пятьдесят ее щупалец охватывают тело, пробуждают чувства.

Человек открывает глаза.

Темно… Тихо… Зябко… Хочется пить…

Он оглядывается по сторонам. Тьма его напугала бы, если бы он не знал, где находится. Съежившись на сыром известняке, он вдыхает бодрящий воздух, который наполняет грудь, будоражит нутро. Сладость бытия… Как это здорово – возродиться! Куда лучше, чем просто родиться…

Дрожь, сделав свое дело, стихает: человек осознал свою телесность.

Ну, хватит лежать в позе эмбриона; человек осторожно поворачивается на спину и тщательно осваивается со своим телом. Усилием воли поднимает руки над головой и сгибает пальцы, суставы хрустят, руки оглаживают грудь, живот, бегут дальше, находят гривку, ощупывают член: жив, голубчик. Человек разминает стопы, наклоняет их в стороны, вращает ими, поднимает ноги. Все отлично работает. И что, никаких последствий, остаточных болей? Похоже, нет даже шрама. Его двадцатипятилетнее тело целехонько.

– Ноам…

Имя вибрирует в густой тьме. Отлично, голосовые связки тоже в порядке.

Он хмурится. Отзвуки голоса скачут от стенки к стенке, будоражат воздух; одним лишь словом в ходе Истории люди, кланы, народы и нации угрожали, подавляли и вторгались, но как все это далеко от давнишнего милого ему бесхитростного счастья. Ноам. Как грустно звучит это имя. Ноам. Его не прошепчут ни мать, ни отец. Ноам. Одиночество. Полное одиночество. А потому возрождение хуже рождения…

Он сел и стукнулся теменем о низкий каменный свод. Очумело запустил пальцы в шевелюру, помассировал, пришел в себя. На ощупь стал пробираться в соседнюю каверну.

Где же проход? Ладони ощупывают стенку, встречают щели, складки и изломы, но отверстия нет. Как? Неужели тот взрыв обрушил породу и заткнул дыру? Он мечется в поисках лазейки, но все тщетно. Это ловушка? Сердце колотится, ладони потеют, и он судорожно хватает ртом воздух.

Успокойся. Начни с начала и действуй методично.

Он встает на колени, делает зарубку и медленно движется вперед, простукивая стену. Один камень подался, другой, третий – вот и брешь.

Он устремляется в нее.

Теперь вправо.

Вспоминает, что где-то тут, справа, оставил рюкзак. Только бы его взрывом не…

Пальцы натыкаются на влажную, почти живую ткань.

Торопливо вытаскивает оттуда зажигалку. Две-три неудачные попытки – и взметнулся язычок пламени. Ноам жмурится, моргает. Сколько же времени его глаза не видели света?

Освоившись, он принимается разглядывать стены пещеры. Скала – это кожа, сияющая, влажная, с расширенными порами, розовая, чувственная, женская, его влекут эти мягкие складки, вот обозначилась шея, плечо, подмышечная впадина, а вот и лоно, влагалище, клитор, таинственная женская тьма. Ноам вжимается в чрево земли, где тысячелетьями вода сходилась с камнем. Эти очертания созданы влагой, не высечены, а соком земли изваяны.

У него напрягается плоть… забавно… И когда он последний раз занимался любовью?

На дне рюкзака он нащупал свечку, зажег, потом достал белье, штаны, льняную рубашку и сандалии.

Смешно. Вспомнилось, как однажды поутру он выскочил из пещеры голым и перепугал крестьянок.

Он оделся и со свечой в руке двинулся дальше, сворачивая в знакомые проходы. В извилистых коридорах приходилось то протискиваться, то останавливаться, то карабкаться, то подтягиваться с уступа на уступ, то красться узкими галереями – и вот расселина.

Его удивил необычный проблеск. И какие-то шумы.

Что это? В его логово кто-то вторгся? Обычно здесь только вода журчит. Задув свечку, он опасливо подступил к выщербленному пролому в стене.

До него донеслись голоса. Вдалеке еле слышно урчал мотор. Подобравшись к краю, Ноам наклонился и не поверил глазам.

Пещера бурлит жизнью. Ее каменные наросты освещены мощными прожекторами. Прижимаясь к скалам, вьется дорожка с железными перильцами, то врезаясь в толщу камня, то перекидываясь мостиком между уступами, то расширяясь обзорной площадкой. По дорожке тянется цепочка людей. То и дело появляется какой-нибудь тип, потрясая куцым флажком, ведет очередную группу и что-то им втолковывает. На арабском. На немецком. На английском. На французском.

Ноам затаил дыхание. Кто бы мог подумать, что они подберутся так близко! Осторожно! Никто не должен заметить его на этом выступе.

Присев на корточки в темноте, он видит непривычную игру света – светло-зеленый, с бронзовым отливом, оранжеватый – робких пастельных тонов. Над головой сталактиты, тонкие твердые волоски, пронизывающие скалистую кожу, наподобие редкой щетинки на слоновьей шкуре. В глубине очертания смягчаются, скругляются и поблескивают лаково, похожи на окаменевшие облака, отвердевшие тучи. Повсюду сталактиты и сталагмиты целятся друг в дружку, дают осечку, встречаются и разбегаются. Неуемная Природа разгулялась и по капле, из века в век, терпеливо и изобретательно источает буйный декор, то абстрактный, то фигуративный: вот сферы, оползни и гранулы, их скопления геометричны, но нет-нет да и вырвутся на свободу, и вот вам лев, буйвол, разъяренный воин или разгневанное божество. Здесь она водрузила канделябры с оплывающими свечами, там возвела диковинный храм или высекла колоссальные органные трубы, а фоном тянутся кальцитовые портьеры, драпировки и переплетенные шнуры.

Ноам напряженно ищет брешь. Привычная лазейка загромождена строительными работами, и он улизнет отсюда как-то иначе. Да здравствует изобретательность!

Улучив момент, когда вторженцы схлынули, он с рюкзаком за плечами проворно спускается на карниз, пальцы рук и ног ловко перебирают малейшие выступы отвесной стены.

– Что вы делаете?

Резкий окрик на немецком.

Это рыжий верзила в цветастой рубашке окликнул его с площадки. Продолжая спуск, Ноам ответил по-арабски:

– Взятие образцов для лаборатории.

– Что?

Детина не понял, и Ноам повторил по-немецки, но с сильным арабским акцентом:

– Взятие образцов для лаборатории.

– Какой такой лаборатории?

– Ливанское спелеологическое общество.

Ноам брякнул не задумываясь. Молчание. Осталось преодолеть несколько метров…

– Ух, и классный же вы альпинист! – восхитился немец.

– Спасибо, – отозвался Ноам, спрыгивая на бетонную дорожку.

– А где наш язык выучили?

– Год проучился в Гейдельберге.

Ноам прощально махнул и поспешно расстался с собеседником. И куда теперь? Его взбесило, что при первом же за долгие годы контакте с человеком ему пришлось напропалую врать. Добро пожаловать в мир людей! Ну ладно. Парень, который застукал его на спуске по стене, ни за что не заподозрит, что он вылез из потайной каверны.

С неторопливостью коровьего стада приближалась группа туристов. Ноам замедлил шаг, поприветствовал их неопределенной улыбкой и побрел, опустив голову и стараясь не поскользнуться на сырых камнях.

Опершись о перила, он стал вглядываться в глубокую дыру, карстовый колодец, в котором брезжила спокойная лазурь подземного озера, подсвеченная подводными прожекторами. По озеру ползло плоскодонное суденышко на электрической тяге с десятком пассажиров на борту. Вот откуда шел гул мотора. Итак, обе галереи посещаются: нижняя – на лодках, верхняя – пешком. Раньше лишь редкие одиночки в каске отваживались спускаться в нижнюю, а о существовании верхней никто и не подозревал.

Снова наплывает группа туристов. Щебечут на всех языках. Ноам украдкой разглядывает их одежду: эти ротозеи вырядились в шорты и рубашки поло, и все щеголяют татуировками. Кто они? Неужели сплошь моряки? Или пираты? А ведь и женщины туда же!

Ноам покачал головой. С этим он разберется потом.

«Выход».

С волнением он проходит через турникет и попадает в бетонированный туннель. Десять метров. Двадцать. Шестьдесят. Неужели ошибся? Восемьдесят. Девяносто. Наконец забрезжил солнечный свет, Ноам ощутил тепло и вдохнул напоенный ароматами воздух.

Его вынесло на небольшую площадь, кишащую туристами. Солнце слепило, от духоты мутился разум. Чтобы отдышаться, Ноам прислонился к парапету.

Здесь полно торговцев, туземцы продают всякую всячину – кто освежающие напитки, кто мороженое, кто фисташки, кто соленый арахис, кто сувениры: тряпичных кукол, блокноты в нарядном переплете, платки, веера, чашки и ложки. Безучастные к призывам аборигенов, туристы пялятся в маленькие плоские коробочки, которые держат в руке; некоторые прижимают их к уху и громко говорят с невидимым собеседником. Чудеса… А вот кучка галдящих подростков, и никто ни на кого не обращает внимания. Ноаму это на руку…

Он вытащил из рюкзака флягу и отхлебнул из нее.

Положение дел таково: теперь зубчатая железная дорога и подвесная канатная соединяют нижний грот с верхним, его гротом, доселе никому не известным. Ноам с грустью понимал, что прощается со своим любимым логовом навсегда. Нужно будет подыскать новое убежище, на случай если ему придется…

Нет, не думать об этом!

Он вздыхает.

Бежать. Все время бежать. Вечно…

А зачем?

* * *

Ноги работают с перегрузкой и несут его по тропе, поглощая километры. Икроножные мышцы закипают, переполняются кровью, его состояние близко к оргазму. Ему нужна разрядка.

Оставив позади окрестности пещер Джейта, он примостился в безлюдном месте и подкрепился консервированным тунцом, своим любимым перекусом. Оставалось преодолеть восемнадцать километров, отделяющих его от Бейрута. В этой милой долине, усыпанной серыми камнями, поросшей оливами, дубами и лимонными деревьями, ему нужно держаться реки Нахр-аль-Кальб, реки с радужной волной, – она вытекает из пещер и снабжает столицу питьевой водой.

Солнце жарило во всю мочь. Цикады стрекотали так яростно, что казалось, будто ландшафт рассыпается в прах.

Ноам с непривычки обвязал голову носовым платком, защитил глаза ладонью, козырьком приставленной ко лбу, и то и дело останавливался, чтобы сделать глоток воды. По всей округе были разбросаны часовни, монастыри и обители, в которых почитали всевозможных святых. На горизонте бескрайний опаловый отлив окаймлял землю: там было море.

Измученный жарой, Ноам брел, взметая пыль. Опаленный солнцем кустарник не мог предъявить ни цветов, ни плодов. Сухие стебли желтой травы рассыпа́лись под ногами. А оливы, знаменитые оливы, которыми не одну тысячу лет славились эти места, утратили листву; их узловатые корявые корни готовы были вырваться из каменистой почвы и молили о капле воды.

Состояние реки опечалило Ноама: по дну пересохшего ложа робко сочился ручеек, оставляя по сторонам редкие лужицы, которые быстро испарялись.

Пик летней засухи?

Внезапно Ноам увидел пса.

Длиннолапый, поджарый, со свалявшейся шерстью, пес обнюхивал гадючий выползок в зарослях гариги, когда почувствовал на себе взгляд путника. Оглянулся. Глаза человека и собаки встретились.

Ноам медленно присел на корточки. Нескладный и веселый, пес медленно подошел враскачку, широко размахивая хвостом.

– Ну привет, дружище! – прошептал Ноам на забытом наречии, хорошо понятном псу.

В ладонь ему уткнулась теплая влажная морда. Ноам потрепал пса по спине, почесал ему грудь. Пес любовно вздохнул. Они обменялись долгим взглядом, будто после разлуки. Пейзаж исчез. Время остановилось.

– Ты один разгуливаешь?

Сморщив бархатный лоб, пес взглянул на Ноама и закатил глаза, отчего физиономия его сделалась печальной.

– Ты хочешь очаровать меня…

Обрадованный пес безудержно отдался ласкам, позабыв собачий стыд.

– Роки! – раздался хриплый окрик.

Пес с сожалением отпрянул от Ноама.

– Роки!

Пес послушно рванул на хозяйский голос к зарослям можжевельника и исчез.

Ноам так и сидел в оцепенении на корточках. Встреча с собакой оказалась для него важнее встречи с людьми.

Кто его приветил? Кто обрадовался встрече с ним? Искренняя доброжелательность сверкнула только в собачьих глазах.

Он пробурчал: «Ноам, ты кончишь мизантропом».

И побрел дальше. Мизантроп. Это слово его уже не пугает. Осуждает себе подобных лишь тот, кто ждет от них лучшего. Ненавидит людей лишь тот, кто их любит.

А вот и крыши, это уже пригороды Бейрута.

Какое имя себе придумать? Какую национальность? Как ему стать незаметным? Раз он не в курсе последних событий в Ливане, на извечных подмостках всех конфликтов и примирений, он должен собрать нужную информацию до того, как к нему подступят с вопросами. Он знает по опыту, что самая невинная фраза может подвергнуть его смертельной опасности.

После его прошлого посещения город заметно разросся. Железобетонные кубы. Простенькие пятиэтажки. Понятное дело, городские окраины не блещут архитектурными изысками. Между постройками ржавеют бульдозеры, уныло провисают провода, зияют помойные контейнеры и баки, приглашая воронье к пирушке.

Ноам растерянно остановился на перекрестке. Какой шум и гам! Вдобавок к пальбе отбойных молотков и ворчанию генераторов, питающих квартал электричеством, грузовики, автомобили, мотоциклы и мопеды стараются обставить друг дружку по децибелам, а распахнутые окна квартир выплескивают на полную катушку ошметки радио- и телепередач.

Он бесцельно брел к центру города. Прохожие толкались, такси сигналили, привлекая клиентов.

Ноам рассеянно смотрел на женщин и машинально преследовал их, завороженный стройными силуэтами. Когда женщины оборачивались, он опускал глаза и шагал в другую сторону.

Нет, это не должно повториться! Он злился, когда сознавал, что с ним происходит.

В который раз, увидев женщину со спины, он надеялся, что это Она! И всякий раз, когда та оборачивалась, сокрушался, что не Она.

Гоня эти мысли, он пытался присмотреться к городской суете.

Горожане вертели в руках те же маленькие коробочки, какие он заметил возле пещер. Ноам довольно быстро сообразил, что это телефоны, но беспроводные. Невероятный прогресс за несколько десятилетий! Но почему люди вглядываются в телефон, даже когда не говорят по нему? Пристроившись за спиной бейрутки, поглощенной своим занятием, он обнаружил, что на устройстве мелькают цветные картинки. Более того, без карандаша и клавиатуры девушка составляла на экране сообщения, набранные идеальным шрифтом.

Он задумчиво продолжил путь.

Перед зданием школы лицеисты, усевшись по-турецки на асфальте, блокировали уличное движение. На их плакатах красовался слоган: «Нет будущего – нет уроков!» Ноам обошел лысого журналиста с камерой на плече – тот спрашивал у школьников:

– Чего вы добиваетесь вашим движением?

– Это не движение, это забастовка, – отвечал подросток на безупречном английском языке серьезным, уверенным и мужественным голосом, так плохо вязавшимся с его хрупким телосложением. – Мы бойкотируем уроки, чтобы привлечь внимание взрослых, мобилизовать население, призвать политиков к ответственности. Зачем нам учиться, если будущего нет?

С невинной детской небрежностью он посчитал разговор оконченным и присоединился к товарищам; журналист бросился за ним:

– А вы не преувеличиваете? Не делаете из мухи слона?

– Преувеличивают те, кто закрывает глаза и затыкает уши, вкалывает как подорванный, руководит, голосует и потребляет, будто все нормально.

– Вы подражаете молодежи Европы и Америки!

– Именно так. Молодежь всей Земли противостоит старикам всей Земли.

– Конфликт поколений? Молодежь против стариков?

– Осознанность против безответственности.

– Вы объявляете войну?

– Слишком поздно: обе стороны уже проиграли.

Раздалась молитва муэдзина.

Ноам двинулся дальше. Он уловил напряжение, но не понимал ни сторон, ни их целей. Ему надо поскорее разобраться, что тут затевается.

Мне нужны деньги.

Лавируя между пешеходами по запруженным улочкам, он миновал диспансер Сент-Ирене и подошел к кофейне с чарующими ароматами; напротив – покосившаяся лавчонка, придавленная тяжестью потеснившего ее здания.

Уф, на месте!

Над лавочкой с опущенными шторами не было никакой вывески, крошечная дверца вела в полуподвал.

Три ступеньки вниз; Ноам толкнул створку двери, та поначалу заупрямилась, потом вдруг уступила, запуская многоголосый перезвон колокольчиков. Ноам пригнулся, чтобы не стукнуться о притолоку, и оказался на складе, освещенном зеленоватыми неоновыми лампами. Склад был уставлен запертыми витринами, под их стеклом лежал разношерстный товар: были тут и ювелирные изделия, и столовое серебро, и стеклянная посуда, и фарфоровая, и целая коллекция давешних беспроводных телефонов.

– Что господину угодно?

Из недр помещения выкатился жирный щекастый продавец с редкими черными напомаженными волосами, зачесанными на низкий лоб, его глазки-буравчики сверлили посетителя, а на лиловых губах гуляла непостижимая улыбка.

Ноам энергично сбросил рюкзак на стойку, жестом, который на всех широтах читается одинаково: «Эй, не вздумай мне парить мозги, или тебе не поздоровится».

Брови продавца взметнулись.

Не разжимая губ, Ноам вынул из кармана кольцо, покатал в сжатом кулаке, раскрыл ладонь:

– Вот.

Торговец подцепил кольцо своими пальцами-сосисками – выражение лица было призвано означать благовоспитанность – и елейно промурлыкал:

– Колечко досталось вам от вашей матушки, ведь так?

Скептическая гримаска сделала его лицо и вовсе кукольным.

– Нынче такие не в моде. Никто не берет! Эта оправа, отделка, стиль… – Он ухмыльнулся. – Такое мне не загнать никогда! А вот камушек…

– Рубин.

– Да…

– Крупный рубин.

– Не слишком…

– Крупный рубин.

– Конечно, маленьким его не назовешь…

– Не надейтесь меня отыметь. Я консультировался с вашими коллегами.

Мордастый вперился в Ноама и пробурчал:

– Знаете, как называют мое заведение? Пещера Сорока́. И знаете почему? Али-Баба и сорок разбойников.

И нацелил в Ноама толстенький указательный пальчик:

– Вас сорок, я один. Вы все заменимы, я – нет.

– Считаете меня разбойником?

– А вы меня – скупщиком краденого?

Они вприщур оглядели друг друга. Развитие сюжета было известно Ноаму наизусть. Он продолжил:

– Я показал кольцо…

– Вашей матушки…

– Моей матушки… другим ценителям. В Дамаске. В Никосии. В Валетте. В Стамбуле.

Продавец обеспокоенно хрюкнул:

– Вы не спешите?

– Не спешу заключить плохую сделку. Сколько вы предлагаете?

Толстяк машинально посучил пальцами, перебирая невидимые банкноты.

– В американских долларах?

– Разумеется! – подтвердил Ноам, не имея на этот счет никаких соображений.

Продавец закатил глаза, его зрачки пометались туда-сюда, подобно костяшкам счетов, и объявил:

– Двадцать тысяч долларов.

– Вы ювелир или торговец побрякушками?

– Мое слово: двадцать тысяч.

– Сорок тысяч!

– Двадцать пять тысяч.

Ноам молча забрал кольцо, обтер его и двинулся к выходу. Он переступил порог, колокольчики звякнули, торговец взвизгнул:

– Тридцать пять тысяч!

Ноам на прощание обернулся. Хозяин бросился к дверям и вставил ногу в дверной проем:

– Согласен, сорок тысяч!

Они ударили по рукам, и Ноам проглотил внезапный выхлоп пачулей. Пыхтя, лебезя и суетясь, хозяин пригласил гостя выпить чашечку кофе или чая. Ноам, видя оживление перекупщика и не зная истинной цены кольца, усомнился, что сделка для него удачна.

– Не назовете ли мне кого-то, кто делает паспорта?

Торговец и усом не повел, спокойно протянув ему клочок бумаги с адресом. Бейрут по-прежнему оставался перепутьем жуликов и мошенников всех мастей.

Ноам вышел наружу. Грохот улицы оглушил его, пестрота вывесок сводила с ума. Он понял, что ему надо передохнуть.

Внезапно из припарковавшегося лимузина показались точеные ножки в золотистых сандалиях.

Он вздрогнул. Он ждал появления обладательницы ножек – конечно же это Она!

Ноам в изнеможении прислонился к стене.

Ножки коснулись земли, показались прелестные бедра, гибкий стан, мелькнуло лицо… из лимузина взметнулся сногсшибательный чувственный рыжий факел в сопровождении поклонника с напомаженными волосами.

Не Она.

Ноам не скоро пришел в себя. Его коробило то, что он обознался, а захлестнуло его не только желание, но и страх. И что он чувствует сейчас, облегчение или разочарование?

Она, вечно Она…

Он покинул мир лишь затем, чтобы бежать от Нее… А может, теперь вернулся в него, чтобы обрести Ее вновь?

* * *

Он подыскал жилье. В этой приземистой рыбачьей хижине, угнездившейся возле прибрежных скал, вдова Губрил приняла его, не спрашивая ни паспорта, ни удостоверения личности. Ей не терпелось перекрыть крышу своей халупы, и легальность жильцов ее беспокоила не слишком.

– Вот код подключения к интернету, – промурлыкала она.

Ноам озадаченно взял картонку с каким-то шифром, не отважившись задать вопрос. Он прошел по коридору, расцвеченному восковой живописью, и бросил рюкзак в чистой беленой комнатке, где стояли кровать, прикроватная тумба, письменный столик, табурет и телевизор. За стеклянной дверью – узкий балкончик, на который втиснут шезлонг. С видом на море. Меблировка скромнее некуда, зато вид царский.

Ноам нащупал в кармане записку с адресом и отправился по нему, чтобы поскорее разжиться фальшивыми документами. Весь этот день, пока он мотался в поисках жилья, отельные служащие и управляющие апартаментами, заслышав про потерянные бумаги, кривили рот, а глаза их выносили неумолимый приговор: «вы проходимец» или же «вы не существуете». И долларовая бумажка, которую Ноам по многовековой традиции пытался им всучить, ничего не решала, напротив. Тенденция общества контролировать документы при всяком перемещении усугубилась с прошлого раза; система становится важнее индивидуума.

По указанному адресу Ноам подошел к домику с багровой дверцей. Позвонил, ответа не последовало. Снова позвонил. Постучал. Позвал.

Из окна высунулась раздраженная матрона с тугим пучком волос на голове:

– Закрыто. Муж в Библосе, вернется завтра.

Ноам поблагодарил и ушел. Тем хуже. И тем лучше. У него есть отсрочка, чтобы определиться с национальностью, которая позволит ему наилучшим образом пересечь это время. Он владеет двумя десятками языков и может позволить себе выбрать личину по вкусу. Заглянув в книжный магазин, он накупил штук сорок разных газет. На базаре разжился мылом, зубной пастой, галетами, гроздью фиников и бутылкой арака.

Вернувшись в пансион вдовы в квартале Мар-Михаэль, он поднес к губам стакан анисовки, дабы отпраздновать возвращение в этот мир, потом улегся на кровати, вооружившись кипой газет и пробегая заголовки. Молодежные волнения. Всюду! По всей планете школьники и лицеисты бойкотируют занятия, студенты покидают университетские кампусы; шатаясь по улицам, они требуют принятия срочных мер против глобального потепления.

«Глобальное потепление»? Ноам не понимает, о чем идет речь.

Пролистав еще несколько статей, он уловил суть: температура на земном шаре повышается. Зона пустынь расширяется. Регионы с умеренным климатом дробятся, все чаще подвергаются ураганам и атакам летней жары. Ежедневно исчезают очередные виды растений и животных, небывалые прежде метеорологические колебания становятся обычным делом. Непредсказуемость подымает голову и правит миром. Все живое гибнет то от засухи, то от наводнений. Ноама встревожили фотографии: альпийские ледники, по которым он когда-то ходил, растаяли; белые медведи, на которых охотился, эти грозные гиганты, тощают и переселяются на окраины городов.

Ночь принесла Ноаму череду новых зловещих откровений. На Земле теперь живут восемь миллиардов человек! Восемь миллиардов потребляют электричество, качают бензин и газ, путешествуют в автомобилях, поездах и самолетах. Восемь миллиардов бросают пластиковые пакеты, которые поганят пейзаж и захламляют океаны. Восемь миллиардов увеличивают городское пространство, сокращая ареалы растений. Восемь миллиардов требуют пищи, а Земля истощена и обескровлена. Восемь миллиардов требуют мяса, а пастбищ для выпаса животных не хватает. Восемь миллиардов делают ставку на промышленность, которая загрязняет небо, засоряет легкие, отравляет реки и озера, уничтожает флору и фауну. Восемь миллиардов загаживают космическое пространство. Восемь миллиардов думают лишь о выгоде и удовольствиях. Восемь миллиардов не желают ничего менять, хотя все вокруг меняется. Культ наживы и потребления, бешеная борьба за новые рынки, фритредерство привели к тяжким последствиям.

Ноам потер виски. Пока он прохлаждался в небытии, беспечное человечество очутилось на грани гибели.

Весь в поту, Ноам перечитал статьи в газетах «Ориан-ле-Жур», «Таймс», «Шпигель» и «Монд» о движении школьников и студентов. После одиночных тревожных сигналов, поданных учеными, на которые солидное общество не отреагировало, молодежь разоблачает ядовитый дар, врученный прежними поколениями: этот образ жизни подавляет жизнь, природа утратила свою природу, будущее не имеет будущего. Прежней молодежи было свойственно гневаться; нынешняя печалится и бросает учебу. Похоже, состояние планеты вопиет о банкротстве политики. При любом режиме властями движет погоня за выгодой. Сорвать куш любой ценой!

В отчаянии Ноам скидывает газеты на пол. Он знает за собой этот ребяческий жест – будто можно защититься от дурных новостей, оттолкнув источник информации, – но действительность угнетает его.

Зачем?

Зачем он «проснулся»? Чтобы столкнуться со всем этим? К чему было возвращаться в такой мир? Да, он познал много жестокостей во время своего существования, но этот ужас изощренно ужасен…

Он включил телевизор. Увидев номер канала «31», он растерялся. Тридцать один канал? Немыслимо. Может, это название национального ливанского телеканала, скажем, связанное со знаменательной датой… Орудуя пультом управления, он изумленно пролистал восемьдесят каналов; в прошлый его визит в этот мир их было два-три, не больше.

Репортажи вопят о наводнениях, тайфунах, климатических беженцах, миграции животных, дрейфе пакового льда и подмыве побережий океанами из-за повышения уровня воды.

Он выключил телевизор и вздохнул.

Сегодня он не заснет. Так и пролежит на неразобранной постели. Всю ночь будет вертеться, ожидая унылого рассвета: утро не уврачует его ран, не утишит тревогу, не пошлет ему озарения, лишь возвестит, что пора выйти из лежачего положения. Ночь обещает быть кошмарной.

И тут Ноам подскочил как ошпаренный: его поразила внезапная идея.

Он не уверен. Боится ошибиться.

А может…

Идея неотвязная, от нее не отмахнешься.

Да. Именно так. Я должен это сделать…

* * *

Теперь Ноаму все было не в радость. Ни сон, ни бодрствование. Ни одиночество, ни люди. Ни сосредоточенность, ни задумчивость.

Всю неделю он прожил под властью так поразившей его идеи. Несмотря на ее очевидность, он ей сопротивлялся; несмотря на ее мощь, он ее отвергал; несмотря на ее привлекательность, он от нее отворачивался. Вся его жизнь строилась вопреки этой идее. Если он уступит, это будет капитуляция.

Каждое утро он усаживался в бистро многолюдного и модного квартала Мар-Михаэль и заказывал лакомства: пирожки с кедровыми орешками, фисташками, корицей, миндалем, грецким орехом, кокосом, все с сахарной глазурью, и, вдыхая ароматы меда, розы и апельсина, он изучал международную прессу.

Изготовитель фальшивых документов так и не вернулся из Библоса. Его супруга всякий раз кипятилась, повторяя это Ноаму, и по ее свирепому лицу было видно, что она подозревает мужа в неверности. Ноаму приходилось ждать. Тем временем он размышлял о своем будущем прикрытии. На вопрос «Кто ты?» он с незапамятных времен отвечал ложью.

Кафешки – это душа города. Он задохнулся бы без их пространства для фантазии. Здесь, сидя под вентилятором, среди курильщиков наргиле и старых картежников, Ноам прислушивался к обрывкам разговоров. Постепенно он приметил нескольких персонажей: бездельника, который только и делал, что коротал время, вселенского спорщика, который по любому поводу разражался бранью, псевдоинтеллектуала, страстью которого был пересказ модных теорий, и истинного интеллектуала с живым и беспокойным умом. Шквал ежедневных новостей: истощение ресурсов, техногенные катастрофы, глобальное потепление.

– Вы можете нас не слушать, – соглашался интеллектуал за стойкой, – но вы не можете отрицать научные данные. Они говорят о том, что природа взорвется.

Ноам, вновь открывший удовольствие безделья и гурманства, упрекнул себя в гедонизме.

Мир вот-вот прекратит свое существование. Я один из его последних созерцателей.

Его мысль утыкается в пропасть.

Мир вот-вот прекратит свое существование.

Каждая секунда становится неуютной. Его будто током бьет: скоро, совсем скоро.

Больше никогда…

Настоящее подернулось дымкой ностальгии.

И тут вернулась мысль, поразившая его в ту ночь. В ней нет решения, она ему предлагает действовать. Но если пойти этим путем, ему предстоит битва с пустотой.

Бейрут все еще бурлит жизнью. Пусть барометр и сулит жару, пусть знойное лето гонит состоятельных ливанцев из города прочь, Бейрут по-прежнему многолюден, он шумит и переливается всеми красками, а террасы баров и ресторанов переполнены. Молодежь демонстрирует свое разочарование днем и веселится по ночам. Их пессимизм не мешает им наслаждаться жизнью – напротив, подталкивает их к этому: они тусуются, бухают, ржут, заводятся, выпендриваются, мечутся с одной вечеринки на другую, носятся в машинах с откидным верхом, оглашая улицу своей любимой музыкой. Как и их родители когда-то… Как их давние предки давным-давно… Но умение вкушать радость бытия – особенность этого города. Он всегда лелеял эфемерное. Из века в век, из поколения в поколение бейрутцы живут как на вулкане. Этот город искушал судьбу и прежде, а сегодня так ведет себя вся Земля.

Смешавшись с толпой, Ноам с нежностью думал о сегодняшнем дне, битком набитом угасшими цивилизациями, об этом «здесь», полном нездешнего. В этом ежедневном многоголосье он ощущал тысячи прошлых жизней: крестьян, которые веками возделывали эту землю, текущую молоком и медом, финикийских торговцев, поставщиков сырья и торговцев ремесленными шедеврами, греков эпохи Александра Македонского, египтян династии Птолемеев, римлян, арабов-мусульман, христиан времен Крестовых походов, друзов, турок Оттоманской империи, итальянцев Венецианской и Генуэзской республик, французов, англичан, палестинцев, сирийцев… На этой узкой полоске земли, между морской пеной и снегом гор, на этом прилавке, куда прибывает съестное из Азии, Европы, Африки и с Ближнего Востока, на этом перекрестке сотен дорог сходятся континенты. Шатаясь по улицам, Ноам наслаждался сознанием того, что здесь нет единого языка, единой политики и единой религии. Нет ничего застывшего. Город остается живым, подвижным. Возле тележки торговца фруктами, которую тянет надменный старик, Ноаму приходит в голову, что и его товар принадлежит разным конфессиям: католический виноград, православная олива, маронитские яблоки, суннитский апельсин, шиитский табак, друзские фиги.

Он восхищался этой землей, которой было суждено веками ходить по краю бездны.

Этим вечером его волновали женщины. Все подряд. Толстушка с шелковистыми плечами и роскошной грудью, худышка с тонкими чертами лица, меланхоличная крошка, стремительная великанша, девочка-подросток с прозрачной кожей, зрелая красотка с ярким макияжем, брюнетка, блондинка, рыжеволосая, седая, сиволапая, опереточная, энергичная, апатичная, бормочущая, хохочущая, кричащая, молчащая… Каждая из них казалась ему пленительной тайной, в каждой была манящая загадка. Бейрут кружил ему голову каруселью блистательных чаровниц. Иногда Ноам перехватывал их взгляд. Он им нравится. Он это знает. Его точеное тело, чистые черты лица, чувственный рот, черные глаза и длинные ресницы притягивают женщин. Но он не делал никаких попыток сблизиться с ними, хотя порой и ловил их приглашающий взор.

Из-за нее?

Ну нет. На свете есть не только Она! И всегда была не только Она! Он должен Ее забыть.

Если он отказывается от отношений, то лишь потому, что не хочет размениваться. Здесь, в Бейруте, его тянуло к множеству женщин, не к одной. Как подросток, он вожделел вообще, а не к кому-то конкретно.

«Как долго я буду хранить верность?» – спрашивал он себя каждый вечер, борясь с искушением.

В полночь его кровь все еще бешено неслась по жилам и стучала в виски; он вернулся в пансион, но и там снова бросился просматривать газеты в глупой надежде увидеть в них Ее фотографию.

А потом стал готовиться, приручать свою идею. А может, это идея его приручала. Во вторник он купил тетрадь, в среду – три шариковые ручки, в четверг – словарь. После душа он садился к письменному столу на табурет в позе человека, подчиненного идее: возможно, этот минутный ритуал приведет к ее исполнению.

В пятницу он устроился на скале, подверженной атакам соленого ветра и прибоя. Внизу плескался аквамарин, и в согласии с ним колыхались долгие морские травы. Он погрузился в задумчивость. Как Природа может исчезнуть? Она по-прежнему сильнее людей, этих микроскопических ничтожных муравьев, которые, даже взбесившись и сорвавшись с цепи, не в силах изменить космос.

Он поднял голову, уловив перемену в освещении.

На севере небо потемнело; серые облака на глазах чернели, заволакивали горизонт и надвигались, обращая день в ночь. За спиной взвыл сигнал тревоги. Вдали нарастал гул самолетов.

Что происходит?

Он вскочил на ноги.

Из окрестных домов вы́сыпали бейрутцы, сгрудились толпой на берегу. Ноам спустился к ним и прислушался к разговорам.

– Видите дым?

– Ух ты, как быстро наползает.

– Жуть!

– Пожарники говорили, что очаг возгорания неделю назад удалось блокировать, но вот же, опять полезло.

– Пожарники! Сколько их там, этих пожарников?

– Засуха, вот все и горит!

– И ветер раздувает!

– Да еще разносит искры. И дороги асфальтовые не тормознут огонь, и каменные дома. Захватывает территорию.

– Шесть пожарных самолетов всего, мало!

– Власти три квартала эвакуировали.

– Вот черт, к нам лезет.

– Здесь, на городской застройке, остановится.

– А ведь уже дышать нечем!

Все начали кашлять. Ноам прижал к носу платок, чтобы не вдыхать летящий пепел.

А люди вокруг реагировали каждый по-своему. Кто прикасался к голубому камушку, берегущему от напасти, кто сжимал на счастье козью ножку, кто перебирал четки, кто крутил в руках заветный медальон, кто трогал хамсу, руку Фатимы.

Подкатила полицейская машина, полицейский выкрикнул в рупор распоряжения:

– Разойдитесь по домам. Закройте окна и двери. Наденьте тканевую маску. Следите, чтобы дети и старики двигались как можно меньше. Повторяю: разойдитесь по домам, закройте окна и двери…

Толпа нервно расходилась.

Ноам, кашляя и чихая, отправился к дому. В коридоре он прошел мимо кухни, где вдова Губрил лила расплавленный свинец в кастрюлю с кипящей водой. Варево потрескивало, журчало и дымилось, она произносила заклинание, отводящее беду и привлекающее удачу. Ноам проскользнул на цыпочках к себе. Чтобы защититься от отчаяния, Бейрут призывал потусторонние силы.

Небо и море за балконным стеклом погасли; был полдень, но всю округу охватили сумерки.

И тогда его идея овладела им бесповоротно.

Ноам сел к письменному столу и приступил к делу.

Часть первая

Озеро

1

Я родился несколько тысяч лет назад, в стране рек и ручьев, на берегу озера, ставшего морем.

Руководствуясь скромностью и благоразумием, мне хотелось бы никогда не писать этой фразы: она предает огласке судьбу, которую я держу в тайне. Со многими предосторожностями я поведал мою историю людям; я избегал их и лгал им; я бежал от них, странствовал, скитался, осваивал новые языки; я скрывался, замыкался, менял имена, гримировался, переодевался и наносил себе увечья; я старался остаться в тени, подолгу жил в пустыне, иногда я плакал. Все средства были хороши. Люди должны были забыть меня, потерять мой след. Чего я боялся? Моя долговечность неизбежно заинтересовала бы их, ведь люди всегда ищут бессмертия, на небе, под землей, на земле, в религии, в науке или в потомках; но мое – непостижимое – озлобило бы их. Подобные мне осознали бы, что они мне не подобны. Сначала удивились бы, потом разозлились бы на то, что я – это я, потом на себя, что они – это они. Мое чистосердечие – я в этом не сомневался – возбудило бы в них досаду, ревность, горечь и необузданные порывы – в общем, всякого рода неприятности. Я боялся последствий. Боялся за них, не за себя.

Я родился несколько тысяч лет назад, в стране рек и ручьев, на берегу озера, ставшего морем.

Руководствуясь скромностью и благоразумием, мне хотелось бы никогда не писать ни этой фразы, ни следующей, потому что я увидел свет во времена, не знавшие письменности. Люди слушали. Запоминали. Развивали память. Когда появилась письменность, мне было уже четыре века. Позже я расскажу, какие это имело последствия. А сегодня я владею двадцатью языками, одни из них живы, другие мертвы, и попытку уловить жизнь на листке бумаги я нахожу чрезвычайно отважным поступком.

Я родился несколько тысяч лет назад, в стране рек и ручьев, на берегу озера, ставшего морем.

Руководствуясь скромностью и благоразумием, мне хотелось бы никогда не писать этой фразы, обращенной к людям, этим животным, которых не оставляет страх небытия. Немецкая пословица гласит: «Едва ребенок родился, он уже готов для смерти». Я уточню: не успеет сознание пробудиться, как оно с ужасом постигает свою гибель. С самого начала оно не смиряется со своим неотъемлемым свойством – смертностью. Вывод? Обиженный на природу, безутешный по своей сути, человек обречен на несчастья.

А я, так долго живущий на свете, – был ли я счастлив? Позвольте мне рассказать свою историю; в ней и будет ответ на вопрос.

Я родился несколько тысяч лет назад, в стране рек и ручьев, на берегу озера, ставшего морем.

Руководствуясь скромностью и благоразумием, мне хотелось бы никогда не писать этой фразы.

И все же сегодня вечером я ее вывел.

Почему я решился нарушить молчание?

Из страха.

Впервые за десятки веков мне страшно…

* * *

Мне рассказали, что шел дождь. Нежный, ласковый, теплый. И после него засветилась радуга.

В нашей хижине на берегу озера у Мамы отошли воды. Я, как рыбка, мигом из нее выплеснулся, и меня тотчас поймала моя бабушка. Хоть я и первым торил дорогу, роды прошли быстро.

– Я для этого создана, – любила повторять гордая Мама, обводя рукой десяток моих сестриц.

Похоже, она, с ее отменными круглыми бедрами, и впрямь пришла в этот мир для деторождения, ну а я оказался хорошо оснащенным младенцем. Крепкий, гибкий и легконогий, я был одержим жаждой жизни, которая не ослабла с годами.

В какой день я родился? В дождливый. Какого месяца? Месяца обмазки, который следует за месяцем сева. А год был какой? Сто тридцать четвертый после Илодейской битвы. Во времена моего детства об Илодейской битве уже не вспоминали, но вели от нее отсчет.

Итак, я явился на свет в сто тридцать четвертом году много тысяч лет назад. Миновало слишком много царствований, слишком много укладов сменили друг друга, слишком много сгинуло цивилизаций, чтобы тянуть мою генеалогическую нить, привязывая ее к общепринятому календарю. Я родился во времена, когда люди не столь тщательно измеряли время, как сегодня, не было ни дня рождения с привычной суетой вокруг него, ни дня крещения, ни карточек гражданского состояния – только общие воспоминания. Эти пробелы не мешали нам приходить в мир и в нем жить. Однажды поутру человек рождался, и на скорую руку затевался праздник. А однажды вечером человек умирал, и праздник был другим.

Ничто не отличало меня от обычных людей, у меня были обычные мать и отец; поначалу я был обычным ребенком, потом обычным взрослым парнем, который мог испугаться, пораниться, и рана кровоточила. И до тех пор, пока не произошло того случая на островке… Но не будем торопиться.

Когда начинается жизнь человека? При рождении, на выходе из материнской утробы?

Нет, ведь в ней он провел долгие месяцы.

Или при зачатии, когда семя отца соединилось с материнской яйцеклеткой? Нет, ведь и сперма, и яйцеклетка жили в телах родителей задолго до своей встречи.

Ну так при рождении отца и матери?

Снова нет, поскольку у отца и матери были их родители, а у тех – их родители, а у тех… Наследственность тянется вспять до бесконечности. Можно ли определить мгновение, когда гены отправились в путь? Или надо добраться до первого мужчины и первой женщины? Но мы их не найдем. В нас миллионы частиц, которые существовали прежде. Нет начала жизни, и до всякого бытия было предшествование ему.

Но я-то знаю наверняка, когда моя жизнь началась. Это произошло, когда я встретил Нуру. Лучезарную Нуру. Прекрасную Нуру. Ужасную Нуру. Я был рожден сначала матерью, а потом – женщиной, которая… Нет, я слишком спешу. Простите великодушно мою неловкость, в писательском деле я новичок. И потом… мне так трудно удержаться и не рассказать о ней.

В те времена детство было коротким. Мы не обучались ни чтению, ни письму, и не было долгой череды школьных лет. Обучались мы другому: чтить Богов и Духов, охотиться на зверей, которые годятся в пищу, отличать ядовитых тварей, беречься от хищников, приручать животных, пасти коз, доить муфлонов, собирать ягоды, сажать растения, ухаживать за ними, поливать, заготавливать, защищать свое хозяйство от диких птиц и лесных зверей. Нас учили заботиться о теле, о волосах, наносить татуировку. А еще – готовить еду, ткать, шить, мастерить орудия труда и воевать.

Детство кончалось рано. С первым пушком на лице мальчик становился мужчиной; с первыми месячными девушка становилась женщиной. Эти превращения сопровождались торжественными церемониями – то были строгие ритуалы, подчас и жестокие, но мы, мальчишки, не боялись их, а ждали с нетерпением. С наступлением половой зрелости составлялись пары, определявшиеся родителями обеих семей.

Когда мне исполнилось тринадцать, меня сочетали с Миной. В тринадцать мой член проник в вагину. В тринадцать мое семя излилось в женское лоно.

Но это меня не слишком впечатлило.

Конечно, я не отлынивал, но куда больше мне нравилось играть с собаками, прыгать с козами, сгонять в стадо муфлонов, глазеть на быстрые струи ручья, а еще драться с мальчишками. Совокупляться мне противно не было, но занятие это меня не увлекало. Мое безразличие ничуть не беспокоило ни меня, ни моих близких. Мы обладали женщиной не для того, чтобы изведать наслаждение, а лишь по той причине, что по достижении половой зрелости каждому самцу положено было иметь самку. Такие тонкости, как наслаждения или разочарования, нас не занимали.

Сейчас я объясняю свой холод к Мине некоторыми подробностями интимного свойства: мне не нравился запах спермы – пролежавшая неделю мертвая рыба, – да и вид ее меня смущал; и с чего бы это белое становилось прозрачным, а потом – желтым, и почему эта клейкая каша так быстро высыхала? А Мину, интимный запах которой отвращал меня гораздо меньше, я ни в чем не упрекал.

По простодушию, покорности, привычке и лени я не сознавал, что испытываю принуждение. Обычаи племени склоняли к соитию с женщиной без всякого внутреннего позыва. И если пушок над верхней губой у меня появился, то влечения к женщине не было и в помине. Правда, спрятавшись за кустами с моими товарищами, мы шпионили за нашими ровесницами, плескавшимися в ручье, разглядывая их грудки и попки, но ведь шпионить и страстно желать – это разные вещи. Произносить похотливые слова со сверстниками недостаточно для того, чтобы превратить их в яркие образы, фантазии и наваждение. Вожделение было мне незнакомо. Если бы вокруг меня не было других женщин, я жадно набросился бы на Мину; если бы мой пыл явил мне ее в моих объятиях, наша возня меня увлекла бы. И потому уклад нашей общины утолял жажду, еще мною не испытанную. Получив в тринадцать лет жену, я с ней спал; это было не наслаждением, а нормой.

И все же я ощутил телесный восторг, испытал оргазм незадолго до этого… Но я расскажу об этом в свое время. Не буду сейчас уклоняться в сторону, не то безнадежно заплутаю.

Итак, Ноам жил в своей деревне и спал со своей женой.

Я не сознавал себя кем-то значимым.

Я не сознавал себя кем-то.

Я не сознавал себя.

Шли дни, бежали годы. Мы жили общинной жизнью. Не было моей истории, была история наша, я жил среди своих, жил как они. Думаю, я не ждал ничего особенного от своего существования – пожалуй, лишь того, чтобы оно длилось.

Мина произвела на свет сына, потом дочь, потом близнецов. То есть у меня появились сын, потом дочь, потом близнецы.

Никто из них не прожил и года. Моя мать, столь гордая своими одиннадцатью детьми, рожала восемнадцать раз. Продолжение рода было тяжким, неблагодарным трудом, чреватым неудачами. Мои соплеменники принимали на руки орущий комочек плоти, заботились о нем, кормили и поили, но при этом следили, чтобы привязанность к этой жизни, которая того и гляди прервется, не становилась слишком прочной. А если уж непременно хотели полюбить ребенка, то ждали лет до семи, когда дитя одолеет младенческие болезни. Сегодня семилетний возраст называют «сознательным возрастом»; а в давние времена то был возраст, когда люди сознательно отваживались полюбить ребенка.

Разве мы обязаны холить и лелеять своих детей? Их немало рассеялось вокруг меня; чтобы завоевать уважение сообщества, довольно было, чтобы их растили, кормили и заботились о них до отрочества. А зачем любить? Разве это облегчит родительский труд?

Мина обожала своих детей и оттого была несчастна. Каждая детская смерть исторгала у нее бурные слезы, потом она впадала в прострацию и подолгу не подпускала меня к себе. Я же в отношении младенцев ограничивался лишь тем, что машинально совершал необходимые действия.

Перечитав эти строки, я вижу, что описываю свою тогдашнюю жизнь с полным равнодушием.

Вот абсолютно верное слово: «равнодушие». Я был равнодушным. Я понятия не имел, что Ноам может отличаться от других, иметь собственные мысли, особые пристрастия, устремления и несогласия. Я не был другим, я был одним из многих.

Мне нужна была встреча с Нурой, чтобы все изменилось… Нет! Я опять поспешил. Возвращаюсь к своему рассказу.

Наша деревенская жизнь была тяжкой и беспокойной. Мы не голодали, но жили в вечной тревоге. Благодаря милосердным Богам и Духам наши реки и Озеро полнились рыбой, поля были плодородны, а скот упитан, и голода мы не боялись; докучали нам Охотники, которые устраивали набеги на деревню то поодиночке, то сплоченными отрядами. Не было покоя, и не было на него надежды; мы жили в вечной тревоге. Мы были всегда настороже, мы защищались, дрались, иначе деревню разграбили бы и всех нас перебили.

Многие умирали, не дожив до зрелости. Гибли от удара медвежьей лапы, кабаньего клыка или волчьих зубов; от увечий, ран, лихорадки, несварения желудка; гибли из-за перелома костей, из-за отека ног, из-за нагноившейся раны, из-за коросты на коже или вздутия лимфатических узлов; гибли от усталости, от изнурения, от инфекций и от вражьего удара. Никто не умирал от старости. Тогдашнее время не занималось дистилляцией смерти – у него на это попросту не было времени…

Оседлый Озерный народ жил в мире и согласии; сплачивали нас ежедневные заботы, но не только они: нас объединяла и вера в Незримое. Мы сообща владели Озером и боготворили его Духов; пользовались рекой и поклонялись ее Душе, черпали из источников и почитали их Нимф. Природа была изобильна, и соперничать за ее дары нам не приходилось. Между деревнями шел обмен предметами и женщинами. Почему предметами? Потому что наш каменотес мастерил прекрасные топоры, его брат – острые наконечники для стрел, в другой деревне ювелир изготовлял изысканные ожерелья, там ткач выделывал пестротканое полотно, а тут кожевник отменно дубил кожи. Почему женщинами? Может, они казались сноровистей жителям соседней деревни или более крепконогими жителям дальней? Смысл этого прочного обычая, отголоска смутной необходимости, был нам неведом.

Что знали мы об остальном мире? Никто из нас не отваживался отлучиться на три дня ходьбы от берега Озера, иначе он и не вернулся бы. Порой какой-нибудь разговорчивый странник, сидя вечером у очага, рассказывал нам о других озерах, и даже о тех, чья вода для питья непригодна, об озерах норовистых, бурных и смертельно опасных. Нас тешили эти небылицы, но мы не верили рассказчику, и нам представлялось, что мы живем в центре мироздания, а другие народы нам и в подметки не годятся[1].

Люди всегда были склонны к расизму, и мой тысячелетний опыт это подтверждает. Я не знаю ничего более стихийного – чтобы не сказать «естественного», – чем презрение одной группы людей к другой.

Мы, Оседлые Озерные люди, всегда считали себя высшей расой по сравнению с этими нечестивцами Охотниками. Они не говорили на нашем языке, и обменивались между собой звериными воплями, и вроде бы понимали друг друга – так ведь и собакам внятен лай своих сородичей. Они плохо питались, не мылись, и от них воняло нечистым телом, их патлы кишели блохами. К тому же спали они под открытым небом или в пещерах, как волки, в лучшем случае в сооруженном на скорую руку шалаше, крытом шкурами, а строить прочных домов не умели. Убивать, набивать брюхо и спать, да еще совокупляться – вот к чему сводились их дела. Звери! Все их умение – загнать и умертвить добычу, отрясти яблоню. Разграбив и обескровив какую-то местность, они покидали ее, а возвращались годы спустя, когда ее растительный и животный миры восстановятся, чтобы снова разорять ее и опустошать. Нет чтобы учиться возделывать землю, ухаживать за растениями, содержать скотину, дающую молоко, мясо и шерсть, – они обрекали себя на вечные скитания. Они только разрушали, ничего не созидая. Мы, Озерные жители, запасали зерно и копченую рыбу, что позволяло нам пережить трудные месяцы года, а они жили сегодняшним днем – самые хитрые таскали с собой мешок орехов, но самые сильные убивали самых хитрых, чтобы полакомиться их запасами.

– Они убивают своих детей, это уж точно, – шептала Мама, теребя янтарный амулет, оберегавший от Демонов.

«Детоубийцы» – так мы называли варваров. Мы знать не знали, правда это или вымысел; но когда мы видели их женщин с младенцами, крепко прилаженными у них за спиной, и самих Охотников, готовых на все, лишь бы прокормить этих заморышей, нам было трудно поверить, что они убивают свое потомство.

– Они их лопают, – догадалась Абида, моя младшая сестрица.

– Страсти какие! – ужаснулась Библа, самая младшая. – Люди друг друга не едят.

– Охотники не люди!

Мы так часто спорили об этом, что однажды вечером Панноам, мой отец, предложил нам такое объяснение:

– Охотники рожают меньше детей, потому что с большой гурьбой малышни трудно передвигаться. Каждый из родителей несет по одному ребенку. Они не заводят нового, пока предыдущий не встанет твердо на ноги. В отличие от нас, они не образуют больших семей[2].

Отец мой умудрялся оставаться справедливым, даже говоря об Охотниках, этом ходячем ужасе для нас, жителей Озера.

Когда мой тридцатилетний дед Каддур, помаявшись животом, окончил свои земные дни, деревенским вождем стал мой отец.

– О чем речь, Панноам лучший из нас, – в один голос говорили люди.

Панноам обладал лидерскими качествами, и видно это было с первого взгляда. Он был статным – длинноногим, широкоплечим, мускулистым, – и я унаследовал его телосложение, а черты его лица говорили о ясности и уравновешенности. Его крепкая шея, мощные челюсти и виски, изборожденные лиловыми венами, изобличали характер, склонный к решительным поступкам; высокий лоб свидетельствовал об уме, взор был мягким, полные губы – чувственными. Стоило ему появиться, становилось ясно, что это настоящий вождь.

– Видеть и предвидеть, Ноам, – любил повторять он. – Ты должен видеть и предвидеть. Не довольствуйся тем, что есть, заботься о том, что будет.

Его внимание простиралось на годы вперед, он был зачинателем многих будущих перемен.

Он велел нам покинуть прибрежные деревянные свайные дома, которые мы возводили зимой во время низкой воды.

– Зачем? Мы же всегда так поступали! – протестовали жители[3].

– Вода поднимается.

– Так это сезонный подъем воды, обычное дело.

В течение года уровень воды колебался в пределах двух человеческих ростов. Осенью вода поднималась по сваям, доходила до порога наших жилищ, иногда и подтапливала их. Озерные люди объясняли высокий подъем гневом Озерных Духов и старались задобрить их, принося им жертвы и щедрые дары. Когда уровень снижался, они полагали, что Божества умилостивились и вняли их молитвам.

По словам Панноама, средний уровень от года к году повышался, хотя многие не соглашались. Один дом мог простоять лет десять – дубовый чуть дольше, чем из хвойников: семья отстраивала очередной дом, немного отступая от озера, поскольку старое место оказывалось подболоченным, – это и доказывало, что воды неуклонно подъедали землю.

– Это не злой рок, Ноам, это перемены.

– А какая разница?

– Под гнетом рока сгибаются, а к переменам приспосабливаются.

– Но ведь мы молимся Озерному Духу и Душам речным.

– Сомневаюсь, что поведение Озерного Духа и речных Душ зависит от желаний Озерного народа. Если Божества решили потолстеть, они толстеют без оглядки на наши поступки. Нам остается лишь одно, Ноам, – слушать их, ведь они сильнее нас.

Ему удалось убедить не только меня, он склонил соплеменников к постройке защитной дамбы. И вся деревня переместилась выше. Отец распорядился строить дамбу в два этажа: основание каменное, а верхняя часть саманная, с деревянной арматурой. Эта стена была надежным щитом от ветров и непогоды.

Всегда держа меня при себе, чтобы научить уму-разуму, Панноам организовывал людей для борьбы с внешней опасностью. У нас и прежде было разделение обязанностей: жители занимались кто гончарным делом, кто ткачеством, один вил веревки, другой тесал камень, третий работал по дереву – так отец убедил людей усилить разделение труда.

– Некоторые будут заниматься только безопасностью деревни. Освободим их от хозяйственных работ, пусть защищают нас и от одиночных грабителей, и от охотничьих банд.

Жители возмутились:

– Варвары атакуют нас не так уж часто! По-твоему, Панноам, мы, земледельцы и скотоводы, будем содержать бездельников, которые работают от случая к случаю?

Отец мой возразил, что эти «бездельники» станут ежедневно оттачивать владение оружием, совершенствовать топоры, ножи и копья. Община с благодарностью оплатит их труд.

– Вы не хуже меня знаете, что не все родятся земледельцами и скотоводами. Вам известно и то, что хороший козопас или хлебороб может оказаться никудышным воином. К тому же юность велит человеку шевелиться, бегать, драться, а зрелость склоняет к размышлениям. Распределение ролей позволит каждому найти свое дело.

Как ни странно, люди прислушались к словам Панноама. Из десятка отчаянных мускулистых парней, настоящих сорвиголов, был сформирован отряд, который защищал нас, наши поля, стада и амбары от грабителей и непрошеных гостей. Тем самым мой отец изобрел полицию и армию.

Жители деревни ликовали, расхваливали на все лады наш новый миропорядок, о нем прослышали соседи. Вожди соседних приозерных деревень наведывались к нам, присматривались к нововведениям, подолгу беседовали с Панноамом и постепенно стали воспроизводить наши нововведения у себя.

Все восхищались моим отцом. Я его любил.

Я любил его больше всех на свете. Любил так, что ни разу не усомнился в его правоте. Любил так, что старался даже в мелочах походить на него. Любил самозабвенно. Скажи он мне: «Умри!» – и я бы тотчас умер.

Мне ни разу не пришло в голову, что он может ошибаться. Я не осуждал его и за то, что он навязал мне союз с Миной, не упрекал за вынужденное сожительство с женщиной, к которой я был равнодушен, я покорно принимал уготованную мне судьбу – наследовать ему – и сомневался лишь в одном: стану ли я достойным его преемником.

У Мамы были каштановые волнистые волосы, прекрасные зубы, великолепное здоровое и беззаботное тело. Она разговаривала с односельчанами весело и добродушно, однако была в ее манере и властная непререкаемость. Тщательная ухоженность – украшения, крашеные ногти, легкие румяна, сложные прически и розовые духи́ – не лишала ее естественной прелести, но возносила над другими женщинами. Она умела себя подать. Боготворила ли она мужа? Ей нравилось быть его супругой, она любила его любить – его, великолепного, главного. Жить в отсветах его славы.

Ноам, сын Панноама, смиренно готовился стать следующим Панноамом. Ничто не разделяло отца и сына, разве что несколько лет – пятнадцать, – и мое будущее вырисовывалось схожим: ясным, прямым, благородным.

А потом появилась Нура.

А потом начались бури.

Впрочем, Нура и сама была бурей.

И сын восстал против отца.

* * *

– Не смотри на меня так, не то я забеременею.

Это было первое, что я услышал от Нуры. Мы не были знакомы, я был среди своих, а она оказалась на чужой территории; и, несмотря на шаткость своего положения, она сказала мне бархатным голосом:

– Не смотри на меня так, не то я забеременею.

Я застыл с открытым ртом, сомневаясь, что уловил смысл ее слов.

Нура с любопытством разглядывала меня своими немыслимыми зелеными глазами. Она была миниатюрной, но мне казалось, что она надо мной высится. А причиной тому были насмешливо изогнутые брови, будто нарисованные, чистые черты лица, точеный силуэт, высокомерная утонченность рук и ног, но главное – эта странная оживленная неподвижность: покой был видимостью, я ощущал в ней кипение сил, они толкали ее к действию, но она умела их усмирять, в иные мгновения эти силы выходили на поверхность, и тогда ее кожа подрагивала; они сообщали плотность и неотвратимость ее присутствию.

– Не смотри на меня так, не то я забеременею.

Мое тело тотчас отметило ее красоту: у меня перехватило дыхание, я залился румянцем и не мог шевельнуться. Я был потрясен. Я ничего не понимал. Плоть моя пробудилась, а сознание отключилось. Это был кадр первый из долгой серии под названием «эффект Нуры»: тело живет, разум спит.

Когда до меня дошел смысл ее фразы, я испугался и был готов умереть со стыда, если кто-то еще ее расслышал. Но, быстро оглядевшись, я успокоился. В этот ярмарочный день всякий занимался своим делом: один предлагал чернику, собранную по склонам холмов, другой торговал охрой, третий разложил глиняные блюда и горшки, тот сбывал мотки пеньки и крапивную пряжу, этот разворачивал полотно, кто-то расхваливал кожаные накидки, а кто-то расставил на рогоже сандалии и башмачки, не говоря уже о крестьянах, которые, насвистывая, тянулись в поля. Как я наивен! Нура – тогда мне это было еще неведомо – пускала стрелы без промаха: если бы ей хотелось быть услышанной зеваками или торговцами, она метнула бы голос вдаль; но она смодулировала его, установив наше сообщничество и близость.

Чтобы стряхнуть оцепенение, я пробормотал:

– Меня… меня… зовут Ноам.

– А я тебя ни о чем не спрашивала.

Она отвернулась от меня и увлеклась беседой наших отцов, сидевших под Липой справедливости, где Панноам обычно выслушивал жалобы людей. Пользуясь передышкой, я восхищенно разглядывал нежный легкомысленный носик Нуры, который рассказывал совсем другую историю, чем ее выступающие гневные скулы или гладкий девичий лоб. Покачивая головой, она следила за беседой старших, и это покачивание выражало то согласие, то возражение.

Я для нее уже не существовал, и очень скоро это стало для меня невыносимым.

Я коснулся ее кулачка, чтобы привлечь внимание. Она с ужасом вздрогнула, отскочила на шаг и строго на меня посмотрела – с таким выражением лица бранят нашкодившего ребенка. В ее глазах гневно вспыхнули золотистые змейки.

Не обращая внимания на ее возмущение, я настаивал:

– Ты не сказала, как тебя зовут.

– Скажу, если захочу, чтоб ты меня позвал.

Она резко отвернулась, и это означало: «Довольно. Отстань».

Никто еще со мной так не обращался! Да за кого она себя принимает, эта незнакомка?

Я топнул ногой. Она сощурилась. Я возмутился:

– Тебе известно, что я сын вождя?

– Всякий чей-нибудь да сын… – откликнулась она, пожимая плечами.

И демонстративно повернулась ко мне спиной.

Я был страшно возмущен. Прислушаться к беседе Панноама с незнакомцем я был не в состоянии, и мне захотелось отхлестать гордячку по щекам, швырнуть на землю, оттаскать за волосы и колошматить до тех пор, пока она не взмолится о пощаде. Тогда уж я не буду ей безразличен!

Почуяла ли она мой нарастающий гнев? Ее затылок и лопатки вздрогнули, будто она уловила мое состояние.

Наши отцы обнялись, и Панноам махнул рукой в сторону домов; толкнув невидимую дверь, он будто приглашал незнакомца в гости.

Девушка стремительно развернулась ко мне лицом, подошла близко, совсем близко, я ощутил ее дыхание, и прошептала грудным голосом, опустив ресницы и почти робко:

– Здравствуй, Ноам. Меня зовут Нура. Я рада с тобой познакомиться.

Я блаженствовал. Она пахла как сердцевина прекрасного цветка, ее аромат был сладким и пьянящим, с перчинкой и капелькой смолы. Мне показалось, что я вдохнул тайну.

– Привет!

Она вспорхнула, весело и проворно подскочила к своему отцу, схватила его за руку, как маленькая девчушка, и они стали спускаться туда, где дорога сужалась и бежала к берегу, огибая ивы и заросли тростника.

В тот день над белесым Озером повисла терпкая жара. Небо беспощадно голубело.

Кто она такая, эта Нура? В один короткий миг она дохнула на меня теплом и холодом, ей было пятнадцать лет, тринадцать, потом восемь. В один короткий миг я испытал удивление, любопытство, восхищение, досаду, ненависть и надежду.

Я подошел к отцу:

– Кто он?

– Тибор-целитель, лечит людей и животных, – отвечал отец.

Я не стал уточнять свой вопрос, целью которого была Нура. Я почуял опасность лихорадочного возбуждения, в которое она меня повергла.

– Зачем Тибор приходил?

– Предлагал нам услуги. Он жил в деревне на берегу Озера, в нескольких днях отсюда в сторону восходящего солнца. Деревня погибла под грязевыми потоками.

– Грязевыми потоками?

– После ливней часть холма сползла. Деревню смыло. Всю целиком.

Я встал на то место, где недавно стоял Тибор. Все вокруг было исполнено покоя и гармонии, мягко сдобрено запахами цветущей липы и располагало к созерцанию. А мне хотелось броситься на землю и расплакаться.

– У этого Тибора только одна дочь?

– Да.

На лбу отца пролегли морщины. Я подумал, что он разделяет мое беспокойство.

– Странно!

– Странно, Ноам?

– Так мало детей? И нет жены? Так живут Охотники. А не Озерный народ. Видимо, отец и дочь принадлежат к Охотникам. Варвары! Неужели ты им доверяешь?

Я внезапно осознал причину своего горя: эта девушка вызвала во мне такую бурю разных чувств просто потому, что она принадлежит к чужой расе! Конечно, под этой чистой, изящной, причесанной, ухоженной и ароматной личиной прячется Охотница! Пусть она и умеет изъясняться человеческим языком, но она Охотница! Вот почему она показалась мне чужестранкой: я почуял в ней дикарку.

Отец добродушно посмотрел на меня:

– Тибор странствует с дочерью. Во время того оползня все жители деревни погибли. Его жена и сыновья погибли тоже. Благодарение Духам, он с дочерью собирал тогда лекарственные травы в другой части долины. Это их и спасло.

Он положил руку мне на плечо.

– Их печаль беспредельна.

Я тотчас исполнился сочувствием к Нуре и объяснил себе ее дерзкое поведение желанием скрыть за ним свою тоску.

Отец с улыбкой взглянул на меня:

– Твоя подозрительность похвальна, Ноам. Всегда будь настороже. Пекись о людях, когда твой народ беспечен, будь недоверчив, когда твои люди доверчивы, будь озабочен, когда они беззаботны. Но сейчас ты ошибся. Тибор и его дочь не представляют для нас опасности. Более того, они принесут нам пользу, если поселятся у нас. Они нам пригодятся. У нас нет целителя.

Я ощутил всей кожей умиротворение и покой. В голове мелькнула картинка: Нура прижалась ко мне, свернувшись клубочком.

– Да, отец. А куда они ушли?

– К родным, где они остановились. День пути от нас. Они вернутся.

– Они поселятся у нас?

– Я это предложил Тибору.

– Почему Тибор решил жить у нас?

Меня терзали противоречивые мысли. Только что я боялся вторжения незнакомцев в нашу жизнь. Теперь мне было страшно, что они передумают. И от каждой из этих возможностей меня лихорадило.

– Он слышал о нашей деревне. Слышал хорошее.

Панноам из скромности лишь полусловом обмолвился, что доброй славой наша деревня обязана его нововведениям, перенятым нашими соседями. Я успокоился. Он добавил:

– К тому же его весьма заинтересовала ярмарка. Тибор встретил здесь многих своих пациентов и приобрел травы, собранные в дальних краях.

Мой отец учредил ярмарки несколько лет тому назад, нарушив привычный неторопливый уклад. Для процветания деревни он предложил ремесленникам и крестьянам собираться раз в неделю и обмениваться своим добром. Ярмарки привлекли и жителей окрестных деревень, приходили и из дальних. Теперь уже все Озерные жители знали о нашей деревне, в которой насчитывалось три десятка домов.

– Тибор заметил, что здесь нас никогда не смоет оползнем.

Я оглядел окрестность, дабы убедиться в справедливости отцовских слов. Наша деревня, отстроенная на естественном плато с отступом на полусотню шагов от озера и с подъемом на десять локтей над уровнем высокой воды, питьевую воду получала из двух ручьев – того, что в стороне восходящего солнца, и другого, что в стороне заходящего. Эти ручьи издавна протекали по слабохолмистым равнинам. Ничто не застило наш горизонт, когда мы пробуждались ясным утром; не видели мы крутых гор со снежными шапками, какие высились на другом конце Озера – узком, уходящем в теснину – над погибшей деревней, где прежде жили Тибор и Нура.

– Поручаю тебе позаботиться о Тиборе и его дочери.

– Можешь на меня рассчитывать, отец.

Я ликовал, что мне доверено дело, которое позволит видеться с Нурой.

– Пойдем займемся собаками.

Я сопровождал Панноама на луговину, где мы дрессировали собак. Мне нравилось вместе с отцом их приручать: это было еще одним его нововведением, самым любимым.

В те времена в окрестных лесах обитали волки и дикие собаки, и их стаи нередко причиняли жителям беспокойство. Отец мой приметил, что наши всегдашние враги, Охотники, ловко использовали собак, умудряясь с ними уживаться.

– Ясное дело, – говорила Мама, – ворон ворону глаз не выклюет.

– Звери из одной своры! – вторила ей Абида.

– Во всяком случае, блохи у них общие.

Отец не любил долгих разговоров; наблюдая за хищниками, он научил меня отличать собак от волков: более кряжистые, покороче волков, вполовину легче их, собаки не имели седого окраса, их масть варьировалась от белой до рыжей; они нередко проявляли дружелюбие и приближались к людям с опаской – но и с интересом; их рацион был схож с нашим, они не брезговали и растительной пищей, тогда как волки всегда оставались плотоядными.

Панноам рассказал мне, как собаки могут быть помощниками в охоте: одни хорошо держат след благодаря острому нюху, другие атакуют животное, третьи приносят уже подбитого зверя. Мы часто ходили с нашей сворой охотиться на зайцев, ланей и кабанов.

Отец исследовал и их сторожевые способности. Поскольку собаки подавали голос, стоило человеку или животному приблизиться к их территории, Панноам включил их в состав нашего боевого отряда: по ночам воин с собакой охранял подступы к деревне.

– Если воин ненароком задремлет, собака продолжит его работу часового.

Ему не давала покоя идея приобщить собак к охране наших стад.

– Только представь себе, Ноам, сколько рабочих рук мы высвободим! Если у нас получится, уже не нужны будут пастухи!

Сегодня мы проводили эксперимент: загнать муфлонов на пастбище и выпустить к ним собак.

– Но если собаки их пожрут, отец?

– Я накормил их на рассвете.

Муфлоны разбрелись по лугу и мирно паслись. Панноам выпустил собак.

Они с лаем бросились к муфлонам. Я похолодел. Я боялся, что собаки их покусают. Но очень скоро я увидел, что они заняты совсем другим: они сгоняли животных в стадо! Они поджимали их в замкнутое пространство, бегая с лаем вокруг. Будто послушались моего отца… А он так и прыгал от радости:

– Чудесно, Ноам! Они будут отличными пастухами.

Он предложил мне прикинуться хищником и пробежать за кустами по краю пастбища.

Что я и проделал, набросив на плечи вонючую лисью шкуру.

Едва почуяв чужака, собаки стали прыгать вокруг муфлонов, защищая их. Они не давали мне приблизиться, лая, рыча и показывая клыки. Одна из них готова была на меня кинуться, я еле успел сбросить шкуру, чтобы пес меня узнал.

– Зарро, тихо!

Панноам успокоил пса, а потом возбужденно подскочил ко мне, обнял меня, поднял и победно понес на вытянутых руках, хотя я уже сравнялся с ним ростом.

Мама нагрянула в разгар нашего веселья. Ее давно раздражало, что Панноам без конца возится с собаками, тратит на них время и пищу, возмущало, что он разговаривает с ними и дает им имена. И всякий раз ворчала:

– Неужели ты думаешь, что они тебя понимают? Они понимают твой тон, и ничего больше.

Отец оставлял ее ворчание без ответа, и ей было обидно. Но сегодня она радовалась его успеху и била в ладоши, и на ее полных руках побрякивали браслеты из ракушек. Отцовское упрямство было ненапрасным, собаки оказались полезны. Она улыбнулась:

– Ты выдумал блохастого пастуха.

Но когда Панноам отвешивал собакам комплименты, трепал их по холке и говорил каждой: «Хорошая собака!» – ей было не удержаться от колкости:

– Мой бедный Панноам… Если бы тебя люди видели…

Отец подмигнул мне с улыбкой, означавшей: «Смотри, она меня так любит, что на дух не переносит, когда я ласкаю пса».

А мама тоже переглянулась со мной, и в ее глазах читалось: «Твой отец обожает, когда я над ним подтруниваю».

Вечером я вернулся к себе домой. Мина, сидя на циновке по-турецки, дробила зерно. Входя, я заметил, что она смахнула слезу, и понял, что она все еще тоскует по нашим умершим близнецам.

Я взглянул на нее новыми глазами. Она была похожа не на женщину – скорее на крупную располневшую девочку. На ее круглом веснушчатом лице застыло печальное удивление; пухлые бледные губы были полуоткрыты, в глазах, чуть навыкате, теплилась болезненная покорность.

Я почувствовал к ней жалость. Мягкую, нежную и ласковую.

Присев на корточки, я обнял жену. Она отозвалась на ласку, обмякла в моих руках, и я понял, как давно ожидала она моей нежности. В самый разгар летней жары мы защищали друг друга, свернувшись клубком, съежившись, будто на дворе стояла лютая стужа и лишь наше тепло могло уберечь нас от смерти.

Обнимая Мину, я думал о Нуре. Как они непохожи! Незнакомка раздражила меня, Мина растрогала. Незнакомка сделала меня неуклюжим, Мина – сильным. Незнакомка прекрасно обходилась без меня, Мина во мне нуждалась.

Я впервые почувствовал себя мужем этой юной женщины. До сих пор я предоставлял себя нашему браку; сегодня я ему отдавался. Мина оплакивала своих мертвых детей, но когда-нибудь, глядя на наших живых детишек, она засмеется. Только я один смогу развеять эту мертвящую меланхолию.

Я целовал ее шею мелкими частыми поцелуями, потом подвел ее руку к своему детородному члену, чтобы она поняла, что я хочу ее взять.

Она склонила голову. Увлекла меня вглубь дома, закрыла дверь и встала на четвереньки. Мы медленно, тихо и тщательно совокуплялись в полутьме, без всякого пыла, как выздоравливающие после тяжелой болезни… Как ни странно, мне это понравилось.

* * *

Я поджидал Нуру на входе в деревню.

– Что?

Она удивленно посмотрела на меня.

Думая, что она шутит, я застыл перед ней с глупой улыбкой. Она без всякого выражения вытаращила глаза:

– Кто ты?

– Нура, мы встретились два дня тому назад.

– Что?

Неужели она забыла тот миг, когда мы познакомились под Липой справедливости? Я растерялся:

– Ну как же!.. Ты же помнишь… я тот, кто… ну, тот, кому…

Нет, я не собирался повторять фразу, которую она мне бросила: «Не смотри на меня так, не то я забеременею», – мучительное воспоминание.

– Тот, кому?.. – повторила она, подбадривая меня, как говорят с дурачками.

Я перевел дыхание и выпалил:

– Я Ноам, сын Панноама, вождя нашей деревни.

Ее лицо просияло.

– Ноам! Какая приятная встреча!

Мигом переменившись ко мне, она казалась очарованной и, запросто просунув ладонь мне под локоть, оперлась на мою руку. Мы пошли в деревню.

– Как удачно, что мы поселимся у вас! В других деревнях просто ужас! Голодуха, все какие-то жалкие уроды и калеки. Мне не пришлось уговаривать папу; он обычно такой нерешительный, а тут был совершенно со мной согласен. Мы избежали худшего!

Она мило болтала за двоих, ее речь пенилась, искрилась и переливалась, как песенка соловья.

Я молчал, настолько ее первые слова выбили меня из колеи. Неужели она помнит не меня, а только сына вождя? Никогда прежде мое положение не казалось мне столь завидным, ведь теперь оно позволило мне завладеть вниманием Нуры, завоевать ее уважение, пройтись с ней под руку. Наш контакт волновал меня до дрожи, особенно когда ее пальчики едва касались моей руки.

Я соглашался с каждым ее словом. Я снова совершенно одурел, но на сей раз был счастливым дураком. Мало того, идя по собственной деревне, я чувствовал себя польщенным, потому что прогуливался с ней под руку. Богиня извлекла меня из болота и возвела рядом с собой на пьедестал. Нура умела делать такие перестановки.

– Какая у тебя нежная кожа!.. – воскликнула она.

Остановившись, она залюбовалась моими лиловеющими под кожей сильными венами, змеившимися на запястье. Она проследила пальчиком одну из них. Я вздрогнул. Нура вводила меня в ступор; до сих пор ни одна женщина не вела себя так со мной: я превратился в ломоть желанной плоти.

Видя мое замешательство, она выждала несколько мгновений, затем как ни в чем не бывало продолжила путь. Когда мы шли мимо горшечника, я уже не прислушивался к ее щебету, а пытался успокоить себя, делая глубокие вдохи и выдохи.

Я привел ее к новому дому, который подготовил для них мой отец. Ее восхищала каждая деталь: добротная каменная кладка фундамента, потолок, сплетенный из ивовых прутьев, служившие чердаком полати, хитроумная саманная обмазка, которая выглядела очень эффектно, хотя это была всего лишь смесь глины, соломы, конского волоса и шерсти.

Когда подошел Тибор с котомками, в сопровождении мула, едва не валившегося с ног под грузом поклажи, Нура по-хозяйски воскликнула:

– Ой, папочка, давай я тебе помогу!

Жестом, не допускающим возражений, она велела мне перехватить у ее отца две котомки, а сама взяла у него из рук дорожную флягу.

– Вот так-то лучше…

В темном широком плаще с множеством карманов Тибор казался коренастым, а на самом деле был худощав и поджар. Чернобородый и черноволосый, с проседью; высокий лоб венчал изможденное лицо с тонким костлявым носом, а под серыми внимательными глазами проступали круги. Его большие руки с длинными пальцами и аккуратными ногтями приковывали внимание и тоже казались умными.

Как и его дочь, он был полон противоречий: оживленный и измученный, увлеченный и рассеянный, заинтересованный и пресыщенный. Но в отличие от Нуры преобладала в нем угрюмая тоска по прошлому. Часть его сознания жила в этом прошлом, пережевывала утрату; его взор то и дело застывал где-то вдали, рука замирала, не доведя жеста до конца, фраза на полуслове обрывалась. Было ли это уныние свойством его натуры или следствием гибели его супруги и сыновей?

Я думал, что в многочисленных тюках находились инструменты, необходимые Тибору для врачевания; но оказалось, что все его добро, спасенное после оползня, занимало единственный мешок, остальные же котомки были набиты платьями, платками, башмаками.

– Ваша одежда уцелела?! – простодушно воскликнул я.

– Нет, – отвечал Тибор, – мы потеряли все. Эти обновки я купил для Нуры, пока мы бродяжничали.

Я не мог скрыть удивления. Тибор потупился. Моя привилегированная Мама на всякое время года и на разные случаи располагала всего пятью нарядами, ни больше ни меньше. Казалось, Тибор не только утолял прихоти своей дочери, но и потворствовал им. Может, она отвлекала его от печальных мыслей?

Он выудил из кармана кусок антрацита, подошел к дому, оглядел стену, ощупал ее, выковырял из нее кремневым резцом камень и воткнул антрацит в дыру.

– Зачем это?

– Я вставляю громовую стрелу.

– Что?

– Громовую стрелу. Громовая стрела приняла удар молнии и обрела мощь. В ней пребывают Духи. Она согревает и защищает, как огонь. Скажем, если у тебя болят почки, ты прикладываешь ее внизу спины, и боль стихает. А в стену я ее воткнул, чтобы она охраняла дом.

– Откуда ты знаешь, что в нее ударила молния?

– Я подобрал ее поутру у основания скалистого пика, который за ночь раздробила молния.

Отныне по отцовскому распоряжению я ежедневно навещал их, дабы убедиться, что они ни в чем не нуждаются.

Нура что ни день оказывалась в новом расположении духа, да и оно подчас успевало при мне поменяться. Переступая порог, я никогда не знал, что меня ждет. То она подбегала ко мне с лучезарной улыбкой и увлекала на прогулку; то представала уютной домоседкой и предлагала отведать ее стряпни, даже закармливала меня до отвала; то встречала меня недовольной гримасой, означавшей, что я ей докучаю; а случалось, не подымала головы и сидела недвижно, погруженная в свои глубины.

Она то и дело меняла наряды из тонкого крапивного полотна, иногда беленого, иногда крашеного, – крапивное полотно оказалось нежнее, мягче конопляного, вдобавок Нура украшала его вышивкой, цветными камушками и ракушками, и я очень скоро понял, что должен не только замечать эти перемены, но и говорить о них. Она ликовала, слушая мои комментарии, всегда льстивые, потом вздыхала и с жалостью произносила:

– Мой бедный Ноам, ты ничего в этом не смыслишь.

Я оглядывался на Тибора, ища поддержки. Нура добавляла:

– Он тоже ничего в этом не смыслит. Мужчины ничего в этом не смыслят!

Она смеялась. Однажды я спросил ее:

– А женщины?

– И женщины тоже. Разве ты видел со вкусом одетых женщин в вашей деревне? Конечно, я не говорю о твоей матери.

И снова рассмеялась. Я нахмурился:

– Нура, объясни мне: если ты наряжаешься ни для мужчин, ни для женщин, то для кого?

– Для себя! – выпалила она, возмущенная моей недогадливостью.

Ее признание меня озадачило. Неслыханное дело для нашей общины! Она что, с луны свалилась?

Нура часто болела. Несерьезно, всегда чем-то разным, но часто. Тогда она встречала меня, не вставая с подушек, движения ее были замедленны, она говорила слабым голосом, в голосе слышался намек, что наша встреча может оказаться последней. Как же такое совершенное и здоровое с виду создание вмещало столько недугов? Сегодня у нее горели виски, на днях была тяжесть в желудке, назавтра щемило в подреберье, двумя днями позже скребло в горле, три дня спустя жужжало в ухе, а то вдруг вздувалось веко или пересыхало в горле… Кто бы мог подумать, что тело таит так много оттенков нездоровья и к тому же страдает от всех от них одно-единственное существо!

В такие дни Тибор отправлялся на поиски нужного снадобья и приглашал меня с собой. Я тотчас соглашался, желая поскорее облегчить страдания Нуры.

В ходе наших прогулок Тибор открывал мне неслыханное богатство Природы, о коем я прежде не подозревал. Конечно, я знал, что миром управляют Духи: Дух Озера, Дух Ручья, Дух Ветра или Дух Бури, между тем представления о них у меня были самые зачаточные. Незаурядный мудрец, умелый кудесник и тонкий знаток духовных сил, он поучал меня, что Духи населяют каждое дерево, каждый камень, каждую былинку, что они исцеляют нас, если мы их понимаем. Он обучал меня читать книгу мироздания:

– Возьми, к примеру, эту липу, Ноам, Липу справедливости, под которой твой отец вершит деревенские дела. Под корой ее обитают очень мощные Духи. Замечал ли ты, что люди под ее кроной становятся умиротвореннее? Они ощущают воздействие Духов. Духи, живущие в толще ствола, источают свою силу вовне, в воздух, но более того – в листья, в цветы. Взгляни на форму липового листка – что ты о нем скажешь?

– Похож на сердце.

– Верно! Потому она и умиротворяет. Настой из этих листьев успокоит тебя и даже поможет заснуть, как колыбельная песня. А теперь взгляни на цветок. Видишь ли в нем отпечаток Духов? Что скажешь?

– Хм…

– Что он тебе напоминает?

– Такой крошечный… вроде… нет, это глупо… похож на волоски… которые в носу растут!

Я поднес его к носу и чихнул. Глаза Тибора лучились. Этот суровый человек улыбнулся, стоило мне проявить интерес к тайнам Природы.

– Молодец! Ты ухватил суть! Это шарик, состоящий из крошечных волосков, вроде тех, что оснащают наш нос. Вообрази, что настой из этих цветов укрощает истечение влаги, которое так докучает нам в зимнюю стужу.

– Не может быть!

– Так оно и есть! Это знали мой отец и отец моего отца. И ты увидишь мою правоту, когда я назначу этот настой Нуре.

Я был восхищен открывавшимися мне горизонтами.

– Значит, Духи не только наделены силой, они еще и подают знаки?

– Ты все верно понял, Ноам. Целитель уловляет знаки и идет по следу; он должен внимательно их наблюдать.

– Глазами?

– Глазами, ушами, носом, языком, пальцами. И воображением.

– Воображением?

– Да.

– Наблюдать воображением?

– Воображение – это язык, коим Духи обращаются к нам.

Дабы приобщить меня к силам, нужным для воображения, Тибор прерывал наши скитания, мы усаживались в тени дуба, и он заставлял меня мечтать.

– Для познания мира нет ничего лучшего, чем мечты. Нет, не спать, но бодрствовать. Не сны видеть, а грезы.

– Как?

– Прерви поток своих мыслей о пользе вещей, забудь о том, как они тебе служат, забудь о пище, о доме. Созерцай.

– Это непросто.

– Отвлекись от своих потребностей, желаний, ожиданий. Не рассуждай. Разорви привычную связь с миром. Дыши медленно, глубоко. Погрузись в эту глубину.

Поначалу я раздражался своей неспособностью следовать его урокам, и он предложил мне покровителей.

– Кто они?

– Сущности, которые помогут тебе расстаться с собой, проникнуть в пространство мечты и соединиться с Духами.

– Например?

– Огонь. Вода.

Однажды вечером он продемонстрировал, как огонь овладевает мною: я пристально глядел на пламя, которое колыхалось, вздувалось, опадало, устремлялось к луне, кидалось лизать головню, окаймляло ее красным кантом, постреливало искрами, пряталось в раскаленные угли, взметалось буйной стеной; круговерть моих мыслей слабела, а под конец я и сам, зачарованный, стал добычей этого пламени.

– Ну вот. Духи тебе явились.

На другой день он подверг меня подобному эксперименту с водой.

– Подвижная вода – это жидкое пламя.

Вперившись взглядом в поток, в его пену, в игру бликов, в сверкание брызг, я ощутил энергию воды и уловил над струями танец воздушных Духов.

– Тибор… я не владею собой…

– Пока ты владеешь собой, ты видишь лишь то, что хочешь увидеть, слышишь только свои слова. Но если ты отдашься потоку происходящего, Духи явятся.

Тибор практиковал гипноз с помощью стихий – мерцающего пламени, текущей воды, ветра в древесных кронах, – чтобы погрузиться в мечты; ступив на эту территорию, он постигал истинную ткань жизни, ее устройство, связи – поэму, которую издревле писали Духи и которую мы, смертные, читать не умеем.

– Мы слепы к миру, ибо ослепили себя. Мы глухи к миру, ибо оглушили себя. Мечта спасает нас, возвращая в мир.

– Что я найду?

– Истина лежит в зазорах. Там, где не хватает ясности, четкости и логики. В намеках, в образах, в несоответствиях. Так благодаря мечте я нашел снадобье, которым горжусь более всего.

Тибор извлек из кармана шкатулку резной кости, открыл ее и показал мне белесый порошок:

– Он избавляет от лихорадки, усмиряет мигрень, снимает телесную боль, лечит суставы. Помнишь, на прошлой неделе мы назначили его Нуре. Она настроилась хандрить до вечера и обиделась, что я так скоро ее вылечил.

Я облегченно рассмеялся: как хорошо, что Тибор может судить Нуру со стороны, мне-то это не под силу.

Что до порошка, я припомнил, как однажды принес его Маме, страдавшей головными болями, и ей сразу полегчало.

Тибор поведал мне, как его открыл:

– Солнечным днем я мечтательно сидел на берегу ручья, прислонившись к иве, этому странному одинокому дереву, которое избегает лесов и предпочитает пустоты, речные старицы, окраины болот и сырые низины. Я плотно поел, впал в полудрему, и Духи меня окликнули. «Мы пребываем в сердцевине ствола, – повторяли они. – Мы живем под корой, в единственной части дерева, которая не плачет». И верно, мягкие, безвольные ветви плакали; листья плакали тонкими серебристыми слезами; ива изливала свою печаль в озеро, и один лишь ствол был непреклонен и прям. Духи настаивали: «Там наша мощь. Ствол не знает страдания и удерживает крону от гибели». Я повернулся к стволу, поскоблил кору и приготовил этот порошок. Он горек, но что поделать; в небольших дозах – я двигался на ощупь – он приносит облегчение. Духи указали мне, что в груди плакучей ивы есть вещество, которое осушит слезы страждущего[4].

Я полюбил бродить с Тибором по тропинкам, полям и лесам; я учился внимать Природе, мечтать с открытыми глазами и с закрытыми. Многое можно обнаружить и снаружи себя, и внутри. Духи проникают всюду.

Благодаря нашим примочкам, отварам и настоям Нура выздоравливала. Иногда она сопровождала нас. Поначалу мне казалось, что она интересуется отцовскими занятиями, но она склонялась к земле, к цветам и травам совсем не за этим: она искала ароматы для изготовления благовоний. Тибора это печалило: ему хотелось, чтобы дочь вместе с ним изучала целебные свойства растений. Я притворялся ее сообщником, чтобы больше с ней сблизиться.

Увы, она интересовалась моим мнением лишь для того, чтобы меня унизить. Как и с одеждой, она объявила, что я ничего в ароматах не смыслю и не отличу запах жимолости от вони скунса. Хотя это было полной чушью, я не возражал; если кто-то отваживался доказывать Нуре, что она не права, ею овладевал страшный гнев, она делалась больной, съеживалась и неделю никого к себе не подпускала.

Так или иначе, появление этих пришельцев меня взбудоражило. Ничто прежде меня так не занимало, как их общество, хоть Нура то и дело дулась, а Тибор, случалось, бледнел и обмякал передо мной с отсутствующим взором, жуя какую-нибудь сильнодействующую траву, которую не позволял пробовать мне.

Вечером я возвращался к Мине, которая оправилась после возобновления нашей близости. Когда она не была беременна, я чувствовал по ее глазам и по дрожи, с которой она меня впускала, что все ее тело жаждет новой беременности.

Каждый вечер после ужина мы уходили к себе и закрывались. Мы совокуплялись, и, едва я кончал, она в изнеможении откидывалась на спину и благодарно на меня смотрела. Я ложился на бок, глядя на нее с животной радостью. Потом Мина устремляла взор в потолок и машинально накручивала на палец прядь волос, – я помню эту ее привычку с детства. Засыпая, я спрашивал себя: неужели Нура после любви с мужчиной позволяет себе такие подростковые глупости?

Разумеется, нет…

* * *

– Почему ты никогда не улыбаешься?

Нура излучала свет, притягивала взоры, но в отличие от других женщин никогда не щурилась и не растягивала в улыбке губы.

– Если бы я была уродиной, то улыбалась бы.

Тогда ее незамедлительный ответ меня шокировал, но спустя несколько дней я понял, что она была права: некоторые лица без улыбки тусклы; красивым она не требуется. Мина улыбалась часто, и тогда ее черты приходили в гармонию, делались приветливыми. Нуре довольно было появиться.

А мой отец ходил хмурым. Стычки с Охотниками-грабителями становились чаще и ожесточенней: трое наших воинов были убиты, один старик избит до полусмерти, несколько женщин и детей ранены, пять амбаров с зерном разграблены, бык изрублен на куски, муфлоны и козы угнаны.

– Их набеги участятся зимой, когда Охотники начнут голодать. Наша добрая слава нам вредит: грабители устремляются прямиком к нам, ведь они знают, что мы живем в достатке.

Чем больше мы богатели, тем тревожней становился отец. Однажды утром, сидя под Липой справедливости, он уже не скрывал своего гнева:

– Наше процветание превращает нас в мишень для разбойников. Мне придется забрать с полевых работ еще нескольких крестьян и определить их в боевой отряд.

Он ударил себя по лбу и посмотрел на Озеро:

– Ах, если бы только это…

Он замолчал на полуслове. Я подошел к нему:

– Но что? Что еще?

– Нет, ничего.

Я коснулся его руки и почувствовал, как она холодна и как сам отец напряжен.

– Отец, я не понимаю: ведь все нормально, ты вооружаешь нас против грядущей опасности, но ты встревожен чем-то еще.

Он задумчиво на меня посмотрел:

– Не знаю, можно ли говорить с тобой об этом, Ноам.

– Скажи.

– Моя роль вождя означает ответственность за людей.

– Однажды твой сын тебя сменит.

Он сразу обмяк.

– Готовься. Нам нужно предпринять вылазку. Я должен кое-что проверить, прежде чем передать тебе дела.

Когда я сказал Тибору, что нам предстоит поход, он захотел присоединиться, чтобы собрать незнакомых трав, цветов и плодов. Мой отец не возражал.

Прежде чем отправиться в путь, Панноам зашел к своему молочному брату, гончару Дандару, который много потрудился для процветания деревни, да и сам преуспел. Каждый год он расширял мастерскую, ладил и усовершенствовал инструмент, добавлял к дому пристройки; обзаведясь тремя женами и пятнадцатью детишками, он нуждался во все новых помещениях и все большем достатке… Сыновья становились его подмастерьями: один месил глину, другой носил воду, третий разводил огонь, четвертый лепил посуду, а пятый ее расписывал. Ежедневно из стен мастерской выходили десятки глиняных блюд, горшков и амфор.

Когда-то Дандар много бродил по округе в поисках пригодной горшечной глины, а потому сделался человеком знающим. Он объяснил отцу дорогу к Скале Камнетесов, куда отец хотел добраться.

– Что ему там надо? – спросил я у Дандара, пока отец беседовал с его сыновьями.

– Да я ни шиша об этом не знаю. Твой отец хочет туда попасть, а больше он не сказал ни слова.

Мне нравилось бывать у Дандара; покупатели, жены и дети горшечника день-деньской сновали туда-сюда и перекликались, и оживление в доме не угасало.

Тем вечером отец вышел от него довольный, но утомленный. Он поднял брови и вздохнул:

– Ох, я оглох бы, будь у меня три жены!

– А Дандар вроде бы доволен жизнью.

– Да, так оно и есть. Он хотел, чтобы жизнь вокруг него била ключом, так и вышло!

– Три жены…

– В домах, где много женщин, то и дело случаются загвоздки. У Дандара иначе, потому что его жены – родные сестры. Он женился на старшей. Вторая вышла за его брата, но тот погиб во время стычки с Охотниками, и Дандар в память о брате и ради будущего племянников взял в жены и ее. А когда заневестилась и третья, сестры присоветовали ее своему мужу. И не зря.

– Неужто они из ревности не таскают друг дружку за волосы?

– А ты знаком с такими сестричками, которые обходятся без ревности?

Мы рассмеялись: мои-то сестры тузили друг дружку без конца. Панноам почесал ухо.

– Эти три сестры в детстве не знали соперничества, ну а нам с твоей матерью наладить такое согласие не удалось… Три жены Дандара уважают и мужа, и друг друга. Исключительное единство.

– А ты, отец, никогда не думал завести вторую жену?

– Ну разве ты не видел, как твоя мать выходит на тропу войны, стоит мне приласкать собаку? Представь себе, что будет, если я прикоснусь к женщине…

И мы еще долго пересмеивались.

В день отправления я зашел за Тибором; он изрядно раздулся, набив карманы плаща необходимыми вещами. Нура – очень бледная, сиреневые губы, тонкие дрожащие ноздри – проводила отца до дверей, обнялась с ним, подошла ко мне:

– Верни его мне. Я очень на тебя надеюсь.

Я был потрясен тем, что она выказывает мне такое доверие.

– Можешь на меня рассчитывать, Нура. Я готов погибнуть, но никому не позволю посягнуть на жизнь Тибора.

– Спасибо. Но я предпочла бы, чтобы и ты вернулся живым.

На глазах ее блеснули слезы. Она заторопилась в дом, обернулась и издали нам помахала.

Панноам кликнул собачью свору и собрал отряд из троих носильщиков и семи воинов. По дороге я спросил у отца, зачем нам такая серьезная экипировка. Он, нахмурившись, ответил:

– Я пытаюсь уравновесить тот риск, которому мы подвергаем деревню, Ноам.

– Какой риск?

– Мы очень рискуем, отправляясь с тобой в поход: нынешний вождь и будущий бок о бок идут в неизвестность, отдавшись на милость Охотников. Если они нас атакуют, деревня потеряет обоих вождей.

Ночевали мы под открытым небом; отец тщательно выбирал место посреди луговины, которая хорошо просматривалась, чтобы можно было в случае опасности убежать. Воины посменно охраняли лагерь, собаки тоже были настороже.

Пока что нас пытались атаковать только полчища комаров, звеневших в зарослях тростника, но Тибор развешивал вокруг лагеря пучки травы, и комары отступали.

Разминая в руках эти овальные листики, я обнаружил, что они источают свежий аромат.

– Этот запах отгоняет комаров, – пояснил Тибор.

– Но он приятный.

– У вас с комарами разные вкусы.

– Как ты обнаружил свойства этих растений?

– Пчелы обожают этот запах. Если натереть соком ветку, они готовы на ней роиться. Однажды, предаваясь мечтам, я услышал рассуждения Духов: «Что для пчел хорошо, то комарам погибель». Поскольку Духи предназначили это растение создательницам меда, вполне возможно, что они вложили в него нечто, отвращающее кровососов. Мне оставалось лишь проверить.

Утром мы с ним набрали на поляне пчелиной травы[5] и уложили ее до вечера в мешок. Но некоторых комары все же искусали, и Тибор облегчал страдальцам зуд, прикладывая к воспаленной коже вытяжку мирта.

Через неделю пути мы увидели нашу цель – Скалу Камнетесов.

По мере приближения Панноам объяснял нам, в чем уникальность этого места. Тут были голые скалы. Вода лизала гигантские бурые нагромождения камней, которые тянулись вдаль от берега и не позволяли, за отсутствием плодородного слоя, вырасти ни былинке, ни цветку. Камень отринул все живое.

– Когда-то здесь жили люди. Вдоль выдолбленной ими тропы они устроили пещеры, следы которых сохранились до сих пор. Сегодня здесь не живет никто.

Мы подошли ближе и убедились, что сведения Панноама верны. Между расселинами, выступами и отрогами была проложена тропа, достаточно широкая для путника или мула; она была ограничена обрывом с одной стороны и отвесной стеной – с другой. Я был поражен трудоемкостью этой работы. Пусть тропа пролегала с учетом выступов и выемок рельефа, и все же сколько лет ушло на ее постройку? Сколько рабочих дробили камень? Где они черпали силы, терпение и пыл?

На этом суровом берегу мы устроили привал. Воздух был так чист, что казалось, будто он вовсе исчез, и я удивился, как может парить над нами хищная птица, опираясь крыльями на эту бесплотность. Носильщики и воины расположились отдохнуть и подкрепиться, а я спросил у отца:

– Мы шли неделю, чтобы прийти сюда?

– Да.

– Что тебя беспокоит?

Я обернулся к Тибору; на его лице тоже было сомнение.

Панноам встал:

– Мне нужны подтверждения. Сейчас я опираюсь на рассказы путников и пытаюсь связать обрывки этих рассказов, так вот, путники либо ошибаются, либо похваляются.

И он жестом пригласил нас следовать за ним. Тропа была усеяна камнями, и нам приходилось тщательно выбирать, куда ставить ногу; отец то огибал выступы, то углублялся в узкие расселины. Наконец камни расступились, и мы вышли на берег.

– Вы обратили внимание на то место, где тропа подходит к Озеру?

Мы склонились над прозрачными волнами; под ними отчетливо виднелось продолжение тропы.

– Видите, она идет дальше.

Панноам вошел в воду и стал спускаться.

– Ступеньки!

Первые ступени были видны, следующие исчезали в озерной глубине. Он продолжал спуск, потом протянул руку, когда его голова ушла под воду.

– Не странное ли занятие, высекать ступени под водой?!

– Полная глупость! – воскликнул я. – Никому не нужно, а ведь какой тяжелый труд!

– Согласен с тобой, Ноам! И зачем наши предки затеяли это бессмысленное трудоемкое предприятие?

– Глупцы…

Панноам посмотрел на меня, не скрывая разочарования:

– Приписывая глупость людям, чьих намерений ты не понимаешь, ты заявляешь о собственной глупости.

Я постарался не разозлиться.

Он указал над водяной гладью дальний берег, розовый в лучах заходящего солнца:

– Следующий знак находится вон там. Пять дней пути.

Согласно его сведениям, мы находились на узком конце Озера; двигаясь вдоль крутого берега, мы окажемся у того, дальнего берега напротив.

Я пожалел, что у нас нет пирог.

– А что изменилось бы? – возразил Тибор. – Пирога следует вдоль береговой линии и ползет медленнее пешехода.

– Пирога могла бы доставить нас прямиком на место.

– Вовсе нет! На глубине они становятся непослушными. Если бы на них можно было пересечь Озеро, чужаки приставали бы к нашему берегу. Опасность грозила бы отовсюду! Нам приходилось бы расставлять наблюдательные посты не только со стороны суши, но и с воды. Но ведь обычно мы не подвергаемся нападениям с воды.

Панноам пристально посмотрел на него и эхом повторил:

– Обычно…

Лицо его омрачилось тревогой. О чем он думал?

Через пять дней трудного перехода – скалы, заросли ежевики, осыпи и снова ежевичник – мы очутились на берегу, полностью лишенном растительности; он высился напротив того, что мы покинули.

– Поищем дорогу.

– Какую дорогу?

– Не ту, что бежит вдоль берега, а ту, что из воды выходит.

Не успел Панноам произнести эти слова, как Тибор воскликнул:

– Вот она! Вот!

Мы поспешили к нему. Он обнаружил вырубленную тропу, спускавшуюся с высоты и уходившую под воду.

Отец тотчас спрыгнул в темную воду и, осторожно перемещаясь, пытался на ощупь отыскать вырубленные в камне ступени.

– Да, нашел. Ступени.

– Невероятно! – возбужденно прошептал Тибор. – Как и на противоположном берегу.

– Что же получается? – удивился я. – Здесь древние люди проделали такую же работу? И зачем?

Панноам посмотрел на меня:

– Давайте подумаем. Никто не станет рубить камень под водой, тем более на такой глубине, где ничего не видно. Лестница спускается глубже моего роста, а я довольно рослый.

Мы помогли ему выбраться на берег. Он в изнеможении лег на камни:

– Случилось то, чего я опасался.

– Ах, отец! О чем ты тревожишься? По эту сторону Озера жили такие же балбесы, что и по ту.

Панноам посмотрел себе под ноги и сквозь зубы проговорил:

– Начнем с того, что они не были балбесами. И потом, это не другой народ: здесь жили те же люди.

– То есть?

– Берегов не было.

– То есть?

– И Озера не было.

– То есть?

Панноам поднялся с земли и посерьезнел:

– Дорога, вырубленная в камнях, начиналась там, в нескольких днях пути, и кончалась здесь. Путь пролегал по суше. Здесь было не Озеро, а каменистая долина. Затем потоки воды перекрыли проход. Некоторые из наших сельчан в такое не верят… Но береговая линия меняется. То, что мы видим сегодня, – это не начало, а продолжение.

– О чем ты, отец?

– Вода продолжает подыматься.

У него перехватило дыхание, веки задрожали. Я испугался, что он потеряет сознание; но он стоял, устремив взор в озерную даль. Потом прошептал:

– Если вода продолжит подыматься, то до каких пор?

И в тот миг мне стала понятна отцовская тревога.

* * *

Когда мы вернулись, сельчане встретили нас как героев. Дети радостно бежали нам навстречу, женщины восторженно кричали, мужчины выстукивали своим рабочим инструментом приветственные ритмы, потом все выстроились в живую цепь до самого дома Панноама и хлопали в ладоши.

Но что же столь необыкновенное нам удалось сделать? Мы с отцом возвращались с неразрешенной загадкой, Тибор – с тремя мешками образцов; ничего впечатляющего, что имело бы мгновенные последствия…

Сельчане пережили несколько атак Охотников, одиночек и банд; и вот, измученные и обеспокоенные, они радовались возвращению семи воинов и вождя. Едва завидев Панноама, они возликовали: он был воплощением успеха, опорой и защитой нашего деревенского сообщества, и его отлучка всех растревожила. Я шел вслед за отцом, открывавшим наш кортеж, и сознавал, что для меня будет серьезным испытанием наследовать ему, когда придет время.

Мина была мне несказанно рада – она прильнула ко мне, потом потчевала изысканными лакомствами: хлебом с лесными орешками, испеченным на раскаленных камнях, и отваром шиповника. Я поведал ей несколько эпизодов из нашего странствия, она выслушала их, не проронив ни слова; она покачивала головой и едва следила за моим рассказом, с нетерпением ожидая, когда мы уляжемся на циновке и еще раз попробуем сделать ребеночка. После трехнедельного воздержания я охотно на это согласился.

На следующий день Нура совсем иначе слушала мой рассказ: требовала все новых подробностей, живо на них реагировала, спорила, засыпала меня вопросами, возвращалась назад, бросалась вперед и даже выудила из меня сведения, разглашать которые мне было не велено. Если мой рассказ Мине был коротким вымученным монологом, который то и дело прерывался ее потчеванием, то с Нурой у нас вышел бурный диалог, страстный, увлекательный, который растянулся на весь день, а к вечеру мы были измотаны и совсем ошалели от восторга.

Признаюсь, домой я тащился с неохотой, представляя себе, что меня ждет: Мина, ее покорность, тусклый взгляд, вялое томление, этот тоскливый ритуал. Если во время похода я осознал всю пресность своей супружеской жизни, то наша встреча лишь обострила этот недуг.

Я подступил к отцу с просьбой без промедления со мной поговорить.

– Здесь?

– Где хочешь, отец! Лишь бы с глазу на глаз.

Он машинально увлек меня под Липу справедливости. Потемневшие в сумерках окрестные холмы казались притаившимися зверями, готовыми к прыжку. Сизый туман затянул Озеро, над ним клочьями повисли облака. Нарушая тишину, вдали заухал филин.

Я пустился с места в карьер:

– Отец, я хочу взять дочь Тибора второй женой.

Он вытаращил глаза. Озабоченный подъемом воды, он не ожидал, что я заговорю о домашних делах. Он смерил меня снисходительным взглядом, недовольный, что я так некстати отвлекаю его от насущных дел.

– Зачем тебе вторая жена?

– Ты знаешь, отец.

– Я?

– Хотя и не желаешь об этом говорить.

– Не пойму, о чем ты.

– Мина не может родить здорового ребенка.

Враждебность отца исчезла. Плечи его поникли, он обмяк. Я задел больную тему.

– Спасибо, отец, что ты никогда не упрекаешь меня в этом. Но Мама все время придирается к Мине. Она ее ненавидит.

– Я знаю.

– Она поносит ее, и не напрасно: Мина не может дать нам наследника. Что толку, отец, в моем усердии перенять твой опыт, если я не смогу передать его дальше? Что толку нам с тобой достойно возглавлять деревню, если наш род вскоре заглохнет? Дух нашей деревни не одобрил бы этого!

Отец ушел в свои мысли. Я полагал, что он обдумывает мои слова. Потом решился задать мне вопрос:

– А вы с Миной делаете все, что полагается?

– Каждый вечер.

– Хорошо…

– Я стараюсь как могу, Мина беременеет, но ее дети рождаются нежизнеспособными.

Я не моргнув сказал «ее дети» вместо «наши дети», настолько был уверен, что причина их ущербности лишь в ней одной. Отец положил мне руку на колено:

– Я чувствую свою вину, Ноам. Мой выбор оказался неудачным. Я удовольствовался тем, что ее отец был вождем третьей деревни в сторону заходящего солнца, и не убедился в силе их крови. Я рассуждал как вождь, но не как отец.

– Твое рассуждение безупречно. Я не собираюсь оттолкнуть Мину, но хочу лишь взять вторую жену, которая продолжит наш род и даст тебе здоровых внуков.

– Но почему дочь Тибора?

Я молчал, не зная, с чего начать, – Нура обладала множеством достоинств. Пока я подбирал слова, отец продолжил:

– Выбор недурной… Целитель не последний человек в деревне. Этим союзом мы сможем удержать его у нас. Ведь Тибор очень привязан к дочери, да?

– Он ее обожает.

– Отлично.

Полагая, что он одобряет мой выбор, я встал; ноги едва меня держали.

– Так ты согласен?

Панноам властным жестом снова усадил меня:

– Я дам тебе ответ через несколько дней, Ноам.

– Почему?

– Мне нужно подумать.

– Но о чем?

– С Миной я поторопился. Не хочу повторить ошибку.

– Но…

– И еще я опасаюсь многоженства.

– Но твой молочный брат…

– Дандар не в счет, он – исключение. Я ведь разбираю тут, под Липой, тяжбы и составил себе невысокое мнение о домах, в которых много жен. Либо жены объявляют войну мужу, либо муж с ними обращается дурно, либо жены грызутся меж собой, а то еще их грызня сказывается на детях. В гадючьем гнезде и то спокойней.

– Но…

– Нет! Не трать напрасно слов и пощади мои уши. Через несколько дней ты узнаешь мое решение.

Он велел мне молчать. Я повиновался. Сгорая от нетерпения, я искал средства ускорить его приговор.

– Может, ты с ней встретишься?

– С кем?

– С Нурой.

Я не сомневался, что, присмотревшись к ней, оценив ее красоту и живость ее ума, отец быстрее придет к нужному мне решению. Он рассеянно переспросил:

– С Нурой?

– С дочерью Тибора.

Я обомлел. Мне даже в голову не приходило, что он может так мало замечать хорошенькую девушку… Он что, деревянный, что ли? Ведь довольно однажды увидеть Нуру, чтобы запомнить ее навсегда, если не влюбиться без памяти!

Он взглянул на меня с состраданием:

– Незачем. Это никак не повлияет на мое решение. Скоро я тебе его объявлю.

И он вернулся к своим делам.

Этим вечером я уклонился от возни с Миной на нашей супружеской циновке, но маячивший образ Нуры лишил меня сна, и я то ликовал, то отчаивался, не ведая, что меня ждет; в голове моей мельтешили противоречивые мысли, радость и горе непрестанно сменяли друг друга.

Как медленно светало…

Я вскочил на ноги, меня раздирали противоречия. Мне хотелось бежать к Нуре и рассказать ей о своей просьбе, и я с трудом от этого удержался. Нет, сначала должен узнать Тибор: браки зависят от родителей. Но если Панноам откажет, Нура поднимет меня на смех, она ведь бывает жестокой – да, если Панноам откажет, я буду выглядеть пустобрехом, мальчишкой, а не мужчиной, Нура будет меня презирать… Впервые отеческая власть оказалась для меня тяжким грузом – для меня, преданного сына, боготворившего своего отца.

И я, сказавшись занятым, стал избегать встреч с Нурой.

Чтобы оправдать свое криводушие, я взялся рассеянно колоть дрова. Едва солнце начало спускаться, я заметил Тибора с дочерью, которые шли тропинкой неподалеку. Они помахали мне рукой. Я как был с топором в руках, так не раздумывая к ним и бросился.

Они были возбуждены каждый своими находками: Тибор обнаружил еще не изученный им рыжий папоротник, а Нура отыскала бледно-желтые яблочки с чарующим ароматом. Она так и сияла.

Тибор немного отошел, чтобы сорвать под дубом гриб, и я сказал Нуре дрожащим голосом:

– Я вчера говорил с отцом.

Она рассмеялась:

– И как же ты это делаешь? Ты ржешь? Лаешь? Блеешь?

– Не смейся, Нура. Я говорил о тебе.

Она перестала хохотать.

– Обо мне?

– Да.

Она внимательно и напряженно посмотрела на меня:

– И что ты ему сказал?

– Я…

– Да?

Я готов был проболтаться, как вдруг раздался душераздирающий крик. Неудержимо и яростно залаяли собаки. Кроны деревьев скрывали от нас участников отчаянной битвы.

Я вздрогнул. Я мигом почуял, что происходит.

С топором наперевес я бросился на крики.

Когда я выбежал на поляну, я различил вдалеке простертую на земле фигуру отца; вокруг метались собаки, пытаясь защитить его от пятерых Охотников; те были вооружены дубинами и нагрянули, чтобы выкрасть наших муфлонов.

Охотники убивали собак одну за другой и уже подступали к отцу.

– Ко мне! – завопил я. – Ко мне! На помощь!

Я мчался со всех ног. Отовсюду сбегались крестьяне, кто с палкой-копалкой, кто с мотыгой, кто с дубьем, но все мы были далеко и не могли успеть вовремя…

Я стал свидетелем ужасающей сцены.

Охотники, перепрыгивая через собачьи трупы, приближались к моему отцу; он, израненный и истекающий кровью, из последних сил потрясал колом; один Охотник выдернул у него из рук оружие, чтобы прикончить.

– Нет! – взревел я.

Кол уже падал на моего отца, и тут откуда-то выдвинулась громада, толкнула Охотника и ударом топора отсекла ему голову. Четверо его сообщников обернулись и увидели великана. Они непроизвольно заняли атакующую позицию, но великан быстро расправился и с ними.

Пять трупов!

Пять взмахов топора и пять трупов…

Великан увидел, что мы приближаемся, и длинными прыжками, едва касаясь земли, удрал в лес.

Я подбежал к отцу первым; он лежал, истекая кровью среди мертвых врагов и собак. Отец сжимал колено, скорчившись от боли, не мог выговорить ни слова и еле дышал, с остекленевшим взором уйдя в свое страдание. Я наклонился к нему, запыхавшаяся и обезумевшая Мама тоже подскочила к нам и рухнула на землю:

– Панноам!

Она опустила глаза и взвыла: искореженная ударом дубины, ступня отца была сломана, а голень раздроблена. Бедро было вывихнуто.

Отец закрыл глаза. Голова его скатилась набок. Он с трудом выдохнул воздух.

Мама потрясла его за плечи:

– Он умер…

Я пошатнулся, едва не теряя сознание.

Запыхавшиеся сельчане окружили нас. Тибор сел на корточки, пощупал запястье отца, наклонился к его носу, приложил ухо к груди.

– Он не умер.

Мама с трудом выговорила:

– Но сейчас умрет?

– От потери крови или заражения, из-за раны.

Мама в отчаянии повторяла:

– Панноам сейчас умрет!

Тибор схватил ее за руку:

– Умрет, если я не отрежу ему ногу.

– Что?

– Ты согласна?

– Да.

Тибор повернулся ко мне:

– А ты, Ноам?

Я ответил согласием, как и моя мать. Тибор мигом отодрал один из своих огромных карманов, стянул тканью отцову ногу выше колена, чтобы остановить кровь, поискал глазами Нуру. Белее мрамора, она стояла у него за спиной и неотрывно следила за его действиями; он ей сказал:

– Сейчас мы его прооперируем.

Я поднял голову, и мне показалось, что вдали мелькнул силуэт великана. Кто это был? Кто спас моего отца? Почему один из Охотников пощадил Озерного жителя? И почему этот исполин избегал всех – и нас, и себе подобных?

Почувствовал ли он мой взгляд? Он исчез.

* * *

Мы осторожно положили тело на каменный стол, устроенный Тибором в глубине его жилища. Отец уже не реагировал на происходящее, но дышал.

Тибор обернулся к сельчанам, сгрудившимся в доме и за его дверями:

– Панноам потерял сознание. Когда я начну резать, боль разбудит его. Мне нужны четыре человека, чтобы удерживать его, если он будет биться.

Четверо выступили вперед.

– Пусть остальные уйдут!

Я попросил сестер увести мать. Комната опустела.

Тибор скомандовал:

– По одному на каждую руку и ногу. Кто со стороны раненой ноги, пусть держит бедро, выше колена.

Все выполнили его указания.

Тибор взял меня за руку, отвел к деревянному сундуку, сел на корточки и шепнул мне на ухо:

– Поручаю тебе важное дело, Ноам. Постарайся, чтобы он проглотил напиток, в котором ты растворишь этот порошок.

Он показал мне флакон, который я узнал.

– Это порошок, который ты употребляешь иногда по вечерам? Заступничество?

– Да.

– И который ты запрещал пробовать мне?

– Запрещал для твоего блага.

– Для моего блага? И просишь, чтобы я скормил его отцу?

Я непроизвольно повысил голос. Он велел говорить тише.

– Видишь ли, Ноам. Порошок, конечно, приносит облегчение, но ты уже не сможешь без него обходиться.

– Даже усилием воли?

– Порошок разъедает твою волю. Он навязывает тебе необходимость принимать его снова и снова. Ты хочешь считать себя его хозяином, но становишься его слугой. Остерегайся этой ловушки, в которую я попал много лет тому назад.

– А мой отец?

– Одна доза не приведет к зависимости. К тому же у нас нет выбора.

– Что это?

– Конопля[6].

Он схватил коробочку с коричневым порошком:

– А здесь мак. Ты набьешь его в мокрую тряпицу и, как только отец застонет, приложишь к носу. Но не задуши его. Ясно?

На лбу у него выступил пот. Он резко обернулся к Нуре:

– А ты помнишь свою обязанность? Что ты делала для своих братьев… Ты подаешь мне инструменты и держишь их в воздухе, пока я ими не работаю, и никуда их не кладешь. Ясно?

Нура кивнула, уже сосредоточившись на своей роли.

Я почти ничего не запомнил о ходе операции, потому что то и дело, чувствуя, как подступает дурнота, я отворачивался.

Едва блестящий каменный инструмент вторгся в живую плоть, отец пришел в сознание. Он взревел. Четверым мужчинам едва хватило сил удержать его на столе. Маковые примочки принесли ему лишь временное облегчение, а Тибор так долго разрезал сухожилия, рассекал мускулы, шлифовал осколок кости и зашивал рану, что отец снова закричал от нестерпимой боли.

Мама то и дело вбегала в дом, думая, что отец испускает последний крик, и всякий раз Нура спокойно и властно останавливала ее, успокаивала и выпроваживала.

Закончив операцию, Тибор обработал шов мазью и наложил травы, чтобы предупредить воспаление и ускорить рубцевание.

– Готово! Оставьте его здесь под моей опекой. Я буду облегчать обострения.

Мы выходили из дома целителя, покачиваясь от усталости; Нура, как всегда подтянутая и уверенная, хоть и утомленная, подносила каждому кружку воды. Когда она поила меня, в ее глазах вспыхнул вопрос: так что же я сказал о ней моему отцу?

Я был настолько измучен, что пообещал ответить ей позже. Она опустила голову и вернулась помогать Тибору.

Отец был в сознании, и Тибор применял обезболивающие средства с осторожностью: в высоких дозах ивовая кора язвила стенки желудка и мешала рубцеванию.

Панноам пролежал у Тибора неделю. Мы с матерью и сестрами навещали его каждый день. Нура неотлучно дежурила у его изголовья, проявляя поразительное терпение.

По мере того как отец приходил в себя, языки развязывались. Первое время люди помалкивали, но теперь стали вспоминать о загадочном великане-спасителе. Сельчане расспрашивали друг друга, но никто его не знал. Кто-то утверждал, что прежде замечал его вдалеке; старики уверяли, что он с незапамятных времен бродил по окрестностям, его видели годы и даже десятки лет тому назад. Тайна множит домыслы, и одни говорили, что это Бог холмов пришел на помощь доброму человеку; другие не сомневались, что это Дух деревни явился ее защитить; моим сестрам казалось, что это предыдущий вождь, наш дед Каддур, вернулся для спасения своего потомства. Но даром что великан занимал наши умы, никто не торопился на его розыски, и даже я; мы верили, что он утрачивает человеческий облик, едва отпадает нужда вмешиваться в наши дела.

Мой отец привязался к Нуре. Он искал ее глазами, когда ему было плохо, когда хотел есть или пить, и благодарил, когда она за ним ухаживала.

– Как жаль, что Нура не интересуется растениями! – вздыхал Тибор. – Она лучше меня ухаживает за больным. У нее довольно и хладнокровия, и выносливости, и преданности делу, и приветливости, столь необходимых для успешного восстановления.

Отца перестало лихорадить, хотя боли его не отпускали; однажды он приподнялся на постели.

– Я тебе помогу, – сказал Тибор.

– У меня уже есть прекрасная помощница – твоя дочь.

Мы с Нурой переглянулись.

– Я о другой помощи, – продолжал Тибор. – Я заметил такое приспособление у целителя в одной дальней деревне. Можно обтесать оленью кость по размеру твоей утраченной голени, прикрепить к бедру кожаными ремнями, и ты сможешь на нее опираться. Бегать ты не сможешь, будешь ходить, да и то с трудом, но на ногах удержишься. Как ты на это смотришь?

– Я доверяю тебе и последую твоему совету. Ты меня спас.

– Спасибо на добром слове. Посоветуюсь с лучшими резчиками насчет твоей новой ноги. Нет ничего прочнее, чем оленья голень.

Отец вернулся в дом. Тибор велел Нуре приходить к нам, чтобы менять повязки и чистить рану, и мои родители были этому очень рады. Хоть матушка моя и умела заботиться о детях, но Нуриного опыта у нее не было; та годами наблюдала, как отец выхаживает больных и раненых, умела с ними быть и мягкой, и строгой. Я восхищенно наблюдал, как она покоряет моих родичей.

– Отец, кто был тот великан?

– Какой великан?

– Который перебил Охотников и спас тебя.

– Я тогда потерял сознание.

Я пересказал ему загадочную историю его спасения. Он угрюмо отвернулся:

– А ты уверен?

– Вся деревня подтвердит мою правоту.

– А что люди говорят?

– Что это Бог холмов. Или Дух нашей деревни.

– Что ж, возможно…

– Или Каддур, твой отец.

Его глаза сверкнули гневом.

– При чем тут Каддур?

– Не знаю. Почему бы и нет… Его призрак сошел на землю помочь тебе.

– Неужели? А что еще говорят?

– Хм… больше ничего.

Отец пожал плечами. Всякий раз, как я заговаривал о великане, он хмуро умолкал. Или самолюбие страдало оттого, что кто-то его спас, будь то Бог, Демон, Дух или призрак? А когда я спрашивал напрямую, он раздраженно твердил:

– Меня спас Тибор.

Потом добавлял:

– И его дочь.

Я ликовал. Обстоятельства складывались в пользу моего замысла. Отец поправлялся, и я начинал верить в будущее. Он наверняка согласится дать мне Нуру второй женой.

Все это время я едва удерживался от вопроса: «Ну так что?» Но терпел, чтобы не досаждать ему.

Как-то поутру принесли выточенную оленью кость. Тибор закрепил ее под коленом, и отец попытался встать. Нура его терпеливо поддерживала и подбадривала, такая маленькая и тоненькая рядом с ним, но готовая подхватить его, если он покачнется, и поднять, если упадет. Нура сгибалась, но не ломалась, подобно тростнику в непогоду. Этот образ меня потряс: моя любимая спасала главного человека моей жизни. На глаза мне навернулись слезы. Как мне повезло знать этих двоих! И какое счастье, что они ценят друг друга! Будущее засияло радужными красками.

Когда занятие окончилось, Нура напоила отца.

– Отец, нам надо поговорить.

– О чем?

– О Нуре.

Нура вскинула голову, будто ужаленная.

Панноам поднял глаза и спокойно на меня посмотрел:

– Ты прав, пора поговорить. Я принял решение.

Я задрожал в ожидании неминуемого счастья.

– Я женюсь на Нуре, – объявил отец. – Она будет моей второй женой.

2

На меня уставился медведь.

Громадный бурый медведь в два раза выше меня, в три раза шире и в пять раз зловоннее. Его блестящий кожистый нос подергивался, пытаясь меня распознать. Он замер в нерешительности. Как ему быть? Кто перед ним? Враг? Друг? Если он опустит на меня лапу, мне конец.

Я в ужасе съежился. Меня прошиб холодный пот, во рту пересохло. Мне хотелось зарыться в землю. Меня убивала его близость, я ощущал его теплое дыхание, его враждебность, его пульсирующую мощь, укутанную меховой шубой. Черные бусины глаз, близко посаженных по сторонам длинной морды, запрещали мне шевелиться. Широко расставленные уши, прислушиваясь ко мне, подрагивали.

У меня перехватило дыхание; по рукам и ногам пробегала мелкая дрожь – значит я был еще жив.

Медведь распахнул пасть, на удивление нежно-розовую; челюсти – два ряда отменных зубов, острых клыков и добротных коренных; зверь испустил пронзительный рев. Но, как ни странно, этот рев не был ни злобным, ни грозным; он был сродни зевку и выражал, скорее всего, разочарование.

Медведь презрительно отвернулся, мягко опустился на четвереньки и, будто меня нет, побрел вразвалку своей дорогой. Но на краю поляны обернулся и вопросительно на меня посмотрел: «Ну что, идем?»

Плоский медвежий череп недвусмысленно давал понять, что с его хозяином не может быть торговли: либо подчиняешься, либо пощады не жди.

И я пошел за ним на почтительном расстоянии.

Убедившись, что я не своевольничаю и послушно за ним тащусь, он будто забыл про меня.

На берегу реки он напился воды, окунул голову, поморщился, почмокал, чихнул, плюнул и мечтательно уставился на бегущую воду. Вдруг его левая лапа вытянулась вперед, ткнулась в волну и махом извлекла из нее поддетого когтем вертлявого лосося, чешуя которого переливалась всеми цветами радуги. Кто бы подумал, что этот увалень проявит такое проворство? Медведь подбросил рыбину в воздух, проследил, как она взвилась над ним штопором, и поймал разинутой пастью. В три жевка размолол добычу и отправил в свое необъятное брюхо.

Насытившись, он пошел по мшистой тропинке вдоль берега, взобрался на груду камней и пропал из виду.

Что делать? Я растерялся. Я мог удрать, броситься в реку, улизнуть вплавь.

Вместо этого я медленно и опасливо карабкался по камням вслед за вожатым; на вершине я увидел под ногами меж камней круглую дыру.

И не поверил глазам… Там, съежившись, лежала узница, худенькая обнаженная женщина с тонкими запястьями и лодыжками, ее светлые волосы водопадом струились по плечам, спине и груди. Медведь подступил к ней. Она встрепенулась, нежно на него взглянула, улыбнулась, раскинулась вальяжно, протянула руки, чтобы обнять косматую голову и прильнула губами к медвежьей пасти. Они слились в долгом поцелуе.

Объятия их были чувственными и похотливыми, потом медведь накрыл своей тушей хрупкую фигурку, а женщина не только терпела его, но и приглашала продолжать соитие. Они спарились.

Я с гадливостью отвернулся, не желая видеть их совокупления, когда сбоку от меня взвыла собака. Я крутанулся, чтобы заставить ее молчать, из-под ног выскочил камень, я пошатнулся… и проснулся.

Я был у себя дома.

За стеной скулила собака.

Рядом спала Мина.

Ночь.

Я сел. Что значил этот медведь?

Озадаченный, я снова улегся, думая о последнем эпизоде сна.

В то время мы придавали снам большое значение. Они служили для человека вместилищем непостижимого. Во сне нам являлись Боги, Духи, Демоны и Мертвецы. Днем между ними и нами стояла незыблемая преграда, а ночь распахивала двери, и в них устремлялись духовные сущности. Уши, рот, веки и ноздри – все эти окна отворялись, и начиналось движение внутрь. Каждое сновидение связывало нас с миром, с силами Природы, с Душами. Сны раздвигали наши границы. Солнце ограничивало нас, а ночь открывала нам необъятное.

Во время нашей встречи медведь относился ко мне дружелюбно, советовал следовать за ним, показал, какие наслаждения меня ожидают: лакомства, любовь молодой женщины. Какой же урок мне следует извлечь?

Утром я проглотил кашу, сваренную Миной. Глаза ее сверкали, она приплясывала, посмеивалась, напевала. Уже несколько дней она была по-детски оживлена, а я делал вид, что не замечаю. Она старалась поймать мой взгляд, завладеть моим вниманием. Разве она не понимала, как раздражает меня? Она была частью моего прошлого, но не настоящего. С тех пор как меня покорила Нура, я едва терпел Мину, видел заурядность ее форм, невзрачность ее удивленного личика, никчемность ее разговоров, тусклость ее ума. Теперь, когда я лишился надежды получить вторую жену, первая приводила меня в отчаяние.

Первая и единственная…

Я торопливо вышел из дома.

– Ноам, я должна тебе кое-что сказать, – крикнула она от дверей.

– Потом!

Мысли Мины интересовали меня меньше всего на свете. Озабоченный разгадкой сна, я хотел отыскать Тибора на лесной тропе, где он нередко собирал травы.

Утреннее небо было усеяно мирными легкими розово-голубыми облачками, а лес стоял плотной темно-зеленой стеной. Запахи, свет и птичье пение – все лениво пробуждалось ото сна. Даже река будто не спешила набирать ход.

Из ежевичника вышел целитель, облаченный в свой необъятный плащ со множеством карманов, и тут же помрачнел, завидев меня:

– Мне очень жаль, Ноам. Но я ничем не могу помочь.

– О чем ты?

– Нура… Мне казалось…

– Что?

– Я был уверен, что вы с Нурой… то есть ты…

Я напрягся, сжал кулаки и процедил сквозь зубы:

– Это не важно!

Тибор пробормотал:

– Я думал, что ты хочешь соединиться с Нурой.

– У меня есть жена.

– У твоего отца тоже есть, но это его не останавливает.

– Мой отец – это мой отец. Вождь – это вождь.

Тибор внимательно на меня посмотрел и сказал:

– Прости меня, Ноам. Я вечно усложняю жизнь… Ты гораздо разумней меня.

Я хмуро кивнул. Мне хотелось, чтобы он умилился моей покорности, чтобы вся деревня восхваляла мою угодливость. Я повинуюсь отцу, чего бы он ни потребовал. Если я облеку свою горечь благородным самоотречением, если украшу ее добронравием, я сохраню лицо, останусь прежним Ноамом, избегу унижения и отчаяния. Иначе как мне вынести невыносимое?

Тибор стиснул мне запястье:

– Ты проявляешь великую мудрость, Ноам.

Да-да, великую мудрость! Я купался в своей добродетели, наслаждался своим героизмом, упивался своей жертвой. Величайшая мудрость…

Но другая часть моего «я» противилась. Я ненавидел отца за то, что он взял в жены Нуру, ненавидел Нуру за ее согласие, ненавидел Тибора за его покладистость, ненавидел Маму за ее покорность и себя ненавидел – за преданность отцу, за смирение, за малодушие, за проигрыш.

Мудрость… Да какая мудрость? Я проклинал свою мудрость. Она сводила меня с ума.

Я молча шел рядом с Тибором, стараясь успокоиться. Потом пересказал ему свой сон и попросил объяснить.

– А медведь тебе снится впервые?

– Нет.

– В жизни ты встречался с медведем?

– Часто. Видел его издалека. Не убегал, а любовался им… Медведь восхищает меня. Мне никогда не приходило в голову, что он может напасть. Когда я был маленьким, Панноам бранил меня за это безрассудство.

– Объяснение очевидно: медведь – твое тотемное животное.

– Вовсе нет! Тотем нашей семьи – волк.

– Отцовский тотем, но не твой.

– Но у меня не может быть другого тотема!

Тибор остановился и крепко стиснул мое плечо:

– Не думай о себе лишь как о сыне своего отца. Ты – отдельный человек.

– Что это значит?

– Ноам и Панноам не одно и то же.

– Скажи яснее.

– Ноам – это не часть Панноама. Не кусок Панноама. Имя, данное тебе отцом, стало для тебя ловушкой.

– Ловушкой?

Я совершенно не понимал, на что Тибор намекает. Он вздохнул и сменил тему разговора:

– Если твой тотем – сильный одинокий медведь, ты обладаешь его свойствами[7]. Силу ты уже показал, вся деревня тому свидетелем: бегаешь ты быстро, плаваешь отлично, целишься хорошо, да и дерешься великолепно.

– Но одиночество? Разве я одинокий?

– А это для тебя новость. Медведь пришел к тебе ночью сообщить об этом – значит теперь тебе полезно это знать…

Я поник. Ведь верно, брак Нуры и моего отца так меня печалил, что делал одиноким.

Я посмотрел в глаза Тибору:

– Но разве можно страдать от одиночества среди своих?

Он задумчиво проговорил:

– Таков удел человека, который думает сам.

По его затуманившемуся взгляду, по дрожи его голоса я понял, что он говорил не только обо мне, но и о себе.

Как он отличался от отца! Панноам состоял из решительности, распоряжений, поступков, а Тибору было свойственно задавать вопросы. В этот миг я почувствовал наше сходство.

– Твое животное тоже медведь, Тибор?

Он улыбнулся:

– Мое животное – сова, Ноам.

– Но ведь ты не бодрствуешь ночью!

– Сова причастна другим мирам, миру невидимого, миру Богов, Духов и Мертвых. Подобно сове, я ищу скрытое от многих, я снимаю покров видимого.

– Хороший у тебя тотем – сова! Он делает тебя счастливым, не то что одинокий медведь…

– Разве можно быть счастливым, лишившись иллюзий?

На этих словах Тибора мы расстались.

Я спустился к Озеру. Небо светлело. Деревня скрылась из виду и являлась мне своими шумами: мычаньем, квохтаньем, блеяньем, а еще звуками, производимыми теской камня, забиванием свай, заточкой кремневых орудий, мукомольем, растиранием гончарной глины, глухим потрескиванием дубимых кож, а еще указаниями, которыми перебрасывались ремесленники, детскими криками и женской болтовней.

Я дошел до главной улицы и направился к поляне, на которой мой отец вершил суд. Панноам сидел под Липой с представителями двух семей и разбирал дело о похищенной дичи.

Я смотрел на него со стороны, и меня мучили противоречивые чувства: я испытывал к нему свою обычную любовь, но руки чесались как следует ему всыпать. Мне виделся то прекрасный цельный человек, мягкий и милосердный, то калека со злобной гримасой. Где же истина? Как избавиться от дурного отца и оставить себе только хорошего?

Появилась Нура с высоко поднятой головой; заметила меня, убедилась, что Панноам еще занят, и устремилась ко мне. Ее нетерпеливые желто-зеленые глаза сияли от радости.

– Мои поздравления, Ноам!

Змеиный укус был бы мне приятней.

– О чем ты?

– Поздравляю!

Она лучезарно улыбалась, искренне и восхищенно. Я нахмурился, и она добавила:

– Какая добрая весть для вас с Миной!

Я был взбешен. Неужели она думает, что ее брак с моим отцом для меня добрая весть? Ну, для Мины безусловно… Но для меня?

Я смерил ее ледяным взглядом:

– Да как ты смеешь!

– Что ты хочешь сказать?

– Насмехаться надо мной!

Она не привыкла к моей резкости и забормотала:

– Ну как же… Ноам… не важно, кто… ты всегда говорил, что…

– Нура! Мне омерзительна эта ситуация! Не надо усугублять ее и смеяться надо мной. Даже если это тебя забавляет.

Она побледнела, надула губы и выпалила:

– Я не забавляюсь и не смеюсь! Я радуюсь, что Мина забеременела!

Я застыл с открытым ртом.

Она уточнила, думая, что я не расслышал:

– Я радуюсь, что вы ждете ребенка.

Видя мое удивление, она выпучила глаза, фыркнула, прыснула со смеху и прикрыла рот рукой:

– Как? Неужели ты не знаешь? – Она рассмеялась. – Ты не заметил?

Я покачал головой. Она продолжала смеяться от души, не скрывая веселости и оглядываясь по сторонам в надежде призвать кого-нибудь в свидетели.

– Да вся деревня знает, Ноам! У Мины уже месяца три как заметен животик… Ах, ты не больно внимательно смотришь на свою жену!

– Да я вообще никак на нее не смотрю!

Мой возглас прозвенел посреди деревни. По счастью, поблизости никого не было; только отец повернул в мою сторону голову, но разделявшее нас расстояние помешало ему расслышать мои слова.

Мне стало стыдно – не столько за сказанное, сколько за мою несдержанность.

Нура смотрела на меня. Моя горячность сбила ее с шутливого тона. Некоторое время мы молчали. Потом она кивнула на большой пень:

– Давай сядем.

Мы сели рядом; перед нами уходила в бесконечность озерная гладь, смешивая свою голубизну с небесной лазурью. Над нами пролетел утиный клин, непонятно куда и зачем. Под Липой справедливости отец разбирал уже другую жалобу сельчан.

Нура поймала мою руку. Горя то ли досадой, то ли гневом, я попытался высвободиться, но прикосновение ее нежной теплой кожи усмирило меня. Я поглядывал украдкой. Я ласкал взглядом абрис щеки, округлой, пленительной, с нежным пушком, долго смотрел на густые блестящие волосы, собранные на макушке в узел, из которого ускользнули несколько прядей – они щекотали ей лоб, виски, прелестные ушки, подчеркивали ясность ее лица.

Нура вдохнула чистый утренний воздух, опустила длинные ресницы и призналась мне:

– Я кое-что сделала для зачатия вашего ребенка. Кое-что важное. И горжусь собой.

– О чем ты?

– Я вам помогла.

Помогла нам? Мне? Она что, издевается надо мной? Она намеренно выбирала эти язвящие меня слова или же неосознанно? Нура удовлетворенно добавила:

– Я посоветовала Мине помолиться Богине-матери, Началу всех начал, и поднести ей пузатые фигурки. А еще я дала ей лучшие травы, которые благоприятствуют вынашиванию. Мина послушалась меня.

– Ах, это ты велела ей пить крапивную настойку?

– Ну да. То есть… назначил Тибор, а я передала его совет.

– Она меня каждый день поила крапивой!

– Это укрепляет и мужчину. Ну а ты пил отвар клевера?

– Нет.

– А отвар малинового листа?

– Нет.

– Отлично. Ах, я забыла! Тибор сказал, что Мине больше нельзя пить малиновый отвар. Не знаю почему, он мне сегодня утром сказал. Передай Мине, пожалуйста.

Она побарабанила бело-розовыми пальчиками по моей руке, загорелой, исцарапанной, со вздувшимися венами.

– Ну, ты доволен?

Я был в ярости. Долго еще она будет меня морочить этими пустыми разговорами? Когда мы поговорим о главном?

Не в силах терпеть, я ринулся вперед:

– Нет, я не доволен. Потому что мне плевать на то, что происходит с Миной. Потому что Мина меня раздражает. Потому что Мина нагоняет на меня скуку. Потому что не я ее выбрал, а отец навязал мне ее.

Она бросила встревоженный взгляд на Панноама, желая убедиться, что он к нам не прислушивается.

– Он ошибся?

– Он поступает по-своему, как ему кажется выгодней для деревни. Ему было безразлично, кто мы такие, Мина и я, чего мы желали, на что надеялись, что нас сближало или отдаляло друг от друга. Для него важны были интересы деревни, мирные и торговые соглашения, а вовсе не наши с Миной интересы.

Она упрямо повторила, пристально глядя на меня:

– Он ошибся?

– Как вождь – нет. Как отец – да.

– А какая разница?

– Отец ищет счастья для сына, вождь – для общины.

– Но твой отец – вождь. А ты сын вождя.

– Ты пра…

– Так как же ты смеешь порицать своего отца?

Я был уязвлен.

– Не хитри, Нура, хватит ходить вокруг да около! Мы говорим не о ней, а о тебе. Я осуждаю отца не за то, что он выбрал Мину для меня, а за то, что он выбрал тебя для себя.

Она выпрямилась, кровь ударила ей в лицо. Гнев заострил ее черты, кожа натянулась к вискам и переносице. Лицо стало жестким и очень женским.

– А какое тебе до этого дело?

– Панноам тебя украл!

– То есть?

– Он украл тебя у меня! Он меня обокрал!

– Обокрал тебя? Разве я тебе принадлежу?

Я в замешательстве опустился на колени и дал волю бурному потоку слов, беспорядочному и безостановочному; я признался ей во всем: в своей страсти, которую так долго лелеял, в своем желании взять ее в жены, рассказал о просьбе отцу, о томительном ожидании после того, как отца искалечили Охотники, о моих надеждах во время его выздоровления и, наконец, о моей тоске, когда я узнал, что он растоптал мои желания и сам берет Нуру в жены.

– Почему ты ничего мне не сказал? – побледнев, прошептала она. Ее тонкие ноздри дрожали.

– По нашим правилам, это сначала обсуждается с родителями, потом с родителями жены.

– Но ведь в первую очередь это касается меня!

– Я собирался сказать тебе, Нура, как раз в тот миг, когда раздались крики Панноама и лай собак. Вспомни. Я оборвался на полуслове и бросился к отцу.

– Да, я вспоминаю. Но я помню, что тем же вечером, когда все было позади, я предложила тебе закончить разговор.

– Я тогда падал от усталости, так вся эта история меня выпотрошила.

– Ну а потом?

– Ты ухаживала за моим отцом. Я надеялся, что это послужит нашему делу.

– Нашему?

– Что он согласится.

Слушая собственные объяснения, я начал понимать, что все это время поступал исходя из того, что Нура – моя сообщница и горит желанием стать моей женой.

Она подтвердила мои мысли, недовольно скривив губки:

– Ты никогда мне не говорил, что хочешь взять меня в жены, ты ни разу не признался мне ни в любви, ни даже в симпатии. Или ты считаешь, что у тебя это на лбу написано?

– Как же, Нура, это и без слов ясно!

– Что ясно?

– Что всякий, кто тебя встретит, непременно в тебя влюбится.

Глаза ее вспыхнули, потом она велела мне встать с коленей, сесть подле нее на пень и перевела дух: Панноам наших бурных объяснений не заметил.

Я грустно повиновался.

– А если бы я сказал, что-нибудь изменилось бы?

Ее глаза наполнились слезами, и она убежала.

Значит, это я во всем виноват…

Долгие годы свою покорность отцу я считал незыблемой, и лишь потом она пошатнулась, но слишком поздно, и Нура уже никогда не будет моей.

Однако этот печальный факт кое-что мне открыл: я наделен некоторой властью. Да, я мог вмешиваться в свою жизнь, а не только терпеть ее. Во всяком случае, теперь я это знал. Я понял, что могу быть собой, а не кем-то другим; я впервые обнаружил неопределенную часть моего существования, лазейку, слабое место, зону туманности, зияние, точное имя которому дать не мог и которое тысячелетия спустя философы назовут свободой. Это запоздалое открытие лишь усиливало горькую мысль: Нура не станет моей женой.

В мире, где я родился, свобода не только не имела имени, но и не пользовалась спросом. Вот почему Нура отсекала – Нура дерзкая, Нура странная – ту Нуру, которая попирала обычаи. В ее годы ей надлежало быть замужем! И стать матерью! К тому же красота и ум той, что сегодня сочеталась с Панноамом, возвысят ее до великолепной партии. Почему она так тянула? Почему до сих пор уклонялась от супружества? Почему – я не знал. Каким образом – я понял: Нура вынудила Тибора смириться со своим нравом, ведь тот боялся перепадов ее настроения, приступов гнева и слез и наслаждался ее радостью. Мама говорила, что она его за нос водит; но она водила его за сердце. Он любил ее. Его привязанность переросла простую родительскую ответственность. Стараясь не раздражать ее и не перечить ей, он обращался с ней уважительно, подмечал ее притязания, считал своей ровней.

Подобные отношения Нура установила и со мной: мы спорили, я ее выслушивал, мы обсуждали и женские, и мужские темы, меня интересовало ее мнение, я приводил доводы, я признавал свои ошибки, я никогда не был с ней резок.

Сельчанам Нура внушала уважение. Пришлая, непонятного происхождения, она одевалась, выражалась и вела себя на свой манер, была непредсказуема, то высокомерна, то приветлива, смешлива поутру, вечером задумчива, очаровательна, усердна, эгоистична, уязвима, чувствительна и бесчувственна – ее венчал ореол тайны. Будь она замужней, сельчанам было бы проще определить ее, но ее положение непреклонной и великолепной девственницы придавало ей еще больше пикантности. Она казалась всем королевой. Бесспорной королевой.

Бесспорная королева неведомого королевства…

А на самом деле этим королевством была она сама: Нура управляла собой, она с собой договаривалась и себе подчинялась.

Эта гордая независимость была заразительной… И вот я перестал безоговорочно разделять отцовские идеи и одобрять его решения. Я отделился от него. Конечно, я не отваживался на разрыв, но встал на путь, который к нему ведет, – на путь сомнения. Прав ли был отец, взяв себе вторую жену, когда у него уже имелась полноценная семья, готовая ему наследовать? Прав ли он был, когда пренебрег моими интересами и предпочел им свои? Прав ли он был, когда разрушил наше прекрасное согласие?

Нура вела себя с нами, с Панноамом и со мной, по-разному: ее присутствие будило в нас смутные импульсы, питавшие нашу особость и расшатывавшие устои. Тем самым Нура нас ссорила: она отделяла сына от отца, противопоставляла сына отцу. До нее один плюс один оставалось единицей. Теперь один плюс один равнялось двум.

Я не слишком радовался тому, что заразился свободой. Она не укрепляла меня, а удручала. Зачем уходить от нормы, если за это расплачиваешься миром и согласием?

В тот день я шел домой, исполненный решимости стать прежним Ноамом. Нура возмутила чистую и спокойную воду моей жизни. Я мирно плескался, а она швырнула меня в водопады и бурные потоки; я довольствовался привычной лужей, а она приговорила меня к штормам; итак, я возвращаюсь в родную лужу. Прощай, Нура, здравствуй, Мина. Ведь это и есть моя жизнь. По какому праву я требую большего? У меня была жена, скоро будет и наследник, я встану на место отца во главе деревни.

Переступив порог, я позволил Мине поворковать, походить распустив хвост, пританцовывая, потом с невинным видом спросил, чему она так рада.

Мина разыграла нерешительность, еще пуще стала жеманничать, радуясь, что придержала свой секрет. Но когда я нахмурился из-за этих выкрутасов, она объявила, что у нее будет ребенок. Ее веселые и робкие глазки, притаившись под низким лбом, ожидали моей реакции. Натруженные красные ручки очертили вокруг живота внушительный купол. Я встряхнулся, чтобы отогнать дурные мысли, подавил в себе ощущение дежавю, пытаясь забыть, сколько раз я обольщался напрасно; стараясь убедить себя, что на сей раз меня ждет детский лепет, а не похороны младенца, я изобразил восторг.

Ослепленная счастьем, Мина не заметила ни моих уловок, ни моих усилий.

День покатился по колее, проложенной этой сценой. Нужно было всенародно возвестить о том, о чем все, кроме меня, и без того догадывались. Вяло повиснув на моей руке, исполненная гордости, Мина мурлыкала и упивалась деланым удивлением соседей, привычными поздравлениями и пожеланиями: можно было подумать, что это она изобрела беременность! Я смотрел на нее с невольным презрением… лицо ее не было ни уродливым, ни красивым, вся она была лишена и достоинств, и недостатков, но болтовня ее была невыносима… лучше бы она молчала.

Вечером, пресытившись своим торжеством, она свернулась подле меня калачиком, положила голову мне на грудь и тотчас задремала. Моих губ коснулась улыбка, впервые за этот день искренняя: нет, я больше не поддамся этой рохле и не стану ее оплодотворять.

Наступила ночь.

Жизнь, казалось бы, шла своим чередом.

Прихрамывая на своей ноге из оленьей кости, Панноам все так же шагал по улицам деревни, и я все так же сопровождал его. Мы беседовали с жителями, вели переговоры с вождями соседних деревень, укрепляли отряд воинов, дрессировали собак, предназначенных для защиты от Охотников. Панноам, невзирая на свои хвори и увечье, усердно готовил меня себе на смену. Не угрызения ли совести были причиной этого преувеличенного внимания ко мне?

Мама утратила прежнюю веселость, хотя еще не осознала этого; в глазах ее застыло крайнее удивление. Ее супружеская жизнь до сих пор была ей в радость, и она никак не могла свыкнуться с мыслью, что ее муж официально и безоговорочно ввел в дом молодую соперницу. Мамины взгляды на жизнь изменились, она тревожно оглядывала свое тело, говорившее ей об утрате совершенства; ее обескураживал новый враг, внушавший ей страх и понимание, что ей его не одолеть, – время. И она обнаружила, что своими последними ухищрениями невольно скрывает увядание: обвешивается бусами, чтобы скрыть располневшую шею, носит платья без пояса. Мне было больно за нее. Уголки глаз опустились; лицо отяжелело; румянец говорил уже не об избытке жизненных сил, а об одышке.

Оставаясь с Панноамом вдвоем, мы с ним не произносили ни слова. Нас уже не связывало ничего, кроме общинных дел. Не касаясь предмета нашей размолвки, мы не обсуждали и других семейных дел – ни беременности Мины, ни здоровья Мамы, – тем более что Тибор самолично занимался Мамиными мигренями. Привычная дружеская болтовня, шуточки и подтрунивание канули в прошлое.

Шли дни, и наше молчание становилось все тягостней. Поначалу оно освобождало нас от никчемных слов, затем стало давить. Мы с Панноамом не знали, как разрубить этот узел. Случилось немыслимое: находясь рядом с ним, я скучал.

И страдал от этого.

Страдал, думая о нашем прошлом, освещенном светом чистой привязанности; страдал, думая о нашем унылом будущем, с которым я уже не связывал честолюбивых помыслов.

Не знаю, страдал ли Панноам. Увы, по его лицу, искаженному постоянными болями, я не мог отличить душевного страдания от телесного.

Наш разлад – вот что меня мучило. Клинок, рассекший нашу дружбу, расщепил надвое и меня. Во мне жили два противоборствующих существа: хороший сын и дурной, покорный и мятежный. Когда я придерживал язык, мятежник кидался на покорного. Если же я протестовал, покорный затыкал рот мятежнику. Я жил в постоянном разладе с собой и вел с собой непрерывную войну. Я сдерживал свои побуждения и слова. Но и наоборот: я упрекал себя за чрезмерную сдержанность, подавление своих порывов, придирки к себе. Я был подмостками разлада, я был самим разладом; я был мучением и мучился сам.

В то утро Панноам предложил мне сесть рядом с ним под Липой справедливости напротив жалобщиков. Обычно он требовал, чтобы такие встречи проходили без посторонних, полагая, что те могут повлиять на ход дела.

– Я хочу, чтобы ты учился вершить суд, Ноам.

Пришли двое селян, толстый и тощий. Толстяк Пурор возмущался, что собака тощего Фари задушила его пятерых цыплят.

– Ты лучше присматривай за своими курами! – вопил Фари, торговец овсом.

– Я не собираюсь запирать своих кур из-за твоей паршивой собаки. Как же им кормиться? Убей свою собаку.

– Убить мою собаку?

– Или привяжи.

– А зачем мне собака на привязи? Она должна сторожить мой дом, гнать незваных гостей, душить лис, крыс и хорьков.

– Твоя собака уничтожила моих кур. Если не привяжешь, я ее убью.

– Только тронь мою собаку, я тебя удушу!

Панноам дал им выпустить пар. Когда они обратились к нему, он мирно объявил толстяку Пурору:

– Посади остальных кур в высокий загон, чтобы собака в него не проникла. Тогда и твои куры будут целы, и собака Фари останется при деле. Всякая живность должна приносить свою пользу.

– Вот поистине мудрое решение, – с облегчением вздохнул тощий.

– Пусть он возместит мне убытки! – взорвался толстый. – Пусть отдаст мне пять кур! Пусть каждый день приносит мне яйца!

– Ничего подобного, – проворчал Панноам. – Прими меры предосторожности, таково мое решение.

– Он виноват! Он и его собака!

– Это мое последнее слово, – сурово отрезал Панноам и встал. – Ты просил справедливости, ты ее получил. А теперь идите по домам.

Жалобщики ушли, тощий довольный, толстяк чертыхаясь.

Панноам повернулся ко мне:

– А ты рассудил бы так же?

Я поколебался, затем ринулся в бой:

– Нет. Я потребовал бы возместить убыток. Пурор пришел с жалобой, он пострадал из-за гибели своей живности, он жертва. И вот его же и обвинили. Мало того, ему предстоит еще разориться и на загон для кур.

– Тебе это не кажется справедливым?

– Нет.

– Почему я вынес такое решение? Оно мне кажется более разумным для нашего будущего. Собак в деревне становится все больше, и такие случаи будут повторяться, если кур не помещать в загон.

– Я одобряю, что ты ввел это правило. Но оно еще не было в силе, когда этот случай произошел. Нечестно наказывать того, кто…

– Надо припугнуть куроводов, а не владельцев собак.

– Припугнуть? Мне казалось, ты ищешь справедливое решение.

– Ноам, такое может случиться и с нашими собаками.

– Ну да, понимаю: не справедливость для всех, а справедливость для себя!

Он рассвирепел:

– Молчи! Справедлив тот суд, который я вершу под этим деревом.

– Ах вот как! Ты вершишь? Это не справедливость, а произвол!

– Довольно!

Панноам побагровел; он раскачивался, припадая на левую ногу и тяжело дыша. Я набросился на отца впервые; мой бунт был стихийным, я его толком не осознал. Меня он озадачил, отца – обозлил.

Мы замолчали. Это был наш первый за многие недели столь долгий разговор.

Панноам снова сел, потер виски; взгляд был холодным и непреклонным.

– Займись подготовкой моей свадьбы.

– В каком смысле?

– Организуй торжества: церемонию, цветы, угощение. Мать больна.

Нет чтобы сказать: «Мать страдает» или «Мать отказывается», – он назвал ее больной. Меня раздражало его самодовольство.

– Ты мой сын, и к тому же старший.

– Но у тебя есть и другие дети, и самое время о них вспомнить.

– О чем ты?

– Если подготовкой займусь я, боюсь, что я «заболею», как и мама.

– Да как ты смеешь?

Я без робости вплотную приблизился к нему и сквозь зубы процедил, глядя прямо в глаза:

– Неужели тебе мало того, что ты меня подмял? Что пнул меня, как собаку? Ты хочешь стереть меня в порошок и уничтожить?

Он вздрогнул, не ожидая такого выплеска гнева. Я добавил:

– Поручи это сестрам, а меня уволь.

– Но почему?

– Неужели нужно объяснять?

Потрясенный моим упрямством, он весь обмяк и растерянно пробормотал:

– Я не знал. Ты ничего не сказал. Откуда я мог знать?

Его внезапная слабость меня ничуть не разжалобила.

– Ты прекрасно знал, что я надеялся взять Нуру в жены.

– Ах да, ты что-то такое говорил… – презрительно бросил он.

В этот миг я понял, какая пропасть разделяет нас. Когда он решил взять Нуру себе и отказал мне, он посчитал, что тема закрыта. Напоминание старой забытой истории вызвало у него досаду. Неужели отец так плохо меня знает? Так мало придает значения моим мыслям и чувствам? Неужели думает, что его приказы с легкостью их изменят? Конечно, в том была и наивность, и самоуверенность, и эгоцентризм…

Он заговорил со мной как с ребенком:

– Так устроена жизнь, Ноам. В ней есть и удовольствия, и женщины – иногда мы их получаем, но чаще приходится отказаться. Это не так уж важно.

– Не важно?

– Не важно!

– Отказаться от женщины – это не важно?

– Не важно, Ноам.

– Так откажись от Нуры.

Он уязвленно дернулся. Его взгляд блуждал в поисках новых доводов, потом остановился на мне.

– Я посвятил тебе мою жизнь, Ноам.

– Нет, ты посвятил ее деревне.

– Я никогда не уделял внимания твоим сестрам, я с ними никогда не охотился и не беседовал. Я выбрал тебя.

– Почему?

– Ты мой двойник. – И он прибавил: – Ты мое творение. Мой наследник.

Меня поразила горькая мысль.

– Так ты любишь не меня, а себя во мне.

Панноам озадаченно нахмурился, не желая вникать в мое резкое замечание, и упрямо продолжал хорошо отработанным снисходительным тоном:

– Не будем ссориться из-за девчонки.

– Вот именно, отец. Откажись от Нуры.

Его лицо исказила злоба. Губы задрожали от возмущения. Презрительно смерив меня взглядом, он бросил:

– У тебя уже есть жена.

– У тебя тоже. И она прекрасная женщина.

– Ты защищаешь ее, потому что она твоя мать!

– Мама подарила тебе одиннадцать детей, отец, – одиннадцать здоровых детей. Мина мне – ни одного. Мама – достойная пара вождя, она всегда на высоте, всегда рядом с тобой. Мина к этому не пригодна.

Панноаму хотелось защитить репутацию Мины. Но он тут же понял, что это дело гиблое. Он потер больную ляжку.

– Я немолод, Ноам.

– Вот именно. Нура слишком молода для тебя.

Его глаза подернулись влагой, и он воскликнул с обезоруживающей прямотой:

– Она вернула мне желание жить!

Он говорил правду, я знал это и по себе. В порыве нежности я схватил отцовскую руку:

– Когда мы с ней поженимся, ты будешь видеть ее каждый день, будешь ласкать наших детей. И она будет давать тебе радость жизни.

Панноам прикусил губу, его веки дрогнули, но он спокойно отвел мою руку:

– Я вождь. И делаю то, что важно для вождя.

– Но ты и мой отец.

– Да.

– Так для тебя важнее быть вождем?

Теперь увлажнились мои глаза. Я отстранился, ожидая его ответа. Панноам держался бесстрастно. Он пристально посмотрел мне в глаза и отчетливо произнес:

– Да.

Я отвернулся, чтобы скрыть свою боль, и, уходя, крикнул ему:

– Сегодня вождь убил отца!

* * *

– Ноам?

Я и ухом не повел. Я, поджав ноги, сидел на полу у себя дома напротив открытой двери, устремив взгляд на Озеро, и никакая сила не могла сдвинуть меня с места. Придя под покровом туч, затянувших горизонт, мое мрачное настроение передавалось моим словам и поступкам; о чем бы меня ни спросили, я пожимал плечами, вздыхал и отмалчивался. От моей угрюмости досталось и Мине; свернувшись калачиком в углу, она не решалась ни окликнуть меня, ни шевельнуться.

Вдали пророкотал гром. Из зарослей ивняка вырвался одинокий резкий крик птицы, и я едва сдержался, чтобы не зарыдать в ответ. Все вокруг было обескровлено скрытым отчаянием, оно обесцвечивало краски, лишало жизни тростник и студило воду. Природа затаила дыхание.

Гром грянул над головой, день превратился в ночь, и на деревню с яростью вражеских полчищ обрушился ливень. Нас ослепляли вспышки молний, струи воды обрушивались, как лавина дротиков, решетили дорогу, пробивали соломенную крышу и струились по стенам.

Мина взвыла. Напуганная гневом Богов, она забралась под циновку, зажмурилась, заткнула уши, а я так и сидел недвижно, наблюдая нашествие вод.

Всем телом я впивал это буйство, наслаждаясь его мощью. Буря отдавалась эхом в моей печали. В унисон со вспышками молний по телу пробегала дрожь; сердце билось в ритме раскатов грома; я вдыхал влажный воздух, чтобы омыть им легкие. О, как мне хотелось, чтобы водяная завеса нас накрыла, чтобы земля разверзлась под натиском небесных сил, чтобы потоки грязи смыли людей, их дома, их добро, их заботы и их несчастья! Я безмолвно молил Богов нас уничтожить. Конец света, и никак не меньше!

Обезумев от этого светопреставления, я растворялся в бурной ночи, страстно желая, чтобы она поглотила нас. И пусть следом за мной весь мир устремится в бездну! Я лишился самого важного. Отца. Нуры. Людей, которые так много для меня значили.

Дождь перестал.

Тишина.

Удивленная тишина.

Она казалась огромной. Соразмерной только что прекратившемуся грохоту.

Робко шлепались последние капли. Крыша вздохнула, будто жалуясь на свои увечья. Небо расчистилось.

Я зажмурился от ослепительного света. Что-то во мне переменилось. Раз я пережил эту бурю, позволю ли я, чтобы мною помыкали?

Я встал и вышел.

Возле дома Тибора я заметил Нуру: она зябко переминалась с ноги на ногу. Ждала меня? Увидев меня, она бросилась мне навстречу.

Я протянул к ней руки, она спряталась у меня на груди, и мы замерли – двое чудом уцелевших после неминуемой гибели согревались теплом друг друга. Я вдыхал ореховый запах ее волос, гладил ее нежный затылок, с трепетом прижимая ее к себе, такую хрупкую; ее тело всегда меня манило, а теперь, в моих объятиях, казалось бедным, уязвимым и драгоценным.

Я шептал ей на ухо:

– Откажись, Нура, откажись.

Она отстранилась, взглянула на меня, зажмурилась, как кошка, которая, лакая, боится забрызгаться, потом снова посмотрела мне в глаза:

– Как отказаться? Меня никто не спросил.

– Откажись.

– Меня заставят. Я женщина, Ноам, я бесправна.

– Ты женщина – сделай так, чтобы ему расхотелось брать тебя в жены. Стань ему неприятной, отвратительной, безразличной. Пусть у него пропадет всякое желание.

Она грустно усмехнулась:

– Ты хочешь, чтобы я стала безобразной?

– Для меня – не станешь! Нура, умоляю, стань отвратительной для него!

Я снова сжал ее в объятиях. Она им отдалась, потом высвободилась и вздернула подбородок:

– Зачем мне это делать?

– Ради нас.

– Нас?

– Нас!

Лицо ее раздраженно заострилось.

– Никаких «нас» никогда не существовало, Ноам. «Нас» никогда на свете не было. Ты не сумел вовремя объясниться.

– Прости меня, я понял свою оплошность. Теперь я говорю открыто: я хочу жить с тобой, Нура.

Она оттолкнула меня и отступила назад, побледнев.

– Неужели ты думал, что я согласилась бы стать твоей второй женой? Второй женой! Разве я не заслуживаю лучшей доли?

Я растерянно пробормотал:

– Я… я… Мину мне навязали прежде нашего знакомства… я ничего не решал… Слишком поздно… я не могу…

– Убить ее? Нет, но отречься от нее.

– Отречься от нее?

Нура бросила мне вызов. Она сделалась жесткой, колючей, непреклонной. Чем Мина заслужила такое суровое наказание? Если наши дети погибали, так пожелали Боги… Демоны… Духи… не знаю… Во всяком случае, простодушная и невинная Мина ни в чем не виновата. Я не мог причинить ей зло.

В глазах Нуры блеснуло осуждение.

– Чтобы достигнуть цели, иногда приходится резать по живому. Чего ты хочешь? На самом деле? Всего! То есть ничего! Ты должен сделать выбор!

– Нура, попытайся понять…

– Я вторая жена? Никогда! Я стою большего!

Мы смерили друг друга взглядами.

Во мне закипал гнев, и я проговорил сквозь зубы:

– Не бахвалься, Нура! Через несколько месяцев ты станешь второй женой!

– Первая – старуха!

Я замер с открытым ртом. Я не ослышался? Нура не только пренебрегла моими чувствами и попрала мою щепетильность, предлагая отречься от Мины, но еще и оскорбила мою мать. Мама – старуха?

Казалось, она наслаждалась моим изумлением; она кивнула, намереваясь добить меня:

– Я молодая, она старая. У меня жизнь впереди, у нее – позади. С твоим отцом я недолго останусь второй.

– Как? Ты ждешь, что моя мать скоро умрет?

– Нет, не я, это смерть ее поджидает.

Я влепил ей пощечину.

Она мне ее вернула.

Мы оба дрожали от ярости. Напружиненные, с горящими висками, как два борца, готовые нанести следующий удар, мы стояли друг против друга, лоб в лоб. Она бросилась первой:

– Через несколько месяцев я стану женой Панноама, а не твоей.

– Откажись от него, Нура, потерпи.

– С чего бы мне бросать надежный брак на ветер?

– Пожалуйста!

– Ну, допустим, я так поступлю, и что дальше? С досады или из ревности Панноам воспротивится нашему с тобой союзу.

– Он мучается сильными болями, угасает, Нура. Он скоро умрет.

– А Мина к тому времени тоже умрет? Пошевели-ка мозгами, мой бедный Ноам! Ты разом избавишься от всех трудностей?

Сдерживая раздражение, я мягко настаивал:

– Мой отец не вечен.

– И что дальше?

– Откажи ему и жди меня.

– Ты бредишь! Это может продлиться год, пять лет, десять лет!

– Панноам не вечен!

– Но и я не вечна!

Она больше не сдерживала гнева:

– Почему я должна склоняться перед приказами других, перед желаниями мужчин? Я пришла в этот мир не для послушания. Мне всегда удавалось повернуть дело так, чтобы мои желания выполнялись. Я скоро стану женой вождя.

– Ты будешь ему подчиняться.

– Посмотрим!

– Но чего же ты хочешь? Занять место вождя?

– Почему бы и нет?

– Любой ценой?

– Дорогой ценой: я отдаю вождю себя. Видно, и нынешнему вождю, и будущему этого мало…

– Ты бесчувственна… одно тщеславие…

– Не прикидывайся простачком, Ноам!

– Что ты о себе возомнила, Нура?

– Твой отец вождь сейчас, ты станешь им потом. А я кружу вождям голову и кручу головой вождя.

Она стиснула мне шею:

– Ты дорожишь мной? Тогда я объясню тебе ход событий: я выхожу за твоего отца, а когда его не станет, выйду за тебя. И подождать придется тебе, а не мне.

– Никогда!

– Именно так и будет! Сначала я стану женой твоего отца, а потом твоей.

– Ну нет, после него – не хочу.

– Ах, какой гордец! Именно после него! И ты будешь этим счастлив! И скажешь мне спасибо.

– Безумная!

Ее пальцы разомкнулись и нежно коснулись моей щеки.

– Я знаю, что ты будешь послушным, Ноам. Ты, как козочка, придешь кормиться из моих рук, когда я тебе свистну.

Я невольно оттолкнул ее. Она пошатнулась, ступила на мокрую глину, потеряла равновесие, заскользила в грязь, но, яростно вильнув бедрами, устояла. Выпрямившись, она смерила меня надменным взглядом; на меня смотрела воинственная, полная жизни, непримиримая и великолепная женщина. Темные страсти захлестнули нас с новой силой. Мне хотелось искусать ее и задушить в объятиях.

Нура уловила мое состояние. Она язвительно усмехнулась, потом рассмеялась.

Она смеялась, а меня все больше одолевал стыд, что я так ею околдован, что она безраздельно владеет моими мыслями. Меня взбесили ее спесь, глумление и насмешки.

Я вернулся на тропинку и, обернувшись, решительно бросил ей:

– Спасибо, Нура! Спасибо за твой эгоизм и твою жестокость! Мне будет проще тебя разлюбить!

Ее смех тотчас оборвался.

– На здоровье, Ноам!

– Ты помогла мне возненавидеть тебя.

– Возвращайся, когда передумаешь!

И пошла домой. Едва войдя, она что-то нежно проворковала Тибору, достаточно громко, так что я услышал ее голос. Этой мгновенной переменой она дала мне понять, что наш разговор не слишком взволновал ее, что она прекрасно обойдется без меня и, возможно, будет вполне счастлива.

* * *

Мина стала моим спасением. С ней все было просто, ее восхищала даже капля моего внимания к ней: небрежная ласка, поданная ей кружка воды, протянутая рука. Она неустанно радовалась фруктам, которые я ей приносил, а выдра или заяц, добытые мною на охоте, казались ей непревзойденным деликатесом. Оброненное мною слово было для нее событием, моя беглая улыбка вызывала у нее восторг, а если я усмехался, она хохотала как безумная. Видя ее отзывчивость, я исправно играл свою роль, а она отдавала мне сторицей.

К моему удивлению, мне было с ней хорошо в этом доме, который она обустроила за годы нашей жизни. Я с опозданием оценил ее талант домохозяйки. Она никогда не давала угаснуть углям нашего очага, не была похожа на тех вертихвосток, что пренебрегают своей семьей и бегают по чужим домам. Сплетенные ею круглые корзины позволяли с толком разместить нашу провизию, одежду и инструмент. Когда мы садились завтракать, она раскладывала на полу чистые цветные циновки. Стены она украсила охряным фризом – геометрические фигуры, волны и рыбьи кости, – имитируя роспись кувшинов и горшков Дандара. Благодаря ее стараниям наш дом дышал теплом и уютом, тогда как жители схожих домов, казалось, по-прежнему обитали в пещерах[8].

Мина совершала обряды радости. Ей нравилось быть, ее восхищало то, что у нее есть. В отличие от Нуры, она никогда не желала большего. У нее не было устремлений, она не старалась что-то усовершенствовать – прежде я презирал в ней эти черты, теперь же они казались мне вершиной мудрости. Почему я видел пустоту, а не полноту? Зачем? Что я получал, кроме разочарования? Мина ценила не пустоту желания, а полноту удовольствия.

Я старался исполниться этой мудрости: ценить свое положение сына вождя; ценить свой долг подчинения отцу; ценить свою обязанность создателя семьи; ценить свою роль мужа… Совсем недавно я недолюбливал свою жизнь, мне казалось, что все в ней ничтожно. Теперь же я принял те мелочи, из которых она состояла, и жизнь стала налаживаться. Жизнь моя оставалась прежней – изменился мой взгляд на нее.

Встреч с Нурой я благоразумно избегал. Уклонялся я и от общения с Мамой, чтобы ее печаль не пошатнула мое хрупкое равновесие. С отцом держался так, будто у нас не было никакой размолвки. Ноам и Панноам будто условились о полной амнистии – вернее, амнезии.

И я согласился взять на себя организацию свадебных торжеств.

Панноам желал умопомрачительного великолепия, роскоши и блеска, хотел затмить все прежние праздники, а нынешним заявить об изобилии и процветании нашей общины. То есть мы не ограничимся приглашением односельчан, а примем влиятельные кланы других озерных деревень. Мы рассчитывали по меньшей мере на четыре сотни человек – сборище по тем временам неслыханное.

Мы расширили поляну, вырубив часть деревьев, стволы ошлифовали и превратили их в скамьи, а скамьи расставили по кругу. В середине устроим танцы. Вокруг разместим певцов. А по краям за сколоченными на скорую руку столами будут пировать гости. Я нанял на ярмарке бродячих музыкантов, троих дударей и четверых барабанщиков, а они присоветовали мне взять еще одного свирельщика, искусно извлекавшего из своих свирелей дивные погудки; я отыскал его и пригласил тоже. Все подробности – цветы, гирлянды, наряды, угощения и напитки – я обсуждал с Миной и ее советы пускал в дело. Несколько месяцев наши деревенские ремесленники по моим указаниям мастерили подарки.

Во время бракосочетания подарки будут вручаться не новобрачным, а гостям. Такой порядок был задан высоким положением новобрачных; качество и количество даров создавало или разрушало репутацию. Не было более дорогостоящего предприятия, чем свадьба, и большинство сельчан вовсе без нее обходились, спариваясь без церемоний, как звери.

И вот наступил день, к которому так тщательно готовились.

Едва забрезжил рассвет, поляна стала заполняться. Люди прибывали отовсюду целыми семьями, они были радостно возбуждены, хотя и робели. Ребятишки с флягами наперевес носились меж гостей. Черничное вино лилось рекой, гости пили без продыху, но наши сельчане не ударили в грязь лицом и наготовили питья вдоволь. Солнце поднималось, веселье нарастало. Тела и души разогревались. Гул голосов, взрывы смеха, поздравления, шутки, подначки, тумаки – а то ли еще будет, и песни застольные, и хмельные хороводы. Голоса все громче, жесты все размашистей, объятия все жарче, кто-то уже затягивал песню. Щеки лоснились от пота. Нетерпение нарастало.

Когда солнце достигло зенита, грянули барабаны.

На вершине холма возник Панноам. Величественный и широкоплечий, в кожаном плаще, обшитом ракушками, – в этом одеянии он казался выше, а его искусственная нога была скрыта. Его шумно приветствовали.

Но вот с другого холма нежно зазвучали свирели, и все мигом обернулись: там в сопровождении девушек появилась Нура. По толпе пронесся восхищенный шепот. Нура, одетая в полупрозрачное льняное присборенное платье, излучала красоту, силу и молодость. Она шла под музыку по тропинке, легкая и грациозная рядом с дородными девами своего кортежа. Ее движения напоминали танец. В волосы были вплетены белоснежные лилии, шея и руки обвиты гирляндами живых цветов. Ее изумрудные глаза, алые губы, точеные брови были слегка тронуты краской.

У Нуры был немыслимо лучезарный, чистый цвет лица, всем женщинам на зависть. Наши девушки и в жару, и в дождь, и в холод стирали белье, собирали ягоды, работали в поле, и кожа их за несколько лет грубела и темнела; лицо Нуры сохранило нежный младенческий тон; не знаю, каким чудом, но капризы погоды пощадили ее.

Новобрачные двинулись навстречу друг другу и встретились внизу, на полдороге. Он подал ей руку, и они направились к поляне. Там колдун, обряженный в мех и перья – то ли волк, то ли филин, – встретил их ритуальными заклинаниями.

Поначалу я следовал за кортежем, но на опушке остановился. Праздник шел своим чередом, я подготовил его безупречно и все предусмотрел – а просчитался лишь в одном: мне вдруг сделалось невыносимо тошно.

Прислонившись к ореховому дереву, я едва устоял на ногах; пытался отдышаться, успокоить взбесившееся сердце и проглотить слюну, и все же меня вывернуло наизнанку.

Едва мой желудок освободился, я осознал всю горечь происходящего. До сих пор я был озабочен подобающим течением церемонии, но теперь она близилась к финалу, и этот финал меня ужасал: Нура стала женой Панноама!

Колдун протянул новобрачным две глиняные кружки – Нура и Панноам разбили их, и это означало, что они порывают со своим прошлым. Потом колдун вручил им пеньковую веревку, которой они обвязали запястья, и это означало союз, который они заключают.

Я не смог сдержать слез и, отвернувшись, увидел за спиной Маму: она стояла прислонившись к дубу – бледная, изможденная и опустошенная.

Нам незачем было говорить. Горе у нас было общее.

Мне хотелось отвлечь ее льстивыми заверениями; но Мама была непохожа сама на себя. Всегда милая и оживленная, она умела так выигрышно подать свою полноту и так горделиво носила украшения; теперь же она походила на собственную карикатуру: то была отяжелевшая, горестная и поблекшая матрона, утратившая вкус к жизни.

Она машинально протянула мне флягу:

– Хочешь выпить?

По ее невнятной речи я понял, что она уже изрядно приняла на грудь.

Я взял флягу и воскликнул:

– Конечно! Чего еще желать!

– Нечего! – икнув, подтвердила она.

Я сделал добрый глоток. Черничное вино согрело меня. Мне сразу полегчало. Она кивнула:

– Пей на здоровье! У меня этого добра полно.

Она хохотнула, пробормотала что-то невнятное и заключила:

– Все равно я первая жена вождя.

Я еще раз глотнул вина и указал на маячившую вдали фигуру отца:

– Как по-твоему, Панноам ждет нас?

– Как же! Нужны мы ему! Отсюда хорошо видно, верно? Ты же видишь старика, который взял молодую!

– Ну да!

– Правда, отсюда плохо видно, что он безногий калека.

Она выхватила у меня флягу и припала к ней.

– Странная девчонка! Выйти за хромого старика… Я в ее годы отказалась бы.

Я промолчал; по обычаю, Маму выдали замуж, не спрашивая ее мнения.

Она продолжала выплескивать обиду:

– Я никогда не согласилась бы стать второй женой! Никогда! Делиться с кем-то! Да и теперь делиться не собираюсь. Говорю тебе как на духу, Ноам, можешь мне поверить: если твой отец начнет ко мне пристраиваться, чтобы переспать со мной, он получит от ворот поворот!

Я взглянул на потерпевшую поражение мать, представил себе великолепную Нуру и кивнул, хотя вообразить такую возможность было немыслимо. Она обрадовалась моему одобрению и буркнула:

– Еще чего!

И тут же залилась слезами. Ее отяжелевшее лицо оживилось возмущением наивной и обиженной молодой девушки. Я крепко обнял ее. Она всхлипывала, бормоча:

– И что вы все в ней нашли, в этой Нуре, а? Что вы в ней нашли?

Что я мог ей ответить? Я увильнул:

– Конечно, женщина его жизни – это ты, Мама! Это тебя Панноам любил долгие годы, это тебе он подарил столько детей. А Нура… это каприз!

Она вцепилась мне в руку:

– Ох уж этот случай! Этот случай! Лучше бы он погиб от рук Охотников! Я страдала бы, да, я оплакивала бы любимого мужа. Но он изменился, стал на себя непохож. Слабый старый калека! У него ни ноги, ни головы! Проклятый случай…

Все внезапные перемены, произошедшие с отцом, Мама приписывала нападению Охотников, полагая, что, если бы отцу не потребовалась забота сиделки, он не заметил бы Нуры. Если бы он не ощутил своей ущербности из-за болей и хромоты, не потянулся бы к юной девушке. Может, Мама и была права. Или ей просто хотелось принизить роль своей соперницы?

– Все он, целитель, – проворчала Мама.

– Что целитель?

– Он заколдовал твоего отца.

– Он его спас, Мама!

Она взорвалась, замахала руками:

– Тибор ни спас его, ни вылечил! Он помешал ему испустить дух! Он превысил свои права. Целитель не идет против Природы, он ей служит. Природа назначила твоему отцу умереть от увечий. Нельзя противиться Природе!

Она кусала губы и бормотала:

– Ох, умри он в тот день, я хранила бы о нем самые лучшие воспоминания! Оплакала бы его добрыми слезами, чистыми слезами, они текли бы рекой, как лучший залог моей любви к безупречному супругу. А вместо этого…

Мать не закончила фразы, в ярости стукнув кулаками по дубовой коре.

– Это все его происки, Тибора. Отрезал ему ногу, заточил у себя в доме, чтоб он снюхался с его дочерью, а пока она его выхаживала, поил приворотным зельем. Это все он, Ноам, все он!

Я по-прежнему не возражал, понимая, что Мама пытается исключить Нуру из этой истории, затушевать ее привлекательность. Церемония заканчивалась. Новобрачных осыпали лепестками цветов, и они медленно, величественно шли с радушными улыбками посреди всеобщего ликования.

Вскоре должны были начаться танцы и угощение. Потом чета уединится в свежевыстроенном доме за деревьями, у самой реки…

Мама подняла на меня глаза:

– Как чувствует себя Мина?

– Хорошо.

– У нее на этот раз получится?

– Надеюсь.

– Я помолилась за нее Духам.

– Спасибо.

– Я понимаю твои чувства, сын. Знаю, что Тибор вертел тобой как хотел, сначала привязал к своей дочери тебя, но потом переиграл и подсунул ее вместо будущего вождя нынешнему. Злое дело сделано. Ревность отравляет твое сердце, как и мое, но я восхищаюсь тем, что ты борешься! Ты уважаешь свои обязательства, свою супругу и даже своего отца. Но пообещай мне одну вещь.

– Какую?

– Не надо уважать свою мачеху.

И она расхохоталась. Я тоже. Мы обнялись. Она фыркнула мне в плечо, потом подтолкнула меня к толпе.

– Займись Миной. Когда она тебе надоест, приходи ко мне. У меня дома не один кувшин вина… Напьемся до беспамятства.

И она пошла, напевая и чуть покачиваясь, ведь гордость не позволяла ей упасть.

Отыскав глазами Мину, я спустился на поляну, незаметно подкрался к ней сзади и обнял.

– Самая чудесная свадьба, лучше я не видывала, – прошептала она, прижимаясь ко мне.

Музыканты заиграли веселую мелодию, и гости вышли на середину поляны. Одни неуклюже и грузно топтались, другие выписывали забавные кренделя; некоторые, давно мне знакомые сельчане проявляли неожиданную ловкость и удаль.

Другие раскачивались не сходя с места, в ожидании, когда волна общего веселья накроет их и придаст смелости пуститься в пляс. Музыканты играли без передышки, чтобы веселье не угасало.

Мина умоляюще на меня взглянула и попросила потанцевать с ней. Я с тревогой указал ей на живот:

– Тебе не вредно?

– Очень хочется.

Мы присоединились к толпе. Непривычный к таким занятиям, я старался приноровить свои движения к звукам барабанов, но все невпопад: ритм никак не овладевал мной, я ни кожей не чувствовал его, ни сердцем, он оставался снаружи. А Мина вся отдалась музыке. Удивительное дело! Несмотря на свой округлившийся животик, она двигалась легко и радостно. Заметив мое искреннее восхищение, она удвоила свой пыл.

Утомившись, она схватила меня за руку:

– Вернемся домой.

Я помог ей выбраться из толпы, взял под руку, и мы пошли к дому. Она вздохнула:

– Я сделала глупость.

– Что такое?

– Я растрясла нашего малыша.

– Ему это понравилось. Наш малыш узнал, что его мама прекрасно танцует.

Мина покраснела и успокоилась. Едва мы вошли в дом, она в изнеможении рухнула на циновку:

– Мм… засыпаю.

– Я с тобой.

– Нет, ты возвращайся туда, а потом мне все расскажешь.

Я кивнул, двинулся к поляне, но, едва выйдя из поля зрения Мины, свернул в другую сторону.

Мама была у себя – она лежала в одиночестве изрядно пьяная. Смеркалось, и я почти не различал очертаний ее тела. Она молча предложила мне улечься рядом с ней и протянула чашку вина. Я залпом ее осушил.

От далеких звуков музыки остался лишь тонкий лихорадочный пульс, он больше не задевал нас.

Пристроившись рядом с Мамой, я шепнул:

– Спокойной ночи.

В ответ она что-то промямлила, дыхание ее, смешиваясь с приглушенными напевами и раскатами смеха, становилось все спокойней, и наконец вся комната наполнилась ровным посапыванием.

Ночью я проснулся. Во рту было гадко, язык присох к нёбу. Мама погрузилась в оцепенение, ограждавшее ее от тоскливой действительности.

Я кое-как выбрался наружу; ноги затекли и еле двигались, и я с трудом доплелся до дому. Мина в полусне услышала мои шаги.

– Ты танцевал?

– Совсем немного. Все тело ломит.

– Ты гордишься?

– Чем?

– Этим праздником, ведь это ты его устроил.

Я болезненно поморщился, и она решила, что из скромности. Она приподнялась и схватила меня за руку:

– Прошу тебя, давай пройдемся.

Ночь была ясной и свежей, дул легкий ветерок. Темные холмы напоминали больших псов, задремавших на берегу Озера. Мы сошли с тропинки и укрылись от праздничного гула под сенью деревьев, бродя меж сумрачных колонн их замшелых стволов. Мы ощущали шелковый шелест трав под ногами и живой запах растоптанной мяты. Потом нас потянуло на праздничный шум, и мы вышли на вершину горушки над поляной. Под ногами у нас кипело веселье: музыка, огни, взрывы смеха, пение и танцы являли другую ночь, оживленную, бурливую и разношерстную. Тут безраздельно царило упоение жизнью: потрескивало пламя жаровен, на которых готовилось мясо, парни устраивали поединки, другие глазели; кто-то суетливо топтался, а парочки начинали разбредаться.

Я пытался отыскать глазами Панноама и Нуру; интересно, они все еще возглавляют праздник? Расстояние не позволяло это выяснить. Меня больно резанула мысль, что они уединились и совокупляются.

Мина взяла мою руку, потянула ее к своему пупку:

– Чувствуешь? Он шевелится.

Я ощутил под ее теплой кожей упругие толчки.

Она блаженно улыбнулась. Я ответил ей такой же улыбкой. Вообще-то, мы с ней должны радоваться жизни. Плевать на эту свадьбу… Меня позабавила мысль, что там, внизу, пожилой жених, мой отец, распускает хвост перед новоиспеченной супругой, Нурой, которая старше моей жены, и в то же время мы с Миной – бывалая, опытная чета, преодолевшая испытания, и смотрим на всю эту шумиху с высоты своей зрелости.

Мина крикнула:

– Смотри!

И указала на ветку, где сидела сова. Совиная маска уставилась прямо на нас, мерцая двойным огнем радужки, бледные перья сияли лунным светом.

– Нам нечего бояться, Мина, совы не нападают на людей.

Мина вздрогнула от страха:

– Но почему она так смотрит на нас?

– Не знаю…

Совиные глаза, окаймленные кругами перьев, занимали всю плоскую птичью физиономию. Верхушки сложенных крыльев напоминали женские плечи, рыжевато-молочная грудь была усеяна темно-коричневыми крапинами, а весь облик был сама непререкаемость. Я узнал сипуху, бесшумно летящую охотницу, грозу мышей полевых и лесных, землероек, горностаев и кроликов.

Мина прошептала:

– Я боюсь животных, у которых нет тени.

Она выпрямилась, сделала шаг вперед, отступила назад, шагнула влево, вправо. Совиная голова вращалась вслед за Миной, тело оставалось неподвижным.

Мина с ужасом воскликнула:

– Она выслеживает меня! Охотится на меня!

Я передвинулся с места на место и вынужден был признать, что Мина права. Сова завороженно наблюдала за ее движениями. Мину упорно буравил пристальный, бесстрастный и непостижимый взгляд птичьих глаз в обрамлении перьев.

Прячась от совы, Мина прижалась ко мне.

– Что это значит? – прошептала она.

– Сова предчувствует перемены. Она их предсказывает.

– Мне страшно.

Птица громко щелкнула клювом.

Мина задрожала. Я рассмеялся и ободряюще похлопал ее по спине:

– Мина, подумай! Мы скоро станем родителями, у нас будет ребенок. Вот какие перемены она предвещает нам.

– Я в этом не уверена!

Несмотря на свой простодушный оптимизм, Мина была подвержена детским страхам.

– С чего бы сове на тебя сердиться?

– Боги и Духи меня не любят.

– Мина!

– Да! Они каждый раз отнимают у меня ребенка. Они меня проклинают.

– Мина! Все дело в том, что с приближением родов ты начинаешь волноваться. Теперь все будет хорошо.

Я целовал ее лицо и шею, нежно гладил волосы, и она успокоилась – или мне так показалось.

Когда мы вернулись домой и улеглись на циновку, она свернулась калачиком и прижалась ко мне. Я ее обнял. Два встревоженных одиночества пытались забыться в животном тепле – вот что такое была наша нежность…

* * *

Поутру, чтобы не столкнуться с Нурой и Панноамом, не видеть их блаженных лиц, кругов под глазами, припухлых век и искусанных губ, этой непременной истомы после брачной ночи, я сказал Мине, что отправляюсь на охоту, и вышел, не оставляя ей возможности возразить или вздохнуть.

Легкий полупрозрачный туман застилал округу и скрадывал дали. Озеро и горы исчезли. Белесая пелена обращала солнце в луну и приглушала звуки. Тишину прорезал лишь сиплый крик сойки.

Удача улыбнулась мне: очень скоро я подбил из пращи трех зайцев. Весь остаток дня был в моем распоряжении.

Пока туман рассеивался, я решил сходить к волшебному дереву.

Здесь мне следует признаться, что за тысячи лет я не раз встречал деревья, с которыми у меня завязывались особые отношения – расскажу об этом в свое время, – но ничего бы не случилось, если бы я не спознался с Буком.

Я набрел на него в детстве: однажды утром меня привела к нему белка. Я вспоминаю каждую подробность того дня – мы всегда помним отправную точку, открывающую новый жизненный цикл, этот момент посвящения, закрепленный последующими мгновениями нашей жизни.

Загоняя с товарищами кабана, я отстал от ватаги – наверно, мне захотелось побыть одному – и забрел в лесную чащу; в ней не было ни тропинок, ни ориентиров. На поросшем желтыми грибами пне сидела под сенью своего пышного хвоста белка и грызла орех, придерживая его передними лапками. Почуяв постороннего, она вскинула мордочку, успокоилась и легким кивком предложила мне следовать за ней. Быстрая рыжая шкурка замелькала зигзагами, я еле за ней поспевал. Она живо перелетала с кочки на кочку, едва касаясь земли, замирала, поджидала меня, ловила мой взгляд и удовлетворенно продолжала путь. Она не убегала от меня, а следила за тем, чтобы я шел за ней по пятам.

Мы выскочили из чащи, и белка подвела меня к одиноко стоящему Буку, обернулась ко мне и взлетела по стволу наверх. Замерла на полпути, оглянулась, выразительно посмотрела мне в глаза и пригласила следом. С неловкостью существа, лишенного цепких когтей, я стал медленно и осторожно карабкаться вверх. Моя неуклюжесть забавляла белку. Едва я, отдуваясь, крепко уцепился за сук, белка исчезла.

Тогда дерево стало со мной общаться. Внушая мне состояние блаженства, щекоча мои ноздри пленительными солнечными ароматами, Бук шепнул мне: «Усни». Я вытянулся, свесив руки и ноги, животом приникнув к толстой ветви – гладкая кора ее казалась мне нежной, как человеческая кожа. Бук увещевал меня закрыть глаза. Я покорно уснул и видел дивные сны, посланные мне деревом: я витал в воздушных потоках, обращаясь то в птицу, то в пыльцу, то в облако, то в ветер – во всевозможных Духов, дружественных Буку.

Со своего насеста я спустился умиротворенный, обогащенный, исполненный откровений всего сущего; я прильнул к великой душе, объединявшей людей, животных, растения, воды и камни, – она сочла меня достойным своих излияний.

Счастливый, я вернулся к товарищам, но умолчал о том, что со мной произошло. Как я мог своими косными словами поведать о случившемся?

Я нередко навещал Бук. Его листья приветственно шелестели, ветви дружелюбно раздвигались. Я проводил с ним долгие часы, приникнув к коре.

Когда мне было лет одиннадцать, Бук приобщил меня к тайне. В этой книге я поведаю о самом сокровенном из моих секретов.

Ошеломленный порослью на подбородке и гордый пушком на щеках, я наполнился новой силой и энергией, которая велела мне бегать, прыгать, плавать, колоть поленья, подымать камни и мериться силой со сверстниками. Во мне бродили неведомые соки, и приходилось их расходовать. Но утолить и утомить себя движением мне никак не удавалось.

Однажды ранним весенним вечером я пришел к Буку в таком взвинченном состоянии. Он пригласил меня к себе наверх, и, карабкаясь с ветки на ветку, я получил его дар: меня настигла волна смутного наслаждения, поползла меж бедер, по животу; вал нарастал, распространялся, захлестывал тело, учащал дыхание, торопил сердце. Стоило мне подумать, что наслаждение вот-вот утихнет, оно лишь нарастало. Насыщенность этой эйфории пугала меня, но сопротивляться ей я не мог. Моя шея вздулась и раскалилась, как печь. Рот пылал. Уши горели. Я влез на самую толстую ветку; раскачиваясь, от содрогания к содроганию, от сотрясения к легкому касанию, я пролагал путь в неизведанное, теряя самоконтроль и недоумевая, когда же наслаждение достигнет высшей точки. Внезапно дыхание перехватило, что-то прорвалось. Брызнула теплая жидкость, залила низ живота. Я вскрикнул и потерял сознание.

Открыв глаза, я очнулся в другом мире; моя новая вселенная была шире, пленительней и беспокойней, в ней тела могли расточаться в этом головокружительном наслаждении. Я гладил кору Бука, обнимал его ствол. Это было рождение взрослого Ноама. То тут, то там, по икрам ног, по бедрам, по животу, проскальзывали никак не желавшие уняться легкие змейки дрожи, как последние веселые весточки упоения. Сохранился приклеенный к пупку след удовольствия, подсохшее меловое пятно, и, когда я поднес к нему палец, оно рассыпалось в порошок. Я благодарно обвился вокруг Бука, ведь прежде я не испытывал подобного восторга.

Долго еще я пребывал в недвижном блаженстве, но вот все затихло, навалилась усталость; я в изнеможении сполз на землю.

Потом я не раз приходил полюбиться с Буком. Влекли меня и запахи: листьев, мокрой коры и древесной гнили. Поначалу я причащался этой тайны, не понимая ее, иногда не достигал наслаждения, чувственные содрогания медлили, замирали и ускользали. Тогда я донимал Бука вопросами: чем я провинился? Потом я понял – вернее, Бук объяснил мне, – что́ между нами происходит, как моя кожа вскипает от прикосновения к его коре, как вибрации, которые я ему сообщал, должны оставаться чуткими, как ласка коры наполняет мой член, как он вулканически взрывается семенем.

То, что мужчины называют самоудовлетворением, для меня таковым не было: это была любовная связь с деревом. Бук преподал мне науку сладострастья.

Я должен уточнить: женившись, я не вкушал этого блаженства во время объятий с Миной. Никогда. Наши соития носили вынужденный, утомительный и практический характер, настолько, что содрогание в финале знаменовало исполненный долг. Чтобы достичь чувственного наслаждения, мне следовало потерпеть до… Но не будем спешить.

В тот день, после свадьбы Панноама и Нуры, когда я прятался от них и улизнул от собственной супруги, я нашел прибежище в лиственных объятиях Бука. И лишь на закате я отправился в деревню.

Бук омыл меня, растворил мои заботы: в его тиши, в его свете все, что проявилось во мне человеческого, единственно и исключительно человеческого, – досада, зависть, сыновнее недовольство, уныние несчастного влюбленного – растаяло. День, проведенный на дереве, освободил меня от удушливых отношений с людьми; я стал просто живым существом, природной частицей в лоне щедрой Природы. Я сбросил балласт своей значимости, стал легким и снова мог вкусить радость бытия.

На краю деревни меня подстерегал мальчишка. Он бросился ко мне с воплем:

– Ноам! Мина рожает!

Я обескураженно остановился. Конечно, животик Мины округлился, но, по мне, не настолько, чтобы рожать.

– Она зовет тебя. Твоя мать тоже. Все женщины там собрались.

Эта подробность меня насторожила. Я понимал, почему рядом с Миной очутилась Мама – она должна была помочь в родах, – но меня обеспокоило, что при событии, которое обычно проходит в тиши и без лишних свидетелей, присутствуют другие женщины.

Я побежал к дому, увидел толпу, рассек ее… Мина лежала на спине в перепачканных простынях, ноги ее были раздвинуты. Что с ней?

Наши женщины рожали сидя на корточках. Подавая таз вперед, они принимали положение, которое помогало быстрее исторгнуть плод, и младенец сам находил путь наружу; они отдавались набегавшим волнам схваток. Чтобы сберечь силы, они держались за низкую балку или же вверялись мужу, который, усевшись позади, поддерживал роженицу под мышки. А ведь Мина упражнялась последние месяцы, она каждый день садилась на корточки, а затем плавно вставала.

И лишь когда роды проходили тяжело, женщину укладывали на спину и раздвигали ей ноги. Начинались охи, ахи, вопли и стоны, бывалые женщины заставляли несчастную тужиться – душераздирающее зрелище.

Мина – бледная, с закрытыми глазами, почти без сознания – всхлипывала среди безмолвных женщин.

– Что происходит?

Услышав мой голос, она открыла покрасневшие глаза. В них мелькнул лучик надежды.

– Ноам!

Я встал на колени и погладил ее бледный влажный лоб. Она снова измученно закрыла глаза, посиневшие губы сложились в улыбку.

Мама подошла ко мне:

– Роды преждевременные.

– Что это? Хороший знак? Дурной? – растерянно бормотал я.

Мама велела женщинам уйти. Они с поникшими головами разошлись. Мама стиснула мне руку и отвела вглубь дома. На полу она указала мне на темный комок, укрытый ошметками пленки вперемешку с грязным тряпьем.

– Вот что из нее вышло. Он был уже мертвым.

Я прислонился к стене. По лбу струился пот. Я, дико озираясь, бормотал:

– Мина права. Мы прокляты.

Мама отерла мое лицо и внятно произнесла:

– Она проклята, сын мой. Не ты.

– Нет!

– Да! Хочешь доказательство?

Я озадаченно посмотрел матери в глаза. Она кивнула на Мину:

– Она теряет кровь. Мы уже долгое время пытаемся остановить кровотечение, но все бесполезно. Рана все сочится и сочится.

– Что это значит?

– Она умирает, сын мой. Она уже давно испустила бы последний вздох, но она ждала тебя.

Я в беспамятстве кинулся на землю, сжал ладонями мертвенно-бледные щеки Мины.

Она с трудом открыла глаза и взглянула на меня со всей силой, на какую была еще способна. В глазах ее отразились печаль и стыд.

– Прости…

– За что, Мина? Мы начнем сначала, у тебя получится.

На ее лице задрожало неопределенное выражение, и я истолковал его так: «Я не дура, но спасибо тебе за эту ложь».

Она отыскала мою руку и из последних сил сжала ее.

– Страшно… – прошептала она.

Я коснулся губами ее холодного лба и в этот миг понял, что такое была наша с ней жизнь. Мне вверили девочку, чтобы в моих руках она стала женщиной; Мина тотчас принялась усердно исполнять свои обязанности: была приветливой и любящей, беременела, кормила детей, но делала все неуклюже, без сноровки и понимания происходящего. Она потерпела неудачу во всем, и ее последние минуты были заполнены осознанием этого провала.

Я склонился к ее уху и шепнул:

– Я был счастлив с тобой, Мина.

Зачем я это сказал? Это была ложь, чистейшая выдумка, как бы мне ни хотелось видеть в ней правду. Она вздрогнула. Я упрямо повторил:

– Я был очень счастлив с тобой.

В ее лице появилось новое выражение: это была радость! Радость взяла верх над сожалениями и страхом. Радость засияла ослепительным светом.

Я улыбнулся ей, и моя улыбка унесла ее ввысь.

Судорожно сжались пальцы.

– Мина!

Вздох слетел с ее губ.

– Мина!

Я схватил ее руку в надежде на отклик.

– Мина!

Мама обняла меня:

– Она уже отправилась в путь к другому миру, Ноам.

Я пристально смотрел в открытые глаза; они меня больше не видели.

Мама прошептала:

– Ее неопытная душа вышла из тела, поднялась над нами и покинула дом. Она направилась к Озеру.

Я в отчаянии опустился на землю и лег рядом с бездыханным телом Мины. По недвижности и холоду ее членов я почувствовал, что ее тут больше нет, что она теперь движется одна и больше не может на меня рассчитывать; но мне хотелось что-то понять, обнять, удержать, сохранить…

Я заплакал. Я плакал долго.

В моих слезах была нежность, которую я едва успел приоткрыть Мине, в них была жалость. В приливах нежности, что она во мне вызывала, было лишь сострадание, сочувствие к слабому, милосердие к обездоленному. Я всегда жалел Мину – жалел за ее боязливость, зависимость, неловкость, робость и женскую несостоятельность; жалел за бесплодные усилия воплотить свою судьбу; жалел за поражения; и теперь я жалел ее за окончательность провала: она умерла в родах, умерла такой молодой… И эта жалость была – я ощущал это, прижимаясь к мертвому телу, – не только полным принятием Мины, но и особой любовью. Любовью горькой, жгучей, светлой и сердитой, но все же любовью.

Вопреки обычаю, я не мешкал.

По традиции тело на целый день оставалось непогребенным, чтобы люди могли проститься с умершим; затем его предавали земле. Но я знал, что никто не придет почтить Мину – девочку, заблудившуюся в мире взрослых. До нее никому, кроме меня, не было дела, ведь близких у нее не осталось.

Я объявил Маме, что похороню Мину этой ночью. Она сказала:

– Я упрежу твоего отца.

– К чему?

– Как вождь, он…

– Я не хочу с ним встречаться! Ни за что! Ни с ним, ни с Нурой! Понимаешь? Мама, ты понимаешь?

Она мрачно кивнула:

– Кто поймет тебя лучше, чем я!

Украсив Мину бусами из ракушек, я обернул ее холстиной, то же проделал с ребенком и отправился в лес, взвалив оба тела себе на спину. Мама не хотела оставлять меня в одиночестве и шла на почтительном расстоянии за мной.

Я вырыл яму неподалеку от узловатого замшелого дуба. Мне хотелось защитить тела моих близких от оголодавших зверей, не оставить их на потребу хищникам, и я долго вгрызался в твердую глину. Потом мы с Мамой отправились на поляну, набрали там охапки цветов и забросали ими дно могилы.

Мина обожала лилии и была без ума от их запаха. Пусть эти цветы охраняют ее в пути.

И наконец, я придал ей позу спящего ребенка, чтобы приготовить ее к грядущему рождению. Процедура оказалась непростой; члены одеревенели и не желали менять положения; я изо всех сил старался притянуть ее колени к подбородку: по нашим верованиям, она возродится в земле лишь в позе зародыша. Когда мне это удалось, я приложил младенца к ее животу.

Мама протянула мне припасенный горшок охры. Я рассыпал красный порошок – кровь мертвых и кровь возрождения – по мертвым телам, проложил тонкие бороздки охры из их ноздрей, чтобы указать дыханию нужное направление.

Я укрыл их землей и выровнял холмик. Физическая работа принесла мне облегчение. Рыть, укреплять яму, засыпать землей – эти заботы отвлекали меня от печали.

Окончив дела, я бросился на землю и провел остаток ночи, призывая Духов встретить Мину и моего ребенка благосклонно. Я мысленно посылал прощальные поцелуи моей мертвой жене, этой девочке, которая получила при жизни лишь скудные крохи любви, тогда как сама дарила ее щедро.

Забрезжил рассвет. И деревня, и Озеро еще дремали. Бледное небо струило на водную гладь слабый свет. Я окинул взором округу. Воздух, вода и лес были погружены в мирную тишину.

На могилу села синица.

Я стал ее разглядывать. В отличие от своих живых и подвижных сородичей она была задумчивой и медлительной. Посмотрела на меня.

– Мина?

Синица не упорхнула, а еще пристальней на меня уставилась. Что это? Не иначе с недосыпу я сплю наяву. Казалось, птичка похожа на Мину – своим невзрачным оперением, своей неброскостью и мягкостью.

Но вот синица вспорхнула и села на ветку дуба.

Я обернулся к Маме:

– Я ухожу.

Она встрепенулась:

– Что это значит?

– Ухожу из деревни.

– Надолго?

– Навсегда.

Мама вцепилась мне в руку:

– Нет, Ноам! В одиночку тебе не выжить!

– Буду жить как Охотники.

– Но всех, кто был проклят и выдворен из деревни, нашли мертвыми.

Она вспомнила о тех двоих, кого Панноам несколько месяцев назад приговорил к изгнанию; обоих нашли под деревом бездыханными, без всяких увечий или следов насилия, будто они лишились жизни, как сорванный цветок.

– Это другое, Мама. Они были наказаны за преступления, и их вышвырнули принудительно. Я же покидаю деревню добровольно. Я хочу уйти, мне это нужно.

– Это бегство!

– Может, и так…

Мама посмотрела на меня долгим взглядом; глаза ее покраснели.

Она сказала с легким вздохом:

– Будь я моложе, ушла бы с тобой.

Она обняла меня, прижала к груди и, отвернувшись, чтобы скрыть от меня слезы, быстро зашагала к деревне.

За всю жизнь она ни разу не обидела меня ни словом, ни поступком. Всегда была ко мне внимательна. Я боготворил лишь отца и теперь сознавал, что мать заслуживала большей моей любви. Я решительно ничего не смыслил в женщинах.

А в мужчинах?

В себе…

Мама скрылась за деревьями, я кинулся в свой дом. Спешно побросал вещи в мешок, бросил на плечо лук.

Прощайте, соседи и сородичи! Прощай, отец! Прощай, Нура! Я оставлял деревню, никем не замеченный.

По пути я завернул на могилу Мины.

Синица так и сидела на ветке дуба; увидев меня, она замерла.

И когда я продолжил путь, она снялась и полетела вслед за мной.

3

Боги и Духи меня прокляли. Несмотря на доводы матери, которая считала, что во всем виновата моя несчастная жена, я больше не обольщался: Боги и Духи вознамерились прервать мой род. И Мина была не целью, а лишь орудием их злого умысла; метили они в меня. Но почему?

Прошагав час, я остановился под деревом, утолил жажду и съел несколько орехов.

Отсюда я мог оглядеться.

Озеро было спокойным – ни волнения, ни ряби на зеркале воды. Лес тоже притих, был чист, прозрачен и недвижен. Ни ветерка. Ни малейшего звука. И уханья выпи не слышно. Только рыжая цапля тревожно забила крыльями, но, едва взлетев, передумала, замерла и села на торчавшую из воды ветку.

Я старался понять, чем провинился перед Богами и Духами. Не осквернил ли я источник, купаясь? Или раздавил небрежно плод земли, корень или гриб? А может, сам того не ведая, ступил в священный круг? Или произнес кощунственные слова? Но ничего подобного я припомнить не мог. Гнев Богов и Духов был давнишним, восходил ко времени моей женитьбы…

Бежевая синица вспорхнула, на мгновение зависла и села на дерево над моей головой. Она избегала моего взгляда, но от меня не отставала. Когда я в упор на нее смотрел, она тревожно и робко склоняла головку, как Мина. Она озадачивала меня: если обращенная в птицу душа Мины меня преследовала, мне надлежало что-то предпринять. Я не мог спрятаться, уклониться от испытания. Возможно, моя судьба поправима…

– Ноам, мне нужно с тобой перемолвиться.

Передо мной возник Тибор в своем необъятном плаще.

– От женщин я узнал о несчастье, которое приключилось с Миной, а потом, когда собирал утром травы, заметил, как ты покидал деревню. Прости, что я тебя выследил. Хотел выразить тебе мое сочувствие. И хотел бы тебе помочь и сделать все, что в моих силах. Ведь ты незаменимый человек, Ноам.

Я только что гадал, пытаясь разобраться в своих ошибках, и это внезапное признание потрясло меня. Я не поверил своим ушам.

– Я обыкновенный человек.

– Ноам, ты толковый, пытливый, наблюдательный и доброжелательный. Сказали бы мне, что ты кого-то обидел, я ни слову не поверил бы.

– Боги и Духи думают иначе. Они полагают, что я их оскорбил. Из года в год они карают меня, истребляя мою семью.

Тибор сел рядом со мной, расставил ноги и стал покачиваться из стороны в сторону.

– Ты судишь поспешно, Ноам. За последние годы Природа явила тебе свою мудрость.

– Что?

– Давай-ка я расскажу тебе одну историю. Я, как и твой отец, очень ценю собак. Когда-то я жил в моей родной деревне, пока ее не смыло грязевыми потоками, и у меня была собака. Однажды она принесла пятерых щенков. При появлении каждого малыша она осторожно хватала плодный пузырь, бережно вскрывала его своими острыми зубами, вылизывала щенка и прикладывала к соску. И вдруг появился шестой. Собака увидела его, вздохнула и оставила на земле. Я был поражен; я поднял его, выпростал из пузыря, показал матери, и та, еле живая от усталости, только трижды лизнула его, да и о том пожалела, и отвернулась. Тогда меня возмутило ее поведение. Но двумя месяцами позже я оценил ее прозорливость. Вынужденная выкармливать такой приплод, она стала чахнуть, и ее одолело беспокойство, что она не справится со своей ролью. Если б я не применил свои способности целителя, не взял на себя кормление щенков и не выходил бы их мать укрепляющими кровь травами, дело кончилось бы плохо.

– Ты к чему ведешь?

– Природа знает. Природа дала понять, что собаке с шестью не справиться, вот она и оттолкнула шестого щенка. Природа посчитала, что лучше пусть один умрет, чем погибнет весь приплод вместе с матерью. Природа предчувствует, рассчитывает и предвидит. Мы же утыкаемся в настоящее, а к будущему слепы.

Он легко стиснул мое плечо.

– Если твой ребенок умер в утробе, значит у него не было ни сил, ни призвания жить. Это жесткое решение Природы говорит о ее мудрости.

– А Мина?! – воскликнул я. – Ее смерть тоже объясняется мудростью?

Тибор спокойно продолжал:

– Сколько у нее было выкидышей?

– Три.

– А сколько детей не дожили до года?

– Четверо. Нет, пятеро.

– Это означает, что твоя жена не могла осуществить свою женскую судьбу.

Я понурился, не желая соглашаться с такими доводами и слушать неуважительные слова о Мине.

Тибор неторопливо продолжал:

– Мы напрасно злимся на Богов и Духов. Не постигая их промысла, мы мним их грубыми, бездумными, капризными, непоследовательными и мстительными. Тогда как нам следует, напротив, признать их прозорливость. Они не проявляют ни злобы, ни глупости, но предвидят. Не усомнимся же в их мудрости, а усомнимся в нашей, ибо она весьма ограниченна.

Он накрыл мою руку ладонью.

– Если Боги и Духи забрали твою жену и детей, они ждут от тебя иного. И однажды они это покажут.

Синица чистила перышки и не слушала нас. Я думал о Мине, о ее незаметном пребывании на земле, ее короткой жизни, полной страданий и несбывшихся надежд.

– Где взять силы, чтобы двигаться дальше?

– Все живущие – это выжившие, Ноам. Живущие пережили свое рождение, детские болезни, голод, холод, бури, битвы, печаль, разлуку и усталость. Живущие наделены силой идти вперед.

– Ради чего идти вперед?

– Ради жизни. Жизнь является самоцелью, Ноам. Природа неустанно о том свидетельствует. Я, целитель, не противостою Природе. Когда я кого-то лечу, я ей подражаю.

– Ты борешься со смертью.

– Я не борюсь со смертью, но борюсь за жизнь.

– Ты принимаешь смерть?

– Природа нуждается в смерти, чтобы продолжать жизнь. Оглянись вокруг. Этот вечный лес питается самим собой. Видишь? Никаких обломков. Ничто не пропадает напрасно. Ни испражнения, ни трупы, ни гниль. Падают ветви – и удобряют почву. Падают деревья – и кормят своими останками растения, грибы и червей. Падают животные – и их плоть, шерсть и кости нужны другим животным. Когда ты продираешься сквозь кусты, идешь по зарослям вереска, топчешь побеги, твои ноги ступают по множеству прежних лесов. Мертвые листья превращаются в живые, молодой стебель пробивается из разложившегося. Каждое падение дает рост, каждое исчезновение умножает бытие. И нет поражения. Природа не ведает ни остановки, ни конца, она начинает снова и порождает новые формы. Смерть служит возрождению жизни, ее продолжению и развитию.

– Но ты воспротивился смерти моего отца после его ранения!

– Ты упрекаешь меня, потому что это разлучило тебя с Нурой. Но я не победил смерть: Панноам однажды умрет. Я продлил его жизнь, используя жизненные силы, которые были в его распоряжении и в моем.

Мы замолчали. Перед нами под весенним солнцем лежало равнодушное Озеро.

Тибор ткнул пальцем в мой мешок:

– Что ты намерен делать?

– Жить.

– Тем лучше.

– Подальше от деревни.

– В другой деревне?

– В лесу.

Он прочистил горло.

– Охотников не боишься?

– Я стану одним из них.

Он долго молчал, потом встал и отряхнул плащ:

– Мне так хотелось, чтобы знание мое не пропало, хотелось передать секреты Природы, которые я открыл. Я видел в тебе своего ученика.

Он покачал головой.

– Чтобы это стало возможным, надо было, чтобы моя дочь…

Он покраснел и замолчал, будто ища моей поддержки. Я кивнул. Он прошептал, кусая губы:

– Ах, Нура… Нура…

Он виновато умолк, понимая, что жалуется. Нура оказалась роковой для него, для меня, для моего отца, для моей матери. Он судорожно сглотнул и посмотрел вдаль:

– Ты остаешься сыном, о котором я мечтал, Ноам. Или названым сыном. Я буду сюда захаживать. Если я тебе понадоблюсь, ищи меня здесь.

Он отвел глаза и стал спускаться по склону, заросшему папоротником; и вскоре высокая благородная фигура человека, которого я был бы счастлив назвать своим отцом, скрылась из виду.

Я встал, подхватил мешок и пошел своей дорогой.

Вскоре меня догнала удивленная синица – она будто говорила: «Ты что, решил сбежать? Забыл меня?»

И я уже не сомневался, что душа Мины вселилась в синицу, – а я ведь и правда о ней забыл.

С первых дней я ощутил приток сил. Я бродил, охотился, собирал дары леса и готовил пищу. Каждый вечер выбирал новое место для сна. Живость этих забот берегла меня от пресыщения.

Мне нравилось, что мое молодое тело безраздельно принадлежит вечно молодой Природе. Все в ней меня пленяло: безупречный рассвет, неутомимое солнце, ослепительная лазурь, напитанные светом облака, говорливые стремнины, шепот ручья, завеса ливня, жесткая и мужественная песня ветра, мягкость сумерек, загадки ночной тьмы, утешительный свет звезд и кокетливая луна, любившая подгримироваться то медью, то серебром. С тех пор как я поселился в лесу, мне открылось величие мироздания, я выстраивал себя в нем и вершил новое таинство брака.

Как ни странно, мне не встретился ни один Охотник. Наша деревня содержала отряд воинов, защищавших нас от грабежа и насилия, а я мирно ходил по лесам и полям, встречая лишь животных. Разве что однажды мне померещилась грозная тень великана, да и та вмиг исчезла; я решил, что мне привиделось; она смутно напомнила мне исполина, спасшего Панноама от Охотников.

Меня удивило открытие: мне было довольно часов двух для удовлетворения всех моих нужд. Я быстро умывался в ручье и тут же стирал свою одежду[9]. Насытиться было проще простого: леса изобиловали дичью, ручьи – рыбой, а деревья – плодами. Как моя новая жизнь отличалась от прошлой! Больше нет нужды возделывать поля, пасти стада, дрессировать собак, выменивать на ярмарке товар, ремонтировать жилище – не говоря уж об обязанностях, связанных с отцом: обсуждать, советовать, примирять, судить и надзирать за нашим воинским отрядом. Теперь я был полным хозяином своих дней.

Поначалу это меня радовало; освободившись от принуждений, я наслаждался непочатым запасом времени. Потом он стал меня угнетать. Безграничность досуга удручала меня, и я заподозрил, что люди выдумали разделение труда и общинную жизнь, чтобы развеять скуку.

Иногда по утрам я тосковал. Впереди был целый, ничем не занятый день, его протяженность пугала меня и подавляла. Прежде я не знал, за что хвататься, ведь всех дел было не переделать; здесь я выбирал между бесполезным, необязательным и избыточным. Я частенько приходил к волшебному дереву, карабкался на него, устраивался на ветке, и мы дарили друг другу ласки. Экстаз сменялся дремотой, так повторялось два-три раза кряду, но это утомляло. Удовольствие не ослабевало, но о теле этого было не сказать. Пришлось призвать себя к воздержанию.

Вечерами тоска накатывала сильнее. Загорались звезды, воцарялась на небе луна, и призрачные облачка тянулись к ней, спеша оказать почести; я казался себе в такие минуты маленьким и жалким.

Но гордость не позволяла мне вернуться. Я не мог признать поражение, ведь я только ступил на новую дорогу. Неужели я встану в строй, когда я едва из него вышел? Невозможно! Конечно, меня встретят с радостью, никто не упрекнет меня за отлучку, а может, и праздник устроят. Но я ценил лишь Ноама, который покинул деревню и провозгласил свою силу, приняв столь рискованное решение; уважать я мог лишь его. А того, который подумывал о возвращении, я презирал. Во мне шел постоянный поединок между дикарем и жителем деревни, свободным и пленником, Ноамом-без-отца и Ноамом-покорным-сыном.

Приняв эту раздвоенность и предпочтя ее трусости, я продолжал лесную жизнь.

Как-то ранним вечером, когда вишневые деревья щедро дарили свои плоды, я, сидя на кочке, ладил свое оружие. С утра пораньше я нарезал веток, наделал из них стрел, снабдил их кремневыми наконечниками, усилил тетиву. Затем набил кленовых листьев в пустой рог, в котором всегда хранил тлеющие угли.

Сгустились хмурые облака; их армия быстро надвигалась на Озеро. Молчаливые, дисциплинированные, несмотря на свою разношерстность, они теснили солнце и заполоняли небо. В их неспешности было что-то неумолимое и страшное, тьма пугала именно тем, что она медлила.

Сгрудившись, заняв боевые позиции и затаив дыхание, облака выжидали. Они наваливались друг на друга, и их плотность менялась; легкие облака сбивались в тяжелые угольно-темные тучи…

Слева сверкнула молния.

Тишина строя солдат, сосредоточившихся перед броском.

Прогремел гром.

Вторая молния раскроила горизонт.

И тут тучи прорвало. Как кровь из раны, хлынули потоки воды.

Я подхватил лук, колчан, мешок и укрылся под дубом.

Сверкнула третья молния.

Подоспел и ветер, будто послушный молниям. Он налетал бешеными порывами, пригибая травы, колотя кусты, выламывая ветви деревьев и раскачивая стволы. Он ревел. Ярость мешала ему сосредоточиться, он прыгал то в одну сторону, то в другую, поднимался, ложился, кусал себя за хвост, крутился волчком[10].

Я задрожал от страха. Как он разгневался! Чем люди провинились перед Богами и Духами? Что нарушил Озерный народ, чем вызвал такую жестокость?

Даже свернувшись клубком, я уже не мог укрыться ни от холодных струй, ни от пощечин шквала.

Раскаты грома нарастали, молнии исчеркали все небо; еще чуть-чуть – и оно рухнет на землю. Я был в самом сердце бури. Она целилась в меня.

Я закрыл глаза, надеясь стать менее заметным.

Но громыхание усиливалось, неудержимое, непримиримое и дикое; мне казалось, буря вот-вот истолчет меня в порошок. Я снова открыл глаза.

Вспышка, меня ослепило.

Молния ударила в дуб.

Дерево заскрипело и с душераздирающим воплем раскололось, жалуясь на свою участь. Оно падало на меня.

Я отскочил, едва успел увернуться и опрометью бросился прочь. Где мне укрыться? Найду ли прибежище?

В беспамятстве я бежал и бежал. Иногда оскальзывался на мокрой глинистой почве. Я был в грязи с ног до головы. Я дрожал от холода, сырости и страха. Зубы стучали. Я метался из стороны в сторону, не находя пристанища, надсаживался от неудержимого крика.

Потоки воды осаждали меня, а их трепал ветер. Меня поливало, кололо, хлестало, секло, пронизывало, отрывало от земли и погружало под воду.

Я выскочил к скалам и заметил в них темную расселину. Пещера!

Войдя в нее, я почувствовал, что спасен. Двигаясь в темноте вдоль стенки, я наткнулся на что-то теплое.

Раздалось ворчание.

Ворчание переросло в хрип, потом в раскатистый рык.

Медведь! Здесь жил медведь. Я разбудил его…

Я отступил назад.

Медведь привстал и огляделся. Он был очень удивлен, когда сообразил, что к нему кто-то вторгся. Вот-вот он на меня кинется…

Я в ужасе бросился наутек и из последних сил помчался вдоль скал.

Зацепившись ногой за корень, я обессиленно рухнул на землю. Было ясно, что пришел мой последний час.

Но, обернувшись, я увидел лишь сплошную завесу дождя. Медведя не было. Может, он тоже дрожал от страха в своей пещере?

Я поднялся и продолжил свой путь вдоль скал. Вскоре я набрел на узкую расселину, куда медведю было не протиснуться. Я осторожно в нее проник и дождался, когда глаза привыкнут к темноте; когда я убедился, что новое мое убежище необитаемо, я с облегчением вытянулся на камне.

* * *

Я оставался в этом гроте два дня и две ночи. Выбегал лишь для того, чтобы попить или облегчиться. Дождь все шел и шел, упорный, плотный и неуемный. За два дня его пролилось столько, сколько не выпадает и за месяцы. Во влажных сумерках грота монотонный и унылый шелест воды нагонял плотную беспросветную тоску.

Продолжать путь было бы безрассудно. Я понятия не имел, где нахожусь, притом почва сделалась зыбкой, пейзаж – неразличимым. Все тонуло в неопределенности. Мир превратился в сплошную жижу. Я с тревогой думал о своих вещах, луке, колчане и особенно о мешке, в котором лежали мои пожитки: кремневые ножи, веревки, шкуры и рог с углями. Мне не терпелось вернуть все это.

На третье утро дождь перестал.

Совсем изголодавшись, я высунулся наружу, убедился, что медведя поблизости нет, и покинул свое логово.

Куда меня занесло?

Я попытался собрать воедино свои воспоминания о бегстве, чтобы определить нужное направление. Увы, сделать этого мне не удалось. Что было причиной – провалы в памяти или усталость? Носясь зигзагами средь бури, я очутился на незнакомой территории.

Тревога усугубляла мою слабость. Если быстро не отыщу свои вещи, я пропал.

Я плелся нога за ногу в поисках хоть чего-нибудь съедобного. В этой части леса росли лишь буки, дубы и клены, и ни одного фруктового дерева. О дичи без лука и стрел и мечтать не приходилось.

Ситуация казалась безнадежной.

Ноги в силу какого-то животного инстинкта сами собой продолжали движение. Они были умнее меня и вели по склону к Озеру. Может, оно в нескольких шагах отсюда, а может, мне и за день до него не дойти.

В полдень, дрожа от голода и отчаяния, я опустился под деревом.

И не поверил глазам. Перед моим носом висел заяц. Он был захвачен веревкой, привязанной к кусту, и уже испустил дух. Не задумываясь о том, кто установил ловушку, я извлек из нее зайца.

Наконец-то у меня есть пища. Сырой? Не важно! Вот сдеру шкуру и съем его!

Я ползал на четвереньках в поисках острого камня, чтобы рассечь им шкуру, когда меня накрыла тень.

Я обернулся, задрал голову: великан!

Разъяренный Охотник с палицей в руке замахнулся, чтобы прибить меня.

Я взвыл:

– Нет!

Палица медленно опускалась.

– Панноам!

Палица дернулась в сторону и опустилась на мох, рядом с моей головой.

Великан удивленно посмотрел на меня:

– Почему ты крикнул «Панноам»?

Я понял, что позвал своего отца на помощь. Он враждебно повторил вопрос:

– Почему Панноам?

Я опустил голову, стыдясь назвать причину.

Побагровев от ярости, великан вскинул дубину:

– Жалкий червь, ты взываешь к нему, потому что это твой хозяин! Так он тебя не спасет. Ты обокрал меня, и ты умрешь.

Он замахнулся, и палица уже приближалась ко мне.

– Это мой отец!

Палица чиркнула мне по щеке и раздробила камень у моих ног.

– Что? – взревел великан.

Он положил свое оружие.

– Как тебя занесло в такую даль от деревни?

– Я ее покинул.

В его зрачках вспыхнул недобрый огонек.

– Почему?

– Больше не хочу там оставаться.

Он смотрел на меня, а я тем временем понял, что в моем нынешнем состоянии я не смогу спастись бегством, а о том, чтобы драться с этой злобной горой мускулов, не может быть и речи. Его кулак был в два раза больше моего, а рука в три раза толще моей ноги. Я готовился к смерти. Он воскликнул:

– Племянник!

Великан поднял меня, прижал к груди и крепко стиснул:

– Племянник!

Мои ноги болтались в воздухе, лицо утонуло в его спутанной гриве и всклокоченной бороде, ее волосы лезли мне в рот. И запах его, и объятия были такими мощными, что я замер, боясь задохнуться.

Он поставил меня, отступил назад, озорно посмотрел на меня, и его багровые губы растянулись в улыбке.

– Славный парень!

Он шлепнул меня по спине. Я едва устоял.

Ну да! Я его узнал: передо мной стоял исполин, который мигом перебил пятерых Охотников, напавших на моего отца.

Великан так впечатлил наших сельчан, что породил легенды. Называли его по-разному: и Дух деревни, и Бог холмов, а кто-то считал его призраком Каддура, моего деда, предыдущего вождя. Старики уверяли, что он издавна бродит вокруг Озера; я-то видел его лишь однажды, во время нападения на отца. Теперь я понял, что это человек – необыкновенный, мускулистый, огромный, мощный и косматый, но человек.

Я прошептал:

– Кто ты?

– Барак, твой дядя.

– Мой дядя?

– Брат Панноама.

Отец никогда не рассказывал мне о своем брате; упоминал лишь сестер – те все до единой вышли за вождей дальних деревень, и я никогда их не видел.

Заметив мою растерянность, он усмехнулся:

– Этот негодник никогда не говорил обо мне? На него похоже… Он считает себя не только лучшим, но и единственным. Иногда мне приходит на ум, что ему хотелось бы явиться на свет без участия родителей. Ах, нечестивец!

Он говорил об отце довольно жестко, но в его голосе сквозила какая-то нежность. Он пояснил:

– Я второй. Второй мальчик… Между нами было три сестры и два выкидыша. Да-да, не смейся: я младший братишка твоего отца!

Гигант весело стукнул себя кулаком в грудь. Раздался мощный, глубокий звук.

Я неотрывно смотрел на него:

– Ведь это ты спас его от пятерых Охотников?

Он отвел глаза, не желая об этом говорить.

– Ведь ты? – настаивал я.

Он прищелкнул языком и вздохнул:

– Мне следовало прийти раньше. Они здорово его потрепали.

Он пристально на меня посмотрел:

– Да?

Я кивнул и рассказал ему, как Тибор отрезал отцу ногу, а потом соорудил новую, из оленьей кости.

Лицо великана исказилось гримасой, будто анатомические подробности операции ему претили. Он сплюнул.

– Ну а тебя как зовут?

– Ноам.

– Ты старший сын?

– Единственный.

– Его наследник?

– Да.

– Так почему ты здесь?

Я качнул головой:

– Долгая история…

– Я не тороплюсь.

В глазах у меня рябило; ноги подкашивались; желудок скрутило от голода. Я видел любопытство в глазах новоиспеченного родственника, но честно признался:

– Я умираю от голода. Три дня не ел.

Он радостно рассмеялся:

– Ну как же, воришка был голоден! Идем, мой мальчик. Мы зажарим зайца, которого ты собирался у меня стащить. А чтобы червячка заморить, у меня найдутся орехи.

Предстоящий рассказ о невзгодах казался мне унизительным; но дядина расположенность ко мне рассеивала всякое смущение.

Он поднимался по лесистому склону. Я еле тащился за ним. Его неторопливые шаги были так широки, что расстояние между нами неуклонно увеличивалось. Когда он шел вперед, я торопливо семенил, нелепо подскакивая, чтобы наверстать, а стоило ему обернуться, я с достоинством выпрямлялся. Давненько не чувствовал я себя таким маленьким и ничтожным.

Мы вышли к зарослям ежевичника. Великан обошел его, пригнулся под пологом ветвей, раздвинул заросли другого кустарника, и мы очутились в укромной хижине, сооруженной из веток и звериных шкур.

– Добро пожаловать.

Он достал мешочек с сухими фруктами и орехами:

– Угощайся.

И, уже не обращая на меня внимания, схватил кремневый нож и занялся зайцем.

Я набросился на орехи.

– Жуй медленно, – проворчал он, – иначе тебя вырвет.

Пока я грыз орехи, он ободрал зайца, обезглавил его, выпотрошил и разделал. Потом каждый кусок сдавил между двух камней.

– Так он сжарится быстрее.

Он с досадой взглянул на меня:

– После трехдневной бури шутки в сторону… У тебя ведь нет углей?

Я объяснил ему, что потерял и рог с углями, и мешок, и лук со стрелами, когда молния ударила в большой дуб.

– Неужели ты прятался под большим дубом?

– Да, под огромным. Но молния расколола его!

– Ну, это неудивительно! Молнии тянутся к самым высоким вершинам.

– Я не знал!

– Если, к примеру, мы с тобой вдвоем окажемся в поле во время грозы, то молния нацелится в меня, мой милый, а не в тебя. И прощай, дядюшка Барак.

Он хохотнул и нахмурился:

– Тебе там, в деревне, об этом не говорили?

Пожав своими внушительными плечами, он стал поочередно разглядывать раскиданные по хижине мешки.

– Куда подевалось огниво?

Он перерыл сумки, рассердился, ругнулся и наконец отыскал набор для розжига.

– Однако!

Я с удивлением заметил, что этот отшельник болтает без остановки. Может, это связано с моим появлением? Или он всегда разговаривает сам с собой? Чем больше я за ним наблюдал, тем больше склонялся к последнему, поскольку его комментарии и брань не предполагали ответа.

Куском железного колчедана он стал растирать кремний. Во все стороны полетели искры, они попадали и на разложенную понизу смесь пакли и сухой стружки. Но пока что ничего не загоралось.

Я наблюдал за ним с любопытством. Его метод был для меня не нов, все мы в деревне знали его, но больше не применяли. Если у кого-то по недосмотру угли гасли, можно было разжиться ими у соседа. Мы передавали огонь друг другу и не тратили время на его добычу.

Но вот вспыхнул язычок пламени: дядя своего добился! Он взял кожаный мешок со щепой и охапку дров.

– Это все спаслось от ливня, оно сухое, чадить не будет.

В центре хижины он соорудил очаг и разжег огонь.

– Какое мясо мой племянник желает? На вертеле или на горячем камне?

– На твой выбор.

– Тогда на камне!

Когда огонь заполыхал вовсю, он разместил в очаге несколько плоских камней и, немного выждав, разложил на них куски дичи.

– Теперь вдыхай аромат, предвкушай и терпи. А в ожидании пира расскажи мне, что тебя сюда привело.

Прежде я никому не изливал душу, но ему выложил все. Мою беззаветную любовь к отцу. Мою женитьбу. Появление Тибора с дочерью. Мою неприязнь к Мине после внезапного появления Нуры. Мое желание взять Нуру второй женой. Ранение Панноама, его выздоровление и решение взять Нуру в жены.

Тут Барак не сумел сдержаться:

– Вот же змея! Вот гнида! Вот пройдоха! Узнаю братца! Ему на всех плевать, и только если он пронюхает, что кто-то… Опять взялся за старое!

– За что взялся?

Дядя в ярости кусал губы.

– Не важно. Продолжай!

Я рассказал о своей покорности, возвращении к Мине, попытках смириться с таким положением дел. Рассказал про смерть Мины и нашего ребенка.

– Больше ничто не держит меня в деревне. И я не желаю видеть Панноама и Нуру с довольными лицами. Это выше моих сил!

Огромная дядюшкина рука накрыла мою.

– Я понимаю тебя, мой мальчик.

Он посмотрел наверх, что-то там поискал, помедлил и тихо спросил:

– Мать не слишком горюет?

– Конечно плачет. У нее столько причин для отчаяния: и мой отец, и я.

– Ну да…

Казалось, он взволнован. Я спросил:

– Ты знаешь мою мать?

– Нет, твоей матери я не знаю.

Он обмяк, понурил голову и, пока наше мясо зажаривалось, больше не произнес ни слова.

Едва я управился с зайцем, на меня навалилась неодолимая сонливость. Два дня и две ночи, забившись в грот, я был настороже и глаз не сомкнул, опасаясь вторжения медведя и поджидая конца урагана. Я широко зевнул, растянулся на дядюшкиной циновке, откинув катышки мышиного помета, и провалился в сон.

Когда я очнулся, уже стемнело. Надо мной маячила косматая голова: дядя меня разглядывал.

– Ты говорил во сне, – заметил он.

– С кем?

– С птицей… хотел ее поймать… уговаривал вернуться.

Я сел. Мина! Что с ней стало? Вернее, с синицей, в которую вселилась ее душа? Я вспомнил, что с начала бури больше ее не видел.

– Что делают птицы во время бури? – спросил я у дяди.

– То же, что и мы, – прячутся. Одним это удается, другим нет. Некоторые гибнут…

Я вспоминал о Мине, о ее страхах: она боялась скопления черных туч, раскатов грома, вспышек молний, порывов ветра; она готова была зарыться в землю, юркнуть под циновку, и, даже когда на небе воцарялась радуга, она все еще боялась. Удалось ли ей спастись во время этого разгула стихии? Улетела? Укрылась в ветвях дуба и погибла вместе с ним? Или ее убило молнией?

Я вздрогнул, представив, что она выжила, но потеряла меня, когда я бежал сломя голову через лес. Бедная синица, она мертва или осталась в одиночестве? На глаза мне навернулись слезы.

– Ты что-то от меня скрываешь, – сказал дядя.

Я промолчал.

Барак встал, потянулся, захрустел суставами. Никогда я не видел такого великана. Да в нем уместится трое таких, как я.

– Пойдем встречать ночь, – объявил он.

Он вышел, и я вслед за ним.

Когда мы миновали ежевичник, служивший защитой его хижины, он велел, чтобы я шел на расстоянии от него.

– Вот тебе урок, Ноам, – пояснил он, шагая по вересковым зарослям. – Не оставляй никаких знаков, говорящих о близости хижины. Возвращайся всегда другим путем, не топчи одну и ту же траву, не дави тот же мох, не ступай по той же земле.

– А ты не боишься заблудиться?

– Дорога-то размечена.

– Ты шутишь?

– Нет!

Я недоуменно огляделся. Никаких меток не видно.

Он усмехнулся:

– Подними голову!

Я разглядывал серые ветки на фоне темного неба.

– Не видишь? – допытывался он.

Он указал пальцем на лиану, заметную даже в сумерках. Потом еще одну. Потом третью.

– Я проложил дорогу не по земле, а по небу. Неплохо, а?

Я восхищенно кивнул.

С веток все еще срывались редкие капли, даря травам небывалые жизненные силы; крапива вымахала мне до плеч, ломонос вовсю карабкался по стволам деревьев. В лесу быстро темнело, и стал почти невидим склон, по которому мы спускались, иногда оскальзываясь.

Я спросил Барака:

– Зачем столько предосторожностей? Ты силач, никто не отважится напасть на тебя. Даже медведь решится не сразу.

– Ты прав! Один медведь бросился на меня, да пожалел об этом. А я доволен: у меня теперь отличное одеяло на зиму.

– Так почему ты прячешься?

– Причин немало. Скажем, Охотники опасны.

– Но… ты, помнится, прихлопнул пятерых одним ударом.

Он ухмыльнулся, уличенный в неискренности. Я не унимался:

– Чего ты боишься, дядя?

– Иди вперед!

Он насупился, глаза сверкнули недобрым блеском, тон не допускал возражений.

Мы вышли на травянистую поляну, со всех сторон окруженную лесом. Над ней высился звездный шатер. Где-то внизу поблескивало озеро. Я с облегчением вздохнул, узнав его, как узнают родственника после долгой разлуки.

Барак понял меня и тихо проговорил:

– Я больше не принадлежу общине, но навсегда остался человеком Озера. Как и ты, верно?

Я кивнул и расслабился. На нас сошло умиротворение, мы были членами одного братства.

Солнце давно село, воздух свежел. Волчий вой приветствовал наступление ночи. Заунывная бесконечная жалоба напоминала о беспредельности Природы.

Над застывшим, почти окаменевшим Озером луна казалась водянистой. От нее нисходили волны света, достигали поверхности, растекались по ней, плыли по прибрежным холмам и лесам, заливали округу волшебной глазурью.

Я обернулся к дяде:

– Почему ты навсегда ушел в лес?

Он пожевал губами, закашлялся, сплюнул.

– Старая история…

Я прощал ему уклончивость и недомолвки. Этот отшельник за день наговорил, наверно, больше, чем за годы. Я отдался созерцанию звезд.

Теперь волчий вой исходил от дальних окраин, границ мира, пределов слуха. Как бы ни был далек мертвящий голос хищника, я был от него неотделим и не знал, слышу ли я его до сих пор въяве или уже грежу.

Внезапно Барак заговорил:

– Мое первое воспоминание – это Панноам. Счастливое воспоминание! Я обожал моего старшего брата, восхищался его самоуверенностью, характером, знаниями и умом. Я был страшно горд, когда шел с ним рядом. Передо мной всплывает его лицо в разные годы, и оно всегда прекрасно. В любом возрасте – мальчиком, подростком, юношей и взрослым мужчиной – он пленял. Если Боги даруют ему здоровье, он покажет нам, как выглядит величественный старик. Я был тщедушным ребенком, и мне казалось, что отсвет его великолепия если не делает меня краше, то хотя бы согревает и укрепляет. Я подражал ему во всем – в играх, в поведении, в жестах и в манере говорить, – и он вовлекал меня в свои занятия, а я тянулся за ним вверх и мысленно благодарил его. Я боготворил его. Когда его не было рядом, меня мучило чувство сродни жажде. Смысл жизни был мне очевиден: оставаться подле старшего брата до скончания времен. К несчастью, я не дал себе труда усомниться…

Он замолчал и принялся скоблить ногтем палец ноги. Я испугался, что он расхотел делиться своим прошлым, и подтолкнул его:

– В чем?

– Любил ли меня Панноам?

И посмотрел на меня.

– Я любил его искренне, безоглядно, беззаветно, но любил ли меня он?

Я уронил голову – так живо отозвался во мне его вопрос; со дня нашего конфликта из-за Нуры жесткость Панноама заставила и меня усомниться в его любви ко мне.

Дядя продолжал:

– Панноам внушает такую любовь, что невольно начинаешь и ему приписывать ее отсвет. Вот тут-то и загвоздка.

– Что ты хочешь сказать?

– Панноам любит, как это его устраивает и когда устраивает.

Я вздрогнул, настолько эти слова были точны.

– Он дорожил братом, пока этот союз его устраивал. Что может быть лучше компании мальчугана, который смотрит тебе в рот и восхищается всеми твоими поступками? Но когда я подрос, любить меня стало труднее.

Дядя обвел рукой свое могучее тело.

– Взгляни на великана, который вымахал из замухрышки! Никто такого не ожидал: ни он, ни родители, ни я. Из былинки вырос дуб. Я рос, крепчал и расцветал. И пошло, и поехало. Прежде я млел перед силой старшего брата, теперь мог одолеть его одной левой. Изо дня в день его представление о своем превосходстве расшатывалось.

– Ревновал?

– Панноам из числа гордецов, не подверженных ревности. Он ценит себя высоко и не желает быть кем-то другим. Но ненавидит того, кто его затмевает. Едва я осознал, что обгоняю его, я стал изощряться, чтобы замедлить свой рост – во всех отношениях: я постился, перестал упражняться, туго пеленал руки и ноги, молил Богов и Духов. Из осторожности на наших братских состязаниях я плутовал: когда мы бежали наперегонки, я ухитрялся отстать; когда ныряли в озеро, нарочно наглатывался воды, чтобы плыть медленней; когда охотились, я прятал часть своей добычи, ведь при моих крепких мускулах мне не составляло труда послать стрелу вдаль и поразить крупную дичь… Короче, я вовсю старался ничем его не опечалить. Но Природа и Боги решили иначе…

– Из-за этого ты и ушел?

Он кашлянул. Мой вопрос обескуражил его.

– Из-за этого я не ушел бы никогда. Во-первых, мне и в голову не приходило, что брат может меня разлюбить. Да и сам я все еще любил его.

– Тогда почему?

Он впился взглядом в засеребрившуюся луну и, казалось, утратил интерес ко всему остальному. Она осветила его огромное рябое лицо.

Я запротестовал:

– Барак, я рассказал тебе все как на духу. Почему ты не отвечаешь мне тем же?

Он прочистил горло, прощально кивнул луне, посмотрел на меня, тяжко вздохнул и с трудом проговорил:

– Твоя мать.

– Что моя мать? Ты же сказал, что с ней не знаком.

Он еще раз попробовал голос:

– Я…

– Ты соврал?

– Я не соврал. Я хотел оттянуть время…

– То есть?

– Ну… я ведь и правда не знал ее как твою мать… я знал ее… как Елену.

Его лицо осветилось, когда он произносил это имя.

Я был ошарашен. Я никогда не слышал имени моей матери. Мы, дети, называли ее Мамой, отец – Женой, а селяне – Женой вождя. Имя «Елена» смутило меня – она стала другой, чужой, оголенной; «Елена» сообщало ей тайну и неожиданные свойства. То, как зардевшийся Барак произнес это имя, рисовало образ не девочки, а женщины; его мясистые темно-коричневые губы, прошептавшие «Елена», будто поцеловали воздух.

Он улыбнулся с затуманенным взором, опустил глаза, ища поддержки у земли, и погрузился в прошлое.

– Я стал уходить на рыбалку далеко, очень далеко от деревни. Рыбная ловля служила мне предлогом. Меня смущало и мое гигантское тело, и скованность Панноама в моем присутствии, и я, переполненный новыми ощущениями, стал искать одиночества. Я пытался жить, не ходя по пятам за братом, не повторяя его слов, его мыслей. Видя его раздражение, я сердился на свою неловкость, на свою особость, я старался исчезнуть. Каждая отлучка уводила меня все дальше, я исследовал неведомые берега, окунался в новые речки. В тот день я наблюдал за цаплями, за их пиршеством в зарослях тростника – то был знак, что там в изобилии форели или щуки. Пока я крался пригнувшись по илистому берегу, я услышал пение, а вскоре увидел чудесную сцену: Елена стирала белье. Ее голос, чистый и ясный, как вода, поднимался из тростников и улетал в небо. Я спрятался и затаил дыхание. Меня пленял тембр ее голоса, полного, сочного, чистого, пленяли ее черты. Кровь бросилась мне в лицо, когда я увидел движения ее рук, ее прекрасных белых рук и прекрасных полных плеч. Я невольно вздохнул. Она подняла голову. Я встал во весь рост, а она, вместо того чтоб закричать от страха при виде великана, явившегося из вод, улыбнулась. Широкой улыбкой. Розовыми губами и дивными белыми зубами. Слова были излишни. Мы полюбили друг друга с первого взгляда.

Он понизил голос, будто опасаясь, что за ним следят.

– Мы стали встречаться на берегу и вскоре уже не могли без этих встреч обходиться. В то время готовилась женитьба Панноама, не моя. Каддур выбрал ему Изу, дочь Мардора, вождя соседней деревни. Панноама устраивала его суженая, девица миловидная, чистенькая, немного холодная, из богатой семьи, управлявшей деревней в двадцать домов, и с хорошим приданым. Панноам говорил мне о ней со спокойным удовлетворением, без горячности, уже вжившись в преимущества выгодного брака. Ну а я опасался нарушить обычаи, выбирая себе невесту. Я решил схитрить и воспользоваться праздником огней, которым отмечали самые длинные дни в году; тогда Озерные жители собирались на Лошадиной равнине, где давным-давно разыгралась Илодейская битва. Тут можно было и напиться допьяна, и наплясаться, и погулять вволю, и назвать суженого. Мне удалось представить семейство Елены нашему отцу. Она была дочерью вождя – но вождя совсем крошечной деревушки. В глазах Каддура Елена не была достойной партией для Панноама, его старшего сына и наследника; однако вполне подходила младшему. Народ потешался, глядя на нашу парочку – на меня, великана, и Елену, прелестную дочь Озера; и вот – было то влияние выпитого вина или летней жары – наши отцы тотчас поладили. Наша уловка удалась, и мы во всем признались. И в тот вечер, и позднее Панноам и Елена виделись. Их отношения были добросердечны и вежливы. Когда он говорил с Еленой, я никогда не замечал в его глазах опасного огонька, сигналившего: «Она лучше Изы, она нравится мне больше». Он никогда не давал понять, что выделяет ее среди других женщин.

Барак почесал голову.

– Вот тут-то я и сделал глупость.

И буркнул, тоскливо поглаживая бороду:

– Какой дурак!

И стукнул себя кулаком в грудь.

– Потом-то я понял свою ошибку.

– Какую?

Он помрачнел.

– Мало-помалу я передал свой пыл Панноаму. Я внушил ему свое увлечение, упоение и восторг рассказами о наших встречах, заставлявших сердце учащенно биться, болтовней о блаженстве наших поцелуев, неге наших ласк – пусть мы еще не спали вместе, – внушил ему и свои сны, расцвеченные образом Елены, и свои пробуждения с ее именем на устах. И тогда Панноам спутал.

– Что спутал?

– Мою любовь стал считать своей. Он не испытывал к Изе сильных чувств и решил, что виновата в том Иза, а не он. Решил, что Иза не может внушить любовь, а Елена может. Он захотел испытывать те же чувства, что и я, и украл у меня Елену.

Я был потрясен. Елена… Нура… Ведь двадцать пять лет спустя отец проделал тот же трюк. Теперь мне был понятен гневный возглас Барака во время моих признаний: «Опять взялся за старое!»

Облапошить своего брата… Обобрать сына… Панноам не смотрел на женщину – он отслеживал взгляд мужчины на женщину. Сам он не выбирал и не трепетал: ему нужно было уловить желание другого, чтобы заметить избранницу, и путем миметизма отдаться страсти.

Догадываясь о моих чувствах, Барак умолк. Чем больше я узнавал его, тем больше понимал, что этот суровый здоровяк наделен редкой чувствительностью; конечно, ему случалось выйти из себя, но чувства его были деликатны, и он старался не задеть за живое.

Мы сидели на горушке и думали о жестокости нашего прошлого, а над нами нависала тишина, напряженность которой ночные звуки леса – полет хищной птицы, малейший шелест листьев, отдаленное уханье совы – лишь усиливали.

Раздался волчий вой. Нам стало не по себе. Вой приблизился. Это хриплое пение возвещало гоньбу, поимку, умерщвление жертвы и выгрызание хищными зубами потрохов из ее распоротого живота.

– Как мой отец украл у тебя… мою мать?

Барак вскочил и переступил с ноги на ногу.

– Я не сразу понял его намерения.

Он замер и посмотрел на меня:

– Придется рассказать тебе неприятную историю, Ноам.

Он помялся, затаил дыхание, глубоко вздохнул и наконец продолжил:

– Каддур никогда не изменил бы своего решения: Панноам должен взять в жены Изу, дочь Мардора, – такой союз необходим для власти, процветания и мира. Каддур не уступал, когда дело касалось наследования власти. Если мне дозволялись какие-то прихоти, от Панноама он требовал полного подчинения, ведь и задача на Панноама возлагалась нешуточная. Он не должен был уклоняться от своей судьбы вождя.

– И что же?

– Деревня Мардора стала приходить в упадок. Начались вторжения, грабежи, похищения, насилие. Охотники не давали жителям опомниться. Спустя несколько месяцев деревня оскудела – ее закрома, стада, сады и поля пришли в запустение, – а вскоре и обезлюдела. Мардор был задушен во время схватки – ему уже нечего было терять, кроме жизни.

– А Иза?

– В ее смерти нужды не было.

– То есть?

– Разгневанный Панноам обвинил Каддура, что тот вынуждает его жениться на бедной сироте из разграбленной деревни. Каддур растерялся. Панноам воспользовался заминкой, чтобы попросить разрешения на брак с Еленой. Мой отец вызвал меня – я как раз возвращался из лесу с богатой добычей, моим первым медведем, – и не успел я похвалиться своим подвигом, как он объявил мне, что право первородства Панноама обязывает меня уступить ему Елену.

– Боги и Духи всегда были милостивы к Панноаму!

– Боги и Духи тут ни при чем.

– Однако… Уничтоженная деревня Мардора…

– Ни Боги, ни случай, ни обстоятельства не имеют к этому отношения. Все организовал Панноам.

– Как? Не намекаешь ли ты, что мой отец…

– Я не намекаю, у меня есть доказательства.

– Какие?

– Свидетельства самих Охотников.

– Каких?

– Которых он подкупил, чтоб они рушили, грабили и убивали.

– Но Охотники живут независимо и…

– Некоторые продаются тому, кто окажется щедрее. Они перекати-поле, Оседлых людей ненавидят и в средствах неразборчивы, когда речь идет о выгоде. Если им указать, куда прийти, как проникнуть, что взять, кого убить, они готовы на дурное дело почти задаром. Выпотрошат деревню за пару мешков зерна. Я был таким же простодушным, как ты теперь, и мне даже в голову не приходила возможность подобных козней. Я думал, что столкнулся лишь с суровым отцовским приказом. Панноам в моих глазах оставался полностью невинным. Если не жертвой.

– И что ты ответил Каддуру?

– Я оцепенел.

– Ты?

– Сила и ум не одно и то же. Думаю я неспешно.

– Ты пытался отстоять свои интересы?

– Я слишком долго колебался. С одной стороны – любил Елену, с другой – Панноама. Я желал им счастья. И обязан был подчиниться отцу.

– Что было потом?

– Ночью, ни с кем не объяснившись, я ушел.

– Даже с Панноамом? И с Еленой?

– На следующий день они узнали о моей смерти.

Я удивленно посмотрел на него.

– Свидетельства своей гибели я представил на обозрение на поляне, неподалеку от деревни. Видимость битвы. Измазал траву, камни и стволы деревьев кабаньей кровью. Там и сям разбросал клочья одежды, будто хищник растерзал меня. На тропе, по которой я якобы бежал, раскидал сломанный лук и стрелы, котомку. Я пришел в чем мать родила к скалам у Озера, где накануне завалил и оставил медведя, мою недавнюю гордость. На заре, когда пастухи выгоняют на холмы стадо, я завопил со всей мочи и, потрясая останками медведя, изобразил поединок. Медведь наступал, одолевал меня, ревел, и наконец я разыграл свое поражение. Я испустил жуткий вопль и шагнул со скалы, вцепившись в останки зверя. Поток подхватил нас с медведем: в этом месте в Озеро впадала бурная речка. Я всегда был хорошим пловцом и теперь старался казаться недвижным; течение несло меня к озеру. Краем глаза я заметил, как пастухи размахивают руками и указывают пальцем на два плывущих по реке трупа… После этого меня объявили погибшим в схватке с медведем.

Он стукнул себя кулаками по ляжкам. Спустя долгие годы эта история все еще не отпускала его.

– Вечером я бросил медведя посреди Озера, доплыл до этого берега голый, с пустыми руками. И с тех пор живу здесь.

– Барак, но зачем ты все это проделал?

– Я хотел, чтобы Елена была свободна и не смущаясь вышла за Панноама. Будь я жив, она никогда не согласилась бы на это. Будь я жив, Панноам не женился бы на ней, а взял бы силой. Будь я жив, их женитьба стала бы пыткой. Будь я жив, ни Елена, ни Панноам не узнали бы счастья.

Я смотрел на его ссутулившийся силуэт. Совсем стемнело, но я заметил дрожь его век. Барак еле сдерживал слезы.

– Я думал только о ней. Я думал только о нем. И я умер.

Он встряхнулся, засопел, шумно выдохнул и вперился влажными глазами в луну.

– А еще я подумал, что, оплакав мою смерть, Елена сочтет союз с моим братом своего рода верностью мне.

* * *

Барак научил меня лесной жизни. Мы не сговариваясь зажили вместе: вместе охотились, рыбачили, ели и спали; у нас было общее солнце, ливни и хижина, крытая звериными шкурами и защищенная колючим ежевичником. Это сближение имело очевидные причины. Конечно, нас связывала кровь, но наше подлинное родство определялось общностью судьбы: мы оба были жертвами Панноама.

Но мы не винили человека, который похитил наших суженых и обрек нас на изгнание. Почему?

– Если ты любишь, то не прекращаешь любить никогда. Любовь меняется, но не исчезает.

Однажды Барак произнес эти слова, и я согласился. Мы упрекали Панноама, но не проклинали его. Мы были разочарованы и опечалены, но злобы на него не таили. В этом падении кумира была и наша вина: мы вознесли его слишком высоко. Чтобы отрезвиться, нужно испытать опьянение! Ослепленные его чарами, неспособные его любить с разбором, чуткие к достоинствам Панноама, но не замечавшие его эгоизма, мы не могли судить о нем здраво. Как выяснилось, он не изменился за эти годы: нас он в грош не ставил.

Мы изменились. Он – нет.

Лишившись иллюзий, мы выздоравливали, занимаясь своими делами, далекими от общественных хлопот, символом которых был Панноам. Люди предали нас? Наши любимые женщины достались не нам? Не важно! Нашим союзником и источником радости стала Природа. Мы с дядей были похожи: нам хотелось быть очарованными.

Потому-то Барак постоянно болтал. Любуясь птицей, надкусывая яблоко и погружаясь в воду, он утверждал свой выбор отшельничества. Словами старого мира он укоренял свой новый мир. Движимый врожденной склонностью к наслаждению, он пришел к выводу, что ему выпала лучшая доля, и даже благодарил судьбу, которая вынудила его порвать с прошлым.

– Разве наша здешняя жизнь не лучше деревенской, мой мальчик? Если у меня глаза слипаются, я сплю. Если мне не сидится, брожу. Если голоден, протягиваю руку.

Он ощущал свое одиночество как освобождение, а не лишение.

– Вспомни свои дни в деревне: сплошные обязанности. Ты должен был надрываться, чтобы надрывались и твои сородичи. Так уж оно устроено: разделение труда выдумали, чтобы облегчить труд, но он от этого стал тяжелее. Каждый становится узником своей трудовой повинности, каждый принуждает ближнего к такой же неволе. Живут ради работы, а не работают ради жизни! Что ты обрел, придя в лес? Ты располагаешь своими днями.

Я согласился. Иногда я размышлял, не преувеличиваем ли мы – грань между искренностью и бахвальством иногда тонка, – но мне нравилось думать, что я сам сделал выбор.

Барак донимал меня болтовней. Таких говорливых, как этот отшельник, я не встречал! С рассвета до заката он не закрывал рта, восхищаясь Озером, облаками, травами, своим пищеварением, подробно рассказывая, что он делал и что намерен делать, и затевая обсуждения самых разных предметов. Восполнял ли он годы молчания? Пользовался ли случаем, обзаведясь собеседником? Так или иначе, я видел, что ему страшно досаждал разрыв отношений с соплеменниками, хоть он в этом и не признавался.

Сочетая в себе противоположности, Барак был пронизан напряжениями: этот отшельник ценил компанию; этот одиночка был болтлив как сверчок; этот запальчивый верзила таял от добродушия; этот силач излучал нежность.

Подобным образом он обитал в широком диапазоне между стыдливостью и бесстыдством. Наловчившись скрывать чувства – особенно их деликатность, – он не стыдился своего тела. Я видел его голым и по утрам, и перед сном. Никакие физические отправления не мешали его болтовне: схватив пятерней член и испуская мощную струю, он продолжал со мной переговариваться; сидя на корточках и тужась с багровым лицом, он не прекращал беседы.

Его грубоватая непринужденность была здоровой и осмысленной, и я задавался вопросом о наших обычаях. Зачем стыдиться своего тела? Зачем лицемерно скрывать необходимое? Мочась и испражняясь у меня на глазах, дядя меня шокировал, но не вызывал отвращения. За этой беззастенчивостью таилась мудрость; он будто утверждал: «Я естественный человек в лоне Природы». Он говорил, что стыдливость – это искусственная условность. Неужели люди считают себя людьми лишь потому, что ее соблюдают? Нет, это делает их не людьми, а всего лишь сельчанами. Постепенно и я приучился вести себя непринужденнее.

Однако эротические дядины вольности меня смущали. Он спокойно разгуливал не только нагишом, но и не стесняясь своего напряженного любовного мускула. Как часто поутру он восхищенно приветствовал свою эрекцию!

– Смотри-ка, в какой мы сегодня отличной форме! – нахваливал он свой восставший жезл.

Он вскакивал и призывал меня в свидетели, навязывая зрелище своего великолепного орудия: «Ну, мой мальчик, погляди, что со мной за ночь приключилось: я вырос!» – и выходил из хижинки, чтобы облегчиться. Он не утруждался пройти и десяти шагов, и до меня доносилось и энергичное биение его пятерни, и учащенное дыхание, и рычание, и спазмы, и наконец невероятный рев. У моего дяди все было огромно… Возвращаясь, он пускался в комментарии:

– Не надоедает. Каждый раз как первый. Вот счастье!

Как-то после очередной манипуляции он спросил меня:

– А ты, мой мальчик, не дрочишь?

И, излучая радость, озабоченно на меня уставился.

Я смешался, не в силах открыть свою постыдную тайну, рассказать о своих объятиях с Буком. Я промолчал.

Он пожал плечами:

– Доверься Природе, когда она протягивает тебе руку помощи. Это хорошо для тебя, и для поднятия духа, и для здоровья.

Я поступил гнусно: вместо искреннего признания, нацепил строгую маску знатока, который отчитывает несмышленыша, объяснил, что с тринадцати лет занимаюсь любовью с женщиной и не разбрасываюсь понапрасну.

– Так тебе нужна женщина? – небрежно откликнулся он. – Ну да. Понимаю. Знаю… Хочешь, я тебе это устрою?

– Что «это»?

– Женщину.

– Можно подумать, ты предлагаешь мне яблоко.

– Яблоко можно сгрызть только раз.

Выходя из хижины, заговорщически посмотрел на меня:

– Поговорим об этом, если захочешь…

Барак отучал меня от деревенских привычек, от моего настороженного отношения к жизни.

Оседлые жители ненавидели грозу, а он наслаждался ею. Он считал ее не наказанием за проступки, а проявлением милости Богов и Духов: «Что хорошо для растений и животных, то хорошо и для меня». После дождя мы с ним вместе вдыхали влажный воздух. Барак учил меня восхищаться мрачным благородством грозового пейзажа, ценить хмурое небо, исчезновение теней и обеднение цветовой гаммы. Солнце иссушало предметы, тогда как дождь их удлинял; его тактичный сумрак придавал прочности стволам, ветвям и скалам, будто мгновенно напитывая их влагой. Все обретало полноту.

После грозы мы наслаждались ее последствиями, подъемом жизненных сил: острыми запахами земли, сочностью трав, буйством цветения, блеском листвы, щебетом птиц, танцем ручья и ясностью свежевымытой лазури.

Однажды утром он объявил, что мы выходим.

– Куда мы идем, дядя?

– Что за глупый вопрос!

Он шел таким широким шагом, что мне было не до разговоров.

Чуть позже, когда мы очутились на открытом пригорке и дядя залюбовался раскинувшимся перед ним бескрайним Озером, я снова спросил:

– Куда мы идем?

– Мы просто шагаем. Ты не заметил?

И он ринулся в растительный лабиринт.

Преодолев бесконечный спуск, он указал на рухнувший дуб. Мы сели на него.

– Побудем тут.

В этой роще с колоннами гладких стволов солнечные лучи просачивались сквозь листву, в их косой бахроме плясала мошкара. Дневное оцепенение тормошили тысячи крылышек. Плотный живой лес звучал щебетом, цвирканьем, жужжаньем, стрекотом и шелестом.

Невдалеке виднелась поляна. Там медленно двигались долгоногие оленухи с кокетливыми легкими копытцами и меланхолическими глазами. Их ленивая грация будто придерживала время; оно зависло, чтобы мы насытились зрелищем.

Но вот вышли два самца. По стаду прокатилась дрожь. Противники встали в боевую позицию, грозно нацелились друг на друга рогами. В их потемневших зрачках полыхало соперничество, ноздри трепетали от ярости. За какую из самок они сошлись на битву?

Барак улыбнулся мне:

– Что люди, что животные: одна забота!

Бой не начинался, олени замерли в позе устрашения. Их копыта неистово трамбовали землю, сигналя о бешеном кипении крови.

Один взревел, свирепо затопал, готовый атаковать. Второй склонил голову, отвел ее вбок, потом мелкими подскоками как ни в чем не бывало стал отступать к опушке. Он отказался. Победитель гордо выпятил грудь и оценивающе оглядел самок.

Барак уже не улыбался. В олене, покинувшем поле боя, он узнал себя. Он повернулся ко мне, и я понял, что в стушевавшемся самце он увидел и меня тоже.

Кусты затрещали, и оленухи вмиг исчезли, подобно быстрому потоку. Поляна опустела. Уж не привиделось ли нам стадо шелковистых красавиц? Лес ревниво охранял свою тайну, лишь на мгновение приоткрыл ее нам и тотчас спрятал.

– Давай-ка подкрепимся орехами, – предложил Барак.

В этом гостеприимном убежище под древесным пологом мы достали наши припасы. Тут бушевал праздник жизни: дубовая поросль густыми пучками пробивалась на пне поверженного дерева.

– Какое великолепие! – прошептал я. – Ты хотел привести меня сюда?

– Не совсем так. Я не знал, куда нас занесет.

– То есть?

Он встал, готовясь уйти.

– Я шагаю, чтобы узнать, куда я двигаюсь.

По мере наших блужданий я стал понимать, что Барак не кривит душой. Он не намечал, куда ноги его заведут, шел вперед в охотку, радуясь мускульной нагрузке и открытиям.

– Когда идешь в определенное место, ничего вокруг себя не видишь. Путь становится нудным.

Он приглашал меня отдаться удивлению и принять то, что приносило наше блуждание.

– Тут главное – смаковать. Когда ты знаешь, куда идешь, ты лишь проходишь мимо и оставляешь позади.

Проживать мгновение. Переставить цель на задний план. Уроки Барака были полной противоположностью урокам Панноама.

День угасал.

– Вернемся, дядя. Куда нам двигаться?

– Это ты мне скажи!

– Но…

– Если я укажу тебе путь, ты вряд ли заблудишься.

Он попросил меня идти впереди. Я растерялся, но, не желая выглядеть дурачком или рохлей, решительно двинулся вперед, не заботясь о направлении.

Настала ночь.

Он остановил меня.

– Я… кажется, сбился с пути.

– Нестрашно, – отозвался он.

Он взял дело в свои руки, мы быстро разожгли костер и подкрепились. Он выровнял землю и устроил два спальных места.

Я забеспокоился:

– Ты найдешь дорогу?

– Я ее совершенно не помню.

– Что же нам делать?

Он улегся.

– Мы посмотрим вверх.

И указал пальцем на небосвод, усеянный звездами.

– Небесные Боги помогут нам.

Смотрящему на небо звезды давали ориентиры: созвездья Малого Головастика и Большого Головастика, у Большого – хвост оканчивался самой яркой звездой[11].

– Она указывает на верхнюю часть Озера.

И заключил:

– Завтра двинемся в том направлении.

Барак был прав. Прав вдвойне.

Во-первых, интуиция привела его к дому. Во-вторых, нацеленность на конечный пункт делает путешествие пресным; сегодня было совсем не то, что вчера, я сосредоточился на возвращении и уже не наслаждался подробностями пути.

К хижине мы вернулись вечером. Пока я смазывал жиром свои ноги, горевшие от ссадин и волдырей, Барак бесцельно шатался нагишом. Напевая громким хриплым голосом, он растирал меченое рубцами тело и массировал свои внушительные ядра.

И тут мне в голову закралось сомнение. Не он ли это? То чудовище?

Вспомнилась его недавняя фраза: «Тебе нужна женщина? Хочешь, я тебе это устрою?»

У Озерных жителей бытовало поверье, будто в лесах живет медведь, который ворует юных девушек и с ними спаривается. Будто он заточает их в берлоге и сходится с ними. А те будто производят на свет младенцев, полулюдей-полумедведей, поросших шерстью двуногих существ невиданной силы.

Его подозрительные рассуждения заставили меня задуматься, не скрывается ли за этими исчезновениями Барак. Не он ли ночами похищает девушек? Издалека, при лунном свете, можно было и ошибиться, принять его силуэт за медвежий…

– Дядя, а ты слышал о медведе, который похищает девушек с Озера?

Он пробормотал, не глядя в мою сторону:

– Да.

– И что ты об этом думаешь?

– Я?

Он перестал почесываться и посмотрел на меня:

– Я слышал этот вздор с детства.

И, усмехнувшись, добавил:

– Хотел бы повстречать того, кто первым увидел медведя.

Я не понял его и спросил:

– Почему?

– Этот голубчик совершил злое дело и решил его скрыть, выдумав виновника, который держит сельчан в страхе. Потом негодяи того же пошиба стали повторять его выдумку. Эти россказни я слышал от своей бабки.

Он захрустел пальцами.

– Медведи не зарятся на наших женщин, я за ними следил. Медведь соединяется только с медведицей, да и то раз в два года, не чаще. Так что мне ясно: эти бредни про медведя выдумали похитители и насильники из Озерных жителей. Какая гнусная чушь!

Он убедил меня, но мне хотелось окончательно разрешить свои сомнения.

– Дядя, случалось ли тебе овладевать женщиной без ее согласия?

– Что?

– Ну, если у тебя желание…

– Ноам, если мне надо, я облегчаюсь! Самостоятельно! Я думал, что ты это заметил, ведь по утрам ты смотришь на меня с обиженным видом. Природа дала нам руки, мой мальчик, и как ты думаешь зачем? Впрочем, хватит и одной.

– Но если б ты желал… не вообще… а одну определенную женщину…

– Да…

– Взял бы ты ее силой, если бы она тебе отказала?

– Такое случалось.

– Что?

– Видеть ужас в глазах женщины. И это убивало во мне желание.

– А-а…

– Хуже того, убивало надолго! Мне передавалось ее отношение ко мне: я чувствовал себя чудовищем.

– Дядя, ты… можешь нравиться.

Он заморгал, потянул носом, прокашлялся.

– Знаю… Я нравился твоей матери… Мне хватило бы этого на всю жизнь.

Он встряхнулся и ткнул в меня пальцем:

– Знаю, почему ты задаешь мне эти вопросы… Потому что я предложил тебе «устроить женщину»?

Я сконфуженно кивнул. Он рассмеялся и хлопнул себя по ляжкам:

– Ах, племянничек… Я имел в виду «показать тебе женщину», которой ты мог бы понравиться. Я знаю, где искать.

– То есть?

– Я знаю Охотниц, которые…

Я в ужасе отшатнулся. Мне послышалось? Дядя предлагает мне сойтись с Охотницей?

Он решил, что мои округлившиеся глаза выражают желание.

– Мы сходим. Однако придется раздобыть лань или кабана, приличный подарок, поскольку…

– Но, дядя, ведь Охотницы не женщины!

– Да ну! И кто же они?

– Животные.

– Ну и мы с тобой животные.

– Есть породы высшие и низшие.

– Где ты этого набрался, мой мальчик? За последние годы я что-то понял: предрассудки Оседлых людей в отношении Охотников – это сказки для ребят. Кому-то это на руку. К подобным басням прибегают, когда кое-кому хочется опутать людей невидимыми веревками. Высшие, низшие! Люди, нелюди! Цивилизованные, варвары! Чушь собачья… Шарлатан считается ученым, простаки ловятся на удочку, да еще и благодарят. Если б твой отец не пользовался человеческими страхами и ненавистью к Охотникам, неужели ему удалось бы… – Он прикусил язык. – Нет, лучше промолчу.

– Странно… Молчишь ты нечасто.

– Промолчу ради твоего блага. Вернее, ради заблуждений, с которыми ты еще не расстался.

Несмотря на словоохотливость, дядя хранил свои тайны. Видя мою настойчивость, он пообещал мне поведать об этом позднее.

– Но почему не сейчас? – упрямился я.

– Скажу, когда ты сможешь это услышать.

– Или когда ты сможешь это сказать…

Он замолчал: я попал в точку.

Я очень дорожу памятью о нескольких месяцах, прожитых с Бараком. Он выбрал светлую сторону жизни. Он был меланхоликом, но исповедовал радость, а потому ему была свойственна легкость. То деятельный, то ленивый, он культивировал свою праздность. Этот замечательный попутчик, полный жизненных сил, не был обделен чувством юмора. Когда я подшучивал над его привычками – онанировать, уставившись в озерную даль, с оленьим ревом кидаться поутру в холодную воду, старательно заметать следы, указывающие путь к хижине, – он на меня не дулся и парировал:

– Поуважительней, мой мальчик! Не забывай, что ты имеешь дело с покойником.

Сам приметливый, он хотел быть невидимкой. Даже спустя двадцать пять лет он старательно поддерживал миф о своей гибели.

– Но почему бы тебе не перебраться подальше, Барак? Тебе не пришлось бы скрываться.

Он вздохнул, раздосадованный вопросом, но и с облегчением, что я его задал.

– Я пытался…

Он рассказал о своей попытке. После его ухода в лес прошло два года, и Барак счел, что траур по любви к Елене можно закончить. Он шел несколько месяцев на яркую звезду, далеко за те горизонты, которые нам видны отсюда.

– Я остановился в какой-то деревне. Меня приняли. Как ни странно, отнеслись ко мне неплохо. Моя мощь впечатляла людей. Выставлять напоказ своего великана казалось им разумной защитной мерой. Я ничего там не делал, только разгуливал по деревне. Однажды тамошний вождь объявил, что отдает мне свою дочь. Я отказался.

– Из верности Елене?

Он удивленно посмотрел на меня: об этом он не задумывался. И вернулся к своей излюбленной мысли:

– Я пришел в новое место, но принес с собой свою деревню: новая казалась мне хуже старой. Я пришел и принес с собой свою невесту: новая ей в подметки не годилась. Все казалось хуже. Если я соединюсь с другой женщиной, я буду думать о Елене. Если я буду жить в другой деревне, я буду думать о своей. Слишком много напоминаний. Жизнь с привкусом горечи. И я пришел к выводу, что в жены мне суждена… дикая лесная жизнь.

Он просеивал песок сквозь покореженные пальцы.

– Ноам, если я предложу тебе уйти в другое место, далеко отсюда, ты пойдешь со мной?

– Я… я не знаю.

– Пойдем прямо сейчас! Идешь?

Во мне тотчас возник ответ. Он меня изумил. Он настолько разочаровал меня, что я копнул себя поглубже, чтобы отыскать в себе желание неведомого. Увы, по-прежнему я слышал в ответ упрямое, безоговорочное «нет», и мне пришлось с ним смириться. Дядя поник – впрочем, не слишком удивленный.

– Ты испытываешь потребность остаться при них.

– При ком?

– Мы не покидаем того, от чего бежим. Лишь отходим на какое-то расстояние. Не более того.

Барак брал меня с собой в лес почти ежедневно; мы охотились, собирали грибы и плоды. Ему нравилось все, кроме предусмотрительности.

– Какая глупость – брать с собой еду! Таким манером Панноам сделал сельчан зависимыми. Производить, копить, сохранять, сторожить, распределять и предусматривать – вот путь превращения в рабов. Они думают, что владеют вещами, но это вещи владеют ими. Раньше было не так.

– Раньше?

– Панноам сделал с нами то же, что сделал с баранами, козами, зубрами и собаками, – превратил нас в послушное стадо. Он изобрел не только домашнее животное, но и домашнего человека. Покорность укрепляет позиции. Больше никто не живет свободно. Дитя рождается в путах законов, правил и обязанностей, которым оно должно подчиняться. Где выход, Ноам? Уйти, стереть все, чему он нас учил. Я не люблю предусмотрительность и никогда не полюблю: так велит мне дикая жизнь.

– Но когда мы с тобой встретились, я видел твои силки для зайцев, Барак.

– Расставлять силки – это охота.

– Расставлять силки – это предусмотрительность.

– Буря не позволила мне выйти, и надо было…

– Ты предвидел!

– Поуважительней, мой мальчик! Не забывай, что имеешь дело с покойником.

Барак упрямо противопоставлял прежний деревенский уклад нынешнему. Прежний казался ему естественным, нынешний – противным Природе, ведь люди слишком о себе возомнили. Вместо того чтобы подчиняться физическим ограничениям, весьма легким, они выдумали дополнительные ограничения: общественные, моральные и духовные – множественные и обременительные, замыкающие их в деревне, как в тюрьме[12].

Однажды мы знатно поохотились. Нам повезло, и мы набили дичи больше обычного: четырех крупных серых кабанов, четырех кабанов с клыками, грозно торчавшими из дымчатых рыл, четырех кабанов, которые даже бездыханными, казалось, были готовы атаковать. Барак ликовал:

– Ну и денек, мой мальчик! Чудная погода, славная охота, знатная добыча. Мы заслужили женщину, а?

Эту фразу он отпускал все чаще. Я всякий раз притворялся, что не слышу, и это его очень веселило.

– Мой племянник глохнет, стоит мне произнести слово «женщина». Вот уж странная болезнь… Беда в том, что без женщины ее не вылечишь.

Сегодня он подтрунивал надо мной пуще прежнего:

– О, кажется, твоя глухота уменьшилась.

Я что-то буркнул. Он от души рассмеялся и сказал:

– Я не жду от тебя скорого ответа, Ноам. Просто еще раз задаю вопрос.

Мы прикорнули под деревом, он проснулся и, потянувшись, воскликнул:

– Неподалеку есть речка. Пойду окунусь. А ты?

По мне, куда лучше лежать на мху, наблюдать за бесконечной муравьиной процессией. А он ушел, мурлыча себе под нос.

День был спокойный и пряный. Барак вернулся довольно скоро и сел рядом; он был абсолютно сухим.

– Ноам, меня чуть не засекли.

– Кто?

– Человек, которого я однажды видел около деревни.

– Каков он из себя?

– Человек в плаще, в просторном черном плаще.

– С седыми волосами и изможденным лицом? Прочесывал овраги и пригорки? Ну конечно! Тибор, отец Нуры.

Я не понимал, почему он здесь оказался, но мне стало неспокойно.

Барак кивнул, сплюнул и тревожно спросил:

– И что он здесь шакалит?

– Он собирает лечебные растения.

– Так далеко от деревни?

– Странно, но почему бы и нет?

Я соврал. Обычно Тибор возвращался из своих походов в сумерках, что ограничивало поле его исследований. Скорее всего, Тибор ищет меня. Эта мысль мне не понравилась, и я ее отверг.

Барак заключил:

– Я от него улизнул. Во всяком случае, он бы меня не узнал.

Я умилялся, когда видел, как дядя заботится о сохранении своей тайны.

– Не волнуйся, Барак, тебе удалась твоя смерть. Я никогда о тебе не слышал. Конечно, воспоминание о тебе волнует и моего отца, и мою мать, но оба они считают тебя мертвым.

Он посмотрел на меня в нерешительности. Я настойчиво увещевал его:

– Лишь я один знаю правду.

Он пожевал губами, прикусил их и пробормотал:

– Конечно нет.

– То есть?

– Кое-кто еще знает: Панноам.

Я изумленно посмотрел на дядю. Он отвел глаза:

– Брат умней своих односельчан. Их обмануть легко, его – труднее. Мои хитрости и уловки, мой вопль ранним утром, когда пастухи выгоняют стадо, мое падение в том месте, где меня невозможно спасти, – все это было шито белыми нитками, и он, конечно, усомнился. Все было очень уж своевременно. Подозреваю, что он разгадал мой план и признал его уместность, притворившись, что поверил в мою смерть. Ему это было на руку! Получил и женщину, и избавление от заботы.

– Барак, ты сочиняешь!

– Может быть. В любом случае теперь он знает наверняка.

– Но откуда?

– Он видел меня, когда я его спас от пяти Охотников, которые на него набросились. Выражение ужаса на его лице стало другим. Пока он отбивался от Охотников, он был охвачен паникой человека, которому не избежать смерти. Когда появился я, его обуял страх перед выходцем с того света, призраком прошлого. Он истошно взвыл и потерял сознание.

Всякий раз, когда я вспоминал о его спасителе, загадочном великане, Панноам повторял, что он потерял сознание; когда я продолжал рассказ, он замыкался в молчании, упорно твердя: «Меня спас Тибор». Возможно, его поведение подтверждало дядину догадку. Я все больше понимал, что отец соткан из тайн, гнусных тайн.

– А что ты делал возле деревни в тот день?

Барак открыл было рот, но сдержался.

– Это другая история…

Он встал.

– Ну ладно, хватит болтать. Ах, племянничек, какой чудный денек! Мы заслужили женщину, а?

Он улыбался, весело щурился и помахивал рукой, приглашая следовать за ним.

– Еще нет…

Он расхохотался:

– Ах еще нет… Дело сдвинулось с мертвой точки, мой мальчик. В один прекрасный день мы скажем дядюшке «да»?

– Может быть.

Я посмотрел ему в глаза и улыбнулся в ответ:

– Давай. Я понял, что лишаю тебя привычной радости. Давай, вперед. Я тебе не нужен. Поступай, как привык.

– Уверен?

– Ты заслуживаешь женщины!

Мои слова его обрадовали. Он воспрянул, хлопнул в ладоши и ухватил кабана с самой густой щетиной:

– Подарок что надо! Ну, ополоснусь – и был таков. Зачем Охотницу томить ожиданием? Спокойной ночи, племянничек. Не желай мне того же, моя ночь засверкает огнями. До завтра.

И пошел, насвистывая; Барак согнулся под тяжкой ношей, но я видел, что он едва сдерживается, чтобы не пуститься бегом.

Он скрылся из виду, а я попытался унять тревогу, свернувшись калачиком. Ложь Панноама… появление Тибора… Как ни старался я забыться, отвлечься и укротить прошлое, деревня продолжала жить во мне – и в воспоминаниях, и в мечтах. Хуже того, как червяк в спелом яблоке, она разъедала мои мысли и набухала.

Тибор хотел мне что-то сообщить. Это, должно быть, важно, раз он рискнул отправиться в такую даль.

Но что случилось?

* * *

Дядя вернулся назавтра, измочаленный и сияющий. Раздутые ноздри, опухшие губы и отечные веки свидетельствовали о его блаженстве. От избытка чувств он сделался еще говорливей, по лицу плавала улыбка, и со всем, что бы я ни сказал, он соглашался.

За ужином я признался ему, не упоминая Тибора, что меня со вчерашнего дня одолевает беспокойство.

– Дядя, я хочу вернуться в деревню.

– Как? Неужели ты расстанешься с дикой жизнью?

– Нет! Я вернусь к тебе. Но… мне хотелось бы… взглянуть на него… издалека, конечно… он…

– Я понял. Поступай как знаешь.

Я не спрашивал его позволения, но я просто не знал, как вернуться в деревню. После бури, обрушившей дуб, под которым я укрывался, я долго бродил, не разбирая пути, и не мог вспомнить никаких ориентиров. Так что я попросил дядю помочь.

Он пообещал меня проводить: мы выйдем завтра на восходе.

– Воспользуюсь случаем, чтобы показать тебе кое-что поучительное.

На сей раз я внимательно присматривался к местности и старался удержать в памяти приметы пути: каменистые осыпи, поляны, ручьи и склоны. Зависимость от Барака на пути в деревню стесняла мою свободу; я был ему благодарен, но не хотел быть у него в подчинении – да он и сам этого не хотел.

Мы шли скорым шагом – Барак такие расстояния одолевал за день. Живя с дядей, я окреп и стал выносливей и все же еле поспевал за ним.

Пресытившись увиденным за день и валясь от усталости, я уже ничего не замечал, но тут мы вышли к пригорку, который показался мне знакомым. Я присмотрелся.

Одинокий дуб, под которым я прятался от грозы, лежал на траве, как раненый боец. Гигантская секира молнии глубоко расколола дерево. Трещина спустилась на десять локтей и обнажила волокна, потом обе половины подались под тяжестью ветвей и развалились на две стороны. И теперь от дуба остался лишь высокий кол без веток и листьев, с обнаженным стержнем древесной сердцевины. Вокруг покоились остатки его былой красы, где иссохшие, где гнилые, а на них грибы и насекомые вершили свой опустошительный пир.

– Не приближайся, Ноам. Порча достигла корней. Огонь сожрал ему все нутро до земли. Останки могут обрушиться в любой миг.

Мне очень повезло, что я спасся… С детства я повидал немало деревьев, покалеченных молнией. Многие из них выживали, образуя валики-шрамы, если рана была неглубокой и повреждена была лишь кора. Случалось, молния достигала сердцевины, выжигала в ней полость, но не убивала дерево окончательно; в таких тайниках мы с товарищами прятали наши сокровища. Порой дерево выгорало целиком; погасить тлеющие угли мог лишь дождь. Здесь молния нанесла наибольший ущерб.

– Устроим привал на опушке, перекусим и поспим, – предложил Барак. – Деревню ты увидишь завтра.

Мы скинули котомки и растянулись на одуванчиках. Один край неба подернулся сиреневой тенью, другой – вспыхнул янтарем.

Я невольно зажмурился, когда что-то затрепыхалось у самого лица. Открыв глаза, я увидел взволнованную синицу, она била крыльями и радостно щебетала.

– Мина?

Ее переполняла неудержимая веселость; синица села на ветку, кивнула мне, сделала пируэт, сорвалась вниз, вернулась назад, заложила стремительный вираж и опустилась на ветку неподалеку.

Острый клювик верещал без умолку. Горящие глазки так меня и сверлили.

Я разволновался. Эта птичка разворошила мое прошлое, и его, как тайное солнце, осветила маленькая и неловкая Мина с ее неизбывной печалью и скорбным смирением. У меня выступили слезы. Я подполз к бойкой птахе как можно ближе и прошептал:

– Мина, я рад тебя видеть.

Раздался громкий дядюшкин голос:

– Ты что, с синицами разговариваешь?

Синица испуганно вспорхнула и спряталась в листве. Барак заметил мои слезы. Я дрожащим голосом признался ему:

– Я не со всеми синицами говорю, а с одной-единственной. С той, которую потерял.

Открыв рот и выпучив глаза, он кивнул, но на лице его читалось желание понять меня в самом деле. И я рассказал ему о своих переживаниях в день погребения Мины, как на ее могиле эта синица появилась впервые, как я грустил, потеряв ее, и как был счастлив, что она вернулась.

Барак поддакнул и посмотрел вдаль; синицы пищали, клубились и шелестели крыльями в вечернем воздухе.

– Синицы живут в стае. А твоя – нет. Ты прав, мой мальчик.

Он протянул мне горсть орехов.

– У тебя останется немного сил после обеда?

Я вздохнул:

– Немного, Барак. Я-то не богатырь.

– Я открою тебе один секрет твоего отца.

– Сегодня вечером?

Он пояснил:

– Сегодня луна в ущербе. Почти не светит. Воспользуемся этим. И даже, может, если повезет, мы… Нет, больше пока ни слова!

Он притоптал поросль у меня за спиной.

– Поспи. Разбужу тебя, когда лес и деревня уснут.

Посреди ночи дядя растолкал меня и шепнул, что теперь для его затеи самое время.

Мы шли на ощупь. Небо и земля тонули во тьме, и лишь резкие голоса хищников нарушали ее.

Барак велел мне молчать и идти за ним след в след. Ориентировался он прекрасно.

Мы подошли к отвесной скале, что высилась над деревней. Сюда никто не ходил: поговаривали, будто здесь зимуют медведи. Я собирался ему об этом сказать, когда мы услышали голоса. Он жестом остановил меня, и мы притаились за рощицей.

Под нами по ухабистой тропинке карабкалась вверх вереница теней. Когда острый серп луны вышел на миг из-за облака, я насчитал пятерых человек. Они были едва различимы, но я понял, что это Охотники.

Когда они приблизились, стало заметно, с каким трудом они движутся, как тяжело дышат. Ясно было, что шли они с поклажей…

– За мной, – шепнул дядя, когда наше укрытие стало ненадежным.

Барак взял меня за руку и с неожиданной ловкостью и легкостью завел еще выше. Там мы смогли подползти на четвереньках к самому краю и наблюдать сверху за перемещением группы.

Едва они подошли вплотную к стене, от нее отделилась тень и предстала пред ними. Она их поджидала.

– Складывайте сюда.

Меня передернуло. Мне показалось… Нет… невозможно…

– А теперь подобьем бабки!

Сомнений не осталось: это был голос отца. Я обернулся к Бараку, и тот утвердительно кивнул.

Охотники сбросили тюки с зерном и нутом. Отец пересчитал их и прочертил на земле разделительную линию:

– Это вам, это мне.

Охотники, поворчав, забрали свою долю.

– Один мешок тому, кто поможет мне прибрать мое, – объявил Панноам.

Малорослый охотник бросился к нему. По отцову указанию он отодвинул большой камень. Моя позиция не позволяла разглядеть подробностей, однако вся сцена была понятна: они складывали провизию в отцовский тайник.

Закончив, Охотник спешно догнал товарищей. Отец немного выждал. Несмотря на хромоту, он медленно, но уверенно начал спускаться.

В полной темноте мы с Бараком молча вернулись к нашему пристанищу. Я был ошеломлен, потрясен. В голове беспокойно роились новые мысли. Этот эпизод развеял в прах многие годы восхищения отцом.

Мы растянулись на траве, я утолил жажду, отдал флягу Бараку и спросил его:

– Отец… Охотники… не понимаю.

– Ты все прекрасно понял, Ноам, но не хочешь смириться с очевидным. Как и я когда-то… Панноам поддерживает отношения с Охотниками. Подумай: на чем держится его власть? На его осведомленности и защите, которую он обеспечивает. Свою осведомленность он всячески расширяет. А чтобы работала защита, он должен поддерживать среди сельчан чувство опасности. Заметив, что набеги стали реже беспокоить сельчан, твой отец сговорился с кем-то из Охотников, и время от времени, когда луна в ущербе, те нападают на деревню. Пусть набеги проходят и без кровопролития, все же они взывают к твердой власти…

– Раненые были… И даже двое погибших!

– Это добавляет достоверности.

– Не хочешь ли ты сказать, что мой отец организует нападения на собственных сельчан?

– И нападения, и грабежи. Но не все случаются по его указке. Ведь есть и неподкупные Охотники. Он нанимает других.

– Чудовищно!

– Скорее, расчетливо. Бесспорный лидер – тот, кто тщательно выбирает своих врагов, а затем покровительствует им как лучшим врагам.

Я почесал голову. Я-то считал отца честным и порядочным, а он оказался обманщиком, циником и манипулятором.

Меня возмутила еще одна подробность.

– Кстати, а зачем он забирает часть добычи? Он же ни в чем не нуждается. У него всего полно.

– А что такое быть богатым? Иметь больше своих потребностей. Твой отец всегда мечтал об изобилии.

– Какая глупость!

– Судьба дает нам три возможности, мой мальчик: быть богатым, бедным или счастливым. У богатого больше, чем ему нужно, у бедного – меньше, у счастливого – ровно столько, сколько нужно. Послушай своего дядюшку, который наблюдал за братом: Панноам купается в изобилии, ведь эта дорожка протоптана много лет тому назад. И вот как мне удалось его спасти. Я подслушал пятерых Охотников, которые были тогда с ним в сговоре. Они жаловались, что Панноам обобрал их, что им достаются жалкие крохи награбленного, хотя они рискуют своей шкурой. Не раз они просили увеличить их долю, а Панноам лишь презрительно отговаривался: «Если вас это не устраивает, я знаю и других Охотников. Не думайте, что вы незаменимы!» Охотников возмущал не столько его отказ, сколько высокомерие. Эти скоты видели, что надменный Панноам не только вертит ими как хочет, но и презирает их. В них закипало возмущение, зрела ненависть. Чувствуя, что они вот-вот учинят расправу, я стал за ними приглядывать… Я думал, что они нападут ночью; но им не терпелось с ним разделаться, и, заметив Панноама одного со стадом муфлонов, они, недолго думая, бросились на него, хоть при нем и были собаки. Я случился поблизости и сразу кинулся на крики. Увы, я опоздал…

– Они его едва не убили. Ты его спас…

– Да, но…

Барак упрямо корил себя за слишком позднее вмешательство. А у меня голова шла кругом от его признаний… Предательство отца… верность Барака…

Я схватил его широкую крепкую ладонь:

– Зачем ты его спас? Ты не сторож брату твоему[13].

– Ты не прав. Он был мне сторожем, когда я был мал. Я стал его сторожем, когда стал слишком большим.

Я был поражен дядиной преданностью.

– Ты вопреки всему любишь Панноама, Барак?

– Конечно.

– Он этого не заслуживает.

– Это ничего не меняет. В детстве моя любовь была слепа; в зрелости моя любовь прозрела; но она остается любовью.

– Это несправедливо.

– Любовь не имеет ничего общего со справедливостью, Ноам.

* * *

В то утро я проснулся поздно; мне казалось, что я спал без сновидений. Зато меня терзали ночные откровения и ломота во все теле; я был вымотан до предела.

Мой день начинался тоскливо: в отношении отца я окончательно лишился иллюзий.

Двуличие Панноама поражало меня. Как ему удавалось руководить деревней, разрешать споры, олицетворять порядочность и говорить о добродетели, когда сам он вел двойную игру? Если я и замечал его стремление к власти, я считал его умеренным и объяснял чувством ответственности. Но эта извращенность, лицемерие, хищность…

Я был его сыном…

И я восхищался им…

Даже любил его когда-то…

Может, я и теперь все еще люблю его?

Я вспомнил про Тибора, который в поисках меня забрел в такую даль, и захотел с ним повидаться. Как его дела отличались от проделок моего отца! И разве не ради Тибора я затеял это путешествие?

Рядом со мной сочно похрапывал дядюшка, под звериными шкурами и вовсе необъятный. Я успокоился, заметив, что наша ночная вылазка умотала и его. Я наклонился к нему:

– Барак, я вернусь в полдень.

Груда шкур что-то одобрительно пробурчала.

Я надеялся, что Тибор направится туда, где мы расстались и где он пообещал снова встретиться со мной. Мои ожидания оправдались. Я увидел знакомый черный плащ. Стоя на коленях, целитель, орудуя ножичком, исследовал какой-то куст. Я окликнул его. Он обернулся. Лицо его просияло.

Мы бросились друг другу навстречу и радостно обнялись. Я с чувством прижал к себе его худощавое тело.

Он отступил, чтобы разглядеть меня. Мы улыбнулись друг другу. Все те же точеные, чистые черты смуглого лица, хорошо вылепленный тонкий нос, непокорные пряди волос с проседью. Он проговорил своим глуховатым голосом:

– Выглядишь ты хорошо. Я рад.

– А как твои дела, Тибор?

Он помрачнел, глаза погасли.

– Ох, я…

Тибор никогда не рассказывал о себе, о своих чувствах; мы говорили о травах, о деревьях, об анатомии, о микстурах, ядах и целительстве. Хоть мы и беседовали порой дни напролет, о нем самом я не знал ничего. Как я мог лезть ему в душу?

Он хотел уклониться от ответа, и я пытался прочесть ответ по его лицу. Он будто понял мои намерения и застыл, разглядывая меня.

– Я думал, что ты погиб, Ноам. Я как-то нашел в затопленном овраге твою котомку, лук и стрелы. Это меня встревожило. Признаюсь, я тебя искал. Недолго.

– Недолго?

– Долго.

Конечно, ведь Барак заметил его на таком расстоянии от деревни; но я не мог назвать причину своего сомнения, не упомянув о дяде. И я не осмелился спросить, разыскивал ли он меня только по своему желанию, или Нура тоже просила его об этом: мне не хотелось произносить ее имени. Наши внутренние запреты мешали разговору. Тибор утешительно положил мне руку на плечо:

– Есть что-то, чего мы не желаем говорить друг другу, и есть другое, чего мы не желаем друг от друга услышать. Расскажи мне, Ноам, что хочешь и как хочешь.

Я успокоился – ведь мне почти разрешили врать – и рассказал, как ушел из деревни, как живу теперь, поведал о жизни в лесу. И мой рассказ, в котором не было ни синицы, ни Барака, ни моих откровений об отце, ни моих нынешних взглядов на жизнь, – мой рассказ оказался скудным.

Тибор внимательно слушал меня, и я понимал, что за моими словами он улавливает недоговорки. Повисло молчание.

Он нахмурился:

– Я сохранил твои вещи: котомку, лук и стрелы. Они тебе пригодятся?

– Нет, спасибо. Обойдусь без них.

Мы снова замолчали. Наш диалог увяз в недомолвках.

Тибор пристально посмотрел на меня:

– Хочешь узнать деревенские новости?

– Не уверен, – ответил я, замыкаясь еще плотнее.

– Понимаю, – глухо откликнулся он. – Уйти – значит выбрать неведение.

– Ты прав!

Снова молчание. У нас в головах вертелось множество непроизнесенных фраз и незаданных вопросов. Мы всматривались друг в друга, оба жертвы и соучастники того, что нас мучило, и переглядывались с печальным сочувствием, вновь утверждая нашу солидарность.

– Во всяком случае, мне жаль, что ты не стал моим помощником, – вздохнул Тибор. – Ты был очень одаренным учеником, внимательным и восприимчивым к свойствам трав. Мне хотелось передать тебе мое знание, ты смог бы его обогатить и развить. Какая жалость! Мои знания умрут вместе со мной.

– Еще не все потеряно, – возразил я.

– О чем ты?

– Ты передашь их своим внукам.

– Моим внукам?

– Детям Нуры и…

Нет, я не смог продолжить, сказать «детям Нуры и Панноама», – это было выше моих сил.

Тибор задумчиво покачал головой. Я пытался прочесть ответ в выражении его лица, но Тибор позаботился о его непроницаемости. Что дал союз Нуры и Панноама? Может, она уже носила его ребенка? Или еще нет? Эти вопросы роились у меня в голове, но не находили пути наружу.

Наше молчание становилось невыносимым, тем более что нам было о чем друг другу поведать.

– Прощай, Тибор.

Я медленно повернулся и с неохотой пошел прочь; мне было стыдно и горько.

Тибор крикнул:

– Ноам! Ноам!

Он торопливо пробежал разделявшее нас расстояние:

– Ноам, могу я кое о чем тебя попросить?

– Конечно, Тибор. Всегда рад тебе помочь.

Наконец-то удалось произнести искренние слова. Я был счастлив доказать Тибору свою любовь и признательность.

Он нахмурился. Почесал голову и подозрительно огляделся, будто опасаясь вражьих происков.

– Деревне угрожает нешуточная опасность – большего сообщить тебе не могу. Переговорим, если события примут более серьезный оборот?

– Тибор, я ушел из деревни. Она больше не интересует меня.

– Ради твоей матери, отца, Нуры…

– Нет! – рявкнул я.

Не смутившись моей резкостью, Тибор стиснул мне руку:

– Я человек рассудительный, Ноам, ты меня знаешь. И не боязливый. Но сейчас мне страшно. Обещаешь прийти сюда в полнолуние?

Я напрягся и попытался выдернуть руку. С мольбой в глазах он еще сильнее сжал мне запястье:

– Умоляю тебя, Ноам.

Разозленный этой сценой, я, почти не разжимая губ, проговорил:

– Я отвечаю «да», но только тебе, Тибор, и никому больше.

При этих словах его черты разгладились. Со вздохом облегчения Тибор выпустил мою руку.

– Спасибо, Ноам. Встречаемся утром, в полнолуние.

Меня душила ярость, и я быстро ушел. Обещание, которое он силой у меня вырвал, было мне отвратительно.

* * *

Есть кое-что и похуже неведения – это домыслы…

Я отказался узнать деревенские новости и представлял себе всевозможные ужасы; мне не хватало пищи для размышлений, и я мусолил, жевал и пережевывал одно и то же до тошноты.

Что скрывается за умолчаниями Тибора? Что его тревожит? Несмотря на многие утраты – смерть супруги и сыновей, гибель его деревни в селевых потоках, потерю имущества, – он сохранил осанку, пытливый ум, желание лечить людей и помогать им; он никогда не блуждал и не спотыкался. В отличие от моего отца, у него не было темных зон, кроме той, где пряталась личная боль. И вот этот сильный и цельный человек признаёт, что ему страшно. И даже молит меня о помощи. Что у них там творится?

Нас всегда настигает то, от чего мы бежим. Деревня и ее обитатели больше меня не оставляли.

Синица тоже следовала за мной. Благоразумно сохраняя дистанцию, она упорно сопровождала меня.

А дядя прямо-таки излучал радость бытия. Потому ли, что после недолгого отступничества я все же вернулся к лесной жизни? Потому ли, что он поделился со мной страшной тайной моего отца? Потому ли, что отныне он мог, не опасаясь моего смущения, во всю глотку орать «я заслужил женщину»?

И он время от времени исчезал и всякий раз возвращался измочаленный и победоносный.

– Ах, мой мальчик, как я завидую животным! Самочку им подавай только в период гона. А в остальное время живут себе припеваючи, бездельничают, дрыхнут, и передок у них не зудит, красота! А у нас… круглый год всё гон да гон, горячка без продыху. Вот напасть! Иногда думаю, вот если бы медведем заделаться…

– Шутишь?

– Еще бы, племянничек! Я так доволен, что у меня кровь играет! И мне это никогда не приедается.

– Дядя, а что тебе может надоесть?

– Всяко уж не то, что доставляет удовольствие. В следующий раз пойдешь со мной?

– Может быть…

Мое «может быть» обрадовало Барака. Он полагал, что для моего полного исцеления мне совершенно необходимо поучаствовать в его вылазках. Моя сдержанность казалась ему болезненным ребячеством.

Луна росла. Я наблюдал за ее ростом со смешанным чувством тревоги и нетерпения. О чем я узнаю при встрече с Тибором?

Когда луна достигла, по моему разумению, своей наибольшей полноты, я объявил Бараку, что на два дня исчезну. Видно, он почуял мои намерения, поскольку никаких разъяснений не попросил.

Путь я проделал очень быстро, уподобляясь дядюшке-великану с его широкой поступью, но на этот раз почти не устал. Вечером я заснул возле обломка дуба, разбитого молнией, а рано поутру пробрался до горушки, где у нас с Тибором была назначена встреча.

Мое сердце бешено забилось, когда я завидел три фигуры.

Меня поджидали Тибор, Мама и Нура.

4

Мама крепко обняла меня и долго не размыкала рук. Мы стали единым целым. Как когда-то. Как до моего рождения. Как в детстве. Она обхватила меня и плакала надо мной, тайком, тихонько, и я, заразившись ее слезами, чувствовал, что и мои глаза на мокром месте. Ее тепло, шелковистая кожа, мягкое нежное тело и сладкий розовый аромат, все это излучение пьянило меня, растворяя сегодняшний день и уводя в то далекое время, чистое, ласковое, сияющее и не подверженное порче, в котором трепетала наша любовь. Как мог я оставить ее?

Я тоже прижимался к ней, гладя и узнавая ее спину. Закрыв глаза и не проронив ни слова, я хотел только руками, пальцами сказать ей, что дорожу ею больше прежнего, ведь теперь я знаю о ее юности, о ее любви к Бараку, о ее разбитом счастье, о ее трауре и о том, как она отважно и без жалоб выстраивала другую жизнь – с моим отцом. В ее отяжелевшем теле я теперь ощущал груз печалей, утрат, компромиссов и трудных решений, и все это отзывалось во мне бесконечной нежностью.

Она отстранилась от меня. Мы посмотрели друг другу в глаза. Она была уязвимой и женственной. Я впервые видел ее глазами не ребенка, но мужчины.

– Ты похудел, – сказала она, коснувшись моей щеки.

Подошла Нура:

– Здравствуй, Ноам.

Я вздрогнул. На Нуру – напряженную, натянутую, как тетива лука, – я смотрел с волнением. Она, как обычно, обходилась без улыбки; ее безупречное лицо светилось само.

Тибор смущенно поглядел на меня:

– Прости мне мою предприимчивость, Ноам. Мне не хотелось злоупотреблять твоим доверием, но острота ситуации вынудила.

Все трое серьезно посмотрели мне в глаза, и я понял, что переживания встречи после долгой разлуки пора заканчивать.

– Ты нам нужен! – воскликнула Мама.

– Только ты спасешь нас, – добавила Нура.

Эти слова больше удивили меня, чем встревожили. Я ощутил некую связь Мамы и Нуры, и это меня обескураживало: они не только не были соперницами, но говорили в один голос; если особой симпатии между ними я не увидел, то не заметил и вражды; солидарность перед лицом опасности отодвинула раздоры на задний план.

– Что случилось?

Мама обернулась к Нуре:

– Расскажи ему.

Нура кивком поблагодарила ее.

– У нас объявился некто Робюр со сворой толстых и вонючих скотов. Не Охотники, но не лучше их: захребетники, живут припеваючи за чужой счет. Они давно бы уже оставили нас в покое, но почуяли легкую добычу: деревня богата, а вождь…

Она замялась.

– Калека! – закончила за нее Мама.

Ресницы Нуры дрогнули подтверждением, и она продолжила:

– Когда Панноам велел ему с его бандой проваливать, Робюр только усмехнулся.

– Хуже, – уточнила Мама. – Робюр объявил, что он сам будет вождем.

– По какому праву? – возмутился я.

– По праву сильного, – ответил Тибор.

Он сцепил свои узловатые пальцы.

– Робюр встал руки в боки перед Панноамом под Липой справедливости и при всех бросил ему вызов: «Если ты хочешь защитить своих односельчан, докажи, что ты на это способен». Они будут драться.

Во времена моего детства вторженцы и дармоеды оспаривали власть отца и требовали уступить им управление деревней; Панноам мерился с наглецами силой и всех их поубивал. Дело решалось кровопролитием.

– Вы боитесь этого Робюра?

Мама бросилась ко мне:

– В прежние времена твой отец прибил бы его одним махом. Теперь он одноногий калека, он постарел, ослабел, размяк. Боюсь, ему уже не удастся одолеть негодяя.

– Он на это не способен! – холодно подтвердила Нура.

Мама возмущенно стрельнула в нее глазами: она по-прежнему не выносила, когда Панноама критиковали; но теперь одергивать нахалку не стала, ситуация была слишком серьезной.

– Бой закончится плохо, – прошептала она.

– Панноам это понимает?

Повисло молчание. Никто не отваживался высказать свое мнение. Мама вопросительно взглянула на Нуру, та – на Тибора. Они согласно вздохнули.

Мама прервала эту зыбкую тишину:

– Если он не знает, знаем мы. И Робюр знает тоже! Он одержит верх, он убьет твоего отца.

– И будет вождем, – заключила Нура.

Я пытался увильнуть:

– А что говорят сельчане?

Нурино личико исказилось презрительной гримаской.

– Ими руководит только страх. Что их страшит больше – немощь Панноама или жестокость Робюра? Они напуганы. Не стоит рассчитывать на вмешательство этого тупого стада. И ради них Панноам может погибнуть!

Мама сердито кивнула.

Я мысленно возразил им: Панноам дрался бы не ради них, а ради себя. Из гордости, самолюбия и жажды власти. Я уже не верил, что в душе отца отыщется хоть капля человеколюбия.

Мама, Нура и Тибор не догадывались о моих раздумьях; все трое смотрели на меня умоляюще. А я никак не мог понять, чего они хотят. Какого решения от меня ждут?

Я обозначил свою позицию:

– Я ушел из деревни.

– Это твоя деревня! – возмутилась Мама.

– Я больше в ней не живу.

Кровь бросилась ей в лицо, она прожгла меня взглядом:

– За несколько месяцев ты забыл всю свою прошлую жизнь? И тебе больше нет дела до нас? До твоей семьи? Я больше не твоя мать? Ты больше не мой сын?

Я понурился.

– Чем я могу вам помочь? – пробормотал я.

Мама подошла ко мне вплотную, взяла меня за подбородок и твердо проговорила:

– Вернись в деревню, объяви Робюру, что Ноам, сын вождя, не позволит украсть у себя право наследования власти.

Нура пылко внесла свою лепту:

– Этот тупица и ушка игольного не изобретет, но мигом усечет, что с тобой драться для него куда опаснее. Это он быстро сообразит.

– Вернись, сын мой, и займи свое место, – потребовала Мама, положив мне руки на плечи.

Мне больше нечем было крыть: я стоял на юру, по которому гуляли все ветры. Что делать? Помочь Маме и Нуре? Вернуться в лес, к Бараку? Спасти деревню или спастись от нее? Я не знал, на что решиться. Кто я? Какой Ноам окажется сильнее?

Передо мной были три дорогих мне созданья, они смотрели на меня с тревогой, мольбой и надеждой. Я сдался:

– Ладно.

Их лица просветлели. Я уже с досадой себя упрекал: у меня не было выбора, я уступил.

– Когда назначен бой?

– Сегодня утром, – отозвался Тибор.

И они тут же повели меня в деревню.

Всю дорогу мне не давал покоя один вопрос. Как мне вести себя с Панноамом? Теперь, когда Барак открыл мне его сущность, я буду иметь дело с истинным отцом, а не с тем, которого простодушно воображал себе все эти годы. Я предчувствовал, что мне не удастся скрыть свое презрение.

В деревне мы направились не к новому дому, отстроенному к свадьбе и предназначенному для молодоженов, а к нашему прежнему, где я жил в детстве.

Когда я переступил порог, Панноам точил свой кремневый меч. Голый по пояс, он стоял, сгорбившись, вполоборота к двери и не слышал, как я вошел; я успел заметить, что он сильно сдал. Мускулы усохли, кожа на руках болталась, ребра и плечевые кости выпирали, локти заострились, живот отвис. Он и обрюзг, и отощал, его тело утратило упругость.

Заметив мое замешательство, Мама шепнула:

– Женитьба на молодой его не омолодила.

Ее жестокое замечание попало в точку. У Панноама уже не было победоносного широкоплечего мускулистого тела, которое утверждало его неоспоримое право оставаться вождем. Годы его согнули. На висках и на темени в грязных взлохмаченных космах пробивалась седина. По лицу пролегли морщины, его желтизна говорила о долгом сидении в четырех стенах, о нехватке физической нагрузки, ходьбы на свежем воздухе и об унынии.

Той ночью, когда он проворачивал свои темные делишки, я узнал его по голосу, который остался прежним, и не заметил отцовой изможденности, но теперь при свете дня его немощь бросилась мне в глаза. Мне стало его жаль. Когда-то мы жили бок о бок, и я боготворил его; потом я бежал из деревни и проклинал его; а теперь я его жалел. Меня поразил ущерб, нанесенный отцу старостью и увечьем, и мне захотелось его утешить.

Он поднял голову.

На лице его просияла искренняя радость.

– Ноам! – воскликнул он.

Он тут же распахнул мне объятия, я бросился к нему.

– Сын мой, – повторял он, прижимая меня к себе.

Как же наплыв чувств выбивает нас из колеи… Они живут своей жизнью, отдельной от нашей, будто наделенные существованием, свободным от всяких границ. Я провалился в прошлое, мне было то семь лет, то двенадцать, то двадцать, я уже не был жестким и разочарованным Ноамом, узнавшим о бесчестности отца, – я был вечным ребенком, верным сыном, преданным, любящим и чистым.

Он растроганно посмотрел на меня и прошептал:

– Я тебя прощаю.

В один миг моя нежность улетучилась.

Он меня прощает!

Глаза его увлажнились и великодушно блестели. Он меня прощал… Прощал мне побег из деревни? Мою одинокую жизнь в лесу? Чем же оскорбил я великого и славного Панноама? Или он полагал, что я, коль скоро вернулся, раскаиваюсь в содеянном и признаю, что жить можно лишь подле него.

Он меня прощал… Прощал мне, что я бежал от его эгоизма, властолюбия, предательства?

Он меня прощал… При этих словах я понял, что он, способный и на дурное, и на хорошее, всегда считает себя правым. Все, что бы он ни сделал, было правильным и справедливым; независимо от содеянного, он полагал себя хорошим. Его сила опиралась на высокую самооценку.

Он меня прощал… Приходило ли ему в голову, что у меня было гораздо больше поводов прощать или не прощать? Едва ли.

Лицо его источало великодушие. Что могло быть невыносимей этого великодушия? Можно было подумать, что он любил меня, тогда как на самом деле он любил меня любить. Точнее: он любил себя, любящего меня.

Я оглянулся. Мама, Нура и Тибор, довольные тем, как встретил меня отец, подавали мне знаки, чтобы я, не теряя времени, прояснил ситуацию. Я решился произнести заготовленную фразу:

– Отец, я пришел занять свое место.

И добавил, склонив голову:

– Если ты не против.

Панноам взъерошил мне волосы:

– Добро пожаловать, сын мой!

Я сразу взял быка за рога:

– Кто такой этот Робюр?

Отец так и вскинулся. Он энергично стукнул себя в грудь, схватил свой меч и предложил пощупать его остро заточенное лезвие.

– Человек, которого я сегодня убью.

Он горделиво заходил по дому, бодро и самоуверенно, будто позабыв о протезе; его шаги и жесты становились все шире. Он петушился. Он объяснил мне – а заодно и прочей публике, – что этот ублюдок сам нарвался и ему уготована участь, постигшая подобных ему недоносков: ему несдобровать. Отец с упоением вспоминал свои былые бесчисленные триумфы, не сомневаясь, что продолжит их череду.

– Всегда победоносен, Ноам, и ни разу не побежден!

Мог ли я намекнуть ему, что в его положении он из узкого круга непобедимых мигом перекочует в стан покойников? Панноам велеречиво и многословно упивался своей легендой, былыми подвигами и грядущими победами; он вдохновенно играл роль героя, бравадой восполняя недостаток физических сил. Все казалось вымученным. Он и сам чувствовал это, но не мог остановиться.

Меня снова охватила жалость; нежность из нее улетучилась, остался только упрек: горько было слышать, как бахвалится старый вождь, прежде сильный и почитаемый.

Я прервал его:

– К чему так горячиться, отец! Не будем волновать нашего победителя, прежде чем он одержит победу. Потом вместе отпразднуем твой успех.

Он растерянно замолк на полуслове и недоверчиво на меня взглянул, заподозрив неладное.

Но проблеск понимания угас, и он, выпятив грудь, заходил по комнате в поисках подходящего оружия.

Мы вышли. Мама, Нура и Тибор обступили меня.

– Ты должен был вызваться переговорить с Робюром!

– Вместо него? – спросил я.

– Да! И дать ему понять, что ты готов с Робюром сразиться!

– Вместо него? Не обольщайтесь, что его легко убедить! Ведь он считает, что он в прекрасной форме. Мы видели, что он скорее сдохнет, чем отступит. Тем более перед нами. Он больше не живет в этом мире – он живет в прошлом, когда молодой и сильный Панноам был непобедим.

Я стиснул руку Тибора:

– Он должен сам объявить, что я заступаю на его место. Только он и никто другой. И ты мне в этом поможешь.

– Я?

– Найдется у тебя ломкая крушина?

Глаза Тибора удивленно заблестели.

– Я считал тебя своим лучшим учеником, но ученик превзошел учителя.

Он рассмеялся, и я вслед за ним.

Мама и Нура не понимали, чему мы радуемся.

– Можно узнать, что происходит? – обиженно спросила Нура, и ноздри ее затрепетали.

Тибор повернулся к ней и в кои-то веки ее отчитал:

– Я тебе не раз показывал этот кустик, дочка. А ты, как обычно, слушала меня вполуха. Его мелкие ягодки, столь любимые косулями, подхлестывают драчливость, а отвар сушеной коры хорош при запорах.

– И что из этого? – взъерепенилась она, не желая уступать.

– Наш друг Ноам хочет выпить со своим отцом.

– Вот именно! – подтвердил я.

– Чашу крепкого ароматного вина – ведь порошок ломкой крушины, который мы в нее подсыплем, пахнет не слишком приятно. А чтобы усилить действие, добавлю и льняного семени.

Я пояснил Маме и Нуре:

– Когда в брюхе у Панноама забурлит, ему придется отступить. И он примет решение.

Мама стремительно обняла меня и шепнула на ухо:

– Лишь бы оно было верным!

Панноам не заподозрил подвоха. Он чокнулся со мной, продолжая бахвалиться. Он заканчивал приготовления к бою, когда я заметил, что его уже донимают спазмы живота, а на впалых щеках проскальзывает болезненная гримаса. Однако его воля пыталась обуздать взбунтовавшиеся кишки, и он захорохорился еще пуще. Вдруг он побледнел и стремительно вышел.

Вернулся он смертельно бледный, но продолжал делать вид, что все в полном порядке, пока новый мощный спазм не обратил его в бегство.

На сей раз вернулся он не скоро. Он был в лихорадочном возбуждении, дрожал и истекал по́том.

– Ноам, я не смогу драться.

– Отложи бой, отец.

Он гневно взглянул на меня:

– Если я попрошу отсрочки, я подтвержу правоту Робюра. Подарю ему победу без борьбы. И он захватит деревню.

Отец отер пот.

– Я знаю, как поступить.

Он снял с шеи внушительное ожерелье из перламутровых ракушек, символ власти, и протянул его мне:

– Я назначаю тебя вождем. Всю свою жизнь я готовил тебя к этому, и твое время пришло. Ты будешь драться с Робюром. И втопчешь его в грязь.

– Отец, даже не знаю…

– Я сказал! А мое время кончилось.

Он положил руку мне на плечо, все еще покачиваясь и другой рукой опираясь о стену.

– Вручаю тебе власть. Я горжусь тобой, сын мой, и я тебя люблю.

* * *

Мама, Нура и Тибор сразу поняли, что случилось, когда я вышел преображенный, с регалиями власти на шее и отцовым оружием в руке. Мама безмолвно, чтобы Панноам не заподозрил о нашем сговоре, обняла меня, Тибор меня поздравил, Нура мне улыбнулась.

Послышался нестройный шум.

Стук, хлопки и голоса нарастали, бежали от дома к дому. Кто-то бил палкой по земле, кто-то бормотал заклинания, женщины улюлюкали, мужчины щелкали языком. В этом гвалте слышались призывы к убийству и жажда крови.

Тибор рванулся к источнику сумятицы:

– Скорей! Робюр уже топчется на месте. Ему не терпится начать драку. Сельчане столпились вокруг негодяя, он призывает их на свою сторону, осыпает бранью Панноама и насмехается над его промедлением.

Я бросился за ним, и мы мигом очутились у Липы справедливости.

Возгласы и грохот смолкли.

По толпе пробежал изумленный ропот. Сельчане не видели меня долгие месяцы, но больше их поразило, что я явился к ним с отцовым мечом и знаменитым ожерельем.

Я встал в стойку напротив Робюра. Было ясно, что это он. Коренастый, поперек себя шире, весь увешанный амулетами, среди которых побрякивало украшение из звериных клыков, а на башке у него красовалась волчья голова – ходячее воплощение воинственности. Даже грязная клочковатая борода и взъерошенные патлы призывали: «Трепещите!»

Он показался мне смехотворным; не скажу, что ему недоставало свидетельств силы, – бычья шея со вздувшимися венами, мускулистые руки, увесистые кулаки и короткие крепкие ноги, залог устойчивости и быстроты, были внушительны, – однако две тяжелые складки на узком лбу, налитые кровью глаза, раздутые ноздри и опасливая повадка говорили о тупости этого животного, о глупом упрямстве того, кто агрессивность мнит отвагой, а притязания – широтой ума.

Пялясь на мое ожерелье и меч, он рявкнул:

– Ты кто?

– Ноам, сын Панноама.

Он буркнул:

– У Панноама нет сыновей.

– Ты плохо осведомлен.

Я призвал в свидетели сельчан:

– Я Ноам, сын Панноама – да или нет?

Они проревели: «Да-а-а», и ответ Робюру не понравился; он почуял, что ветер переменился.

Робюр слегка обалдел и воинственно топнул:

– А где Панноам?

– У себя дома.

– Он боится драться!

– С кем?

Робюр задохнулся от возмущения:

– Со мной!

– С чего бы?

– Я бросил ему вызов. Победит – останется вождем. Нет – вождем стану я.

Наш разговор страшно бесил Робюра и сбивал с него спесь. Он настроился на легкую победу, но что-то пошло не так. Я продолжал твердым голосом, зная, что мое спокойствие рано или поздно выбьет его из колеи:

– Думаю, ты ошибаешься, Робюр. Ты хотел биться с вождем? Вождь этой деревни – я.

– С каких пор? – взревел он.

Запал мерзавца говорил то ли о его тупости, то ли о страхе поражения.

– С рождения и с позапрошлого мгновения. Отец нынче вернул мне долг.

Я указал на ожерелье – Робюр с начала нашей перебранки косо на него поглядывал. Чтобы укрепить свою позицию, я надменно спросил:

– А ты кто такой?

– Робюр!

– Вот и шел бы ты своей дорогой, Робюр.

Сельчане одобрительно зашумели. В их глазах я воплощал законного вождя – или, следуя рассуждению Нуры, они полагали, что покровительство высших сил на моей стороне.

Робюр колебался. Ему и хотелось бы убраться подобру-поздорову, но он боялся публичного унижения. Он оглянулся на своих приспешников – те раздраженно рыкнули на него и сердито замахали руками, призывая убить меня. Сами они драться не решались, и их захлестывала горькая обида и ненависть, обостренная жаждой крови. Их злили проволочки и замешательство Робюра.

Робюр содрогнулся: его загнали в угол. Опасность со всех сторон. Либо со мной иметь дело, либо со своими людьми.

Тибор тронул меня за плечо и шепнул:

– Готовься к бою, Ноам.

– Робюр увиливает…

– Увильнуть ему не удастся. Кто поставил его главарем? Эти скоты. Он их пленник.

Да, Робюр больше не решался приблизиться к своим громилам: они окрысились – освистывали его, осыпали угрозами и были готовы порвать в клочья. Он повернулся ко мне и смерил меня взглядом:

– Готов драться, ублюдок, отродье хромоногого?

Его банда одобрительно загудела.

– Готов! – сказал я, сжимая рукоять меча.

Робюр занес над головой топор:

– Отпрыск слабака, кусок дерьма, я нашинкую тебя, и ты сожрешь свои яйца. Если они у тебя есть… Может, твой папаша потерял их вместе с ногой и не догадался отдать их тебе! Слюнтяй, тряпка, я воткну мой топор тебе в пасть, ты обсосешь его и сдохнешь!

Его ругань ничуть меня не смутила – скорее развеселила. Робюр был из тех вояк, что подхлестывают себя бранью, а значит, ему не хватало настоящей уверенности и отваги.

Я занес меч. К своему удивлению, я обрадовался такому повороту событий. Отлично! Наконец-то я дам выход гневу, который копился во мне с утра, да и все эти месяцы. Этот тупоголовый коротышка даст мне разрядку.

Я крикнул, стараясь сдержать свое нетерпение:

– Хватит, Робюр: уйди или умри! Давай!

Он с ревом бросился на меня, размахивая топором и бешено вращая глазами.

От первого удара я увернулся. Он крутанулся и кинулся снова. Я легко уклонился. Он упорно наскакивал, вообразив меня трусом, а себя – хозяином положения. Я позволил ему вволю попрыгать; я не нанес ни одного ответного удара, чтоб он навоевался и выдохся.

Восьмую атаку я принял, выбил его топор – тот отлетел на несколько шагов – и тут же воткнул меч ему в живот.

Он изумленно на меня уставился, выпучив глаза и разинув рот, и упал на колени. Ревя от боли, он попытался выдернуть меч. Я безжалостно всадил его еще глубже и провернул, чтобы добить мерзавца. Он истошно взвыл.

Робюр рухнул на землю. Под ним образовалась кровавая лужа. Он булькнул, задрожал и захрипел, потом обмяк и застыл навсегда.

Я крикнул его громилам:

– Уберите эту кучу дерьма отсюда и убирайтесь вон! Или настанет ваш черед.

Сельчане заголосили, в их яростных воплях смешались приветствия и улюлюканье. Можно было подумать, что это они одержали победу…

Мама и Нура стояли поодаль и восхищенно на меня смотрели.

Для всех я стал вождем.

* * *

Ночь после пиршества я провел в своем прежнем доме, где жил когда-то с Миной.

Мне не спалось. Столь быстрое развитие событий потрясло меня. После моей многомесячной отлучки судьба торопливо наверстывала упущенное время.

Чтобы отпраздновать мой приход к власти, сельчане на скорую руку учинили праздник. Одни притащили мяса, другие насадили его на вертел, третьи разложили костры, кто-то принес яблок, а кто-то – кувшины с вином. Тибор сел по правую руку от меня, Мама – по левую. Она так и сияла: она снова была главной, единственной женщиной вождя. Ее положение матери вождя было неоспоримо и незыблемо, тем более что жена моя умерла. Меня радовало, что ей нравится блистать рядом со мной, что она излучает гордость и величие.

Панноам, занятый опорожнением кишечника, не появился. Нура, соблюдая приличия, тоже не пришла. Но я запомнил ее устремленный на меня взгляд, когда я склонился над поверженным Робюром и омыл руки в его крови. В ее глазах я заметил даже не восхищение: она была покорена, ее лицо и шея обагрились румянцем. Обычная ее сдержанность изменила ей. Может, она впервые увидела во мне сильного мужчину, а не сына Панноама, подчиненного ему? Я взглянул на себя ее глазами и ощутил себя прекрасным. На миг.

Совершенное убийство не внушало мне отвращения. Оно показалось мне блестящим выходом. Прежде я лишал жизни пернатую и мохнатую дичь, теперь же убил человека. В отличие от животных Робюр на меня напал сам; он желал мне зла. Все хорошо взвесив, я решил, что от гибели этого негодяя толку больше, чем от смерти животного: я уничтожил опасность и положил конец глупости, зависти и ненависти, которые в нем увидел.

Я растянулся на циновке, на которой мы с Миной усердно делали детей. В моих воспоминаниях не было горечи, но было томление. Спустя месяцы, я вспоминал лишь мягкость Мины, ее неловкую самоотверженность и желание делать добро – я начисто забыл, как скучал с ней и как она меня раздражала. Мина становилась милым эпизодом моей жизни, источником приятной меланхолии.

К тому же меня тронуло, что отец сохранил мой дом неприкосновенным и незаселенным. Обычно ни одно жилище подолгу не пустовало – отец передавал его другой семье. Для меня Панноам сделал исключение. Надеялся ли он, что я вернусь?

Мой взгляд на отца снова менялся. Панноам передал мне власть, и это заглушило мои сомнения. Отрекшись вчера от власти, он проявил осознанность и ответственность. Он выказал здравомыслие, сохранив верность долгу и радея о благе деревни и старшего сына. После стольких битв и забот его путь вождя и отца завершен, и пришло время отдохнуть.

Под утро я устыдился своей черно-белой оценки личности отца. Как примитивно! То я восхищаюсь им, то его презираю. Неужели я не в силах судить о нем обоснованно и взвешенно? Принять его сложность? Панноам обладал самыми чудовищными недостатками и самыми высшими достоинствами. Да, его добродетели дополнялись пороками, соразмерными, то есть огромными – но бывают ли совершенства без несовершенств? Безусловно, нужно очень любить власть, чтобы сносить ее бремя… Можно ли посвятить себя благу других вопреки их воле, наперекор их желанию, позабыв о себе? Поддерживая в сельчанах страх, Панноам добивался мира и сплоченности деревни. Когда он изымал свою долю из награбленного Охотниками, он лишь давал им понять, что остается вождем. Бесспорно, он обирал своих подданных, но разве и они не готовы были предать его, едва почуяв слабину? Я это увидел, когда Робюр сыпал угрозами. Им мертвый Панноам милее, чем слабый. Разве не ясно, что он оставлял себе часть добычи, чтобы обзавестись припасами, защитить свою старость, снести удары судьбы? Властвуя, испытываешь беспокойство; забота о безопасности не освобождает от чувства опасности.

Конечно, поведение Панноама прикрывало его же ошибки. Но разве его лицемерие не служило общему благу? Если он вершил лишь видимость правосудия, если он предъявлял лишь подобие честности, то эти иллюзии и были сутью. Несмотря на свою фальшь, он предлагал народу образец для подражания, олицетворял необходимые достоинства. И разве так уж важно, что во тьме ночной он превращался в другого, – ведь никто о том не догадывался! Даже сокрытие своих тайн становилось у него чертой хорошего правителя.

Как мне не хватало гибкости! Вечно я красил его одной краской – либо белой, либо черной; теперь-то я буду его принимать во всем многообразии оттенков.

Направляясь к его дому, я хотел привлечь отца к началу моего правления, посоветоваться насчет кое-каких решений, а заодно и смягчить для него уход от дел.

Когда я вошел, он встретил меня громким смехом:

– А-а, Ноам, мне уже гораздо лучше.

– Вот и хорошо, отец.

Он протянул мне чашу с вином:

– Нура рассказала мне про твой бой с Робюром. Твоя рука не дрогнула. Я горжусь тобой.

– Я должен был это сделать.

– И ты это сделал. Поздравляю.

Панноам ткнул пальцем в ожерелье:

– Можешь вернуть его мне.

Я остолбенел.

Он уверенно шагнул ко мне и, не допуская ни малейшего моего сопротивления, снял с меня ожерелье и повесил себе на грудь.

Увидев мое перекошенное лицо, он криво усмехнулся:

– Что? Ты принял это всерьез?

– Но…

– Ноам! Спасибо, ты великолепно сыграл свою роль. Но теперь я одолел мимолетное недомогание, и все в порядке.

– Ты…

Он оставил игривый тон, замер и резко бросил мне:

– Засорение кишок не лишает меня власти. И не вручает власть тебе. Не смеши меня.

Я напряженно выпрямился:

– Отец, ты снова взялся за старое.

– Вчера я поступил так, как должен был поступить вождь вчера. Сегодня я делаю то, что вождь должен сделать сегодня. Ноам, я не мог драться, но нужно было защитить деревню: отправляя тебя уничтожить мерзавца, я действовал как глава деревни. Сегодня я здоров и возвращаю себе свою власть.

– Ты полагаешь, я не способен быть вождем?

– Для этого я тебя и растил. Но я еще в силах, мой мальчик, а ты подождешь моей смерти.

Он насмехался над моим удивлением и взял отеческий тон; его веселость и мнимая участливость больно меня ранили. Он мягко увещевал:

– Да, Ноам, надо подождать. Ведь я тоже ждал смерти моего отца Каддура.

– С ним было все иначе.

– Это почему же?

– Каддур умер внезапно во цвете лет. Боги и Духи забрали его полным сил. А ты…

– Что я?

– Кишки больше не тревожат тебя, отец. Но сможешь ли ты драться на одной ноге? Разве ты в хорошей форме? Одолеешь ли ты Робюра? И ты подвержен перепадам настроения, которые сказываются на твоих близких. Ты нездоров, отец. И ты почувствуешь себя лучше, когда уйдешь от власти.

Панноам молчал. Он мусолил одни и те же мысли, но никак не находил нужную. Я полагал, что за нехваткой доводов в голове у него прояснится.

Он резко выпрямился и впился в меня взором:

– Никогда!

Он кипятился, его била дрожь. Едва он это понял, его затрясло еще сильнее.

Чтобы положить конец этой унизительной сцене, я шагнул к отцу и занес руку, чтобы сорвать с него ожерелье. Он вцепился в него и злобно прошипел:

– Неужели ты и правда решил, что я отдал тебе власть, несчастный дурень?

Я помолчал и ответил так же враждебно:

– Зря я тебе поверил – мне следовало помнить, что ты постоянно воруешь чужое.

– О чем ты?

– Да это твой конек… У Барака забрал Елену. У меня забрал Нуру. А теперь забрал у меня власть.

При имени Барака мой отец вздрогнул и выпучил глаза. Он не понимал, как я мог об этом узнать. Я воспользовался его растерянностью и нанес решающий удар:

– Не говоря уж о твоих сокровищах… Да, сокровищах! Или трофеях? Я о том, что ты награбил у сельчан руками Охотников. Да не делай удивленное лицо! Эти мешки, которые ты годами прячешь на Медвежьей скале. Интересно, захаживал ли туда хоть один медведь? Ты уже так давно врешь всем и обо всем.

Панноам пошатнулся и ухватился за стену. Он был в смятении и боялся на меня взглянуть.

Он сжал челюсти. Его лицо исказилось яростью. Он рванулся вперед, схватил два меча и один из них протянул мне:

– Давай драться.

– Что?

– Ты хочешь власть? Возьми ее. Давай драться.

Я отшатнулся:

– Никогда.

– Почему?

– Драться с отцом?

– Давай драться!

Он наставил на меня меч. Я не шевельнулся. Он замахнулся, чтобы втянуть меня в драку. Я как будто окаменел. Он в ярости прыгнул вперед и лезвием оцарапал мне плечо.

Свободной рукой я прижал ранку, чтобы остановить кровь.

– Давай драться! – взревел он.

Я смерил его взглядом. Чеканя каждый слог, я произнес:

– Я не стану драться с тобой.

– Почему? Почему? – вопил он, потрясая оружием.

– Потому что я выиграю!

Я бросил меч к его ногам и быстро вышел.

Он кинулся на пол, рыча от гнева: ненависть, досада и отчаяние охватили его.

Я карабкался по косогорам, и меня пьянила свобода. Я не бежал из деревни, а возвращался к лесной жизни, которую я для себя выбрал. Каждый шаг прибавлял мне сил, все мое тело звенело, в жилах закипала кровь, и я едва сдерживался, чтобы не пуститься бегом.

Кончено! Хватит с меня интриг, соперничества и предательств! Я распрощался с деревенской жизнью, с этой сетью ловушек, которая ранит и душит, я расстался с отцом, который растил меня лишь для своих нужд. Панноам врал, утверждая, что он готовил меня к власти. Если практика власти требовала обмана и грабежей, он должен был предупредить меня и обучить этим уловкам. Но ему было сподручней держать меня в неведении и наслаждаться моим восхищением. Красоваться передо мной, рядиться в обличье честности, щеголять героическими замашками было для него важней. Характер отца был изъеден гордыней.

Я оставил его, поверженного и униженного, – он верещал, как заяц. Панноам понял, что я расстался с младенческой невинностью и знаю о его коварстве, – и он меня проклинал. Какая прекрасная новость! Пусть он меня ненавидит, да, пусть ненавидит всей душой! Его ненависть освобождает меня.

Я долго шел и мало-помалу успокоился. В последние недели, даже при солнце, каждый новый день был все более колючим и зябким. Надвигалась зима.

Когда спустилась ночь, я добрался до хижины Барака.

Он встретил меня радостно, но спокойно, не догадываясь о моих злоключениях[14].

– Давай поужинаем под открытым небом, мой мальчик, ведь скоро это удовольствие будет для нас недоступно.

Мы устроились на плоской скале; над нами тускло светила луна. Звезды источали рассеянный свет – они будто занавесились влажной вуалью.

– У меня правое колено ноет, – пробормотал дядя, – скоро выпадет снег.

Пока он разводил огонь, я поведал ему о своих приключениях. Он слушал меня раскрыв рот, но не проронил ни слова.

Когда я дошел до финальной сцены, в которой я доконал отца упоминаниями его ночных вылазок и истории Барака и Елены, глаза моего дяди заблестели, и я прочел в них радость отмщения.

Я замолчал, и Барак воскликнул:

– Ты не попрощался ни с матерью, ни с Нурой?!

– Нет.

– Вот и прекрасно! Когда прощаются, либо не уходят, либо уходят плохо.

Я вдруг разозлился на них обеих.

– Во всяком случае, они получили то, что хотели!

– О чем ты?

– Они хотели не моего возвращения, а рассчитывали спасти Панноама и деревню.

Уязвленный, я добавил:

– И поддержать свое положение женщин вождя. Они меня использовали. Как и Панноам.

Я понимал, что преувеличиваю их расчетливость, но все же разве я их оболгал? Очевидно, Нура дорожила своими привилегиями, а Мама, хоть и обожала меня, явно упивалась ролью матери вождя. Обе они ощущали вкус власти. Как бы они отнеслись к Панноаму, лишенному привилегий? Что же они в нем ценили?

И тут моя роль в этой истории померкла в моих глазах. Я-то думал, что действую по своей воле, а я просто выполнял то, что Мама, Нура, Панноам и даже Тибор от меня ожидали. Я был их орудием! Вот остолоп!

Барак склонился ко мне:

– Выходит, я тебя чуть не потерял?

Он понимал, что я мог и не вернуться, и упрекал себя, что так беспечно ожидал моего возвращения. Я пристально на него смотрел: эта пышущая здоровьем гора мускулов с буйной гривой волос и всклокоченной бородой скрывала чуткое сердце. Досада в глазах, виноватая улыбка и озабоченная складка на переносице так явно говорили о дядиной искренности, столь отличной от отцовского криводушия, что мне захотелось обнять его.

Барак понял мои чувства. Он порывисто схватил меня и крепко стиснул. Прижатый к его мощному торсу, я еле дышал, но не пытался высвободиться; меня накрыла могучая волна его нежности. Почему он не мой отец?

– Дядя, я хотел сказать еще одну вещь.

– Да, мой мальчик?

– Ведь мы заслужили женщину?

И мы рассмеялись.

* * *

Настали холода.

Поутру медленно подползли белесые тучи, тяжело груженные снегом. Они лениво оккупировали все небо, скрыли его полностью, и свет померк. Первые хлопья кружили нерешительно, как неопытные разведчики, прощупывающие местность; они исчезали, едва коснувшись земли. За ними подтягивались целые батальоны, все более мощные, заволакивая небо белесой пеленой.

Снег шел несколько суток. Спасаясь от холода, мы нацепили меховую одежду – куртки, штаны, варежки – и постоянно поддерживали в хижине огонь. Питались мы скудными припасами, хранившимися под слоем гальки.

Всякое ненастье еще больше сплачивало нас с дядей. Проникнутые глубоким благоговением перед высшими силами, мы наслаждались зрелищем, дарованным нам Природой, Богами и Духами. Барак никогда не тревожился – он восхищался. Будь он захвачен сильнейшим ураганом, он лишь упивался бы им.

Он не раз говорил, что со времен его детства Озерные земли все больше разогревались – и зимой, и летом. Преобладала теплая погода.

– В прежние времена Озеро оставалось подо льдом по пять месяцев, а в наши дни лед стоит месяц или два, не больше. Как мы с Панноамом веселились мальчишками, скользя по гладкому, плотному и надежному зеркалу! Случалось, мы уносились далеко. Как-то зимой мы пробовали даже пересечь Озеро; по счастью, через неделю голод заставил нас вернуться домой.

Я не знал, что из рассказов Барака было преувеличением, а что – правдой, так он любил вспоминать славное время, когда они с братом бок о бок носились по округе, исследуя мир.

– Наши деды знавали погоду посуровей нынешней. Не знаю уж, за какие заслуги, но Боги и Духи стали с нами помягче. Теперь нам незачем круглый год жить в пещерах, как нашим предкам.

Как-то утром я открыл глаза и увидел мир преображенным. Время остановилось, воздух уплотнился, и в нем было разлито умиротворение.

Я вышел из хижины и увидел, что снег перестал.

Лес был наполнен ослепительным светом; он изливался с голубого неба и восходил от девственно-белой земли, отражавшей лазурь.

О том, что мир изменился, свидетельствовала и тишина. Поглощая все сущее, она раздвигала пространство до головокружительных масштабов. Я слышал лишь себя, свое дыхание, биение сердца. Я немного прошелся, и мне показалось, что глухое поскрипывание моих шагов взбудоражило весь лес. Я опасливо остановился и прислушался. Легкий хруст ветки, дальний шелест крыльев, шуршание беличьих лапок по стволу дерева – малейший звук разрушал великое безмолвие. Летом звуки сливаются в единый тихий хор, зимой они взрывают тишину.

Подошел Барак. Он был взволнован.

– Вот что Боги и Духи состряпали нам за три дня. Прекрасная работа.

Укутанные снегом деревья стояли не шелохнувшись. Снег решил показать в лучшем свете бледные рябые березы, а от дубов и тополей оставил лишь неказистые темные стволы.

– Переберемся в другое жилище, Ноам, здесь мы замерзнем.

– А если законопатить мхом щели?

– Этого мало. К тому же здесь будут слишком заметны следы. Утоптанный снег укажет дорогу к хижине.

– Барак, но от кого мы прячемся?

Он не ответил.

– И куда мы пойдем?

– В мою пещеру. Она неподалеку от Пещеры Охотниц.

– Ты хочешь сказать…

– Да-да, мой мальчик, я про тех самых Охотниц, к которым мы вскоре наведаемся, – ты ведь недавно сказал, что мы заслужили женщину.

Мы забрали из хижины все необходимое и направились к новому пристанищу. Снег замедлял наше продвижение. Как легкая свежая целина тяжелела, стоило нашим ногам в нее погрузиться! Меня жгло с двух сторон: напряжение раскаляло икры и бедра, а мороз кусал руки, леденил плечи и опалял лицо. Я брел за моим дядей-великаном, и мне приходилось следить за дыханием, чтобы не сбиться с ритма.

– Ты не заблудился, Барак?

Он что-то буркнул. Если снег и затушевал привычные ориентиры, он проявил другие, и они не могли ускользнуть от острого дядиного глаза. А я был ослеплен бешеным сиянием и все время щурился.

Мы шли по заснеженной земле, там и сям на отрогах холмов залегли волнистые складки.

Барак привел меня к нагромождению камней, наполовину засыпанных снегом:

– Вот наше новое жилище.

– Неужели здесь не зимует ни один медведь?

– Я завалил вход.

Он откатил один камень, другой, третий, и вход в пещеру расчистился.

– Барак, только не проси меня проделывать этот трюк.

Сдвинуть с места любой из этих камней было выше моих сил. Барак ответил:

– Этими камушками буду заниматься я, мой мальчик. Чуден замысел Природы: ты создан, чтобы проникать, я – чтобы поднимать. Каждому своя защита.

И мы обосновались в пещере на долгие месяцы.

* * *

– Мой мальчик, нам надо почистить перышки, раз мы собираемся к Охотницам. Но это не так-то просто… в это время года.

Вода замерзла, и Барак очень волновался. Если вы думаете, что одиночество приохотило его к нечистоплотности, то вы заблуждаетесь. Барак нечасто подстригал свою буйную шевелюру и бороду, но гигиену соблюдал строго. Он надраивал себя золой, а потом принимал либо ванну, купаясь в речке, либо душ, стоя под водопадом. А вооружившись пористым камнем, он регулярно скреб свои бронированные пятки. После еды он начищал белоснежные зубы тростником, затем ополаскивал мятным отваром[15].

Вечерами, когда он отправлялся к Охотницам, я замечал у него проблески кокетства: он умащивал свое тело медом, немного выжидал, а потом совершал в речке омовение и возвращался с гладкой сияющей кожей. Перед уходом он укрощал свою гриву с помощью животного жира, натирал запястья, темя и щиколотки цветками пижмы, которую хранил в горшке; эти желтые цветочки распространяли камфорный запах, и кто-то звал это растение душечником, а кто-то козельником. Тибор во время наших прогулок говорил мне, что пижма отпугивает клещей и травяных вшей, и заключал из этого, что, коль скоро пижма отгоняет мелкую живность, она, вероятно, выталкивает и маленьких человечков, способствуя схваткам роженицы.

Зимой Барак обустроил нашу пещеру резервуарами для воды. Он ежедневно наваливал снега в выдолбленные стволы, снег таял, и эти стволы превращались в корыта с водой: одни предназначались для питья, другие – для кухонных нужд, третьи – для умывания. Даже зимой, при скудных возможностях омовения, Барак не изменял своему идеалу чистоты.

– Готов, мой мальчик?

Мы припасли подарки. Зимой дичь редко выбиралась из нор – многие звери впадали в спячку, – но если уж на это отваживалась, то оставляла на свежем снегу недвусмысленные отметины. Не столь проворные, оцепеневшие зверюшки, будь то заяц, землеройка или выдра, падали замертво, настигнутые камнем из нашей пращи. Лук и стрелы были не нужны. Тела животных недолго оставались на снегу теплыми, они быстро остывали и темнели; мы хранили их во льду за пределами нашей пещеры, и это было так хорошо налажено, что одна утренняя охота снабжала нас пищей на несколько дней.

В подарок Охотницам дядя подбил косулю. Когда он взвалил ее себе на плечи, я понял, что он старательно поддерживает свою репутацию щедрого великана.

Мы шли, стараясь держаться высоких мест. Природа играла всеми цветами радуги, всеми оттенками белого, серого, голубого и зеленого. Хоть я и укутался, мороз пробирал меня до костей, и я от холода стучал зубами, стараясь не привлечь дядиного внимания; но Барак не сбавлял темпа, и я наконец согрелся.

Подойдя к небольшому утесу, Барак трижды крикнул совой – то был условный знак. Камень дрогнул, и то, что поначалу я принял за кустарник возле рыжей скалы, оказалось хворостом, прикрывающим кожаный полог.

Появилась Охотница. Она увидела Барака, их глаза встретились. Она подняла полог и пригласила нас войти.

Просторную пещеру там и сям освещали плошки с фитилями. В нос мне ударили десятки запахов: и копченого кабана, и жареного муфлона, и плесени, и овощного супа, и гнилых фруктов, и навоза. При входе дремали гнедые лошади, коренастые и мускулистые; почуяв нас, они пугливо заржали. По пути Барак сказал мне, что Охотницы обладают даром приручать и объезжать диких лошадей.

– Ах, племянник, видел бы ты Охотницу, скачущую на лошади верхом, вцепившись в гриву…

Он объяснил мне, что Охотницы этой Пещеры живут без мужчин. Они позволяют им приближаться, только когда сами того желают, но никогда не делят с ними кров. Они не хотят быть самками ни на старый манер, ни на новый. Обыкновенно у Охотников женщина наравне с мужчинами загоняла дичь, выслеживала ее и убивала; ее заботы мало чем отличались от мужских до того момента, пока ей не приходило время рожать. Рожала она нечасто – от силы раз в пять лет, – но занималась ребенком долго, по нескольку лет кормила грудью. У Оседлых жителей все изменилось: женщина оставалась у очага, посвящала себя хозяйству и приносила по детенышу в год. Охотницы из Пещеры презирали такой уклад, когда роль женщины снизилась, женщина подчинилась мужчине и стала лишь супругой, матерью и домашней рабыней.

– Я не понимаю, дядя. Это женщины или Охотницы?

– Разница только у тебя в голове, мой мальчик! Я уже говорил, что Оседлые люди и Охотники принадлежат к одной человеческой породе. Можешь сам в этом убедиться.

К нам вышла внушительного вида Охотница. Ее руки были посолидней моих ног, ноги подобны древесным стволам, а увесистые груди, еле прикрытые разношерстной амуницией, призывно колыхались в такт ее шагам. В том же ритме мягко раскачивались и невероятного охвата бедра. Вправо… влево… казалось, она танцует. На лице безраздельно царили щеки, и маленькие карие глазки посверкивали, словно из амбразур, да еще высовывался крошечный вздернутый носик.

Завидев ее, дядя просиял:

– Малатантра, дивная моя красавица!

Улыбка матроны обнажила ряд мелких зубов. Барак сложил косулю к ее ногам. Охотница звучно рассмеялась.

– А это мой племянник, Ноам.

Она с интересом разглядывала меня от макушки до пят, как новый мясной деликатес, принесенный ей в дар. Верно, обзор увенчался благоприятным выводом: она хлопнула в ладоши и выкликнула несколько странных имен.

На зов вышли Охотницы, они были моложе и нетерпеливей.

Дядя объяснил мне программу вечеринки:

– Мы выпьем вина из одуванчиков, закусим стеблями сельдерея[16], потом ты выберешь себе красавицу в надежде, что и ты придешься ей по вкусу.

Мы углубились в недра Пещеры, которая состояла из нескольких помещений: за конюшней находилась мастерская, за ней – кухня, рядом – место для отходов, а в глубине, ближе к огню, располагались спальные гроты.

Потекла беседа – она была занятной благодаря Бараку, который старался всех развлечь, а затрудняло ее малое количество слов, понятных обеим сторонам. Я так и не понял, на каком языке говорили Охотницы, – их говор включал отголоски разных наречий, что-то вроде воспоминаний о путешествиях.

Мощная Малатантра возлежала рядом с Бараком, и я подозревал, что он пришел ради нее.

Мое внимание привлекла одна из Охотниц. Ее мрачное замкнутое лицо цвело живыми красками и здоровьем. Она была рослой, с нервными бедрами и четким очерком плеч; была в ней какая-то неукротимая сила, что-то и женственное, и дикое. Все мы томно лежали и сидели вокруг горящих углей, а ее крепкое тело ни на миг не покидала бодрость; она то и дело порывисто подымалась – то подлить вина, то предложить нам орехи, – и движения ее были быстрыми и точными. Мой взгляд все время невольно был к ней прикован. Она резко развернулась, меховая накидка вздернулась, мелькнул упругий живот, и над ним проступили ребра, абрис их полукружий. Мой член напрягся.

Барак заметил мою реакцию. Не спуская с меня глаз, он наклонился к своей матроне и что-то шепнул ей на ухо. Она пристально посмотрела на меня, потом на Охотницу и окликнула ее, сложив руки рупором.

Охотница села перед Малатантрой на корточки и, энергично жестикулируя, стала возражать. Я забеспокоился.

Увидев, что я побледнел, Барак сказал мне:

– Она немая, мой мальчик. Это тебя не смущает?

Так вот откуда в ней эта экспрессия! Рот ее молчал, за него говорило все тело. Я любовался ее пружинистой и взволнованной грацией, пока она вела переговоры с матроной; кровь бросилась мне в голову, да так, что я уже не в силах был соображать. Она согласится? Или нет? Лишь это меня и занимало.

Охотница выпрямилась и пристально на меня посмотрела. В ее глазах без труда читалось желание. Властным жестом она поманила меня. Забавно: хоть выбрал ее я, она разыграла сцену доминирования.

Она отступила в дальний конец пещеры, откинула полог и указала на свое ложе в глубине, устланное шкурами.

Я лег, она задернула портьеру и медленно вытянулась на мне. Она задавала свой темп, свой стиль. Ее глаза погрузились в мои глаза, она взяла своими губами мой рот. Я расплавился. Знал ли я такое прежде? Наши флюиды встретились, перемешались, обогатились.

Она соскользнула с меня, легла на спину и дала мне понять, что я могу ею располагать. Мои пальцы пробежали по ее жарким бедрам, помедлили на упругом животе, попробовали под накидкой добраться до груди. Она высвободилась и вскочила на ноги. Я испугался, что чем-то вызвал ее гнев, столь резким показалось мне ее движение. Но она сорвала свои одежки, явилась мне обнаженной, и я опешил. Ведь я привык к растяжкам на коже у Мины – на теле Охотницы не было ни одной; словно было это чистое и подтянутое тело создано сегодня утром.

Довольная моим восхищением, она снова улеглась ко мне, улыбнулась, закрыла глаза и полностью отдалась во власть моих пальцев. Какое блаженство вдыхать запах женщины, ласкать женские формы, вызывать дрожь этой золотистой кожи, подыматься к маленьким высоким грудям, соски которых твердели от моих прикосновений!

Я вздрогнул: она обхватила мой член. В ее глазах вспыхнула радость, что я вполне готов, и она призвала меня войти в нее.

Оставаясь на спине, она раздвинула бедра и слегка приподняла таз, чтобы помочь мне проникнуть. Не было ничего легче, не было ничего теплее, не было ничего упоительней, чем погружаться в ее влажные глубины.

По мере того как я двигался, она отдавалась моему ритму и наслаждалась своими ощущениями. Все в ней откликалось на мои движения. Ее бедра подхватывали ритм моих колебаний, но иногда, напротив, мягко навязывали свой. Мой твердый член, захваченный ее горячей тесной плотью, слушался ее приказов. Я занимался любовью не для себя, а для нее: ее реакции возбуждали меня не меньше – если не больше – моих собственных ощущений; я становился орудием грандиозного события, которое неуклонно надвигалось.

Она начала постанывать. Тишайший хрипловатый рык, исторгнутый ее горлом, приводил меня в исступление, но и указывал мне, что я должен делать, а чего не должен. Я служил ей со страстью и приобщился к явлению, до сих пор мне незнакомому – удовольствию доставлять удовольствие.

Вдруг она задрожала, я почувствовал в ней невероятное, бешеное освобождение. И тоже кончил.

Я вышел из нее, скатился в сторону и стиснул ее в объятиях. Трепет еще пробегал по нашим членам, и вскоре мы заснули.

* * *

Этой зимой я любил. Земля, укрытая саваном, казалась жесткой, как труп, я же чувствовал себя живее, чем во все прошлые годы. Мы с дядей регулярно наведывались в Пещеру к Охотницам, приносили им в дар крупную дичь и проводили вечера с нашими избранницами. Пока Барак и Малатантра забавлялись в своем закутке, то и дело испуская радостный рык, мы с моей немой Охотницей уединялись и расточали нашу пылкую молодость.

Каждую ночь мой член по нескольку раз восставал. Проснувшись, моя Охотница призывала меня продолжить, но ее таинственный запах – мощный, властный, неукротимый и неистощимый – влек меня к ней и без того. Не знаю, из чего состоял этот естественный аромат – я не мог бы назвать ни одного из его слагаемых или связать его с чем-то знакомым; неподвластное сознанию первобытное чутье упивалось моей дикаркой, устремляло кровь к моему орудию и повелевало войти в нее. И сейчас, когда я пишу эти строки, какая-то память воскрешает ее флюиды, согревает низ живота и разрушает фразу.

Мою Охотницу звали Титой. Вернее, подруги звали ее так, громко выкликая ее имя, поскольку слышала она плохо. Сильная, крепкая и выносливая, она снискала уважение Охотниц; вовсе не считая себя калекой, она была энергичней других и не отказывалась ни от какой работы: я видел, как она несет тушу косули, чтобы содрать с нее шкуру, как укрощает строптивых лошадей, таскает камни и мешки со снегом, укрепляет опоры и приволакивает сучья для очага. Днем она работала за троих, а по ночам у нее доставало сил с утроенным пылом заниматься любовью.

Да, она меня выбрала. Малатантра сказала мне, что до сих пор Тита отказывала почти всем посетителям.

– С тех пор как появился ты, она признает только тебя, – добавила матрона, скользнув по мне восхищенным взглядом.

Тита была полной противоположностью Мины: энергичная, чуждая жалобам и слезам, склонная скорее подчинять, чем подчиняться, чувственная до бешенства. Сравнивая их, я утешался иллюзией, что сохраняю своеобразную верность своей покойной супруге: я не изменял ей, даже мертвой, потому что моя любовница была ее антиподом.

Но Тита была противоположностью и Нуре. Моя любовница атлетического сложения не произносила ни слова; тоненькая дочь Тибора поистине виртуозно улавливала любого в сети своей болтовни, острого ума и беседы. О Нуре я решил больше не вспоминать; для меня она умерла или, по меньшей мере, принадлежала к мертвому миру, в который я не вернусь никогда.

В самом ли деле я забыл Нуру, стараясь заслонить ее образ совсем непохожей на нее женщиной? Зима было суровой и обосновалась надолго. Время от времени холод чуть отступал и звери высовывали мордочки наружу; но неумолимые холодные круговерти снова принимались за старое, устраивали свои безумные пляски, и снег превращался в колкие ледяные иглы.

Одна жестокая нескончаемая буря вынудила нас задержаться у Охотниц; сильный пронизывающий ветер мешал не то что выйти, но даже выглянуть из Пещеры.

Пещера источала похоть. Ее география являла мужские места: скалистые выступы, вертикальные образования пород, жесткие стены – и женские места: расселины, провалы, узкие каверны, влажные впадины. Эротичность пространства подчеркивалась наскальными рисунками бесчисленных вульв и фаллосов, начертанными самими Охотницами; были среди них и большие мастерицы подготовить и ошлифовать стенку, тщательно отделать гравюру, освоить технику эстампа и распределить цвета.

Несмотря на продлившиеся наслаждения, мы были не в восторге от такого вынужденного гощенья: и лошади тревожно ржали, заслышав прерывистое дыхание и страстные вздохи, да и Охотницам претило постоянное присутствие мужчин.

Благодаря тесному соседству я понял, как Малатантра приобрела свои роскошные формы: она питалась почти исключительно костным мозгом, жирным и маслянистым. Для нее Охотницы раскалывали крупные кости животных, бедренные и берцовые, вымачивали их один день и одну ночь в воде, чтобы выпустить кровь, потом опаляли. Малатантра разрешила мне попробовать ее лакомство, и мне показалась пикантной эта полужидкая субстанция с ореховым привкусом. После этого, всякий раз на нее глядя, я наивно представлял себе Малатантру состоящей из этой жирной, лакомой карамелизованной ткани и завидовал дядюшке.

Однажды утром порывы ветра притихли, небо посветлело, снег падал реже. К полудню летали последние хлопья, легкие и верткие, вроде запоздалых танцоров, которым не суждено коснуться земли, а лишь парить в воздухе.

Мы с Бараком вышли в лес.

Все вокруг казалось не столько белым, сколько мертвенным, так сурово земля была исхлестана ледяным дождем. Природа обеднилась: стала бледной, влажной, каменистой.

– Сюда!

Дяде, по счастью, удавалось ориентироваться в этом скупом пространстве. Мой шаг был не так широк, и я все больше отставал от Барака.

– Как ты там, мой мальчик?

– В порядке!

Наши голоса, приглушенные снегом, звучали сиротливо. Мы по привычке держались Озера: этот ориентир оставался одним из самых надежных.

– Что там такое? – взревел вдруг Барак.

Его возглас, повторенный льдами Озера, прокатился по соседним лощинам и замер.

Он указал вдаль, на слегка засыпанную снегом человеческую фигуру у кромки озерного льда:

– Мертвый. Кто-то заблудился.

Он спустился ниже.

– Женщина.

Он наклонился.

– Бедняжка! Видать, околела от холода. Чистое самоубивство выйти в такую пургу!

Я торопился к нему, снег хватал меня за ноги, не раз и не два я проваливался в какие-то ямы. Когда я из последних сил подошел к дяде, он переворачивал замерзшее тело.

– Вот жалость, – вздохнул он. – К тому ж еще и красавица.

Я склонился тоже: меж обледенелых сугробов лежала Нура.

* * *

Когда мой дядя осторожно принес ее в нашу пещеру, я бросился к ней, приложил ухо к ее груди и воскликнул:

– Она жива!

Я услышал, как сердце Нуры бьется – очень часто, слишком часто, – потом, поднеся пальцы к ее ноздрям, убедился, что у нее короткое, затрудненное дыхание, а грудная клетка почти неподвижна. Нура не была мертва – она умирала.

– Наверно, потеряла сознание незадолго до нашего прихода.

– Ноам, а что, если я хорошенько шлепну ее, чтоб привести в чувство?

– Только не это!

Я отверг эту идею инстинктивно, опасаясь грубости моего дядюшки, хоть и не зная, что много веков спустя медицина научно обоснует мое опасение: если при резкой встряске кожа получит внезапный приток тепла, велик риск послать охладившуюся кровь с периферии тела к сердцу, что вызовет его остановку. Моя осторожность предотвратила сердечный приступ.

Но я не мог решиться раздеть Нуру, так я ее боготворил.

– Барак, сними с нее мокрое, иначе ей не согреться. Сейчас я соберу все шкуры, которые у нас найдутся.

Я тем временем вынул тлеющие угли из рога, где всегда их хранил, и разжег огонь во всех очагах нашей пещеры.

– Готово! – воскликнул дядя.

Я резко обернулся. Нура, обескровленная, с посиневшими висками, с закрытыми глазами, с заострившимися чертами лица тонула под грудой покрывал. Барак встал подле нее на колени и, теребя в руках свои амулеты, монотонно бормотал заклинания. Я присоединился к нему, закрыл глаза и до дурноты взывал к Богам и Духам.

Дядя поднялся, согрел в дубовой чаше воды, добавил в нее меду и коснулся Нуриного лба:

– Ну, моя красавица, выпей.

Скорее всего, она нас не слышала. Барак осторожно усадил ее, приоткрыл ее губы и медленно, по капле, влил питье ей в рот.

– Дай-ка сюда свою шапчонку, раз волосы у нее высохли.

Я протянул ему свою заячью шапку, и он надел ее Нуре на голову.

Я неотрывно смотрел на нее: мне казалось, что ее кожа порозовела, ноздри смягчились, дыхание стало глубже, но едва мне удавалось убедить себя в этом, как я начинал сомневаться, не понимая, так ли это в действительности, или мне хочется обольщаться надеждой.

К вечеру Нура открыла глаза. Ее расширенные зрачки меня не видели.

– Нура, это я, не бойся.

Она пробормотала:

– Папа…

По телу ее пробежала дрожь. Глаза заметались во все стороны. Она выкрикивала что-то нечленораздельное.

Барак шепнул мне на ухо:

– Она бредит.

– Чем я могу помочь?

– Ничем.

Теплое сладкое питье принесло ей облегчение; напившись, она уснула.

Схватив Барака за руку, я утянул его вглубь пещеры, подальше от Нуры.

– Я схожу за ее отцом, Тибором. Он великий целитель. Он знает, как ее вылечить.

Барак скептически почесал за ухом:

– По снегу ты доберешься до деревни только через два дня. Еще два дня уйдут на твое возвращение с целителем. Если снова не начнется метель… Рискованно и бесполезно. Ее судьба решится завтра-послезавтра. Либо она согреется и очнется, либо покинет нас.

– Но я не могу сидеть сложа руки!

– А что можно сделать? Только наделать глупостей!

– Как же быть?

– Бди и молись. Боги и Духи вынесут решение. Будем поддерживать тепло в пещере.

Ночь и день Нура провела между жизнью и смертью: то ее одолевала дрожь, то она выпучивала невидящие глаза и бессвязно лепетала, то проваливалась в сон, такой глубокий, что нам становилось страшно. Наконец она села, огляделась по сторонам, увидела меня и улыбнулась:

– Ноам!

Я не верил своим глазам и ушам.

– Нура! Тебе лучше?

Она устало закрыла глаза.

– Я хочу есть.

По пещере пронесся торжествующий вопль:

– Победа!

Нура вздрогнула, услышав этот рев. Оглянувшись, она увидела Барака. Он сел возле нее на корточки:

– Рад с тобой познакомиться. Я Барак, дядя Ноама.

Она что-то промямлила. Я пояснил ей:

– Барак заметил тебя в снегах, принес сюда и выходил. Он спас тебя, Нура!

Дядя рассмеялся и пророкотал своим звучным голосом:

– Это было в моих интересах, крошка, не то племянничек выдрал бы мне все волосы. Он тобой дорожит, этот парень!

И подмигнул ей – со всем неведомым он обращался по-свойски. Нура вздрогнула, заметила, что она почти голая и лишь едва прикрыта шкурами, смутилась, ее плечи заалели, она постаралась овладеть собой и захлопала Бараку ресницами:

– Спасибо.

Ее губы прошептали это слово с таким нежным изяществом, что Барак растаял от умиления.

Нура взглянула на меня:

– Сколько времени я здесь провела?

– Два дня.

Она задумчиво кивнула. Выпростав руки из-под шкур, она посмотрела на них; ее передернуло при виде потрескавшейся кожи, и она требовательно спросила:

– У тебя найдется жир?

– То есть?

– Для моей кожи.

Не успел я открыть рот, как Барак уже протянул ей плошку со снадобьем, которым укрощал свою гриву всякий раз, когда собирался к Охотницам.

Нура слабо улыбнулась ему и принялась умащивать свои пальцы, ладони и запястья. Жизнь входила в обычное русло. Я умиленно чувствовал, что очень скоро капризная и властная Нура начнет нами распоряжаться.

Я задал ей вопрос, который со вчерашнего дня не давал мне покоя:

– Зачем ты пришла на берег Озера?

Она взглянула на меня, пораженная моей недогадливостью, и звонко ответила:

– Я пришла к тебе.

Я тут же почуял, что она снова попросит меня пойти в деревню и разбираться с их делами. Я решительно настроился на отказ и запальчиво спросил:

– То есть ты пришла за мной?

Она пожала плечами, поставила плошку с притираньем, наложила его излишек, оставшийся в пальцах, на пересохшие губы, сжала их, покусала, прищелкнула языком и снова посмотрела на меня:

– Нет, к тебе. Я не желаю жить при Панноаме. Я пришла, чтобы жить с тобой.

После этого заявления Нура погрызла орехов и сушеных фруктов, потом уснула.

Весь этот день дядя искоса на меня поглядывал – ему не терпелось меня расспросить. Но он не решался. Я то и дело ловил его немые мольбы, но избегал разговора и постоянно находил все новые неотложные дела.

Вечером Нура с трудом открыла глаза, в полудреме проглотила чашку супа, который мы для нее сварили, и утомленно вытянулась с закрытыми глазами.

Барак выманил меня из пещеры в белесую тьму.

Вокруг, на сколько хватало глаз, было поле битвы: снега и ночи. Снег ее выиграл. Он царил. Белый с синеватым отливом покров поблескивал сквозь опустошенные ветви. Сияла луна. Высыпали звезды. Мы немного прошлись.

Барак положил руку мне на плечо:

– Доволен, мой мальчик?

– С чего бы мне радоваться? – вспетушился я, сам удивившись своему недовольству.

– Нура, женщина, о которой ты мечтал, пришла к тебе и доказала, что она тебя любит.

Я устало и измученно поник, не в силах насладиться своей победой. Он возмутился:

– Если бы Елена тогда пришла ко мне, я не ходил бы с такой кислой мордой!

– Барак, разве ты предложил бы моей матери жить в лесу? Она родилась в деревне и другой жизни не знала. Неужели ты заставил бы ее жить зимой в пещере, а летом – в лесной хижине?

– Я…

– Нам с тобой это нравится, потому что мы мужчины. А женщины…

– Неужели они совсем другие? Ведь нет же?

На его большом простодушном лице был написан этот искренний вопрос и столь же искренний страх ответа.

– Они другие, Барак. Когда Нура оказалась в нашей деревне, у нее было три десятка платьев – и это после того, как их дом смыло потоками грязи! Нура обожает наряды, украшения, башмачки, безделушки, благовония и масла. Она принадлежит к общинному миру.

– Она может измениться.

– С чего бы?

– Из любви. Мы-то с тобой очень изменились.

– Мы изменились из-за несбывшейся любви! Чтобы бежать от наших поражений и несчастий.

Барак пнул ногой сугроб и шумно вздохнул. Потом порывисто сжал мне виски и заглянул в глаза:

– Слушай, что она тебе говорит. Слушай ее внимательно. Не совершай моей ошибки, Ноам. Не порти свою жизнь.

И он решительно направился к пещере.

Я остолбенел. В моих глазах Барак вовсе не испортил свою жизнь. Почему он это сказал? Неужели он так думает?

«Слушай, что она тебе говорит. Слушай ее внимательно». Эти слова не шли у меня из головы. Конечно, он прав… Внимательней прислушиваться к Нуре. Или попросту слушать, что она говорит.

Нура промолчала два дня, будто ее болезнь отмерила необходимое мне время, чтобы осмыслить наш разговор. Я томился.

Этой ночью забарабанил первый весенний дождь. Он разбудил меня, и я услышал, как тысячи теплых капель трамбуют остатки снега, топочут по веткам и стволам, шлепают по камням. На рассвете я отважился высунуться наружу и залюбовался лесом, в который вернулись формы и цвета растений и камней. Конечно, оттенки сохраняли болезненную сдержанность – желтоватая зелень, коричневый с серым налетом, – но они были сродни выздоровлению, в согласии с выздоровлением Нуры.

Я подошел к ней и протянул чашку с питьем:

– Расскажи мне, что произошло после моего ухода.

– Стало совсем плохо. Не знаю, как прошла твоя последняя встреча с отцом, но Панноам был страшно сердит, так и не отошел. Ворчит, костерит все на свете, ничто ему не мило. Раньше он казался осторожным, теперь стал недоверчив. Боится всех и вся: и чужаков, что идут мимо своей дорогой, и захожих на ярмарку, и своих всех без разбора. Когда все спокойно, он подозревает, что от него скрывают правду, само собой – дурную. За каждым словом ему мерещится жало предательства, желание навредить. Его послушать, все вокруг с гнильцой и с намерениями самыми зловредными. Ему кажется, что деревня стала гадюшником, где все строят ему козни, травят его и хотят сжить со свету.

И она бесхитростно заключила:

– Я не чувствую себя счастливой.

Я по привычке старался подавить в себе нежность, которую Нура во мне будила.

– А ты этого хотела?

– Чего?

– Быть счастливой?

Она нахмурилась, и между ее безупречными бровями обозначилась складочка.

Я настаивал:

– Ты хотела быть женой вождя – при чем тут счастье?

Она глубоко вдохнула, чтобы лучше проникнуться моим замечанием, и повернулась ко мне:

– Да, я хотела быть женой вождя. Но не такого.

Ее глаза вспыхнули. Они меня смущали.

– О чем ты?

– Женой великого вождя, а не угасающего калеки! Какой он вождь? Одно название. С каждым днем он все слабее, все раздражительней. Твой отец нас душит, он сыплет бессмысленными и противоречивыми распоряжениями, чтоб наша покорность позволила ему убедиться, что он еще управляет нами. Он убивает деревню, мучает твою мать и изводит меня. Щадит он лишь Тибора, потому что в нем нуждается. Что ты сказал ему на прощание?

– Ничего.

Я удивился своему ответу. С чего бы мне снова защищать отца, скрывать от других его темные делишки? Неужели я все еще люблю его? Или я молчу из самолюбия, не желая быть сыном негодяя? Если защищать отца меня побуждает гордыня, значит она свойственна и мне. Не меньше, чем ему. Я унаследовал его порок…

– Так ты ему ничего не сказал?

– Ничего особенного.

Она недоверчиво хмыкнула. Я упрекал себя за неискренность, но правда унижала меня.

– Во всяком случае, он понимает свое бессилие, и это делает его невыносимым. Нет чтобы сердиться на себя – он сердится на весь свет. Видя свою слабость, он хочет утвердиться за наш счет. Он просчитался!

– И поэтому ты сбежала…

– Нет, я не сбежала – я пришла к тебе.

Почему я не могу ей поверить, не доверяю тому, что должно бы меня прельстить? Или я похож на Панноама, такой же ворчливый и мнительный?

Нура коснулась моей руки, и ее прикосновение обожгло меня, – так было всегда.

– Я ошиблась, Ноам. Я жила умом, а не сердцем. Когда твой отец увлекся мной, я становилась женой вождя. Это обнадеживало меня, льстило мне. Какая глупость! Когда б я слушала свое сердце, мне…

– Что?

– Мне надо было последовать твоему совету: вызвать у Панноама отвращение к себе и отбить у него охоту на мне жениться. Разум внушал мне честолюбивые мечты, а сердце…

– Сердце?

– Я здесь, Ноам. Я рисковала жизнью, чтобы тебя найти.

Она схватила мои руки, сжала их, поднесла к губам, чтобы поцеловать. Меня захлестнули чувства, и я онемел. Мы возбужденно смотрели друг на друга. И тут меня поразила внезапная мысль. Я высвободил свои руки, встал и обошел ложе.

– Что с тобой? – вскрикнула она, удивленная моим странным поведением.

Я должен был задать мучивший меня вопрос. Я перевел дыхание и отчетливо произнес:

– Ты не беременна?

Она выпучила глаза, кулачки ее сжались, рот перекосило гримасой.

– С чего бы?

– То есть?

– С чего бы мне забеременеть, если…

Она серьезно на меня посмотрела.

– Свадьба не имела завершения.

И снова я не мог ей поверить. Наш разговор мучил меня. Я упал перед ней на колени:

– Ведь Панноам тебя желал!

Ее лицо стало чужим.

– Да. Он засыпал меня подарками, но…

Она помолчала, поскребла пальцем меховое покрывало, вздохнула, набралась храбрости, обведя глазами стены пещеры, и сказала:

– Он потерял не только ногу, когда на него напали Охотники.

– Как? Не хочешь ли ты сказать, что мой отец… Что они ему… Что у него нет…

– Нет, у него все хозяйство сохранилось. Но… оно не работает.

Она разочарованно прикусила губу.

– Это открытие его изводит. Взяв меня в жены, он воображал себя молодым и сильным; но, убедившись, что не может исполнять супружеские обязанности, почувствовал себя трухлявым калекой. Настойка чабера, которую мой отец велел ему принимать, ничуть не помогла. Теперь Панноам ненавидит себя.

Я отступил:

– Нура, это правда?

– Как можно распознать правду, Ноам? По тому признаку, что она унизительна. Я сказала тебе правду, которая меня унижает.

Она казалась искренней. Я ей поверил.

Нура продолжала:

– Наша свадьба, твой уход из деревни… Панноам еще достаточно умен и понимает, что совершил череду ошибок. Из упрямого тщеславия он их не признает и предпочитает злиться на весь свет, а не на себя.

И звонко вскрикнула, вдруг сделавшись сияющей и легкой:

– Так ты меня возьмешь в жены?

– Здесь?

– Да.

– Нура… в этой пещере… это не место для тебя… недостойно тебя… я не…

Она притянула меня к себе и поцеловала в губы. Мое сердце бешено заколотилось. И у нас произошла самая настоящая встреча, когда все было сказано без слов. Полнота и мощь этих мгновений захватила нас. Через ворота наших губ мы перешли из одной вселенной в другую, из угрюмого мира, в котором не было места нашим поцелуям, в сияющий мир, где место им нашлось. И в этот миг мы поняли, что связаны навсегда.

Она мягко отстранилась, очертила пальцем кружок вокруг моего рта, быстро чмокнула меня в губы, потом в щеку, в другую, выше, ниже, и каждый следующий поцелуй был влажнее и нежнее предыдущего, глаза ее светились от радости, и наконец она вздохнула:

– Ах, я хочу спать.

И, грациозно вытянувшись на боку, она смежила веки и блаженно уснула.

* * *

Вдалеке тяжелыми глубинными разрывами потрескивал озерный лед, и всякий раз птицы испуганно вспархивали.

Природа пробуждалась, и с ней оживала Нура.

Весна запаздывала. Освободившись от снега, усталая и изношенная земля струила грязевые потоки. Солнце хоть и проглядывало, но грело неохотно, а небо еще не умело блеснуть чистой лазурью, пусть и было светлее зимнего. Цвета понемногу набирали силу.

Нура снова ела, вставала и ходила.

Наши поцелуи одарили нас покоем. Дальше них мы не продвинулись, да и они не повторялись, но мы обрели уверенность в нашем союзе.

Однажды вечером, обласканный ее голосом, я потянулся к ней губами, но Нура строго меня остановила:

– Я жена твоего отца, Ноам. Нам нельзя, пока…

– Пока – что? Мы с тобой живем здесь.

– Папа должен страшно беспокоиться. И Панноам не знает, что я его бросила. Наверно, думает, что меня съел медведь!

Хмыкнув, она намекнула на загадочное исчезновение Барака. Эти двое понимали друг друга с полуслова и вечерами напролет состязались в болтовне.

Вторую ночь подряд Барак намеренно оставлял нас наедине и уходил в Пещеру к Охотницам. Обеспокоенный тем, что́ Нура может проведать, если мы о том заговорим, я старался окружить его отлучки ложью и молчанием.

Наутро после второй вылазки Барака мы с ним пошли на охоту, и Барак намекнул мне, что Тита опечалена моим отсутствием.

– И что ты ей сказал?

– Что ты занят нашими животными. Я знаю, на что она может клюнуть.

– И она клюнула?

– Да. Запомни, что у нас три прекрасные лошади и ты приручил пару волков. Не меньше! Даже если все они вместе не сто́ят Нуры.

Он хохотнул. Но мне ситуация забавной не показалась.

– Тита меня ждет?

Барак кивнул. Я растерялся. Конечно, с Охотницей я любился по доброй воле, я ее желал, но меня подогревала и ярость. В раздоре с отцом, в разрыве с деревней я доказывал себе, что не обречен на одиночество, что наслаждение мне доступно и добавляет моей жизни остроты. Я всякий раз возвращался к Тите, потому что мне было с ней хорошо, а встретиться с Нурой я уже не надеялся. И я ощутил свое вероломство в отношении моей сильной и честной дикарки.

– Не надо дорожить никем и ничем, – вздохнул я.

– Надо дорожить свободой.

Отовсюду выскакивали зайцы – они прыгали, кувыркались, вертелись в бешеном танце, бороздя подлесок и луговины, дарованные им весной. Барак без устали смеялся, глядя, как их задки мелькают там и сям. Одни жадно щипали нежную долгожданную траву или бегали, поддавшись чистой радости движения, а другие свешивали уши, терлись носами и пускались в тайные переговоры, от которых в скором времени будет приплод.

Мы сговорились заниматься больше собирательством, чем охотой, чтобы не омрачать звериного веселья.

– Гляди-ка, соперники Малатантры!

Я не сразу понял моего дядю, когда он махнул рукой, указывая на ягнятников. Я понаблюдал за ними и начал догадываться. Оглашая округу резким свистом, хищники терзали останки лани; то один из них, то другой взлетал, зажав когтями крупную кость, парил в небе, а затем выпускал свою добычу. Кость разбивалась, поскольку ястреб целился в край скалы, в острые камни. Хищник спускался, хватал осколок и лакомился костным мозгом.

– Эти ястребы наловчились раскалывать кости. Так же они поступают и с черепахами: бросают их с высоты, чтобы разбить панцирь[17].

Барак привел меня к месту, где рос портулак. Мы насобирали ползучих стеблей с листьями; потом он показал мне уголок, где было полно репы; мы без труда накопали розоватых корнеплодов и наполнили ими котомку.

– Когда вы собираетесь уйти в деревню? – неожиданно спросил Барак.

Я в возмущении остановился:

– Почему ты об этом заговорил?

– Рано или поздно это случится.

Я разозлился. Предчувствие возвращения угнетало меня, я был обеспокоен этой неизбежной перспективой и каждое утро себя спрашивал, сколько дней мы тут продержимся.

– Ноам, женщины – другие существа. Нура сейчас с нами: у нее нет выбора, она приходит в себя, вы с ней поладили. Но я знаю, ты знаешь и она знает, что она здесь ненадолго. Разве она тебе еще не говорила, что хочет прояснить ситуацию там, в деревне? Сообщить отцу, что жива? Если ее поступки не приведут тебя в деревню, то ее слова приведут.

Барак с умилением следил за парочкой зайцев с лоснящейся шкуркой, круглыми спинками и повисшими ушами: они терлись носами и щекотали друг дружку усами.

– Мой мальчик, я остался здесь, потому что твоя мать, уверенная в моей гибели, так и не пришла за мной. Если бы она появилась, я вернулся бы в деревню и потребовал то, что по праву мне принадлежит.

– А что тебе принадлежит?

– Наша с ней жизнь. Нормальная и счастливая. А не жизнь беглеца. Я превратился в призрак, Ноам. Сельчане считают меня то ли Богом, то ли Духом, то ли привидением. Я ни для кого не существую, только для себя.

– А Малатантра…

– А Малатантра – мое вечное солнце. Ты заметил, что в конце лета она, как медведица, становится упитанной, будто готовится к зимовке, но ведь и к весне она не слишком отощала? Наша Малатантра всегда в форме!

Вспомнив о своей роскошной подруге, Барак оживился и с энтузиазмом потер руки. Раздался отчаянный визг. Зайцы брызнули кто куда. Один из них оказался в пасти оголодавшей лисы, и она яростно мотала его из стороны в сторону, пока бедняга не испустил дух. Успокоившись, лиса с добычей в зубах удалилась в лесную чащу.

– Ну а ты кому-то нужен, – мечтательно продолжал Барак. – И у тебя есть обязанности.

– Но…

– Давай начистоту: ты любишь Нуру?

– Люблю.

– Ты хочешь, чтоб она была счастлива?

– Да.

– Тогда ты знаешь, что должен делать.

* * *

Мы ушли, едва взошло солнце. Воздух потеплел, но еще хранил росистую свежесть.

Без передышки мы подымались и спускались, пересекая холмы и ложбины. Природа снова обрела свое необузданное великолепие. Горы, еще изрезанные по верхам снеговыми морщинами, понизу раскатывали ковры сочной зелени. На темно-синих водах Озера отражалось заблудшее облачко, дрожащее и одинокое. Давно уже я не слышал такого многоголосья – свиста, писка, скрипа, щебета, чириканья и воркованья, – и этот концерт рисовал в воображении многоцветное птичье оперение.

Нура восседала на плечах Барака. Эти двое трещали как сороки, не скупясь на восклицания. Меня забавлял их силуэт, маячивший впереди: по контрасту дядя казался еще монументальней, Нура – еще миниатюрней, и мне эта парочка напоминала великана, похитившего ребенка.

Я наслаждался прогулкой по девственному лесу, понимая, что веселая и беззаботная жизнь с дядей кончается и страница моей жизни переворачивается. Я не знал, что ждет меня впереди, но понимал, что с простодушной дикой жизнью покончено.

Вечером мы подошли к деревне. Тонкие прямые деревца, набиравшие силу, походили на часовых, стерегущих Озеро, а над ним сновали крикливые ласточки с глянцевыми иссиня-черными крылышками.

– Ночку отдохнем, моя красавица, а утречком вернешься в свою деревню, – объявил Барак, ссаживая Нуру на землю.

* * *

Мой отец вершил суд под Липой справедливости.

Мы молча двигались к нему.

Когда он заметил меня, его лицо окаменело, потом он увидел Нуру, державшую меня за руку, и глаза его вспыхнули. Он закусил губу, на лбу его залегла складка, вены на шее вздулись; он следил за нашим приближением, как за неумолимым извержением раскаленной лавы из жерла вулкана.

Я остановился в нескольких шагах.

– Тебе здесь не рады, – пробурчал он.

– Здравствуй, отец.

Я не поддался на его тон и сохранял спокойствие.

Он ткнул пальцем в сторону Нуры:

– Эта женщина больше не войдет в деревню. Пусть уходит немедленно.

Мы не шелохнулись.

Он прошипел, косо глядя на Нуру:

– Я считал тебя мертвой и был этому рад.

Выдержав его взгляд, она ответила:

– Я тоже считала себя мертвой и была этому рада. Благодаря Ноаму я поняла, что жива, и это радует меня еще больше.

– Замолчи.

– Мне жаль тебя, Панноам. Ты хотел быть всем и поэтому стал никем.

Побагровев, он взревел:

– Молчи, змея!

Она решительно подошла к нему вплотную и проговорила, глядя ему прямо в глаза:

– Замолчу, когда ты расторгнешь наш брак.

– Исчезни!

– Объяви о расторжении нашего брака прилюдно, объяви! Верни мне мою жизнь и забирай свою!

Прослышав о нашем появлении, на поляну стекались сельчане. Пришла и моя мать.

Панноам прошипел сквозь зубы:

– Я не сделаю ничего, что доставит тебе удовольствие, гадюка.

Нура расхохоталась ему в лицо и окликнула меня:

– Достойное заявление супруга, не правда ли, Ноам?

Вне себя от злости, Панноам схватил ее за шею. Она вздрогнула, замерла, но вместо того, чтобы отбиваться и защищаться, презрительно взглянула ему в глаза:

– Давай! Убей меня! Кабана или мужчину ты одолеть уже не в силах. А женщину, может, и сумеешь…

Отец в бешенстве еще крепче стиснул ей горло. Нура побледнела.

– Отпусти ее! – крикнул я.

Одурев от ярости и не владея собой, Панноам отпихнул меня, продолжая душить Нуру. Я бросился на него, ударил по лицу, по рукам, в грудь, опрокинул его наземь.

Лицо Нуры полыхало, она пыталась отдышаться.

А Панноам силился встать, но ему никак не удавалось. Он был похож на муфлона, обросшего густой шерстью: они, когда валятся на спину и беспомощно барахтаются не в силах подняться, в конце концов умирают от удушья.

Я протянул ему руку. Он взял было ее, но оттолкнул и плюнул мне в лицо:

– Никогда!

Моя мать подбежала к нему, шепнула мне, чтоб я не обращал внимания, и помогла ему встать. Нура тем временем, прерывисто дыша, растирала себе шею. Вновь на ногах, Панноам отряхнулся и повертелся, стараясь оправиться и вернуть себе самоуважение. Он страдал и телом, и душой. Мне было его жаль. Больно было видеть отца, утратившего свою героическую стать.

Я подошел к нему и заговорил тихо, чтобы слышал меня он один:

– Я вернулся принять власть из твоих рук, отец. Ты измучен. Передай свою ношу мне. Отдохни наконец. Управление нашей общиной требует больше того, что ты можешь сегодня дать. У тебя в руках вся власть, отец, но ты имеешь и право передать ее. Время пришло. Я твой сын, и ты меня для этого воспитывал. В детстве я думал, что никогда не смогу стать таким же могучим вождем, как ты, я не уверен в этом и сегодня, но прочь сомнения. Поверь себе. Поверь в меня. Я постараюсь.

Эту речь я сочинял и твердил всю дорогу, хоть и не надеялся, что она возымеет действие, потому что недооценивал слабость отца; но, пока я говорил, мне показалось, что я его тронул. Он был пресыщен, крайне изнурен, видел предел своих возможностей, и потому мои слова проторили дорожку в его душу.

Он сомневался. Колебался. В глубине его естества усталость боролась с гордыней.

Он покосился краем глаза на Нуру:

– А она?

– Ты расторгнешь с ней брак, и она станет моей женой.

Он согласился, сопоставив меру своих потерь с мерой своего облегчения. В его глазах засветилась грусть, и он сказал с печальной улыбкой:

– Так ты забираешь у меня все, мой сын?

Он смирился. Он еще ничего не ответил, но уже был согласен со мной. И мы оба это знали.

И тут прозвенел гневный голос:

– Он ничего не берет у тебя, Панноам. Это ты все забрал у него! – Нура наконец отдышалась и напустилась на Панноама.

Разве не бывает довольно искры, чтобы вспыхнул огонь? Вмешательство Нуры воспламенило отца. Он взорвался, метнул на нее пылающий взгляд и кинулся ко мне:

– Будем биться.

Я устало прошептал:

– Отец, не заводись.

Он крикнул во весь голос, давая мне понять, что довольно нам шептаться:

– Будем биться!

Он выпятил грудь и выхватил меч, который всегда носил при себе, верша правосудие. Отец красовался. Он ходил гоголем. В неискоренимом восторге от себя он разыгрывал перед сельчанами спектакль.

– Найди оружие и давай биться.

– Я не стану биться с тобой.

Он громогласно воскликнул:

– Друзья мои, если я уйду, над вами поставят такого вождя: он дрейфит, не хочет драться!

Я продолжал говорить вполголоса, хотя спокойствие уже изменяло мне:

– Я уничтожил Робюра – быстро же ты об этом забыл.

– Ты тоже забывчивый: разучился драться?

И тут над деревней прогремел голос:

– Панноам, ты будешь биться со мной!

Все обернулись: по тропинке спускался исполин Барак – великолепный, широкоплечий и мускулистый, он решительно двигался к нам, а откинутые назад волосы развевались как лошадиная грива. Его появление повергло сельчан в ужас, и они принялись бормотать молитвы и теребить амулеты.

Мама оторопело шагнула вперед, у нее перехватило дыхание. Она не могла поверить своим глазам. Как? Неужели ее жених жив? Она думала, что лишилась рассудка. Мама сжала виски, прикусила кулак, но, видя, что Барак в расцвете своей мужественной красоты все приближается, она в панике повернулась ко мне.

Я с улыбкой подтвердил:

– Да, это Барак.

Ее губы безмолвно прошептали: «Барак», – и она прижала руки к груди. Я испугался, что ее сердце не вынесет потрясения, и кинулся ее поддержать.

Барак старался избегать ее взгляда – несомненно, щадя и Мамины чувства, и свои – и гордой поступью с царственной непринужденностью продолжал свой путь к Панноаму.

А тот все оценил: и возвращение брата, и Мамино потрясение, и их неизменную любовь. Взгляд его окаменел, он стиснул зубы и изо всех сил старался не пошатнуться.

Барак остановился перед ним:

– Ты будешь биться со мной.

Мой отец вздрогнул и инстинктивно вцепился в свое ожерелье. Барак усмехнулся, и Панноам понял, насколько он жалок в глазах брата.

Барак обратился к собравшимся:

– Сын не хочет ранить своего отца? Это лишь делает ему честь! Но брат с братом могут сразиться без угрызений совести.

Он вынул свой топор.

– Я готов.

И добавил с лукавой улыбкой:

– Наконец-то!

Нелепость ситуации парализовала отца. Я слишком хорошо знал его и понимал, что он по доброй воле от власти не откажется, да и лицо потерять боится. И потому непременно кинется в бой.

Я рванулся к дяде:

– Барак, не провоцируй отца! Бой неравный! Ты его убьешь!

Он ухмыльнулся, стал разглядывать ногу из оленьей кости, которая служила подпоркой Панноаму, потом прогремел:

– Что говорит мне мой племянник? У Панноама одна нога, а у меня – две?

Он расхохотался и подступил к Тибору; тот пришел недавно и стоял, обнимая Нуру.

– Наверно, ты и есть тот целитель, который отрезал ему ногу и смастерил новую?

– Верно.

Барак мотнул головой, потом вернулся на середину площади и встал перед Панноамом, призывая собравшихся в свидетели.

– То, что Тибор сделал однажды, он сможет повторить.

Барак вознес над головой свой топор и, взревев, вонзил его в свою правую ногу.

Толпа ахнула, Мама упала в обморок.

Рухнув на землю, Барак уже терял сознание, но из последних сил пытался остановить кровь; он был бледен как полотно. Руки плохо его слушались, он крикнул Панноаму:

– Вот мы и сравнялись, брат мой. Когда целитель соорудит мне новую ногу, мы сразимся.

* * *

Мои воспоминания о последующих событиях несколько сумбурны. Несомненно, причиной тому было смятение, царившее среди нас.

После ампутации я устроил дядю в своем доме. Едва мы его туда перенесли, на пороге появилась Мама с объемистым узлом:

– Поживу у тебя, Ноам.

– Конечно, я не против. А Панноам…

– Плевала я на Панноама! Я буду жить здесь и ухаживать за Бараком. Когда твой отец попытался меня удержать, я послала его к Озерной нечисти!

Она подошла к Бараку; тот спал под действием Тиборовых снадобий. Мама поправила ему волосы, огладила лицо, коснулась губ, подоткнула одеяло, высвободила его руки и уложила их ему на грудь. Она занималась им с нежным вниманием, как новорожденным, если только этого великана можно было представить младенцем. Сон Барака помог моей матери восстановить связь с любимым: она без стеснения смотрела на него и осмеливалась на робкие прикосновения. Мама казалась мне совсем юной.

– Он так же прекрасен, как и прежде.

Она вглядывалась в его черты, потеряв голову от любви. Вдруг она вздрогнула и с тревогой спросила меня:

– Он тебе рассказал нашу историю?

– Да.

Она покраснела, гордая своим волнением. Я нежно обнял ее за плечи:

– Он все еще любит тебя, Мама. За всю свою жизнь он не любил никого, кроме тебя.

По щекам ее покатились слезы, и она взволнованно запротестовала:

– Я была уверена, что он погиб!

– Он хотел, чтобы ты в это верила…

Она горестно склонила голову, потом с любопытством на меня взглянула:

– Ты знаешь об этом больше меня…

Я улыбнулся:

– Вам придется многое наверстать. Располагайся и обустрой дом на свой вкус.

Тут на пороге возникла тень. Опершись о дверной косяк, в проеме стояла Нура: она принесла перевязочный материал и снадобья, присланные Тибором. Эта сцена напомнила мне ее приход к Панноаму во время его выздоровления – тревожное событие, с которого начались все несчастья. Я испугался: Мама на Нуру сердилась, и, зная вспыльчивость обеих женщин, я опасался скандала.

Мама взглянула на Нуру, пригласила ее войти и миролюбиво попросила:

– Покажи мне, как за ним ухаживать, Нура. Я этим займусь сама.

Нура согласилась. Любезно, терпеливо и старательно она объясняла Маме суть лечения.

– Если хочешь, я буду заглядывать иногда, – добавила она.

– Спасибо, Нура, но лучше держись подальше. Чтобы прошлый подвох не повторился.

Нура не удержалась от улыбки:

– Это нам не грозит! С тех пор как я встретила Барака, он меня замучил рассказами о тебе.

Мама приняла замечание Нуры по-девичьи: восторженно и недоверчиво. Сможет ли Барак по-прежнему любить ее? Мы с Нурой это подтвердили, хотя сам он об этом до сих пор ничего ей не сказал, ведь они и словом не успели перемолвиться.

– Папа хочет с тобой поговорить, – шепнула мне Нура.

Я пошел с ней в дом Тибора. Уйдя от Панноама, она снова поселилась с отцом.

Потягивая из чашки вино, Тибор поведал мне о недавней операции. Он выбился из сил, пиля такую-то кость, разрезая такие-то сухожилия, рассекая такие-то мышцы. Ему прежде не доводилось проводить столь сложное вмешательство, и к тому же, стоило Бараку очнуться, нужны были силы десятка молодцов и немыслимое количество успокоительных снадобий, чтобы его удержать и утихомирить.

Тибор предложил мне прогуляться. По глазам его я понял, что он не хотел посвящать Нуру в нашу беседу.

– Я с удовольствием посмотрю, что за новые растения ты нашел.

Нура театрально вздохнула и сказала, что останется дома. Мне всегда было непонятно, почему отцовские изыскания ей неинтересны.

Мы спустились к Озеру; его тихая, спокойная гладь отражала яркую синеву безоблачного неба. По берегам темной каймой тянулось отражение леса, сообщая поверхности загадочную глубину.

С радостным нетерпением я предвкушал долгожданный разговор тестя с будущим зятем. И пока Тибор разглагольствовал о достоинствах чертополоха, я ринулся вперед:

– Ты хочешь поговорить со мной о Нуре?

– Нет.

Я не скрыл своего удивления. Он улыбнулся:

– Моя дочь никогда не была мне подвластна. Возможно, как раз поэтому я так высоко ее ценю.

Он взглянул на меня:

– Что нам предстоит: Барак одолеет Панноама, ты станешь вождем, ты женишься на Нуре. Так?

– Мы все на это надеемся.

Тибор отмел эту тему как недостойную обсуждения, будто эти события были уже свершившимся фактом. Он признался, что никогда не тревожился за Нуру, даже во время ее недавней отлучки из деревни. Он знал, что она наделена незаурядной отвагой, умом и целеустремленностью.

– Если всем суждено умереть, она выживет. Я не знаю другого человека с такой жаждой жизни. На самом деле почти противоестественной.

– Тибор!

– А зачем мне стыдиться того, что я отец исключительной девочки? Я этим горжусь. И я в восторге оттого, что она во мне не нуждается.

– Не совсем так! После обморожения она звала тебя в бреду.

– Что она говорила?

– «Папа»…

Тибор прочистил горло, запрокинул голову, чтобы повнимательней разглядеть синеву неба, и поморгал. Мои слова удивили его. От озерной глади эхом отскочил птичий хохот и запрыгал по прибрежным скалам, пока не исчез вдали. Под нами на берегу худенькие подростки брызгались водой.

– Я хотел поговорить с тобой об одном сне, Ноам. Этот сон повторяется. И он меня пугает.

– Да?

– Мы стоим на этом высоком берегу, и нас захлестывают воды.

– Нас?

– Тебя, меня, Нуру, твою Маму, всю деревню. Все деревни Озера. Животных. Лес. Не остается ничего. Катастрофа.

Я бесконечно уважал Тибора, но, зная о его злоупотреблении наркотическими веществами, попытался вернуть его к насущным делам. Он прервал меня:

– Мне страшно.

– Но, Тибор, сны вовсе не предвещают будущего.

– Ты заблуждаешься! Они из него вытекают. Они нам о нем рассказывают. Сон остается единственной дверью, через которую будущее входит и открывается нам.

– Я часто видел сны, и они не сбывались.

– Ты еще мало жил на свете. Мои сны сбываются. Вот почему отсутствие Нуры меня не пугало: сны предсказали мне ее возвращение.

Солнце поднималось, становилось жарко. Мы стояли недвижно, но истекали по́том.

– Я видел, как воды затопляют наш мир.

Это заявление казалось абсурдным на фоне мирного лучезарного пейзажа. Я не мог отнестись к словам Тибора серьезно.

– Это если и случится, то не скоро. Не сегодня. За полмесяца не выпало ни капли дождя.

– В моем сне вода не падает с неба, а выходит из земли.

– Каким же это образом? – усмехнулся я.

– Не придуривайся, Ноам. Дождевая вода образует лужи, а не озера. Вода, которая расстилается перед нами, выходит из земли родниками: родники питают ручьи, ручьи впадают в реки, а реки – в Озеро.

– Согласен…

– В моем сне Озеро разгневалось. Оно разбухло. Оно плевалось. Оно изрыгало воды.

– Такое с ним уже случалось. То паводок, то спад.

– В моем сне оно не успокаивается. Оно умирает.

– Озеро умирает?

Никакие другие слова не могли прозвучать столь же абсурдно и глупо в нашем тогдашнем мире. Озеро было Жизнью, источником Жизни, незыблемым Божеством, превыше всех прочих. Как Тибору такое в голову могло прийти?

– Когда это произойдет, мы погибнем. Если не…

Он повернулся ко мне:

– Когда станешь нашим вождем, защити нас.

Я был в растерянности. Он это заметил и нахмурился:

– Я часто говорю тебе глупости, Ноам?

Я на миг задумался и с жаром заявил:

– Никогда, Тибор. Ты либо знаешь, либо молчишь. Твои слова бьют с той же точностью, что и твое молчание. Ты никогда не болтаешь попусту.

– Ну раз так, поверь мне, – с глухой дрожью в голосе проговорил он.

Я ответил – не то чтоб убежденно, а желая его успокоить:

– Я учту твое предупреждение, Тибор. Сохрани свое предчувствие в тайне, пожалуйста, и никому не рассказывай, что ты мне сообщил.

Он кивнул и указал на восток:

– Одна семья, в трех днях отсюда, делает лодки. Самые большие на Озере. Встреться с этими людьми и договорись с ними, чтоб они для нас поработали.

Я почесал в затылке. Неужели мое правление начнется с этого нелепого распоряжения?

– Ноам, ты мне веришь?

Я всматривался в его живые глаза, в его скулы, прорезанные длинными морщинами.

– Ты единственный человек, которому я склонен верить, Тибор.

Барак приходил в себя, поправлялся, его рана рубцевалась. В первый же день, когда Мама и Нура отлучились, а мы с ним остались наедине, он проговорил сдавленным голосом:

– Мой мальчик, спаси меня!

Я подошел, чтобы его успокоить, но он не дал мне сказать и слова.

– Быстро, возьми мою котомку. И достань из нее куколку.

Я сунул руку в его мешок, порылся там и обнаружил беспокоивший его предмет – костяную фигурку женщины с пышной грудью, вздернутыми сосцами и огромными ляжками и ягодицами, обрамлявшими выпуклый лобок, который едва скрывал четко прорезанную вульву с раскрытыми половыми губами. Головы не было, будто художник сохранил лишь важнейшие признаки сексуальности и позволял при желании дополнить их любыми чертами лица.

– Прошу тебя, сунь это куда-нибудь подальше. Если Елена увидит…

Я посмеялся над его страхами. Стыдливость была не слишком свойственна моему дяде.

– Мама догадывается, что за все эти годы ты должен был…

– Молчи. Никаких намеков на Малатантру и Охотниц.

– Обещаю.

– Я не могу допустить, чтоб она подумала, будто я хочу только этих… таких женщин… ведь люблю-то я ее. Выбрось-ка эту штуку в Озеро. На всякий случай произнеси заклинание: это дар Озеру, – ну ты меня понял.

Я спрятал фигурку к себе в мешок:

– Я оставлю ее себе.

Барак с облегчением рассмеялся, и его благодарный тычок едва не свалил меня с ног[18].

Хоть я и надеялся на быстрое восстановление, согласное с жизненными силами, питавшими этого великана, я замечал, что поправляется он медленно.

Когда я с тревогой поделился этим наблюдением с Тибором, он улыбнулся:

– Твой дядя чувствует себя лучше, чем кажется, Ноам. Он так наслаждается своим состоянием больного, что старается его продлить.

Присмотревшись к дяде, я готов был согласиться с Тибором. Барак блаженствовал, оказавшись в центре внимания Мамы, и упивался ее заботой.

– И зачем я так долго ждал? – вздыхал он. – Если бы я знал рецепт раньше… Это вполне стоило ноги!

Он завел игру – игру в правдивые и лживые воспоминания. Они с Мамой по очереди рассказывали о жизни, которую они прожили бы, если бы их не разлучили. Чтобы продолжить рассказ, нужно было, чтобы рассказчик получил подтверждение: «Правда», в противном же случае слушатель перехватывал повествование и уводил его в другую сторону. Как этот критерий мог работать? Ведь они сочиняли воображаемую жизнь. Правдоподобное становилось правдой, а неправдоподобное – ложью. Так, когда Мама вообразила, что Барак не раз пропадал на охоте по полмесяца, тот возмутился: «Ложь! Я не мог оставить тебя даже на одну ночь». Потом, когда Барак поведал об их десятерых детях, Мама резко его одернула, объявив, что родила от Барака пятнадцать младенцев и что благодаря здоровью родителей и энтузиазму, с которым дети были зачаты, они все как один выжили! Зато оба блаженно слушали, если другой говорил о летних вечерах, прогулках на пироге, веселых праздниках и сладостных утрах, когда они не спешили выскользнуть из постели, дорожа любовным теплом.

И я тоже с умилением слушал этих взрослых людей, которые игрой возвращали упущенное время и отдавались страсти, отнятой у них Панноамом. Всякий раз под конец Барак восклицал:

– Это вполне стоило ноги!

Однажды я указал на культю, которую Мама, предварительно промыв, тщательно перевязывала.

– Объясни мне, Барак, зачем ты это сделал?

– Что?

– Зачем себя искалечил?

– Тебе дать доброе объяснение или злое?

– То есть?

– Вот объяснение доброе: я расчищаю для тебя место; я освобождаю не только деревню от слабого вождя, который цепляется за власть, но и моего дорогого племянника – от его неразумного и коварного отца. Вот объяснение злое: я мщу! Я с радостью уничтожу хищника, который отнял у меня Елену и вынудил меня жить в лесу, подобно Охотникам.

Он засмеялся:

– Не пытайся выбрать одно объяснение из двух – они дополняют друг друга.

Мама пребывала в постоянном возбуждении – возвращение Барака сделало ее столь же счастливой, сколь и несчастной: она наслаждалась своей любовью и в то же время сознавала, сколько возможного счастья упущено. Бывало, мы шли с ней на ярмарку, и она заливалась противоречивыми слезами – слезами и радости и горя одновременно.

– Ты никогда не была такой красивой, Мама! – воскликнул я однажды.

– Замолчи, – возразила она. – Панноам искалечил меня.

– Вовсе нет, я тебя уверяю, что…

– Моя душа отвратительна. Из-за него! Всю свою жизнь я старалась любить Панноама, и, думаю, это мне удалось. Я восхищалась им, считала его сильным, умным, справедливым, мудрым и могущественным. Я в это поверила и нарожала ему детей. Но твой отец умудрился разрушить эту любовь, которую я так тщательно выстраивала. Теперь я узнала, что он бессовестно избавился от своей первой невесты, что он украл меня у своего брата и заставил его исчезнуть. Потом он женился на Нуре, задвинув меня в дальний угол, как пережиток прошлого, и тем же поступком предал моего сына. Со дня на день он будет драться с моим любимым. Что может быть хуже? Он вынудил меня стать нечестивей его, заставил ненавидеть его, питать гнусные чувства: ненависть, презрение и мстительность. В этот миг я от всей души желаю ему поражения. Представь себе, Ноам! Я желаю гибели Панноаму! Неужели я это заслужила? За что на меня накинулись все эти кошмары? Твой отец меня изуродовал и продолжает уродовать.

С погодой творилось что-то странное. Наперекор непривычно суровой зиме весна оказалась исключительно жаркой. Едва раскрылись бутоны, а из почек показалась молодая листва, как на них набросилось солнце, иссушая их и испепеляя. Не пролилось ни одного дождя, а ручьи и реки несли мощные потоки воды, и вода в Озере подымалась. Конечно, она подымалась каждый год, но обычно это случалось летом. Что творится? Как высоко могут подняться воды?

Большинство жителей были рады этой жаре, ведь, живя на берегу Озера, мы не испытывали недостатка в воде. Но меня она беспокоила… Я не мог забыть ни нашей давнишней вылазки с отцом, в ходе которой он мне дал понять, что уровень Озера неуклонно повышается, ни рассказанного Тибором сна об этом гибельном нашествии вод.

Время поединка близилось.

Мой отец, оставленный семьей и друзьями, включая своего молочного брата, горшечника Дандара, которому он опротивел, ежедневно упражнялся в боевом искусстве с деревенскими воинами-охранниками. Хотя я больше его не навещал, он маячил иногда на поляне – озлобленный и взвинченный, он задыхался, истекал по́том и силился выковать в своем изувеченном теле нового бойца.

А Барак потихоньку осваивался с протезом, изготовленным для него Тибором, и не занимался никакими тренировками.

Когда я однажды утром упрекнул его в этом, он возмутился:

– Неужели ты хочешь, чтобы я готовился к убийству собственного брата!

– Он к этому относится не так щепетильно.

– Каждому своя защита. Ему – ярость, мне – сила.

И озабоченно добавил:

– И потом, я все еще надеюсь…

Не раз я становился свидетелем его сомнений. В Бараке уживались двое: рослый мужчина и маленький заморыш. С сельчанами, с Мамой и с Нурой он ощущал себя великаном, но в присутствии Панноама съеживался, и в нем оживал младший брат.

Только бы отец не проведал об этой слабости, думал я с тревогой. Знай он о ней, он непременно этим воспользуется.

* * *

Солнце лупило вовсю.

Пот стекал по лбу, разъедал глаза, струился по спине и ляжкам. Да и вдыхать раскаленный воздух, обжигавший легкие, было мучительно; это было тяжкое время, оно предваряло события, которым вскоре суждено было свершиться.

Соперники вышли на поляну и оглядели друг друга. Что им было труднее – двигаться или стоять на месте? Было заметно, что при ходьбе их равновесие поддерживается непрерывным движением, но то и дело грозит обернуться падением, а неподвижность требует предельного напряжения сил. Оба участника внушали жалость.

Все жители деревни собрались, чтобы увидеть поединок, который должен решить их судьбу. Мама и Нура стояли за мной, дрожа от волнения.

Конечно, я отдал бы что угодно, лишь бы помешать этому поединку. Друг против друга вышли два любимых мною человека – вернее, два человека, которых я любил, каждого в свое время, и оба многому научили меня, и каждый по-своему горячо желал мне счастья. И вот должна была пролиться их кровь.

Мой отец, выставив вперед меч, бросился первым. Барак отражал удары, не атакуя. Он убедил меня, что бой долго не продлится; он испытывал к этому побоищу отвращение и не желал придавать ему зрелищности, понапрасну изматывая отца; однако предупредил меня, что позволит Панноаму сделать несколько выпадов, чтобы не слишком его унижать, – обычно Барак сокрушал противника одним ударом топора.

Я видел, что он выполняет свое обещание, давая старшему брату возможность провести серию атак.

Взвинченный до предела, разъяренный Панноам на выпаде оступился и покатился по земле. Такой промах должен был стать роковым. Замерев и как бы не замечая случившегося, Барак дал ему время и возможность подняться на ноги.

Взбешенный Панноам атаковал брата снова и снова. Барак упреждал наскоки, умудряясь парировать напрямую, чтобы противник мог устоять на ногах.

Когда Панноам второй раз промахнулся и упал, Барак спросил:

– Ну что, довольно, Панноам?

– В чем дело? Я не проиграл.

– Потому что я позволяю тебе подняться. Второй раз.

– Слабак! – закричал отец. – Ты не умеешь драться и выдаешь свою беспомощность за великодушие.

Барак не ответил на оскорбление. Но Панноам закусил удила; с немалым трудом поднявшись и не владея собой, он выкрикнул:

– И где твоя хваленая сила, Барак! С начала боя я наступаю, ты защищаешься.

Барак молчал, но его потемневший взгляд и нахмуренный лоб ясно говорили, что поведение брата его раздражает. Он готовился положить конец его бахвальству.

Взбодрив себя иллюзией своего превосходства, Панноам отчаянно бросился в новую атаку. Его меч задел мускулистую руку; рана была неглубокая, но выступила кровь.

Панноам прямо-таки одурел от восторга и злорадства:

– Ну как, все еще доволен собой, Барак?

Великан печально вздохнул и решил с ним покончить.

Когда Барак занес топор, в его лице читалась скорее жалость, чем жестокость. Топор опустился на Панноама, и этот жест означал: «Хватит меня разочаровывать». Лезвие разрубило грудную кость, и удрученный взор младшего брата повелел старшему: «Перестань быть смехотворным Панноамом и умри Панноамом великим».

Мама взвыла от ужаса. Нура отвернулась.

Мой поверженный отец лежал на земле. Под ним медленно натекала бурая лужа, подергиваясь пыльным налетом.

Толпа бурно приветствовала Барака.

А тот смотрел на них исподлобья. Он считал, что эта сцена – не повод для ликования. Но он сдержал свое недовольство и жестом потребовал тишины.

– Власть, которую я только что завоевал, я передаю моему племяннику Ноаму. Он распорядится ею с толком.

И указал на меня.

Толпа восторженно зашумела. К Озеру понеслись радостные возгласы, аплодисменты и топот.

Мы с Бараком оба были в замешательстве. Как? Для чего все это? Для них? Этих пустобрехов? Наши страдания, наши раны и смерть Панноама ради дураков, которые то и дело вопят то от страха, то от веселья, – вопят, и ничего больше?

Я приблизился к отцу, встал на колени и склонился над ним. Он еще дышал. Я повернул его истерзанное лицо к себе. Когда он меня узнал, в его глазах вспыхнула радость.

– Ноам…

– Отец…

– Я ее не тронул, сохранил для тебя…

По его гримасе, которую он силился обратить в улыбку, я понял, что он поверяет мне секрет, которым гордится.

– Отец, о чем ты?

На его лицо спустилась тень. Глаза стали меркнуть, и губы еле слышно прошептали:

– Нура… невинна…

И жизнь покинула его.

* * *

Я пристально смотрел на Озеро. Нура была рядом.

Ничего особенного, какая-то лодочка, какие-то утки. Дневная жара убила звуки. Все застыло.

После окончания боя Нура пыталась меня разговорить, но я отмалчивался. Последние слова отца меня потрясли. «Нура… невинна…» Покидая этот мир, он открыл мне, что сберег Нуру для меня; благодаря ему она не досталась и другим мужчинам, этим хищникам, чтобы предстать чистой в день нашей свадьбы – вот его последний дар, приношение отца сыну.

Меня мучило подозрение: я смогу вынести кончину Панноама, лишь если буду его ненавидеть. Если же я допущу мысль, что он был моим защитником, добрым и заботливым отцом, я рискую сломаться.

Так кем же он был? Чудовищем или героем?

Жара чуть спала, было почти приятно. Забравшись в тростники, я ощущал сопричастность огромному беспокойному миру. Озеро, с виду недвижное, бурлило скрытой энергией, кишело всем, что его питало, этими потоками, ручьями и реками: они, просачиваясь сквозь густые леса, спешили его насытить.

Тибор прибежал к нам; он был страшно взволнован.

– Барак в беспамятстве. Он истекает по́том, и его трясет.

Я очнулся от круговерти мыслей.

– Невозможно: у него лишь царапина.

Нура высказала разумное предположение:

– Он страдает оттого, что убил своего брата. Может, и чувство вины? Нет человека чувствительней, чем Барак.

Тибор в нерешительности подвигал из стороны в сторону своей костистой челюстью:

– Боюсь, что, скорее, это…

– Что?

– Нет, это слишком страшно…

Он замолчал, подавленно упершись взором под ноги. Я чувствовал, что он знает правду, но не решается нам ее открыть.

– Тибор, говори! – крикнул я. – Мы готовы услышать все, что ты скажешь.

Он вскинул голову и посмотрел мне прямо в глаза:

– Где сейчас меч Панноама?

– Я подобрал его и отнес к нему в дом. Думаю завтра захоронить вместе с его телом. Он упокоится вместе с хозяином.

– Я хочу сначала на него взглянуть.

Мы отправились в родительский дом. Тибор обошел мертвое тело, даже не глянув на него, поднял меч, прихватив его тряпкой, внимательно осмотрел его, обнюхал, прошелся по лезвию каким-то раствором. И воскликнул:

– Так я и думал: он смазал лезвие ядом!

– Что?

– Панноам знал, что проиграет бой. Но заручился тем, что и брат не выживет!

Я прислонился к стене, чтобы оправиться от нового удара. Барак умирает? Отец – законченный мерзавец и убийца?

Я получил разъяснение его последних слов: «Нура… невинна…» – это был еще один яд, и предназначен он был мне.

Нура и Тибор пришли ко мне в дом, где Мама в панике хлопотала около Барака; он бредил, и его лихорадило.

Я в отчаянии опять понуро приплелся у Озеру и сел на высоком берегу.

Значит, я остаюсь один, без старшего товарища, во главе деревни. Это конец нашего мира.

В тот миг я еще не знал, до какой степени я прав…

Спускались мягкие душистые сумерки. Медовый свет золотил горизонт, а с другой стороны небо зеленело и проступали первые звезды. Даже птичий щебет не нарушал безмятежности. Покой, сходивший с небесных высот, ложился покровом на все сущее. Лес темнел, и с каждым мгновением берега приближались.

Я должен был запечатлеть в памяти каждый образ, каждый звук, каждый запах. Это величественное Озеро, которое мы боготворили, которому мы молились и посвящали бесчисленные приношения, это Озеро, казавшееся нам высшим Божеством, высшей силой, началом и конечной целью нашего мироздания, должно было вот-вот исчезнуть. Плескаться под палящими лучами солнца ему оставалось лишь несколько дней.

Я видел его в последний раз.

Очень скоро оно будет поглощено вместе со всем своим окружением.

Людям, животным и растениям суждено в адских мучениях погибнуть. И лишь немногим удастся этого избежать…

И необязательно лучшим.

Думая о Панноаме и о Бараке, я полагал, что это конец нашего мира. В тот миг я еще не знал, что мне предстоит столкнуться с концом света…

Интермеццо

– Поужинаем вместе. Я тебя приглашаю.

Ноам попятился перед улыбающимся разодетым сорокалетним собеседником.

Сблизиться с ним? Еще чего.

Симпатия, зарождавшаяся в нем, стоило ему познакомиться с человеком, всякий раз получала предупреждение, которое толкало его образумиться: «Не привязывайся, ты заставишь его страдать, а потом сам будешь терзаться». Для Ноама чистосердечие всегда было под запретом. Он не мог ни раскрыть свою личность, ни поделиться воспоминаниями и уж тем более признаться в своей особенности: собеседник либо не принял бы этих откровений, заподозрив его в безумии, либо поверил бы, а после периода очарования начал бы испытывать зависть, возмущение или досаду; так что дружба непременно потерпела бы крах. Женщины? Ноам вздохнул. Если мужчин он изучил вдоль и поперек, женщины были для него темным лесом. Он никогда не понимал, как они отреагируют на него. Да и ему самому было непонятно, как он на них реагирует…

– По-моему, «Тритон» подойдет. Ты рыбу любишь?

Осторожно, ловушка: дать утвердительный ответ на этот гастрономический вопрос означает принять приглашение и завязать начатки отношений.

– Превосходно! – бросил он.

Зачастую лучший способ выйти из затруднительного положения заключается в его приятии. Находчивость или малодушие? Не важно.

Новоиспеченные приятели покинули бар в квартале Мар-Михаэль, где скоротали вечер, и уселись в ярко-красный спортивный автомобиль обтекаемой формы и с откидывающимся верхом. Они едут через Бейрут. Хасан рассуждает, крутит руль, переключает скорости, по пути приветствует приятеля, совершает разворот, сигналит, благодарит – и все это мастерски, проворно, с прямой спиной, свободной жестикуляцией и полнейшей непринужденностью. От него исходит то жизнерадостное обаяние, которое основано на свойственных мачо и присущих мужчинам Ближнего Востока беззаботности и уверенности. Его словоохотливость могла бы вызвать нарекания, однако удерживается в границах дозволенного.

Они познакомились в кафе две недели назад. С тех пор как в квартире, снятой у вдовы, чтобы марать бумагу, Ноам начал свое повествование, он не испытывал необходимости ни в одиночестве, ни в этикете. Он сочинял повсюду, он покидал комнату, не выходя из своей книги, он уносил ее в себе – лучше даже сказать, она передвигалась внутри его. Если поначалу он сознательно усаживался за стол, подобно тому как рыбак выходит в открытое море, то теперь он больше не искал сюжетов: сюжет сам находил его. Стоило ему проснуться, как его уже призывала новая страница; он склонялся над ней, и строки лились одна за другой.

В тот понедельник Хасан неожиданно воздвигся перед ним. Уткнувшийся в свою тетрадь Ноам сперва увидел только обтянутые темными джинсами слегка широковатые бедра, дорогущий кожаный ремень и безупречную ослепительную сорочку под наброшенным на плечи свитером.

– Ты что, писатель?

Ноам поднял глаза к улыбающемуся, загорелому и веселому лицу Хасана:

– Нет.

– Однако целый день пишешь.

Ноам покраснел, будто его застали за чем-то постыдным. Его сосредоточенность на прошлом помешала ему осознать, что в настоящем он остается вполне видимым.

– Я не писатель. Я…

Хасан ждал ответа, Ноам брякнул первое, что пришло в голову:

– …Историк.

– Круто! Какого периода?

– Неолитического.

Ноам предполагал, что на этом диалог прекратится, потому что за долгие тысячелетия удостоверился, что доисторический период вообще не интересует людей, каковые, подобно ловко скрывающим бедных родителей нуворишам, опасаются изучения своих корней.

– Фантастика! – усаживаясь, воскликнул Хасан. – Мне как раз требуется статья о доисторических временах.

С тех пор Хасан и Ноам стали встречаться ежедневно; после работы ливанец на час обосновывался в бистро и целиком посвящал это время беседам с Ноамом.

Хасан возглавлял модный журнал «Happy Few»[19] с плотными глянцевыми страницами, на которых вперемешку с рекламой крупных производителей косметики, часов и одежды печатались сопровождаемые двуязычными текстами роскошные фотографии мимолетных знаменитостей. Как и его журнал, Хасан интересовался всем на свете. Его разговор гибко скользил от политики к кинематографу, на ходу касаясь моды, убранства интерьеров, спорта, кулинарии, литературы. Хасан ко всему испытывал любопытство, но поверхностное – его достоинство оборачивалось недостатком. Он размещал на страницах своего журнала какую-нибудь энциклопедическую диковину, но углубляться в ее изучение ему было скучно. Будучи сторонником легковесности, он счел бы непристойным замкнуться в рассуждении на одну тему. Настойчивость вызывала у него отвращение, академическая основательность претила его склонности к изящному, от дотошности клонило ко сну. Этот гарцующий говорун кратко проинформировал Ноама относительно того века, где тот причалил, – о более полезном проводнике Ноам и мечтать не мог.

Не обращая внимания на транспортные артерии, запруженные то автомобилями, когда улицы расширялись, то пешеходами и незаконными торговцами, едва они сужались, – Хасан благодарил Ноама за его текст о режиме питания в эпоху неолита:

– Это сенсация!

В первый день, чтобы придать правдоподобия сделанному им утверждению («Я историк»), Ноаму, подвергшемуся настоящему допросу о периоде, в котором он объявил себя специалистом, пришлось обратиться к своей памяти, а не к полученной в библиотеке справке и уверенно просветить Хасана относительно нравов и обычаев того времени. Единственный раз он оплошал – когда дело коснулось ученых споров. Поскольку не имеется ни одного письменного свидетельства, а существуют исключительно бессловесные предметы, научные трактовки представляются неисчерпаемыми и открывают широкую дорогу гипотезе, воображению, внезапному прозрению и полемике. Но когда Хасан спросил, к какому лагерю относится он сам, Ноам побледнел: хотя он знал свою эпоху, ему было совершенно неведомо, что о ней опубликовано. Слушая Хасана, Ноам понял, что история доисторических времен сводится к множеству историй различных, изложенных историками предысторий.

В тот день он вручил Хасану четыре щедро оплаченных листочка, предназначенных для того, чтобы побудить золотую молодежь Ливана изменить свои дурные пищевые привычки и склонить ее к неолитическим практикам.

– Предлагаю заголовок «Наше будущее коренится в нашем прошлом: ешьте по-древнему!», – провозгласил Хасан.

Сочинение этого текста увлекло Ноама и одновременно привело в замешательство: никогда доселе земля не носила такое количество людей, страдающих ожирением! Сказочная диковина, каковой была Малатантра, предводительница Охотниц, эта тучная самка с гигантскими округлостями, перед которой пускал слюни дядюшка Барак, отныне превратилась не более чем в обычное явление, уже не вызывающее ни почтения, ни соблазна. Если Малатантра господствовала своими размерами, Мать-Земля, Мать-Природа, Мать-Утроба – ее современные эквиваленты – теперь были низведены с пьедестала, заклеймены, подняты на смех. Прежде роскошная и исключительная, дородность стала заурядной и патологической. Разумеется, в своих заметках Ноам не позволил себе никаких замечаний относительно великолепия пышнотелых женщин и воздержался от упоминаний о том, что большинство эпох высоко ценили упитанных прелестниц, чьи округлости свидетельствовали о личном расцвете и экономическом преуспеянии; он ограничился тем, что в свете былого подчеркнул современные новшества.

Всякое ли изменение порождает прогресс? Описывая жизнь в эпоху неолита, когда передвигались только пешком, добывали себе пропитание охотой и собирательством, сами мастерили себе оружие и орудия труда, Ноам осознал, что современный человек – это человек сидячий, живущий внутри, подобно растению в горшке, которое никогда не выставляют на свежий воздух и на солнце: он не просто не шевелится, но даже уже не передвигается самостоятельно – его перевозят автомобили, поезда, самолеты. Он поглощает самые разные продукты питания: прежде всего он употребляет соль – Ноам и его близкие не знали о ее существовании и сдабривали свою пищу только специями, перцем или пряностями; вдобавок он использует сахар – Ноам ел только мед, драгоценное, труднодоступное из-за высоты ульев на деревьях и агрессивности пчел вещество. Современный человек не брезгует животным и растительными маслами, этими неведомыми древним жирными субстанциями; затем он ест злаки – появившиеся благодаря земледелию пшеницу, овес, рис; и, наконец, человек современный мало занимается приготовлением пищи – или вообще им не занимается: он покупает полуфабрикаты, хлеб, пасты, печенье, копчености, готовые блюда. Этому буйству превращений в статье Ноама противопоставлялся неолитический режим: дикорастущие плоды, орехи, овощи, дичь, рыба. Люди оставались стройными, потому что мясо зайца, косули, кабана или птицы, в отличие от говядины, телятины и свинины из животноводческих хозяйств, содержит совсем немного жира. Хотя его отец Панноам имел стада муфлонов – будущих баранов – и зубров – будущих коров, эти животные питались травой, а не зерновыми. Так что в те времена гипертензия, диабет и даже рак не развивались.

Одна подробность заставила Хасана поморщиться.

– Ты оспариваешь утверждения американских медиков, которые продвигают палеолитическую диету: ты отрицаешь употребление яиц и молока.

– Я и правда полагаю, что наши предки редко ели яйца, только весной, когда воровали их в гнездах, чего из почтения к Природе они старались избегать. Чтобы яйца вошли в рацион человека, потребовалось дождаться одомашнивания кур.

– Примерно с какого времени?

– Датировать затруднительно, – высокопарно, чтобы прикрыть свою неосведомленность, произнес Ноам. – Что касается молока, животного масла и сыра, то они требуют полной оседлости. Кстати, нашим предкам понадобилось много времени, прежде чем они научились их переваривать.

– В таком случае, – в голосе Хасана звучало сомнение, – как ты объяснишь, что в столь добром здравии они умирали, не дожив до сорока лет?

– Это был период здоровый, но жестокий. Люди просто не успевали достигнуть преклонного возраста. Конфликты разрешались поединками. Люди охотились, вели войны. Их убивали холод и бури. Вокруг рыскали свирепые дикие животные. Люди бегали, падали, получали травмы, калечились, ранились. Средств от инфекций не было. Вылечить можно было очень немногие болезни, гигиенические знания грешили неточностью. Роды заканчивались неменьшим числом смертей, нежели появлений на свет. В этом молодом и сильном мире имелось место только для молодости и силы, но не для старости…

– Прикольно, – удивился Хасан, – ты говоришь об этом как человек, который жил в то время…

Ноам расхохотался: пусть лучше Хасан считает себя остроумным, чем проницательным.

Автомобиль затормозил перед высоким домом, украшенным лестницами с балконами, которые, в зависимости от этажа, отличались размером и глубиной. Выскочив из подъезда, к дверце бросился мальчик. Не одарив его ни словом, ни взглядом, Хасан выбрался из машины, уронил ключи в ладонь парковщика и направился ко входу. Нормальный человек побеспокоился бы, оставляя свою высокоскоростную тачку незнакомцу, и обменялся бы с ним хотя бы парой слов, чтобы установить контакт и убедиться в его понятливости и честности. Хасан изо всех сил старался не показаться малодушным: шикарный буржуа демонстративно выражает презрение к стоящему ниже его на социальной лестнице человеку, которому он доверяет свое добро.

Они вошли в просторный зал, стены которого были обтянуты вышивками в восточном духе, с крупным узором, традиционно утонченным и по-современному простым. Между столиками сновали одетые в парчу барышни, столь же безмолвные, сколь и бесплотные. Остальное представляло собой всего лишь обитые шелком пуфы, панбархатные диванчики, стулья с маркетри, люстры из муранского стекла, хрустальные бокалы, посуду с золотой каймой. В глубине зала, возле украшенной лакированными кувшинами ночной террасы, играла арфистка с внешностью арфистки, эдакая полупрозрачная блондинка. Посетители уставились на вновь пришедших. Ноам смутился, почувствовав, что чересчур просто одет, и не осознавая, что его свежий вид, стройная фигура, чистая красота лица – аргумент гораздо весомее, нежели модный костюм.

Садясь, Хасан, который полагал особым шиком делать одновременно два дела, проверил телефон:

– Ай-ай-ай… к нам собирается присоединиться мой кузен!

– А ты что, не любишь его?

– Люблю! Навещаю его с самого своего крещения. Мы росли почти вместе, у бабушки… Только вот…

– Что?

– Он сурвивалист[20].

– Кто?

– Сурвивалист.

– Прости, в эпоху неолита такого понятия не существовало.

Хасан прыснул прямо в его озадаченное лицо.

– Да вот и он!

В дверях возник какой-то верзила и, заметив Хасана, двинулся к нему. Длинное, утомленное своим ростом худое тело перемещалось, слегка оседая под тяжестью черепа. Сгорбленная спина, впалая грудь, между костями таза втянувшийся живот, согнутые ноги – этот каркас, неспособный заполнить собственный объем, шел медленно, как будто воздух оказывал ему сопротивление воды; казалось, при каждом шаге его худые бедра отрывают от пола свинцовые сапоги. Бесцветность целиком затопила внешность этого человека, которому недоставало красок и объемности: его одежда, кожа, волосы, брови, борода были какого-то тусклого, бледно-бежевого оттенка; обескровленные губы отливали желтоватой белизной.

– Он болен? – шепотом спросил Хасана Ноам, пока скелет пробирался через зал.

– Нет, просто Джеймс несет на своих плечах весь мир. А это тяжело!

Джеймс достиг их столика, вяло поприветствовал обоих и рухнул на стул. Светский, говорливый, категоричный Хасан взял ситуацию в свои руки, едва приподняв указательный палец, которому, словно магниту, подчинились перемещения официанток, и заказал аперитивы и еду.

Говорил один Хасан. Ноам и Джеймс не произнесли ни слова. Один смотрел на другого, тот с угрюмым безразличием пережевывал пищу. «Зачем он пришел? – размышлял Ноам. – Если везде скучно, какой смысл шевелиться?»

Обстановка мигом изменилась, когда Хасан похвалил познания Ноама в области доисторического периода человечества. Лицо Джеймса засветилось: он с интересом взглянул на гостя, которого только что высокомерно не замечал.

– Хорошо ли вы знаете технологии доисторического периода?

– Думаю, да.

Изо всех сил стараясь придать другу наибольшее значение, Хасан пересказал написанную Ноамом статью о режиме питания в эпоху неолита. Джеймс с интересом выслушал, не спуская с нового знакомца пристального взгляда. Он постепенно оживлялся; из пресыщенного, равнодушного и флегматичного он стал нервным и увлеченным. Едва его кузен договорил, жердяй воскликнул:

– Обожаю науку наших предков! Вот уж они умели выживать.

Ноам улыбнулся и внес поправку:

– Они, скорее, умели жить.

– Вот именно! – подтвердил Джеймс. – А мы заблуждаемся. Они многому могли бы научить нас.

Из вежливости Ноам не стал признаваться, что думает иначе. Он, пролетевший тысячелетия, теперь, присутствуя при успехах технического, биологического, медицинского прогресса, был не склонен идеализировать образованность древних и не испытывал никакой ностальгии по тем временам.

Джеймс склонился к нему, накрыв своим торсом добрую половину стола:

– Вы могли бы нам пригодиться.

– Для чего?

– Подготовить нас.

– К чему?

Джеймс снова откинулся на спинку стула и вяло упрекнул кузена:

– Ты что, не сказал ему?

– Не успел… – пробормотал Хасан.

Джеймс пристально взглянул в глаза Ноама и окрепшим голосом бросил:

– Я принадлежу к «Часам Апокалипсиса».

С плотно сжатыми губами, задумчиво нахмурившись и взвешивая важность этого признания, Ноам кивнул. «Часы Апокалипсиса»… На ум пришли смутные воспоминания, восходящие к 1950-м годам, тому периоду, когда ученые предложили создать концептуальные часы, которые будут сообщать о грозящих человечеству опасностях[21]. Полночь символически обозначала уничтожение мира, и ежегодно эксперты определяли, приблизилась ли стрелка к роковому мгновению. Этот отсчет привлекал внимание народов к нарастанию угрозы. В то время население Земли было так встревожено распространением ядерного вооружения и холодной войной между Россией и Соединенными Штатами, что все опасались решающего сражения.

– Все так же в Чикаго? – спросил Ноам, вспомнивший «Бюллетень» тех ученых-атомщиков.

– Точно! – подтвердил Хасан, не заметив, что Ноам оперирует не современными сведениями, а относящимися к предыдущему веку. – Джеймс поступил в университет, который производит оценку рисков. Он работает с лучшими учеными и… сколько там нобелевских лауреатов? Пятнадцать?

– Восемнадцать.

– Мои поздравления, – пробормотал Ноам.

Джеймс снова перегнулся к нему через стол:

– Мы в одной минуте двадцати секундах от конца света.

Между тремя сотрапезниками установилось тяжелое молчание. Официантки расставляли закуски, множество плошек, чтобы гости могли поклевать из них табуле, бобы, фаттуш, хумус, бабагануш, долму, пряный картофельный салат. Когда подавальщицы ушли, Джеймс добавил:

– Мы еще никогда не были столь близки… Катастрофа произойдет через восемьдесят секунд.

Джеймс принялся перечислять причины для беспокойства. Если во все времена люди опасались физических явлений – падения гигантского метеорита, извержений вулкана, появления смертельного вируса, – то теперь мы страшимся вреда от человека. Не только потому, что к катаклизму приведет Третья мировая война с использованием атомного оружия, но и потому, что преступное или случайное лабораторное исследование может вызвать как опустошительную пандемию, так и информационную катастрофу и, следуя эффекту домино, крах банковских структур, систем безопасности. Необратимая, неконтролируемая перенаселенность планеты ведет к голоду, а глобальное потепление провоцирует разрушение.

– Человечество, несомненно, обречено на истребление. Мы переживаем небывалый период, поворотный момент Истории. Очень скоро мы вступим в Пост-Историю. Во всяком случае, некоторые из нас – те, кто все предусмотрел и подготовился. Остальные умрут.

– Некоторые – это сурвивалисты? – спросил Ноам.

– Мы с несколькими друзьями оборудуем убежище. Складируем там съестные припасы. Впрочем, это планы на ближайшее время. Чтобы лицом к лицу встретиться с постапокалиптическим существованием, нам потребуется снова, подобно нашим пращурам, научиться жить охотой и собирательством.

Хасан бросил на Ноама искрящийся насмешкой взгляд: его кузен так далеко перешел за грань экстравагантного, что Хасан решил обратить все в шутку, а не сетовать.

Но он буквально остолбенел от изумления, когда Ноам заявил:

– Можно мне присоединиться к вашему обществу? Взамен я предоставлю вам доисторические знания об огне, охоте на зверя, рыбной ловле, ткачестве, гончарном деле и питании охотника-собирателя.

Джеймс протянул Ноаму раскрытую ладонь:

– По рукам, товарищ!

* * *

Молодой сирийский шофер увез Ноама в лимузине с кондиционером на вершину Ливанского хребта. Потребовался час, чтобы покинуть дышащий угольной гарью Бейрут с его шумом, пробками и раскаленным асфальтом. Вырвавшись на свободу, автомобиль резво катился по дороге.

Ноам созерцал пейзаж и вспоминал. Он уже знал эту девственную землю в ее естественной наготе, с неиссякаемыми водопадами, дикой растительностью и фауной. Затем он видел, как постепенно редели составлявшие богатство Ливана огромные хвойные леса, которые шли на изготовление мебели. Теперь он повсюду замечал следы людей, превративших бесплодные каменистые горы в плодородную долину. Ливанцы веками собирали камни и булыжники, чтобы возводить опорные стены и создавать террасы, на которых извлеченный со дна ручьев гумус становился ровным и пригодным для возделывания. Отроги гор по сию пору были одеты этими каменными валиками, которые каскадами поднимаются к покрытым вечными снегами вершинам, хотя сегодня тутовые деревья, предназначенные для шелковичных червей, и виноградники встречаются реже, поскольку их сменили фруктовые сады и оливковые рощи. Низкие насыпи сложенных без связки сухих камней сменились вырытыми бульдозером и забетонированными широкими пологими уступами, которые выдерживают бесконечное движение механизмов или когти огородников. Между вековыми селениями торопливо плодятся загородные дома, тут и там граничащие с карьерами, из которых прежде брали строительный материал. Сельское хозяйство и хаотичная застройка очеловечили Природу, и та, покорившаяся, рационализированная, овеществленная, свелась к статьям, подчиненным скачкам рынка.

Водитель остановил машину, чтобы заправиться. Мечтая размять ноги, Ноам вышел из автомобиля. Летний зной цепкой рукой сдавил ему горло и заставил дышать с предосторожностями. Несмотря на затемненные стекла очков, Ноам принялся моргать, чтобы защитить глаза от этого раскаленного добела неба. В нескольких метрах от заправки находилась отделенная от нее сеткой с мелкой ячейкой площадка, на которой, издали переговариваясь, беспокойно суетились какие-то люди.

Ноам подошел поближе и разглядел внизу бетонные резервуары с входящими и выходящими из них трубами. Он догадался, что это система пресноводного рыбоводства, которую питает отведенный от своего природного русла соседний ручей. Здесь не царило свойственное подобным местам спокойствие. Работники большими сачками доставали из резервуаров форель и сваливали ее на землю. Рыба не трепыхалась. Ноам отметил, что она плавает брюхом кверху на поверхности резервуаров, уже мертвая. Бросив взгляд на струйку ручейка, он сразу понял, что произошло: слишком слабого напора стало недостаточно, чтобы ежедневно обновлять в садках воду, она нагрелась и сделалась непригодной для жизни форели, которая при температуре выше двадцати градусов погибает от недостатка кислорода.

Что они станут делать с этими тысячами трупов? Перемолотые и превращенные в муку, они наверняка станут кормом для форели… Испытывая смутное отвращение, Ноам вернулся к машине.

Ему вспомнилась одна сцена. Как-то в разгар лета они с Бараком ловили рыбу на берегах холодной, стремительной и полноводной речки. Вдали от бурного течения, из тихого места, с ленивой волной и стоячей водой, над которой роем кружились мушки, внезапно появился Барак. У него в руках с невероятной силой билась огромная щука с бледным брюхом и желтоватой спиной. Ударив рыбину головой о камень, Барак прикончил свою добычу, положил на землю и принялся с нежностью разглядывать ее заостренное рыло и красные жабры.

– Соображаешь, малыш Ноам? Это старик, силач и победитель: он справился со всеми ловушками, со всеми врагами, со всеми рыбаками. Его смог одолеть только я. Ты только глянь на его зубы! Своим противникам он не оставил и половины! Мы должны быть достойными его.

– Что ты хочешь сказать?

– Следует приготовить этого воина в соответствии с его доблестью, раздобыть лучшие травы, приправить нежными овощами, насладиться каждым его куском. Он того заслуживает.

Барак испытывал к только что убитой им рыбе подлинное почтение, а потому в этот и последующие вечера приложил все усилия, чтобы выразить свое отношение к добыче, и достиг высшей степени гастрономического совершенства.

Двигатель снова заработал.

Вот что было утрачено, подумал Ноам. Когда сурвивалист Джеймс сожалеет об исчезнувших неолитических познаниях, он заблуждается: на самом деле это мудрость сбилась с пути, та самая, что помещала человека в Природу как один из ее элементов. Барак считал себя сильнее побежденного зверя, но не выше его. Он почитал зверя, на которого охотился. По-братски он никогда не запер бы дикое существо в клетку скотоводства, он отказался бы есть пленника, пущенного в расход кролика, не умеющую бегать курицу, не видевшего водорослей лосося – всех этих выращенных в неволе животных. «Господин и хозяин Природы»? Эта мысль Декарта, определяющая вырванного из Природы человека как ее властелина, который принуждает, эксплуатирует ее… Да уж, подобная заносчивость рассмешила бы Барака отсутствием чувства меры.

Водитель пытался завязать разговор. Лаконичные ответы Ноама прекратили его потуги.

Ноам молчал уже два дня. Запершись у себя в комнате, избегая Хасана, он ждал машины, которую ему пообещал Джеймс. Он много размышлял, в голове вертелись беспорядочные соображения. Скольких концов света ему уже удалось избежать? Действительно ли приближается вымирание, или современники стремятся к острым ощущениям?

Конец света – это бесконечная история. Обыкновенно Ноам не прислушивался к апокалиптическим предсказаниям, поддерживая глухоту, вытекавшую из его собственного опыта: в течение этих двух тысячелетий он уже столько раз слышал, что грядет небытие! Основываясь на Откровениях Иоанна Богослова, последней книге Нового Завета, монотеистические религии регулярно наводили страх на народы. Поначалу этому вволю отдался католицизм. По словам епископа Мартина Турского, Антихрист, этот главный самозванец, должен был уничтожить планету к 400 году. Беат Лиебанский[22] предупреждал нас о втором пришествии Христа и о конце времен 6 апреля 793 года – какая точность! Тысячный год вызвал многочисленные страхи – и прежде всего передавшийся всему христианству ужас перед папой Сильвестром II[23]. В Средние века эксперт по бедствиям Иоахим Флорский[24] назначил конец света на XIII век, а когда он не произошел – нет ничего менее послушного, чем катастрофы! – последователи и ученики мистика неоднократно его переносили. Поучаствовали в деле и английские астрологи, которые 1 февраля 1524 года спровоцировали эвакуацию Лондона – двадцать тысяч жителей, – полагая, что разлив Темзы вызовет потоп. Осознав неудачу своего предсказания, они отодвинули это событие на столетие позже. Протестанты так удачно приняли эстафету, что пугающие пророчества сотрясали и XVI, и XVII века, от предвидений Томаса Мюнцера до Мартина Лютера, Михаэля Штифеля, Яна Матиса, Мигеля Сервета[25]. Эпидемия коснулась приверженцев англиканской церкви, пересекла Атлантический океан и получила дальнейшее развитие в Соединенных Штатах. Ноам не забывал ни о вкладе мусульман с Шабтаем Цви[26], ни о свидетелях Иеговы, которые в XX веке планируют и перепланируют Армагеддон.

Впрочем, одна деталь изменила этот пророчащий жестокость обветшалый скептицизм: людей карает не Господь Всемогущий – это люди истребляют Природу. Отныне Бог исключен из Апокалипсиса. Достаточно человека. Он сам справляется.

Своими поступками человечество трагическим образом поставило под угрозу собственную участь: распространение ядерного вооружения, засилье механизмов, способных ликвидировать своих создателей, истощение энергетических ресурсов, изменяющие климат загрязнения – и эти угрозы непрестанно возрастают. Провоцирующие крах факторы накапливаются. По мнению Ноама, опасения сурвивалиста Джеймса обоснованнее, чем доводы монахов, святош и фанатиков, с которыми он сталкивался на протяжении веков.

Автомобиль затормозил перед серыми металлическими воротами высотой вровень со стенами. Тщательно изучив документы, охранник владений прощупал обоих посетителей, обыскал багажник, сунул детектор наличия взрывчатки под шасси, связался по телефону с кем-то в доме, привел в движение ворота и дал разрешение въехать.

За воротами не обнаружилось никакой асфальтированной дорожки, только грунтовая тропинка, и автомобиль осторожно двинулся по ней. Вдавливая в землю гравий, колеса производили шум, напоминающий звук лопающихся на сковороде кукурузных зерен. Машина миновала заросший кустарником хвойный лес, который расступился, чтобы обогнуть длинный и приземистый одноэтажный дом. Крышу целиком покрывали солнечные батареи.

На крыльце их встретил Джеймс:

– Добро пожаловать в Ковчег.

Он похвалил Ноама, все вещи которого поместились в единственной сумке через плечо, и снова обрадовался, когда потребовал, чтобы тот оставил свой телефон в привратницкой – убежище запрещало использование мобильника, – и обнаружил, что телефона у Ноама нет. Крайняя нужда, в которой жил знаток доисторических времен, обворожила Джеймса, отпрыска богатой семьи, коллекционирующего электронные гаджеты.

Приступили к осмотру убежища. Комнаты напоминали обыкновенное пристанище для отпускников, где общие помещения чередуются с подобием монашеских келий. Зато подвал демонстрировал заботу о выживании. Миновав двустворчатые стальные двери, они оказались в пещерах Али-Бабы. На полках плотными рядами стояли консервы, пачки макарон, мешки с рисом, бутыли воды; а под ними находились забитые кусками мяса, рыбой и овощами морозильные камеры, которые были подсоединены к электрогенератору на случай отключения тока – привычное явление для Ливана, где каждый гражданин компенсирует недостатки общественных служб договором с частным поставщиком энергии. В одном помещении в изобилии хранились майларовые и шерстяные одеяла, в другом – медикаменты первой необходимости и маски, от самых простых, из ткани, которая мешает распространению заражения, до противогазов и объемных респираторов с фильтром и очками. Склад обуви и склад с разнообразными водоотталкивающими, огнеупорными и защищающими от радиации комбинезонами.

– Наших запасов хватит на полгода автономного существования, – сообщил Джеймс.

– Браво.

– Полгода – это не бог весть что. Вот почему теперь ты с нами. Как добывать огонь? Какие плоды, травы и грибы собирать? Как ставить ловушки на дичь? Все эти древние познания…

– Вы можете на меня рассчитывать. Кстати, а оружие у вас есть?

– Нет. Научи нас охотиться и сражаться безоружными или мастерить оружие из подручного материала.

После посещения складов сахара и соли обход продолжился, обнаружив залежи мыла, зубной пасты, щеток, моющих и дезинфицирующих средств. Этот лабиринт заканчивался бронированной дверью, возле которой Джеймс повернул назад.

– А что там? – спросил Ноам, указывая на массивную металлическую створку.

– Ничего особенного: котельная… – отмахнулся Джеймс и предложил подняться на поверхность.

* * *

Конец недели распахнул двери Ковчега для членов группы сурвивалистов, а также для нескольких заинтересованных. Два десятков стажеров пережили невероятное испытание – продержаться три дня в лесу, не прибегая к благам современной цивилизации.

Экспедицией руководил Мармуд, бывший военный с рельефной мускулатурой. Ему помогал Шарли, в прошлом полицейский – среднего роста, сухощавый, опрятный, без особых примет, если не считать пристрастия к крепким сигаретам. Ноам вместе с зоологом Клодом вошли в группу в качестве советников.

Участники являли собой разнообразие типов и возрастов: тридцатилетние банкиры или инженеры, пенсионерки – воинствующие защитницы окружающей среды, пары средних лет, трудящиеся на ниве образования.

Мармуд продиктовал правила: добывать себе пищу и спать в лесу, строить надежные укрытия от непогоды, перемещаться без помощи цифровых навигаторов или компаса. Несчастные случаи будут симулироваться в виде ролевой игры: ранение участника перехода, нападение грабителей.

Ноам постепенно оценил роль тревожности в построении программы. Сплошь состоящие из одних бицепсов и трицепсов широкоплечие Мармуд и Шарли проводили с участниками тренировки по рукопашному бою, бою на палках, объясняли, как маскироваться ветками, уничтожать свои следы, чтобы не попасться собакам. И наконец, они подготовили своих подопечных к операциям коммандос, сперва оборонительным, а затем и наступательным.

Трое из них, рассматривавших эти занятия как активный отдых, встревожились. Почесав в затылке, Мармуд попытался остаться на высоте:

– Если случится катастрофа, одни смогут организоваться, другие нет. Оголодавшие, готовые на что угодно, они поодиночке или толпами разбредутся по стране, превратятся в мародеров. Их не остановят ни полицейские, ни военные. По нашему мнению, выживание зависит от умения противостоять анархии, хаосу и жестокости. К этому нам тоже следует подготовиться. Четко. Продуктивно.

Кто-то в команде скрипнул зубами. Занятия с Клодом, зоологом, – практика по отлову, чистке и приготовлению насекомых – несколько успокоили стажеров, а после торжественного поедания жареных кузнечиков Ноам добился полного успеха, обучив присутствующих технике добывания огня, искусству собирать растения, способу изготовления неолитического клея, березовой смолы – нагревать кору, пережевывать ее, чтоб она оставалась мягкой при остывании, во время которого она затвердевает. В этот момент страдающие зубной болью, подобно своим пращурам, испытывали облегчение.

Через несколько часов группа потеряла сплоченность и распалась. У этих людей имелись самые разные побуждения пройти сурвивалистскую подготовку. Молодые горожане стремились возобновить контакт с деревьями, землей и реками, жаждали позабыть о замурованном в бетон мегаполисе. Наиболее зажиточные рассчитывали излечиться от современного недуга, потребительства; подобная практика могла помочь им научиться отличать необходимое от избыточного, а значит, освободиться от вещей. Кто-то хотел получить определенную независимость; в этом разношерстном обществе, где каждый зависел от труда других, вновь обретенная способность самому построить себе хижину, добыть огонь, смастерить лук или копье принесла бы освобождение. Некоторые искали возможности внести новые краски в обыденность; так, например, Мари, пенсионерка с экологическими убеждениями, призналась, что по возвращении домой, когда закончатся эти три дня, она станет больше ценить основные блага цивилизации: текущую из крана воду, щедро дающую пламя газовую плиту, работающий холодильник. «Я буду жить в квартире чудес!» На самом деле мало кто полагал сурвивализм своей целью: большинство участников благодаря ему приобретали мудрость.

Ноам определил костяк группы: Мармуд, Шарли, Джеймс и двадцатилетний инженер-компьютерщик Юго. Эти четверо достоверно предвосхищали завтрашний мир, мир после катастрофы со всеми ее политическими, экономическими, социальными и финансовыми последствиями, когда обрушатся все структуры: правительство, полиция, армия, интернет и энергетические ресурсы. Они не развлекались приключением в духе скаутов, но тренировались, стараясь достичь совершенства, ведь они были убеждены, что роковой момент близок.

В последний вечер, когда отряд возвратился к Ковчег, между Мари и радикальными сурвивалистами возникли разногласия. Остроумно уточнив, что единственными встреченными ею реальными противниками были мушки, снайперы-слепни и затаившиеся в засаде клещи, она возмутилась военизированной формой практики.

– Не понимаю вашей одержимости сражениями… В случае несчастья я не стану врагом других людей – напротив, буду им помогать.

– Всем помочь невозможно! – возразил Мармуд, прихлопнув комара у себя на виске.

– Надо пытаться.

– Это несбыточно! Нереально! Лучше спасти двадцать человек, чем всем сдохнуть! Без правительства, полиции и армии мы погрязнем в войне каждого против каждого.

– Так вы что, не верите в человеческую солидарность?

– Нет!

– Выживут только сильнейшие, – добавил Шарли.

– Я не разделяю ваших идей, – возразила Мари. – Быть защитником природы – это значит хотеть спасти людей, животных и планету.

– Я не защитник природы, – взорвался Мармуд, – я сурвивалист!

– Мы сражаемся за свое выживание, – подчеркнул Шарли.

– Когда Ной построил ковчег, чтобы спастись от потопа, – напомнила Мари, – он хотел защитить все живые существа.

– Неужели? – издевательски заметил Шарли. – Однако он забрал только свою семью. Вот и мы так же: мы заботимся о своей семье, о сурвивалистах, даже если они нам не кровные родственники.

– А остальные люди будут вашими врагами?! – воскликнула Мари.

– Существуют избранные, которые готовятся, и пропащие, которым плевать. Я не допущу, чтобы пропащие ограбили избранных. Пропащие пропадут. Избранные победят.

Мари притихла, Шарли занялся раскуриванием сигареты, Мармуд яростно скреб шею, и ногти оставляли на ней багровеющие полоски. С помощью пожирателя кузнечиков Клода Джеймс дипломатично сменил тему разговора.

На прощание все обнялись, раскланялись и разъехались по домам.

Когда оставшиеся разбрелись кто куда, Ноам заметил, что Джеймс забыл на пне свою брезентовую куртку, и прихватил ее, чтоб отнести в дом; по дороге он нащупал карман, в котором находилась внушительная связка ключей – тех самых, что открывают подвалы. Ноам вытащил ее, а совершив преступление, повесил куртку на вешалку возле привратницкой.

Тем вечером в Ковчеге остались только лидеры: Мармуд, Шарли, Джеймс, Юго. Ноам ужинал вместе с ними. После трех дней спортивных занятий на свежем воздухе и краткого сна под открытым небом вялость застольных разговоров объяснялась изнеможением; все мужчины, за исключением Джеймса, обменивались короткими репликами и поспешно завершили трапезу, ни разу не взглянув на Ноама.

Он чувствовал, что стесняет их.

Несмотря на подчеркнутый энтузиазм Джеймса, Ноам с самого начала вызывал у них недоверие. Его национальность их раздосадовала: Ноам представился греком. Было бы глупо назваться ливанцем, потому что, стоило ему произнести фамилию, это мгновенно породило бы шквал вопросов относительно его здешних кузенов, тамошних тетушек, дедушки с гор – ведь Ливан, несмотря на многомиллионное население, похоже, по-прежнему является скоплением непременно родственных между собой семейств. Греческая национальность обеспечивала Ноаму безопасность: помимо того что Греция пользуется всеобщей симпатией, он вдобавок великолепно владеет греческим, хотя бдительно следит за тем, чтобы не пересыпать свою речь архаизмами, относящимися к тому времени, когда он ассимилировал этот язык, – веку Софокла и Платона, которые говорили на чистом аттическом диалекте, ныне сильно модифицированном. Теперь, когда он лучше узнал Мармуда, Шарли и Юго, он заметил, что они испытывают стойкое недоверие к нему – иностранцу, иммигранту, чужаку.

Сославшись на усталость, Ноам поспешил покинуть их. И, укрывшись в своей спальне, приготовился ждать.

К одиннадцати вечера обитатели дома угомонились. Ноам прислушался к похрапыванию Джеймса за стенкой.

Осторожно, стараясь не шуметь, он спустился в подвал и при помощи украденной связки ключей проник на склады. Из осмотрительности он запер за собой двери, не стал зажигать потолочные светильники и воспользовался фонариком. Миновав помещения с продовольствием, он добрался до бронированной двери, возле которой Джеймс вынудил его повернуть назад.

Он вставил ключ в замочную скважину.

И увидел то, что и предполагал, – арсенал. Три стола явили его взору несметное количество холодного оружия – режущего, колющего, тупого: на первом находились кривые садовые ножи, ножи с широкими и толстыми клинками, кривые турецкие сабли, кинжалы, шпаги, сабли, косы, топоры; на втором – рогатины, пики, дротики, копья, крючья, трезубцы, алебарды, луки, арбалеты и сарбаканы с соответствующими наборами стрел; на третьем – дубинки, булавы, молоты, нунчаки, пращи с мешками стальных шариков. Вдоль стен располагалось огнестрельное оружие: карабины, охотничьи ружья, боевые и снайперские винтовки, ручные пулеметы. Чуть дальше, на стеллажах, поместилось короткоствольное оружие – пистолеты и револьверы. На полу выстроились пулеметы, а углубление в стене занимали ящики с патронами. Предположение Ноама подтвердилось: Ковчег – не убежище, а бункер.

Когда он проник на следующий склад – со взрывчатыми веществами, где обнаружились гранаты и мины, – до него донеслись звуки перебранки и шаги.

Ноам торопливо выключил фонарь и вжался в угол.

Вошли Мармуд, Шарли и Юго в майках и полотняных штанах. Усевшись вокруг маленького пустого письменного стола, они поставили на него компьютер. Со своей детской белокурой головой, привинченной к туловищу кряжистого атлета, Юго казался слепленным из двух несовместимых кусков.

Спрятавшийся во тьме порохового склада Ноам затаил дыхание.

– Д. Р. выйдет на связь ровно в двадцать три тридцать, – сообщил установивший соединение Юго.

Остальные вздохнули.

– До чего осточертело сидеть без курева, – проворчал Шарли.

– Козел! Тебе давно следовало бы бросить. Иначе я тебе так врежу промеж глаз, что ты ни до конца света, ни до рака легких не доживешь.

– Не зли меня!

– Я прав.

– Я злюсь, потому что ты прав!

Мармуд удовлетворенно умолк, рыгнул, сплюнул и принялся скрести ногтями у себя в штанах. Ноам отметил, что в отсутствие Джеймса они ведут себя иначе: развязнее, грубее. Юго перестал щелкать по клавиатуре и радостно откинулся назад:

– Д. Р. на связи!

Две эти буквы обладают такой аурой, что трое шельмецов, мгновенно приняв подобающий вид, вскакивают со своих мест.

На экране возникает картинка, которую Ноам не может разглядеть, после чего раздается измененный фильтром голос:

– Салют, Бейрут. Ну, какие успехи?

– Шесть месяцев автономии, Д. Р., – отвечает Шарли.

– А как насчет техники выживания?

– Почти хорошо.

– То есть?

Встревает Мармуд; он встает перед камерой и, бросив на Шарли убийственный взгляд, рапортует:

– Отлично, Д. Р.!

Повисает пауза. Они явно встревожены. Голос, монотонный, оцифрованный, продолжает:

– Мы приступаем к операции «Всадники Апокалипсиса».

Они вздрагивают.

– Когда?

– Незамедлительно.

– Где?

– Начнем с Соединенных Штатов. Ячейка Захарии завершила приготовления. Она разделится и совершит атаку на пять атомных электростанций.

– Каких именно?

– Вы и так уже слишком много знаете. Европа продолжит, за ней Россия, Китай. А вы – что там у вас с плотиной Шабрух?[27]

– План тщательно разработан, оборудование собрано. Ждем твоего приказа, чтобы выдвинуть коммандос и спровоцировать взрыв.

– Это вопрос нескольких недель. Будьте наготове.

Конец связи обозначило легкое потрескивание.

Замершие во время разговора вояки радостно завопили, в ликовании принялись приплясывать и хлопать в ладоши.

– Великий день близится, парни!

– Все взлетит на воздух.

– И сможет начаться новая эра!

– Принеси-ка нам пива, Юго!

Ноам понял, что эти люди действуют за спиной Джеймса, их простодушного спонсора, а главное – что их амбиции выходят далеко за границы сурвивализма: эти боевики не готовятся к концу света, а готовят его.

Часть вторая

Потоп

1

Я созерцал его с самого рассвета…

Это Озеро – мысль, которая дремлет. Ни дороги, ни подробностей. Все тает как дым. Столь же широкое, сколь и неподвижное, Озеро выдавало свое дыхание неощутимыми переливами, едва слышным плеском; легкими намеками, а не связями; логика растворялась в его безмолвных глубинах. Колеблющееся, колышущееся, Озеро дремало, не пробуждаясь. В его сонных водах суетились невидимые молчаливые существа, спины или плавники которых порой можно было заметить. Что они делали? Почему никогда не встречались с дневным светом? Они переплетались, касались друг друга, обвивались одно вокруг другого, шуршали. Чуждое и знакомое, Озеро хранило свои секреты и, хотя и казалось открытым, содержало больше вопросов, нежели ответов.

Созерцая это пленительное зрелище, я размышлял.

Как из столь благодатного места может исходить опасность?

Мы, Озерные жители, не опасались Озера. Мы поклонялись его беззлобному лику. Разумеется, случалось, оно поглощало неумелого пловца, безрассудного гребца на пироге, или того, кто в чрезмерно жаркий день прыгал в него, или охотника, что мерил шагами его лед, не обращая внимания на предупреждающее потрескивание; но вина неизменно лежала на людях. Его волны не нападали на нас. Если они вздымались, то постепенно, понемногу. Никакой агрессии. Никакого обмана. Величественная медлительность…

Другая вода меня пугала: льющаяся с неба – мы подвергались ее пощечинам, остервенению и бесчинствам; родниковая, принадлежащая нимфам, которая в тот момент изливалась потоками, переполняла ручьи, вырывалась из их ложа, возбужденная непостижимым гневом. Зато Озеро, наперекор подъему своей воды, сохраняло извечную невозмутимость.

Возле меня уселся Тибор:

– Барак выздоравливает.

Меня обуяла радость.

– Значит, ты приготовил противоядие?

– Нет, Барак обнаружил его в самом себе. Его здоровье меня восхищает. Он оправился от ампутации, а теперь выводит из себя смертельный яд.

– Вот так Барак! – радостно воскликнул я.

– Это Елена! – возразил он. – Она не только помогает ему жить, она придает его жизни смысл.

– Верно… – посерьезнев, согласился я.

Блаженное счастье Елены и Барака смущало меня. Сжигающее их сексуальное влечение приводило меня в замешательство, хотя я нежно любил обоих и желал им счастья. Тот факт, что Мама не мать, а женщина, лишал меня привычных ориентиров. Ее полнота, некогда внушавшая доверие и такая утешительная, домашняя, приобрела эротическое значение; тяжеловесность, которую прежде я объяснял возрастом, достигла чувственной пышности. Вырвавшись из оболочки респектабельности, Мама лучилась, точно манящая богиня любви, разжигая в глазах Барака желание, отражавшееся в ее собственных. От этой пары исходил аромат сладострастия, их плоть вибрировала постоянным желанием совокупления; в их присутствии я ощущал, что стесняю, торможу их влечение, принуждаю к украдкой брошенным взглядам, воровским ласкам и поцелуям, и осознавал, что, едва оставшись наедине, они набросятся друг на друга. Болезнь Барака, его выздоровление – ничто не нарушало чувственности, которая связывала их, и много раз по ночам до меня доносились хриплые крики, в которых звучали страсть и наслаждение. Сквозь черты моей благородной матери проступало нечто доселе неожиданное – фигура неистовой, свободной, властной, раскованной любовницы.

– Твоя мать моложе тебя, Ноам.

Тибор будто подслушал мои мысли. Он продолжал:

– Она отваживается на то, чего ты не смеешь.

– Не понимаю, – пробормотал я, чтобы прекратить этот разговор.

– Твоя мать не боится своих чувств. В отличие от тебя.

Я развернулся к нему. Он предложил:

– Попроси у меня.

– Чего? – вздохнул я.

– Руки моей дочери.

В растерянности я прикрыл глаза. После смерти Панноама я старательно искал причины отсрочить свой брак. Я организовывал похороны, заботился о дядюшке, утешал мать, добивался правосудия, руководил жизнью деревни – все служило оправданием того, что я не женюсь на Нуре.

– Берегись, Ноам, она встревожится.

– До сих пор она поддерживала меня в моих делах и ни разу не попрекнула ни словом, ни взглядом.

– Это доказывает, что она в совершенстве справится с ролью жены вождя.

Я кивнул и признался:

– Трудно, когда привыкаешь к почитанию… Меня долгое время вынуждали относиться к Нуре как к теще.

– Высвободи в себе мужчину.

Я поискал пути отступления:

– Я… я… немного побаиваюсь.

– Чего?

– Ее.

– Неправда! Ты боишься себя. Боишься оказаться не на высоте, не дать того, чего тебе хотелось бы дать.

– И не без оснований, верно?

– Этот страх породит лишь новые опасения. Смени его на доверие. Доверься любви, своему желанию. Вы с Нурой нужны друг другу.

– Странный ты тесть, Тибор…

– Прежде всего я странный отец.

Он, обычно такой угрюмый, улыбнулся:

– На самом деле я получил странную дочь!

Он схватил мою ладонь, стиснул ее своими сухими, узловатыми пальцами.

– Ты ее хорошо знаешь…

– Нуру никто не знает!

И внезапно ставший словоохотливым Тибор рассказал мне о своей растерянности.

Как мужчина может в одиночку справиться с воспитанием дочери? Эту трудность он преодолел. Будучи вдовцом, он не мог прибегнуть к помощи супруги или собственных сестер, которые погибли в грязевом потоке. Он стал наблюдать за Нурой, этим загадочным созданием, упрямым и общительным, ласковым и скрытным, не зная, к чему она стремилась в своих мечтах. Чего ждала от жизни? Какие строила планы? Она постоянно ускользала от него, эта холодная, эта горячая, но никогда не теплая девочка, то нежная, то суровая, неразговорчивая, болтливая, хохочущая, когда ей хотелось, равнодушная к заурядным шуткам, покатывающаяся со смеху из-за только ей одной заметной ерунды. Влюбленная в драмы, загадки, увлекающаяся, устремленная к целям, которые хранила в тайне, легко переходящая от деликатности к надменности, от простодушия к цинизму, она отвергала любой приказ, любую авторитарность. Тибор дрожал перед той, которая не боялась никого и ничего. Она признавала только одного советника – саму себя; только один образец – саму себя; только одну взаимосвязь – с самой собой. Тибор быстро разглядел, что она с одинаковой уверенностью вступает на противоположные пути. Порой она сдерживала свои порывы, но это не выявляло ее слабости, боязливости, вежливости: отступление представлялось ей подходящим, стратегия – уместной; в других случаях она проявляла себя прямой, жесткой, резкой, презирающей всякую благопристойность – так она в тот момент думала. Была ли Нура бескомпромиссной или изворотливой? Искренней или расчетливой? И то и другое… Утренняя, она не походила на себя вечернюю. Она засыпала такой, а просыпалась эдакой.

– Не существует какой-то одной Нуры, ее бесконечно много. Безгрешная. Палач. Жизнерадостная. Неудовлетворенная. Слабое создание. Зверь. Крайне утонченная. Дикарка. Когда я женился, то мечтал воспитать много дочерей. Боги вняли моей просьбе: в одной они подарили мне сотню. Впрочем, я ее не воспитал – она просто выросла рядом со мной.

– Ты преувеличиваешь: она слушается тебя, как подобает слушаться отца.

– Она наделяет меня статусом отца, когда отец ей нужен; в остальное время она превращает меня в брата, в сына, в товарища, в безропотную тень. Моя роль зачастую сводится к роли любимого слуги.

Меня рассмешило его неожиданное остроумие, а он продолжал:

– Объяснись с ней! Обольсти ее… Пусть Нура по-прежнему непредсказуема, в одном я уверен: с ней всегда следует опасаться худшего.

– Спасибо, Тибор. Обещаю тебе, что вступлю в бой. И себе тоже обещаю… А теперь поговорим о твоих вещих снах.

Тибор побледнел:

– Нынче ночью меня снова посетило видение. Оно повергло меня в ужас! От нашего мира ничего не осталось.

– И что ты мне посоветуешь? Переселиться на деревья?

– Деревья не выживут. Погибнет все.

– Так что же делать?

Он потер виски:

– От воды можно спастись только в воде.

– Что ты предлагаешь? Строить плавучие дома?

Озадаченный, он в раздумье взглянул на меня:

– Какая великолепная идея! Мне кажется, ты нашел решение.

Он поднялся на ноги и вытянул руку куда-то вдаль.

– В десяти днях пути отсюда есть клан, который строит пироги. Лучшие. Мне о них рассказывали. Их деревня называется Расщелина Богов.

– Расщелина Богов?

– Вроде как там перед ними регулярно проходят Боги. Больше я ничего не знаю… В любом случае они потрясающе работают по дереву, усовершенствовали способы долбить его, придавать форму, соединять между собой отдельные куски, герметизировать, строить лодку, увеличивать ее площадь. Сходи посмотреть. – Он смутился и умолк. – Прости, Ноам. Я раскомандовался. Извини меня. Вождь – ты, а не я.

– Ты советник вождя, Тибор. Я тобой восхищаюсь. Никто не дал нашей общине столько, сколько ты[28].

Я распрощался с ним и вышел на кишащую людьми рыночную площадь. Тогда, в начале правления, я любил покрасоваться. Мое присутствие оправдывало мой приход к власти, односельчане поверяли мне свои тревоги, а приезжие возвращались домой с рассказами о молодом вожде. Что-то выменяв на рынке, Нура догнала меня и вместе со мной приняла участие в моих переговорах с главными поставщиками, будто жена, сопровождающая мужа. Ее поведение было почти безупречно.

Порой ее усталые губы растягивались в мимолетной улыбке; а от постоянно нарушающей нашу близость непрерывной череды собеседников она время от времени хмурилась. Как и ее, меня все сильнее переполняла досада. Что-то в нас истощалось. Пусть мы и извлекали определенную выгоду из своего дружеского сообщничества, в конце концов мы разочаруемся друг в друге, озлобимся и станем врагами.

Между двумя докучливыми собеседниками я шепнул на ухо Нуре:

– Могу я сегодня вечерком навестить тебя?

Она затрепетала, проворно развернулась ко мне:

– Конечно.

Когда очередной зануда изрядно намучил нас, она добавила:

– Папа уйдет. Ему надо собрать травы, которые можно рвать только при свете луны.

Я буквально упивался ее словами: эта ложь доказывала мне, насколько Нура дорожит мною, и подтверждала то, в чем нынче утром признался Тибор, – она действительно вертит отцом как хочет. Когда мы расстались, я догадался, что сейчас она станет уговаривать его сегодня ночью уйти из дому, на что он легко поддастся…

День пролетел очень быстро и тянулся очень долго. С одной стороны, я хотел, чтобы он поскорее закончился, с другой – я так страшился этого вечера, что погрузился в самые пустячные заботы правления.

Я страшно волновался – я принял правильное решение – но и проявил безумную готовность – как мне себя вести?

Еще засветло я ушел за деревню, вверх по течению ручья, где обычно совершал омовения, и принялся готовиться к встрече. Сердце мое бешено колотилось, тело сотрясал озноб. Никто не наводил на меня большего страха, чем Нура.

Вымытый, благоухающий, причесанный, одетый во все свежее, я вернулся и вошел к ней в дом, ударившись о косяк.

Нура – прекрасная, светлоликая, темноволосая, в воздушном, почти прозрачном платье – возлежала на циновке; она не поднялась мне навстречу, но обратила на меня свой пристальный взор:

– Это ты?

Довольно странно было услышать от нее такой вопрос! Мы провели вместе целый день, я предупредил ее о своем визите, и вдруг она встречает меня такими словами.

– Это я!

Мой ответ прозвучал как-то нелепо, столь же глупо, сколь и бессмысленно. И ничего не значил… или же наоборот… он содержал то, что подразумевалось под нашими обыденными словами, разговор, который можно было бы передать так: «Неужели это пришел ты, тот, кто любит меня?» – «Да, я тот самый, и я пришел любить тебя!»

Нура молчала. Ее молчание казалось мне осязаемым. Я все еще колебался:

– Я тебя не побеспокоил?

– Ты меня никогда не беспокоишь, – прошептала она тоном, вопиющим об обратном.

Как мне высвободить в себе эту бьющую через край, эту рвущуюся наружу нежность?

Нура села на циновке, скрестив ноги, и сделала вид, что не замечает моего присутствия. Подчиняясь какому-то внутреннему призыву, она, словно не было ничего важнее, собрала волосы в пучок, обнажив нежный затылок, бледный и хрупкий, как выросший в тени цветок. А потом зевнула, явив розовый рот с перламутровыми зубками, и подавила вздох.

Я все еще топтался в дверях.

Она на меня не смотрела, но я постоянно ощущал на себе ее бдительный взгляд из-под полуопущенных век с бахромой загнутых ресниц.

Я сделал шаг к ней.

Она развернулась, с бесстыдным одобрением молча воззрилась на меня. Она ждала. Она заранее покорялась. Ее пассивность взывала к моей активности. С вялой податливостью она едва заметно улыбнулась.

Утратив всякое достоинство, я опустился на колени, схватил ее ладони и тотчас растрогался до слез оттого, какие они маленькие, какие теплые, какие нежные и какие ждущие. Я десять раз, сто раз целовал ее хрупкие запястья, сгорая от желания дать ей понять, что обожаю ее, преклоняюсь перед ней и мечтаю лишь о ее счастье.

Она шаловливо взяла меня за подбородок, подняла к себе мое лицо и по-детски подставила мне свою бархатистую щеку. Раскусив ее хитрость, я пренебрег щекой и прильнул к ее рту. Наши губы мгновенно слились. Властные. Трепещущие. Нура вздохнула от облегчения. Потом от наслаждения. Наши языки, прохладные, пылкие, ловкие, ласкались и жадно искали друг друга.

Нура легла на спину и притянула меня к себе. Я боялся раздавить ее, но она упорно не отпускала меня, ее глаза с мольбой погрузились в мои. Ее переполняло нетерпение. Она ждала от меня полного наслаждения.

Я вошел в нее.

И тотчас неопровержимо доказал: мой половой орган был создан для того, чтобы проникнуть в нее. Она что-то изумленно, радостно, жадно залепетала. Мы не сводили друг с друга глаз, которые в каждое мгновение вопрошали: «Тебе так нравится? Ты это ощущаешь?» И наши гортани отвечали уханьем, рычанием, хрипами, завыванием.

Я много раз сдерживал себя, чтобы не кончить.

Внезапно Нура застыла и широко раскрытыми, увлажнившимися и потемневшими глазами посмотрела на меня. Мне казалось, что в моем взгляде она ищет кого-то другого, не того, кто проник в нее, не внимательного, нежного и сильного Ноама, а отринувшего всякую ласковость, властного завоевателя, победителя, который сломит ее самоконтроль.

Я выгнулся и мощным движением опять вошел в нее.

Удовлетворенная, Нура вновь расслабилась.

Я наталкивался на нее, бился об нее, пробегавшие по ее лицу судороги доказывали, что она проявляет острое любопытство к тому, что с ней происходит, к тому, что сейчас произойдет. Она содрогалась под моим натиском, пребывая одновременно в сознании и в забытьи. Уши у нее покраснели, шея побагровела, грудь покрылась пятнами. Она задыхалась.

Нура закричала. Я тоже. То, что я терял в нежности, в чувствительности, в неге, я обретал в возбуждении. Нечто было сильнее нас. Моя пылкость перестала принадлежать мне, она пронзала меня, я сам подвергался ей, подчинялся ее могуществу. Мы с Нурой испытывали какое-то безумие.

Со сведенными пальцами ног, стиснув кулаки, мотая головой из стороны в сторону, она застонала. Я в тревоге замер.

Она резко потребовала:

– Продолжай!

Я подналег. Она колотила меня в грудь, царапала, била по лицу, как будто сопротивлялась, и это позволяло ей обратное – возможность полностью принять проникновение моего тела в ее.

Она задрожала, взвыла, и мы одновременно кончили.

Чудо случилось.

Мы были подавлены.

Все стало простым, одновременно мощным и банальным. Мы больше не ждали, не надеялись: мы имели, мы обрели.

Неожиданно сделавшись какой-то жалкой, она свернулась клубком в моих объятиях, и это меня тронуло. Какое счастье избавиться от напряжения, от неудовлетворенности, от вынужденного пустословия, от желаний и сожалений, быть спаянными воедино и расслабленными, прислушиваться к пульсирующей в нас жизни! Мы наслаждались настоящим, насыщенные своей силой, своей молодостью.

Когда я вскочил, чтобы дать ей попить, Нура посмотрела на меня тревожными влажными глазами. Ее взгляд превращал меня в самца, грозного, великолепного.

Она неотрывно следила за мной, и это меня преображало. Впервые в жизни мне пришло в голову, что я очень даже неплох.

* * *

Является ли препятствие обязательным условием для счастья?

Едва я вкусил наслаждение в объятиях Нуры, как долг вырвал меня из них. Озеро подымалось; ручьи переполнялись; размокшие поля отвергали семена, а оставшаяся растительность загнивала от сырости. Все это усугубляло тревоги Тибора.

Поначалу я не обращал внимания, ослепленный Нурой, которая посвящала меня в несказанные радости: в обнимку с ней молчать и бездельничать по утрам на нашем ложе; непрестанно целовать это тело, которое она больше не защищала; позволять ей полдня причесывать меня, чтобы добиться «хорошеньких», «жутких» или «смешных» результатов. Мог ли я подозревать, что мне понравится быть девчоночьей игрушкой? Мог ли я предполагать, что буду таять, когда она надо мной насмехается? С Нурой, которая последовательно перевоплощалась в одну, в другую, в пятую, в десятую женщину, не соскучишься! На самом деле она была несметным числом женщин: то покорная, то властная, то сладострастная, то апатичная, то перевозбужденная. В постели она изобретала все новые сюрпризы: гибкая и пассивная, самоуверенная и напряженная, торопливая и пламенеющая, медлительная и вялая, манящая и похотливая, дразнящая и решительная, развратная и стыдливая, податливая и неприступная, чувствительная и неприкасаемая, предприимчивая и ненасытная.

Точно так же как она вмещала в себя все типы женщин, я олицетворял все виды мужчин: любовника, возлюбленного, друга, врага, эгоиста, благодетеля, распутного, бесстрастного, похотливого, надоедливого. Между восходом и заходом солнца я поочередно желал обнять ее, удавить, плакать, смеяться, бежать, хвастаться ею, скрывать ее, принести себя в жертву.

Увы, мне все же пришлось решиться на расставание с ней: я должен был познакомиться со строителями пирог. Со мной пойдут несколько выносливых односельчан. Десять дней пути туда, пребывание в деревне мастеров, десять дней назад – я буду отсутствовать с месяц.

Утром в день моего отбытия Нура заболела. Бледная, страдающая мигренью, с потухшим взглядом и поблекшей кожей, она, не покидая нашего ложа, вяло уступила мне свое запястье. Я поцеловал ее маленькую раскаленную ладонь, хрупкий предмет, инертность которого означала, что я не смогу больше им пользоваться.

– Спеши, любимый. Поступай, как считаешь нужным. Я постараюсь выздороветь.

Она пребывала в двух ипостасях: одобряя решение вождя и напутствуя его перед экспедицией, она одновременно изобличала мужа, виновного в том, что покидает прикованную к постели жену.

Я уже переступал порог нашего дома, когда был остановлен Мамой; лицо ее побагровело.

– Если ты согласишься, ты мне больше не сын!

Широко расставив ноги, она встала в дверях и преградила мне путь.

Раскрасневшаяся, с выпученными глазами и исказившимся от гнева ртом, она сотрясалась от злости – и была еще прекрасней, чем всегда.

– Ты о чем?

– Буду тебе очень признательна, если ты пошлешь его подальше.

– О ком ты?

– О Бараке. Он хочет идти с тобой.

Дядюшка ничего подобного мне не предлагал. Во всяком случае, пока. Неужто он и впрямь собирался усилить группу своим присутствием?

Мама завопила:

– Откажи ему! Иначе…

Она погрозила мне пальцем, предрекая уж не знаю какую кару, и, гневно сдвинув брови, произнесла:

– Прокляну!

Я подошел к ней, чтобы успокоить. Она подумала, что я пытаюсь как-то улестить и переубедить ее, и резко запротестовала:

– Куда-то идти, скитаться, охотиться, сражаться – он не в том состоянии. Нет, он не в состоянии…

Я сдержал улыбку: судя по доносившимся по ночам до моих ушей крикам, дядюшка чувствует себя превосходно. Я боролся с желанием возразить Маме, уточнив, что это, скорее, она не в состоянии… лишиться его.

Моя усмешка от нее не ускользнула. Она мгновенно сменила регистр, перейдя на сентиментальный тон:

– Пойми, Ноам, я всю жизнь его ждала, он вернулся, я его выходила – и вот на тебе, при первой возможности он, подпрыгивая на одной ножке, уходит от меня.

Позади нее раздалось:

– Я не ухожу от тебя, Елена, – я защищаю своего племянника.

Услышав суровый, властный, глухой голос Барака, она нахмурилась и заметно разволновалась. Когда исполин приблизился, Мама заставила себя сохранить свою агрессивность:

– Ноам прекрасно умеет сам защищаться!

– А я прекрасно умею защищать его. Что скажешь, племянник?

Ясное лицо, горящий взор – Барак был в великолепной форме и уже экипировался для экспедиции. Он вырядился в шкуры, обвешался котомками и, мускулистый и ко всему готовый, держался прямо – незаметно было, что у него недостает одной ноги, которую заменял протез из оленьей кости.

Обхватив широкой ладонью шею Елены, он нежно привлек ее к себе и стал тыкаться губами ей в плечо:

– Елена, душа моя, позволь мне любить Ноама. Я не просто без ума от твоего сына, но дорожу им как своим собственным.

– Нашим? – подсказала зачарованная Елена.

Не в силах сдержать на людях своих порывов, они принялись жадно целоваться.

Елена и Барак высказали то, о чем я уже долгое время смутно догадывался: я был тем ребенком, которого они мечтали бы произвести на свет, а потому превратился в их общего сына. Отцовства Панноама для них словно бы не существовало.

Когда они разомкнули объятия, я поблагодарил Барака:

– Спасибо, дядюшка, что вызвался сопровождать меня.

Мама прекратила сопротивляться и укоризненно, хотя и с довольно томным выражением взглянула на Барака:

– Выходит, я никак не влияю на твои решения?

– Ты влияешь на мои поступки: я буду рваться к тебе.

Она горделиво заквохтала, стараясь под притворным ворчанием скрыть свою радость, а потом обратилась ко мне:

– Береги его, Ноам. Он уже не так молод.

– Шалунья, ты бы предпочла юнца? – осведомился он, поглаживая ее по спине.

Жаждущая его ласки, она не возразила.

– Мама, пожалуйста, позаботься о Нуре. Она плохо себя чувствует.

– Ну конечно! – воскликнула Мама.

– Что «конечно»? «Конечно, ты о ней позаботишься»? Или «конечно, она плохо себя чувствует»?

Мама усмехнулась:

– В таком порядке: конечно, она плохо себя чувствует, и конечно, я о ней позабочусь. Вот в чем разница между молодой женщиной и зрелой, мой мальчик: молодая заболевает, зрелая злится – она себя бережет… В силу возраста и опыта мы протестуем, не рискуя своим здоровьем.

* * *

Мы брели вдоль берегов Озера.

Едва заметная тропа, которую проторили торговцы, ремесленники и даже скотоводы, тянувшиеся на нашу ярмарку, местами исчезала под слоем воды. Неоднократно, когда затопление проникало слишком далеко в долину, нам приходилось делать крюк; зато обрывистые и каменистые части гораздо меньше страдали от паводка.

Размокшая, вязкая и блестящая почва даже на расстоянии от берегов затрудняла движение: мы то скользили, то утопали по щиколотки, то не могли оторвать от земли безнадежно отяжелевшую от грязи и разбухшую от воды обувь.

Несколько подавленный, с щемящей тревогой на сердце и пересохшим горлом, я не испытывал того восторга путешественника, не слышал того зова неведомого, что бодрят, придают сил, наполняют легкие и наделяют ликованием, заставляющим забыть про усилия; мои ноги с трудом волокли лишенное всех желаний вялое и измученное тело.

Барак похлопал меня по плечу. Он тоже выглядел довольно уныло.

– Теперь уйти из деревни для нас чистая пытка.

– Я чувствую себя побитой собакой.

– Отныне наша жизнь там, возле них.

Золотые слова. Наш мир изменился: у него появился центр: для Барака им стала Елена, для меня – Нура. И блеклые тоскливые окраины угнетали нас. Уйти означало принять тягостную муку изгнания.

– Когда любишь, ты уже не свободен, – вздохнул Барак. – Что дороже? Любовь или свобода?

Отвечая самому себе, он улыбнулся:

– Несомненно, любовь! Я долго пользовался свободой и даже злоупотреблял, но теперь пресытился! Полная свобода, но ради чего? Клеймо неудачника, недуг одиночки, трудности жалкого бедолаги – вот что такое эта свобода! Я думаю только о том, чтобы лететь к Елене, сделать ее счастливой, наслаждаться ее присутствием и ее радостью.

– Каждый день я все больше негодую на Панноама. Украв у нас Елену и Нуру, он украл у нас счастье. Почему я был столь глуп, чтобы это терпеть?

– А я? – прогремел Барак. – Мой брат обладал лишь одним превосходством: умел убедить, что он – лучший. Я смирился с тем, что он лучше меня, что он достоин большего.

– Точно как я.

– Естественно. Сын инстинктивно наделяет отца всеми возможными достоинствами. Но я-то?! Даже когда я раскусил его хитрости и узнал о его предательстве, его двуличие представлялось мне несравненным преимуществом, премудростью, которой я, жалкий тупица, не обладаю. Ты вовремя спохватился.

– Благодаря тебе…

– И Нуре. Она пришла за тобой, рискуя жизнью.

Вспомнив тот эпизод, я ощутил озноб и захотел повернуть назад, чтобы прижать Нуру к сердцу. Дядюшка сдержал мой порыв.

– Что готовит нам Озеро?

– У Тибора были видения. Озеро переполняется и с необузданной силой захватывает берега.

– Почему?

– Тибор получил только образы и звуки, но никаких пояснений.

– Жаль! Если бы мы узнали, могли бы обратиться к Озеру.

– Тибор сомневается относительно подношений и молений, дядюшка. Кстати, я тоже.

– Хм…

Барак машинально притронулся к своим амулетам.

Несмотря на сложности продвижения по вязкой почве, экспедиция проходила благополучно. Очарование пути постепенно затмевало невзгоды, тяготы и ощущение оторванности от близких. Теперь, смирившись со своим временным изгнанием, я наслаждался красотами нашего изменившегося пейзажа. Местами Озеро разлилось широко, так что в зарослях осоки образовалась топкая полоса; приняв эти травы за камыш, утки плескались в них, крякали и взлетали с повисшими лапами. Порой Озеро брало приступом каменистые берега, и дикие козы, перескакивая с камня на пригорок, казались часовыми, охраняющими свои укрепления.

По вечерам мы разжигали костер, чтобы поджарить себе мясо и отпугнуть хищников. И засыпали вместе с солнцем.

На второй день, после переправы через текущий из леса ручей, Барак начал отставать.

– Нога? – встревоженно прошептал я.

Он успокоил меня, покачав головой:

– Мой мальчик, дальше иди без меня.

– Что?

Барак в смущении почесал локти, и от этого движения напряглись его огромные мышцы – я нередко поражался, как с такими бицепсами ему вообще удается сгибать руки.

– Этот ручей ведет в Пещеру Охотниц. Я отправляюсь туда.

Я выпучил глаза. Он уточнил:

– Я пошел с тобой и ради этого тоже.

Я в ужасе взвыл:

– Барак!

Возмущенный моим возмущением колосс сделал шаг назад:

– Негодник, что ты себе вообразил?

– Ничего я не вообразил: я знаю!

– Что ты сказал?

– Я знаю, какие делишки обделывают в Пещере Охотниц!

Барак хлопнул себя по лбу, сдержался, чтобы не взорваться, потом окинул меня с головы до ног презрительным и одновременно изучающим взглядом:

– Что ты за жалкое, отвратительное существо! Вонючий скунс, я собрался в Пещеру Охотниц не делишки обделывать, а проститься!

– Проститься? – с недоверием проворчал я.

– Да, проститься. Мне довелось пережить там волшебные моменты, и я считаю необходимым поблагодарить Охотниц!

– Угу… Особенно Малатантру.

– Малатантру в первую очередь, разумеется.

Увидев мою недовольную мину, Барак взорвался:

– Согласен, Малатантра продает мужчинам свои прелести, но эта чувствительная особа, несомненно, будет рада узнать, что я жив и встретил свою юношескую любовь.

– Уверен ли ты, Барак, что устоишь перед чарами Малатантры?

Он в задумчивости поднял глаза к небесам:

– Нет.

Затем снова перевел взгляд на меня и добавил:

– Я знаю, как рискую, а потому принял меры предосторожности.

– И какие же? Оставил свои яйца в деревне?

Он расхохотался:

– Блестящая мысль! Это понравилось бы нашим половинам… Вообрази себе, племянничек, ящик для яиц, куда они запирали бы их перед нашим отбытием.

Тряся своей гривой, он снова расхохотался.

– Я принял меры предосторожности против чар Малатантры: я ей ничего не несу. Ни кабана, ни оленухи, ни кролика. Она знает себе цену, так что поймет.

В ответ я улыбнулся:

– Извини, Барак. Прости мою подозрительность.

– Какая низость! Можно подумать, я говорю с твоим отцом.

Я принял его критику и махнул рукой, чтобы успокоить идущих впереди товарищей, которые удивлялись, что мы замешкались.

Прежде чем направиться по новому маршруту, Барак шепнул мне на ухо:

– Что-нибудь передать?

– От меня? Нет.

– Никому?

– Никому…

Он с досадой взглянул на меня:

– Ноам, ты опять напоминаешь мне своего отца: он забывал все, что его смущало.

– Какое отношение это имеет ко мне?

– Тита.

Это имя сразило меня наповал; я буквально сплющился от стыда. Дикая и надменная Охотница Тита, царица моих жарких ночей, выпала у меня из памяти. И вдруг, словно паводок, нахлынули воспоминания.

– Тита, – едва слышно выдохнул я.

Появление в моей жизни Нуры вытеснило Титу. В разговоре с дядюшкой я осознал, что Тита была, что она есть, что моя забывчивость ее оскорбляет. Я столько месяцев пренебрегал ею…

Барак утверждал, что этот недостаток роднит меня с Панноамом: пользоваться людьми, а потом от них избавляться.

Я промямлил:

– Скажи ей… Скажи ей…

– Что?

– Что я вернулся в деревню и женился. Что я был обязан.

– Жениться? Ты преувеличиваешь… Позволь мне импровизировать на месте.

– Полагаюсь на тебя, Барак. Я не знаю более деликатной скотины, чем ты.

Дядюшка стиснул меня в объятиях. Когда он отстранился и повернулся, чтобы уйти, я выкрикнул ему вслед:

– Как будем действовать, Барак? Встретимся через двадцать дней?

Он вздрогнул от ужаса:

– Ты спятил? Сделав крюк в Пещеру, я присоединюсь к вам в Расщелине Богов. Слишком опасно! Если я задержусь на много дней и много ночей, то снова начну охотиться для Малатантры.

И он углубился в густую лесную чащобу.

По мере приближения к Расщелине Богов нам все чаще встречались гребцы в пирогах. Они рыбачили на пронизанной солнцем чистой и спокойной водной глади.

Кричали птицы. Эхо придавало этим звукам еще бо́льшую зыбкость и текучесть, чем у волн.

Долбленки плавали не только вдоль берегов – гребцы отваживались пуститься на них к середине Озера. Их бесстрашие меня озадачило. Прежде я видел только суденышки, перемещавшиеся при помощи шеста, который рыбак погружал глубоко в воду, отталкивая или подтягивая лодку с его помощью. Я увидел весла – шесты с плоскими лопастями, которые опирались только на поверхность воды и позволяли добираться до самых глубоких мест. От этого новшества у меня закружилась голова. Меня посетило предчувствие, что подобный прогресс открывает новые горизонты для путешествий[29].

Наконец мы заметили деревню; ей предшествовали многочисленные просеки, возникшие из-за вырубки деревьев, из которых жители изготавливали челноки. Мы поздоровались с людьми, освобождавшими поваленные стволы хвойных пород от ветвей, и, когда один из обрубщиков с лысым черепом спросил, чего нам надо, я представился вождем большой деревни в десяти днях пути отсюда и сообщил, что пришел перенять их опыт. Плешивый отвел нас к их старшему по имени Влаам, лет тридцати, с золотистой бородой, коренастому и низколобому; тот встретил нас в своей мастерской, где вместе с сыновьями выдалбливал ели. В помещении стоял теплый, терпкий, сильный смолистый дух; одни с помощью кремневых орудий выдалбливали углубление, которое другие окончательно дорабатывали, используя угольную крошку. На полу, валяясь в белых опилках, резвились щенята[30].

После приветствий я объяснил цель нашего визита:

– Нам нужны плавучие дома.

Влаам окинул меня недоверчивым взглядом:

– Плавучие дома? Никогда о таких не слышал. Зачем?

– На случай, если подымется Озеро.

– Стройте свои жилища на берегу повыше.

– А если Озеро еще подымется?

Моя совершенно логичная реплика озадачила его. Он промокнул потный лоб, внимательно всмотрелся в берег и снова переключил свое внимание на меня:

– С чего вдруг Озеро нападет на нас?

– Никто не догадывается о том, чего желает Озеро.

– Верно…

– Как раз сейчас оно разливается, – сообщил я, удержавшись, как и просил Тибор, от пересказа его снов.

Влаам обернулся к сыновьям:

– Плавучие дома? Вы умеете их строить?

Они расхохотались.

Я невозмутимо продолжал настаивать:

– В окрестностях Озера говорят, что вы делаете это лучше всех. Если кому-то и удастся смастерить первый плавучий дом, то это будете вы.

Влаам оценил комплимент. По их повадкам, выговору и простым оборотам речи я догадывался, что эти неотесанные трудяги овладели только одним ремеслом, столярным делом, – оно-то и составляло всю их гордость.

Влаам прошелся между сыновьями и в задумчивости повторил:

– Плавучий дом…

– Плот со стенами! – воскликнул старший.

– Основа, разумеется, плот. Только вот скрепленные стволы не обладают устойчивостью. Надо бы поплавки.

– Бурдюки? – снова подхватил первый.

– Кувшины? – предположил второй.

Влаам согласился. И снова погрузился в размышления.

– При качке внешний контур должен задерживать проникновение воды.

– Значит, доски?

– Доски утяжеляют.

– Частокол?

– Скорее, сшитые борта, – посоветовал Влаам, – легкие.

Слушая, как у них рождаются все новые идеи, я убедился, что этот клан честно заработал свою репутацию.

– Поздравляю тебя, Влаам. Ты уже справляешься с трудностями. Мы договорились?

Влаам уже собирался ударить по рукам, но спохватился. Он не спеша присел, выпил, утер рот и бороду и осведомился:

– Что ты предлагаешь?

– Наша деревня владеет самой большой ярмаркой на Озере. Я буду обменивать твои сооружения на провизию, скот, зерно, кожи, ткани, гончарные изделия.

В глазах Влаама мелькнул огонек заинтересованности и тут же потух.

– Как же мы это сделаем, если твоя деревня находится в десяти днях пути от нашей?

– Я каждую неделю буду поставлять тебе товары. Авансом.

– Ты меня не понял, Ноам: как ты собираешься забирать свои плавучие дома?

Об этом я не подумал, а потому так и замер с разинутым ртом.

– А ты… ты мне их не доставишь?

– Нет!

– Я пошлю своих людей.

– Ты шутишь! То, чего не могу сделать я, твои люди не смогут и подавно! Дома будут слишком тяжелыми, чтобы их транспортировать. Ты только представь себе количество стволов…

– Ну да…

– И по воде они тоже не переправятся. Даже медленно.

– Почему?

– Невозможно придать им рассекающую волны форму пироги. В любом случае веслам не хватит сил. Плавучие дома отклонятся от курса…

Я отреагировал мгновенно и властно:

– Тогда приходи строить их у нас, Влаам!

Влаам и его сыновья ошарашенно уставились на меня:

– Чтобы мы ушли отсюда?

– Только на время строительства.

Влаам пожал плечами:

– Никогда.

И, сочтя разговор законченным, отвернулся от меня и вновь принялся шлифовать почти законченную лодку. К нему торопливо подошел один из сыновей:

– Отец, вспомни, что говорил Дерек.

Влаам бросил на него убийственный взгляд:

– Прости, ты о чем?..

– Дерек сообщил, что скоро мы…

– Заткнись!

– Отец, прорицания Дерека…

– Кончайте болтовню! Все за работу!

Влаам вдруг снова обратился ко мне:

– А ты со своими нынче вечером передохни в малиннике на опушке. Возьмите поленья для костра. Наши женщины принесут вам попить. А завтра вы отправитесь восвояси.

Я воротился к своим товарищам, но не стал рассказывать им о неудаче переговоров. На самом деле я не терял надежды переиграть партию; хотя разговор закончился не в мою пользу, в тот момент, когда его сын упомянул Дерека, я уловил слабое место Влаама.

Порасспросив принесших нам воду женщин, я узнал, что здесь правят два человека: Влаам, потомок Азриэля, предыдущего вождя, и его сводный брат Дерек. Первый управляет людьми, а второй – их разумом. Влааму принадлежит законная власть, сила, знания; Дерек влияет на умы.

Чем подробнее мне его описывали, тем больше этот Дерек меня интриговал. Будучи незаконнорожденным – его мать, супруга наследственного вождя, прижила Дерека с чужаком, – он сумел втереться в доверие к своему сводному брату Влааму и был принят в общину. Его прозвали Дерек – человек с сокрытыми руками, потому что он постоянно носил рукавицы. Еще когда он сосал материнскую грудь, мать спрятала его пальцы и никогда не допускала, чтобы его видели по-другому. Теперь он менял рукавицы – кожаные, меховые, матерчатые, – но никогда с ними не расставался. Эта странность представлялась всего лишь забавной ввиду основного достоинства Дерека: он беседовал с Богами. Этим невероятным даром объяснялось его влияние на односельчан. Вдохновенный и вдохновляющий, он владел душами соплеменников.

Поскольку я выражал живейшее желание познакомиться с ним, женщины поставили меня в известность о том, что вот уже с месяц Дерек пребывает на горе, чтобы расспросить Богов.

Они открыли мне, почему это место назвали Расщелиной Богов. Много раз в году Боги, которые живут в снегах, спускаются вдоль реки, чтобы войти в Озеро.

– И что они делают в Озере?

– Они в нем исчезают.

Боги проходили здесь из поколения в поколение. Сельчан, осчастливленных, удостоенных чести, эти визиты наполняли гордостью.

– Вы с ними заговариваете?

– Мы простираемся ниц. А они проходят.

– Проходят без единого слова?

– Без единого слова. Очень впечатляет.

В это мгновение вдали раздался трубный звук рога. Его подхватил и продолжил пастуший рожок, поближе.

Обе кумушки вздрогнули. Как громом пораженные, они переглянулись и радостно обернулись ко мне:

– Бог идет!

– Ты сможешь поклониться ему!

Они засуетились. Повсюду из своих жилищ и мастерских выскакивали мужчины, женщины, дети.

Кумушки предложили мне идти с ними. Все селяне двинулись к окаймленному быстрой рекой лугу и преклонили колени в траве. Я последовал их примеру.

Согнувшись и почтительно замерев, люди приподнимали головы, только чтобы иметь возможность наблюдать за тем, что происходит перед ними.

Внезапно пронзительно заиграл торжествующий гимн. Все вздохнули, затеребили свои талисманы и тотемы.

– Вот Бог, – прошептала одна из кумушек.

Я напряженно вглядывался в даль, в сторону реки. В ее русло вплыла большая лодка. Она переливалась яркими красками: желтой, охряной, алой, красной, изобиловала сплетенными в гирлянды и венки невиданными цветами, белыми, сиреневыми, фиолетовыми. Это явление, прекрасное и величественное, завораживало.

Мы не различали Бога, но догадывались, что он лежит в лодке на спине, головой по течению. Молчаливый, безмятежный, он отдался во власть бурного потока.

Сельчане бормотали молитвы.

Экзотическое судно проследовало под купами деревьев и достигло Озера. Там, как ни странно, оно не приостановилось, а устремилось к горизонту.

Присутствующие с воодушевлением затянули восторженные песнопения. Их голоса, искренние, счастливые, благодарные, окрепшие от прилива набожности, заполняли пейзаж.

Едва ликование стихло, я спросил у кумушек:

– А вы-то приближаетесь к Богам?

– Они этого не допускают. Они перемещаются чересчур быстро. Ты успел разглядеть цветы? Такие прекрасные и невиданные? Это цветы из Города Богов.

– Боги хоть поднимались, чтобы взглянуть на вас, поздороваться с вами?

Сочтя меня дурачком, они захихикали:

– Неужто ты думаешь, что мы такие важные особы?

Ну да, они были правы. Меня мучил один вопрос:

– Кто-нибудь уже побывал там, в Городе Богов?

– Кроме Дерека – никто.

– Как?

– Он один имеет туда доступ. И возвращается с посланиями. Благодаря ему мы мирно благоденствуем.

Никаких сомнений, мне непременно следовало встретиться с этим человеком.

Я завидовал этой деревне, имеющей исключительное право принимать визиты Богов, и уснул, предаваясь размышлениям о недостижимых пределах, о Городе Богов, о Середине Озера. Имеют ли эти территории тайные связи? Позволяет ли Богам подземный коридор подниматься на вершину горы? Нижнее Царство, несомненно, должно сообщаться с Верхним Царством.

Назавтра, полный решимости дождаться Дерека, я, чтобы отсрочить наше отбытие, сослался на боль в ногах. Поскольку Дерек говорит с Богами, возможно, ему известно, что замышляет Озеро? Может, он поделится со мною сведениями, которые дополнят сновидения Тибора? В крайнем случае он согласится с мнением, противоположным решению его брата…

Ближе к полудню я воротился к реке, якобы для того, чтобы живительным купанием облегчить боль в ногах.

Природа никогда не умолкает. Поток ревел, над высокими колышущимися травами трещали ветки, серые славки чирикали, на опушке гоготали сойки; взлетая, хлопали крыльями голуби. Короче говоря, все бормотало, пищало, раскачивалось и стрекотало. Усевшись на берегу, я по щиколотку опустил ноги в ледяные волны.

И тут я услышал фантастическую птицу. Из мрачной листвы доносились, выписывая в небесной лазури затейливые завитки, переливы и воркование ясного, светлого, вкрадчивого, сочного голоса. Порой звук, золотистый, высокий, достигал такой резкости, что истончался до свиста; иногда понижался, наполнялся, обретал цвет – всегда изысканным и очаровательным способом. Мне никогда не случалось слышать, чтобы какое-нибудь живое существо производило столь протяжный звук, а эти богатые, затейливые мелодичные каскады превосходили своим разнообразием пение соловья.

Обуреваемый желанием разузнать, что за редкая птица издает такие неслыханные трели, я выбрался из потока. И осторожно, чтобы не спугнуть ее, вошел в стройный сосновый лес.

Сквозь ветви пробивалось солнце, и в его косых лучах вились тучи мошкары.

Пение не смолкало – восторженное, нетерпеливое, опьяненное самим собой. Оно околдовывало меня. Его нежность и неожиданные рулады глубоко трогали меня. Не переставая продвигаться вперед среди стволов, я внимательно вглядывался в усеянные иглами ветви, чтобы разглядеть певца. Увы, птица оставалась невидимой.

Она отдалялась. Я последовал за ней. Растительность в этой ложбине изменилась, теперь это были густые непокорные плотные заросли кустарника, где колючий боярышник набрасывался на мои бедра, вцеплялся в икры. Я из последних сил старался не нарушать тишину и не вскрикивать – вдобавок к уколам шипов острые камни обдирали мои ступни – и наконец, изнемогая от восхищения, добрался до таинственной птицы.

Мои глаза напряженно исследовали переплетение ветвей. Тщетно!

Я опустил голову и обнаружил опершуюся о камень человеческую фигуру.

Нежное щебетание исходило от нее.

Я не смел поверить своим глазам. Голос не казался мне ни мужским, ни женским, и все же именно это одетое во множество шкур и какое-то странно долгое существо с растрепанными мягкими волосами издавало порабощающие меня монотонные протяжные звуки.

Оно заметило меня. Умолкло и встревоженно выпрямилось.

Смутившись, я поприветствовал его:

– Здравствуй, я Ноам, вождь соседней деревни. Прости, что побеспокоил тебя. Я принял твое пение за птичье.

Существо пожало плечами.

– Что ты здесь делаешь? – недоверчиво спросило оно.

– Пришел предложить столярам работу.

– Вот оно что. Какую?

– Строить плавучие дома.

Существо холодно воззрилось на меня, в сомнении, что верно поняло мои слова:

– Строить что?..

– Плавучие дома.

Когда внезапно появились две кумушки, мой собеседник что-то проворчал. Они воскликнули:

– Дерек! Мы услыхали твой голос. Как дела? Ты несешь новое послание Богов?

Он степенно кивнул. Они с ликованием восприняли его ответ, а потом указали на меня:

– Познакомься, это Ноам, сын достославного Панноама.

При упоминании этого имени Дерек вздрогнул. И посмотрел на меня совсем иначе: внимательнее, приветливее, заинтересованнее.

– Ты знал моего отца? – удивился я.

Он выдержал мой взгляд.

– Это имя мне известно.

Зная одиозную славу Панноама среди народов Озера, я нисколько не удивился. Пока сплетницы щебетали, я исподтишка разглядывал его руки в рукавицах из меха выдры. Дерек, человек с сокрытыми руками… К чему эта предосторожность? Может, у него какой-то изъян? Может, он скрывает от наших взглядов струпья, пятна, уродство – то, что могло бы внушать отвращение?

Я заметил, что сам он в этот момент рассматривает мои пальцы.

Он спохватился и сделался почти дружелюбным:

– Вернемся в деревню вместе, объяснишь мне, чего ты желаешь.

Мы в сопровождении болтушек миновали лес, реку и луг. По пути Дерек ограничился обычной беседой. Пока мы не остались одни, он явно сносил болтовню разговорчивых кумушек с трудом, как неизбежное зло.

Я воспользовался этим, чтобы получше рассмотреть его.

Дерек был очень высоким, но скорей производил впечатление долговязого и тщедушного. Недостаточно мускулистое тело, посаженное на костлявые ноги и оснащенное узкими плечами и острыми локтями, казалось, разрослось в длину, а не в ширину, словно его вытянули. Он поражал. Торчащие из-под шкур части икр и предплечий и обнаженная грудь были безволосыми; густые каштановые пряди мягко и бессильно спадали на розовую, тонкую и шелковистую, почти увядшую кожу его широкого выпуклого лба. В его сухопарой фигуре присутствовало непринужденное благородство, зато лицо выглядело незначительным. Слишком близко посаженные небольшие карие глаза сбегались к переносице, прежде чем открыться миру, а рот с сухими узкими губами свидетельствовал о неудовлетворенности. Отсутствие растительности на подбородке и щеках не позволяло с точностью определить его возраст, а эта необыкновенная безволосость создавала маску еще более глухую и надежную, чем густая борода. Зато его голос, мягкий, чистый, звучный и богатый сочными тембрами, обладал великолепной силой, даже когда он говорил. Малейшее его слово притягивало, заставляло забыть о времени, завораживало. Как ни досадно, приятным в Дереке был только его голос.

Рядом с ним я ощущал неловкость. Потому что было неловко ему? Он казался смущенным самим собой, даже неудовлетворенным…

По реакции швей и вышивальщиц, которые при нашем приближении поднимали головы от своей работы, я понял, что женщин привлекает необычная внешность Дерека. Они оказывали ему такое почтение, проникнутое страхом и преклонением, что я буквально ощущал в воздухе исходящую от него гипнотическую силу.

В его жилище мы уселись на трехногие табуреты, и прежде, чем начать слушать меня, он налил мне вкусного малинового вина. Я описал ему мой недавний приход к власти, богатство нашей деревни, грозные предупреждения, полученные в сновидениях нашим целителем Тибором, который полагал, что, живя на берегу, мы подвергаемся опасности.

– Почему бы вам не поселиться в глубине материка?

– Мы Озерные жители, те места нам неведомы. Да и Тибор утверждает, что это ни к чему.

В знак согласия он прикрыл глаза. О моей идее строительства плавучих домов, моем появлении здесь и отказе Влаама я упомянул в последнюю очередь. Когда я закончил, Дерек поднялся с места и склонился передо мной:

– Приветствую человека, о котором возвещали Боги.

– Ты о чем?

– Там, в горах, меня предупредили, что грядут серьезные катастрофы.

– Где?

– В окрестностях Озера.

– Ах вот как, и они тебе рассказали?

– Уже давно. Но на этот раз жертвоприношениями нам опасности не отвести. Катастрофа уже не зависит от Богов: от ярости Озеро выходит из себя!

Это его заявление подействовало на меня, как удар под дых. Его сведения совпадали с тем, что было известно Тибору! Дерек продолжал:

– Они пообещали мне, что придет человек и спасет деревню, переместив ее. Этот человек ты, Ноам.

Он снова поклонился мне:

– Добро пожаловать, посланник Богов.

Такой оборот дела смутил меня.

– Я – посланник Богов? Нет! Ни во сне, ни наяву, даю слово, я и не помышлял об этом…

– Разве Боги не общались с Тибором? А после разве не Тибор направил тебя сюда?

– Действительно…

– Разве Боги не осведомили меня?

– Конечно, однако Боги мне никогда…

– Не важно! Не обсуждай, каким образом Боги вмешиваются в наши дела. Они и мне дали роль: убедить сельчан присоединиться к тебе. Покорившись замыслу Богов, мы свершим свое предназначение.

– Но…

– Мое предназначение – спасти нашу деревню. Твое – спасти людей.

Откровения Дерека ошеломили меня. От его строгого лица и сурового взгляда исходила такая убежденность, что я умолк. Своим скудным умом я никак не мог постичь, что Боги думают обо мне, рассчитывают на меня.

* * *

Дерек проявил необычайную энергию. Кто в нашей деревне посмел бы отважиться на то, что предпринял он? За несколько дней он сумел убедить семьи односельчан покинуть насиженные места, где жили поколения их предков, и перебраться к нам.

Он не щадил себя и не жалел других: тем, кто отказывался, он предрекал худшее; тех, кто надеялся на временное переселение, он убеждал в обратном. Он рокотал:

– Расщелина Богов обречена. Вскоре Боги перестанут приходить.

– Почему? Что плохого мы сделали?

– Богам – ничего. Именно поэтому они пытаются защитить нас и через меня советуют вам бежать. Мы должны последовать за Ноамом.

– Почему?

– Потому что это место вот-вот исчезнет. Озеро разбушевалось. Его воды подымутся, выйдут из берегов и затопят нас.

Дерек действовал совсем не так, как я. Вместо того чтобы успокаивать, он пугал. Хуже – наводил ужас. С красными воспаленными глазами, пересохшими трясущимися губами он стращал апокалиптическими картинами будущего. Каждая подробность его предвидений потрясала: огромные волны; утонувшие младенцы; унесенные потоком, как ореховые скорлупки, дети; сбитые с ног бурным приливом матери; мужчины, взобравшиеся на крыши или вершины деревьев, откуда грязный водоворот смоет их, чтобы тоже поглотить; потоки, несущие трупы людей и животных; покойные предки, выброшенные из своих могил; зловоние, эпидемии, ураган, мрак и всеобщая погибель.

Произнося свои речи, пораженный жестокостью трагических сцен, которые рисовались в его воображении, Дерек трясся, обливался по́том, желтел, бормотал, вопил и заикался. Его пророчества были исполнены достоверности, а гипнотические возможности его голоса окончательно повергали слушателя в головокружительный ужас.

Тибору с его благородными чертами, его сдержанностью и взвешенным здравомыслием никогда не удалось бы столь глубоко проникнуть в души и сердца. А уж мне, всегда предпочитавшему затаить тревогу, а не посеять ее, – тем более.

Присоединившийся к нам Барак тоже смог присутствовать при проповедях Дерека. Эти двое были полной противоположностью друг друга: один – столь мужественный, другой – женоподобный, и все же оратор привел в восторг моего дядюшку.

– Я восхищен! – радостно воскликнул он под конец камланий Дерека, когда вокруг все от ужаса заливались слезами.

– Барак! – возмутился я. – Он верит в то, что говорит, я верю, люди верят!

– Я тоже, племянник, я тоже! Я смакую… Я наслаждаюсь… Ах, что за зрелище!

После своего краткого пребывания в Пещере Охотниц Барак вернулся успокоенный. Малатантра с большим изяществом пожелала им с Еленой счастья.

– Она меня даже не возбудила! Великолепная! Мне не пришлось бороться с искушением!

– В любом случае ты ведь ей ничего не принес.

Он вспыхнул:

– По пути я убил оленуху.

– Барак!

– По привычке! Не люблю я приходить к даме с пустыми руками!

– Малатантра не дама.

– Ты не прав, племянничек! Дама, настоящая дама… Вот уж об этом я прекрасно помню!

Отныне Дерек каждодневно направлял умы жителей в нашу пользу.

У меня он вызывал смешанные чувства. Хотя я восхищался силой его воздействия, его языком, магией его голоса, кое-что меня возмущало: та легкость, с какой он выходил из состояния своего пророческого транса; то, как мало времени ему требовалось, едва оказавшись в моем обществе, вновь сделаться жизнерадостным и сверх всякой меры пить вино. В такие моменты я общался не со встревоженным вождем, не с информированным провидцем, не со снедаемым беспокойством пророком, но с довольным собой легкомысленным повесой. Порой мне случалось заподозрить, что, шокируя, наводя страх, вырывая согласие, он получает удовольствие, то есть почти наслаждается тем, что манипулирует всей деревней.

Отсутствие у него сомнений пугало меня не меньше, чем его зловещие заявления: в зависимости от состава слушателей, он изменял сакральные слова; начисто лишенный скромности, он переиначивал фразы Богов и переделывал свои сообщения, ориентируясь на тех, кто ему внимает, выдавая индивидуальные предсказания. Когда же я указал ему на это, он презрительно бросил:

– Боги повелели мне убеждать. Неужели ты предпочел бы, чтобы я не справился?

– Когда ты упоминаешь Богов, ты берешь на себя их ответственность…

– Я не лгу.

– Однако…

– Я не лгу! Я доношу истину.

Бесспорно, он подтасовывал свои воспоминания только ради благого дела… Так что я решил согласиться с тем, что через ложь он доносит истину.

* * *

В начале месяца Влаам как-то вечером пригласил меня к себе.

– Наша община готова, Ноам. Мы весь день паковали инструменты, собирали мешки, набивали узлы самым необходимым. Обещаешь, что хорошо нас примешь?

– Я тебе клянусь.

– Дерек взбаламутил все умы.

– Несомненно. Я восхищаюсь тобой, Влаам. Управлять деревней на пару с другим; такое двоевластие порождает больше проблем, чем решает.

– Разве у меня есть выбор? – вздохнул Влаам, потирая натруженную после сборов спину.

Налив нам выпить, он шумно выдохнул и уселся на трехногий табурет, привалившись спиной к балке.

– Если у меня власть, то у Дерека авторитет. Он имеет влияние на жителей деревни.

– К счастью, он твой брат.

– Сводный.

– Ты проявляешь снисходительность к бастарду.

Влаам побледнел, с опаской пошарил взглядом в окружавшем нас полумраке и прошептал:

– Остерегайся произносить это слово.

– «Бастард»?

Он не на шутку встревожился:

– Тсс! Все, кто назвал так Дерека, сильно пожалели об этом. То есть если успели… И прежде всего – мой отец!

– Как это?

– Однажды, когда Дереку было лет пятнадцать, мой отец Азриэль, который, кстати, хорошо к нему относился, в разговоре с матерью насмешливо отозвался о его голосе: «И с кем же ты сделала нам этого бастарда? С кукушкой?» Через неделю его не стало. Лихорадка, судороги, удушье. Боги покарали его. Потом то же самое повторилось с одной оскорбившей Дерека старухой из нашей деревни. Потом еще с парнишкой, который сочинил издевательскую песенку с этим словом. Три смерти! С тех пор мы не произносим этого слова. Дерек пользуется покровительством Богов: они не только говорят с ним, они его защищают.

Влаам залпом выпил и разоткровенничался:

– Я ухожу вместе со своей деревней, но не веду ее: я следую за ней!

– Как? Ты уходишь не потому, что убежден?

– Я ухожу, потому что я последний неубежденный. Бывает, что вождь подчиняется тем, кем он, казалось бы, управляет. Я принял решение идти за своими сыновьями по дороге изгнания.

На следующее утро три десятка мужчин, женщин и детей с узлами в руках и за плечами покидали землю, на которой родились, готовые никогда больше на нее не воротиться. Многие рыдали.

Барак подошел ко мне и шепнул:

– Счастлив мчаться домой. Я так скучаю по Елене, что, кажется, могу заболеть.

– А я по Нуре!

Он рассмеялся, а затем снизу вверх посмотрел на меня:

– А о ней ты меня не спросишь?

Барак затронул тему, касаться которой я избегал с самого его возвращения. Я нервно сглотнул и развязно ответил:

– Почему же, конечно! Как Тита?

Этот вопрос я задал не задумываясь, просто чтобы сделать Бараку приятное. Он сдержанно ответил:

– Она беременна.

– Кто? Тита?

– Да, от тебя.

Впереди по команде Влаама снялся с места его отряд.

* * *

Самые младшие и самые старшие сопротивлялись. Тяготы пути давили на них сильнее, чем на людей среднего возраста, рассчитывающих заново построить свою жизнь. Старики и старухи шли вопреки своей воле; они стенали, хныкали, тяжело вздыхали, рыдали, приходили в ужас перед склоном, на который предстояло вскарабкаться, или завалом, который следовало обогнуть. Видя замкнутые лица родителей, чуткие к тревожной атмосфере и мрачным настроениям дети скорее ощущали трагизм ситуации, нежели осознавали его – и непрестанно ныли.

Наша толпа ничем не напоминала отправившуюся в поход группу. Когда Охотники, исчерпав возможности территории, меняли место, они ликовали; оживленные, решительные, воодушевленные предчувствием новой участи победители, они стремились к лучшему. Они не оставляли – они приобретали.

Я же видел вокруг себя лишь выражение скорби и ностальгии. Ни один из сельчан и не помышлял о другом месте; все снялись из деревни поневоле. Переселенец – это тот, кто не хочет уходить[31].

Желание остановиться преобладало в них над желанием двигаться вперед. Несмотря на дарования Дерека, угроза оставалась неощутимой: неуловимая для органов чувств опасность казалась им всего лишь страшилкой. Если бы им пришлось спасаться от реального бедствия, они бы помчались. Но они уходили от предстоящей катастрофы. А потому мешкали.

Я понял, что обратный путь до моей деревни займет в два раза больше времени. Барак и Дерек сошлись. Столь многие проявляли к этому любимцу Богов стихийное недоверие, но Барак обожал на ходу болтать, шутить, а порой даже петь с ним, подлаживаясь своим насмешливым голосом к легким и возвышенным переливам, которые исторгала дивная гортань.

По вечерам Барак разжигал отдельный костер и приглашал нас с Дереком посидеть с ним. Он доставал выменянные у Охотниц фляги с вином и предавался питию; Дерек следовал его примеру.

Как-то раз после обильных возлияний Барак склонился к Дереку и воскликнул:

– А ты нравишься женщинам!

– Я? – вяло промямлил Дерек.

– Многие, самых разных возрастов, охотно покувыркались бы с тобой в кустах. Тебе не приходило в голову жениться?

– Лучше бы нет…

Пораженный Барак ответил не сразу. Потом переспросил:

– Лучше бы нет?..

С абсолютной безмятежностью на грани равнодушия Дерек снова прошелестел:

– Лучше бы нет…

Барак послал мне растерянный взгляд, который говорил: «Что-то я не понимаю. А ты?»

Я признался в своем замешательстве, скроив неопределенную гримасу.

Чем чаще мы встречались, тем меньше понимали Дерека. Мое первое впечатление подтверждалось: Дерек с сокрытыми руками не вписывался в представления об обычном человеке. Со своей странной наружностью, то ли мужчины, то ли женщины, то ли птицы, он вдобавок не стремился к общепринятым нормам поведения. Жена, дом, семейство? Об этом он не помышлял. Ремесло? Тем более. Он довольствовался тем, что существует, – странный, другой, чудной. Ничего удивительного, что Боги выбрали его.

«Лучше бы нет…» Можно ли точнее сформулировать его тайну? «Лучше» выявляло желание, тогда как «нет…» сводило его к нулю. Того, кто произнес эту фразу, она не разоблачала, но только еще больше маскировала.

Что же до меня, ночью я плохо спал, а днем вновь мусолил горестные мысли. Тита ждет ребенка, которого мы сотворили во время наших любовных утех… Другой бы гордился, что приобретет отпрыска от этой роскошной женщины, мощной и отважной, чья кровь, смешавшись с моей, произведет крепкого, здорового человека. Несколькими месяцами ранее я бы ликовал. Однако вернувшаяся в мою жизнь Нура стала моей супругой, и я ее обожал.

Как-то вечером, воспользовавшись отсутствием Дерека, который поднимал дух вождей и их жен, Барак подкинул в огонь сухих веток и смерил меня насмешливым взглядом:

– Ты что, забыл, что я тебе сообщил, племянничек? Стер из памяти досадное воспоминание? Удалил из своего прошлого то, что вызывает угрызения совести или сожаления, о ты, достойный сын Панноама?

Я догадался, что, паясничая, он таким образом напоминает мне о Тите. Я не стал уклоняться от разговора:

– Нет, я неустанно думаю об этом. Тита… Нура… Ребенок… Что ты мне посоветуешь?

Он расхохотался:

– Я? Ты просишь у меня совета?

– Ты человек, которого я люблю больше всех, Барак.

От гордости он покраснел и смущенно изрек:

– А я – тебя, племянничек!

Затем прокашлялся и уточнил:

– Ты хочешь знать мнение болвана, который профукал свою любовь?

– Но ты же опомнился!

– Согласен, но я спохватился в последний момент.

– Так что́ ты порекомендуешь?

Он похлопал меня по ноге:

– Оставайся с Нурой. Она станет матерью твоих детей.

– А Тита?

– Она будет матерью своего ребенка.

Барак поднялся, сделал три шага и могучей струей мочи оросил темноту, взявшую костер в кольцо. Рыча и вздыхая, он, пьянея от сладострастия, поливал все вокруг, как если бы испытывал подлинное плотское наслаждение. Завершив процесс, он сконфуженно убрал свое хозяйство и воротился к огню.

– Тита не нуждается в твоем обществе. Охотницы из Пещеры отказываются проживать совместно с мужчинами. Эти любовницы без мужей рожают детей без отца и сами воспитывают их, девочек или мальчиков – не важно. Охотницы сильны, как медведицы! Они терпят нас, только пока мы доказываем свою необходимость. А потом они нас прогоняют.

Он крепко потер себе плечи.

– Какой урок скромности, если подумать! Наша почти полная бесполезность должна была бы заставить нас заткнуться.

Барак пристально взглянул на меня:

– Тита не понимает, почему ты ее избегаешь. И почему ее дитя никогда не познакомится со своим отцом.

– Потому что… потому что…

– У тебя нет желания?

– Есть, но… Нура!

Барак почесал бороду и процедил сквозь зубы:

– Нура…

Я воскликнул:

– Ты сообщил Тите, что я женился на Нуре?

– Разумеется. Это не произвело на нее никакого впечатления. Ей, как и всем Охотницам, которые нередко обмениваются мужчинами, ревность неведома. Тита и вообразить не может, чтобы Нура помешала тебе видеть ее и вашего ребенка.

– Нура бросила бы меня, если бы узнала!

Барак с удивлением повернулся ко мне:

– Бросила бы? Да ты оптимист, мой мальчик! Она бы тебя убила! В лучшем случае…

Подув на краснеющие угли, он оживил костер.

– Короче говоря, твоя проблема заключается не в том, с кем ты будешь жить. Она превращается в вопрос «Кому я буду лгать?».

Однажды утром, в двух днях пути от деревни, когда мы собирались сняться с лагеря, огорченный Влаам признался мне:

– Ноам, старики сдают, их мучает ломота, они слабеют. Позволь им передохнуть, хотя мы уже и близки к цели…

Я сразу перебил его:

– Останемся здесь. Сколько потребуется. Чтобы они набрались сил.

Это известие было принято больше с облегчением, нежели с радостью. Помимо того что старики отказывались идти к неизвестному, они утратили привычку к перемещениям. На привалах они выставляли напоказ ноги, обезображенные мозолями в разных стадиях развития: формирующиеся белесые, готовые лопнуть розовые, уже кровящие лопнувшие, покрытые корочками желтые.

Вспомнив наставления Тибора, я предложил Бараку пойти вместе со мной и собрать травы, которые могли бы облегчить страдания болящих.

– Что мы ищем, племянничек?

– Овес и шалфей.

– Как это ты все помнишь? Я путаю травы, забываю их названия и никогда не могу вспомнить, что́ ими исцеляют. Ты мог бы стать знахарем.

– Тибор этого хотел.

– А ты, умник, больше увлекся его дочуркой, чем его знаниями!

– На самом деле я приобрел и то и другое, – со смехом возразил я.

Барак верно учуял: относящиеся к растениям и их целебным свойствам подробности сами по себе укладывались у меня в мозгу и независимо от меня формировали в нем знание. Меня подстегивало восторженное любопытство к сокровищам Природы, подкрепленное моей убежденностью в том, что мир вокруг меня целителен и щедр. Для меня Природа являла собой не противницу, но родную мать. Я не отделял себя от нее: из нее я вышел, от нее зависел и в нее ворочусь. Познать ее означало познать себя. Тибор еще больше упрочил ощущение этого единения. Открывать, изучать, описывать, сортировать, исследовать – эти действия, которые впоследствии назовут «научными», были неразрывно связаны с моей религией, были сродни молитве. Проявление внимания к вселенной означало почтение, которое я испытывал к Богам, мою любовь и благодарность им. Равнодушие было бы глупостью. Хуже – предательством. Восхищение составляло часть моей духовной жизни.

Барак отыскал шалфей, легко узнаваемый по своим имеющим форму пера бархатистым листьям. Я нашел дикий овес.

Воротившись в наш лагерь, я рекомендовал старикам приложить к мозолям компресс с шалфеем. Одновременно я замочил овес в холодной воде, вскипятил ее, остудил и сделал каждому ножную ванну.

Кроме того, я научил мальчишек измельчать мяту и петрушку и делать припарки на пузыри, чтобы этой смесью подсушивать их.

– Затем промойте. Приложите снова. Опять промойте. И повторяйте эти процедуры до самого вечера.

Почесывая бороду, Барак с восхищением наблюдал за действием организованной мною цепочки взаимопомощи.

– Только не говори, что ты об этом не думал!

Он подмигнул. Я прикинулся дурачком:

– О чем?

– Она совсем рядом.

Я знал, что он имеет в виду Пещеру Охотниц. Утром, когда я поспешно согласился на этот незапланированный привал, мысль о ней промелькнула в моем сознании.

Барак покачал головой:

– Знак судьбы, разве нет?

Я улыбнулся:

– Это ты, Барак, заставляешь судьбу говорить.

– Зачем? Она и так достаточно болтлива. А вот люди глухи.

Вечерело. Солнце скользило за горизонт и окутывало пейзаж приглушенным светом. Между окаймленных темными лесами берегов мерцало Озеро, позолоченное лучами заходящего солнца, которое скоро склонится перед тайной ночи и уступит холоду сумерек.

Подбросив дров в костры, мы с Бараком ускользнули на опушку и пустились в свою авантюру. Мы полагали, что нам удалось скрыться незаметно, однако, сделав пару сотен шагов, услышали, как нас окликнул Дерек:

– Вы куда?

Я уже собирался ответить, что его это не касается, когда мой дядюшка бросил ему:

– Идем с нами, Дерек!

Я в изумлении уставился на Барака: как он посмел принять такое решение, не посоветовавшись со мной? Увы, слишком поздно! Дерек уже оказался подле нас, страшно довольный разделить с нами еще одно приключение.

– Куда мы идем?

– Сюрприз! – Вместо ответа Барак хлопнул его по спине. – Ты не будешь разочарован.

Эта затея взбесила меня. В отличие от Барака меня терзало инстинктивное и необоснованное недоверие к Дереку. Казалось бы, мне не в чем его упрекнуть, но я был раздражен тем, что он остается для меня непонятным. Мне с трудом верилось в его преданность, хотя с самого начала он во всем меня поддерживал. Чего он добивается?

Конечно, видя искренние улыбки, которыми обменивались они с Бараком, присутствуя при их веселых разговорах или застав их спящими в обнимку после совместных возлияний, я стыдился своего недоверия, подозревал, что оно обильно приправлено ревностью, и клялся себе, что стану поприветливее к Дереку. Увы, едва занимался день, моя холодность тотчас возвращалась.

Луна, огромная, янтарная, касалась верхушек деревьев. На поиски добычи вылетали совы; в темноте их можно было различить по хлопанью крыльев и крикам; первый звук – протяжный, второй – дрожащий, прерывающийся. Зачем они ухают? Чтобы поприветствовать меня? Чтобы обозначить свою территорию? Чтобы сигнализировать о нашем вторжении?

Возле скалы Барак остановился и хлопнул себя по лбу:

– Дичь забыли!

– Барак, не начинай!

– Я никогда не заявляюсь к Охотницам без подарка!

– Нам от Охотниц ничего не надо! Так что нынче вечером никакого обмена.

– Разумеется, мне – нет! И тебе тоже. А Дереку?

Тот смотрел на нас, не понимая ни единого слова. Барак решил объяснить ему, куда мы направляемся, рассказать об обычаях Пещеры и очень своеобразном гостеприимстве Охотниц. И в завершение добавил:

– Будь уверен, они непременно окажут его тебе, и ты проведешь потрясающую ночь.

– Вот как?

– Ты заслуживаешь женщины, мой мальчик! – проклекотал Барак.

– Лучше бы нет…

Дерек снова произнес свое загадочное заклинание, чем пригвоздил Барака к месту.

– Как? Ты не желаешь наслаждения? Не хочешь удовлетворить естественную потребность? Немного потрудиться, малыш!

Глядя куда-то в сторону, Дерек вяло повторил:

– Лучше бы нет…

Никакой ответ не мог бы так разочаровать Барака; он буквально онемел. Воспользовавшись заминкой, я отвел его в сторонку, чтобы объясниться: я против того, чтобы Дерек проник в Пещеру и узнал мои секреты – существование Титы, ребенок, которого она носит. Можно ли быть уверенным, что он сохранит их, когда повстречается с Нурой? Барак машинально кивнул, а затем согласился.

– Дальше иди один. Мы с Дереком поваляемся здесь. Я разожгу костер, приготовлю еду. Я как раз прихватил зайца… И вина – полный бурдюк. Во всяком случае, если я не увижу Малатантру, мне не придется бороться с искушением. Разбудишь нас, когда вернешься?

– Обещаю!

– Не возьмешь моего зайчонка для Титы?

– Лучше бы нет…

Мы оба прыснули. Шутка подарила нам иллюзию того, что мы если и не поняли Дерека, то хотя бы одержали над ним верх, насмехаясь[32].

В Пещере, где меня встретила роскошно раздобревшая величественная Малатантра, я буквально оцепенел, увидев Титу. Она показалась мне еще прекраснее, чем в моих воспоминаниях. Она по-прежнему могла гордиться своей кожей цвета красного дерева, чистыми линиями лица, точеным силуэтом, бедрами воительницы, глазами с поволокой; однако теперь ее окружал ореол неги и удовлетворенности. Ее кожа обрела мягкую насыщенность, ее глаза еще больше увлажнились, груди округлились, бедра тоже. Чужая и близкая, она приводила меня в полнейшее замешательство. Я не находил, что сказать.

Простодушная, она и не ждала слов – она бы их и не услышала, – и не обременяла себя условностями: Тита подошла ко мне, взяла за правую руку и положила ее на свой округлившийся живот. Исходившая от него энергия проникла в меня. Приободрившись, я медленно, от души, улыбнулся, а затем, обхватив ее плечо, повел вглубь пещеры.

Там я сбросил одежду, раздел Титу. Мы легли, прильнули друг к другу и внезапно оробели. Я любовался ею и исследовал ее глазами и пальцами. Наша встреча обладала ароматом первого свидания. Тита не мешала мне. Никакая сексуальность не оскверняла наше объятие, хотя член у меня рефлекторно напрягся. И все же преобладали нежность, уважительность, восхищение.

Мы провели ночь, слившись воедино, однако я не вошел в нее. Соитие лишило бы этот момент его сакральной сущности. В эротических объятиях присутствует история с ее началом, серединой и концом, где оргазм дает сигнал к расставанию. Мы же, наоборот, хотели, чтобы наше соприкосновение не знало предела. Мы искали не то наслаждение, что отдаляет, прежде соединив, – мы предавались медленному сладострастию, без спазмов, без взлетов и падений. Маленькой смерти, следующей за половым удовольствием, мы предпочли долгую, исполненную ласк жизнь.

Ликование и печаль одновременно охватили меня. Радуясь, что внимательно изучаю это безупречное, живое, наполненное жизненным соком тело, я думал о том, что на рассвете покину его. Жгучие уколы горького отчаяния отравляли мои самые блаженные поцелуи.

На самом деле отцовство не представляло для меня ничего необыкновенного, поскольку Мина зачала восьмерых детей, из которых родились пятеро. Тем не менее, когда Мина сообщала о своей беременности, это было ее дело: беременела она, а не я; событие изменяло ее организм, не задевая меня; вынашивание казалось мне если не болезнью, то уж, по меньшей мере, исключительно женской историей. В случае с Титой я испытывал нечто совсем иное; я был поражен, тронут, включен. В отличие от Мины она, конечно, обойдется без меня и вырастит ребенка; и чудесная жизнь, которая развивалась в ее чреве, своим существованием была обязана зароненной мною искорке. Я ощущал себя если не отцом, то производителем.

С Миной я не был ни производителем, ни отцом. Я жил бок о бок с беременной женщиной; после я имел дело с измотанной женщиной, кормившей грудью, пеленавшей, мывшей младенца, за которым я наблюдал только издали; эпизод завершался похоронами, и все начиналось сначала. Я оставался равнодушным к тому, что было причиной радости и отчаяния Мины.

Никогда прежде мое сердце не трепетало так. Этот ребенок существовал, потому что он шевелился в животе Титы. Я представлял его себе, исходя из наших с ней тел; поначалу я рисовал в своем воображении девочку, в совершенстве похожую на Титу, мальчонку – точную копию меня, но постепенно мне удалось смешать наши черты, и я сходил с ума от этого нового существа, готового вот-вот появиться, мне не терпелось увидеть, что дало слияние наших кровей, наших сущностей, нашей страсти. Капризы интуиции? Предчувствия? Рядом с Миной меня постоянно охватывало ощущение ненадежности, я предвидел, что эти чахлые отпрыски будут отняты у нас; теперь же я предугадывал обратное. Благодаря могучей жизненной силе своей матери этот мой потомок, дочь или сын, преодолеет младенческие недуги и превратится в крепкую женщину или сильного мужчину.

На рассвете изнуренная таким накалом эмоций Тита забылась сном, а я созерцал ее лицо, освободившееся от свойственного глухим постоянного напряжения. На этом лице лежала печать благородства, душевного равновесия. Почему бы мне не остаться с ней навсегда? Зачем уходить? Я сравнивал ее честную суровость с хитрыми кошачьими повадками Нуры. Почему я боготворю Нуру? Тита заслуживает этого не меньше.

Любовь несправедлива.

На заре я украдкой ушел: я оказался слишком труслив, чтобы попрощаться с моей Охотницей, признаться ей, что не вернусь и не увижу нашего ребенка.

Покидая пещеру, я плакал. Плакал от отвращения, от разочарования в себе, огорченный собственным поступком.

Чем больше я восхищался Титой, тем сильнее ненавидел себя.

Когда небо постепенно посветлело, я обнаружил Барака и Дерека, уснувших валетом возле еще теплых углей. Глядя на эту парочку таких несхожих, несовместимых людей, дружба между которыми казалась столь же невообразимой, как между медведем и цаплей, я не смог удержаться от улыбки. Будучи одного роста, они отличались во всем. Барак – массивный, Дерек – долговязый. Барак мускулистый, Дерек хилый. Барак смуглый, Дерек бледный. Шевелюра, борода, покрытое густой растительностью тело Барака сияли здоровьем – безволосый анемичный костяк Дерека вызывал опасения, как бы солнечный луч не спалил его дотла.

Я потряс дядюшку за плечо. Он заворчал, зевнул, рыкнул, потянулся, напряг бицепсы, похрустел суставами, раскрыл опухшие глаза, узнал меня, осмотрелся вокруг, осознал, где находится, а затем, заметив распростертого на земле Дерека, воскликнул:

– Два неотложных дела, племянничек! – Он вскочил на ноги. – Первое – отлить. Второе – рассказать тебе.

С первым он справился, по своему обыкновению сопровождая процесс удовлетворенным бурчанием и вздохами наслаждения. После чего схватил меня за руку.

– Пошли, не хочу, чтобы он меня слышал, – прошептал он, указав на Дерека. – Хотя он так набрался, что ему понадобится целый день, чтобы вернуться к нам. Ну и прорва! Этот чертов прорицатель вылакал все мое вино!

Мы уселись в сторонке, на ствол поваленного ветром дерева.

– Ты только вообрази, мой мальчик, вчера вечером Дерек прямо-таки присосался к бурдюку. После чего, пьяный и неспособный себя контролировать, вывалил на меня немало признаний.

– Каких признаний?

Барак попытался заинтриговать меня, и это ему удалось. Кроме того что мне страшно хотелось перестать думать о прошлой ночи, я надеялся, что смогу разобраться в загадочной фигуре Дерека.

Барак хрипло изрек:

– Города Богов не существует.

– Что?

– Жители Расщелины Богов думают, что в заснеженных горах, во многих днях пути от их деревни, обитают Боги. Дерек, хоть и не без трудностей, сходил туда и обнаружил, что Богов там нет. Это деревня, обычная деревня – разве что по полгода заваленная льдом и снегом. Там живут люди.

– А как же украшенная цветами лодка с лежащим Богом? Я ведь сам видел, как она проплыла по реке.

– Это саркофаг. Горные жители не предают своих мертвецов земле. Разумеется, просто потому, что не могут вырыть могилу в промерзшей почве… Согласно их верованиям, покойники не воскресают в земле, а отправляются в путешествие в Страну мертвых. Живые обмывают труп, украшают его, укладывают в просторную пирогу и накрывают крышкой, на которой изображают черты усопшего, после чего убирают лодку цветами и пускают ее по течению. – Барак повернулся ко мне. – Вот что ты видел.

Он посмотрел на раскинувшееся перед нами Озеро. Природа просыпалась, оживала в трепете ветвей, шелесте подлеска, гудении насекомых и птичьем щебете.

– Люди Белой горы не знают, куда течет река… Они считают ее порогом в потусторонний мир.

Он поскреб подбородок.

– Кстати, нельзя сказать, что это неверно, потому что река впадает в Озеро. А Середина Озера, как известно, представляет собой Страну загробной жизни.

Мы оба погрузились в размышления. В листве раздавалось ликующее, мощное и чистое пение дрозда. В рассказе Барака я отметил скорее не наивную легковерность жителей обеих деревень, одни из которых расположили потусторонний мир в реке, а другие видели Богов в плавучих саркофагах, но бесчестность Дерека, который ничего не предал огласке.

– Если Дерек знает об этом, почему не рассказал своим?

Барак пристально взглянул на меня, как если бы я лишился рассудка:

– Ты шутишь! Ему бы никто не поверил. Говорить недостаточно, необходимо быть услышанным.

– Дерек должен был заставить их прислушаться к его словам.

– Да ты бредишь, племянничек… Многие поколения жителей этой деревни полагали, что перед ними проплывают Боги. Они назвали свою дыру Расщелиной Богов! Ты ведь не собираешься растоптать их гордость, лишить их особости!

– Но ведь правда…

– А если правда унизительна? Ты что, всерьез хочешь объяснить им, что они не избранники Богов, а болваны? А их предки? А предки их предков? Или ты хочешь сообщить им, что они принадлежат к династии мудаков?

– Нет…

– Тогда зачем бы Дереку делать это?

Признав свое поражение, я опустил голову. Но мне страшно хотелось осудить Дерека, так что я подошел с другой стороны:

– Дерек ввел меня в заблуждение, заверив, что Боги предвидели гнев Озера и что человек – то есть я – спасет нас, если уведет в другое место.

Барак вздохнул – теперь пришел его черед смутиться:

– И правда.

– Он посмеялся надо мной!

Барак повысил голос:

– Ноам, что на тебя нашло? Дерек не смеется над тобой, он с самого начала прикрывает и поддерживает тебя.

– Ложью!

– Без него ты никогда не добился бы, чтобы лучшие строители пирог на всем Озере покинули свою деревню и пошли в твою. Он тебе не помог – он сделал это возможным.

– Солгав, – едва слышно пробормотал я.

– Да, солгав! А ты можешь себе представить, чтобы правда сняла с места деревню?

Его резкое замечание привело меня в замешательство. Я бы не стерпел такого ни от кого другого, но то, что Барак, самый неподкупный, самый честный человек из всех, кого я знал, допускает подобные ухищрения, сбило меня с толку. Я вдруг испугался, что погряз в детской незрелости.

– Может, ты и прав, Барак. Я об этом подумаю.

– Что для тебя важно? Чтобы столяры из Расщелины Богов работали у нас или чтобы они узнали о дремучей глупости своих предков?

– Если так рассуждать, то, разумеется…

– Значит, рассуждай так! И прекрати придираться к Дереку по пустякам!

Мы вернулись к теперь окончательно потухшему костру, и Барак предложил подкрепиться, не дожидаясь пробуждения Дерека. Уже совсем рассвело, несколько грозовых облаков рассеялось, и появилось солнце. В его лучах заплясала мошкара.

– Барак, я должен признаться Дереку, что ты рассказал мне все?

– Это принесет какую-то пользу?

Я поразмыслил.

– По сути, ты, Барак, ставишь пользу выше правды.

– Слушая вас с Дереком, я задаю себе всего один вопрос: зачем? Зачем лгать? Зачем изобличать во лжи? На самом деле по единственной причине – ради всеобщего блага. Вот что важно! Истина… Ложь… Кладу я на вашу истину: пусть сдохнет в своем углу, если она разъедает нас и наполняет злобой! Мне и на ложь плевать: пускай себе распускает хвост, пока помогает нам! Прекрати обманываться, Ноам. Или, может, ты собираешься сообщить Нуре, что снова виделся с Титой, что она еще прекраснее, чем прежде, и что она родит великолепное дитя?

Я был в смятении.

– Ты тоже об этом подумал, Барак?

– О чем?

– О том, что Тита стала еще прекраснее, чем прежде?

– Разумеется!

– И что дитя будет великолепным?

– Пусть мне отрежут яйца, если это не так!

Я задыхался, глаза наполнились слезами, руки дрожали. Барак сгреб меня за затылок и с силой прижал мою голову к своей груди. От него пахло самцом, камфарой, горелой древесиной; я расслабился, успокоился и дал волю слезам. Он подбодрил меня:

– Да брось, мой мальчик, оставь глупые мысли. Я люблю Елену? Значит, я обману ее, никогда не упоминая о Малатантре. Ты любишь Нуру? Ты будешь лгать ей до конца, не только ради своего блага, но и ради нее самой, ради вашего общего блага.

Убаюканный этим глухим голосом, резонирующим в его широкой грудной клетке, к которой было прижато мое ухо, я позволил себе утешиться, хотя Барак призывал меня повзрослеть.

– Это касается как власти, так и любви. Раз уж ты взял на себя ответственность руководить людьми, ты будешь обманывать ради всеобщего блага. Ты никому не признаешься в том, что при содействии Дерека напугал столяров. Ты будешь утверждать, что подчиняешься только Богам.

– Я в это верил, Барак, я правда в это верил! Я искренне верил, что подчиняюсь Богам.

– Так и есть.

– Это придумал Дерек.

– Придумав это, он пришел к истине.

– Боги не посылали меня!

– Как знать? Ты доверяешь Тибору? Считаешь его честным?

– Да!

– Дерек и Тибор утверждают одно и то же: один – выдавая придуманное за действительное, другой – подтверждая. Истина достигается как искренностью, так и ложью.

* * *

Размещение столяров совершилось поразительно безболезненно для нашей деревни. Вместо того чтобы поселить их среди нас или приладить новые дома к нашим, я решил устроить их повыше и на почтительном расстоянии. Таким образом не был затронут наш вид на Озеро и окрестности, а обитатели Расщелины Богов образовали самостоятельную общину. Чтобы убедить Влаама в удобстве этого местоположения, я сослался на близость ручья и соснового леса, что снабдит их сырьем для работы.

Наши односельчане редко встречались со столярами – только когда те спускались на ярмарку или к Озеру. Они оценили этот наплыв, который положительно сказывался на их делах. Между собой они зубоскалили над моим решением – строить пироги вдали от воды! – но сдерживали свои насмешки. Открытая ирония могла толкнуть чужаков на захват нашего драгоценного берега.

По мне, так близость берега не представляла никакого интереса. Мы ведь строили дома, а не лодки. Эти плавучие жилища не доберутся до Озера; они пригодятся, если Озеро доберется до них.

После моего возвращения объятия Нуры, казалось, затмили для меня обязанности вождя. Мы так страстно желали друг друга… Ни она, ни я никогда и предположить не могли того, что нам открылось: счастье состоит в том, чтобы быть рядом. Болтать, молчать, смеяться, отдыхать, есть, спать, наслаждаться – каждый миг, который мы с ней разделяли, наполнял блаженством все наше существо. Теперь в течение дня Нура частенько сопровождала меня к столярам и хвалила их успехи.

Чтобы оправдать жестокое изгнание как в собственных глазах, так и в глазах своих односельчан, Влаам с усердием отдался нашему проекту. В первые дни он чертил на песке; затем с помощью сыновей изготовил макеты; и наконец, сочтя, что уладил все проблемы, созвал своих ремесленников и приступил к строительству плавучих домов.

Столяры занимали просторные шатры. Жара позволяла жить в них. Тем, кому не терпелось устроиться с комфортом, он советовал ускорить разработку леса, чтобы иметь собственное жилище. Властный, суровый и беспристрастный, он проявлял себя как умелый руководитель; чтобы управлять общиной, не было никакой нужды иметь под рукой Дерека. Меня тем более изумляло, что во Влааме я ощущал схожую с моей подспудную инстинктивную настороженность по отношению к Дереку. В этом человеке я нашел брата по недоверию – даже не подозревая, насколько будущее оправдает мои предчувствия…

Тем временем Дерек ходил из деревни столяров в нашу и обратно. Причиной тому была не только его дружба с Бараком – он также пытался завести отношения и с нашими односельчанами, и это ему удавалось, даже несмотря на его отталкивающую внешность – или же благодаря ей. Женщины упивались переливами голоса, исходящего из его бесконечного костлявого тела, а кое-кто из мужчин, по примеру Барака, испытывал к нему чувство покровительственного товарищества. Так что довольно скоро он завоевал их доверие и показал себя приятным, доброжелательным и сердечным. Почему же я проявлял настороженность?

Чтобы лучше понять этого человека – или лучше понять себя? – я рассчитывал на Тибора. Однажды, когда мы собирали лекарственные травы, я спросил его:

– Тибор, что ты думаешь о Дереке?

Он бросил сквозь зубы:

– Да много чего.

– Дерек заявляет, что общается с Богами, но он нас дурачит.

– Я догадываюсь, – пробормотал Тибор.

– Почему?

– Он избегает меня. Провидец не избегает другого провидца. Наоборот, нам следовало бы обмениваться всеми нашими сведениями. А он уклоняется. Чуждаясь меня, он спасается от собственного самозванства.

– Самозванец? Даже так? – воскликнул я, пораженный суровостью его суждения.

– Ну а ты откуда знаешь, что он нас дурачит?

Я поведал ему об откровениях Дерека, о несуществующем Городе Богов и о вымышленном пророчестве Богов о спасителе – то есть обо мне.

– Вы с ним обсудили это? – поинтересовался Тибор.

– С Дереком? Нет. Он приводит меня в смятение.

В задумчивости Тибор молча рвал крапиву.

– Ну, это нормально.

– Нормально?

– Да, такая внешность… прямо скажем, странная… это причиняет беспокойство.

– Ты о чем?

Тибор в замешательстве уставился на меня:

– Ты что, не видел?

– Что? Его руки?

Губы Тибора растянулись в редкой для него улыбке, и он пробормотал:

– Руки… разумеется… и руки у него тоже…

– Тибор, о чем ты говоришь?

Движимый какой-то неведомой энергией, он нервно распрямился:

– А вообще, так даже лучше.

– Что?

– Все! – отрезал он и пошел прочь, холодный и непроницаемый.

Вопреки своему нетерпению и раздражению я не стал настаивать: Тибор отвечал на вопросы, только когда ему этого хотелось.

И вот появились плавучие дома – сперва тесные, чтобы решить трудности с рихтовкой, сборкой, сшивкой, затем среднего размера; теперь Влаам впрягся в строительство самого просторного.

Произведя подсчет жилищ и жителей, я пришел к выводу, что, если Озеро возмутится, мы не все уместимся. Далеко не все. Эта вероятность вызвала у меня чувство вины. Нура, который я решился открыться, со свойственной ей простотой ответила:

– Составь перечень!

– Что?

– Очередность. Определи, кого следует спасать прежде всего.

– Но… но это же чудовищно!

– Ведь есть же люди, которыми ты особенно дорожишь?

– Разумеется, ты, Мама, Барак, Тибор, мои сестры, мои…

– Прекрасно! Какие люди представляются тебе наиболее полезными?

– Все тот же Тибор, Барак, Влаам.

– Если хочешь советов для второго перечня, предлагаю отобрать молодых и крепких людей, которые смогут выжить и произвести потомство.

– Нура! Ты бы бросила стариков?

– Они уже достаточно пожили.

– Каждая жизнь имеет значение.

– В принципе да, но в общине – нет! – возразила она, точно ножом отрезала.

Перспектива выбора была мне невыносима. Я чувствовал ответственность за всех без исключения жителей своей деревни. И видел решение проблемы в том, чтобы ускорить строительство и обеспечить место каждому. А потому попросил Барака и нескольких здоровяков, быстро завершивших свои полевые работы, подсобить Влааму, взявшись валить деревья, обрубать с них ветки, пилить на брусья, балки и доски.

Шли месяцы, и плавучие дома множились. Бывало, приходя к выводу, что мы никогда не будем готовы, я впадал в беспокойство; иногда я не понимал, почему мы так изнурены; каждый следующий день походил на предыдущий, ночи были неразличимы, ничего не менялось, и мысль о том, что катастрофа может произойти в любой момент, становилась столь же абстрактной, сколь и абсурдной.

* * *

Все началось с тишины.

В то утро, когда мы под безоблачным небом карабкались к деревне столяров, Тибор обернулся ко мне и воскликнул:

– Ты слышишь?

– Что?

– Ничего.

Мне стало не по себе, и я озадаченно уставился на него. Он уточнил:

– Больше ничего не слыхать.

Вот и объяснение тому ощущению удушья, которое я испытывал! Внезапно умолкли птицы. Их молчание оглушало нас, как невыносимый шум.

Эта непривычная немота исказила плотность воздуха, солнечный свет, краски пейзажа. Я как-то инстинктивно ощутил опасность.

– Смотри!

Тибор вытянул руку в сторону холма. Позади нас, застилая небосвод, разрывая его в темные клочья своим зигзагообразным полетом, хлынули из пещер тучи летучих мышей, которые обычно охотятся по ночам, а днем спят.

В траве стремительно, торопливо скользнула змея. Потом другая. Пять, десять. Повсюду из своих укрытий поспешно вылезали медяницы, аспиды, ужи, гадюки и бросались на штурм склона. За пресмыкающимися бежали крысы, полевки и лесные мыши, наводя на мысль о полнейшем беспорядке: жертвы преследовали своих хищников… На тропе, по которой мы шли, столпились блестящие приземистые скарабеи и тоже предприняли скорый и неумелый подъем; дорога покрылась плотным слоем движущихся панцирей, в их надкрыльях мерцали мимолетные радуги.

В деревне завыли собаки, забеспокоились свиньи, закричали, забились, терзаемые переполнявшей их тревогой. Заревел осел. Всех животных обуял страх, их агрессивность и дрожь все возрастали.

Черты Тибора исказились.

– Вот оно.

Мы внимательно всматривались в окрестности. Все было неподвижно; поверхность Озера являла взгляду его опаловое спокойствие.

– Что происходит внизу?

Мы спустились на берег, чтобы увидеть, что делается у кромки воды, и заметили там непривычное движение чего-то зеленовато-сероватого. Выброшенные водами толстопузые жабы с шероховатой кожей приземлялись на берегу, скакали, шлепая, как мокрые мешки, и, словно мячи на ножках, с кваканьем разбегались. В излучине, где река впадает в Озеро, мы склонились над темным завихрением: сопротивляясь мертвой волне, рыбы пытались подняться против течения, как лосось весной.

Тибор потянул меня за руку:

– Нельзя терять ни секунды, Ноам! Веди людей в плавучие дома.

На сей раз я не успокаивал своих односельчан, а с воплем бросился по главной улице:

– Озеро сердится! Бегом наверх! Все к столярам! Быстро!

На порогах домов появились люди; их лица выражали оторопь и недоверие. Даже когда Озеро, по своему обыкновению, мирно разливалось, откуда-то издалека налетали целые стаи птиц, гусей и уток. И сейчас они тоже двигались сомкнутыми рядами, на большой скорости, так плотно и неумолимо, что мы воображали, будто они нас атакуют. На краю деревни дикие лошади пустились в слепой неистовый галоп, пронеслись по улицам, почти касаясь домов, свалили заборы и исчезли. Животные явно ощущали то, о чем мы не ведали.

Страх опасности распространился гораздо быстрее, чем ее осознание. И в мгновение ока объял нас. Теперь уже никто больше не искал причин, все собрались бежать.

Я ринулся домой, схватил Нуру за руку, бросился к Бараку и Маме, которые без единого слова последовали за нами. Задыхаясь, мы вскарабкались по крутой тропе, ведущей в лагерь столяров.

Они тоже встревожились: мужчины, женщины и дети метались с места на место, собирая свои пожитки.

Страшно закричала какая-то старуха. Люди умолкли и замерли.

На нас надвигалась огромная волосатая туша. Гигантский, почти черный медведь шел по деревне, далеко выбрасывая вперед лапы. Он ни на кого не смотрел и никого не замечал – он прорывался вперед, опустив морду, полузакрыв глаза, задыхаясь и обезумев от ужаса.

Страх медведя еще усилил наш испуг. Если уж снялся с места царь зверей, которого мы почитали как высшее божество, сомнений не оставалось: приближается конец света.

И тогда…

Поначалу нам показалось, что мы напуганы тишиной, обостренной вторжением медведя; тишиной, которая сгущалась, чтобы быть услышанной; на самом деле что-то выжимало тишину, выкручивало ее, вынуждало ее стонать, терзало ее, лишало ее сил, оно превратилось во вздох, в шепот, в завывание, в вопль. Это что-то, убивающее тишину, был Ветер.

И он налетел – злобный, свирепый Ветер.

Ветер небывалый. Ветер невиданный. Ветер головокружительного неистовства.

Нет ничего таинственнее Ветра. Откуда он приходит? Куда идет? Придя из неведомого, направляясь в неведомое, он колошматит, лупит, подымает, швыряет, рвет и разметает. Я вообще ненавидел ветер, этих внезапных, капризных, ненужных Демонов, непредсказуемых и необъяснимых, но этот показался мне худшим из них.

Ледяная ладонь сдавила мне плечо.

Стоящий позади меня с мертвенно-бледным лицом и вытаращенными глазами Тибор кивнул на Озеро.

Из зияющего горизонта подымалась выше горы гигантская Волна и стремительно неслась в нашу сторону, чтобы поглотить нас.

2

Волна яростно, неизменно, неумолимо двигалась вперед.

Смерть готова была обрушиться на нас – я был в этом убежден, хотя суетился вместе со всеми остальными, чтобы организовать наше спасение. Меня меньше ужасала необходимость искать мешки и бурдюки, складывать в стопки одеяла и собирать провизию, чем, остолбенев, с разинутым ртом и выпученными глазами, ждать собственного уничтожения. А потому, чтобы не поддаваться страху, я отдался движению. Не решаясь на отчаяние, я счел, что лучше выбиться из сил и задохнуться, чем окаменеть от ужаса.

Покуда мы различали Волну только глазами, нами владела смутная надежда, что это дурной сон; но когда она достигла наших ушей, ее громыхание предвосхитило то свирепое неистовство, которое должно было оглушить нас. Раскаты, поначалу похожие на пальбу, делались все громче, нарастали, превращаясь в тяжелые залпы, сотрясения, взрывы и яркие вспышки, пока наконец не преобразовались в тысячи громов, наползающих один на другой, непрерывных, непрестанных и беспощадных.

Большинство жителей пытались спастись бегством. Вслед за животными они кинулись прочь от Волны, силясь взобраться как можно выше. Но отступление грозило им гибелью: у них не было шансов ускользнуть от нее.

– Сюда! Назад!

Я драл глотку, призывая их вернуться, но они упорствовали, не слушая, уже не слыша меня.

Сознаться ли? В глазах Нуры я прочел, что вопрос, давно не дававший мне покоя, – кого селить в плавучие дома, если у нас не хватает места? – уже решен.

– В укрытие! – решительно бросила она.

Нура удивляла меня. Обычно она терялась при виде малейших препятствий – паук, жаба или дырка в ткани, – однако в то утро она решительно противостояла трагедии, будто, подверженная мелким страхам, она не ведала большого, будто она пестовала свой испуг ради удовольствия, играя, чтобы приправить обыденность, и освобождалась от него, как от балласта, перед настоящей опасностью. Достойная дочь Тибора, она сохраняла ясность ума, была сосредоточенна и энергична, и никакие посторонние заботы ее не тревожили. Она тащила за руку Маму, пока Барак взваливал мешки себе на спину, велела моим сестрам держаться тесной группой. Мы кинулись к плавучему дому, куда уже набились Влаам, его жена и сыновья.

Построенный посреди леса, из стволов которого он был собран, дом-корабль насчитывал сто двадцать локтей в длину и двадцать в ширину. В отличие от наших жилищ, состоящих из одного помещения, в нем имелось множество отдельных комнат: тесных, где могли поместиться двое, средних, предназначенных под кладовые, и просторной, которую определили для скота. Хотя мы заранее запасли для них фураж, стада все еще паслись на соседних полях.

Появился Барак с брыкающимися козами под мышками:

– Привяжите их. Я пошел ловить муфлонов.

– Барак, у нас нет времени!

– Откуда тебе знать? – уходя, возразил он.

Вдоль разделенных перегородками помещений шла дощатая палуба, в свою очередь окруженная сплошными перилами. Под домом Влаам соорудил гигантскую расширяющуюся лодку, которая, по его словам, должна обеспечить наилучшую плавучесть.

Опасность приближалась. Мы уже отчетливо различали зеленую гриву Волны.

За моей спиной неожиданно возникла Нура:

– Где папа?

Я побледнел.

– Тибор!

Я выкрикивал его имя, всякий раз надеясь, что он появится. Беспокойство исказило черты Нуры; она мгновенно утратила самоуверенность.

– Он спустился за своими вещами! – воскликнула она.

– Это безумие! Он ни за что не сможет…

Я осекся, устыдившись, что пугаю Нуру, вместо того чтобы успокаивать. Тревога моей жены стремительно возрастала, ее бил озноб. Я уже собрался выскочить из дома-корабля, чтобы привести Тибора; но Нура удержала меня:

– Нет! Только не ты!

На ее глаза навернулись слезы, это разозлило ее, и, чтобы скрыть волнение, она взобралась на палубу и, поворачиваясь во все стороны, принялась звать отца:

– Папа! Папа!

Ничто не ранило меня сильнее, чем горе любимой женщины. Беспомощность унижала меня скорее перед ней, нежели перед разъяренной Природой. Мне следовало бы успокоить Нуру. Разве не было моей задачей обеспечить ее счастье?

Катастрофа приближалась. Огромная, как гора, Волна беспрепятственно все ближе подходила по поверхности Озера; попутно она безжалостно рушила любые препятствия на его берегах, захлестывая скалы, затопляя леса, где верхушки деревьев еще какое-то мгновение держались, а потом сдавались, сгибаясь, словно чахлые травинки.

Барак выбрался из хлева для муфлонов и проорал:

– Где Дерек?

Я как-то о нем не подумал, хотя он принадлежал к нашей группе.

– Вон там! – крикнула в ответ Мама.

И указала на верхушку ближайшей сосны, куда вскарабкался Дерек. Судорожно вцепившись в ствол, скрючившись, еще бледнее обыкновенного, он закрыл глаза, уверенный, что, если не видеть опасности, она его минует.

– Слезай! – прогрохотал Барак.

Обезумевший от ужаса Дерек никак не отреагировал.

Нура снова резко окликнула меня:

– А папа?

Я повернулся к Озеру, да так и замер, оцепенев и онемев. У меня не было сил пошевелить ни единым мускулом, даже губами. Я понимал, что сейчас произойдет: Волна, этот гигантский зверь с когтями и клыками, который валил наповал и размалывал все на своем пути, одним ударом убьет нас, а затем его волны нас поглотят. И наше судно нам никак не поможет, оно не выплывет на поверхность, оно вообще не поплывет, потому что еще прежде будет разрушено, искорежено, уничтожено непомерной по силе Волной; от него останутся одни щепки.

Я услышал голос Нуры:

– Ноам!

Вырвав меня из оцепенения, она указывала куда-то вниз, на широко шагающую по тропе фигуру. По черному плащу в ней можно было узнать Тибора.

– Это папа!

Вот тайна человеческого сознания! Вместо того чтобы ожидать Волну, то есть смерть, мы ждали Тибора. Мы вытеснили опасность. Опоздание Тибора затмило нам мысль о близости нашей погибели. Счастливое обстоятельство! Мы больше не задумывались, выдержит ли наше судно Волну, – нас волновало, успеет ли Тибор взойти на корабль.

Я больше не колебался: я бросился ему навстречу, вырвал из его рук охапку мешков, замедлявших его движение, и вместе с ним поспешно вернулся на корабль.

Взойдя на палубу, Тибор с облегчением ощупал свои котомки, которые я опустил прямо на пол.

– Мне удалось спасти самые важные травы и снадобья, а заодно и мои рабочие инструменты. Они нам пригодятся.

Нура радовалась; забыв о сдержанности, она крепко обняла отца и гладила его волосы. Я помрачнел: они считают, что победили, хотя через несколько мгновений умрут.

Барак по-прежнему призывал Дерека сдвинуться с места. Однако добился только, чтобы тот, позеленевший от испуга, приоткрыл глаза и затряс головой, давая понять, что спускаться не намерен.

Прямо на нас надвигалось неизбежное. Последний великий вал приближался к нашей деревне. Наверняка сейчас он нас уничтожит. С чего бы воде вдруг просочиться под наше судно и приподнять его: она нанесет нам лобовой удар и превратит в пыль.

Все завопили.

Ничего не поделаешь. Мы были всего лишь зрителями катастрофы. Мы ожидали оглушительного треска, после которого от нас останутся одни ошметки. Конец принесет нам избавление.

Обрушившись на нашу деревню, Волна встретила препятствия. Рельеф местности оказал ей сопротивление. По обеим холмистым сторонам она наталкивалась на твердые выступы, что создало соударения, откатные волны; другая волна, слева, смяла ее сбоку; то же самое произошло справа. Волны преломлялись, сталкивались. Мы, беспомощные, оглушенные, присутствовали при сражении этих огромных масс воды, которые бились одна о другую, при каждом столкновении становились выше, а потом тяжело обрушивались на нижние. Эта борьба обретала титанический масштаб. Валы раздирали друг друга.

Нашу опушку захлестнуло боковое течение, закружилось по ней, после чего в страшном скрежете водяной вал сотряс наше судно, покачнул его, поднял…

Завертевшись, мы оказались возле дерева, на котором укрылся Дерек.

– Прыгай!

Барак распахнул руки. Воодушевленный его жестом, Дерек отпустил ствол, за который цеплялся, и бросился в пустоту.

Барак принял его прямо на грудь и среди разбушевавшейся стихии разразился счастливым смехом, после чего, прокашлявшись, зычно крикнул:

– Гляньте, что за диковинную птицу я спугнул из гнезда!

Едва он успел договорить, как Дерек лишился чувств. Барак устремился в дом, уложил его на койку и привязал, чтобы тело не болталось в ней и не стукалось во время качки.

Грозная неукротимая Волна продолжала свой путь, а мы отныне стали ее частью. Порывы ветра создавали вокруг нас пенные воронки, волны неистовствовали. И все же, неотступно боясь, что наше судно треснет и пойдет ко дну, мы плыли. Как бы силен и постоянен ни был наш страх, что нас поглотят разбушевавшиеся воды, мы плыли. В этом хаосе, вибрациях и смятении мы обрели свое временное пристанище.

Нас сопровождали четыре плавучих дома поменьше. Они не имели управления, не могли выбрать себе курс, остановиться, однако, юркие, проворные, они держались на поверхности. Мы заклинали небытие! Вместо того чтобы думать о многочисленных умерших, разрозненные и искромсанные останки которых были разметаны Волной, я радовался при виде уцелевших. Мы приветствовали друг друга, радуясь, что начинаем наше путешествие вместе.

А Ветер и Волна схватились насмерть. Они затеяли свирепую, ожесточенную битву, жертвами которой становились мы. Они состязались, кто сильнее измучает нас: Волна – швыряя нас с гребня в пучину, с пика в долину, а Ветер, разъяренный преградой, которую выставила ему Волна, в гневе на нее свистел, издевался, колошматил и с пронзительного стона срывался на злобный окрик, норовил снести с наших домов крышу, ставни, обшивку, нас самих. И не было управы на две эти неистовые стихии.

Я приказал Тибору, женщинам и детям укрыться внутри. Нура отказалась. Я настаивал:

– У нас не хватит веревок, чтобы привязать вас всех. На палубе останемся только Барак, Влаам и я.

Нура согласилась с моим распоряжением лишь ради того, чтобы подать пример и признать на людях мой авторитет, но я понял, что даже с риском для жизни она предпочла бы, как и я, наблюдать за развитием событий.

Ветер и Волна соперничали в злобной напористости. Стоило одной опасности оставить нас, тут же ей на смену приходила другая. Когда, подброшенные Волной, мы поднимались почти на сто локтей и оказывались наверху, Ветер заставлял нас вертеться в воздухе. Когда мы вновь опускались, ныряя с гребня в пустоту, страшась повреждения судна и тотчас изумляясь, что мы все еще целы и стоим на палубе, после очередной волны, перехлестнувшей через борт, порывы Ветра тотчас принимались раскачивать нас. Едва волны отказывались растерзать наш плавучий дом, Ветер изощрялся, чтобы повалить нас набок.

Четыре других челна один за другим исчезли в пучине. Малые размеры сделали их легкой добычей, они превратились в метательные снаряды, которые взлетели в небо, и возвращение стало для них роковым. Волна и Ветер живо расправились с ними. Но наше судно сопротивлялось.

Как долго оно продержится?

Барахтаясь во взбесившихся мутных водах, мы неслись в бездну, подгоняемые безумием течения и волнением воздуха. Мы без контроля, вне всякой видимости, уверенные разве что в самом худшем, мчались вперед.

– О нет! – простонал Барак, указывая на полоску земли, куда нас несла Волна.

Я не понял, о чем он.

Сдавленным голосом он уточнил:

– Пещера Охотниц.

Волна с головокружительной скоростью мчалась на утес розового камня, внутри которого мне довелось пережить столь пленительные ночи.

Избежит ли Волна столкновения или же разобьется о розовую скалу?

Мы двигались на каменную стену. Она пугающе быстро приближалась. Бушующая Волна несла нас прямо на нее. Никакой возможности ни притормозить, ни обогнуть препятствие. Скала росла, будто ожидая, когда мы столкнемся с ней.

И тогда я стал свидетелем сцены, воспоминание о которой веками не дает мне покоя. По тропе вдоль гребня обрывистого склона скакала на лошади женщина. Так быстро, что конская грива и женские волосы сплетались и развевались на ветру. Я явственно ощутил, что мышцы скакуна и наездницы тревожно напряжены.

Женщина внезапно повернула голову в мою сторону, чтобы взглянуть на наступающую на нее Волну.

Сердце вздрогнуло у меня в груди. Я крикнул:

– Тита!

Она продолжала свое отчаянное бегство, сжимая бока коня ногами, чтобы его подстегнуть. Разве она могла меня услышать, глухонемая Охотница?

В своем страстном упорстве рассечь воздух она была величественна и нелепа. Ей не уйти от Волны, которая неизбежно поглотит ее, однако она не принимала поражения и была готова биться до конца – непримиримая, великолепная, неукротимая.

Подавшись вперед, я разглядел, что животом Тита что-то прижимает к спине коня: она затеяла эту сумасшедшую гонку в стремлении спасти своего ребенка.

Охотница в последний раз обернулась к Волне, готовой поглотить ее. Заметила ли меня? Сегодня, когда я пишу эти строки, я по-прежнему убежден, что да. Это подтвердил ее поступок. Иначе его можно было бы счесть безумием. Да, она меня заметила! Ее испуганные глаза вспыхнули, она узнала меня, она испытала мгновенный прилив надежды. Иначе как объяснить, что она схватила младенца и неожиданно с немыслимой силой метнула его как можно выше и дальше в сторону нашего судна?

Она успела только проследить его траекторию, убедиться, что я на лету поймал ребенка, и Волна, накрыв, унесла ее в свои бурные глубины.

Я взглянул на младенца в своих руках.

Он не хныкал. Он таращил кроткие глазки, не ведая о жестокости этого мира.

Я улыбнулся ему. Он ответил мне тем же. Так я познакомился со своим сыном…

Что произошло? Внутри у меня все оборвалось. Притом что я отважно преодолевал самые разнообразные трудности, доверчивое личико малыша совершенно потрясло меня. Не в силах сдерживаться, я разрыдался.

Потом небо заволокло, и все погрузилось во тьму.

* * *

Ни луны, ни звезд.

Непроницаемая тьма. Черно вверху. Черно внизу.

И Ветер, Волна, грохот, скорость…

Не знаю, что повергает в больший ужас – зримая опасность или невидимая. С одной стороны, темнота, казалось, усиливала шум и удары, превращая скрежет и поскрипывание в рычание и рев, а толчки и качку – во взрыв. С другой – она давала передышку глазам, которые в течение дня были натружены, измучены и пресыщены увиденным.

Мы двигались наугад, раскачиваясь на предательски неустойчивой поверхности.

Барак взял у меня младенца и устроил его в безопасности в нашем жилище, где уже находилась семья Влаама, который последовал за нами.

Я, потрясенный, остался один на один с бушующей Волной. Жертвенная самоотверженность Титы открыла мне неизвестные возможности: она указала мне путь. Теперь, когда в этом апокалиптическом хаосе ничто уже не имело значения, она подняла голову, объявляя о своем неповиновении, с гордостью отстаивая свое достоинство, приложив все свои силы к достижению цели: спасению ребенка. Вплоть до рокового момента она была равнодушна к собственной участи, не испытывала ни малейшей тревоги за свою жизнь и беспокоилась только о своем сыне. Я был убежден, что, доверив мне эту молодую жизнь, она, прежде чем смертоносные волны поглотили ее, почувствовала облегчение.

Сразив Титу, Волна вознесла ее ввысь. Пусть для этого мира Тита была мертва, в моей душе она сделалась живой и сильной как никогда. Одной жизни мне не хватило бы, чтобы неустанно нести ее свет и посвятить себя ее сыну.

Нашему сыну…

Как сообщить об этом Нуре? Барак наверняка предложит мне солгать – вот, по его мнению, решение всех сложностей, – но я не оскорблю Титу притворством. Она достойна того, чтобы, показав нашего ребенка, я объявил: «Это мой сын, я всегда буду заботиться о нем». Это мой долг ее памяти. Иначе я залетный любовник и случайный отец. Не может быть и речи! Серьезность ситуации не меньше, чем честь Титы, требует правды. Нура поймет. И более того: не принижаю ли я ее достоинства, допуская, что она на это не способна?

Я распутал веревку, которой был привязан к борту, и вошел в дом. Едва я оказался внутри, как меня схватила крепкая рука Барака.

– Иди-ка сюда, – прошептал он.

Я проследовал за ним до комнаты Дерека. Барак втолкнул меня туда и ушел – нас и так оказалось там трое: Дерек качал уснувшего у него на коленях малыша.

Колеблющийся свет масляной лампы позволил мне разглядеть золотистую мордашку младенца, восхититься длиной его ресниц, прийти в восторг от крошечных ноздрей, аккуратных ушек и мягкого влажного ротика.

Дерек кивнул на него:

– Он твой сын?

Несмотря на охватившее меня волнение, я не желал делиться с ним своей тайной и прикинулся удивленным:

– Почему ты так говоришь?

Дерек окинул меня долгим внимательным взглядом и заключил:

– Ты не отвечаешь – значит это твой сын.

Его слова разозлили меня, но я бросил как можно развязнее:

– Да ладно тебе! Какая-то женщина на коне в последний момент бросила его нам, вот и все.

Он поправил меня:

– Барак говорит: бросила тебе.

– Что это меняет?

Дерек поморщился и ответил своим мелодичным голосом:

– Я разочарован, Ноам: ты мне не доверяешь.

Он попал в точку, так что я с жаром принялся возражать:

– Вовсе нет! Просто ты создаешь несуществующую связь между этим ребенком и мной, а я опровергаю твое утверждение. Ничего более. Никакого недоверия к тебе.

Дерек склонился к ребенку, бережно, чтобы не потревожить его сон, взял за ручку:

– Смотри, Ноам. Ты передал ему свою отметину.

Он показал мне пальчики малыша. Я вздрогнул. У него было два сросшихся пальца. Этой редкой особенностью обладал мой дед Каддур. Она была у моего отца Панноама. И у меня. В нашей семье это считалось печатью старшего сына. Кожа обволакивала средний и безымянный пальцы.

– Этот признак избавит тебя от необходимости и дальше обманывать меня, – заявил Дерек.

Отпираться было бессмысленно, и в знак поражения я склонил голову.

– Дерек, – умоляющим голосом сказал я, – нельзя, чтобы об этом узнала Нура.

Довольный моим признанием и польщенный моей просьбой, он улыбнулся. Я продолжал:

– Во время своего изгнания, когда я думал, что навсегда разлучен с Нурой, я спал с одной Охотницей.

– Мне-то что, – ответил он. – Но эта физическая аномалия поразит Нуру! Ее глаза шарят повсюду, она и забыла, когда была глупышкой. Она догадается, обвинит тебя и не простит.

Уверенный в его прозорливости, я прикусил губу и, обезумев от страха, внимательнее пригляделся к рукам ребенка.

– А нельзя ли это как-нибудь скрыть? Наложить ему повязку… надеть рукавички… или…

Дерек поднял свои спрятанные под рукавицами руки и помахал передо мной:

– Что-то вроде этого?

Он усмехнулся:

– Забавно! Ты повторяешь поведение моей матери…

– Что?

– Моя мать начала прятать мои руки, как только я родился. Так она надеялась скрыть, что была неверна мужу.

Он медленно стянул рукавицы, и я обнаружил, что он обладает той же особенностью, что и я.

Я решил, что схожу с ума. Кроме своего отца и деда, я никогда не встречал людей со сросшимися пальцами. Пока я внимательно разглядывал руки Дерека, его губы слегка дернулись в улыбке. Мое замешательство развеселило его.

– А-ха-ха! Ноам начинает подозревать то, что прежде от него ускользало… Я-то был в курсе гораздо раньше, чем ты.

– В курсе? В курсе чего?

Он снял рукавицы, указал на свои пальцы, потом на мои и наконец на пальцы моего сына:

– Вот этого!

Я был так поражен, что вовсе лишился способности соображать. Поэтому только жалко пролепетал:

– Объясни мне, Дерек.

Что-то с силой ударило в судно. Гора пены обрушилась на палубу, балки заскрипели, доски застонали. Затем плавучий дом продолжил свой бешеный галоп в преисподнюю.

Дерек натянул рукавицы и склонился ко мне:

– Момент неподходящий, Ноам, у нас нет времени, а у стен есть уши, отложим этот разговор. Зато у меня есть идея.

Он шепнул мне на ухо:

– Этот ребенок мой.

Пораженный, я инстинктивно отшатнулся:

– Что?

– Ради твоего спокойствия, ради спокойствия Нуры, ребенка и всех остальных давай скажем, что я зачал его с какой-то женщиной и только что чудесным образом обрел свое дитя. Барак будет с восторгом рассказывать о спасении, свидетелем которого стал.

Его предложение мне не нравилось. Но мог ли я отказаться? Оно давало мне возможность сохранить ребенка, не потерять любви Нуры и одновременно избавляло меня от множества неприятностей.

Прежде чем согласиться, я ощутил потребность поддеть его:

– Дерек, ты решительно взял в привычку проскальзывать между ложью и правдой!

Он изменился в лице и оцепенел:

– Ты о чем?

– О Городе Богов, где не живет никакой Бог.

Он вздохнул и пожал плечами:

– Ах это…

Заметив, что он не страдает от угрызений совести, я подлил масла в огонь:

– Ты заставил меня поверить, что я послан Богами.

Его глаза лукаво блеснули. Он воскликнул:

– Самое неприятное не в том, что я это утверждал, а в том, что ты в это поверил!..

Его безжалостность сбила меня с толку. Чтобы заполнить паузу, он ласково покачал малыша. Очнувшись, я решил прекратить этот мучительный разговор:

– Ты обманул меня; мог бы и извиниться.

– Мои хитрости послужили твоему делу, верно?

– Что?

– Благодаря им мы здесь, живые, мы не пошли ко дну вместе с другими.

Он был прав. Я умолк. Он воспользовался этим, чтобы нанести мне последний удар:

– Неужели я должен раскаиваться в том, что сделал наше выживание возможным? Сожалеть о том, что помог тебе спасти нас?

Он завораживал меня. Подобно моему отцу, Дерек имел дар обращать в свою пользу любую ситуацию. Он почти дружески положил руку мне на плечо:

– Ноам, если ты так плохо реагируешь на мелкую ложь, как я могу раскрыть тебе остальное?

– Остальное?

– Ту ложь, что существует между нами.

– Между нами?

– Все то, чего я тебе не сказал.

– Что ты скрываешь?

– Столько всякого…

– Говори.

Он значительно взглянул на меня:

– Как только ты будешь способен понять. Не раньше.

И, не дав мне времени возразить, он приподнял ребенка и резко спросил:

– Так это мой сын?

Я неохотно согласился. Он расцеловал малыша в щеки, ущипнул за носик:

– Ты проснешься в объятиях своего отца, мой мальчик.

Проявляемая Дереком нежность отдаляла от меня сына больше, чем наша хитрость. Пытаясь успокоиться, я встал.

Дерек окликнул меня:

– Как ее звали?

– Кого?

Дерек сделал мне знак говорить потише. Несмотря на постоянный шум, нас могли услышать. Он прошелестел:

– Мою супругу.

Мне было нестерпимо, чтобы он одну за другой вытягивал из меня мои тайны и уж тем более – чтобы он присвоил себе Охотницу.

– Твою супругу? – тупо переспросил я.

– Мать моего ребенка.

Ангельское выражение его лица было обманчиво – он с явным удовольствием дразнил меня.

– Тита!

Я ушел, испытывая отвращение к себе: ведь я снова предал Титу. Едва оказавшись на палубе, я развернулся и поспешно воротился к Дереку:

– Кстати, мы назвали его Хам.

– Хам? Ах, уже… – разочарованно пробормотал он.

Я верно почуял: Дерек намеревался назвать моего сына на свой лад. Я настаивал:

– Да, Хам. Тита очень хотела! Оставим имя в память о ней. В конце концов, Дерек, это была твоя жена, мать твоего ребенка…

Попавшись в ловушку, он что-то забормотал, не ведая, что, даже если бы Тита вырастила своего сына, она никогда бы не произнесла его имени.

Когда занялся день, удручающая действительность еще сильнее встревожила нас. Небо было черным от множества плотных облаков, которые стремительно бороздили горизонт[33].

Возводя стены неистовой воды, Волна и Ветер с одержимостью продолжали свое сражение. Они сталкивались, пробивали друг друга, сплетались, раздражались, схлестывались, рассыпались и брыкались. Подвергаясь непрерывным атакам, наше судно постоянно разрушалось. Звуки предвещали пробоину и потопление.

Лица скитальцев приобрели болезненно-зеленый оттенок. Всех рвало. К тревоге добавилась тошнота, потеря равновесия и судороги. Никто не имел опыта навигации, а уж тем более в шторм, ведь нам было неведомо существование моря или океана – мы знали только Озеро.

Признаюсь, будучи деревенским вождем, я не сразу проявил себя командиром судна. Я с ужасом претерпевал то же, что и все остальные, покрывался испариной, дрожал от холода, задыхался и блевал. Иногда тело сводило судорогами, так что я валился с ног и не мог подняться. Когда это мне удавалось, головокружение вновь швыряло меня на палубу.

Так что я оказался не способен удержать тех, кто в панике выбрасывался за борт. Я не мог оказать на них никакого воздействия, ни морального, ни физического, – впрочем, разве услышали бы они меня в этом бедламе? Прямо у нас на глазах исчезли в волнах моя младшая сестра Абида, ее супруг и один из сыновей Влаама.

Это оставило меня совершенно безучастным. Помнится, я даже позавидовал им…

Только трое не поддавались всеобщему недомоганию: Тибор, Нура и Барак.

Да, Тибор пошатывался, но это его нисколько не волновало. «Захватывающе!» – воскликнул он в то утро. Я остолбенел от изумления, поэтому он объяснил мне, что наше приключение дает ему удобный случай для поиска. «От нового недуга – новое лекарство!» После нескольких экспериментов он посоветовал нам не ложиться, поскольку горизонтальное положение, дополняя движения судна, усиливает телесный разлад. Лучше сидеть, подняв голову, или стоять, глядя вдаль. Затем он предложил нам использовать метод, еще недавно рекомендованный им беременным женщинам: массировать себе внутреннюю сторону запястья в трех пальцах от ладони, там, где особенно нежную кожу поддерживают сухожилия.

Очень скоро я ощутил, что моя морская болезнь постепенно исчезла[34].

Нура опять обрела свою бесподобную собранность и вела себя как истинная дочь целителя. Она сновала среди больных, заставляя их жевать мяту, чтоб они могли побороть рвотные позывы, и каждому указывала точку на предплечье для регулярного растирания. Не все пассажиры были в состоянии сосредоточиться, так что она отмечала нужное место растительной краской. А заодно ставила еще одну точку, в подмышечной впадине, – если на нее нажать, возникало ощущение хорошего состояния[35].

Подобно остальным, Барак тоже страдал от качки, однако он, стремительный и мощный, ловко перемещался на своей оленьей ноге, по мере надобности подгоняя готовые разлететься доски на стыках корабля.

Мне было на руку, что в этой суматохе дитя Охотницы не привлекало ничьего внимания. Я сообщил Бараку легенду, которую мы с Дереком сочинили для огласки, и дядюшка уверенно поддержал ее. А случайно обнаруженная физическая особенность Дерека его заинтриговала.

– Как это может быть, что у него два сросшихся пальца? Вот уже многие поколения это выделяет старших сыновей нашей семьи. Посоветуемся с Тибором.

Барак устроил так, что в какой-то момент мы втроем собрались в сторонке: целитель, он и я.

Опасаясь, как бы Нура не увязалась за Тибором, я действовал осмотрительно: я сообщил ему, что накануне Дерек благодаря счастливому спасению обрел своего сына Хама.

– Своего сына? – повторил Тибор.

– Да, сына. От какой-то Охотницы.

– Это он рассказал?

– Да!

– Верится с трудом! – воскликнул Тибор.

Его скепсис испугал меня: я подумал, что моя тайна вот-вот будет раскрыта.

– Вне всякого сомнения: у его сына имеется такая же отличительная черта, что у него.

– Какая?

– Сросшиеся третий и четвертый пальцы.

Некоторое время Тибор пристально смотрел на меня:

– Как у тебя.

– Ничего общего.

Тибор окинул меня долгим изучающим взглядом и процедил:

– Ах вот оно что.

Он мне не поверил. Что ему известно? Как он выяснил связь между Хамом и мною?

Его черты заострились, кожа приобрела восковой оттенок. Он вперил в меня взгляд и властно произнес:

– Выбирай, Ноам. С кем ты разговариваешь? С Тибором или с отцом Нуры?

Я побледнел. Он сурово продолжал:

– Тибору ты можешь сказать правду. Отцу Нуры – нет.

Он схватил меня за руку.

– Здесь тебя слушает Тибор. Отец Нуры где-то занят.

Я вцепился в его руки:

– Спасибо, что освободил меня. Ты лучше меня, Тибор, ты не заслуживаешь, чтобы я тебя дурачил. Я сделал этого ребенка, когда оставил деревню, а Нура вышла за моего отца. Я имел на это право?

– Разумеется. Только вот Нура тебе этого не простит. Она хочет быть для тебя всем. Ты для нее – все.

Я кивнул и пробормотал:

– Вот почему мы с Дереком и сочинили эту историю. Хам стал его сыном.

– Ты находишь ее правдоподобной?

– Да.

Тибор повернулся к Бараку:

– А ты?

Барак побагровел, в нерешительности замахал руками:

– Дерек не бегает за девками, они его мало интересуют. Что он отвечал каждый раз, когда ему представлялась возможность расслабиться и бросить палку? А, Ноам?

– «Лучше бы нет…»

Барак пожевал эту составлявшую для нас тайну фразу:

– «Лучше бы нет…» Что за оригинал этот Дерек! Отсюда и утверждение, что он никогда не прикасался к женщине, не будем преувеличивать!

Отжимая промокший плащ, Тибор выпрямился:

– Если вам это кажется правдоподобным, я ничего не скажу.

Мы озадаченно уставились на него:

– Ничего не скажешь?.. О чем?

Он сдвинул брови:

– Ничего.

И замкнулся. Настаивать было бесполезно. И все же я спросил:

– Почему у Дерека наша особенность – сросшиеся пальцы?

– Спроси у него. В причине этой особенности наверняка кроется источник всех его бед.

– Его бед? – воскликнул Барак.

– Да.

– Ты что, полагаешь, что Дерек несчастен? – в свою очередь, удивился я.

– Очень несчастен, без сомнения! Бедолага…

Мы с Бараком растерянно переглянулись. Мы считали Дерека странным, другим, но вовсе не нуждающимся в жалости.

– Очень, очень несчастен, – подтвердил Тибор. – Вот почему я так не доверяю ему…

С этими словами он ушел.

Даже если нас рвало, мы все равно должны были питаться. При помощи Нуры я взялся составить перечень продовольствия, которое мы везли. Эта процедура затянулась. У всех были припасы, но каждый считал, что они полагаются только ему и его близким, и не собирался вносить их в общий котел.

Я сражался за обобществление запасов, старался убедить несчастных, что мы будем сильны вместе, а не поодиночке. Я лицемерно сочувствовал тем, кто не желал делиться: «А, так у тебя только это! Один убыток для остальных. Удачи», – и они пугались, что упустят шанс подкормиться.

Когда все было собрано в одном помещении, я назначил возле него караул: Влаам и Барак будут сменять друг друга у дверей.

На самом деле мы с Нурой испытывали нечто вроде стыда. Подталкивая людей к складчине, а после организуя охрану продуктовой кладовой, будто в ней хранятся несметные сокровища, мы поддерживали иллюзию того, что наших запасов хватит надолго. Однако нам удалось собрать очень немного. Кроме правильного распределения пищи, следовало бы понять, сколько дней нам надо продержаться. Два? Десять? Через сорок дней все мы уже наверняка будем мертвы…

Поколебавшись, мы изменили тактику: с сегодняшнего дня голодать с таким расчетом, чтобы голодать как можно дольше.

– Только бы Озеро успокоилось, – взмолилась Нура.

– И вода спала, – добавил я.

А вот чего мы пока не замечали, так это серьезной нехватки – воды.

Мы были окружены ею, при каждом новом вале, который накатывал на палубу, она текла у нас под ногами, над нашими головами, вдоль наших тел: как мы могли заподозрить, что она станет редкостью?

Когда нас окатывало брызгами, мы, облизывая языком губы, ощущали странный, непривычный привкус. И решили, что это от пены. Взбитая вода становится хуже. Удары, шлепки, водовороты и перемешивания портят ее, придавая едкий душок рассола. Эта же самая вода, присмиревшая и спокойная, вновь могла бы обрести вкус Озера… мы знали только небесную, речную, пресную, хрустально чистую воду, которую пили испокон века. Нам даже не приходило в голову, что существует другая, мутная, соленая, от потребления которой мы можем заболеть.

На нас обрушилась вторая ночь.

* * *

Обыкновенно жестокость преходяща. Она проистекает из кризиса. Стоит ей проявить упорство, смерть ограничивает ее. Уничтожая все, смерть прекращает если не жестокость, то хотя бы вызванные ею страдания. По сути, смерть относится к разновидности счастья, а выживание – к одному из способов пытки.

Наш шторм затягивался… Чередование гребней и пропастей лишало сил. Мы мечтали, чтобы корабль разбился раз и навсегда, лишь бы прекратились эти нескончаемые предательские толчки. Сколько внезапно нарушенных мгновений тишины! Сколько резко прерванных моментов передышки! Сколько разбитых надежд на затишье! Ложные надежды изматывают. Полное отчаяние представлялось нам желанным.

Долгие дни и ночи снизу и сверху громыхало. Наши чувства атрофировались. Наши желудки жаловались на голод, а потом отвергали жалкую поглощенную пищу.

Изнуренная Мама уже не покидала своего закутка. Только Бараку было дозволено проникать туда. Что же касается Нуры, то она проявила себя лучшей женой командира, чем я себя – командиром. Неутомимая и отзывчивая, она заботилась о каждом, выслушивала сетования и пыталась помочь. По вечерам она приходила ко мне в постель, мы неистово, бурно занимались любовью, и всякий раз нас подстегивал страх, что эта ночь может оказаться последней.

На некоторое время удалявшийся от людей Дерек вернулся к людям и подолгу с ними беседовал. Не выпуская из рук своего сына Хама, он постепенно приобретал власть над ними. Гипнотическая сила его голоса внушала доверие, и он призывал своих спутников молиться, петь и совершать жертвоприношения Озеру.

Несмотря на свою подозрительность и слишком хорошо осознавая, что Дерек проявил себя виртуозным выдумщиком, я не пытался оценивать обоснованность его духовных практик. Я позволял ему встревать, потому что он успокаивал и подбадривал наших попутчиков. Какое мне дело, что он лжет и сочиняет, если это утешает и придает сил! Занимая немощных страдальцев, в коих мы превратились, он ставил перед нами цели и задачи – произнести такой-то стих, спеть такой-то гимн, бросить в воду такой-то предмет – и при этом вселял в нас уверенность, что мы влияем на свои хрупкие, находящиеся в опасности и окруженные небытием судьбы.

Влаам, хоть мы об этом и не говорили, разделял мое мнение. А вот Тибор наблюдал осуждающе.

– Вот ведь самозванец! – как-то вечером процедил он сквозь зубы.

– Ты, Тибор, врачуешь тела. А Дерек врачует души.

– Я врачую тела, не пытаясь всучить людям невесть что. А вот он врачует души, болтая невесть что.

– Души податливее, чем тела…

– Более подвержены манипулированию! – явно уязвленный, заметил он.

Я с трудом понимал поведение Тибора по отношению к Дереку. С одной стороны, Тибор испытывал определенную жалость к «этому несчастному», с другой – не мог ни видеть, ни слышать его. Когда я попросил Тибора объяснить мне, в чем дело, он отрезал:

– Не будем больше говорить о Дереке. Он – неизбежное зло.

Для меня же то, как он лелеет ребенка и утешает наших попутчиков, было необходимым добром.

* * *

Все прекратилось неожиданно.

Ветер унесся вдаль, Волна ослабела, шум в подводных глубинах заглох.

Это спокойствие встревожило нас. Оно наступило чересчур внезапно. Мы бы перепугались меньше, если бы ужасы убывали медленно, да: мы привыкли жить с ними, привыкли оценивать их, даже поощрять. Резкое прекращение военных действий заставило нас опасаться какой-то хитрости: как будто последний, решающий удар подстроил нам ловушку за этим необычным затишьем.

Я осторожно выбрался на палубу.

Светало. Меня ослепило ясное, отраженное волнами солнце. Я заморгал, чтобы глаза привыкли к этому буйству света, воздушного и текучего.

Волны вокруг меня стихли. В утомленном Ветром небе не было ни облачка. Ни одна птица не щебетала в его лазури и не прорезала ее своими крыльями. Тишина казалась девственной, робкой.

После неистовства яростных ливней ласково плескалась вода. Я видел Озеро, где прежде так часто бывал, немного более возбужденным и трепещущим, но не враждебным.

Успокоившись, сердце мира билось ровнее.

Одновременно с физическим затишьем я ощутил покой в душе. Боги и Духи больше не сражались, Волна и Ветер отступили, светило солнце, Озеро возвращалось к своей привычной мечтательности. Прекращение военных действий вызвало во мне острое ощущение блаженства – не радости, ничто во мне не искрилось, не пело и не плясало, – но глубокой признательности, чудесного утешения.

Выздоровление не всегда приводит к возвращению в нормальную жизнь – скорее это преодоление определенного этапа; недуг обучает; из него выходят повзрослевшими. В то утро я не просто воротился к жизни – я заново познавал ее, открывал ее для себя, выявлял ее неведомые мне доселе ценности.

Ко мне присоединилась Нура, и, взявшись за руки, мы стали созерцать пейзаж.

Повсюду вода. Вода без конца и края. До самого горизонта. Кругового. Неужели весь мир затоплен?

Пожалуйста, больше никаких вопросов! Только немного счастья.

И вот, впитывая воздух, прозрачность, пространство, тепло и покой, мы с Нурой смаковали диковинный дар быть живыми. Хотя мы и догадывались, что за всяким наслаждением таится беспокойство: ступим ли мы однажды на землю? когда? и будет ли у нас еда? устоит ли наше судно? – мы откладывали треволнения на потом. В предчувствии новых сражений мы упивались молчанием стихий и наслаждались первой победой.

– Я люблю тебя, Ноам.

Она склонила голову мне на плечо.

– Я ни разу не поддалась панике и продолжала верить, потому что люблю тебя.

Нура поражала меня, настолько я с ней не привык к беспомощности. Я силился ответить. У меня не получалось. В противоположность ей, несмотря на мою любовь, я познал ужас, растерянность и отчаяние. Я получил подтверждение тому, что всегда предполагал: Нура оказалась сильнее меня.

– Если вода спадет, мы восстановим мир, – добавила она. – И я хочу, чтобы ты построил его по своему образу: чтобы этот мир был справедливым, надежным и свободным от лжи.

Я вздрогнул. Нура пылко идеализировала меня – ей было неведомо, сколько раз я уже шел на уступки как вождь и как муж.

В доме заплакал от голода Хам.

– Слушай песню зари, – улыбаясь сказала Нура.

Опасаясь, как бы она не заметила моего испуга, я прикрыл глаза. Она, чувственная, совершенно расслабилась в моих объятиях.

– Скоро и наш ребеночек начнет лепетать.

Мне так свело горло, что я не мог выдавить ни слова. В мозгу беспорядочно проносились разные мысли: только бы она ни о чем не догадалась! Почему она не беременеет?

Мучительная реальность вытесняла счастье.

Уцелевшие постепенно, один за другим, поднимались на палубу и догадывались о нашем общем положении. Они не испытывали того пьянящего чувства, которое поначалу пронзило нас с Нурой, и лишь недоверчиво озирались.

– Где земля? – спросил Влаам.

– Долго ли мы продержимся с нашими припасами? – встревожился Тибор.

– Судно в плачевном состоянии! – заметил Барак.

Из своего закутка выбралась Мама, и я решил, что у меня галлюцинации: белоснежные волосы… ее волосы утратили свое каштановое сияние. Она передвигалась с осторожностью, будто слепая, пытаясь обрести равновесие. По нашему удивлению она почувствовала: что-то не так.

– Что?

Инстинктивно она потянула вперед свои длинные косы, обнаружила преждевременную седину и взвизгнула:

– Барак!

Он бросился к ней.

– Барак! Что со мной?

Гигант пылко прижал ее к груди:

– Это случилось в первую же ночь, любовь моя. Тебе идет.

– Что? – пробормотала она.

– Это делает тебя слаще. Ты стала такой милашкой. На самом деле ты похожа на себя больше, чем прежде.

– Я похожа на себя?

Помимо убежденности любящего, я оценил и точность его слов: прежде Мама была прекрасна; отныне она стала милой. Размытость смягчила четкость ее черт, кокетство заменило дерзость, очарование приняло эстафету от властности, сеточка многочисленных мелких морщин свидетельствовала о чувствительности ее израненной, опытной и неколебимой души. Между милым и прекрасным лицом существует такое же различие, как между человеком, который уже потерпел неудачи, и тем, кто еще только готовится противостоять им.

– Возблагодарим Богов, что смилостивились! – прозвенел ликующий голос Дерека. – Преклоним колени, возложим ладони на головы, вознесем хвалу.

Тибор бросил на меня взгляд, который означал: «Ну вот, опять началось!» Я сделал вид, что не заметил, и, как все остальные, встал на колени.

Дерек сыпал заумными фразами, – будь они внятными, его слова никого бы не вдохновили, а эти мы твердили хором; потом он затянул гимн.

И снова, вот уже в который раз, я восхитился несравненной прелестью его голоса. Сочный, бархатистый, с серебристыми переливами, он мог быть приглушенным или наполненным, казаться невообразимо пронзительным или густым до вязкости. Когда Дерек пел, я всегда проникался симпатией к нему. Исходящее от него сияние избавляло его от теней, завораживало и умиротворяло. Становился ли он другим? Или самим собой?

Крепко спеленатый Хам лежал у его ног и зачарованно слушал. В этот момент, видя его восхищение, я не сожалел о том, что доверил младенца Дереку.

Увы, последующие дни и ночи разрушили гармонию этого блаженного утра.

Если нам удалось избежать урагана, то остальные опасности по-прежнему угрожали нам. Враждебность сменила личину: голод, жажда, предчувствия, досада, безнадежность, отчаяние.

Затишье после бури обеспечивает иное испытание, нежели сама буря. Мы блуждали по безбрежным водам. Все неподвижные точки исчезли, вдали не брезжило ничего – разве что беспредельность. Мы не могли считать себя заблудившимися, ибо не существовало ни дороги, ни ориентира. Одно лишь солнце своим восходом и закатом давало нам знак. И зачем? Мы не только не ведали, куда идти, но вдобавок мы дрейфовали, а не плыли; ни одно весло, ни один парус не давали нам возможности направиться в то или иное место.

Судно чудовищно пострадало от бури, и, несмотря на непрестанные попытки Влаама и Барака отремонтировать его, нам грозило кораблекрушение.

После риска эффектной катастрофы на нас надвигалась медленная смерть. Отныне мы вели войну, лишенную зверств и неприятеля. Беспомощные, безвольные и одинокие, мы дрейфовали среди бескрайнего бранного поля, на котором не совершали ни одной атаки.

Если буря – это убийца неистовый, то кораблекрушение – хладнокровный. Методичный, незримый и коварный, он не торопится. Он лукавит, хитрит, упивается нашими нетерпением и нервозностью, которые нас истощают, его радуют наши воспаленные от жажды глотки, наши вопящие от голода желудки. Ни опоздание, ни отсрочка, ни затишье не сбивают его с цели, – наоборот, он наслаждается ими.

Многие из тех, кто стойко продержался в худшие моменты, теперь теряли силы. У них, целиком выложившихся в коротком бою, не осталось энергии на продолжительный. Нагноились раны. Дали о себе знать болезни. Мы обнаружили, что соленая вода не утоляет жажду, – наоборот, делает ее еще настойчивее и неудержимее, заставляет пить снова и снова, от этого жажда лишь сильнее, и получается роковой порочный круг. Обезвоживание убило одного из моих зятьев, который утопился, воспользовавшись ночной тьмой.

К счастью, дожди наполнили некоторые бочки. Смешанная с небесной влагой морская вода немного теряла свою соленость, и наши рты не так сильно горели.

Питание стало еще скуднее. Из распределения продуктов оно превратилось в контроль за дефицитом.

Лишения подтачивали нас. Черты заострялись, тела теряли мышечную массу и жировую прослойку. С этими серыми лицами, побелевшими ртами, потрескавшимися губами, сухими волосами, отечными щеками и покрасневшими веками мы походили на трупы. Все, кроме Нуры, которой, чтобы восстановиться, было довольно яблока, или Дерека и Хама, которых спасала привычка к умеренности. Барак, Тибор и еще несколько обессиленных среди нас, заботясь об остальных, продолжали что-то делать, тогда как большинство погрузилось в летаргию, которая экономила их движения и слова.

Из состояния апатии нас вывела надежда: Озеро двигалось и менялось. Теперь, являя нам плоскую поверхность, оживляемую короткими волнами, оно покрывалось предметами, которые постепенно поднимались из глубин. Бревна, ветки, стволы, разлагающиеся останки животных и ошметки гниющей плоти, уже не имевшие ничего общего с человеческим телом. Ежедневно всплывали разлезшиеся останки и обломки прошлого мира. В смрадной, отравленной зловонием атмосфере мы скитались среди этого мусора. Впрочем, порой то там, то сям мы замечали ветки, на которых сохранились какие-нибудь плоды или отдельные сосновые шишки, из которых мы выковыривали семечки. Барак регулярно погружался в этот глубокий садок с тухлятиной и, бдительно следя, как бы не наглотаться воды, огибая скелеты и заткнув ноздри, чтобы не вдыхать их ядовитых испарений, добывал нам что-нибудь поглодать.

Однажды утром они с Тибором пришли ко мне посоветоваться.

– Ноам, не взяли ли мы на борт вместе с мешками зерна крыс и мышей?

– Почему вы спрашиваете?

– Количество зерна убывает, хотя никто не входит в кладовую, – сказал Тибор.

– Только мы двое, – уточнил Барак. – И оба по очереди следим за входом. В случае нашего отсутствия нас заменяет Влаам.

– Я полностью доверяю Влааму, – заявил Тибор. – Видимо, на борту живут крысы.

– Что? – воскликнул я. – Эти паразиты пируют, когда мы подыхаем с голоду?

Барак понизил голос:

– Ночью, охраняя помещение, я слышал какой-то шум. Правда, я ни разу не вмешивался, ведь все судно трещит по швам. А потом обшарил кладовку сверху донизу, всматривался, ощупывал… Но не обнаружил, где они прячутся.

– Я поставлю на полу ловушки, – подхватил Тибор. – Однако в нынешних обстоятельствах я не желаю тратить хоть крошку съестного!

Я объявил, что ночью спрячусь в хранилище, чтобы застать грызунов.

– Великолепная мысль!

Когда взошла луна, стоявший на часах Барак впустил меня в кладовую, я улегся между мешками и замер, стараясь не шевелиться и надеясь, что мой запах не отпугнет воришек.

Долгое время все было спокойно. Затем я различил тихое поскребывание, не похожее ни на звук коготков бегущих по полу лапок, ни на пережевывание. Однако шум был настойчивым, что свидетельствовало о робком, но тщательном воровстве.

Я медленно и осторожно, стараясь ничего не задеть, подполз поближе. Крысы не почуяли меня, звуки не прекратились.

Я склонился к тому углу, откуда они доносились: кто-то просунул руку в щель перегородки, прорвал мешковину и терпеливо вытаскивал из образовавшегося отверстия зерна.

Вор находился за стеной. Я мог бы мгновенно вспомнить, кто там спит, но этого не потребовалось. Длинная рука имела безошибочно узнаваемую метку – два сросшихся пальца.

Я крепко схватил эту руку. За дощатой перегородкой раздался крик. Рука задергалась, пытаясь освободиться.

– Это Ноам! – прошептал я.

Рука перестала сопротивляться.

– Ты немедленно прекратишь, и я приду к тебе.

Когда я разжал пальцы, рука исчезла за перегородкой.

Я прошел по складу, на сей раз без всякой предосторожности. Барак открыл мне дверь.

– Ну что, поймал крыс? – тихо спросил он.

– Одну-единственную – зато толстую, огромную.

– Нет!

– Дерека.

Ошеломленный Барак онемел. Его дружба с Дереком получила сокрушительный удар. Еще не успев прийти в себя, он пробормотал:

– Он, тот самый, что пичкал нас своими проповедями о круговой поруке и общности интересов? Он, чьи песнопения о том, что надо делиться, уже навязли у нас в зубах? Он, толковавший о добре и зле?

Я двинулся к закутку Дерека. В тот момент, когда я уже собирался войти, Барак окликнул меня:

– Делай, что должно, Ноам! Не дай дружеским чувствам затмить твой разум!

Славный Барак с благородным сердцем! Он продолжал:

– Если ты хочешь, чтобы наша община оставалась единой, накажи злодея, кем бы он ни оказался.

– Это и моя цель.

И я вошел к Дереку.

Сидя на своем ложе, едва заметный в темноте, он прижимал к себе Хама, укачивал его и кормил зернами. Увидев меня, он шепнул:

– Обычно я их для него пережевываю. Так ему легче проглотить. И переварить.

Я мгновенно разгадал избранную Дереком систему защиты и решил посмеяться над этим:

– Крадешь, чтобы прокормить своего сына, Дерек?

Он поднял голову и коварно улыбнулся мне:

– Моего сына? Очень лестно… А я-то думал, что это твой.

После самоотверженности его следующим аргументом стала угроза.

Он поднял ребенка:

– Если он не мой, я возвращаю его тебе.

Я подхватил Хама и положил себе на колени. Младенец невозмутимо закрыл глазки.

– Спасибо, я сумею о нем позаботиться.

– Разумеется! – согласился Дерек. – И Нура тоже. Она так мечтает понянчиться. Надо только, чтоб она не знала, кто он такой.

Его последний выпад оказался ударом точно под дых – шантаж.

Чтобы обрести спокойствие, я сделал глубокий вдох и сдержанным тоном произнес:

– Я не потерплю твоего поведения, Дерек. Ты украл.

– О, такую малость.

– Такую малость, но из какой малости! Скоро мы все передохнем с голоду.

– По твоему разумению, нам следует подохнуть всем вместе? Одновременно?

– Болван!

– Ты стремишься поделить все: и то, что есть, и то, чего нет.

– Я вождь своей деревни и командир нашего судна, Дерек.

– Ты командир, а потому делаешь, что хочешь.

– Я командир, а потому не делаю того, что хочу.

– Командир обладает свободой!

– На командире лежит ответственность!

– Ты сам не понимаешь своих прав.

– У меня нет прав, но есть обязанности. Я должен поддерживать порядок, чтобы мы, если повезет, однажды сошли с судна на землю живыми и как можно более многочисленными. А потому я обвиняю тебя в краже. Ты в ней публично признаешься и извинишься перед всеми.

– Никогда!

– Завтра же утром!

– Никогда! У меня здесь другая роль. Я даю всем надежду, я утешаю. Они нуждаются во мне. Ты, как и Влаам, пойдешь на сделку со мной, потому что я оказался полезен.

– Не думаю, что люди будут по-прежнему любить тебя, когда узнают, что ты их предал! Не забывай, что ты их наставляешь, призываешь к молитве, сообщаешь им желания Богов.

– Вот именно. И они перестанут меня слушать, если я попрошу у них прощения.

– Я больше не хочу, чтоб они тебя слушали, Дерек. Я не согласен, чтобы те, за кого я в ответе, доверяли лжецу и вору.

Его словно хлыстом отходили; он напрягся, в глазах полыхала ненависть.

– Забери свои слова назад, Ноам!

– Никогда! Люди должны видеть, кто ты на самом деле.

От ярости его всего трясло. Он вздернул подбородок и окинул меня пренебрежительным взглядом:

– Тогда Нура увидит, кто на самом деле ты.

Теперь пришел мой черед вздрогнуть. Он решил укрепиться на своих позициях:

– Ты требуешь, чтобы я заговорил? Я заговорю.

Дерек с высокомерной улыбкой взглянул на меня:

– Но тебе не удастся заставить меня замолчать.

Следовало принять решение. Без малейшего колебания я выхватил кинжал. Раз он вредит нам, раз он вредит мне, я устраню его.

Заметив готовое обрушиться на него оружие, он в ужасе крикнул:

– Ты мой брат!

Моя занесенная рука уже готова была вонзить кинжал, однако в последний момент я отвел клинок, так что тупой удар пришелся Дереку в грудь и оглушил его.

Я схватил его за горло и принялся трясти:

– Что ты сказал?

Он не двигался, пот крупными каплями стекал по его искаженному страхом лицу. Он пробормотал:

– Ты мой брат.

Готовый придушить его, я заорал:

– Ты лжешь!

Он всхлипнул и, захлебываясь рыданиями и заикаясь, промямлил:

– Клянусь тебе. У меня есть доказательство – отметина.

Он взглядом указал на мои сросшиеся пальцы: точно такие же, как у него:

– Я первый сын Панноама.

Я колебался. Он это почувствовал и, проглотив слезы, нашел в себе силы добавить:

– Моя мать зачала меня с Панноамом.

– Когда?

– До тебя. До того, как он познал Елену.

– Я тебе не верю.

– Я твой старший брат, Ноам.

Я с отвращением отпустил его шею, оттолкнул это воняющее страхом, подлостью и притворством тело и прижался к стене, склонив голову к согнутым коленям, словно наказанный ребенок, и бормоча: «Нет, нет, нет».

Дерек выровнял свистящее дыхание, много раз прочистил горло, сплюнул, кашлянул, после чего наставил на меня указательный палец:

– Тебе потребовалось столько времени, чтобы понять! А вот я понял сразу, как увидел тебя.

Мысленно я спрашивал себя: а что, если на самом деле какая-то часть меня тотчас догадалась, тогда как другая немедленно отвергла эту мысль?

– Ты, Дерек, разумеется, не тот брат, о котором я мечтал.

Мои слова сразили его наповал. Никогда прежде я не ранил его так сильно – даже когда называл лжецом и вором.

Он отполз от меня как можно дальше и, по-прежнему задыхаясь, остался лежать на полу.

Я властно потребовал:

– Сообщи мне подробности.

Он поднял глаза, внимательно посмотрел на меня, но все не начинал говорить. Однако после нескончаемого молчания сдался:

– Я бастард и…

– Я полагал, что это слово не произносят в твоем присутствии.

– Это так. Только я один могу произносить его. Так вот, я бастард, зачатый моей матерью не с мужем, а с другим мужчиной. Нелепое слово, подразумевающее вину, первородный грех и низшее происхождение. Однако я испытываю огромную гордость, что происхожу от Панноама и своей матери. Я сын знаменитого вождя и супруги вождя.

Эти заявления придали ему сил, и он продолжал:

– Азриэль, мой названый отец, это знал и воспринял хорошо. Во-первых, его сын Влаам родился прежде меня и должен был унаследовать его власть. Азриэль тотчас простил мою мать, потому что был… как бы это сказать? Он был…

– Влюблен в твою мать! – подсказал я, раздраженный тем, что он пасует перед очевидностью.

Он хихикнул:

– Скорей, влюблен в Панноама! Да, чем больше я об этом размышляю, тем больше уверен, что Азриэль втюрился в твоего папашу. Моего папашу. Нашего отца.

– Прекрати нести чушь!

– Да говорю же тебе, он никогда не переставал ни говорить с ним, ни принимать его. Рядом с Панноамом он всегда как-то светлел, настойчиво добивался его советов, ценил их – он наверняка хотел бы что-нибудь с ним замутить. Как женщина… Уверен, что он бы поступил как моя мать… Азриэль никогда не упрекнул меня в моем происхождении, обходился со мной ласково, очень ласково, как со своим сыном, даже лучше. Спроси Влаама! Из-за предстоящего наследования Влаама воспитывали в суровости, так что он наверняка порой желал, чтобы Азриэль относился к нему так же тепло, как ко мне. Я подозреваю, что мой названый отец почитал за честь растить в своем доме сына Панноама…

Он помрачнел.

– Я обожал своего названого отца. Добрый человек. Ничего общего с Панноамом. Скажешь, нет?

В ожидании ответа он уставился на меня. Я уклонился от его взгляда. У меня не было желания обсуждать Панноама. Ни с кем. И уж тем более с ним. Я сменил тему:

– Ты встречался с Панноамом?

– Он приходил трижды. Когда мне был год. Потом пять. И еще раз, когда мне уже исполнилось девять. Я помню его последний визит. Он…

Дерек погрузился в свои воспоминания. Я поторопил его:

– Ну и?

– Ну и ничего!

Он принялся беспорядочно молотить кулаками по переборкам вокруг себя. Удары заменяли слова. Потом устало пробурчал:

– Ненавижу Панноама. Гнусный человек. Я бы все отдал, чтобы не иметь с ним ничего общего.

У него на глаза выступили слезы. Меня внезапно охватило сочувствие к нему.

– Что он тебе сделал?

С искаженным лицом Дерек рухнул на палубу.

– А тебе? Мерзости, как и мне! Он не мог этого не делать. Его жажда власти и эгоизм были превыше всего.

– Ты прав, – против воли признал я. – Мне потребовалось столько времени, чтобы догадаться.

– А я понял в девять лет.

Сказав это, Дерек замер. Губы, глаза, все его лицо застыло в неподвижной гримасе. В полумраке вырисовывался его темный неподвижный силуэт. Я впервые осознал проницательность Тибора: «Он очень несчастен! Бедолага…» И я опасался, что его горести происходят не от того, что он мне открыл, а от того, что по-прежнему таил в себе.

В смятении, охваченный жалостью, я поднялся, вернул ему Хама и шепнул:

– Я ничего не скажу, Дерек. И ты тоже. Ты прекращаешь красть, а я покрепче приколачиваю доску переборки. Я убил крысу.

Он с трудом вернулся к реальности и понял, что я ему сказал. В его глазах зажегся слабый огонек, и своим высоким голосом он совсем по-детски пробормотал:

– Спасибо, брат.

Вопреки моему новому чувству сострадания, эта близость между нами, братство по крови и связавшая нас ложь заставили меня еще больше отдалиться от него.

* * *

Чего мы ждали?

Мой взгляд блуждал вдоль пустого горизонта. На нем ничего не выделялось. Я постоянно натыкался на огромность. Огромность неба вверху. Огромность воды внизу. Огромность дали вокруг.

Однако самой угнетающей была огромность неизвестности. Где мы? Куда мы движемся? Вся ли земля покрыта водой? Уйдет ли вода, после того как поднялась? Нас окружали одни загадки.

Неизвестность – мать ужаса. Люди избегают неведения. Когда им не удается приспособить пустоту к полученному знанию, они заполняют ее воображением. В этом искусстве Дерек был виртуозом: он превратил то, что с нами произошло, в логичную историю.

По его словам, Озеро наказывает Богов, Духов, Нимф и Демонов, которые не почитают его. Оно покарало Землю за то, что загрязнила его; реки и ручьи – что осквернили его; Зиму – что заморозила, Ветер – что раздразнил, взбудоражил, отшлепал, углубил. Заодно оно осерчало на низшие существа, которые расплодились по его берегам, – на этих ничтожных тварей, что вели свое существование, не испытывая благоговения перед ним; так оно решило приструнить зверей, что думают лишь о случке, жрачке и спячке; ополчилось на людей, которые, полагая себя некой отдельной, особой породой, оторвались от остальных и установили культ самих себя, позабыв об Озере. Явив свою власть, оно напомнило о своем превосходстве всем особям как мужеского, так и женского пола. Оно погубило такое количество живых существ, чтобы вернуть оставшихся к почитанию, к благочестию. Почему этот апокалипсис пощадил нас? Потому что некоторые из нас не погрязли в пустой беспечности: мы поняли послание Озера, проявили проницательность и подготовились. В этом месте Дерек украшал свое повествование несколькими выдуманными подробностями. Первые герои – Тибор и он – получили послание Озера. Позже Ноам и Влаам подвели свой народ к принятию верного решения. И наконец, сельчане последовали за своими вождями и лицом к лицу встретились с испытанием. Непрестанно прославляя руководителей, Дерек воздавал по заслугам каждому, и не только за удачу – он намекал, что спасением каждый обязан не случаю, а подчинению вождям, а главное – Озеру. Дерек оказывал уважение и внушал гордость агонизирующим посреди бескрайних вод несчастным. Мы становились избранниками Озера.

Дерек доказывал мне то, на что он претендовал, – свою полезность. Никогда Тибору, подлинному целителю, неоспоримому чародею, не сочинить такой сказки. Что же до нас с Влаамом, то мы были слишком прагматичными, чтобы встраивать наши действия в божественно-космическую эпопею.

Знание глубинной двойственности Дерека позволяло мне анализировать его проповеди со стороны. Его искусность приводила меня в недоумение. Беспринципность сочеталась в нем с действенностью. Признавая главную, великую роль за Тибором, Влаамом и мною, он не только улещивал нас – он укреплял нашу власть, наше право на нее. С чего бы нам злиться на него? Его лукавое пустословие упрочивало общую сплоченность. Дерек защищался, защищая нас; заставь мы его умолкнуть, мы ослабили бы наши позиции.

Одно возбуждало мое любопытство: Дерек устанавливал иерархию вселенной. До потопа никто не поместил бы вверху какого-нибудь одного Бога, разве что согласно деревенскому или семейному предпочтению. Наш тогдашний мир представлялся разнородным, богатым, полнокровным, смешанным и пестрым. В нем совместно проживали Боги, Духи, Нимфы и Демоны – порой они скандалили, но чаще между ними царила гармония. Дерек объявил нам, что это время игр и веселья между Богами завершилось: многочисленные культы он заместил единым – культом Озера – и подчинил нас одному Богу, стоящему над остальными Богами. Высшему Богу.

Это оказалось невероятно разумно. После того как возникла необходимость в едином сильном вожде и полнейшем подчинении, нашему сообществу требовалась крепкая сплоченность, Дерек описывал пассажирам плавучего дома переустроенное царство Богов. Я без всякого удовольствия отмечал, что его талант фальсификатора не только помогает мне, но и благотворно сказывается на общине[36].

– Почему в Озере больше нет ни окуней, ни щук? Даже ни одной форели?

Всматриваясь в поверхность воды, Барак яростно скреб свою гриву:

– Мой желудок не отказался бы от рыбки!

Голод усиливался. Чтобы продержаться дольше, с каждым днем мы питались все скуднее. Я удвоил количество часовых перед кладовой и хлевом, поскольку предчувствовал, что голод подтолкнет некоторых на нарушение правил.

– Нет ли там лосося? – воскликнул Барак, указывая на пятно пены.

В воде плесневело столько обломков прошлой жизни, что ничего нельзя было различить.

Дерек позади нас изрек:

– Попросим Озеро, чтобы оно смилостивилось над нами и снова кормило нас. О сжалься над нами, Озеро, будь как прежде!

Загудели какие-то голоса, потом Дерек затянул молитву, и она вознеслась под обжигающим солнцем.

Барак с усмешкой обернулся ко мне:

– Не стану я молить Озеро, лучше осмотрю его.

И с этими словами он бросился в мутные воды.

Я отправился в хлев, который распространял чудовищный, но восхитительно земной запах: навоза, мочи, козлиной кожи, трухлявой древесины и подгнившего сена. Выжили четыре муфлона и две козы; остальные сдохли от страха во время шторма. Мы ухитрялись еще кормить скот, собирая и высушивая плавучие травы, так что я в конце концов забаррикадировал двери, потому что опасался, как бы мои оголодавшие односельчане их не убили. Их молоко оказалось нам нужнее, чем мясо, потому что, помимо моего сына Хама, среди нас находились еще трое маленьких детей.

В глубине соседней клетушки с трудом дышал мой шестилетний племянник Прок. Он лежал в забытьи, скрестив руки на своем непомерно раздувшемся животе, в лице его не были ни кровинки. Сидящий подле него Тибор беспомощно махнул мне и шепнул на ухо:

– Он голоден. Лекарства от этого у меня нет.

– Барак рыбачит.

– Рыбачит? Чтобы добыть что? С тех пор как вода приобрела этот неприятный горьковато-солоноватый привкус, рыба пропала. Можно подумать, что соленая вода отравляет их так же, как и нас!

Не поднимая век, Прок застонал и забеспокоился, тщетно пытаясь найти такое положение, в котором он бы меньше страдал. Я скорбно взирал на мальчонку, чьи мать (моя сестра Абида) и отец утонули во время шторма.

– Сиротство окончательно лишило его сил, – вздохнул я.

– Чтобы расти, детям нужны не только продукты, но и желание глотать пищу. Без любви они растут плохо…

Присев, я погладил пылающую детскую головку:

– Я не могу брать из наших запасов, иначе послезавтра мы все станем такими.

Тибор хлопнул себя по лбу:

– Это невыносимо, Ноам! Я стал целителем не для того, чтобы смотреть, как умирает ребенок.

– А я что, стал вождем, чтобы видеть, как умирает ребенок?

Подошла Мама и попыталась успокоить нас:

– Не тратьте понапрасну силы. Я слежу за ним. Если он умрет, то уж хотя бы у меня на руках.

Она уселась на пол, поджав под себя ноги, и нежно обняла Прока. Тепло ласки? Родной бабушкин запах? Он перестал стонать; его дыхание выровнялось.

Такая перемена меня обнадежила, Мама это заметила и грустно отчитала меня:

– Не обольщайся, Ноам.

Ее глаза наполнились слезами, она склонилась над Проком и вполголоса запела колыбельную.

Меня охватило волнение; я всегда знал эту нежную мелодию, потому что прежде Мама пела ее мне, и вот теперь, слушая ее, я ощущал, как будто мне месяц, год или шесть лет, как моему племяннику. Теперь, став взрослым, я мог оценить чудо, которое представляла собой колыбельная: голос, внимание и нежность были способны сделать так, чтобы с небес низошли покой и доверие.

Вместе с Тибором я отправился на палубу, куда как раз несолоно хлебавши поднимался Барак, ругая на чем свет стоит приставшие к его коже ошметки.

– В этом месиве нет ничего живого!

Голос Нуры задрожал:

– Смотрите!

Протянув руку, она указывала куда-то вдаль. Там била ключом какая-то жидкость. Струя, поначалу плотная, превращалась в облако капелек, которые ненадолго повисали в воздухе, а потом рассеивались. Это явление еще раз повторилось чуть дальше. Фонтаны водяной пыли то и дело возникали над поверхностью.

– Никогда такого не видел, – проворчал Барак.

Вдруг какая-то огромная, наводящая ужас масса гибко вынырнула из волн – некое грандиозное животное, темное, с бесконечной спиной и узкой мордой, размером больше нашего корабля.

Мы затаили дыхание – нам казалось, мы бредим. Движимое невидимой силой чудище, несмотря на свои гигантские габариты, беззвучно прорезало волны. Оно выплюнуло очередной фонтан брызг и снова погрузилось в пучину.

Я в страхе вцепился в перила:

– Это еще что?

Мастодонт появился опять, наполовину высунувшись из воды. Тибор несколько мгновений разглядывал его, а потом провозгласил:

– Большему Озеру – бо́льшая рыба.

– Что? Это рыба?

– А что еще?

Мы покачали головами, постепенно соглашаясь с логикой Тибора, которая пересилила наше отвращение. Он настаивал:

– Меняются пропорции. Если Озеро увеличивается в размерах, то и его обитатели тоже.

– Мы превращаемся в ореховую скорлупу, где живут муравьи! – бросил Барак.

Гигантское существо подтверждало его правоту: стоит ему приблизиться к нам, оно сметет нас, как пушинки! К счастью, оно удалилось с мирной подвижностью, совершенно равнодушное к нашему присутствию[37].

– Пока что оно… эта рыба на нас не нападает, – заметила Нура.

– Дорогая моя, почему бы она на нас напала? – возмутился Барак. – Потому что она сильнее?

Несмотря на напряжение – от напряжения – в ответ на возмущение Барака мы улыбнулись. Он был обидчив и любые высказывания про гигантов воспринимал как нападки на него самого, так что теперь пылко продолжал:

– Надоело слушать эти глупости! С чего вдруг крупному зверю быть злым? У гиганта нет необходимости кусаться, Нура. Самые злющие – это чаще всего хилая мелкота! Больше опасайся клопа или комара, чем меня!

– Мы говорили не о тебе, Барак, а о том чудовище, – ответил я, с трудом сдерживая улыбку.

– «Чудовище», ишь как вы его! Мне это ваше чудовище представляется очень даже привлекательным. Видели его кожу? Блестящая, великолепного серого цвета, чуть светлее по бокам… А хорошенький плавник там, где кончается спина? Мне это ваше чудовище нравится. Я бы даже не прочь побултыхаться с ним вместе.

– Ну так ныряй, Барак! – воскликнул я.

Его неистовый порыв остыл, когда он вгляделся в грязную воду, взбаламученную таинственным созданием. Барак проворчал:

– Потом.

– Потом, – согласился я. – Не стоит его пугать. Он ведь никогда прежде не видел зверушки вроде тебя!

– Это уж точно, – озорно подтвердила Нура.

Нас охватило веселье. Умеющий сохранять достоинство Барак смеялся вместе со всеми.

Радостный огонек мелькнул в глазах Тибора, который по-прежнему следил за чудовищем.

– Прекрасная новость, друзья мои. Если здесь водится такая рыба, это означает, что есть и множество других.

– То есть как?

– Что едят рыбы? Рыбу. Мы плывем над миром, где подобные пожирают подобных. У нас под ногами большие пожирают маленьких. Скоро будем рыбачить.

Убежденные в справедливости подобного рассуждения, мы согласились. Вглядываясь в белеющий горизонт, Нура вздрогнула:

– Папа, а как это Озеро так быстро создало подобное животное?

– Это…

Тибор развернулся и, покидая нас, бросил:

– Спросите Дерека. Нет такого вопроса, на который у него не нашлось бы ответа. Людей, которые ничего не знают, определяют именно по этому признаку: они знают все!

Вечером Мама сообщила мне, что ребенок больше не страдает: Прок уснул в ее объятиях вечным сном. Как это часто бывало в трудные моменты, она не плакала – обычно она проливала потоки слез в самых безобидных ситуациях; Мама просто оперлась на меня, чтобы не упасть. Ее лицо, обрамленное серебристыми волосами, которые она теперь взбивала больше, чем прежде, выражало глубокую усталость и изнурение, которое поражает не только тело, но и дух.

– Нам следовало бы отдать Прока Озеру, – предложила она. – Он соединится со своими отцом и матерью, которые уже там.

Верила ли она в то, что говорила? Поплывет ли неподвижный одеревенелый мальчонка прямиком к своим родителям, спокойно поджидающим его на дне? По ее пустому взгляду я догадывался, что Мама ничуть не верит в этот идиллический исход, просто она борется с хаосом и отвергает произвол, который порождает и губит нас, и пытается делать хоть что-то для поддержания духа. Да, она продолжала заботиться о малыше, о своей дочери, о зяте: а поскольку они теперь могли жить только в желаниях, в воображении и в символах, она желала, воображала и мыслила символами.

Она как будто услышала мои мысли.

– Что ты об этом знаешь, Ноам? Никто не знает.

– Разумеется. Смерть остается незнакомкой.

– Тем лучше!

– Тем лучше?

– Ее раскрашивают в роскошные цвета. Ее считают честной и справедливой. А она, может быть, сволочь!

– Согласен, Мама: мы отдадим Прока его родителям в Озере.

– Да, и это будет нашим способом непрестанно любить их.

Тут появился Дерек. Он внимательно посмотрел на мальчика:

– Хотите, я о нем позабочусь? Прочитаю над ним молитвы и, согласно обрядам, доверю ребенка Озеру.

О каких обрядах он говорил? О древних, которые сохранял, или новых, которые сам же изобретал?

Мама изучающе взглянула на него. Так же как я, она испытывала к нему инстинктивное недоверие. Как бы она отреагировала, если бы узнала, что общается с сыном Панноама, которого тот зачал с другой?

Ей очень хотелось отказаться, но она так устала, что приняла предложение Дерека, которое снимало с нее тяжелые хлопоты.

Дерек взглядом спросил у меня разрешения унести Прока. Я тоже согласился.

– Прошу тебя, Дерек, действуй деликатно. Чем меньше народу увидит, как его тельце погрузится в воду, тем лучше будет всем.

Дерек благоговейно подхватил труп из рук Мамы.

Необъятность – это не полное, но верное имя пустоты. В изобилии воды, избытке пространства и вакханалии света я видел только то, чего там недоставало, – почву, опорную точку. Я воспринимал теперь лишь отсутствие насущного. Я превратился в детектор небытия.

Подобно моим товарищам, я жил в ограниченном пространстве, в окрестностях сжатого горами Озера, и не интересовался тем, что находится в нескольких днях пути оттуда. Я не знал ни пустыни, ни моря, ни океана. Я жил в мире, имевшем центр и пределы. В обширном саду блаженства.

И вот теперь я, потеряв управление, скитался по бескрайней поверхности. Я размышлял, кто здесь чужой? Вода? Мы? То я полагал, что вода, завоевательница, захватчица, экстремистка – та, что все разрушила и изгнала нас; а то считал посторонними нас – единственных телесных и твердых в текучей среде.

В то утро, страдая от жажды, я завидовал солнцу, которому не нужно пить.

Стоя подле меня, Нура смотрела в небо:

– Облака собираются. Вон там. Немного, но все же…

– Что ты нам сулишь, Нура? Бурю?

– Дождь. Чтобы набрать чистой воды.

Я обнял ее. Она никогда не жаловалась, она искала решения. В противоположность прежней Нуре – избалованной, жадной до нарядов и украшений, переживающей из-за мельчайших неудач, которые чрезмерно раздражали ее, – она демонстрировала отменное здоровье и делилась с другими своей энергией. Однако минувшей ночью нам не удалось заснуть после звука падения преданного волнам детского трупа. Не признаваясь в этом, мы оба думали о неопределенном будущем, о наших любовных объятиях, которые, как бы крепки они ни были, не брюхатили Нуру. Она вскользь заметила мне:

– Мое чрево проявляет мудрость. Оно никому не даст приюта, покуда мы не сойдем на твердую почву.

Разумеется, она была права… Мама рассказывала мне о женщинах, которые, вступая в половые сношения, не беременели, потому что внутренняя неуверенность мешала их чреву проявить свою фертильность.

Потирая руки, к нам подошел Дерек. Он явно был крайне взбудоражен.

– Ноам, у меня хорошая новость!

Я так отвык от подобных заявлений, что ушам своим не поверил:

– Что ты сказал?

Глаза его сверкнули, он нетерпеливо повторил:

– Хорошая новость. Когда я в хлеву доил коз для Хама, то заметил, что один муфлон умер.

– Так чем же хороша эта новость?

– Мы сможем поесть мяса, Ноам. Я приготовлю огромное блюдо из кусков муфлона с растениями, которые вы соберете вокруг судна.

Нура удивилась:

– И какую же воду ты возьмешь?

– Соленая вода только улучшит вкус рагу!

В предвкушении он облизнул губы. Нура радостно засмеялась. Я похвалил его:

– Спасибо, Дерек. Очень хорошая новость.

– Позволь мне готовить в одиночку. Не проболтайся. Чтобы мне не мешали. Ладно? Тогда я организую великолепный пир! У всех поднимется настроение.

Я живо согласился. Нура благодарно сжала мой локоть.

И вновь я порадовался человеколюбивой стороне Дерека, этой несуразной птицы, способной на худшее и на лучшее.

Как Панноам.

Как я?

Обед получился самым веселым из всех, что мы знавали после катастрофы. Дерек готовил тайком – хотя ему не удалось скрыть дымок, – и, когда он принес котел на палубу, наши товарищи глазам своим не поверили.

Никто не осмеливался протянуть руку к блюду, даже Барак, всегда готовый подкрепиться, – столь драгоценным, столь чудесным представлялось нам это изобилие вареного мяса и овощей.

– Угощайтесь! – пригласил Дерек. – У нас останется еще и на вечер, и на утро.

Тибор порекомендовал нам как следует жевать и медленно глотать пищу. Не знаю, последовал ли хоть кто-нибудь его совету.

После этого пиршества все, кто на палубе, кто внутри дома-корабля, разбрелись для сиесты, тем более необходимой, что нас изматывало беспощадное солнце. Без единого глотка свежего воздуха, во влажной духоте мы лежали неподвижно и исходили по́том.

Нура упросила меня уступить ей комнату, чтобы она могла получше вытянуться; меня это устраивало, потому что я уже почти заснул в тенистом уголке, который обнаружил на палубе.

Мы дремали, когда вдруг раздался крик. Я резко очнулся, побежал и едва не сбил с ног Нуру. Чтобы сдержаться, она прижала руку ко рту. Она смотрела на меня страдальчески.

– Нура, что случилось?

– Проходя мимо комнаты Дерека, я захотела поблагодарить его, наклонила голову и…

– И что?

– И увидела его спящим, обнаженным.

– Ну и что?

Она в сомнении взглянула на меня. Я пошутил:

– Ты что, впервые видишь обнаженного мужчину, Нура?

– Он… он…

Она пыталась объяснить, что вызвало ее крик. Я подсказал:

– Он такой отвратительный?

Она внимательно посмотрела на меня, поразмыслила и передумала.

– Не важно. Пойду отдохну.

– Я тебя провожу?

– Нет!

Она ответила мне злобно – как в те времена, когда мы ходили вокруг да около, когда она сменяла гнев на милость. С чего вдруг такой поворот? Что я сделал? Чего не сделал?

Я пожал плечами, уверенный, что непременно узнаю.

На закате, когда все краски блекнут, а полыхают лишь на раскаленном горизонте, когда солнце касается воды, Дерек пригласил нас на второй пир. В воздухе витало довольство. Мы ликовали, что можем разделить наслаждение, а не страх. Только Нура, которая все еще дулась на меня, захотела поужинать в комнате.

На палубе внезапно появился Барак и схватил меня за руку.

– Пошли, – прошептал он. – И не сопротивляйся.

Я при всем желании не мог бы противиться, потому что хватка гиганта уже втянула меня внутрь.

Мы подошли к хлеву, который он сторожил; Барак отодвинул щеколду, распахнул дверь и показал мне животных.

– Сколько было сначала?

– Шесть.

– Точно?

– Точно. Четыре муфлона, две козы.

– Сколько осталось?

Мне пришлось несколько раз произвести подсчет, прежде чем я удостоверился в результате: четыре муфлона и две козы.

Мы с Бараком изумленно переглянулись; затем, охваченный внезапным беспокойством, я набросился на Дерека, который смаковал свое рагу:

– Дерек, все животные на месте. Что ты нам скормил?

Он выдержал мой взгляд.

– Ты плохо считаешь.

– Я отлично считаю. Что ты нам приготовил?

Он поднялся, разогнул свое долговязое исхудалое тело и окинул меня презрительным взглядом:

– Тебе понравилось то, что ты съел?

Меня прошиб холодный пот, и я пробормотал:

– Дерек, только не говори мне, что…

– Тебе понравилось! Всем понравилось! Пожалуйста, не привередничай.

– Ты осмелился приготовить нам… человека?

– Мальчонку, – поправил он меня.

– Но Прок…

– О, кончай делать вид, что ты шокирован, Ноам! И вы все тоже! Я мог все оставить себе, тогда бы я не…

На его голову обрушилось бревно. Дерек упал.

С бревном в руке Барак указал на распростертого на полу Дерека:

– Смерть!

Наши товарищи плевали в сторону Дерека и скандировали:

– Смерть!

* * *

Ночь – царство звуков. Корабль трещал, волна плескалась, ветерок насвистывал, мы блевали.

Ни один организм не принимал то, что навязал нам Дерек. Он нас замарал. Мы срыгивали поглощенную еду как от глубокого отвращения, так и по убеждению. Человек не ест человека. Да, конечно, мы слышали о воинах, которые пожирали мозг своих врагов, чтобы унизить их; кроме того, нам рассказывали историю сына, который проглотил сердце своего отца, чтобы впитать его отвагу, однако мы запрещали подобные действия: человек определяется прежде всего по почтительному отвращению к себе подобным. Иначе в каком мире жили бы мы? Лучше голод, чем людоедство! Каждый из нас готов был умереть от голода, но остаться человеком[38].

Мама и Барак казались наиболее уязвленными – наверняка потому, что были самыми пожилыми. Если бы они не уважали моей обязанности – вершить правосудие, – то своими руками вышвырнули бы Дерека за борт. Этот порочный человек не просто перешел священные границы: влияние, которое он оказывал на умы своими дивными речами и чарующим голосом, лишь усугубляло его вину. Только он мог убедить кого угодно взяться за невообразимое – однажды он уже доказал это, – что превращало его во вредного сокрушителя запретов. К внешним опасностям – шквалистому ветру, болтанке и нестерпимому зною – прибавлялась внутренняя угроза.

– Смерть! – прокричал Барак.

– Смерть! – поддержала его община.

Я зашел в каморку, где Дерек со связанными руками и ногами ждал своей казни. Хама я поручил Бараку – единственному, кто согласился принять ребенка, потому что уцелевшие с враждебностью отталкивали «сына Дерека». Едва завидев меня, тот ухмыльнулся:

– Что, пришел убить своего брата?

– Ты не оставил мне выбора.

Путаясь в своих длинных тонких ногах и нескончаемых руках, Дерек упрямо старался устроиться поудобнее. Раздраженный качкой, он, не поворачиваясь ко мне, заявил:

– Выбор всегда есть.

– Если я тебя не устраню, я им больше не вождь.

– Мой бедный Ноам, ты никогда не был их вождем: ты подчиняешься им.

Я с трудом терпел его высокомерие. Что он о себе думает? Воображает себя большой шишкой, раз иронизирует и жалеет меня? Я ответил ему в тон:

– Мой бедный Дерек, ты так и не понял, кто такой вождь.

Он задрожал, покачал головой и уставился в стену:

– Ненавижу вождей.

– А зря.

– Ты похож на своего отца! На нашего отца…

– Чем же?

– Вождь. Вождь, и больше ничего. Панноам вел себя прежде всего как вождь, а уж потом – как отец. Ты тоже! Ты ставишь вождя выше брата.

Даже если он был прав – а возможно, именно поэтому, – я запальчиво возразил:

– Брат?! Кто будет терпеть такого брата? Ты не брат, ты позор.

Он вскинул голову и ехидно спросил:

– И как же ты убьешь меня?

– Быстро.

– Каким способом?

В кармане у меня был припасен кожаный шнур, которым я намеревался придушить его. Я избрал этот способ, потому что не хотел видеть, как течет кровь Дерека, а уж тем более – отмывать ее. Удушение – быстрая и чистая казнь.

Поскольку я молчал, он перестал храбриться и с внезапным волнением пробормотал:

– Поторопись…

Слезы текли по его бледным, безволосым, как у ребенка, щекам. Губы дрожали от ужаса. Скорбь делала его моложе, смягчала его холодность, его необычность. Это мне не понравилось.

– Дерек, будь добр!

– Что?

– Умри как мужчина!

– Не хватало еще, чтобы я тебе помогал…

Я проявлял жестокость, заставляя его стать тверже, но мне было трудно убить его. Он без злобы взглянул на меня и шмыгнул носом:

– Тот, другой, тоже требовал, чтобы я ему помог… «Веди себя как мужчина», – говорил он… И я старался, чтобы он был доволен…

На сей раз я почувствовал, что он не врет, что он больше себя не контролирует; перепуганный и искренний, он перестал играть роль.

Я осторожно спросил:

– Другой… Кто этот другой?.. О ком ты говоришь?

– Панноам.

– Панноам хотел убить тебя?

Дерек оперся спиной о дощатую переборку, закрыл глаза, сделал глубокий вдох.

– Мне было девять лет. Мать думала только о себе, о своей исключительной красоте. Она страстно любила себя. И никогда не заботилась о своих детях. Ей было достаточно произвести их на свет, она отдавала свою дань самки родами и с упреком демонстрировала нам крошечные растяжки, оставленные беременностями на ее безупречном животе. Нас, Влаама, моих сестер и меня, воспитали тетки. Мой названый отец Азриэль уделял мне больше внимания. Милый рогоносец! Жена вертела им как хотела, а он был ко мне добр. Нас почтил своим визитом Панноам, этот прославленный вождь, тот, о ком так много говорили в окрестностях Озера, расхваливали его разраставшуюся деревню, его ремесленников, которые множились, его ярмарки, которые привлекали толпы народу. Он приобрел положение самого высокочтимого человека того времени. Моя мать этим хвасталась, я знал, что он мой отец. Такое родство наполняло меня самодовольством. Мой названый отец затеял пиры, чтобы явить особую любезность моему настоящему отцу. Я, изнемогая от гордости, старался как можно чаще попадаться на глаза именитому гостю. Я следил за ним: он был хорош собой, и я размышлял, стану ли таким же прекрасным, как он; он выставлял напоказ длинные волосы, великолепную бороду и обильную растительность на торсе; и я надеялся, что все это унаследую. Его голос гулко отдавался в барабане его груди, и я трепетал при мысли, что у меня будет такой же. Я ни на шаг не отходил от него. Кроме того что это был мой отец, он воплощал собой мой идеал, моего Бога, моего кумира. Панноам спокойно мирился с тем, что я так липну к нему. Он жил в отдельном доме, который Азриэль отводил особо важным гостям. Как-то вечером Панноам предложил нечто такое, что я аж затрясся от удовольствия. «Дерек может спать со мной?» Азриэль согласился – он бы собственную супругу ему отдал. Когда я к нему пришел, Панноам предложил мне искупаться вместе с ним. Служанка принесла кувшины с кипящей водой и вылила ее в дубовую бочку. А он добавил туда молоко ослицы: «Это делает кожу нежнее». А я, дурачина, с восхищением впивал его слова, точно нектар. Как только температура стала приятной, он разделся. Я еще прежде видел десятки людей без одежды, но зрелище моего обнаженного отца потрясло меня. Стать таким! Сильным, крепким, мужественным. Я был точно пьяный. Заметил ли он это? Но он и впрямь напоил меня. Панноам прихватил бурдюк, и мы вошли в парильню. От первого глотка вина я закашлялся и сплюнул. Он поморщился. «Веди себя как мужчина». Тогда я выпил. Я пил без удержу. Я доказывал ему свою силу. А пил ли Панноам? Мне показалось, да. Когда я начал путать слова, впадать в блаженное состояние, засыпать, он открыл второй бурдюк и заставил меня продолжать. «Веди себя как мужчина». Вскоре я потерял сознание. И тогда он наконец сделал то, для чего пришел.

– Что?

– В середине следующего дня я проснулся в постели. Меня разбудила острая боль. Я посмотрел на низ живота. Там были пропитанные кровью тряпки. Раздираемый болью, я завопил. Прибежал Азриэль. Увидев, в каком я состоянии, он стал звать Панноама. Служанка сообщила моему отцу, что на заре Панноам забрал свои вещи и без лишних слов покинул жилище. Азриэль склонился ко мне, поднял простыню и увидел, что произошло.

– А что произошло?

– Панноам оскопил меня.

– Что?

– В бане, воспользовавшись моим пьяным забытьем и жарой, которая размягчила мою плоть, он надрезал мне мошонку и вынул оттуда яички.

Я в ужасе отпрянул.

– Но… но зачем?

Дерек приоткрыл глаза и выдержал паузу.

– Чтобы уничтожить меня. Чтобы я был осмеян, поруган, опозорен и проклят на всю жизнь. Чтобы быть уверенным, что я буду его ненавидеть, что я вырву его из своей памяти. Кто хочет быть сыном отца, который совершил такое?

Его взгляд уперся в меня. Я опустил глаза.

Он продолжал:

– И сделал он это со мной прежде всего ради тебя.

– Что?

– Чтобы уладить проблему наследования. Чтобы ты остался его единственным сыном. Чтобы передать тебе власть. Ради тебя, Ноам, ради тебя.

* * *

Посреди ночи раздался всплеск завернутого в саван и брошенного за борт трупа Дерека.

Хотя никто как будто не испытывал желания присутствовать, этого события ждали. Едва судно избавилось от нечестивца, все уснули.

Когда я вернулся, Нура запретила мне лечь рядом с ней.

– Иди в комнату Дерека.

Не склонный затевать ссору, я повиновался.

Не знаю, задремал ли я или же пребывал в постоянном оцепенении. Под моими закрытыми веками проходили картины, которые Дерек навсегда запечатлел в моем сознании. Невинный мальчик. Безжалостный и холодный Панноам. Оскопление в бане. Окрашивающееся красным опаловое молоко ослицы. Невыносимая боль при пробуждении. Осуждение на жизнь вне жизни. Это разоблачало новую личину моего родителя: следствием его каприза стало зачатие ребенка, отцовская воля породила монстра. И снова я попытался набросать последовательный, продуманный портрет Панноама. Мне это не удалось. Я видел в нем только преступника. От которого я произошел. «Кто хочет быть сыном отца, который совершил такое?» И ему я был обязан своей властью. «Ради тебя, Ноам, ради тебя».

На рассвете я вышел на палубу.

Меня мучила жажда. Я был голоден. Я утолял жажду и голод только воздухом.

Равнодушное солнце медленно всплывало из водных глубин и постепенно начинало распространять свой свет, обещая жару.

Вокруг меня не осталось ничего, что не было бы сломано, оторвано, смещено, расшатано, разъедено коррозией, покрыто трещинами, разгромлено, уничтожено. Мы испытывали полнейшую беспомощность. Выхода не было. Не было земли, чтобы пристать к ней. Только болтающаяся на волнах скорлупка. Конечно, у меня под ногами был твердый материал, но столь ненадежный, случись волна помощней или лопни канат. Сколько дней нам оставалось до кораблекрушения? Или голодной смерти?

От моих размышлений меня отвлек какой-то неясный звук. Я обернулся.

Я не сразу заметил ее. А может, мне понадобилось время, чтобы понять, что означает ее появление.

На меня смотрела синица с веточкой в клюве.

Синица?

Синица! По тому, как она разглядывала меня, как явно ее забавляло мое замешательство, какой она была крошечной и незаметной, я узнал синицу Мину. Это была она! Это могла быть только она!

Я разглядел, что она держала – дубовую веточку, очень легкую, очень зеленую, очень нежную, только что оторванную от молодого дерева.

Послание мгновенно оформилось в моем сознании: берег где-то недалеко. Синица принесла мне доказательство.

Я радостно завопил.

Испуганная синица выронила веточку, взлетела и уселась на высокую балку.

– Спасибо, Мина, – прошептал я, бережно пряча драгоценное растение в ладони.

Ответом мне был шелест крыльев. Словно заторопившись, синица взлетела и покинула корабль.

Я проследил за ней взглядом, чтобы понять, куда она направляется. Там, где она исчезла, не появилось никакой прибрежной полосы. И все же я знал, что это произойдет.

Когда мои товарищи по несчастью проснулись и выбрались на палубу, я не стал рассказывать им о чудесной птице. Тогда пришлось бы поведать им о Мине, о ее смерти, о ее возрождении в виде птахи – а эти странные подробности, над которыми другие, возможно, стали бы насмехаться, делали меня уязвимым. Вдобавок, измученный усталостью, я постепенно пришел к выводу, что моя история глупа, а сам я, не иначе, спятил. Уж не брежу ли я от жажды, голода или солнечного удара?

Поверхность воды изобиловала ветками, листьями, стволами деревьев, и в надежде на то, что мы обнаружим там какие-нибудь желуди или орехи, Влаам предложил выловить этот хлам. Барак нырнул и принес нам ветки. Ценой множества заплывов нам удалось собрать скудный урожай.

Мы слегка подкрепились. Появилась Нура, схватила три желудя и, не удостоив меня даже взглядом, закрылась в нашей каморке. Ее поведение больше раздражало меня, чем интересовало. Мне было чем заняться, вместо того чтобы распутывать клубок ее настроений.

Влаам предложил своим сыновьям найти цельный толстый ствол и ради развлечения выдолбить в нем пирогу. Они горячо откликнулись на эту идею. Никогда не приходилось мне видеть, чтобы бригада столяров с таким удовольствием рубила, зачищала, вытачивала, обжигала и шлифовала.

Когда солнце прочно обосновалось в зените, я в очередной раз принялся изучать направление, указанное синицей.

Там всплывал берег!

Я завопил. Сбежались мои спутники. Они пристально вглядывались в горизонт: несомненно, там вырисовывались какие-то формы. Мы были почти у цели.

Реальность омрачила наш восторг. Нас несло скорей не к берегу, а к нагромождению скал и островков. Мы не могли бы пристать даже к тем, что превышали размеры нашего судна. Они представляли собой всего лишь земляные холмики и никак не могли именоваться сушей.

– Во всяком случае, – отметил Тибор, – меня радует, что воды Озера спадают.

Эта перспектива подстегнула столяров, и те, воодушевленные планом достигнуть земли, завершили изготовление пироги.

– Благодаря ей, – объявил Влаам, – а потом и с помощью тех, что мы еще построим, мы причалим к островкам. И непременно обнаружим там что-нибудь съедобное…

Я с ним согласился.

Первое путешествие, которое я вместе с ним днем совершил в челноке, позволило нам собрать съедобные растения и кору, чтобы погрызть. Впервые за долгое время мы полакомились пресной пищей.

Всех охватило радостное настроение. Признаюсь, я не разделял этого ликования. Сколько еще времени продержится наша посудина? Не разобьется ли она о рифы?

Несмотря на неопределенность, обстановка разряжалась.

Наступил вечер. Нура по-прежнему смотрела на меня букой. Я считал ее поведение капризом и избегал ее, не желая выяснять с ней отношения. Она заметила это и еще больше замкнулась.

Когда все отправились спать, я остался на палубе.

Вода и небо поменялись местами. В течение дня свет исходил от волны; ночью он стекал с небес. Действительно, в темное время суток только волны пребывали в полной темноте. Звезды над моей головой рассказывали мне историю, смысл которой ускользал от меня. Что они такое? Прорехи в черной вуали? А за ними находится какой-то более чистый, более яркий мир? На каком расстоянии от нас? А луна, выпуклости и впадины которой я видел в подробностях, вот эта конкретная луна – нельзя ли как-нибудь на нее забраться? Стоило ли мне всерьез относиться к этой идее?

Яркая падающая звезда пересекла небесный свод и осветила его.

В этом я увидел знак.

Уверенный, что мои попутчики спят, я проник в каморку, поднял в середине хлева две засыпанные соломой доски и с осторожностью, потому что сильно качало, спустился в трюм. Лишенный света закуток вонял солью, влажным брусом, разложением. Я ощупью двинулся вдоль переборки. И натолкнулся на что-то живое, теплое. Склонившись к лицу с заткнутым кляпом ртом, я прошептал:

– Вставай, Дерек, иди за мной.

* * *

Пирога скользила по черной воде.

Бегущие быстрее нас облака – стремительные разносчики тьмы – закрывали луну, поглощали звезды. Опасаясь, что это затемнение скроет мою цель, скалистый островок, я принялся чаще орудовать веслом.

Дерек не шевелился. Чтобы он мог сойти с корабля и погрузиться в пирогу, я освободил его запястья и щиколотки; а затем снова связал: он не сопротивлялся, понимая, что его возмущение перебудило бы пассажиров и привело к его концу.

Я не решился уничтожить его. Дерек оказался жертвой Панноама, и это удержало меня. Моим братом его делала вовсе не общность крови, но общность несчастья. То, что он испытал на себе отцовскую жестокость, внезапно сблизило меня с ним и не позволило убить. Я попросил его довериться мне, после чего, с кляпом во рту, связанного по рукам и ногам, спрятал в трюме. В тот момент мне просто важно было выиграть время; я еще не представлял, к чему приведет меня это сокрытие. Внезапное появление островков подсказало мне выход.

Позади меня на дне пироги валялась груда шкур и одеял, по-видимому принадлежавших Влааму. Почему бы не оставить их Дереку, когда он окажется на твердой почве?

Дерек по-прежнему хранил молчание. Его орлиный профиль вырисовывался на фоне темнеющего горизонта. Дерек полностью отдался на волю неотвратимого – или мою – и не применял свой пугающий дар убеждения.

Я греб и размышлял о его внешности. Женские волосы и кожа, чистый голос, чрезмерно длинные конечности – все это наверняка объяснялось его кастрацией. Одиночество, замкнутость, отчужденность по отношению к другим людям, сдержанность с женщинами, его «Лучше бы нет…» – все это в равной степени определялось его увечьем. Я чувствовал, как во мне растет сострадание к нему. Да, теперь, когда я знал, что он претерпел, я уже был готов проникнуться к нему симпатией.

Однако собирался бросить его на пустынном островке.

Слишком поздно… Слишком поздно, чтобы любить его. Слишком поздно, чтобы исправлять его, указывать ему прямой путь, умерять его цинизм, его жажду мести, его страсть к манипуляциям и его пороки, порожденные перенесенным им надругательством.

Мы приближались к берегу.

– Помоги мне, Дерек.

Он молча помог мне причалить. Мы вытянули пирогу на галечную кромку. Тьма сгущалась. Мы едва различали друг друга.

Запыхавшийся Дерек отважился сделать несколько шагов. Я тоже. Мы настолько утратили привычку к твердой почве, что шли враскачку, двигаясь по земле менее уверенно, чем по палубе.

– Ты оставишь меня здесь?

Он заговорил впервые после своих откровений.

– Место опасное, – добавил он.

– В твоей ситуации на корабле опаснее.

Он надолго умолк, соглашаясь со мной. Я попытался оправдаться:

– Я делаю, что могу, Дерек, а не то, что хочу.

Он прочистил горло. Я продолжал:

– Ты мой брат. Какое бы преступление ты ни совершил, я не убью брата.

– Тем не менее на этом острове я умру. От чего? Выбор достаточно широк: от голода… от жажды… от тоски… от нового потопа…

– Как все мы, Дерек! Ничто не гарантирует нам безопасности.

– Вы сохраняете надежду двигаться вперед.

– Завтра ты исследуешь свои владения. Здесь есть деревья, звери, источник. Высадив здесь, я тебя не убиваю.

– Да. Ты обрекаешь меня на смерть.

Я собирался уходить. Только не спорить с ним: этот изворотливый ум всегда найдет средство повернуть ситуацию в свою пользу, заставить меня испытывать угрызения совести, убедить меня сделать противоположное тому, что я предполагал!

– Прощай! – бросил я, удаляясь.

Он не окликнул меня, не попытался удержать. Может, осознал наконец, что он пленник не более, чем я?

Я вернулся на берег, где мы причалили пирогу. Сталкивая ее в воду, я вспомнил о шкурах и одеялах, которые хотел оставить Дереку. Пошарив на дне, я удивился. Ничего? Или ночная тьма играет со мной шутки? Я ощупал всю лодку.

Ничего.

Может, мы потеряли груз, когда высаживались?

В задумчивости я принялся озираться вокруг, но темнота мешала мне разглядеть хоть что-нибудь.

– Ты не меня ищешь, Ноам?

Услышав ее голос, я подумал, что схожу с ума.

– Ах, так тебя это поражает… – издевательски заметила она.

Благодаря тому, что облако на мгновение освободило луну, я увидел Нуру, ее недовольное, дрожащее лицо с горящими гневом глазами.

– Ты избегал меня, я выследила тебя.

– Нура, нам надо поговорить.

– Я на это рассчитываю, для того и пришла. Тут нас хотя бы не услышат.

От негодования у нее изменился голос.

– Я тебя слушаю, – угрожающим тоном бросила она.

– Дерек – мой брат. Мой сводный брат. Я его не убил.

– Плевать мне на Дерека, он меня не интересует. Ты мне другое расскажи.

– Но… но…

– Откуда у тебя сын?

Такого выпада я не ожидал. Она бросилась на меня и зарычала:

– Вчера я узнала то, о чем папа давно уже догадался. Когда я вошла в комнату Дерека, я увидела…

– Что ты увидела?

– Что он скопец! Из-за жары он спал обнаженным. Кастрированный самец, будь то человек или животное, насколько мне известно, не производит потомства! Потом я внимательно рассмотрела Хама и обнаружила, что рукавицы скрывают его сросшиеся пальцы. Тут-то я и поняла.

– Нура, я тебе сейчас все объясню…

– Разумеется, только вот твои объяснения ничего не изменят. Я страдаю. Ты предал меня. Живя с Панноамом, я сберегла себя для тебя, я не спала с ним. Ты это прекрасно знаешь, потому что взял меня девственницей.

Я возмутился:

– Ты с ним не спала, потому что он не мог!

– Потому что я не хотела!

– Это ты так говоришь.

– Он бы тебе тоже сказал, если бы был жив.

– Легко призывать в свидетели мертвецов!

Ее голос зазвенел и едва не сорвался, но прозвучал угрожающе:

– Ты еще об этом пожалеешь, Ноам…

Нас прервал раскат грома. Тьму вспорола молния. Полил дождь. Сильный.

В других обстоятельствах я бы обрадовался тому, что гроза наделяет нас этой столь желанной пресной водой; однако в тот вечер, на незнакомом островке, лицом к лицу с Нурой, напряженной, как натянутый лук, я вскипел:

– А, вот уж нет!

Едва я успел произнести эти слова, как в дуб позади Нуры ударила молния. Раздался страшный треск, затем ствол разошелся, расколотый надвое небесным топором. Его части накренились.

– Скорей! – крикнул я, схватив Нуру за руку.

Я как раз успел притянуть ее к себе, прежде чем туда, где она только что стояла, рухнула отколовшаяся половина дерева.

Я тащил Нуру за руку и мчался туда, где расстался с Дереком. Там, за скальными выступами, мы могли бы укрыться.

Вспышки зарниц то и дело рассекали тьму, и нам удалось не заблудиться; когда мы вынырнули из мрака, Дерек окликнул нас:

– Сюда!

Втиснувшись между скалами, он махал нам рукой. Мы не задумываясь бросились к нему.

Поднялся Ветер. В страшном неистовстве он добавил свое бешенство к струям дождя, к сверканию молний и раскатам грома, закручиваясь сумасшедшими беспорядочными спиралями вокруг островка.

Чтобы найти укрытие от разбушевавшейся стихии, мы блуждали среди каменных стен, пока не попали в круглую пещеру. Она давала укрытие от непогоды. Сверху, далеко от нас, сквозь узкую щель проникал ливень. Мы находились в помещении, напоминавшем огромный очаг. Несмотря на струящуюся в центре воду, мы могли оставаться сухими и дожидаться затишья.

Гроза усиливалась.

– Спасибо, Дерек, – сказал я.

Нура шепнула мне на ухо:

– Не доверяй ему. Ты спас ему жизнь, этого он тебе никогда не простит.

Она вырвала свою руку из моей, давая понять, что наши разногласия не разрешились и противостояние продолжится.

Дерек бросился под струю воды в середине убежища.

– Наконец-то можно попить! – воскликнул он.

И встал прямо под ней, откинул голову и широко раскрыл рот, чтобы принять влагу.

– Отличная идея!

Нура присоединилась к нему под благодатным потоком.

И тут произошло нечто непостижимое…

В отверстие внезапно влетел огненный шар, попал прямо в Дерека, и тот рухнул; затем шар перескочил на Нуру, и та, вскрикнув, была повержена молнией.

Я бросился вперед.

Слишком поздно.

Нура уже окоченела и больше не дышала. Рядом лежал Дерек, тоже мертвый.

Когда я поднял голову, чтобы заорать и исторгнуть свое горе, в пещеру ворвался второй огненный шар и уничтожил меня.

3

Надо мной склонилось чье-то лицо.

Мои веки, отяжелевшие, пересохшие и затвердевшие, с трудом приподнялись. Я едва что-то видел. Когда мне удалось различить свет, все заволокла дымка.

– Ноам…

В сдавленном голосе у меня над головой я услышал скорее тревогу, нежели свое имя. Говорившего сотрясало смертельное беспокойство. Я же ощутил обратное: жизнь возвращалась в мою плоть, кровь снова циркулировала, сердце билось со спокойной неторопливостью, грудь трепетала в такт дыханию. Одно за другим выходили из оцепенения мои чувства: я стал ощущать холодное, тепловатое, светлое, влажное, твердое, мягкое, горькое, соленое и сладкое. Этот бурный поток опьянял меня…

– Ноам?

Я улыбнулся. Не знал кому, но улыбнулся. Мне хотелось выразить свою признательность незнакомцу, я желал его успокоить.

– Ох, племянничек, ну и напугал же ты меня!

Крупная косматая голова Барака обрела четкость. Дядюшка надо мной был похож на солнце: его лицо было центром, а грива – лучами. Он робко погладил меня по щеке:

– У тебя ничего не болит?

В этот момент я понял, что́ так будоражило мою мать. Нежность состоящего из сплошных мускулов, мощного и пылкого колосса обладала особой прелестью. То, что рука, созданная для битв, дарит ласку, делало прикосновение драгоценнее. Что темперамент, созданный для боя, выражает любовь, усиливало нежность. Что энергия, созданная для физического расходования, сосредоточивается и одухотворяется в заботливом взгляде, делало это внимание по-особому волнующим. Барак показался мне воплощением любви, ибо его грубый облик о любви не говорил.

– Все в порядке, – произнес я одними губами.

Всем телом ощущая счастье жизни и полной грудью вдыхая воздух, я сосредоточился на своих обнаженных руках и ногах, которые постепенно оживали от благотворного тепла; меня приятно забавляли мурашки, бегущие по коже от прикосновений пальцев Барака.

Неожиданно нарушив блаженство, вернулась память.

– Нура!

Видение мертвой Нуры окончательно пробудило меня, и я увидел, где нахожусь: я лежал не в той роковой пещере, а на гальке возле какой-то воды.

– Где я?

Барак пробурчал:

– У этого места нет имени, племянничек. Ты прибежал сюда три дня назад.

– Что?

Мои последние воспоминания касались нескольких мгновений, а не трех дней! Буквально только что Нура и Дерек были убиты молнией. И я тоже.

Я поднялся, убедился, что могу держаться на ногах, и долго чесал в затылке. Почему я не в пещере? Где Нура и Дерек?

Дядюшка уговорил меня сесть.

– Посреди ночи я услыхал странный звук. Оказавшись на палубе, я заметил удаляющуюся пирогу с каким-то человеком на борту. Темнота не позволила мне сразу узнать Нуру – я предположил, что это она, только убедившись, что ее нет в вашей комнате. Меня это не встревожило. Вы, абсолютно спокойные, плыли к островку, чтобы заняться… короче, ты сам знаешь чем… без необходимости сдерживаться. Должен тебе признаться, мы с твоей матерью страшно устали заниматься любовью молча, точно рыбы.

Я не стал исправлять его версию. Пусть лучше считает, что я вез Нуру, раз он верит, что я казнил Дерека.

– Разразилась гроза, – продолжал Барак, – чудовищные порывы ветра и молнии, целые сутки бушевали волны! Наше судно едва не развалилось. Ветер, проливной дождь, качка – просто беда! На наше счастье Влаам со своими сыновьями вовремя устраняли поломки. Когда буря унялась, оказалось, что мы, к счастью, отклонились ненамного. Мне по-прежнему был виден ваш островок. Я объяснил всем ваш побег, и мы стали ждать. Только вот на следующий день я взял у Влаама пирогу. И обнаружил тебя здесь.

– Здесь?

– Ну да, здесь.

– Не в пещере?

– В какой пещере?

Безумная надежда вновь заставила меня вскочить на ноги. Может, Нура все еще там? Может, как раз сейчас она очнулась?

– Пошли.

Я протиснулся между скалами и повторил свой путь, Барак шел следом за мной. Мы добрались до просторного каменного очага. Тревога сковала мои члены; наверняка я обнаружу только испепеленные трупы.

В укрытии было пусто. Никаких следов Нуры или Дерека.

– Но…

– Что, племянничек?

– Мы были здесь. Как я отсюда вышел?

Барак указал мне отмеченную грязевой лавой каменистую горловину в стенке почти на уровне пола.

– Тебя вынес наружу поток грязи… Там я и подобрал тебя.

В нескольких шагах оттуда я опознал место, где ко мне вернулось сознание.

С предосторожностями, опасаясь худшего, я присел на корточки, чтобы проверить, не застряло ли тело Нуры в расселине скалы.

Ничто не загораживало проход до самого каменистого карниза.

На мое плечо опустилась ладонь Барака.

– Боюсь, что ее унес поток, мой мальчик.

Он был прав. Вероятно, Нура, миниатюрная, легонькая, как кусочек коры, выскользнула наружу и упала в волны, а не на узкий берег.

Только к вечеру Бараку удалось вернуть меня на корабль. Неспособный поверить в исчезновение Нуры, я искал ее повсюду: среди скал, между деревьями, под кустарниками.

Где бы я ни искал ее, я надеялся, что она неожиданно появится. Нура – умерла? Нура – исчезла? Я не мог с этим смириться. Мой дядя не только терпеливо сносил мое возбуждение – он помогал мне. Не надеясь обнаружить Нуру, он преданно сопровождал меня столько раз, сколько потребовало мое неприятие действительности.

В сумерках, когда холод стал пробирать до костей, еще не охватив все вокруг, я согласился сесть в его пирогу – мою унес ураган.

Едва мы успели сделать три взмаха веслом, я остановил Барака:

– Глянем еще разок!

– Глянуть еще разок на те места, которые мы прочесали вдоль и поперек и проверили десять раз?

– Откуда нам знать…

– Нет, мой мальчик, мы знаем! – с сочувствием прошептал он. – Оставайся на этом островке хоть тысячу лет, обследуй его со всех сторон – Нуры здесь больше нет.

Я опустил голову, чтобы скрыть от него свои слезы.

Отсутствие Нуры омрачало все. В тот вечер я не задумывался над тем, каким чудом мне удалось пережить удар молнии, как долго я пролежал в забытьи, как не сдох от жажды или от голода. Эти вопросы я задам себе много позже…

* * *

В последующие дни на корабле царила странная атмосфера. С одной стороны, опять забрезжила надежда: мы запаслись дождевой водой и разжились на островках кое-какой пищей, а вдали мы замечали все больше и больше птиц, вестников близкой земли. С другой же стороны, нас сломило исчезновение Нуры.

Несмотря на хрупкое сложение, она оказалась сильной женщиной, которая в самые жуткие моменты проявляла решимость, вдохновляла скитальцев своей отвагой и поддерживала их. Когда нас одолевал страх, у нее для каждого находились улыбка, слово, пища, помощь и утешение. Она ни на шаг не отступила от роли, которую сама выбрала для себя, – вести нашу общину к победе. Смерть резко прервала этот полет, встав у нее на пути как опровержение ее оптимизма. Если та, что никогда не усомнилась в счастливом исходе, лишена его, тогда зачем? Стоит ли упорствовать в своих надеждах? Проявляя твердость, мы не станем сильнее… Мужество не отвадит смерть. Выжившие попутчики разделяли мое смятение; они вместе со мной вспоминали поступки Нуры, ее участливость, красоту, идущий от нее свет. Не знаю, утоляло ли это мою печаль или делало ее еще острее; тоска удручала меня.

Ну а Тибор, как и я, отрицал реальность. Для него Нура по-прежнему была жива и здорова; ее пощадили детские болезни, она одолела взрослые недуги, не была погребена под грязевой лавой вместе со своей родной деревней, с высоко поднятой головой вышла из неудачного брака, победила гнев Озера и Ветра, устояла в борьбе с жаждой и голодом. Нура была воплощением успеха. Нура не могла умереть. Тем более раньше его. Отняв дом, жену и сыновей, судьба лишила этого угрюмого, неуступчивого и рассудительного человека последнего, что оставалось у него живого, близкого и осязаемого, – дочери.

Мама и Барак самыми разными способами старались развеселить меня, возродить во мне желание двигаться вперед. Если Барак восхищался Нурой, то Мама, несмотря на ревность, относилась к ней почтительно; она благоразумно не вменяла Нуре в вину мерзости Панноама, а позже хорошо приняла ее в роли снохи, считая, что та прекрасно выполняет свои обязанности. Мама и Барак искренне разделяли мое горе, понимая, что испытали то же самое, если если бы умер один из них.

Влаам тоже подбадривал меня. Он не только не оспаривал мою власть, но, напротив, советовал мне укрепить ее.

– Я отношусь к тебе как к нашему вождю, Ноам. Даже овдовев, ты остаешься вождем.

– Не испытываю ни малейшего желания, Влаам! Я заставлял себя руководить, чтобы Нура мною восхищалась. Теперь же…

– Ей бы не понравилось, что ты отрекаешься. Она любила тебя, Ноам, но любила тебя вождем.

Как же он был прав! Нура дорожила властью. Обольщение шло именно через нее, любовь зависела от другого регистра – ее чувства развились потом.

Ради верности своей любимой я заставил себя руководить своими выжившими соплеменниками, поддерживать сплоченность нашей группы, требовать безупречного, постоянного, безраздельного терпения.

В то утро опять сияло солнце. Маслянистая, однообразно гладкая поверхность поднималась и опускалась, словно дышала, а легкий, почти как вздох, ветерок подталкивал нас к горизонту, где порхали птицы.

Ко мне подошел Тибор – угрюмый, насупленный, с потухшим взглядом. От его невозмутимости не осталось и следа, он явно был сильно смущен. Тибор облокотился о заграждение палубы:

– Я дурак, Ноам. С тех пор как ты вернулся, я отрицаю смерть Нуры. Мой разум не принимает этого.

– Твой разум тебя щадит…

– Что?

– Мешая тебе принять, он мешает тебе страдать.

Череда шелковистых волн толкала наше судно вперед. Мы двигались, не прилагая усилий. Тибор глухо возразил:

– Мои сны подсказывают мне, что она жива.

– Она живет другой жизнью, – сказал я, следя взглядом за стаей птиц.

Тибор потер виски, через его лоб пролегла тревожная морщина.

– Я приношу несчастье, Ноам. Я не могу защитить свои близких, они все трагически умирают. Завалы, удушье, удар молнии…

– Ты не приносишь смерть, Тибор, напротив, ты исцеляешь. Сколько мужчин, женщин и детей ты спас с помощью своего дара?

Он некоторое время обдумывал мои слова, а потом добавил:

– Я не только потерял дочь, я утратил веру в свое чутье. Однако мое чутье подсказывает мне, что она не умерла.

У меня было такое же чувство. Вместо того чтобы признаться ему в этом, я не отказался от своей роли мудрого утешителя:

– Тибор, выслушай мою просьбу…

– Какую?

– Позволь мне на оставшиеся нам годы стать твоим сыном и твоим учеником.

Тибор развернулся ко мне. Впервые за многие дни его напряженные черты оживило волнение. Зрачки расширились. Уголки губ едва заметно приподнялись.

С неловкой торжественностью он возложил свою шершавую ладонь мне на плечо:

– Окажи мне честь стать моим сыном, Ноам. Я научу тебя всему, что знаю.

Какая-то магнетическая сила передалась от него ко мне, а от меня к нему – сила, которая объединила, преобразила нас, эта сила обладала напряжением, плотностью и интенсивностью яви.

И в этот самый момент Барак воскликнул:

– Земля! Земля!

Вдали зеленел берег: широкий, высокий, надежный и зовущий. Пассажиры корабля закричали от радости: мы были спасены.

* * *

Усталость бывает наградой, а бывает препятствием. Пока мы отстраивали деревню, усталость приходилось сортировать.

С одной стороны, день был заполнен энтузиазмом, намеченные задачи поглощали все наши силы, и в сумерках мы, ошалевшие, измотанные и удовлетворенные, заваливались спать. С другой – просыпаясь в холодный рассветный час, мы думали не о сделанной работе, а лишь об оставшейся. И тогда накатывало изнеможение. Эта усталость появлялась не вечером; она настигала сознание, а не тело; это было не утомление, а скорей изнурение.

Блаженное утомление… Гнетущее изнурение…

Строить жилища, распределять их, распахивать землю, межевать участки, сажать, ткать, плести, точить, скрести, обтесывать, рубить, прошивать…

Начинать заново… Мысль об этом удручает. Когда мы беремся за дело, меланхолия тормозит радость: мы больше думаем о том, чего нам не хватает, нежели о том, что создаем. Тогда как, начиная впервые, мы устремляемся вперед.

Я боролся с апатией, отдаваясь своей двойной роли – вождя и отца. Я предал огласке истину, представив всем ребенка, которого зачал с Охотницей после свадьбы Нуры и Панноама. Эта новость никого не шокировала – только Нура сочла ее нестерпимой, – а Мама вместе с Бараком, которому никогда еще не доводилось нянчиться, тотчас взялись помогать мне. Увидев однажды, как они, стоя на четвереньках, играют с ребенком, я подумал, что Хам стал их общим внуком, плодом их любви.

Мы высадились на гостеприимный берег, богатый деревьями, травами, мхами и дичью.

Мои товарищи радовались, что Озеро наконец успокоилось и отступило. Они ежедневно устраивали молебствия, пели ему благодарственные гимны, пускали по волнам жертвоприношения, кое-кто окунал в воду свои амулеты, чтобы снискать его благосклонность. В их фантазиях потоп был приступом ярости. Когда гнев унялся, вода отступила и вновь появилась суша. Продрейфовав больше месяца, своей деревни мы не обнаружили. Что поделаешь? Лучше оставаться здесь, чем искать ее. Да и где? Если Озеро пощадило нас, не стоит отказываться от его милосердия, надо смиренно поселиться там, куда оно нас поместило.

Мы с Тибором не разделяли этого мнения. Озеро не убыло после того, как прибыло, – оно явно увеличилось. Скалы, островки и острова, вдоль которых мы двигались во время нашего плавания, и земля, на которой мы обосновались, не возникли при убывании воды: то были некогда неприступные горы. Как иначе объяснить зелень лесов, богатство растительности и множество зверей? Эти территории не подвергались затоплению.

Мы с Тибором сделали вывод, что Озеро, соленое, расширившее свои границы, отвоевало себе новое пространство. Во время вторжения оно вынесло нас к возвышенности. Наша деревня, поля, леса, источники и пещеры – наши родные края, наше прошлое – все это было навсегда уничтожено, поглощено и отныне недосягаемо. Даже если бы мы могли сориентироваться и предпринять обратное путешествие, нам все равно не удалось бы вернуться на насиженные места. Наш мир был навсегда утрачен.

* * *

– Хам, пожалуйста, вылезай из этой норы.

Хотя ему нравилось охотиться, Хам осматривал землю, ковырялся в пыли, заглядывал под камни. Если мы проходили мимо какой-то дыры, он прыгал в нее, чтобы исследовать ее изнутри. А если оказывались возле пещеры, ничто не могло его остановить: он бросался туда, ощупывал стенки, внимательно осматривал и отколупывал кусочки породы своим кремневым ножиком.

– Смотри, цветные прожилки! – с восхищением восклицал он.

Его горячность умиляла меня. Я связывал эту склонность к камням с Титой, которая жила в Пещере Охотниц и там произвела его на свет. Пусть Хаму это было неведомо, но нечто сокровенное в нем толкало его на поиски материнской среды обитания.

– О, розовые…

В то утро Хам выбрался из норы с оранжево-розоватыми камешками, которые сложил в свою торбу, где уже находились желтые[39]. Вечером он, как обычно, внимательно изучит их и попытается преобразить, действуя ударами или нагреванием. Тибор всячески поддерживал его в этом и твердил: «Хам обладает таким же интересом к камням, как я – к растениям. Духи нашептывают нам множество всего, чего мы не понимаем. Он раскроет важнейшие тайны». Тибор нередко оставлял собственные исследования и вместе с мальчиком разжигал угли, которые изменяли вид и строение каменных осколков.

Я любовался сыном. Ему было десять лет. Он покорял. Как я воображал когда-то, приникнув головой к животу Титы, он унаследовал от матери храбрость, горделивую линию плеч, крепкие и быстрые мышцы и матовую кожу. Всякому отцу присуща такая уверенность: я был убежден – наивно, искренне, – что у меня самый лучший сын, и это мнение разделяли Мама, Барак, Тибор и Влаам. Который, кстати, надеялся, что в один прекрасный день его старшая дочь выйдет за Хама. Следует ли мне уточнить? Понятное дело, после потопа мы по части продолжения рода человеческого очень рассчитывали на четверых наших подростков.

Самой собой, женщину предложили и мне. Даже двух, в детородном возрасте. Не увидев моего энтузиазма, мне посоветовали одну из девочек, не достигших половой зрелости, пообещав, что сохранят ее для меня. Хотя я и не использовал любимое выражение Дерека «Лучше бы нет…», но утвердился на его позиции и отказался. Я ощущал себя неспособным жениться на ком бы то ни было. После Нуры мое сердце закрылось. Разумеется, я по-прежнему любил Маму, Барака и Тибора, моя нежность к Хаму постоянно росла, но то были привязанности, лишенные чувственности и уже данные мне судьбой.

Если плоть у любви есть всегда, то сексуальность присуща ей не всегда. Я любил грузное и нежное тело Мамы и всегда непроизвольно приникал к нему; мне нравилась мощная фигура Барака, его блестящая кожа, округлая крепость его конечностей, исходящий от него запах шкур и камфары; мне нравилось аскетичное лицо Тибора, серый цвет его радужки, орлиный нос, впалые щеки, пепельный ежик. А Хама я боготворил всего целиком, с головы до ног, как образец земной красоты: от чистого лба и стройного стана до проворных ног. Однако наслаждение видеть их, находиться подле, обонять их запах, прикасаться к ним не имело ничего общего с желанием или его удовлетворением. Хотя моя привязанность не оставляла без внимания их тела, она не сливалась с влечением и никоим образом не стремилась к сладострастию.

Жизнь с женщиной требовала возврата половой любви – условие, которое представлялось мне столь же напрасным, сколь и неосуществимым. Нура вознесла меня на такие вершины блаженства, что жалкие крохи наслаждений меня не привлекали.

Сознаться ли? В этом отвращении я возделывал новую форму своей страсти – верность Нуре за пределами смерти. Думая об этом, я всякий раз испытывал опьянение, напоминавшее мне наши исступленные соития. Отказываясь от женщин, я воскрешал Нуру, и это доставляло мне наслаждение… В остальном, будучи нормальным мужчиной, я нашел дерево, похожее на Бук моего отрочества, куда я взбирался, позабыв обо всех, и где снимал напряжение, ублажая себя.

– Папа, там стая!

Бесстрашно вытянув вперед руку, Хам указывал на пришедший в волнение молодой лесок, где прятались какие-то животные.

– Как по-твоему, Хам, волки? Или кабаны?

Он пригляделся внимательнее. Невозможно было различить, кто вызывает такое беспорядочное движение.

– Я схожу туда? – спросил Хам.

– Нет, я сам, – отрезал я, опасаясь, как бы на него не напала самка кабана, защищающая своих поросят.

– Ты никогда не даешь мне пойти первым. Тогда незачем брать меня на охоту! Знаешь, я ведь уже не мальчик!

Я пригляделся: он по-прежнему казался мне ребенком, но его разгневанный взгляд, негодование и его желание схватиться врукопашную были взрослыми. Я смутился и пробормотал:

– Иди!

Он улыбнулся, развернулся и сбежал вниз с холма. Колыхание ветвей прекратилось, когда Хам вошел в лесок и исчез среди листвы. Оттуда раздался его голос:

– Папа!

В его тоне не было испуга, только изумление. Но я тут же бросился к нему. Он указал на опушку:

– Погляди…

На нас смотрели два десятка людей с мешками – мужчины, женщины, дети.

Тибор был прав: Озеро покрыло не всю землю, оно просто расширило свои владения. Край, где мы высадились, приютил всевозможных скитальцев, в том числе людей, – доказательство чему мы только что получили.

Кочевники примкнули к нашей деревне. Их наречие несколько отличалось от нашего, что осложняло переговоры, но в конце концов я понял, что они то и дело переходят с места на место, стоят лагерем несколько месяцев там, несколько месяцев сям, пока не истребят всю дичь и плоды, после чего снова пускаются в путь.

Беседы с ними подтвердили мне, что где-то благоденствуют сообщества людей, не столкнувшихся с нашей катастрофой. Разговоры о нашем потопе они слышали…

– Это ведь было давно, верно? – спросил их вожак.

Прошло десять лет. Нам казалось – недавно, а им – давно. Они заинтересовались – возможно, потому, что их упорядоченная, однообразная жизнь не предполагала столь увлекательных бедствий.

Мои односельчане поведали им о перенесенных нами испытаниях. Кочевники зачарованно внимали.

Тогда я обнаружил один парадокс, с которым буду встречаться на протяжении веков: люди верили в услышанное, не веря в него. И подобная двойственность их нисколько не тревожила. Ко всеобщему удовольствию, граница между вымыслом и реальностью стиралась, они смешивались, и никто не возражал. Как слушатели, так и рассказчики существовали в пространстве, не подлежащем никаким проверкам, где красота, назидание и чувство оказывались предпочтительнее фактов. Правдоподобие торжествовало над реальностью. Даже вероятная невероятность, если она украшала сказку, была лучше, чем истинная истина, которая портила ее.

Так что мои односельчане сообщали, что наше морское странствие продолжалось сорок дней. Откуда они взяли эту цифру? Никто ведь не считал. Число «сорок» заслуживало доверия, тогда как «тридцать» могло показаться ничтожным, а «пятьдесят» – преувеличенным. Так утвердилось произнесенное первым болтуном и неоднократно повторенное число «сорок».

Кроме того, наши люди утверждали, что земля была целиком покрыта водой. Хотя на самом деле это было лишь ощущение, основанное на зрелище кругового горизонта; вдобавок если бы они поразмыслили, то отдали бы себе отчет в том, что достигли территории, которая как раз не была затоплена. Несмотря на это, они описывали всемирный, полный, окончательный потоп, а их слушатели, не задумываясь над тем, почему же сами-то они не утонули десять лет назад, поддакивали, готовые и дальше распространять эту историю.

Ухватившись за объяснения Дерека, наши товарищи толковали причины потопа. Разгневавшись на непочтительных созданий, Озеро вознамерилось уничтожить их. Но чтобы его власть была признана и вызывала трепет, оно нуждалось в свидетелях, а потому пощадило немногих, тщательно отобранных людей – наименее беспутных и безрассудных. Они и стали счастливыми избранниками. Они были призваны воссоздать здоровое и почитающее Природу человечество, а их дети, внуки и все грядущие поколения будут вечно помнить о верховной власти Озера.

Я видел, как рождается миф. Отцом его было чувство, а матерью – преувеличение. Он доказывал, что ничто не бывает случайным и что события противополагаются. Сознание наводит порядок в хаосе, а чувствительность добавляет в него искусство. Разумеется, эту легенду не нарушала никакая противоречивая или излишняя подробность.

Таким образом легенда утверждалась и завоевывала умы, позволяя кому угодно украшать, обогащать и дополнять ее: многочисленные вариации воспринимались как уточнения.

По мере того как люди распространяли рассказ о потопе, моя роль становилась все значительнее. Сейчас я присутствовал при создании легенды, и мне не приписывали ничего сверхъестественного, но я понимал, что после моей смерти ее авторы ни в чем себе не откажут[40].

* * *

– Ты не стареешь, Ноам! – в который раз с восторгом воскликнула Мама.

Я не мог ответить ей таким же комплиментом. Мама медленно и послушно угасала. Не споря с возрастом, она соглашалась грузнеть и горбиться. Она нравилась всем не меньше прежнего, если не больше, потому что лучилась: внутренний свет ее веселой души лился из ее глаз, подчеркивал овал лица, смягчал рисунок ее смеющихся морщин и дивный блеск ее волос. Мама радовалась, видя, как я управляюсь с руководством деревней, как рассуждаю о достижениях ее внука, а главное, как она безоговорочно любима Бараком. Он тоже старел. Его грива засеребрилась, глубокие морщины прорезали кожу, однако в отличие от Мамы он сражался, держался прямо, заставлял себя бегать, старался сохранять быстроту и точность движений. Я замечал натужность в его поведении, но не порицал дядюшку: этому колоссу следовало оставаться колоссом.

Хам стал ростом со взрослого. Он беззаботно расцветал. С тех пор как мы узнали, что мир велик и населен, ему уже не вменялось в обязанности непременно произвести потомство, увеличить численность нашей общины. Он украдкой развлекался с девушками и удовлетворял свою страсть к камням.

После первых опытов он добился невероятных успехов. Теперь ему удавалось выделить из камня жилы меди или золота, а затем преобразовать их. Если в детстве он довольствовался холодной ковкой, придавая рудному камню форму ударами молотка, то теперь он изобрел обработку меди. Мы с удовольствием наблюдали за этим процессом. Возможность перевести камень из твердого состояния в жидкое граничила для нас с чудом. Разумеется, мы подозревали, что плавке способствует жар огня, однако видеть в плавлении обыденное явление отказывались. Так же зачаровывало нас отвердение камня при охлаждении.

– Холод – это один из грозных Духов Природы, – пояснял Тибор. – Взявшись за воду, он делает из нее лед. А когда берется за сжиженный камень, то превращает его в металл. Объявляю его Гением-отвердителем.

– А Жар?

– Жар – это Демон разрушения. Он сжигает, иссушает, обугливает, уничтожает. Кто приблизится к солнцу, умрет. Следует постоянно следить за ним, держать его под наблюдением и не давать ему наносить вред.

Из меди Хам изготавливал наконечники стрел, кольца и браслеты. Сперва он вдобавок формовал орудия труда, даже оружие, но они оказались менее прочными, чем кремневые, костяные или из оленьего рога. Они были мягкими и ломались. Подчиняясь свойствам металлов, как Тибор подчинялся качествам растений, Хам сосредоточился на изготовлении мелких драгоценных предметов.

Как истинный сын своей матери, он по-прежнему сопровождал меня на охоту и особое удовольствие испытывал, когда мог носиться, прыгать, лазать и напрягать свои молодые мускулы. На его лице постоянно играла улыбка, которая исчезала, только когда чужаки принимали нас за братьев.

– Ты не стареешь, Ноам.

В тот вечер Тибор, к которому я заглянул, чтобы разделить с ним ужин, дотошно разглядывал меня.

– Ты тоже, Тибор. Ты точно такой же Тибор, с которым я когда-то познакомился.

– Естественно. Я всегда казался старше своих лет. Признай лучше, что я наконец выгляжу на свой возраст.

Он сказал это искренне и был прав. Я согласился. Нахмурившись, он прикрыл глаза:

– Зато ты не стареешь.

Обычно эта фраза, которую я так часто слышал, звучала как похвала; Тибор же произнес ее так, словно это проблема. Вместо того чтобы сменить тему разговора, я подумал над его замечанием и еще усугубил его:

– Верно, Тибор, я действительно не старею.

Он уловил мое беспокойство. Я доверял ему, а потому решил признаться:

– Есть кое-что еще более странное, Тибор: я восстанавливаюсь.

Он пожал плечами:

– Каждый человек восстанавливается: так хочет Природа. Живое защищает живое. Мы восстанавливаемся после несварения или головной боли, кровотечение прекращается, рана зарубцовывается.

– Помнишь, недавно я поранился? Тетива моего лука лопнула, когда я прицеливался. И стрела прорезала мне кожу.

– Помню, я тебя лечил. Разрез был больше пальца длиной. Паршивая рана. Кстати, как она?

Я снял повязку и вытянул к нему правую руку. Он оттолкнул ее и проворчал:

– Что за шутки! Дай мне другую руку.

– Это та самая, – ответил я.

Заинтригованный, он внимательно изучил мою правую руку, затем левую и опять вернулся к правой. Его пальцы ощупывали мою кожу. В замешательстве он подвел меня к огню, чтобы лучше видеть.

– Я же говорю…

Тибор хранил молчание, будто меня не было рядом с ним; потом в задумчивости достал из мешка галлюциногенные травы и растер их на камне с углублением.

– Тибор, только не при мне!

– Прости! Я машинально… Готовлю их для сегодняшней ночи.

Внезапно он бросил на меня испытующий взгляд:

– Что-то я не понимаю, Ноам. Я уже и прежде лечил тебя. До того ты так не выздоравливал.

– До чего?

– До потопа.

Точно камень опустился на мою грудь. Его замечание убивало меня. Хотя он сформулировал то, что я и сам уже давно ощущал, я возмутился:

– С чего бы потоп изменил меня? Что такое я пережил во время потопа, с чем не столкнулся ни ты, ни остальные? Я вместе с вами страдал от качки, блевал, подыхал с голоду и от жажды, приходил в отчаяние и считал, что настал мой последний час, я…

– Довольно! Что произошло на том острове?

Его проницательность ошеломила меня. Он вспомнил о нескольких днях, который я провел в отрыве от общины. Что я должен был открыть ему? Все или только часть? «Все» – значит и про Дерека? Или только то, что касалось Нуры и меня?

Он недовольно скривился:

– Ты задумался, Ноам: это означает, что сейчас ты мне солжешь.

Я тяжело вздохнул и решился описать ему нашу экспедицию в мельчайших подробностях: как я обманул наших товарищей, как не смог казнить Дерека, потому что он мой брат и жертва Панноама. После упоминания отвратительной сцены, рассказанной мне Дереком, Тибор перебил меня:

– Я сразу догадался, что он оскоплен. Когда я спросил его, что случилось, – рассерженные лебеди иногда набрасываются на яички детей, – он меня осадил. После чего мы стали избегать друг друга. Я собирался поделиться с тобой моими подозрениями в тот самый момент, когда ты объявил его отцом Хама, но испугался, как бы это не достигло ушей Нуры.

– Нура сама все обнаружила. По этой причине и случилось худшее.

Он озадаченно взглянул на меня. Я рассказал ему, как Нура закричала, увидев обнаженного спящего Дерека, как она ожесточилась против меня, как спряталась в пироге, чтобы поговорить со мной. Я припомнил грозу, бегство, пещеру и обрушившийся на Нуру и Дерека огненный шар. Как я бросился к ним и увидел, что оба мертвы, после чего тоже был поражен молнией. Я описал черную дыру, три дня без сознания, в забытьи, когда потоки воды вынесли меня из каменного грота. И как я очнулся в объятиях Барака.

– Хотелось ли тебе есть или пить, когда ты пришел в себя?

– Нет…

Я осознал, насколько странным было то, как я вынырнул из забытья.

Тибор воскликнул:

– Именно там! Именно там что-то произошло! В пещере. В течение этих трех дней и трех ночей. После удара молнии.

– Тибор, как ты объясняешь, что…

– Я ничего не объясняю, я приближаюсь к тайне. Знание заключается не в том, чтобы раскрыть тайну, а в том, чтобы очертить ее. Знание состоит прежде всего в том, чтобы знать, чего мы не знаем. Чтобы прикоснуться к самой сердцевине тайны, я должен приподнять поверхностные слои, те, что поддаются.

Он встал, внимательно изучил обстановку своего дома и вздохнул:

– Я ухожу, Ноам. После того, что ты мне сейчас поведал, я должен бежать.

– Зачем?

– Мне надо понять, что произошло в той пещере.

– Я с тобой.

– И речи быть не может. На это понадобится время, а ты правишь деревней. А главное, у меня есть миссия.

– Какая?

– Убедиться, что Нура мертва.

* * *

Мой сын был влюблен. Я не знал той, в кого он втрескался, потому что она жила в деревне, расположенной в четырех днях пути от нас. Как и большинство молодых людей, Хам и Фалка встретились на празднике урожая, который объединял уже сложившиеся пары и сердца, созревшие для любви. Фалка мгновенно завлекла Хама; с тех пор он либо многословно и пылко говорил о ней, либо томно молчал, погруженный в мечты.

Его увлечение и радовало меня, и тревожило. Насколько серьезно это чувство? Чаровница не всегда годится в жены… Когда-то я нарушил традицию, согласно которой родители устраивают браки заранее и без участия детей. Почему? Я запрещал себе следовать Панноаму: высокое социальное положение не дало надежного результата, ведь в союзе с Миной я потерял годы, живя унылой жизнью, и я не желал Хаму подобной участи. Однако я и упрекал себя в этом. Разве сын выберет лучше, чем отец?

Хаму не терпелось сочетаться законным браком, и он настаивал, чтобы я познакомился с Фалкой, на что я поспешно согласился, чтобы мы с ним поскорей успокоились.

Едва войдя в дом, где ее сородичи подготовили именитому гостю достойный прием, я тотчас заметил растерянность Фалки. По мере того как мы с Хамом приближались, она переводила взгляд с Хама на меня и обратно – ее глаза непрестанно бегали туда-сюда. Когда я обратился к ней, она растаяла от удовольствия, ее щеки зарделись, она опустила веки, и во время нашей беседы ее руки не находили себе места, то и дело прикасаясь то к волосам, то к губам, то к шее. Она не говорила, а ворковала, хихикала, вздыхала, улыбалась и замирала, бросая на меня взволнованные взгляды. Я даже углядел, что кровь прихлынула к ее груди, и на ней выступили алые пятна. К счастью, ослепленный любовью, Хам не заметил, что я полностью затмил его образ в глазах его потрясенной избранницы.

При первой же возможности я вышел из дома, дабы пресечь эти недопустимые знаки внимания. Мой сын влюбился в кокетку! Несмотря на то что я долго сторонился женщин, мне стразу стало ясно, что я пленил Фалку. Я чрезвычайно нравился ей. Если бы нас с ней оставили наедине, она тотчас кинулась бы в мои объятия.

Я был раздосадован, огорчен и раздражен и решился быть откровенным со своим сыном: он увлекся вертихвосткой, которая любит мужчин, а не мужчину, которая любви предпочитает любовника. Фалка обманет его, будет ему лгать, а если он добьется ее руки, его ждет унижение, предательство и коварство. Во мне бушевал гнев. В случае, если Хам не поймет, ему придется подчиниться: я потребую разрыва!

Тирца, мать Фалки, нашла меня за домом.

– Возможно ли это? – прошептала она.

Я недоверчиво, хмуро и нелюбезно смотрел на нее. Она продолжала:

– Почему отец выглядит так же молодо, как сын? Ты ведь его брат, верно?

Я с раздражением отмахнулся.

– Фалка в страшном смятении, Ноам. Как и все мы. Но ее потрясение переходит в неловкость: то, что она ценит в сыне, она видит в отце. Это ее расстраивает. Я говорю тебе об этом, потому что сама она не решится признаться.

Удивленный ее словами, я внимательней посмотрел на эту женщину. Тирца была изящной и худой, с исхудалым лицом и глубоко посаженными глазами. Серые круги и морщинки под глазами придавали ее взгляду невероятную силу. Смятение свидетельствовало о ее искренности.

– Ты выглядишь всего на год или на два старше своего сына.

– Мои мать и дядя, вся моя деревня подтвердят, что я растил его с самого начала.

– Вы выглядите одинаково. Твоя зрелость проявляется только в словах и поведении. Никогда не видела ничего подобного.

Я отвернулся. Что ей ответить? Как объяснить необъяснимое? Моя затянувшаяся молодость впервые вызвала кривотолки. То, что до сих пор было гордостью моей семьи, теперь грозило разрушить ее. Я вдруг стал помехой собственному сыну.

Умная Тирца с уважением отнеслась к моему молчанию, а затем поинтересовалась:

– Если Фалка и Хам поженятся, где они будут жить?

– Под моей крышей.

– Я против того, чтобы моя дочь жила под твоей крышей!

Она раздраженно продолжала настаивать:

– Не заставляй ее. Я не хочу, чтобы твое преимущество… твоя странность… сбили ее с толку, постоянно смущали, даже хуже… превратили ее в… в другую.

Я был потрясен тем, что говорила Тирца.

– Фалка обожает Хама, – добавила она. – Как же ей не принять в своем сердце его двойника?

Благодаря ее прозорливости я догадался, как мне следует поступить. Моя невестка принадлежит к благородному племени. Они поселятся в моем доме. А я отправлюсь в долгое путешествие.

– Прямо сейчас?

– Прямо сейчас!

– Чтобы они успели сделать ребенка?

– Чтобы они успели сделать одного или двоих детей. Чтобы семья успела укрепиться. Чтобы я успел постареть.

– Спасибо, – только и ответила она.

Она протянула ко мне руки, чтобы скрепить наш уговор. Я подчинился ритуалу. Как ответственные отец и мать, мы оба ощутили облегчение.

Она опустила руки и спросила, глядя мне прямо в глаза:

– Скажи мне: ты действительно отец Хама?

– Клянусь тебе, Тирца.

– Значит, ты мой ровесник?

– Я твой ровесник, Тирца.

Она вздрогнула. Зябко потерла ладонями голые плечи, чтобы согреть их. Я, помимо своей воли, задержал взгляд на сухих, узловатых и воспаленных пальцах, растирающих увядшую кожу ее локтей.

Заметив это, она грустно улыбнулась:

– Счастливого пути, Ноам. Я тоже буду рада, если больше никогда не увижу тебя.

Тирца вернулась в дом.

Взволнованный, я опустился на камень. Где-то глубоко во мне вертелся строжайший запрет: не уподобляться Панноаму. Выстроилась цепочка событий, предлагавших мне обокрасть сына, – ну нет, это скользкая дорожка. Конечно, в отличие от Панноама, я не зарился на Фалку; но если бы она проявила малейший интерес ко мне, я принес бы горе Хаму. Неужели мы из поколения в поколение будем похитителями невест, губителями сыновей? Я остановлю этот злой рок, я ему воспротивлюсь.

Если Фалка, предупрежденная проницательной Тирцей, догадалась о причине моей холодности, то Хам оставался в неведении. Назавтра после свадьбы он заклинал меня отложить мою экспедицию: «Останься, папа! Не уходи сейчас, когда я так счастлив». Я перечислил с десяток превосходных причин пуститься в странствие; я придумал бы тысячи других, только бы не признаться ему в единственной: покончить с проклятием нашего рода, которое сталкивало отцов – эгоистов, воров и сладострастников – с бескорыстными, обокраденными и несчастными сыновьями.

* * *

Два года я бродил в окрестностях, делясь своими способностями целителя с туземцами. Я смертельно скучал по Маме и Бараку. Я надеялся повстречаться с Тибором, о котором – вот ведь странно! – никто больше не вспоминал.

Годы странствий дали мне возможность обнаружить, что мы оказались не на берегу, а на побережье: идя вдоль воды, невозможно было прийти в исходную точку. Мир не сводился к замкнутому кругу и представлял собой не остров, а нечто большее. Это открытие потрясло меня: Озеро оказалось морем.

Во время своих скитаний я ощутил антипатию к морю, которая будет длиться веками. Дитя ручьев, речушек и Озера, человек пресных вод, живых и прозрачных, я относился к морю как к узурпатору и даже как к оссуарию. Оно казалось мне не чем иным, как кладбищем жертв потопа. Оно дурно пахло, его дно было невозможно разглядеть, потому что в его глубинах гнили тысячи трупов; оно состояло из одних только отбросов – разложившихся, истлевающих, протухших, зловонных, развалившихся тел, которые оно непрестанно мотало туда-сюда то приливами и отливами, то переменным пенистым волнением. Порой оно еще выбрасывало отвергнутые им скелеты с отбеленными костями. Насыщенный йодом воздух, которой приходилось втягивать в себя над этой зловонной клоакой, источал дыхание мертвецов. И я думал, что соль, эта горьковато-соленая смердящая субстанция, которая делает жидкость непригодной для питья, сочится из разлагающихся трупов.

Беседуя со смельчаками, которые нет-нет да и отваживались пуститься по волнам, я понял, что смерть продолжает рыскать вокруг. Мало того, что из волн внезапно всплывали ужасные чудовища, но вдобавок над морем бушевали неистовые разрушительные штормы. Какое послание можно было прочесть в этих бурях? Память о потопе? Предчувствие новых испытаний? Напоминание или угрозу? Во всяком случае, когда завывал Ветер, когда ревели водяные валы, море обличало грехи земных существ, указывая им на то, что они дурно ведут себя, и оно, быть может, не станет больше сдерживать свой гнев. Оглушительный шум моря, его непрестанное ворчание, звук прибоя терзали меня и напоминали мне о моей ничтожности.

На исходе своих странствий я разработал и усовершенствовал метод, который позволил бы мне жить возле Хама, – старение. Пыль делала мою кожу тусклой. При помощи палочек из древесного угля я научился углублять морщины, вплоть до самых мелких, тех, что на лбу, вокруг рта и в уголках век. Кисточками из меха животных я оттенял контур глаз, чтобы появились мешки и круги, после чего подчеркивал впадины на щеках. К этому я еще добавлял гематитом красные пятна, фиолетовым рисовал на висках набухшие вены. И напоследок, чтобы выбелить, покрывал бороду, усы, ресницы и волосы смешанной с жиром меловой пылью. Я задолго до появления театра обучился искусству грима над лужами, служившими мне зеркалом. Теперь, когда мне удалось нарисовать себе свой истинный возраст, я мог встретиться с Хамом.

Когда я появился в деревне, моя внешность ошеломила сына, но он был вне себя от радости. Он с гордостью продемонстрировал мне двоих своих деток, а Фалка, еще сильнее влюбленная в Хама, встретила меня обходительно, без внутреннего смятения, как и положено с почтенным старцем.

Я отказался проживать с ними и перебрался неподалеку, в домик, обитателей которого только что унесла дизентерия. К этому меня побудили две причины: не стеснять молодую семью и скрыть гримирование, которое каждое утро отнимало у меня немало времени.

Нередко мне казалось, что мое старение вызывает у Мамы и Барака определенные сомнения. Проницательность? Любовь? Или они знали, что их Ноам никогда не получит отметин времени? Или же хотели верить в это? Когда мне удавалось хорошенько загримироваться, они ограничивались косым взглядом и цедили: «У тебя сегодня усталый вид». Это звучало почти как упрек, без всякого сочувствия или беспокойства. Зато, когда краски смывались по́том или стирались от долгой прогулки, они восклицали: «Как он хорош, наш Ноам!» Теперь, по прошествии времени, я думаю, они догадались, что мне уготована особая участь; тем не менее уважали мое молчание, чувствуя, что я не хочу об этом говорить.

Мама заболела. Жизненные силы будто покинули ее. Спазмы в желудке. Опухоль, которая прощупывалась у нее внизу живота. Я старался изо всех сил, готовил ей настойки и отвары, но с болью замечал, что, несмотря на лекарственные травы, ее состояние ухудшается. Аппетит пропал. Кожа приобрела желтушный оттенок. Пила она теперь через силу.

Мама не жаловалась. Она уже поняла. Она уже решилась. Так же как прежде она приняла возраст, теперь она принимала смерть. Лучше сказать, она ждала ее.

– К чему мне плакаться? – как-то бросила она мне в приступе сотрясавшей ее лихорадки. – Смерть освободит меня.

Только одно еще согревало ее уходящую жизнь – улыбка. В одиночестве лицо Мамы было омрачено оцепенением и досадой, однако оно освещалось, едва кто-нибудь из нас приближался к ней. Та, которой недоставало сил, чтобы поддерживать продолжительную беседу, непрестанно улыбалась нам. Ничто не затеняло радостного блеска ее глаз, созерцавших Хама или его ребятишек. Что же до нас с Бараком, то мы стали необходимы ей, как воздух, которым она дышала, и через улыбки, которыми мы обменивались, улыбки, от которых рот у нас расползался до ушей, передавалась сила нашей любви.

Выходя из дома, этот здоровяк Барак тайком плакал, как нашкодивший подросток; стоило ему воротиться к Елене, он зажигал улыбку теплее, ярче и благотворнее, чем любой костер.

Мама скончалась ночью.

Войдя к ней в комнату на рассвете, я обнаружил ее остывшее тело и Барака, который, преклонив колени, бормотал священные тексты.

Я тоже встал на колени и присоединил свои молитвы к его. В те моменты, когда я умолкал, я мысленно обращался к Маме с нежными словами, и по губам Барака, которые едва заметно шевелились, видел, что он тоже продолжает диалог; после чего мы вновь принимались за ритуальные песнопения.

Барак не пролил ни слезинки. Из-за меня? Или потому что Елена, по-прежнему присутствующая здесь, хотя и бездыханная, запретила ему рыдать?

Когда мы многократно проговорили наши молитвы, Барак поднял голову и, глядя на меня восторженными глазами, впервые за весь день обратился ко мне:

– Понимаешь ли ты, мой мальчик, как нам обоим повезло: тебе – иметь Елену матерью, а мне – супругой? Знаешь ли ты людей счастливее нас?

Он улыбался, глаза у него были ясные, черты лица разгладились, дышал он спокойно и ровно, и я с удивлением видел, что он не ковыряет свежую рану, а совершенно искренне благодарит мироздание. Этим утром, когда судьба отняла у него любимую женщину, вместо того чтобы скорбеть, он ликовал.

– Она умерла в моих объятиях. Ничто не могло принести ей больше счастья. Ничто и меня не могло бы сделать счастливее. Разве что умереть у нее на груди.

Он в задумчивости умолк, а потом исправился:

– Нет, это причинило бы ей страдания…

Он с любовью взглянул на Елену и прошептал:

– Так что все хорошо.

Деревенские потянулись в дом, чтобы отдать покойной последние почести. Меня тронула привязанность, которую все испытывали к Елене. Барак это заметил.

– А что ты думаешь, Ноам? То, что мы любили ее, ничем не отличает нас от остальных: Елену любили все!

Видя склонившихся перед ней Влаама, его семью, стариков, мальчишек, пастуха, горшечника, водоношу, несимпатичных людей, приятных или эгоистов, я уже спрашивал себя не о том, кто ее любил, а есть ли кто-то, кто не любил.

Меня пронзила скорбь. Мои односельчане потеряли человека, которого любили; я потерял мать. Соседей у каждого из нас много; мать у меня была только одна. Если каждое горе похоже на другое, в моем было что-то единственное в своем роде. Может быть, мне удастся влюбиться в какую-нибудь женщину, завязать новую дружбу, всем сердцем принять новых детей или внуков – как знать? – однако незаменимой мне не заменить. Больше никто не будет любить меня так, как она; я никогда никем не буду дорожить так, как ею.

Совершенно подавленный, я ненадолго удалился к себе домой. Когда я вышел, мне сообщили, что на краю деревни Барак копает для Мамы могилу.

Я присоединился к нему.

День заканчивался. Деревню постепенно окутывали нежные сиреневые сумерки. За контрастами последовали нюансы. Окрестности медленно затихали.

Барак выбрал странное место – самую середину опушки. Я пришел, когда он как раз положил лопату возле горки коричневой земли.

– Ты вовремя, племянничек. Упокоим ее на последнем ложе.

Легкий саван изящной выделки с кружевной каймой окутывал Маму, нежно облегая ее формы; можно было подумать, она разыгрывает нас и скоро, смеясь, выберется из своих пелен.

Мы осторожно опустили тело на дно могилы. Малые размеры выемки усложняли нашу задачу.

Когда мы ее уложили, Барак расправил покров и убрал ненужные складки. Казалось, он готовил Маму к гостям.

Мы вылезли из ямы.

– Ну что, забрасываем? – спросил я, ухватившись за лопату.

– Погоди.

Он вытер лоб, привел в порядок бороду, пригладил волосы. Взглянув на выпачканные в земле руки, нахмурился, но со вздохом смирился со своим неопрятным видом. Закатное солнце целиком заливало его своей медью. Мне он казался великолепным.

Барак пристально посмотрел на меня, подошел и сжал в объятиях. Затем вернулся к могиле и задумчиво воскликнул:

– А что, если мы добавим немного цветов?

– Хочешь, я принесу из своего сада?

– Принеси, пожалуй.

По его властному тону я понял, что эта деталь важна для него, и поспешно пошел прочь. Но не успел я сделать и десяти шагов, как услышал, что Барак окликнул меня:

– Я совершенно не создан для страдания.

Ничего не поняв, я вернулся. Барак продолжал своим громовым голосом:

– Пока я ее вижу и прикасаюсь к ней, мне удается держаться. Но как только она окажется под землей, я уже не смогу. Прости меня, Ноам.

И прежде, чем я среагировал, Барак поднес к шее нож и полоснул себе по горлу. Хлынула кровь.

Когда раздался звук его падения, я бросился вперед.

Мертвый Барак на дне могилы прижимал к себе тело Елены. Он улыбался.

* * *

Уход наших стариков мы считаем естественным, однако это ощущение не приносит ни покоя, ни утешения; напротив, оно оставляет у нас впечатление, что мир уже не будет прежним.

Жизнь продолжается, становясь все более хрупкой. Наше пошатнувшееся доверие ищет опоры и не находит ее. Утрата близких, эта угроза, которую мы постоянно ощущали, перестает заполнять неопределенное будущее; ужасного уже не случится: оно произошло.

Кончина Мамы и Барака была не просто смертью двоих людей, но исчезновением куда большего. С ними ушли мое прошлое, детство, юность, радость, беззаботность. Более того, я лишился своих защитников. Кое-кто рассмеется: как старуха и обветшалый колосс могли защищать такого сильного и здорового мужика, как я? Своей любовью. Обращая на меня всю свою нежность, неизменно любя меня. Надо было знать меня маленьким, чтобы до сих пор видеть во мне ребенка. И вот теперь это закончилось. Скорбь требовала моего взросления.

В каком бы возрасте мы ни узнавали о смерти родителей, этот день убивает ребенка. Стать сиротой – это овдоветь с детства.

Мне не следовало бы плакаться: к тому моменту, когда несчастье призвало меня взрослеть, я уже достиг зрелости. В противоположность стольким горемыкам, я не подвергся этому испытанию в юные годы.

Порой меня удивляла глубина моей скорби, и я корил себя: «Прими печаль, Ноам, ибо ее нельзя избежать. Скажи ей, чтобы знала свое место. Пусть печаль остается печалью, и все!» И все же моя тоска, как вышедшая из берегов река, несла с собой множество чувств: огорчение, ностальгию, одиночество, уныние, страх перед будущим, разочарование и горькое опасение, что я не смогу больше трепетать, наслаждаться и радоваться.

Прежде чем положить конец своей жизни, Барак сказал: «Я совершенно не создан для страдания».

Я тоже. Я не выносил невыносимого. В первые месяцы траура я совсем разучился владеть собой; приступы уныния внезапно накрывали меня и погружали в пучину горя. Позже мне иногда удавалось бороться с этим бурным потоком, обрести немного самообладания. О, поначалу я одерживал лишь краткие победы, но я почувствовал, что они открывают путь к отвоеванию независимости. Счастье объявляет о себе прежде, чем становится реальностью.

«Я совершенно не создан для страдания», – сказал мой обожаемый дядюшка. А посему я решил быть счастливым.

Я поместил себя в семейный круг. Я взял на себя функцию предка, ту самую роль, что прежде играли Барак и Мама, и эта мысль согревала меня, ведь я увековечивал их, продолжая их дела; я радовался, воскрешая их своей верностью.

Общиной мой сын управлял довольно небрежно и большую часть времени посвящал изучению свойств металлов.

Счастье высунуло нос подобно тому, как неизбежно приходит весна. Из умышленного оно сделалось переживаемым. Я больше не принуждал себя. Спустя два года после двойной кончины наступили спокойные времена. Мои дни наполняло блаженство быть отцом и дедом. Отныне старение стало для меня чем-то вроде гигиенической процедуры, тем более что к своим притираниям я постепенно добавил ложную окостенелость суставов, медлительность движений, одежду, наводящую на мысль о том, что я становлюсь более грузным, что мой брюшной пресс слабеет, мускулатура тает.

Внуки мои росли, Хам старел, я угасал. Как же я ценил то время!

Увы, однажды утром этому пришел конец.

Неподвижное, нестерпимое солнце. Не желая покидать зенит, оно поглотило небо, обесцветив его и позволив ему сохранить краски лишь у горизонта. Под обжигающими лучами все казалось вялым, осовелым; ветерок выдохся; пыль была не в силах подняться.

Раскаленное солнце отбрасывало на землю темные пятна тени и обжигало мне голову. Я не мог дождаться вечера, когда спадет эта мучительная жара, мне не терпелось освежиться.

Нога за ногу я направился к речке. Уже изнуренные летним пеклом, высокие сухие травы полегли. Ничего живого, только проскользнет гадюка или ящерица.

Выйдя на уступ, где река расширялась, прежде чем продолжить свой бег к взморью, я залюбовался панорамой. Вдали металлическим блеском искрилось море. Из-за его рассеянного сверкания я был вынужден прищуриться, чтобы стерпеть этот ослепительный блеск.

Природа склоняла к тишине. Какие-то пичуги еще щебетали в кронах близких деревьев, а в вышине, в бледном воздухе медленно и неутомимо парили молчаливые орлы.

Я следил за потоком, который прятался в углублении этой тесной каменистой чаши. Тогда как повсюду засохшие растения полегли, на берегу они снова оживали и приходили в движение. Плеск и лепет воды, легкое волнение, рябь. Река неудержимо звала меня; только она в этом легком царстве была живой.

Чтобы стряхнуть оторопь, я поскорей разделся и вошел в быструю, прохладную и прозрачную волну. Там я возвратился к жизни. Среди холодных струй я ощущал силу обновления, мощь заявлявшей о себе жизни. Мое тело нетерпеливо задвигалось; я принялся плавать, нырять, выделывать пируэты, размахивать руками, бить по воде, покачиваться на волнах. Я упивался крепостью своего тела, наслаждался своей гибкостью, пьянел от удовольствия.

Время шло, а я, несмотря на подгонявший меня голод, все не мог прекратить свои акробатические трюки, отказаться от неисчерпаемых прелестей физических усилий.

На берегу возник какой-то силуэт. Хам присел на землю и заметил меня.

Я весело махнул ему, приглашая присоединиться.

Пригнувшись и сощурившись, он украдкой наблюдал за мной. Я со смехом настаивал:

– Давай!

Он поднялся, сбросил одежду, вошел в воду и передернулся: настолько резко ее температура отличалась от жара раскаленного воздуха; затем в несколько взмахов подплыл ко мне.

– Хорошо, верно? – воскликнул я.

Он кивнул. Его спокойный серьезный вид слегка раздражал меня. Вместо того чтобы радоваться, он пристально смотрел на меня.

– Папа, как это возможно?

– Что это приносит такое удовольствие? Да какая разница, Хам?

И я обрызгал его. Он стряхнул с лица пену и даже не улыбнулся. Я чувствовал себя нашкодившим ребенком перед взрослым. Он с мрачным видом продолжал упорствовать:

– Папа, как это возможно?

Он указал на себя:

– Смотри, моя кожа потеряла упругость, мои мышцы исчезают, живот заплывает жиром, волосы выпадают, а те, что еще держатся, седеют. Объясни, что это?

Все еще пребывая в восторге от своих ощущений, я неверно его понял и принялся успокаивать:

– Да ты в порядке, Хам. То, что происходит с тобой, случается со всеми людьми.

– Со всеми ли? – возразил он.

Я очнулся и осознал, что произошло. Бултыхание в воде смыло весь мой грим, а возбуждение заставило забыть о необходимости прикидываться старцем. Хам видел перед собой отца в том возрасте, когда я зачал его с Титой. Я внезапно остро ощутил свою наготу.

По моему смущению сын догадался, что я наконец понял. Он продолжал:

– Я уже не впервые думаю об этом, папа. По некоторым признакам я изо дня в день замечаю, что ты меня обманываешь.

– Я не лгу тебе, Хам, – я тебя защищаю.

Он остановил на мне долгий пристальный взгляд:

– Я тебе верю, папа. Ты стараешься. Сегодня я особенно это оценил. Объясни же, что это.

– Не могу объяснить. Это… это… это проклятие.

– Но было бы благословением, если бы ты передал его мне, а также моим детям…

Непосредственность, с которой он выразил свое смятение – а заодно и мое, – потрясла меня.

– Хам, я…

Что тут скажешь? Это было выше нашего разумения.

– Пожалуйста, вернемся на берег, – предложил он.

Мы выбрались из воды, голышом растянулись на плоском камне, подставив лица палящему солнцу. И принялись следить за перемещениями медленно парящих в небесной лазури коршунов.

– Тебе больно видеть, как я старею?

Хам задел меня за живое. Я решил не дурачить его выдумками.

– Да. Хотя любой отец всегда видит свое дитя сквозь пелену воспоминаний, я замечаю, что ты стареешь, Хам. Поначалу я глупо сердился на тебя за это. И чуть было не шепнул тебе: «Распрямись, следи за собой, займись своей кожей, волосами, зубами…» – но вовремя сдержался. Ты несешь на себе свой возраст. Подобно тому как я несу на себе… не несу его.

Хам пристально посмотрел мне прямо в глаза:

– Дела обстоят все хуже, папа. Вопреки твоим многочисленным усилиям казаться старым – спасибо тебе за них, – тебе все меньше и меньше удается вводить в заблуждение. У тебя за спиной пошли разговоры, кое-кто стал задумываться…

– Кто? Фалка?

– Фалка, односельчане, гости – все. Расспрашивают меня, пристают, а поскольку я отмалчиваюсь, слухи растут и распространяются. Теперь некоторые начинают тебя…

Он не решался продолжать. Я подбодрил его. Он признался:

– Тебя начинают ненавидеть.

– Что?!

К чему настаивать на подробностях? То, чего я так долго опасался, случилось. Я вскочил на ноги:

– Я ухожу, Хам.

Он решительно схватил меня за щиколотку:

– Нет.

– Это единственное решение, чтобы я не портил вашу жизнь, чтобы не отравил ее тебе.

– Знаю. Но ты это уже сделал.

Я пробормотал:

– Ты… уже давно догадался?

– Не сразу, но, когда ты вернулся, меня поразило, как ты постарел – за два года на двадцать лет, – и я поговорил об этом с Фалкой. Тогда она рассказала мне о своем смятении при знакомстве с тобой, о твоем гневе и холодности, а потом и об уходе.

Его глаза увлажнились Он боролся с волнением.

– Я возненавидел годы, когда тебя не было с нами. Уверяю тебя, я утратил способность радоваться. Я полюбил своих детей только в тот день, когда ты вернулся и я познакомил тебя с ними, увидел, как ты счастлив. Не покидай меня…

– Прекрати, Хам! Есть ли другой способ?

Он опустил голову:

– Прости. Я слушаю только свой эгоизм.

– Плевать мне, что ты эгоист! Ты мой сын, Хам, мое единственное дитя. Если я могу удовлетворить твой эгоизм, то стану самым счастливым отцом на свете.

Он поднял голову, всмотрелся в мое лицо:

– Уйди и останься?

– Как это?

– Поселись тайком где-нибудь поодаль от деревни. Не слишком близко, чтобы никто не повстречал и не признал тебя. Но и не очень далеко, чтобы я мог часто навещать тебя.

Я протянул ему руку, готовый скрепить наш союз, и спросил:

– Ты знаешь такое место?

– Я подумал про пещеру, которая…

Несмотря на трагичность обстоятельств, я расхохотался:

– Про пещеру? Ты поистине сын своей матери!

* * *

Я прожил в пещере тридцать лет.

Это время я опишу в нескольких словах: природное изобилие, человеческая пустыня.

Природное изобилие, потому что я растворился в стихиях: защищающий камень, плодородная почва, вода, принимаемая, как и заря, с благодарностью, бодрящий холод, расслабляющая жара, растения, свойства которых я исследовал, животные, жизнь которых я почитал не меньше, чем любил их мясо. Охота требует уважения и знания зверей: мы поднимаем дичь, если прежде выследили ее, изучили ее повадки, поняли. Хотя затея заканчивается смертью, ей предшествует терпеливое внимание, подлинная сообразительность противника, глубокое уважение к его способностям. Разумеется, умерщвление выглядит жестокостью… Однако не есть ли эта жестокость высшее проявление почтения? Следует сразить, не причинив мучений, противопоставив расправу пытке. Я никогда не убивал высокомерно, но всегда убивал хорошо – быстро и с достаточным основанием. Дикарь, каким я сделался в ту пору, вспомнил уроки Барака. Я воссоединился с Природой.

Человеческая пустыня – ибо я ждал Хама шесть дней и обретал его лишь на седьмой. Мой сын никогда не приходил с пустыми руками или душой: он снабжал меня фруктами, овощами, зерном; он показывал мне свои последние украшения из золота, материала, который он тогда осваивал, делился со мной деревенскими новостями, сообщал о детях, об их женах и мужьях, потом о своих внуках… Хам обладал талантом рассказчика. Хроника, которую он составлял для меня в течение тридцати лет, заворожила меня, с такой точностью он изображал в ней характеры, интересы и интриги. Благодаря достоинствам своего слога и умению видеть он превращал каждое место в декорацию, каждую ситуацию – в сцену, каждое событие – в приключение, каждый рассказ – в тревожное ожидание развязки. А главное, ему удавалось возвысить каждого человека до персонажа; благодаря ему я привязался к людям, которых никогда не видел, с которыми никогда бы не встретился, но чьему счастью радовался и чью смерть оплакивал. Описывал Хам мало, он предлагал и подсказывал. Он не судил, а представлял. Всеобъемлющая симпатия связывала его с теми, о чьих пороках и добродетелях он упоминал с одинаковой нежностью, исполненной понимания сложности человеческой личности. В отличие от сказок, которыми пичкают детей, в его истории не было ни добрых, ни злых; она показывала добро и зло в каждом. Меня, воспитанного странным героем, отцом, столь же светлым, сколь и темным, столь же мужественным, сколь и порочным, захватывало это путешествие в двусмысленность. Войдя однажды в человеческий лабиринт, мы желаем не выходить из него, а исследовать; так же и я: обосновавшись в романе Хама, я хотел не завершить его, а смаковать. В пещеру отшельника Хам великодушно приносил свой мир, который представал передо мной таким богатым, разнообразным, трепещущим и контрастным, что стал моей вселенной. Письменности еще не существовало, но, когда я оцениваю власть, которую имел надо мной Хам со своей еженедельной газетой, то предполагаю, что в другую эпоху из него вышел бы великолепный автор[41].

Моя пещера находилась в местности, которую туземцы считали негостеприимной; и никогда не заходили сюда, полагая, что она безводна. Но в моем логове был источник, который позволил мне безбедно жить здесь долгие годы.

О чем я думал все это время? Разумеется, я не думал – я созерцал. Все занимало меня, движущееся и неподвижное, молчаливое и шумное, от пыли, что танцует в солнечном луче, до скопления облаков вдали; от лепета дождя до карканья ворона. Какого-нибудь запаха было достаточно, чтобы заинтересовать меня, тем более что я постановил, что нет ни приятных, ни дурных. Я наполнялся желтым ароматом дрока, болотной вонью жабы, сальными испарениями мяса на вертеле. Все представляло для меня интерес.

Я открывал для себя царство ночи. Вместо того чтобы спать, к чему принуждала меня жизнь деревни, я наблюдал небесный свод. И признаюсь, испытывал от этого определенную гордость: никто не вглядывался в небо! Едва смеркалось, люди задремывали, цветы закрывали свои лепестки, ни одно животное уже не обращало свои глаза или морду к несъедобной лазури, и даже ночные жители – одержимые голодом совы, филины, летучие мыши – смотрели вниз. Если земля была брюхом, то небо – духом. Сколько раз, один на свете, подняв голову к небу, я шептал звездам:

– Не обижайтесь, я вами восхищаюсь.

И тогда волна гордости позволяла мне считать себя исключением.

Поначалу я испытывал эстетическое удовольствие, глядя на звезды; со временем я принялся искать связь между ними. Видел ли я каждый вечер разные звезды, располагавшиеся по воле случая или по своему желанию, подобно баранам на небесном лугу? Или же ими управлял определенный порядок? Когда-то давно, еще с Бараком, я определил местоположение сумеречной звезды, этого светила огромной яркости, так же, как и двух групп – Малого Головастика и Большого Головастика. Я взялся за исследование и решил воспроизвести небо у своих ног.

Обширное поле прибитой земли изображало небесный свод, а камни – звезды. Частенько в пространстве между настоящим небом и моим, поддельным, у меня случалась ломота, судороги и боли в шее. Кроме того, я отчаивался, когда замечал больше хаоса, нежели порядка. Конечно, вставая с одной стороны, садясь с противоположной, звезды совершали путь, похожий на солнечный; однако если свод постоянно одинаково перемещался надо мной, некоторые из них красовались всю ночь, другие – лишь несколько мгновений, а были и те, что появлялись только ночью или же только зимой. Смена времен года нарушала всю картину: солнце не вставало круглый год рядом с одними и теми же звездами.

Постепенно я осознал, что в этом кроется ускользающая от меня глубинная логика. Наблюдения за небом подтверждали мою мысль о том, что парады светил не зависят ни от фантазии, ни от произвола, однако мне не удавалось обнаружить эти закономерности.

Я рисовал на земле созвездия – эти сгруппированные звезды, – соединяя камешки проведенной в глине линией. Эта система позволяла мне потом, при свете дня, идентифицировать их, а затем дать названия, чтобы помочь своей памяти. Подыскивая термины, решаясь на аналогии с животными, я сознавал условность своих прозвищ. Приручить неведомое можно, только сведя его с известным. Если бы я был первым, я бы назвал Малого Головастика Малой Медведицей, а Большого Головастика – Большой Медведицей. Так, недалеко от нее я поименовал Конем группу, которую мне удалось свести к телу с четырьмя ногами и шеей, что несколько веков спустя превратится у халдеев в созвездие Льва – а вот я льва никогда не видал. Что же касается скопления звезд, число и яркость коих порой колебались, оно напоминало мне курицу с пушистыми цыплятками, и я назвал его созвездием Цыплят, тогда как несколькими тысячелетиями позже оно станет известно потомкам как Плеяды, потому что греческие астрономы разглядели в нем семерых дочерей титана Атласа. И наконец, одно созвездие получило множество наименований, так я старался придать смысл его рисунку: я называл его то Бараном, как в скором времени шумеры, то Охотником, поскольку видел в нем лук, направленный на Цыплят, – позже эта мысль придет в голову грекам, которые окрестят его Орионом.

Неужто, сам того не понимая, я нарисовал первую карту звездного неба? В мечтательном неведении положил начало созданию астрономических каталогов?

Глядя на звезды, я не знал, на что я смотрю, – да и сегодня кто это знает? Я не только пребывал в неведении, что живу на планете, но еще меньше догадывался о том, что наблюдаю другие. Объекты, движущиеся надо мной, не принадлежали к нашей земле. По моему мнению, существовала не бесконечная Вселенная, а плоскость, по которой перемещались Солнце, Луна и звезды, – днем она была голубой, а ночью черной. На мой взгляд, не было никакого беспредельного пространства, а только конечный, замкнутый мир. Мне представлялось, что центр там, где нахожусь я. Ни я, ни земля, на которой я сидел, скрестив ноги, не двигались – вращался небесный свод.

Тем не менее я довольно часто испытывал недомогание, головокружение, которое по прошествии времени считаю предчувствием. Я содрогался, задавая себе этот вопрос: если звезды крепятся на своде или если они пронзают его, как утверждают некоторые, – что находится за сводом? Пространство в моем ошалелом сознании раскрывалось, расширялось, отвоевывая все новые поля, потом другие, и еще, и еще, словно Волна потопа, что толкнула нас вперед. И я изнурял свой мозг, непрестанно воображая пространство за пространством, беспредельный простор. Подобная перспектива приводила меня в оцепенение, насмехалась надо мной, унижала, и я в отчаянии тряс головой, чтобы стряхнуть этот морок. Не удавалось! Бесконечность не отпускала и терзала меня. Мысля только образами, я не думал о бесконечности, ибо ее невозможно представить себе, только осмыслить. Она открывается рассудку, но не воображению. Еще не родившиеся в ту пору математика и философия не могли стать мне подспорьем в размышлениях о бесконечности, хотя уже взывали к моему сознанию. И пусть я порой испытывал лишь тревогу и растерянность, я уже предчувствовал, что где-то меня ждет целый материк новых, иных идей.

Хам старел, пейзаж менялся, шло время.

А я, над которым оно было не властно, вел диалоги с космосом, которому время было неведомо. Человек, не подверженный порче, пристально смотрел на непортящиеся звезды.

Я редко удалялся от своего логова. Не скрывая больше своей вечной молодости, я старался избегать односельчан, чтоб они не узнали меня или не обратили внимания на мою чудовищную особенность. Едва завидев вдали человеческую фигуру, я убегал и прятался, подобно привидению или дикому зверю. Мне следовало бы опасаться избранных загонщиков, тех, что выслеживают добычу днями напролет, но люди охотились все меньше и меньше: чтобы прокормиться, им хватало земледелия и скотоводства.

Дважды в год я наведывался на опушку возле деревни, чтобы предаться воспоминаниям на могиле Барака и Мамы.

Там произошло нечто необыкновенное: на холмике, под которым я схоронил своих родных, проклюнулись два деревца; несколько лет они, как полагается, тянулись вверх, а затем, повзрослев, сплелись, да не просто сплелись – они проникли друг в друга. Как мне описать это невероятное слияние? Основная ветвь одного из них, мощная, толстая, сильная, вошла в ствол другого. Оно же не только стерпело вторжение, но и упрочило его, зарубцевавшись вокруг, добавив наросты коры, которые образовали кольца. Союз был скреплен.

Я с волнением смотрел на эти соединившиеся деревья. Барак и Елена – это могли быть только они – продолжали свою историю. Их страсть взошла, поднялась к небу и окончательно связала их. Растениями они завершили то, чего не смогли сделать, будучи людьми: стали единым целым. Их любовь продолжала жить…

Весной и в конце лета я в течение трех десятилетий приходил почтить их память, не рассказывая об этом Хаму. Я проводил весь день, сидя между ними, в их дружелюбной тени. Я гладил их. Иногда я их обнимал – и трепетал, когда кора, к которой я прижимался щекой, щекотала меня, как прежде медная борода Барака; я заливался слезами, когда меня нежно окутывал сладкий и тяжелый цветочный запах, потому что ощущал, будто Мама обнимает меня. Острота этих переживаний придавала мне сил и уверенности. Значит, вечность существует. Как и счастливая жизнь.

Нура не выходила у меня из головы. В первые годы воспоминания о ней удручали меня. Потом стали завораживать. Не было нужды вызывать в памяти ее четкий образ или рассказывать себе истории. Мне довольно было представить ее себе, чем-то заниматься под ее взором, мельком представлять себе ее лицо.

Случалось, я спрашивал себя, принадлежит ли еще Тибор нашему миру, бороздит ли его по-прежнему в поисках своего ребенка. Его внезапный уход по-прежнему озадачивал меня, и я надеялся, что он в конце концов смирится с исчезновением дочери. Этот вдумчивый и умудренный знаниями человек ведал лишь одну страсть – и этой страстью была Нура.

Как и я?

На протяжении трех десятилетий я жил сегодняшним днем, но где-то в глубине души, в невыразимой словами области, смутно чего-то ждал. Чего? Этого я не ведал…

Чего именно, однажды мне сказал Хам.

Я еще издали увидел его. Он едва тащился! Его согбенная исхудалая фигура казалась невесомой, как пыль на дороге. Он с трудом преодолевал встречный ветерок, который чуть заметно пригибал одуванчики.

– Бедняга Хам! – воскликнул я. – Он уже на себя не похож!

И даже не заметил нелепости своего суждения. Разумеется, этот Хам не имел ничего общего с прежним Хамом, молодым человеком, но почему же физическому состоянию я придавал больше значения, чем другим? Хам был самим собой во все возрасты своей жизни: в три месяца, в пять лет, в пятнадцать, в двадцать, а вот теперь – в шестьдесят пять! Можно ли принять какое-либо состояние за образец? Разве я упрекал тридцатилетнего Хама в том, что он не похож на Хама десятилетнего? Подобно многим, я просто полагал, что детство представляет собой подготовку, а старость – угасание. Говорят, Природа тратит двадцать лет на то, чтобы создать человека, который пользуется своим телом лет десять-пятнадцать, а последующие десятилетия она занимается его разрушением.

Хам подошел ко мне, запыхавшись и обливаясь по́том. Обнимая его, я заметил отощалые плечи и острые лопатки. Чтобы скрыть сочувствие, которое он у меня вызвал, я отпустил какую-то шутку.

Мы перебросились несколькими обычными словами, и я привычно ждал от него увлекательных новостей. Увы, он только молча растирал ладони.

– Что, Хам?

– Фалка умерла, папа. Пять дней назад.

– От чего она умерла, сынок?

Он с некоторым удивлением взглянул на меня:

– От старости.

Его слова меня огорошили. Я не видел Фалку тридцать лет, так что мне пришлось молниеносно восстановить в памяти ее образ и заменить цветущую молодую женщину на агонизирующую старуху.

Хам не сводил с меня глаз. Его молчание говорило о многом; оно кричало мне: «И я тоже, папа, я тоже угасаю. Я тоже скоро умру».

Я заметался по опушке, на которой мы всегда встречались. Я стыдился себя, своей молодости, своей неспособности передать ее ему; мне было жалко его, Фалку, всех тех людей, что подвержены времени. Почему я этого избежал? Невыносимо!

Когда мое тело выплеснуло весь гнев, я уселся подле Хама. Он ласково улыбнулся мне:

– Возвращайся вместе со мной в деревню.

– Нет, Хам, не будем…

– Ты меня не стеснишь. Все те, кто тебя знал, давно в земле, папа. Кроме меня. Ты можешь воротиться.

– А твои дети? Я ведь занимался ими, когда они были маленькими. Они меня узнают.

– Конечно узнают! Ведь ты не изменился! И именно поэтому решат, что это не ты. Никто не может убежать от времени. Я представлю тебя как родню, это оправдает внешнее фамильное сходство с Ноамом, моим незабвенным покойным отцом, который скончался – не забывай! – тридцать лет назад.

Его план показался мне убедительным. Я вздрогнул:

– Мне страшно, Хам…

– Чего ты боишься?

– Вернуться туда. Я так привык к своему одиночеству. Разве…

– Мне трудно приходить сюда. Слишком далеко. Я сильно устаю.

Я бросился к нему:

– Прости.

– Если ты не вернешься со мной, то и сам останешься один, и меня приговоришь к одиночеству. А я этого не вынесу, папа.

Так я снова стал жить вместе со своим любимым сыном.

Хам оказался прав. Жители нашей деревни не заподозрили в появившемся среди них бойком и хорошо сложенном темноволосом двадцатипятилетнем здоровяке отца старика Хама. Немногие из них, прежде видевшие меня, возликовали, заметив подобное сходство: они скорее были зачарованы, нежели ошарашены, и решили, что я «почти так же хорош собой, как Ноам». Надо сказать, я заметил, что после моего исчезновения моя репутация расцвела, вознеся меня с положения героя на пьедестал кумира. Меня почитали как мудреца, праведника, отца-основателя. Говорили, будто я предвидел потоп (а я всего лишь прислушался к тревогам Тибора), что я построил чудесный корабль несравненной прочности, на который взял, кроме людей, по паре разных животных, чтобы сохранить все виды. Послушать их, так я не упустил возможности всех спасти, а о тех, кто умер, никто и не вспомнил. Смертельная катастрофа превратилась в их устах в победную эпопею.

Очень скоро я выбранил Хама, который позволил распространять подобный вздор.

– Я пытался поправить их, папа, – искренне возразил он. – Я правда настаивал, тем более что ты столько раз про все рассказывал. Но мои уточнения никого не интересуют. Меня слушают из вежливости, некоторое время придерживают язык, а потом все продолжается с новой силой. Людям нужна не истина, а красивая легенда.

Хам слабел. Несмотря на мои заботы, микстуры и травы, энергия покидала его. Человек заканчивает жизнь тем же, с чего начинает, – он просит о помощи. Почтенный возраст сродни младенчеству. Роли в семье меняются: забота меняет направленность. Всякий родитель становится младенцем своих детей.

Со мной этого не произошло. Я по-прежнему был отцом своего сына до конца, пока он не угас. Наедине мы были счастливы: Хам проявлял ко мне нежность, я принимал ее и безгранично дарил ему свою. Сколько часов мы провели, лежа в полумраке на циновке, беседуя обо всем и ни о чем и радуясь слиянию наших голосов и возможности быть вместе? Зная, что смерть вот-вот похитит его у меня, я жадно наслаждался присутствием сына. Эта грядущая утрата разъясняла мне, что́ в жизни имеет значение. Какая скорбь лежала в основе моего блаженства! Приближающаяся пустота властно предписывала мне упиваться полнотой настоящего. Каждое мгновение заранее приобретало нежный флер ностальгии: настанет день, когда ничего этого больше не будет.

И вот после полудня, в прохладе и тишине своего дома, мой сын навсегда уснул в моих объятиях. Долгое время я не мог прийти в себя. Младенцем я брал его на руки. И теперь, стариком, я по-прежнему держал его на руках. В чем разница? Теперь он уже не отвечал на мои улыбки…

Я похоронил Хама рядом с Бараком и Еленой, у подножия сросшихся деревьев. Потом, когда мы с семьей произнесли молитвы, я ощутил себя чужаком среди тех, кто видел во мне какого-то невнятного родственника, чье общество так любил Хам. Моя роль подходила к концу. Мне следовало исчезнуть.

Сколько еще времени это нестареющее тело будет заставлять меня жить?

Печаль казалась мне естественной; я полагал, что смогу избыть до конца свою грусть, сколь бы острой она ни была. Зато за пределами всякого горя меня терзал невыносимый вопрос: есть ли у меня еще желание жить? Такой жизнью? Я подумывал о том, чтобы повторить поступок Барака. Мой мир постепенно исчезал, а я – нет! Возможность избегать участи других людей, не расставаться больше с теми, кого я люблю, не исчезать вместе с ними не только не давала мне никаких привилегий – напротив, подвергала меня пытке. Эта затянувшаяся молодость, нелепая, необычная, беспощадная, глупая, и угнетала меня, и обрекала на уединение. Я проклинал Гениев, Духов, Богов за то, что они выдумали для меня новое одиночество – одиночество в непрерывном потоке времени. Если каждый познал отшельничество в пространстве, то я, и только я подвергался заточению во времени. Как жить с человеком, если не можешь разделить его уязвимость? Как сопутствовать дорогому существу, которое увядает, когда сам ты не подвластен увяданию? Как пережить смерть сына? И наверняка – будущих детей?

Я не получал ответа.

Ни от Богов, ни от Духов, ни от Демонов, ни от себя самого.

Это молчание отсрочило роковой поступок. Раздираемый слишком многими вопросами, чтобы их можно было решить одним взмахом ножа, я продолжил жить – не приняв такого решения и не испытывая такого желания.

Или, по крайней мере, мне так казалось.

* * *

После тридцати лет на одном месте я отправился в путь с котомкой за плечами.

Мир изменился. Племена перешли к оседлой жизни, что парадоксальным образом доказывали дороги. Во времена Охотников-Собирателей постоянные тропы почти не прослеживались, поскольку никакое перемещение не осуществлялось достаточно регулярно для того, чтобы оставить отпечаток в почве. Теперь, когда люди закрепились на земле, дороги появлялись буквально всюду: истоптанные ногами, отмеченные посохами, изборожденные копытами; многократно утрамбованная земля, по которой шли крестьяне, стада, торговцы или разносчики, бродившие с базара на базар. Росли и множились деревни. Кочевники попадались все реже.

Скитаясь, я обнаружил, что моя независимость вызывает непонимание. Тот факт, что человек может быть самодостаточным – в одиночку кормиться, селиться, одеваться, следить за своим здоровьем, – ошеломлял тех, с кем я встречался. Они принадлежали к составным общинам, где работы были распределены, полномочия разделены, умения раздроблены. Тот, кто разводил скот, уже не ткал, тот, кто ткал, не занимался животными. Конец самостоятельности! Каждый рассчитывал на другого. Беспомощность рыскала вокруг. Специализация сделала людей несамостоятельными. Люди зависели друг от друга и были обречены на коллективную жизнь.

Я чувствовал себя осколком исчезнувшего мира, в котором человек сам выпутывался из затруднений. Прежде каждый умел то же, что умели остальные; теперь каждый знал свое дело, понятия не имея о прочих ремеслах. Прежний мир сформировал время разделенного знания; новый склонялся ко времени общего неведения. Отныне деревенский житель отличался от своих соседей строго определенными навыками и походил на них только общей некомпетентностью. Их объединяло множество пробелов, а разобщало одно лишь умение[42].

Благодаря специализации ремесленники быстро прогрессировали. Тогда как Хам ограничивался обработкой чистой меди и чистого золота, кузнецы и ювелиры отваживались на легирование. Добавляя в медь олово, они получали более ковкий в горячем и более прочный в холодном состоянии металл – бронзу. Этот результат значительно улучшил предметы. Благодаря ему все изменилось: люди путешествовали, чтобы вести торговлю сырьем – наш край богат медью, имеет некоторый запас олова – и продажу орудий труда, ножей, мечей, шпаг и шлемов[43].

Одна деревня, Бирил, достигла совершенства в обработке бронзы. Ею управлял вождь нового типа. Звали его Зебоим. Он был жесток и желал, чтобы все это знали.

Зебоим правил этой огромной прибрежной деревней, обнесенной бревенчатыми стенами, проникнуть за которые можно было только по двум охраняемым мостам. Сам он пребывал в просторном жилище, окруженном домишками, которые охранял караул. Все способствовало тому, чтобы создать ощущение его значимости. Зебоим появлялся на церемониях в золотой маске – это делало его внушительным, величественным. Эта уловка окружала его внешность тайной. Не зная его в лицо и будучи в курсе, что порой он анонимно бродит среди них без своей металлической личины, люди на улицах следили за своими речами и поведением. Зебоим часто наказывал какого-нибудь человека за то, что тот злословил о нем или критиковал его действия. Казнь проходила публично. Глашатай призывал всех жителей присутствовать на ней. Перед притихшей и упорядоченной толпой на троне восседал Зебоим в своей сверкающей маске. На глазах снедаемых ужасом и возбуждением сельчан палач отрубал виновному голову, которую затем выставляли на всеобщее обозрение у входа в Бирил, над главными воротами, чтобы ее пожрали стервятники и вороны.

Зебоим правил при помощи ужаса. Он вербовал наемников. Официальный предлог? Защищать эту богатую деревню, вызывающую такую зависть соседей. На самом деле враги Зебоима находились прямо внутри крепостной стены, а его отряды обеспечивали внутренний порядок. Затем, когда опьянение властью привело Зебоима к стремлению господствовать над миром, его армия приступила к завоеванию соседних общин.

Была ли причина в Зебоиме, или все дело в бронзе? Неравенство между деревнями обострялось. Набеги, свидетелем которых я некогда был, происходили из-за временной нужды или зависти; в данном случае жестокость шла от системы. Мастерство порождало достаток, достаток требовал власти, власть требовала вооружения – и по мере того, как совершенствовалось вооружение, разгоралась агрессия.

Сознаться ли? Это показалось мне спасением: я решил завербоваться в армию Зебоима. Молодой, сильный, опытный, не испытывающий сомнений, я продавал свое тело тому, кто гарантировал мне постель, еду, чистую одежду. Зебоим меня нанял. Или скорее это был Керк, его рупор, его видимая часть, тот, кто осуществлял командование, распоряжался солдатами, руководил атаками – Зебоим оставался взаперти в своем доме.

Теперь мне приходилось подолгу скучать в обществе настоящих скотов. Они воображали себя бессмертными, но не были ими, с радостью бросаясь в драку, одурманенные иллюзией превосходства, убежденные в том, что выйдут из нее победителями, а потому между двумя мордобоями успевали побиться на кулаках и обменяться зуботычинами. Рядом с этими вояками я чувствовал себя чужим. Они пили, гуляли, сквернословили, харкали, бахвалились, совокуплялись, поносили друг друга, а потом все это затухало в крике ужаса посреди поля брани. Грубость этих солдафонов так контрастировала с изысканной речью моего сына Хама, с его тонкими рассуждениями, что эти мужланы дарили мне забвение. Прежде я выхаживал, а теперь ранил! Прежде исцелял, а теперь убивал! Я некогда спас свой народ, а теперь бросался в гущу безымянного отряда, просто солдат среди солдат, ни на мгновение не задумываясь о том, за что я сражаюсь… Да и я ли это был? Нет. За что я наказывал себя? Я пытался уничтожить изначального Ноама, того Ноама, который старался быть добрым, любящим, ответственным и который добился лишь того, чтобы жестоко страдать. Я покинул поле скорби. Лучше было стать ее причиной, чем переносить ее.

Я проявил себя превосходным наемником. Равнодушный к ударам, быстро залечивающий рубцы и ушибы, я представлял собой идеального воина. Пустившись в беспорядочное бегство, я выгнал смерть из ее норы и бежал перед опасным зверем, надеясь, что он схватит меня.

Увы, я двигался быстрее, чем она… Я убивал, но не был убит. Никогда.

Я мрачнел. Что-то исчезло. Те, кого я любил: Нура Мама, Барак, Хам, Тибор, – но еще что-то важное, неосязаемое – естественное волшебство.

Появлялись подпорки и загоны. Поразительно! Люди указывали растениям, как они должны расти, а животным – где им жить. Подпорки и загоны! Революция… Земля становилась сельскохозяйственными угодьями, животные – продуктами питания. Леса и луга были уничтожены: первые сожжены, чтобы уступить место полям, вторые огорожены, чтобы служить пастбищами. Крестьяне с мозолистыми руками гнули спины, склонившись над перегноем, чтобы распахать его, освободить от камней, измельчить, размягчить, разрыхлить, размотыжить, проборонить, засеять. Они больше не почитали почву – они ее использовали. Перепуганные животные бежали от пламени костров и пытались существовать подальше от людей, хотя прежде жили с ними. На этом их пытка не заканчивалась: люди создали две породы животных – домашние и дикие. Сопротивляющиеся одомашниванию дикие были обречены на исход, а затем стали скрываться, тогда как покорных, тех, кто по несчастью проявил немного кротости и готовности жить при людях, ждала еще более печальная участь. Определив тех, кто соглашался кормиться и плодиться в рабстве, фермеры запирали их окончательно, а строптивых убивали. Если Природа позволяет выжить только сильным и боевитым, то фермеры практиковали обратный отбор. Я отмечал это всякий раз, когда проходил мимо стад в загонах: те козы, муфлоны, крупный рогатый скот никогда не имели ни стати, ни крепости своих диких сородичей.

Пейзаж изменялся. Естественно: он сменил автора. Прежде его создавала Природа; теперь же за это взялся человек. Наше побережье, возникшее в результате тысячелетних трудов разных стихий, включая потоп, начинало покрываться дорогами, лугами, палом, плантациями, оградами, искусственно высаженными лесами, деревнями и портами. Пшеница, ячмень, дома… Пшеница, ячмень, изгороди. Пшеница, ячмень, амбары. Пшеница, ячмень, стойла. Пшеница, ячмень, дома… Природа изобретает с богатой фантазией, используя беспредельное воображение, – человек выжигает, разбивает на квадраты, упрощает.

Когда в небо поднимались столбы дыма, по моему телу пробегала дрожь: мои современники не просто выжигали кусок земли, они уничтожали привычный способ жить на ней. Отныне Природа принадлежала человеку, который не только присваивал ее территории, но и в соответствии со своими нуждами присваивал виды – растительные или животные.

В древние времена мы кормились охотой, рыбалкой и собирательством. На том же основании, что растения и животные, мы присутствовали в Природе как гости, без привилегий, испытывая серьезные затруднения – чересчур медленный рост, слишком долгая зависимость от старших, никакого физического превосходства, отсутствие меха или чешуи. Живя среди живого, мы оставались случайными гостями. И теперь это равенство было нарушено. Отныне человек считал себя выше Природы, которую он преобразовывал. Отныне было два мира: природный и человеческий. И второй бесстыдно захватывал первый[44].

Будучи человеком Озера, я прошел через Природу без границ, ту, где смешивались материя и дух. Былинка, орешник, заяц, речка, камень, облако, ветер были одушевленными, они обладали желаниями и чувствами. Я мог общаться с ними через наблюдение, размышление, мечту, сны, пение, танец, наркотическое вещество или в состоянии транса. Между нами не возникало никакой непроницаемой стены. Так нет – люди ее возвели. В своем желании властвовать над предметами, телами и явлениями люди не признавали за ними способности мыслить, оставляли ее лишь за собой. Они завоевывали космос, опустошая его. Я жил в единении с Природой; они разлучили меня с ней. Смирение исчезло, гармония тоже. Мой рай был потерян[45].

И тогда я решил покончить с этим и пошел на крайнюю меру.

Среднего роста, слегка сутулый, с толстым загривком, Керк обладал такими здоровенными конечностями, что всегда казалось, будто одежда тесна ему в ногах и руках. На его выпяченной груди всегда болталось множество амулетов из костей, зубов и бронзы, они сообщали о его появлении позвякиванием и являли собой выставку его славы и суеверий. Керка слышали, даже когда он молчал, что было, впрочем, явлением нечастым, потому что он непрестанно орал своим резким гортанным голосом. Но Керка можно было бы охарактеризовать и такими двумя деталями: пот и шейные вены. Когда у него из-под мышек и по ляжкам текло, с его слипшихся волос, от испещренного морщинами лба, от крыльев приплюснутого носа, покрывая обветренную и жирную кожу его лица, сочился какой-то влажный пар. Я никогда не видел Керка сухим.

Обильное потоотделение свидетельствовало о его крайнем возбуждении, неистовом стремлении к действию и о его тревоге, вызванной службой непредсказуемому тирану. А шейные вены, рельефные, фиолетовые, напряженные, трепещущие и извилистые, свидетельствовали о его искавшей выхода бешеной энергии.

С первых шагов я угодил Керку, выказав себя грозным воином. Он оценил меня. Я заслужил его доверие, и, когда представился случай, он передал мне некоторые подзадачи командования. Целиком преданный Зебоиму, он пожертвовал семейной жизнью. Не имея жены и детей, он грезил о жене и детях Зебоима и говорил о них с волнением, словно речь шла о его близких. У Зебоима было три сына и три дочери, уже взрослых; овдовев, он сочетался браком со второй супругой, роскошной женщиной. «К чему закрывать золотом ее личико – она сияет, как солнце, – твердил Керк. – Я никогда не видал такой красотки». Она не пряталась под маской, но выходила крайне редко.

Я выслушивал Керка: он испытывал необходимость говорить, а я – подтверждать наши товарищеские отношения.

Наконец пришел черед битвы за Летоми. Зебоим зарился на эту скромную деревню. Там протекала бегущая с гор речка, что позволяло в дальнейшем продолжать экспансию на пирогах в сторону востока.

Силы в сражении оказались столь неравными, что я посочувствовал обитателям Летоми. Нас, профессионалов, оснащенных шлемами, мечами и щитами, они пытались остановить обыкновенными палками и камнями. В мгновение ока они дрогнули под нашими ударами. Едва пал последний житель деревни, я реализовал задуманный план.

Над усеянным трупами полем я повернулся к Керку. Залитый кровью, он мне улыбнулся и, потрясая в воздухе кулаком, крикнул:

– Летоми принадлежит Зебоиму!

Можно было подумать, что он одержал эту победу ради собственной выгоды.

Я громко перебил его:

– Ты скоро сдохнешь, Керк.

Уверенный, что я шучу, он расхохотался во весь голос:

– Конечно сдохну. Но не сразу. Нынче вечером всем по кувшину вина!

– Ты сдохнешь, Керк. Прямо сейчас.

И я молниеносно всадил меч ему в брюхо. Его мутные глаза округлились от изумления. Он покачнулся.

Я выдернул меч. Керк зашатался. Резким ударом клинка я перерезал ему горло. Волнами хлынула кровь. Он рухнул на землю.

Наемники не успели вмешаться. Они ошеломленно смотрели на лежащий у их ног труп командира.

– Что на тебя нашло, Ноам?

Они ненавидели Керка и все же подчинялись ему. Они не только жили по его приказу, но по его приказу и умирали. Мой поступок их не огорчил, но они оцепенели.

– Арестуйте меня! – выкрикнул я.

– Чего?

Теперь они понимали еще меньше.

– Арестуйте меня, иначе вас заподозрят в пособничестве. А так вина падет на меня, а не на вас. Зебоим покарает одного наемника, а не всех вас.

Наименее тупой среди них в конце концов отреагировал. Меня связали.

Как я и рассчитывал, все произошло быстро. Зебоим не тратил времени на то, чтобы играть в правосудие. Он отказался меня выслушать и объявил, что казнь состоится незамедлительно на деревенской площади.

И вот глашатай уже созвал толпу, палач установил плаху, забили барабаны, и меня, связанного, толкнули к моей погибели.

Вечерело, однако дневной свет расточительно оставил столько отблесков, что, лишь слегка порыжев, задержался повсюду: на стенах, на лицах и на земле, с которой я не сводил глаз.

Шагая в ритме барабанной дроби, я испытывал необыкновенное облегчение. Я возрождался. Погибнуть для меня означало стать самим собой. Я обретал изначального Ноама со всеми его убеждениями: того Ноама, которого любили Мама и Барак, Ноама, которого желала Нура, которого боготворил мой сын Хам; того Ноама, что пришел на землю, чтобы заботиться и беречь жизнь. Приближаясь к палачу, я неожиданно вспомнил, как во время потопа мы с Тибором на нашем судне склонились над умирающим от голода малышом Проком. И Тибор возмутился: «Я стал целителем не для того, чтобы смотреть, как умирает ребенок!» – а я добавил: «А я что, стал вождем, чтобы видеть, как умирает ребенок?» Я был тем прежним Ноамом, вождем, отцом, возлюбленным, лекарем. События последних лет, ничего мне не дав, кроме привычки убивать, отдалили меня от самого себя. Можно ли отринуть прошлое, не опасаясь, что оно за себя отомстит? Ответный шаг Ноама оказался привлекательным: умереть самим собой, потому что жить самим собой я уже не мог.

Чтобы я упал, палач нанес мне удар сзади под колени. Я опередил дальнейшие события, добровольно подкатившись к пню, который использовался для обезглавливания. Там я скрючился и положил голову на деревянную поверхность.

Передо мной на подмостках, надменно скрестив на груди руки, возвышался украшенный своей золотой маской Зебоим, возле которого выстроились в ряд сыновья и дочери.

Палач поднял огромный бронзовый топор, барабанная дробь смолкла.

Какая-то женщина, быстрая и легкая, бросилась к Зебоиму и просунула свою ладонь под его локоть. По ее любовной покорной повадке я понял, что это его вторая супруга.

У меня вырвался крик:

– Нура?

Женщина с удивлением поискала, откуда прозвучало ее имя, и увидела меня.

– Ноам? – пробормотала она.

На меня обрушился топор палача.

Эпилог

Ноам поднял голову.

Он только что понял: книга кладет конец загадке, которая тысячелетиями беспокоила его… Черное море.

У него стучало в висках; он с шумом захлопнул книгу, распрямился, стал хватать ртом воздух. Он задыхался. Быстро, походить, помахать руками, встряхнуться, привести в порядок это полыхающее тело! Он распахнул окно.

Сильный запах окружавших дом сосен успокоил его легкие. На него благотворной волной обрушилось стрекотание кузнечиков. Над головой мирно раскинулось чистое, умытое голубое небо, и, глядя на него, Ноам черпал оттуда силу принять то, что обнаружил. Черное море…

Вот уже долгие недели библиотека Ковчега предоставляла ему убежище в убежище. Чтобы отвлечься от скуки, которую наводили его товарищи, Мармуд, Шарли, Юго и апатичный Джеймс, Ноам старался проводить как можно больше времени в этом заставленном книгами помещении. Сидя за просторным столом красного дерева, он продолжал работать над своей рукописью, затем, когда усталость рассеивала слова, делая фразу трудной для понимания, когда изнурение приводило к тому, что его работа начинала напоминать заботы пастуха, тщетно пытающегося собрать в стадо разбредшихся баранов, он отступался, отодвигал тетрадь, откидывался на диванчик и принимался за чтение.

Переданная по завещанию утонченного и просвещенного человека библиотека представляла собой собрание сурвивалистской литературы. Оно включало в себя практические руководства по способам охоты, туризма и кулинарии, а также предлагало художественные произведения, посвященные катастрофам, от «Илиады» Гомера до «Чумы» Камю. Заинтересовавшись, Ноам пролистал сотни современных романов, в которых описывались бедствия, смерчи, цунами, сейсмические толчки, пандемии, постъядерное общество, остывшая Природа, обугленная Природа, инопланетное изгнание и космос, где машины освободились от своих создателей. Тем утром на самом верху деревянной лестницы он обнаружил полку с научными трудами. Заметив исследование о потопе, он недоверчиво ухватил его кончиками пальцев.

Вот уже долгие века он интересовался тем, что ученые пишут о потопе, но не вынес из этого никаких сведений. Точнее, он многое узнал об авторах – но ничего о потопе.

Люди все соотносят с собой. События не происходят – они случаются с ними. Даже лучше сказать, они с ними не случаются, они им уготованы. Катастрофа, сколь бы тяжело они ее ни пережили, оказывается посланием для них. Не важно, что животные мрут, что растения подыхают, что бесплодные пустыни заполоняют поля и леса, – бедствие адресовано им, и только им одним. Кто говорит с ними через тайфуны и стихийные бедствия? Боги – когда их было в изобилии, Бог – когда он остался в одиночестве, теперь, когда Бог отлучился, – Природа. Всегда некая мыслящая сущность дает им урок. Боги, Бог, Природа мстят за их чванство и принуждают их к скромности. Что за парадокс! Самонадеянные существа утверждают, будто Высшая сила побуждает их к смирению, но при этом им его явно недостает, ибо они мнят себя центром и венцом творения!

В то утро Ноам приступил к этому очерку о потопе с нерешительностью, поскольку опасался, что столкнется лишь с современной формулировкой извечной глупости.

Спустя час он был ошеломлен: сборник вручал ему ключи к тому, что он пережил тысячелетия назад.

Ноам оторвался от окна. И принялся возбужденно вышагивать вокруг стола. Черное море…

В 1993 году, исследуя подводные глубины Черного моря, морские геологи Уильям Райан и Уолтер Питмен[46] обнаружили необъяснимые отложения: они должны были находиться в пресноводном озере, а не в соленом море. Шесть лет спустя океанограф Боб Баллард нашел пляж на глубине ста пятидесяти метров. Что?! Морское побережье на дне моря? Именно это и свидетельствовало о значительном подъеме воды. Впрочем, пляж явил еще большую странность: сохранившиеся там окаменелые животные и ракушки относились к видам, живущим в пресной воде. При помощи углерода-14 определили их возраст – семь тысяч восемьсот лет. Зато окаменелости, что неподалеку от них требовали соленой среды, показывали возраст семь тысяч триста лет. Выходит, море пришло на место озера!

Остальная информация, начиная с этого места, окончательно восстановила картину произошедшего.

Было озеро, взволнованно размышлял Ноам (благодаря прочитанным им строкам он снова вернулся в чарующий мир своей молодости), – то есть наше Озеро – и питали его ручьи украинских степей. Озеро лежало ниже уровня ближайшего моря, Средиземного.

Когда закончился ледниковый период, потепление климата вызвало значительное таяние льдов на планете. Вследствие чего поднялся уровень морей и океанов. Достаточно потепления на четыре градуса, чтобы Средиземное море поднялось на сто тридцать метров. От Средиземного моря, которое находилось к югу от него, Озеро было защищено рельефом местности, поскольку нынешние Босфор и Дарданеллы в то время представляли собой не проливы, а перешейки, полоски земли, образующие стенку. Когда под давлением волн естественная преграда Босфора уступила, миллионы кубических километров воды обрушились с высоты ста сорока метров в озеро и на окружающую его сушу, многие тысячи человек утонули… Результатом такого разгула стихии стало менее соленое море, которое раскинулось на тысячу сто километров с запада на восток и на шестьсот километров с севера на юг, – Черное море.

Далее исследование сообщало то, что Ноам и сам уже понял: потоп был не всемирным, а локальным; если какие-то люди спаслись бегством, то горные народы вообще не пострадали. В отсутствие письменности никто не изложил фактов, так что потрясение передавалось из поколения в поколение пережеванным, прокомментированным, извращенным, обогащенным, уточненным и приукрашенным выдуманными подробностями.

– Он звонит! Устроимся здесь. Спускаться нет времени.

Снаружи Шарли и Юго окликнул вернувшийся со скал после тренировок Мармуд. Ноам машинально подошел к окну, чтобы закрыть его и обеспечить себе тишину.

Военизированная троица оживленно спорила. Ноам колебался. Помимо того что ему не хотелось прерывать их своим внезапным появлением, он предпочел подслушать их разговор, сидя на диванчике возле стены.

– По-моему, он назначает нам день «Д»! – воскликнул молодой Юго.

Присоединившись к сурвивалистам, Ноам испытывал к ним двойственные чувства. Он и поддерживал их, и опровергал. Нет, это не апокалиптические пророки, встречавшиеся ему на протяжении многих веков и принадлежавшие к цивилизациям, которые верили, не обладая знанием. В наше время ситуация в корне изменилась: люди знают, но не верят. Даже хуже, они не верят в то, что знают. Хотя потепление атмосферы и его последствия доказаны наукой, они не испытывают к этому доверия и не придают значения. На взгляд Ноама, одни лишь сторонники защиты окружающей среды да сурвивалисты обладают достоинством верить в то, что они знают.

Мармуд, Шарли и Юго вышли за пределы. Из обоснованной тревоги – к фундаментализму. Во имя завтрашнего дня они истязали сегодняшний и жаждали ускорить катастрофу, к которой уже подготовились. Ими руководил не альтруизм, а скорей воинственный эгоизм.

У Юго зазвонил мобильник.

– Д. Р.!

Они столпились вокруг телефона. Когда раздались приветственные возгласы, Ноам догадался, что на экране появился Д. Р. Металлический голос шефа властно произнес:

– Через три дня ячейка Захарии начинает операцию. Она будет координировать нападение на пять атомных станций в Соединенных Штатах.

– Есть! – вопит Мармуд.

Испуская победные крики, трое террористов приветственно бьют друг друга по ладоням.

Режущий голос продолжает:

– Соблюдайте максимальную сдержанность! Даже проявление вашей радости может вызвать подозрение.

– Без проблем! В убежище мы одни.

– Мы никогда не бываем одни! – безапелляционно возражает Д. Р.

Ноам вздрогнул. Только бы заговорщики не заметили, что стоят прямо под открытым окном…

Им, разумеется, было плевать, потому что Мармуд продолжал:

– А мы-то?

– Вы ждете.

Что-то в интонации этого искаженного техникой голоса насторожило Ноама.

Пока Мармуд настаивал на ускорении начала запланированной в Ливане операции, движимый смутным опасением Ноам приблизился к окну. Ему было необходимо убедиться или опровергнуть свою интуицию.

Мармуд не умолкал: он приводил доводы, подробно описывал, до какой степени его группа распланировала все, включая непредвиденное. И предложил:

– В тот день, когда американцы займутся своими атомными станциями, мы взорвем плотину Шабрух.

Ноам выглянул в окно и между склонившимися к экрану затылками увидел того, кого упрашивали ливанцы.

– Лучше бы нет… – ответил Дерек.

Примечания

1

Я не знал о существовании соленой воды. Мы жили вдали от морей и океанов, не имели о них понятия, а потому у нас было свое представление о различиях воды. Мы знали живую воду источников, спящую воду Озера и воду, упавшую с неба. Они были воплощением не связанных между собою Божеств: Озеро-защитник, Нимфы-благотворительницы и небесные Духи. Мы не видели между ними связи. Ведь их воды отличались на вкус. Различные и по качеству, и по обилию, эти воды имели разное применение: живая вода была для питья, спящая вода давала нам пищу, а упавшая вода была то благом, то карой небесной, смотря по тому, как Боги, строгие отцы наши, оценивали наши дела. Нам и в голову не приходило, что это родственные воды: озерная вода испарялась и формировала облака, которые изливались на земную поверхность, питали горизонты грунтовых вод, из которых били источники, питавшие ручьи и реки, а те несли свои воды в Озеро. Эта неразрывная связь от нас ускользала. Мы различали их по внешнему виду и по применимости в нашем хозяйстве. Сегодня это движение жидкостей, доказанное учеными, еще больше кружит мне голову. Кто это выдумал? Какая высшая сила обходит преграды и созидает эту гармонию? Если случай, то он гениален! – Здесь и далее примеч. автора, кроме отмеченных особо.

2

Матери подолгу кормили грудью, что снижало риск новой беременности.

3

Дома, расположенные на берегах озер, несомненно, были первыми очагами оседлой жизни, поскольку Озеро почти бесперебойно обеспечивало пищей: у жителей не было стимула двигаться с насиженного места.

4

Тысячелетиями я использовал порошок Тибора и всегда носил его с собой. В Средние века врачеватели перестали им пользоваться – надо думать, из-за сильных желудочных болей, которые он иногда вызывал. В 1750 году я был в Англии, и у меня вышла досадная заминка: дилижанс, везший меня в Чиппинг-Нортон, увяз в грязи, и пассажирам пришлось ждать на обочине дороги. Один из них, краснощекий плотный господин, поведал мне свои заботы. По английской провинции распространялась лихорадка, истязавшая не только детей и женщин, но и жизнерадостных здоровяков. Этот преподобный отец, человек острого ума и житейской сметки, склада не только научного, но и практического, неустанно стремился облегчить жизнь соотечественников. Он рассуждал в духе учения о сигнатурах – согласно этой доктрине, лекарство от болезни следует искать неподалеку от ее причин. Пока он говорил мне о своих неудачных опытах, мы шли вдоль пруда, и я указал ему на заросли ивняка: «Коль скоро лихорадка распространяется в местностях влажных и болотистых, то в них же кроется и врачевание сего недуга, ваше преподобие. Какое же из растений выживает в них с легкостью?» Он устремил взор за моим указательным пальцем и увидел плакучие ивы. Я подвел его к самому крупному дереву, погрузил палец в одну из небольших щелей, коих множество бороздило кору, и пососал его: «Не сей ли горький древесный сок защищает иву от болезней, кои она могла нажить, стоя ногами в холодной воде?» Преподобный отец тоже сунул мизинец в щель, лизнул его, сорвал листок, пожевал, сморщился. «Почему бы и нет? Горечь его напоминает мне порошок иезуитов, ту перуанскую траву, что укрощает лихорадку. Мы здесь можем разжиться ею, лишь прибегая к услугам контрабандистов: иезуиты с англиканской церковью не в ладах… Спасибо, друг мой, попробую двигаться предложенным вами путем». 25 апреля 1763 года Эдвард Стоун представил графу Макклсфилду, президенту Королевского медицинского общества, рапорт об эффективном лечении лихорадки ивовой корой – высушенной в мешке, положенном возле хлебопекарной печи, и измельченной в порошок, – которую он назначал пятидесяти страждущим. Позднее итальянский фармацевт выделил действующее вещество, содержащееся в коре, «салицин», затем французский фармацевт получил из него растворимые кристаллы, «салицилин». Наконец в 1899 году химик из Рейнской Пруссии, Феликс Хоффманн, пытаясь вылечить своего отца, страдавшего ревматизмом и бывшего не в состоянии глотать этот препарат, получил чистую ацетилсалициловую кислоту. Лаборатория красителей, где он работал, подала заявку не на патент – поскольку французы опередили Хоффманна, – но на торговую марку, разрешавшую коммерческое использование: «Аспирин». Таким образом «Байер» стал гигантом фармацевтической промышленности и единственным до 1919 года мировым поставщиком аспирина.

5

Мелисса.

6

Каннабис.

7

Бесспорно, медведь казался нам царем зверей. Ни стая голодных волков, ни стадо свирепых кабанов не могли с ним сравниться. Ни один хищник не мог пошатнуть превосходство этого непобедимого великана, его смелость покоряла нас, его одиночество нас восхищало. Он царил в уединении, в стороне от своих подданных.

Мы очень гордились теми немногими свойствами, которые нас с ним роднили. Подобно ему, мы умели сидеть, ходить на задних конечностях, лазать по деревьям, танцевать, плавать; подобно ему, при ходьбе мы опирались на землю всей ступней; подобно ему, мы питались и мясом, и растительной пищей. Если б мы обросли шерстью, нас и вовсе было бы не отличить! Говорили, что наше семя схоже с его семенем, наша плоть вкусом напоминает его мясо, – хотя я не знал тех, кто убедился в этом сам.

Медведя тогда не считали стопоходящим обжорой, глупым, тупым и ленивым. В этом злословии повинна Христианская церковь. Она методично подавляла огромное, тысячелетиями крепившееся уважение, почтение к медведю, в некоторых племенах доходившее до культа. Она стала охотиться на языческого медведя не только в лесах, но и в людских головах. Никто не имел права конкурировать с Богом единым.

Как Церковь взялась за это? Для начала она водрузила на трон другого хищника. С Ближнего Востока христианство привело своего царя зверей – льва. Южный царь вытеснил царя северного. Льву можно было приписать любые достоинства, ведь это был зверь литературный, а не взятый из жизни: его не встречали ни в латинской Европе, ни в кельтской, ни в германской, ни в славянской, ни в скандинавской – разве что на Балканах. Чтобы оправдать эту подмену, духовенство твердило лишь о дурных свойствах медведя, о его слепой силе, медлительности, неповоротливости телесной и умственной, о его обжорстве, о его лености. Его даже трусом называли!

Потом его низвели в ранг крупной дичи и усиленно истребляли.

Потом его приручили и сделали посмешищем. Одинокий властитель унизился до балаганного шута. Он стал пленником презираемых Церковью бродячих артистов; посаженный на цепь, в наморднике, он развлекал ярмарочную публику между выступлениями акробатов, фокусников и чревовещателей. Бедняга зарабатывал свой скудный хлеб, делая нехитрые трюки и косолапо пританцовывая под хозяйской плеткой.

Для Озерного жителя видеть такое унижение было невыносимо. Я чувствовал себя почти так же униженным, как и он. Попирая его достоинство, оскорбляли и мои верования. Во всяком случае, не уважающий живое существо не уважает и меня.

8

У каждой эпохи свой цвет. Моя – красная. Этим цветом омыты все мои воспоминания. Мы научились добывать из почвы охру и готовить ее к использованию. Даже если оттенки варьировали от желтого до фиолетового, главным был красный. Иногда Природа сама дарила нам красную охру, иногда мы получали ее, нагревая желтую. Мы, люди, ценили красный цвет, столь редкий и в животном, и в растительном мире; он означал наше превосходство. Мы мазали красным наше оружие, утварь, одежду, стены, а иногда и тела, то целиком, то частично.

В XVIII веке возобновился интерес к древности; Библия утрачивала свой безусловный авторитет, и ученые заинтересовались древней историей. Не располагая текстами, они стали рыться в земле. Они занимаются этим до сих пор. Они находят следы нашего древнего мира и по ним его воссоздают. Не останавливаясь здесь на их успехах и ошибках, сообщаю об одном непременном выводе: они считают, что цвет неолита – красновато-коричневый. В фильмах, в книжных иллюстрациях, на музейных витринах преобладает коричневый. Почему? Они находят ископаемые следы в земле и, видимо, наделяют древнюю историю цветом земли.

9

Люди всегда заботились о чистоте. Это человеческая страсть. Неухоженные индивидуумы мне встречались, но грязных эпох и обществ, требовавших нечистоплотности, я не видел.

Желание чистоты незыблемо. Но определение чистоты меняется. По ходу истории вода, скажем, имела более-менее хорошую репутацию. Во времена моей молодости мы верили в достоинства проточной воды, умывались в речках и ручьях и с недоверием относились к стоячей воде. Потом пришли греки и римляне – те ценили недвижную воду бассейнов, прохладную либо теплую, а люди Средневековья обожали парильни. Однако в эпоху Возрождения, после стольких эпидемий чумы, баню стали обвинять в том, что она раскрывает кожные поры и впускает возбудителей смертоносной хвори. И вот прибегли к безводному туалету, используя пудры, травы, цветы, спиртовые настои и уксус. Сильный телесный запах считался свидетельством отменного здоровья, однако аристократы, хоть и похвалялись, что обладают им, все же маскировали его духами. Сегодня нам кажется, что этот обычай обрекает людей на нечистоплотность, а тогда ему следовали неукоснительно. Но вода снова вернулась… Теперь знания о вирусах и бактериях расширяют представления о грязи и диктуют новые требования.

Требование чистоты остается в силе, понятие о грязи развивается.

10

Ветер – самая неуловимая стихия. Наблюдатель ветра подвержен его капризам: жди, когда он поднимется, разбирайся, откуда прилетел, изучай его норов, измеряй силу, температуру и влажность. Дует ветер или же затих, он ускользает.

Мы, Озерный народ, насчитывали шестерых Богов Ветра. Они различались направлением и нравом. С севера приходили двое, дружественный и воинственный, свежий Бор и бешеный Кек. С востока налетали двое близнецов: мягкий Зоф – он пробуждался с вечерней звездой и приводил весну – и Зеф – этот был с придурью и все на своем пути крушил. Наконец, Мёро появлялся с запада, Ното – с юга. Думаю, что греки позднее развили наши представления, назвав Эола владыкой ветров и отцом шестерых детей.

Мы не знали, на небе ли обитают эти Боги или же в горах. Несмотря на их непреклонный характер, даже если мы находили их жестокость беспредметной и бессмысленной, мы старались смягчить их гнев молитвами и дарами. Но применять их силу нам в голову не приходило. Мы жили под их властью, были их вассалами. Правда, нам случалось прибегнуть к помощи какого-нибудь ветра, чтобы поскорей высушить белье, но мы делали это украдкой. Мы трепетали перед ними и не могли их постичь.

Потом, когда люди стали использовать ветры, я был поражен: сначала возмущен, потом восхищен. Меня потрясло, как ловко парусники играют ветрами, и я понял, почему моряки, ученые и торговцы хотят лучше их узнать. Ну а что до мельниц, которые используют мощные мускулы ветра, я видел их появление и любовался ими многие века. Их исчезновение меня опечалило; но сегодня они возродились в виде ветряных турбин, производящих электричество, и это меня радует.

11

Созвездия Малой Медведицы, Большой Медведицы и Полярная звезда.

12

С Бараком я впервые осознал противоречие, которое постоянно наблюдал в течение тысячелетий: спор старого и нового. Старикам хотелось сохранить, молодым – изменить. В конце концов, так они утверждают… но более внимательное изучение выявляет кое-что другое.

Старики хотят сохранить мир не таким, каков он есть, а таким, каким он был. В их глазах настоящее уже никуда не годится и достойно порицания. Образец они находят в неведомом им прошлом. Мой дядя Барак, человек неолита, призывал утраченный золотой век, когда люди еще не жили общиной, возродить в прекрасном завтра. Он ностальгически пытался в одиночку воссоздать это мифическое время. Грустная утопия.

Молодые, ценя нововведения, считают себя рациональными прагматиками, но они становятся поджигателями и играют с огнем. Они не только разрушают то, что есть, но внедряют новинки, ни будущего, ни вреда которых не предвидят. Мой отец Панноам внедрял у нас земледелие, видя в нем прогресс. Он не представлял, что жизнь, полностью сосредоточенная на земле, ведет человечество к избыточной работе, к окончательному укоренению, к истреблению лесов, к уничтожению биологического разнообразия, к встрече с голодом, к оскудению питания, к грабежу и войнам и даже к перенаселению. Прогресс – это не только история знания, он еще и история невежества: он не заботится о последствиях. Перспективная утопия.

На первый взгляд в этом поединке все вертится вокруг знания: старость цепляется за прошлое знание, молодость ищет нового знания.

На самом же деле старость воображает знание прошлого, а молодость мечтает о будущем знании. А мне кажется, что все крутится вокруг невежества.

13

Ср.: «И сказал Господь Каину: где Авель, брат твой? Он сказал: не знаю; разве я сторож брату моему?» (Быт. 4: 9). – Примеч. перев.

14

Когда я писал эти строки, у меня всплыло воспоминание.

Париж, 1749 год. Меня бросили в долговую тюрьму. Твердыня из известняка, холодная, промозглая, вонявшая плесенью, была бы совсем унылой, не встреть я там молодого человека, милого, словоохотливого и страстного, – речи его чаровали даже надзирателей. Звали его Золотоуст. Он очутился в застенке из-за своего атеизма, однако его высокие связи и недюжинный ум позволили смягчить условия заключения в Венсенском замке. Он мог не только пользоваться книгами, бумагой и чернилами, но и принимать друзей. Один из них навещал его каждую неделю – он был того же возраста, не столь блестящий внешне, но излучал внутренний свет. Его звали Музыкантом; он пел и играл на клавесине, которым располагал в своем заточении Золотоуст. Я обожал проводить с ними время. В одно солнечное воскресенье – возможно, потому, что мы много выпили и хорошо пообедали, – я поведал им о некоторых эпизодах моей молодости. Из осторожности я преподнес им этот рассказ не как собственные воспоминания, а как полузабытую итальянскую сказку, которую когда-то читал, да не мог вспомнить имя автора. Друзья слушали меня с восхищением. Я рассказывал о Бараке, о его стихийной доброте, о его жизнелюбии, способности сопереживать, о его лесной жизни. «Это человек в естественном состоянии, – воскликнул Музыкант, – человек, не испорченный обществом!» Потом я, подавая свой рассказ как вымысел, говорил о своем отце Панноаме, о его страсти к наживе, о его обогащении, явном и в то же время тайном, о том, как он добивался безраздельной власти, чтобы удержать свое добро. Музыкант прошептал: «Друг мой, вы открыли мне глаза!» Золотоуст взглянул на него и сказал: «Я понял! Вы ответите на вопрос Дижонской академии о происхождении неравенства, и кто окажется вашим единомышленником? Никто». Музыкант рассмеялся: «Вероятно, господина зовут Никто. Как все же вас именуют?» Я в тон ему отвечал: «Настоящее мое имя Улисс, но, когда ко мне подступают с долговыми требованиями, я Никто». Золотоуст вскоре покинул тюрьму, и больше ни с ним, ни с Музыкантом я не встречался. Зато несколько лет спустя мне попала в руки книга Музыканта. Там был дан образ благородного дикаря в естественном состоянии – в нем я узнал своего дядюшку Барака. А вторая часть начиналась так: «Первый, кто, огородив участок земли, придумал заявить: „Это мое!“ – и нашел людей достаточно простодушных, чтобы тому поверить, был подлинным основателем гражданского общества. От скольких преступлений, войн, убийств, несчастий и ужасов уберег бы род человеческий тот, кто, выдернув колья или засыпав ров, крикнул бы себе подобным: „Остерегитесь слушать этого обманщика; вы погибли, если забудете, что плоды земли – для всех, а сама она – ничья!“» Затем Музыкант блестящими рассуждениями проводил различие между естественным неравенством, исследовать истоки которого нам ни к чему, и общественным неравенством, идущим от человека. Учреждение собственности устанавливает имущественное неравенство безотносительно к неравенству физическому. Вследствие этого оно порождает угнетение, классы и конфликты.

Сколь удивительно было узнать, что мой наивный рассказ лег в основу философии! Я часто перечитываю этот трактат Музыканта, как и другие его работы. Люблю я полистать и сочинения Золотоуста, возможно не столь глубокие, но волнующие своей веселой свободой: она напоминает мне о пленительной причудливости его речей. Ах да, настоящее имя Золотоуста – Дени Дидро, а Музыканта – Жан-Жак Руссо.

(«Рассуждение о происхождении и основаниях неравенства между людьми» Жан-Жака Руссо цитируется здесь в переводе А. Д. Хаютина. – Примеч. перев.)

15

Современный человек представляет себе своих пращуров – скажем, эпохи неолита, как мой дядя, – с испорченными гнилыми зубами или вовсе беззубыми. Могу засвидетельствовать, что это вовсе не так. Вопреки стереотипу, у доисторических мужчин и женщин были прекрасные зубы. Почему? Потому что мы не знали кариеса. Нас защищала диета, состоявшая из мяса и дикорастущих овощей. Кариес появился вскоре после описываемых мною событий, когда прочное место в меню заняли зерновые культуры, употребляемые в виде пюре и каш. Дело не только в том, что зерновые содержат больше сахара, но и в том, что процедура, превращающая растение в муку, добавляет в нее абразивные элементы: жернова, перемалывая зерно, привносят и свои мельчайшие частицы, стирающие эмаль. Вторая волна кариеса накрыла человечество в XIX веке вместе с промышленной революцией, которая сделала пищу еще рафинированнее и слаще. История питания отмечена не только прогрессом – мы стали более рослыми, – но и упадком вкуса.

16

Дикий, нежный, хрустящий и сочный сельдерей, произраставший на влажных берегах ручьев, имел репутацию афродизиака. Тибор называл его «растительным пенисом». Сегодня химия констатирует, что он обеспечивает гормональный баланс и борется с мужской импотенцией, тем подтверждая слова целителя.

17

Долгое время ястребы обитали близ деревень, затем близ городов, но не из любви к людям, а потому, что подъедали трупы домашних животных. Но случалось, что кому-то на голову падала кость, особенно если бедняга имел неосторожность застыть и слиться с окружением. Как-то в Греции один старик прислонился к каменной стене, и его сморил послеобеденный сон. Пролетавший ястреб выпустил из когтей черепаху; не знаю, раскололся ли панцирь черепахи, но череп того, кого ястреб принял за булыжник, раскололся. Так расстался с жизнью один из величайших драматургов, автор трагедий, которые неизменно играются вот уже две с половиной тысячи лет. Это случилось с Эсхилом, и я о нем еще расскажу.

18

Тысячелетия спустя я с удивлением заметил, что интерпретация значения подобных ископаемых статуэток, весьма распространенных в те давние времена, вызывает у историков споры. Они видят в них «символы плодородия», «знаки почитания матери-богини», равно как и в фаллических изваяниях усматривают «командные жезлы» и «выпрямители дротиков». Такое простодушие и чрезмерная стыдливость изумляли меня до тех пор, пока я не заметил, что исследователи XIX века принадлежали к христианскому духовенству, а исследователи XX века к академической среде – двум мирам, в которых, очевидно, знать ничего не желали о сексуальности. Потом в ответ на это более раскованные либералы заговорили о «порнографии», что кажется мне неуместным для характеристики объекта, источающего здоровый эротизм.

19

Happy Few (англ.) – зд. «Горстка счастливчиков», аллюзия на цитату из «Генриха V» Уильяма Шекспира. – Примеч. перев.

20

Сурвивализм (выживализм или выживальничество, от англ. survivalism) – движение (субкультура), объединяющее людей, которые активно готовятся к различным ожидаемым ими бедствиям, по преимуществу – планетарного масштаба. – Примеч. перев.

21

Имеются в виду Часы Судного дня – проект журнала Чикагского университета «Бюллетень ученых-атомщиков»: с 1947 года на обложке журнала периодически публикуется изображение часов, показывающих без нескольких минут полночь; чем меньше времени остается до полуночи, тем выше вероятность ядерной (а в последние годы также климатической) катастрофы. Решение о переводе стрелок принимает совет директоров журнала после консультации с экспертами, среди которых, в частности, 18 лауреатов Нобелевской премии. – Примеч. перев.

22

Беат Лиебанский (730–785) – священник, церковный писатель и богослов VIII века, автор «Толкования на Апокалипсис» (Commentaria in Apocalypsin) – комментария к Книге Откровений. – Примеч. перев.

23

Папа римский Сильвестр II (Герберт Орильякский, ок. 946–1003) был ученым и популяризовал арабские научные достижения; народная молва приписывала ему магические таланты, любовь с суккубом и связь с дьяволом. – Примеч. перев.

24

Иоахим Флорский (ок. 1132–1202) – итальянский богослов, философ, мистик и прорицатель, монах-цистерцианец, основатель монашеского ордена флоренсов и вдохновитель религиозного движения иоахимитов, автор еще одного «Толкования на Апокалипсис» (Expositio in Apocalypsim). – Примеч. перев.

25

Михаэль Штифель (ок. 1487–1567) – немецкий математик, существенно развивший алгебру (помимо прочего, из его идей впоследствии выросла теория логарифмов), активный деятель Реформации. Ян Матис (1500–1534) – нидерландский проповедник, центральная фигура нидерландского и немецкого движения анабаптистов. Мигель Сервет (1511–1553) – испанский мыслитель, естествоиспытатель и врач, теолог-антитринитарий (то есть сторонник концепции единого Бога и противник концепции Троицы), признанный еретиком и сожженный на костре; считается первым, кто погиб за свободу совести от рук протестантов. – Примеч. перев.

26

Шабтай Цви (Амира, Мехмет Эфенди, 1626–1676) – еврейский мистик, каббалист и лжемессия; был лидером массового мессианского движения саббатианства, которое зачахло вскоре после того, как Шабтай Цви вынужденно принял ислам. – Примеч. перев.

27

Плотина и озеро Шабрух находится в Ливанских горах, в местности Фарайя, и снабжает водой район Кесруан. – Примеч. перев.

28

Возможно, кого-то удивит, что для того, чтобы описать политику деревни, я доверился россказням целителя. Чтобы понять его, следует вспомнить, что дождь и чистое небо приходят от Богов; погода напрямую доносит слова Богов. В течение тысячелетий люди, являлись ли они приверженцами анимизма, политеизма или монотеизма, думали именно так. Метеорология восходит не к физике, а к теологии. Ливни, солнце, ветры, гром, молния, ураганы принадлежали Божественному театру. Небо представляло сцену, на которой Бог, Боги или Духи разрешали свои споры с людьми, карая одних, поощряя других. Мне бы никогда не пришло в голову, что, например, грозы, собравшиеся над Озером, исходят из какого-то другого места: в моем замкнутом мире границ не существовало, я не имел никакого представления о Земле или Вселенной. И никогда бы не заподозрил, что присутствие облаков, их плотность и разделение вызваны конденсацией и давлением. Мы ждали философа Аристотеля, чтобы в IV веке до Рождества Христова начать объяснять климатические явления как естественные, а не сверхъестественные. В своей «Метеорологике» Аристотель поверял атмосферные явления Солнцем, которое вызывает эманации. Однако Аристотелю не удалось одержать полной победы, так что до XVIII века научное наблюдение смешивали со страхом перед Господом – кукловодом или даже повелителем Дьявола, мучителя людей. Бури, смерчи, палящая жара, засухи по-прежнему преувеличивались и были насыщены смыслами.

Так что предупреждения Тибора, того из нас, кто лучше всех понимал и слышал Богов, Нимф и Духов, обладали для меня неоспоримой обоснованностью. Вот почему я выверял свои поступки по нему.

29

Прежде снующие вдоль берегов выдолбленные из цельного куска дерева пироги служили лишь для рыбной ловли. Это был удобный способ стоять в рыбных местах без риска промокнуть и с возможностью хранить в деревянном углублении накапливающийся улов. Никто не усматривал в пирогах способ передвижения. Что же касается мысли о том, что лодки пригодны для путешествий и исследования новых мест, то она никому не приходила в голову. И уж тем более мысль о ведении торговли или войны… Судоходства как науки не существовало.

30

Каменный век? Скорее, деревянный! Мы считаем дерево своим другом. Благодаря его мягкости, податливости или крепости мы используем его для всего. Спустя тысячелетия археологи почти не обратили на это внимания – дерево не сохранилось, естественным образом исчезло из мест раскопок. Появление в XIX веке трех периодов – каменного, бронзового и железного – сильно позабавило меня. Чтобы систематизировать коллекции копенгагенского музея, датский специалист по истории первобытного общества Кристиан Юргенсен Томсен определил три следующих один за другим периода: каменный век, бронзовый век, железный век. Установив подобную хронологию, он был прав, поскольку, как только была изобретена бронза, камень перестали использовать для изготовления орудий, а с появлением железа отказались от орудий из бронзы. Один материал изгнал другой, однако мне бы хотелось подсказать ученому, что дерево оставалось неизменной константой.

31

На протяжении веков мне не раз случалось встречаться с отрядами переселенцев. Со временем они не только не исчезли, но даже приумножились. Их приток увеличился, как и число их участников, с трех десятков человек до многих сотен, многих тысяч, многих миллионов. Довожу этот неопровержимый факт до сведения сомневающихся в том, что человечество улучшается! Сегодня на экранах я вижу растерянные семьи, которые бегут от ударов тирании или катастрофических изменений климата. Бродя по Бейруту, я встречаю сирийцев, пытающихся спастись от террористов, которые обращают их в рабство, от бомбардировок, которые разрушают их города, от голода, нищеты, бесправия, хаоса. Исход вызван ужасными условиями человеческого существования.

Впрочем, те, кто не бежит, отрицают эту реальность. Временно находясь в безопасности, утвердившись на своей территории, подобно дубу в своей почве, словно их ноги – это корни, они полагают, что пространство принадлежит им, и смотрят на переселенца как на существо низшее, да вдобавок еще и вредоносное. Какая беспросветная глупость! Как бы мне хотелось, чтобы дух их предков вселился в этих людей и напомнил им о пройденных километрах, бесчисленных перегонах, страхе, от которого сводит желудок, о голоде. Почему в их плоти не сохранились воспоминания предков, которые выжили среди опасностей и врагов, в нищете и войнах? Память о тех усилиях или тех жертвах, которым они обязаны своей жизнью, сделала бы их умнее. Если бы они знали и признавали свою историю, то лишились бы иллюзии собственного превосходства. Не существует человека, более достойного жить здесь, нежели там. Переселенец – это не другой; переселенец – это я вчерашний или я завтрашний. Через своих предков или своих потомков каждый из нас носит в себе тысячу переселенцев.

32

Много веков спустя, в 1830 году, в Нью-Йорке я знавал одного человека, чью жизнь разрушила подобная фраза. Мэддокс Майер был адвокатом, который охотился за объектами недвижимости и составлял туманные документы. В свою процветающую контору на Уолл-стрит он нанимал писарей – в то время никакие ксероксы не снимали копии с документов. Среди переписчиков был один тщедушный, незаметный, старательный, чопорный, мертвенно-бледный человек, который питался имбирным печеньем. Как-то утром, когда Майер приказал ему переписать договор, тот ответил: «Лучше бы нет…» Довольно неожиданно, поскольку именно для этого он и был нанят! То же самое продолжалось и в последующие дни. На всякую естественную просьбу патрона этот тип отвечал: «Лучше бы нет…» Для Майера это стало началом мучений. «Его совершенная кротость не только обезоружила меня, но и лишила сил. Как не тем, что я обессилел, объяснить то, что я позволил служащему командовать мной?» Тип не возмущался, не бунтовал, впрямую не сопротивлялся. Не вызывающе, не дерзко, он только твердил: «Лучше бы нет…» Майеру не удавалось достучаться до него: то, что срабатывало с другими, – жалобы, угрозы, лесть – не производило на апатичного упрямца никакого впечатления. Тип сделался совершенным бездельником, он прочно обосновался в конторе, ночевал там и целыми днями смотрел в стену. Жаждущий убийства Майер осознал, что поведение служащего ставит его психическое здоровье под угрозу. И тогда он, Майер, решил отступить. Он попытался продать свое агентство. Однако предполагаемый покупатель всякий раз отказывался поставить свою подпись, когда понимал, что одновременно должен приобрести Мсье «Лучше бы нет». Потерявший рассудок Майер повесился.

Как-то вечером в одном нью-йоркском баре я купил выпивку оказавшемуся на мели бывшему юнге. Будучи автором морских романов, он пьянствовал, потому что последний, как и все предыдущие, не имел никакого успеха. Во время наших возлияний я поведал ему историю своего друга-адвоката. Каково же было мое изумление, когда десятки лет спустя я обнаружил, что он сделал из той истории рассказ, окрестив типа Бартлби! Пьянчугу звали Герман Мелвилл, и, между прочим, в конце концов его морской роман «Моби Дик» обрел своего читателя.

33

Изобретение далекого – вот что потребовало от человечества много времени! Если одной из самых недавних дисциплин, метеорологии, для появления на свет потребовались тысячелетия, причина в том, что метеорология предполагала два прорыва в сознании. Во-первых, интеллектуальную революцию: прекратить толковать явления и начать их измерять. Когда Галилей, зачинатель современного образа действий, использовал математические науки, чтобы анализировать и синтезировать падение тел, двое его учеников сделали возможным знание климата, создав измерительные приборы: Кастелли в 1639 году – дождемер, или плювиограф, а Торричелли в 1643-м – барометр. А во-вторых, регионалистский разрыв: допустить зависимость происходящего «здесь» от того, что происходит «там». Точка зрения, которая принимала наблюдателя за центр и цель, утратила свой авторитет. Метеорология запрещает нам считать, что «здесь» являет собой центр, а «там» – периферию. Центра больше нет. Все зависит от всего. Далекое обусловливает близкое. Вот во что трудно было поверить, а ведь сегодня отправленная через спутник картинка убеждает в этом даже самого тупоумного.

Следовало разрушить границы не только нарциссизма, но и наций. Ученые вроде Александра фон Гумбольдта, с которым я неоднократно встречался в XIX веке, – то был полиглот, великий путешественник, исследователь земного шара – разрушили локальность и определили планетарный масштаб. Гумбольдт предполагал, что мы живем «на дне воздушного океана». Его последователи, представители десяти стран, в 1854 году собрались в Брюсселе, чтобы выработать универсальные коды измерений и возможность обмена информацией, что позволило в 1873 году создать в Вене Международную метеорологическую организацию. Две чудовищные войны XX века, разумеется, спровоцировали уменьшение обмена информацией, а затем привели к созданию в 1951 году Мировой метеорологической организации в составе ООН. Далекое продолжает оскорблять в человеке ощущение его значимости.

34

Каково же было мое изумление, когда столетия спустя я узнал, что китайская и японская медицина тоже рекомендует метод Тибора! По системе акупунктуры речь идет о точке P6, между сгибом запястья и локтем, спрятанной под двумя сухожилиями, идущими по внутренней стороне предплечья. Нажатие пальцами – акупрессура у китайцев, до-бу у японцев – воздействует на эту точку. Круговой массаж ногтем или кончиком пальца в течение пяти минут устраняет тошноту.

35

Тибор нередко прибегал к подобным отметкам на коже, потому что немногие в наше время обладали анатомическими познаниями. Так что он применял терапевтический татуаж. Позже эта техника, как и другие, была отвергнута, затем забыта, тем более что те, кто мог продемонстрировать ее на своем теле, превратились в прах. В 1991 году в Италии обнаружили человека, сохранившегося в леднике в течение пяти тысяч лет. Его нашли в Альпах, в Эцтале, а потому назвали Эци. Его тело было покрыто рисунками, которые поначалу сочли ритуальными или художественными. Потребовалась настойчивость свободных умов, чтобы признать, что эти рисунки с точностью до миллиметра отмечают места акупунктуры различных меридианов. Современная аутопсия обнаружила, что человек страдал от болей в позвоночнике и коленях: крестики и тире указывали точки, которые следовало массировать, чтобы унять эти боли.

36

Понятия «фальсифицировать» и «лгать» не тождественны. Повествуя о Божественном деянии, Дерек верил в свои проповеди, хотя никогда не поверил бы ни в одну свою ложь. Обладая подлинной верой (которой он делился с людьми своего времени) в Богов, Духов, Гениев и Демонов, он их почитал и боялся. Описывая их деяния, он думал, что не сочиняет, а принимает. Боги, Духи, Гении и Демоны говорили с ним посредством его воображения. Будучи коридором между одной реальностью и другой, оно имело власть не создавать, а воспроизводить.

37

Это был финвал – кит, которого превосходит в размерах только голубой кит. Эти китообразные достигают более двадцати метров в длину и весят – хотя их никогда не удавалось поместить на весы – более сорока тонн.

38

Человек – это были мы, Озерные жители. Мы признавали себе подобных только в таких же, как мы. Как греки, которые позже называли «варваром» того, кто не говорил по-гречески, того, кто «болтал», мы не доверяли тому, кто использовал другой язык. Мы законно спрашивали себя, производит ли его рот звуки или смысл…

Чужак беспокоит. Нет ничего более стихийного, чем недоверие, которое он вызывает. Он находится за границей – не только деревни или страны, не только за границей языка, но также и за человеческой границей. Представляет ли он такого же человека, как мы, – тот, кто не говорит, как мы? Тот человек, которого мы не понимаем, который иначе одевается, по-другому действует?

На этот дискомфорт было две реакции: шельмование и гостеприимство. Гостеприимство постепенно стирало тревогу. Принять чужака, дать ему напиться, поесть, предоставить ему место для сна давало нам возможность приручить его, обнаружить общие точки под щекотливыми различиями. Гостеприимство вводило его в человеческую семью – и таким образом расширяло ее.

Шельмование же подчеркивало дискомфорт. Вместо того чтобы сократить дистанцию, оно ее увеличивало. Чужак, очерненный подозрениями в глупости, жестокости и лени, приравнивался к низшему сорту и из человеческого сохранял только внешние черты.

Гостеприимство продуманно, ксенофобия безотчетна. Если мудрость гостеприимства прокладывает дорогу к миру, то страсть ксенофобии ведет лишь к жестокости и войне.

39

* Руды, содержащие медь и золото.

40

С тех пор как люди изобрели письменность, моя история была удостоена книги. Жители Месопотамии первыми изложили ее во многих версиях, наиболее полная из коих содержится в «Эпосе о Гильгамеше». Там я описан как мудрец, который спас свою семью и своих животных, даже всех животных, собрав их на судне. Среди сотен самых фантастических подробностей одна привела меня в замешательство: говорят, будто я был вознагражден бессмертием и отправился в страну изобилия Дильдмун – ныне остров Бахрейн в Персидском заливе. Это уточнение – как вы вскоре убедитесь, достоверное – заставило меня долгое время опасаться, что мой секрет будет раскрыт. Волей Провидения после нескольких нашествий никто больше не умел читать по-шумерски, по-аккадски и по-ассирийски, что обеспечило мне спокойствие. Вдобавок со временем я должен признать, что единственный достоверный элемент месопотамских рассказов – тот, что считается наиболее невероятным…

Евреи, в свою очередь, переработали наше приключение в Книге Бытия, с которой начинается Библия. Они указали мое имя – Ноам превратился в Ноя, – они рассказывают о моем сыне Хаме и усложняют вмешательство синицы Мины, превращая ее в двух птиц – ворона и голубку. Владея подлинным поэтическим даром, они добавили радугу, явившуюся нам в момент возвращения на твердую почву. Эта многоцветная перевязь станет вечным залогом нового союза Бога с людьми. Забавное замечание: она напоминала об этом скорее Богу, нежели людям! Хотя я еще задолго до потопа любовался радугой, мне по-прежнему нравится этот символ. Это космическое ожерелье ускользает от нас; своим великолепием и недостижимостью оно побуждает нас к смирению.

Что же до греков, они еще дальше отошли от тысячелетиями распространявшихся воспоминаний. Меня они окрестили Девкалионом, а Нуру – Пиррой. Позднее философ Платон упомянул потоп в «Тимее» и по политическим причинам превратил Озеро в остров Атлантиду.

Разумеется, ни один из этих текстов не представлял собой репортаж о потопе или обо мне. Точность никого не заботила. Значение имел исключительно смысл легенды.

41

Сочинить произведение? Для этого у Хама имелся талант, и причиной тому был я. Ибо произведение нуждается в средствах и причине. Хам стал сказителем, чтобы улучшить условия заключения, к которому сам принудил меня. Свое искусство повествователя он получил в дар, но непрестанно совершенствовал его, как из-за угрызений совести, так и от любви. Привязанность смешивалась в нем с чувством вины. Впоследствии я постоянно наблюдал у великих творцов подобную смесь благородного топлива и подлого горючего для разжигания огня. Нужны оба. Чистое и нечистое. Ангелу не создать произведение, дьяволу тоже.

Свой великий роман Хам создал для меня. Он был адресован мне. Я его услышал. Он действительно существовал, хотя никаких его следов не сохранилось. До письменности гении писали по воздуху.

42

Я всегда сдержан, когда мне говорят о прогрессе. Чем больше люди знают обо всем, тем меньше знает об этом человек. В 1950 году в Соединенных Штатах мне посчастливилось познакомиться с Альбертом Эйнштейном. Более того, возможно, я даже спас ему жизнь… Увлеченный парусным спортом, великий физик в одиночку предавался своему любимому занятию на озере в Нью-Джерси, неподалеку от Принстона. Сильный порыв ветра неожиданно повалил лодку набок, и неправильный маневр выбросил из нее Эйнштейна, почти оглушив его. Я нырнул и доставил его на берег. Когда он пришел в себя, я помог ему догнать судно, починить его и привести в порядок, после чего мы с ним перекусили. Никогда прежде мне не приходилось видеть более очаровательного и более неумелого человека. К чему этому высшему уму были его десять пальцев? Он не умел ими пользоваться – разве что играть на скрипке – и не извлекал из обладания ими никакого практического

смысла. Хотя он и умилял меня, я сравнивал его с людьми моей юности: с жизненным затруднением они все справились бы лучше. Эйнштейн не замечал ничего, что его окружало, не знал ни флоры, ни фауны озера, не отличал съедобные растения от ядовитых или лечебных, не умел предсказать грозу или определить направление ветра, зашить одежду, разжечь костер, заточить кремневый нож и уж тем более использовать его. Что же касается установки ловушек на зайца или выдру, такая мысль ему и в голову прийти не могла! Он проявлял полнейшую неприспособленность.

Специализация уберегает тех, кто мало что умеет делать. По большому счету цивилизация дала гениям и дуракам возможность выжить. Дурак непригоден ни к чему, гений хорош только в чем-то одном.

43

Поэт говорит, что человеческий род изменило золото. Моралист утверждает, что серебро. По мнению историка, это бронза.

44

В одном из рассказов, позднее посвященных мне, в Бытии, несколько строк подчеркивают это коренное разделение. Согласно тексту Библии, Бог сказал Ною, прежде чем тот погрузился в Ковчег: «И всякого скота чистого возьми по семи, мужеского пола и женского; а из скота нечистого по два, мужеского пола и женского; также и из птиц небесных по семи, мужеского пола и женского, чтобы сохранить племя для всей земли». Господь доверяет ему охрану, если не владение животными! И во время погрузки Господь предлагает Ною союз: «Вот Я поставляю завет Мой с вами, и с потомством вашим после вас. И со всякою душею живою…» Это означает, что их на земле трое: Бог, люди, животные. Отделение человека от остальных живых душ свершилось на глазах и под защитой Господа. Непостижимо для Озерных жителей.

45

Мне кажется, что поэты все еще живут в этом утраченном раю. Не потому ли я вот уже сколько веков читаю их? Многие люди, родившиеся гораздо позже меня, испытывают ту же самую жажду. И это наводит меня на одну мысль, о чем я еще скажу: мы не обязательно живем в том времени, в котором нам кажется, что мы пребываем. Многие из нас обитают в глубине самих себя, в мире, отличном от реальности. Иначе как объяснить страсть к литературе у одних и равнодушие у других? Обстоятельства рождения вынуждают нас перемещаться в определенном пространстве безотносительно мира, в котором обитает наше бессознательное.

46

Согласно теории черноморского потопа (1996) американских геологов Уильяма Райана и Уолтера Питмена, была затоплена территория в 155 тыс. км^2; при этом образовалось Азовское море, а на месте Босфора сформировался гигантский водопад, через который минимум 300 дней переливалось около 40 км^3 воды в сутки. В древности Черное море было пресноводным; после того как туда хлынула морская вода, его уровень поднялся на 140 метров. По результатам исследований морского дна пресноводная флора и фауна сменилась морской около 7,5 тысячи лет назад. – Примеч. перев.

Content

Эрик-Эмманюэль Шмитт
Путь через века. Книга 1. Потерянный рай

Пролог

Часть первая Озеро

1

2

3

4

Интермеццо

Часть вторая Потоп

1

2

3

Эпилог

Примечания