Брэм Стокер

Гость Дракулы и другие странные истории

Bram Stoker

Dracula’s Guest

© С. Антонов, перевод, примечания, 2013, 2017

© Л. Брилова, перевод, 2007

© А. Бродоцкая, перевод, 2017

© А. Волков, перевод, 2017

© Д. Кальницкая, перевод, 2017

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2017

Издательство АЗБУКА®

* * *

Предисловие

За несколько месяцев до своей прискорбной кончины – можно сказать, когда над ним уже нависла тень смерти, – мой муж готовил к изданию три цикла рассказов; в настоящем томе представлен один из них. К первоначальному списку рассказов я добавила не публиковавшийся прежде эпизод из «Дракулы». Он был исключен из печатного текста и без того объемной книги и, возможно, окажется небезынтересным для многих читателей этого романа, который принято считать самым выдающимся сочинением моего супруга. Прочие рассказы ранее уже печатались в английских и американских периодических изданиях. Проживи мой муж дольше, он, быть может, решил бы, что эти произведения – созданные по большей части в ранние годы его исполненной трудов творческой жизни – следует подвергнуть переработке. Но поскольку судьба распорядилась так, что выпускать их в свет приходится мне, я полагаю необходимым и правильным предать эти рассказы печати практически в том же виде, в каком он их оставил.

Флоренс Э. Л. Брэм Стокер

Лондон, Саут-Вест,

Сент-Джордж-сквер, 26

Гость Дракулы

Когда мы собирались на прогулку, солнце ярко сияло над Мюнхеном и воздух был наполнен радостным предвкушением лета. Мы уже были готовы отправиться в путь, когда герр Дельбрюк, метрдотель гостиницы «Quatre Saisons»[1], где я остановился, подошел с непокрытой головой к нашей коляске, пожелал мне приятной прогулки и, держась за ручку дверцы, сказал кучеру:

– Не забудь, вы должны вернуться засветло. Небо кажется ясным, но ветер северный, холодный – значит, может внезапно начаться буря. Впрочем, ты не припозднишься, я уверен. – Тут он улыбнулся и добавил: – Ты ведь знаешь, что за ночь сегодня.

Иоганн ответил подчеркнуто выразительно: «Ja, mein Herr»[2], коснулся рукой шляпы, и коляска быстро тронулась с места. Когда мы выехали из города, я подал знак остановиться и спросил:

– Скажи, Иоганн, что сегодня за ночь?

Он перекрестился и ответил лаконично:

– Walpurgis Nacht[3].

Потом он вынул свои большие серебряные часы – старомодную немецкую луковицу – и стал смотреть на них, сдвинув брови и нетерпеливо дергая плечами. Я понял, что таким образом он вежливо протестует против ненужной задержки, и откинулся на спинку сиденья, знаком предложив ему продолжить путь. Он погнал лошадей, словно стараясь наверстать потерянное время. Лошади время от времени вскидывали головы и, казалось, с опаской нюхали воздух. Вслед за ними и я стал осматриваться в тревоге. Путь проходил по довольно унылой местности: мы пересекали высокое, открытое ветрам плато. Сбоку я заметил дорогу, на вид мало наезженную, которая ныряла в небольшую извилистую долину. Выглядела она так заманчиво, что я, рискуя рассердить Иоганна, крикнул, чтобы он остановился. Когда он натянул вожжи, я сказал, что хочу спуститься этой дорогой. Он никак не соглашался, часто крестясь во время речи. Это подстегнуло мое любопытство, и я принялся расспрашивать его. Иоганн отвечал уклончиво и несколько раз взглядывал на часы в знак протеста. Наконец я сказал:

– Что ж, Иоганн, я хочу спуститься этой дорогой. Я не заставляю тебя туда ехать, но, по крайней мере, объясни, почему ты отказываешься, – это все, что я желаю знать.

Мне показалось, что он свалился с козел: так быстро он спрыгнул на землю. Потом он умоляюще протянул руки и стал заклинать меня отказаться от своего намерения. В его речи к немецким словам было примешано достаточно английских, чтобы понять общий смысл. Он как будто старался донести до меня какую-то мысль, которой отчаянно страшился, и потому ни разу не выговорил ее до конца и только повторял, крестясь: «Walpurgis Nacht!»

Я пытался возражать, но трудно спорить с человеком, не зная его родного языка. Преимущество, несомненно, было у Иоганна, потому что, заговорив на английском, очень ломаном и примитивном, он от волнения тут же сбивался на свой родной язык. При этом он то и дело взглядывал на часы. Лошади вновь забеспокоились и принялись нюхать воздух. Иоганн сильно побледнел, испуганно оглядываясь, неожиданно прыгнул вперед, схватил лошадей под уздцы и отвел их в сторону футов на двадцать. Я пошел следом и спросил, зачем он это сделал. В ответ он осенил себя крестом, указал на место, которое мы покинули, потянул коляску в сторону поперечной дороги и произнес, сначала по-немецки, а потом по-английски:

– Здесь хоронили – кто себя убивал.

Я вспомнил старый обычай хоронить самоубийц на перекрестье дорог.

– А! Понял, это самоубийца. Любопытно.

Одного я, хоть убей, не мог понять: почему так испуганы лошади.

Во время разговора мы услышали звуки, напоминавшие то ли повизгивание, то ли лай. Они доносились издалека, но лошади очень встревожились, и Иоганну пришлось вновь и вновь их успокаивать. Он был бледен. Наконец он проговорил:

– Похоже на волка – но сейчас здесь нет волков.

– Что значит «сейчас»? – спросил я. – Ведь волки уже давно не встречаются так близко от города?

– Это когда весна и лето – давно, а когда снег – не так давно.

Пока Иоганн оглаживал лошадей, пытаясь их успокоить, по небу быстро понеслись темные облака. Солнце скрылось, и дохнуло холодом. Правда, это было всего лишь дуновение – не реальность, а скорее предупреждающий знак, потому что солнце тут же засияло снова. Иоганн из-под ладони оглядел горизонт и произнес:

– Снежная буря. Будет здесь очень скоро. – Он снова взглянул на часы и тут же, крепко удерживая поводья (ибо лошади по-прежнему беспрестанно били копытами и встряхивали головами), взобрался на козлы, словно настало время продолжить нашу поездку. Мне захотелось поупрямиться, и я не сразу сел в коляску.

– Скажи, – спросил я, – куда ведет эта дорога? – Я указал вниз.

Иоганн опять перекрестился, забормотал молитву и только после этого ответил:

– Там нечисто.

– Где?

– В деревне.

– Значит, там есть деревня?

– Нет-нет. Там никто не живет уже сотни лет.

Это лишь подстегнуло мое любопытство.

– Но ты сказал, что там деревня.

– Была.

– А где она теперь?

В ответ Иоганн разразился длинной историей на такой дикой смеси немецкого и английского, что я не вполне его понимал. В общем, я сделал вывод, что очень давно, сотни лет назад, люди там умерли и были положены в могилы; но из-под земли слышались звуки, а когда вскрыли могилы, то нашли там мужчин и женщин, румяных, как живые, а их уста были красны от крови. И вот, спасая свои жизни (и души! – он перекрестился), опрометью бежали остальные в другие места, где живые живы, а мертвые мертвы, а не… не иначе. Заметно было, как он боялся произносить последние слова. Он продолжал рассказ, все более волнуясь. Казалось, воображение им полностью завладело, и в конце концов страх обратился в смертельный ужас. Бледный, взмокший, дрожащий, Иоганн оглядывался вокруг, будто ожидая, что присутствие чего-то страшного проявится здесь, при ярком солнечном свете, на открытой равнине. Наконец он отчаянно вскричал: «Walpurgis Nacht» – и указал на коляску, чтобы я сел в нее. Моя английская кровь вскипела, и, отступив, я произнес:

– Ты трусишь, Иоганн, трусишь. Отправляйся домой – я вернусь один. Прогулка пойдет мне на пользу.

Дверца коляски была открыта. Я забрал с сиденья дубовую трость, которую всегда беру с собой во время воскресных вылазок, и захлопнул дверцу. Указывая в сторону Мюнхена, я сказал:

– Отправляйся домой, Иоганн. Walpurgis Nacht к англичанам отношения не имеет.

Лошади вели себя еще беспокойнее, чем прежде, и Иоганн старался удержать их, при этом отчаянно умоляя меня не поступать так глупо. Мне было жаль беднягу, который искренне верил в то, что говорил, но в то же время я не мог удержаться от смеха. Познания в английском ему окончательно изменили. В волнении он забыл также, что я его пойму, только если он будет говорить на моем родном языке, и продолжал тараторить на немецком. Это начало меня утомлять. Я бросил ему: «Домой!» – и повернулся, собираясь спуститься поперечной дорогой в долину.

С жестом отчаяния Иоганн развернул лошадей в сторону Мюнхена. Я оперся на трость и стал смотреть ему вслед. Он медленно ехал вдоль дороги; потом на вершине холма появился какой-то высокий и тонкий человек. Это было все, что я сумел рассмотреть на таком расстоянии. Когда незнакомец приблизился к лошадям, те начали шарахаться и брыкаться, потом испуганно заржали. Иоганн не мог их удержать: они понеслись по дороге в безумной скачке. Я следил за ними, пока они не скрылись из виду, потом поискал взглядом незнакомца, но он тоже исчез.

С легким сердцем я повернулся и начал спуск по покатому склону в долину, куда отказывался ехать Иоганн. Я не находил ни малейшего основания для его отказа. Часа два я шел пешком, ни о чем не думая, и – могу сказать определенно – не встретил по дороге ни живой души, ни жилья. Что касается окрестности, то трудно было вообразить себе место более заброшенное. Но я этого не замечал, пока, пройдя изгиб дороги, не оказался на неровной лесной опушке, и только тут понял, что окружающее запустение подсознательно на меня влияло.

Я сел отдохнуть и стал оглядываться окрест. Как я отметил, с начала прогулки успело сильно похолодать. Вокруг чудились звуки, напоминавшие вздохи. Над головой время от времени раздавался приглушенный шум. Подняв глаза, я обнаружил, что высоко в небе быстро перемещаются с севера на юг большие плотные облака. В верхних слоях атмосферы замечались признаки приближавшейся бури. Я немного озяб. Объяснив это тем, что засиделся после быстрой ходьбы, я возобновил прогулку.

Теперь мой путь пролегал по гораздо более живописной местности. Взгляд не выделял ничего примечательного, но очарование присутствовало во всем. Я не следил за временем и, только когда сгущавшиеся сумерки уже нельзя было не замечать, задумался о том, как найду дорогу домой. Яркий дневной свет померк. Воздух обжигал холодом, движение облаков над головой усилилось. Оно сопровождалось отдаленным мерным гулом, через который иногда прорывался тот таинственный крик, который кучер назвал волчьим воем. Я немного поколебался, но, согласно своему первоначальному намерению, решил все же взглянуть на брошенную деревню, и вновь двинулся вперед. Вскоре я набрел на обширный открытый участок, со всех сторон зажатый холмами. Их склоны были одеты деревьями, которые спускались на равнину и группами усеивали попадавшиеся там небольшие косогоры и ложбины. Я проследил глазами извивы дороги и обнаружил, что она делает поворот рядом с группой деревьев, одной из самых густых, и далее теряется из виду.

Я ощутил в воздухе пульсирующий холод; начал падать снег. Подумав о милях и милях открытой местности, оставшихся позади, я поспешил укрыться в лесу. Небо темнело, снегопад становился все гуще, пока не покрыл землю блестящим белым ковром, край которого терялся в туманной мгле. Дорога здесь была в плохом состоянии. Там, где она прорезала возвышенный участок, края ее еще были заметны, но когда я достиг ровного места, то вскоре обнаружил, что, должно быть, сбился с пути. Ноги ступали по мягкой земле, все более увязая во мху и траве. Ветер задувал все сильнее, и мне пришлось бежать. Ударил мороз, и я начал мерзнуть, несмотря на то что двигался быстро. Снег теперь падал сплошной стеной и завихрялся вокруг меня, так что я почти ничего не видел. Время от времени небеса прорезала яркая вспышка молнии, и в эти моменты я различал впереди множество деревьев, главным образом тисов и кипарисов, плотно укутанных снегом.

Скоро я оказался под защитой стволов и крон. Здесь было сравнительно тихо, и я улавливал шум ветра высоко над головой. Вскоре мрак бури был поглощен темнотой ночи. Постепенно буря слабела; не утихали только свирепые порывы ветра. В такие минуты казалось, что странным звукам, напоминавшим волчий вой, вторят схожие звуки вокруг меня.

Снова и снова черную массу несущихся облаков проницал лунный луч и освещал окрестности. Я разглядел, что нахожусь на опушке густой рощи из кипарисов и тисов. Когда снегопад прекратился, я вышел из укрытия и начал более детальную разведку. Я подумал, что, поскольку по дороге мне часто встречалось разрушенное жилье, стоило бы поискать себе временное убежище, пусть даже плохо сохранившееся. Огибая рощу, я обнаружил, что она обнесена низкой стеной, и вскоре наткнулся на проход. Кипарисы здесь образовывали аллею, которая вела к какому-то массивному сооружению квадратной формы. Но тут стремительные облака снова скрыли луну, и путь по аллее я проделал в темноте. Ветер сделался еще холоднее – по дороге меня охватила дрожь. Но я надеялся найти защиту от непогоды и продолжал вслепую двигаться вперед.

Вдруг я остановился, пораженный внезапной тишиной. Буря улеглась, и в унисон с молчанием природы мое сердце словно бы перестало биться. Но это продолжалось какое-то мгновение. Лунный свет неожиданно пробился сквозь облака, и я увидел, что нахожусь на кладбище, а квадратное сооружение впереди оказалось массивной мраморной гробницей, белой как снег, который окутывал ее и все вокруг. Одновременно раздался свирепый вздох бури: она как будто возобновилась. Этот звук походил на протяжный низкий вой стаи собак или волков. Я был потрясен и испуган; в меня все глубже проникал холод, грозя достичь самого сердца. Поток лунного света по-прежнему падал на мрамор гробницы; буря, судя по всему, разыгралась с новой силой. Словно зачарованный, я приблизился к усыпальнице, чтобы рассмотреть ее и узнать, почему она находится в столь уединенном месте. Обойдя ее кругом, я прочел над дорическим порталом надпись, сделанную по-немецки:

ГРАФИНЯ ДОЛИНГЕН ИЗ ГРАЦА,

ШТИРИЯ

ЕЕ ИСКАЛИ И НАШЛИ МЕРТВОЙ

1801

На вершине гробницы, сложенной из нескольких громадных каменных блоков, торчала большая железная пика или стойка, казалось вбитая в мраморный монолит. Зайдя с другой стороны, я увидел надпись, высеченную крупными русскими буквами:

НЕ СТРАШНЫ МЕРТВЫМ ДАЛИ[4]

Все это произвело на меня такое странное и жуткое впечатление, что я похолодел и почувствовал приближение обморока. Впервые я пожалел, что не прислушался к советам Иоганна. И тут, в этой почти мистической обстановке, меня как громом поразила мысль: нынешняя ночь – Вальпургиева!

Ночь, когда, согласно верованиям миллионов людей, по свету бродит дьявол, когда разверзаются могилы и мертвые встают из них и бродят по свету. Когда вся нечистая сила на земле, в воде и в воздухе ликует и веселится. Именно этого места мой кучер особенно опасался. Здесь была деревня, опустевшая несколько веков назад, здесь был похоронен самоубийца, и именно здесь я оказался в одиночестве, дрожа от холода; все вокруг было окутано снежным саваном, а над головой снова собиралась буря. Мне понадобились вся моя философия, вся вера, в которой я был воспитан, все мужество, чтобы не лишиться чувств от страха.

И вот настоящий ураган обрушился на меня. Земля дрожала, как под гулкими ударами тысяч лошадиных копыт. На этот раз буря принесла на своих ледяных крыльях не снег, а крупный град, летевший стремительно, как камни из пращи. Градины сбивали на землю листья и ветки; прятаться под кипарисами было так же бессмысленно, как под былинкой в поле. Сначала я бросился к ближайшему дереву, но вскоре понял, что единственное доступное мне убежище – это дорический портал мраморной гробницы. Там, припав к массивной бронзовой двери, я нашел хоть какую-то защиту от градин. Теперь они достигали меня только рикошетом от земли или от мраморных стен.

Когда я прислонился к двери, она подалась и приоткрылась внутрь. Даже такое убежище, как гробница, было желанным в эту беспощадную грозу, и я уже собирался войти, когда зигзагообразная вспышка молнии осветила все пространство небес. В это мгновение, клянусь жизнью, я различил в темноте гробницы красивую женщину с округлым лицом и ярко-красными губами, которая лежала на возвышении и казалась спящей. Над моей головой раздался гром, и, как будто рукой гиганта, меня выбросило наружу. Это произошло так внезапно, что я и опомниться не успел, как обнаружил, что меня бьет градом. Одновременно у меня возникло странное, навязчивое ощущение, что я не один. Я бросил взгляд на гробницу. Тут же последовала еще одна ослепительная вспышка молнии, которая, казалось, ударила в железную пику, венчавшую сооружение, и вошла в землю, круша мрамор, точно взрывом. Мертвая женщина на мгновение приподнялась в агонии, охваченная пламенем, ее отчаянный крик боли потонул в раскатах грома. Хаос душераздирающих звуков был последним, что я слышал. Гигантская рука опять схватила меня и потащила прочь, а град продолжал колотить по мне, и воздух как будто дрожал в унисон волчьему вою. В моей памяти запечатлелось напоследок движение какой-то белой туманной массы, словно все могилы окрест послали сюда призраки своих окутанных саванами мертвецов и те приближались ко мне в пелене града.

* * *

Постепенно ко мне стало возвращаться сознание, потом я ощутил ужасную усталость. Какое-то время я ничего не воспринимал, но чувства понемногу пробуждались. Ноги ломило от боли, я не мог ими пошевелить: казалось, они словно отнялись. Затылок и спина окоченели от холода; уши, как и ноги, казались чужими, но страшно болели, грудь же, напротив, ласкало восхитительное тепло. Это походило на кошмар – физически ощутимый кошмар, если можно так выразиться, потому что какой-то тяжелый груз давил мне на грудь, мешая дышать.

Это подобие летаргии показалось мне нескончаемым. Должно быть, я заснул или впал в забытье. Затем пришло что-то вроде тошноты, как при начинающейся морской болезни, и отчаянное желание от чего-то освободиться – от чего именно, я не знал. Безбрежная тишина окутывала меня, словно весь мир заснул или умер; ее нарушало только тяжелое дыхание какого-то животного. Горла касалось что-то теплое и шершавое. Потом пришло осознание чудовищной истины. Я похолодел, кровь бросилась мне в голову. Какой-то крупный зверь, взгромоздившись на меня, лизал мне горло. Я боялся пошевелиться, инстинкт самосохранения велел мне лежать неподвижно, но животное, казалось, заметило происшедшую со мной перемену и подняло голову. Сквозь ресницы я увидел пару больших горящих глаз огромного волка. Его острые зубы светились в зияющей красной пасти, и я ощущал кожей его горячее и едкое дыхание.

И еще один отрезок времени выпал у меня из памяти. Потом я услышал низкий вой, за ним лай, повторявшийся снова и снова. Как мне почудилось, очень издалека донесся хор множества человеческих голосов, кричавших в унисон «э-ге-гей!». Осторожно подняв голову, я посмотрел в ту сторону, откуда шел звук, но мой взгляд уперся в кладбище. Волк продолжал издавать странное тявканье, и вокруг кипарисовой рощи, будто вслед за звуком, начало перемещаться красное сияние. Голоса слышались все ближе, а волк тявкал все чаще и громче. Я не решался ни шевельнуться, ни крикнуть. Красное зарево приближалось, оно виднелось над белой пеленой, простиравшейся во тьму вокруг меня. Внезапно из-за деревьев появилась группа всадников с факелами в руках. Волк соскочил с моей груди и бросился в сторону кладбища. Один из всадников (военных, судя по фуражкам и длинным шинелям) вынул карабин и прицелился. Его товарищ толкнул руку стрелявшего, и я услышал, как пуля просвистела над моей головой. Он, очевидно, принял меня за лежащего волка. Другой прицелился в убегавшее животное, грянул выстрел. Потом одни всадники галопом двинулись ко мне, другие – вслед за волком, который исчез среди заснеженных кипарисов.

Когда они подъехали ближе, я попытался пошевелиться, но не смог, хотя видел и слышал все, что происходило вокруг. Двое или трое спрыгнули на землю и опустились на колени возле меня. Один из них приподнял мою голову и приложил руку мне к сердцу.

– Порядок, ребята! – вскричал он. – Сердце еще бьется!

Потом мне в рот влили немного бренди. Это придало мне сил, я сумел шире открыть глаза и осмотреться. Между деревьями перемещались огни и тени, перекликались голоса. Люди собирались в кучу, издавая испуганные восклицания; но вот, под вспышки факелов, все повалили как одержимые за кладбищенские ворота. Те, кто был рядом со мной, в волнении спрашивали подъезжавших:

– Ну, нашли его?

Те отвечали поспешно:

– Нет! Нет! Давайте быстрей убираться, нечего нам тут делать, особенно в такую ночь!

– Что это было? – Этот вопрос повторялся на множество ладов.

Ответы звучали разнообразные, однако все неопределенные, словно какой-то общий импульс подталкивал людей к разговору, но общий же страх не давал им высказать свои мысли.

– Ни… ничего себе! – бормотал один военный, которому явно отказывал рассудок.

– И волк – и не волк, – добавил другой, содрогаясь.

– Что толку в него стрелять, если нет освященной пули, – заметил третий более спокойным тоном.

– Поделом нам, нечего было шляться в такую ночь! А уж свою тысячу марок мы честно заработали! – восклицал четвертый.

– Там кровь на расколотом мраморе, – заметил другой после короткой паузы, – не молнией же ее туда занесло. А он-то цел? Посмотрите на его горло! Ребята, а ведь волк лежал на нем и согревал его кровь!

Офицер взглянул на мое горло и ответил:

– С ним все в порядке, на коже ни царапины. Что бы это значило? Нам бы ввек его не найти, если бы волк не затявкал.

– А где он сейчас? – спросил человек, державший мою голову. Он, казалось, меньше других поддался панике, руки у него не дрожали. На его рукаве был нашит шеврон младшего офицера.

– Убрался восвояси, – ответил военный с худым бледным лицом. Он испуганно оглядывался, буквально трясясь от страха. – Здесь достаточно могил, куда можно залечь. Прочь отсюда, ребята, прочь из этого проклятого места!

Офицер поднял и усадил меня, потом прокричал слова команды; несколько человек взгромоздили меня на лошадь. Офицер вспрыгнул в седло, обхватил меня руками, скомандовал: «Вперед!» – и мы, развернувшись спиной к кипарисовой роще, по-военному быстро поскакали прочь.

Язык все еще отказывался мне повиноваться, и я был принужден молчать. Должно быть, я заснул; дальше мне вспоминается, что я стою, а солдаты поддерживают меня с двух сторон. Заря уже занялась, и на севере, на снежном полотне, лежала красная полоса отраженного солнечного света, напоминавшая кровавый след. Офицер говорил с солдатами, приказывая им молчать об увиденном и говорить только, что они подобрали незнакомого англичанина, которого охраняла большая собака.

– Собака! Как бы не так, – вмешался человек, который так отчаянно трусил, – уж волка-то я отличу с первого взгляда.

– Я сказал – собака, – невозмутимо повторил молодой офицер.

– Собака! – произнес другой с иронией. Видно было, что вместе с восходом солнца к нему возвращается храбрость. Указав на меня, он добавил: – Посмотрите на его горло! Собака могла это сделать, как по-вашему, господин капитан?

Инстинктивно я схватился за горло и вскрикнул от боли. Все сгрудились вокруг и смотрели, некоторые спешились. И снова раздался спокойный голос молодого офицера:

– Собака, и нечего спорить. Если мы будем говорить иначе, нас поднимут на смех.

Меня усадили в седло позади одного из рядовых, и вскоре мы достигли окрестностей Мюнхена. Здесь нам случайно повстречалась коляска, меня посадили в нее, и она покатила к «Quatre Saisons». Молодой офицер сел со мной в коляску, а рядовой сопровождал нас верхом. Остальные отправились в казармы.

Герр Дельбрюк так стремительно бросился вниз по ступенькам мне навстречу, что я понял: он ждал меня, глядя в окно. Он бережно подхватил меня под руки и ввел в дом. Офицер отсалютовал мне и направился было к выходу, но я настойчиво стал приглашать его к себе в комнату. За стаканом вина я тепло поблагодарил гостя и его храбрых товарищей за свое спасение. Он ответил просто, что рад быть полезным и что герр Дельбрюк с самого начала предпринял все, дабы участники экспедиции были довольны. Метрдотель сопроводил это двусмысленное высказывание улыбкой. Сославшись на служебные обязанности, офицер удалился.

– Объясните, герр Дельбрюк, – спросил я, – как случилось, что вы послали солдат искать меня?

Он пожал плечами, как бы умаляя свои заслуги, и ответил:

– Я, к счастью, получил разрешение от командира полка, в котором прежде служил, нанять там добровольцев.

– Но как вы узнали, что я заблудился?

– Кучер вернулся с остатками разбитой коляски. Она опрокинулась, когда лошади понесли.

– Но вы ведь не из-за этого послали солдат на поиски?

– Нет-нет! Еще до того, как вернулся кучер, я получил эту телеграмму от дворянина, у которого вы гостили.

Он вынул из кармана телеграмму и протянул мне. Я прочел:

«Бистрица.

Позаботьтесь о моем госте: его безопасность для меня весьма драгоценна. Произойдет с ним что или пропадет он из виду – ничего не жалейте, только бы он остался цел. Он англичанин, а значит – искатель приключений. Снег, волки, ночь – все может обернуться бедой. Не теряйте ни минуты, если заподозрите неладное. Ваше усердие будет вознаграждено.

Дракула».

Я сжал в руке телеграмму, и мне показалось, что комната начала стремительно кружиться. Если бы внимательный метрдотель не подхватил меня, я рухнул бы на пол. Происшедшее представилось мне не просто странным, но столь таинственным и неподвластным уму, что я вдруг почувствовал себя игрушкой потусторонних сил, и сама эта смутная мысль парализовала мою волю. Я, несомненно, находился под чьим-то загадочным покровительством. Из отдаленной страны как раз в нужную минуту пришло послание, спасшее меня от гибели в снежном сне или в волчьей пасти.

Дом Судьи

Когда до экзамена оставалось совсем немного времени, Малкольм Малкольмсон надумал уехать куда-нибудь, где никто не мешал бы его подготовке. Его пугали соблазны курортных местечек, равно как и уединенность сельской глубинки, ибо он не понаслышке знал ее очарование; посему он вознамерился найти какой-нибудь тихий маленький городок, в котором ничто не отвлекало бы его от учебы. С друзьями советоваться он не стал: они наверняка принялись бы рекомендовать ему места, где побывали сами и где успели завести знакомства. Малкольмсону, желавшему избегнуть внимания друзей, их собственные друзья, конечно, тем более оказались бы в тягость; поэтому он решил подыскать подходящий для его планов городок, не обращаясь ни к чьей помощи. Уложив в чемодан одежду и необходимые для занятий книги, он прибыл на вокзал и взял билет до станции с незнакомым названием, выбранным наугад в расписании местных поездов.

Спустя три часа, выйдя из вагона в Бенчёрче, Малкольмсон ощутил удовлетворение от того, как удачно он замел следы и тем самым обеспечил себе возможность спокойно предаться своим штудиям. Он направился прямиком в единственную гостиницу этого сонного городка и остановился там на ночь. Раз в три недели в Бенчёрче устраивались ярмарки, и в такие дни его наводняла шумная толпа, но в остальное время он походил на пустыню. Наутро Малкольмсон решил снять жилье еще более уединенное, чем его тихая комнатка в гостинице «Добрый путник», и занялся поисками. Лишь один дом пришелся ему по вкусу, поскольку безоговорочно отвечал самым оригинальным представлениям о тихом месте; впрочем, назвать этот дом тихим было бы неточно – передать всю меру его уединенности могло разве что слово «запустение». Это было старое, внушительных размеров здание в якобитском стиле, с множеством пристроек, массивными фронтонами и при этом необычайно маленькими окнами, которые располагались выше, чем принято в домах подобного типа, окруженное высокой и мощной кирпичной стеной. При ближайшем рассмотрении оно напоминало скорее крепость, чем жилой дом. Но все это как нельзя более приглянулось Малкольмсону. «Вот, – подумал он, – именно то, что я искал, и, если мне удастся здесь поселиться, я буду просто счастлив». Радость его возросла еще больше, когда он понял, что в настоящее время дом, несомненно, пустует.

На почте он выяснил имя агента по найму и при встрече до крайности удивил его, сообщив, что намерен арендовать часть старого особняка. Мистер Карнфорд, местный адвокат и агент по продаже и найму недвижимости, оказался добродушным пожилым джентльменом, который пришел в откровенный восторг оттого, что сыскался человек, желающий обосноваться в упомянутом доме.

– По правде говоря, – сказал он, – на месте владельцев я был бы счастлив сдать кому-нибудь этот дом на несколько лет совершенно бесплатно, хотя бы для того, чтобы здешние жители привыкли видеть его обитаемым. Он так долго пустует, что насчет него сложилось какое-то нелепое предубеждение, и самый лучший способ развеять его – это появление в доме жильца, пусть даже, – тут он не без иронии глянул на Малкольмсона, – ученого вроде вас, который временно нуждается в тишине и покое.

Малкольмсон счел излишним расспрашивать агента о «нелепом предубеждении», поскольку не сомневался, что в случае необходимости всегда сможет найти в округе того, кто сполна удовлетворит его любопытство. Он внес арендную плату за три месяца, получил расписку и адрес пожилой женщины, которую можно было нанять для поденной работы по дому, и ушел с ключами в кармане. Затем Малкольмсон отправился к хозяйке гостиницы, радушной и весьма общительной особе, и испросил у нее совета насчет того, какие товары и провизия ему вероятнее всего могут понадобиться. Когда он сказал ей, где намерен поселиться, она в изумлении всплеснула руками.

– Только не в Доме Судьи! – побледнев, воскликнула она.

Он описал ей местонахождение дома, прибавив, что не знает его названия.

– Да, так и есть, то самое место! – отозвалась она. – Дом Судьи, он самый!

Малкольмсон попросил ее рассказать, что это за дом, почему он так называется и чем заслужил свою дурную славу. Хозяйка гостиницы поведала ему, что лет сто назад, а то и больше – сколько именно, она не могла сказать, так как была родом из других краев, – этот дом принадлежал судье, наводившему на округу ужас своими жестокими приговорами и проявлявшему откровенную враждебность к обвиняемым. Почему сам дом, прозванный местными жителями Домом Судьи, снискал скверную репутацию, она не знала. Она многих спрашивала об этом, но не смогла выяснить ничего конкретного; однако все сходились на том, что в доме обитает нечто, и лично она даже за все золото банкира Дринкуотера не согласилась бы провести там хотя бы час в одиночестве. На сем хозяйка спохватилась и принялась извиняться перед Малкольмсоном за то, что тревожит его своей болтовней.

– Нехорошо с моей стороны говорить это – уж простите меня, сэр, – но вы поступаете очень неразумно, собираясь жить там совсем один! К тому же вы так молоды! Будь вы моим сыном – извините мне и эти слова! – я не позволила бы вам провести там ни единой ночи, даже если бы мне пришлось для этого отправиться туда и ударить в большой набатный колокол на крыше!

Добрая женщина выглядела столь серьезной и была явно исполнена столь добрых намерений, что, хотя ее слова и позабавили Малкольмсона, он оказался тронут ее заботой. Сердечно поблагодарив ее за участие, студент добавил:

– Но, дорогая миссис Уизэм, у вас нет никаких оснований тревожиться за меня! Тому, кто готовится к выпускному экзамену по математике в Кембридже, есть о чем подумать, кроме какого-то таинственного «нечто». Предмет этих занятий слишком точен и прозаичен, чтобы позволить моим мыслям хоть отчасти отвлечься на какие бы то ни было загадки. Мне вполне достанет загадок, заключенных в гармонической прогрессии, превращениях, сочетаниях и эллиптических функциях!

Миссис Уизэм любезно предложила позаботиться о необходимых ему покупках, и Малкольмсон отправился к пожилой поденщице, которую порекомендовал нанять мистер Карнфорд. Спустя пару часов, придя с нею в Дом Судьи, он обнаружил возле него хозяйку гостиницы, нескольких мужчин и мальчишек, нагруженных тюками, и приказчика из мебельного магазина, с кроватью в повозке (поскольку миссис Уизэм заключила, что если прежние столы и стулья, возможно, еще сгодятся, то на ветхой и затхлой кровати, которой не пользовались добрых полвека, юноше почивать не следует). Миссис Уизэм явно сгорала от желания увидеть дом изнутри и в сопровождении студента, преодолевая непритворный страх перед пресловутым «нечто», заставлявший ее при малейшем шорохе вцепляться в Малкольмсона, которого она не оставляла ни на миг, обошла все комнаты особняка.

Осмотрев дом, Малкольмсон решил обосноваться в просторной столовой, где можно было устроиться со всеми удобствами, и миссис Уизэм с помощью миссис Демпстер, поденщицы, принялась обустраивать помещение. В столовую внесли и распаковали корзины с едой, и Малкольмсон увидел, что хозяйка «Доброго путника» с заботливой предусмотрительностью прислала съестных припасов из собственной кухни, которых ему должно было хватить на ближайшие дни. Перед уходом она пожелала ему всяческого благополучия, а уже в дверях обернулась и добавила:

– Эта комната такая большая и с такими сквозняками, сэр, что, наверное, вам стоит по ночам придвигать к кровати одну из тех широких ширм, – хотя, по правде говоря, я бы померла со страху, очутись я за этой загородкой в окружении всяких… всяких тварей, которые станут высовывать свои головы с боков и сверху и таращиться на меня!

Этот образ, созданный собственным воображением, оказался настолько непереносим для нервов миссис Уизэм, что она незамедлительно ретировалась.

Как только хозяйка гостиницы ушла, миссис Демпстер высокомерно фыркнула и заявила, что лично ее не испугают все привидения королевства, вместе взятые.

– Я скажу вам, что это такое, сэр, – продолжала она. – Это все, что угодно, только не привидения! Это крысы и мыши, жуки и скрипучие двери, расшатанная черепица, треснувшие оконные стекла, тугие ручки в ящиках стола, которые отказываются повиноваться днем и высвобождаются сами собой посреди ночи. Взгляните на стенные панели здесь, в этой комнате, – им, наверное, не одна сотня лет! Думаете, за ними не скрываются жучки да крысы? И неужто вы воображаете, что они не покажутся на свет? Говорю вам, привидения – это крысы, а крысы – это привидения, и не нужно тут искать иных разгадок!

– Миссис Демпстер, – серьезным тоном произнес Малкольмсон, отвесив учтивый поклон, – вы знаете больше, чем лучшие выпускники-математики Кембриджа! И позвольте в знак восхищения вашим бесспорным здравомыслием и бесстрашием заверить вас, что, когда я уеду, этот дом останется в полном вашем распоряжении и вы сможете жить здесь еще целых два месяца, до конца срока аренды, ведь для моих целей хватит и четырех недель.

– Премного благодарна вам, сэр! – ответила она. – Но я не могу и ночи провести вне дома. Я ведь живу в приюте Гринхау, и, если там заметят мое отсутствие, я потеряю все средства к существованию. Правила у нас очень строги, и желающих занять мое место в приюте предостаточно, так что я не стану рисковать. Если бы не это, сэр, я бы с радостью перебралась сюда и прислуживала бы вам все время, пока вы здесь живете.

– Дорогая миссис Демпстер, – поспешно проговорил Малкольмсон, – я приехал сюда, чтобы побыть в уединении, и, поверьте, признателен покойному Гринхау за его замечательный приют и за строгие правила, которые так или иначе избавляют меня от упомянутого искушения! Сам святой Антоний в подобной ситуации не мог бы проявить большей твердости!

Пожилая женщина отрывисто рассмеялась.

– Ох уж эта молодежь, – сказала она, – ничего-то вы не боитесь. Что ж, вероятно, вы найдете здесь вдоволь уединения, коего ищете.

Миссис Демпстер принялась за работу, и к вечеру, вернувшись с прогулки (которую он, как всегда, совершал с учебником в руках), Малкольмсон нашел комнату подметенной и тщательно прибранной; в старинном камине полыхал огонь, а на столе, рядом с зажженной лампой, юношу ожидал превосходный ужин – плод щедрости миссис Уизэм.

– Вот теперь здесь по-настоящему уютно, – сказал он себе, потирая руки.

Отужинав, Малкольмсон передвинул поднос с посудой на противоположный край длинного дубового обеденного стола, достал свои книги, подбросил поленьев в очаг, подрезал фитиль лампы и с головой ушел в работу. Он засиделся за учебниками до одиннадцати часов вечера, после чего решил сделать перерыв, чтобы поправить огонь в камине и в лампе и приготовить себе чаю. Он всегда любил почаевничать и, когда учился в колледже, нередко допоздна засиживался за книгами, выпивая за ночь не одну чашку. Отдых был для него великой роскошью, и Малкольмсон смаковал минуту за минутой с чувством восхитительной сладострастной неги. От порции свежих поленьев пламя в камине, заискрившись, взметнулось вверх и отбросило на стены большой старинной комнаты замысловатые тени. Прихлебывая маленькими глотками горячий чай, юноша наслаждался чувством отъединенности от окружающего мира – и вдруг впервые заметил, какую возню подняли крысы.

«Конечно, – подумал он, – они не могли так шуметь все то время, пока я читал, иначе я бы их услышал!»

Шум усилился, убедив Малкольмсона в правильности этого предположения. Было ясно, что поначалу крысы пугались присутствия незнакомца, огня в камине и света лампы, но постепенно они осмелели и предались своей всегдашней возне.

В каком оживлении они пребывали – и какие странные издавали звуки! Они сновали вверх и вниз по старым стенным панелям, над потолком и под полом, грызя и царапая дерево. Малкольмсон улыбнулся, вспомнив афоризм миссис Демпстер: «Привидения – это крысы, а крысы – это привидения!» Чай начал ободряюще действовать на его ум и нервы, и юноша, в радостной надежде закончить до утра значительную часть работы и преисполнившись уверенности в своих силах, позволил себе немного отвлечься, чтобы как следует осмотреть комнату. Взяв со стола лампу, он двинулся через столовую, дивясь тому, что такой красивый, очаровательно старомодный дом мог пустовать столь долгое время. Дубовые панели обшивки украшала затейливая резьба, а на дверях и дверных косяках, на окнах и ставнях она была еще великолепней и изысканней. Несколько старинных полотен, развешанных по стенам, покрывал такой густой слой пыли и грязи, что, как ни тянул Малкольмсон вверх лампу, ему ничего не удалось разглядеть. Обходя столовую, он замечал в стенах многочисленные щели и дыры, из которых то и дело высовывались на мгновение крысиные мордочки с ярко блестевшими в свете лампы глазками и тут же исчезали, после чего слышались писк и шорох. Но сильнее всего его воображение поразила веревка установленного на крыше большого набатного колокола, свисавшая с потолка в углу комнаты, справа от камина. Малкольмсон придвинул к очагу массивное резное дубовое кресло с высокой спинкой и уселся в него, чтобы выпить последнюю чашку чая. Потом он снова подкинул поленьев в огонь и вернулся к своим ученым занятиям, расположившись у края стола, так, чтобы камин был слева от него. Какое-то время крысы докучали ему своей непрерывной беготней, но постепенно он привык к этому шуму, как привыкает человек к тиканью часов или журчанию ручья, и настолько погрузился в работу, что забыл обо всем на свете, кроме задачи, которую пытался решить.

Внезапно он оторвал взгляд от листка с незавершенным тестом, ощутив приближение того предрассветного часа, которого так страшится нечистая совесть. Крыс не было слышно. Малкольмсону показалось, что затихли они совсем недавно и что именно это отсутствие уже привычного шороха и привлекло его внимание. Огонь в камине заметно потускнел, но все еще озарял комнату темно-алым мерцанием, и то, что увидел юноша в этих бликах, заставило его содрогнуться, несмотря на свойственную ему sang froid[5].

Справа от камина, на массивном резном дубовом кресле с высокой спинкой, сидела, злобно уставившись на Малкольмсона, огромная крыса. Он двинулся к креслу, рассчитывая ее спугнуть, однако крыса не шелохнулась. Тогда он сделал вид, будто что-то швыряет в нее. Она и тут не стронулась с места, но хищно оскалила крупные белые зубы, и ее немигающие глаза полыхнули в свете настольной лампы каким-то мстительным огнем.

Пораженный увиденным, Малкольмсон схватил каминную кочергу и кинулся на крысу с намерением ее прибить. Но прежде, чем он успел нанести удар, тварь с пронзительным визгом, полным ненависти, спрыгнула на пол, уцепилась за веревку набатного колокола и, стремительно вскарабкавшись по ней наверх, исчезла в темноте, сгущавшейся за пределами светового пятна от лампы с зеленым абажуром. И сразу же странным образом возобновилась шумная беготня крыс за стенными панелями.

К этому времени Малкольмсон напрочь позабыл о нерешенной задаче и, когда резкий крик петуха за окном возвестил о наступлении утра, отправился спать.

Он спал так крепко, что даже появление миссис Демпстер не смогло его разбудить. Только когда она, прибрав в комнате и приготовив завтрак, постучала по ширме, которой Малкольмсон загородил кровать, он наконец протер глаза. Он чувствовал себя немного утомленным после усердной ночной работы, но чашка крепкого чая придала ему бодрости, и он отправился на утреннюю прогулку, взяв с собой книгу и несколько сандвичей, чтобы можно было не возвращаться домой до самого обеда. Где-то на окраине города он нашел тихую аллею, обсаженную высокими вязами, и провел там бо́льшую часть дня, штудируя Лапласа. Возвращаясь домой, он решил навестить миссис Уизэм и поблагодарить ее за проявленную заботу. Увидев юношу в ромбовидное эркерное окно гостиничной конторы, она вышла встретить его и пригласила войти внутрь. Пристально оглядев его, женщина покачала головой и сказала:

– Вам не следует переутомляться, сэр. Что-то вы нынче очень уж бледный. Засиживаться допоздна да напрягать мозги – это никому не идет на пользу! Но скажите мне, сэр, как вы провели ночь? Надеюсь, благополучно? Боже мой, сэр, я была так рада услышать от миссис Демпстер нынче утром, что вы целы и невредимы и крепко спали, когда она пришла.

– О да, я и вправду цел и невредим, – с улыбкой ответил он. – Покуда «нечто» ничем не побеспокоило меня. Только крысы, которые, признаться, устроили в комнате сущий балаган. Была там одна – этакий мерзкий старый дьявол, – уселась на мое кресло у камина и не желала убираться до тех пор, пока я не взялся за кочергу. Тогда она взбежала по веревке набатного колокола и скрылась через дыру в стене или в потолке – я не разглядел, где именно, там было слишком темно.

– Боже милосердный! – воскликнула миссис Уизэм. – Старый дьявол, да еще восседающий в кресле у камина! Берегитесь, сэр! Берегитесь! В каждой шутке, как известно, есть немалая доля правды.

– Что вы имеете в виду? Честное слово, я вас не понимаю.

– Старый дьявол, вы сказали? Вероятно, тот самый дьявол, собственной персоной! Сэр, не стоит смеяться над этим, – добавила она, поскольку Малкольмсон искренне расхохотался. – Вечно вас, молодых, забавляет то, от чего людей постарше бросает в дрожь. Полно, сэр, полно! Дай бог, сэр, чтобы вы и дальше могли так смеяться. Я сама вам этого от души желаю!

С этими словами добрая женщина заулыбалась, заразившись весельем студента и на миг позабыв о своих страхах.

– Простите! – произнес Малкольмсон спустя минуту. – Не сочтите меня неучтивым, но, на мой вкус, эта идея слишком экстравагантна: сам старина дьявол собственной персоной восседал минувшей ночью в моем кресле!

При мысли об этом он вновь рассмеялся, после чего направился домой обедать.

В этот вечер крысы начали беготню раньше, чем накануне, еще до того, как Малкольмсон воротился домой, и лишь на время притихли, встревоженные его приходом. После обеда он ненадолго уселся покурить возле камина, а затем, расчистив стол, возобновил свои занятия. Ближе к ночи крысы стали досаждать ему пуще прежнего. Как шустро они шмыгали вверх и вниз, под полом и над головой! Как пищали, царапая и грызя древесину! Как, понемногу осмелев, выглядывали они из дыр, щелей и трещин в деревянных панелях и как сверкали их глазки, точно крошечные фонарики, в мерцающем свете каминного пламени! Впрочем, Малкольмсон, пообвыкшись, уже не находил блеск этих глаз зловещим, его раздражала лишь неугомонная возня, доносившаяся со всех сторон. Порой самые отважные особи совершали вылазки на пол и на планки панельной обшивки. Временами, когда они начинали сверх меры его донимать, Малкольмсон громко хлопал рукой по столу или резко кричал: «Кыш! Кыш!» – и крысы тут же скрывались в своих норах.

Так прошел вечер. Несмотря на шум, Малкольмсон все реже отрывал взгляд от книг.

Внезапно он перестал читать, пораженный, как и в предыдущую ночь, неожиданно наступившей тишиной. До него не доносилось ни малейшего писка, царапанья или шороха. В комнате царило могильное безмолвие. Вспомнив о странном происшествии прошлой ночи, он непроизвольно бросил взгляд на кресло, стоявшее возле камина, – и в следующий миг по всему его телу пробежала странная дрожь.

На старом массивном резном дубовом кресле с высокой спинкой сидела, злобно уставившись на Малкольмсона, все та же огромная крыса.

Машинально схватив книгу с таблицами логарифмов – первое, что подвернулось под руку, – он запустил ею в крысу. Книга пролетела мимо, и тварь осталась сидеть на месте, поэтому Малкольмсон, как и накануне, ринулся на нее с кочергой, и снова крыса, увернувшись от него в последний момент, проворно вскарабкалась по веревке набатного колокола. И сразу после ее бегства обитавшая за стенами комнаты крысиная колония по непонятной причине вновь с шумом ожила. Как и в прошлую ночь, Малкольмсон не смог разглядеть, где именно спряталась крыса, – зеленый абажур лампы оставлял верхнюю часть столовой во мраке, а огонь в камине почти угас.

Взглянув на часы, он обнаружил, что близится полночь; ничуть не сожалея о выпавшем ему divertissement[6], юноша подбросил в очаг поленьев и, как обычно, заварил себе чаю. Он усердно потрудился в этот вечер и, решив, что заслужил еще одну сигарету, расположился у камина в резном кресле из дуба и с наслаждением закурил. За этим занятием Малкольмсон стал размышлять о том, что было бы неплохо выяснить, куда подевалась крыса, так как подумывал утром установить в комнате ловушку. Он зажег еще одну лампу и разместил ее так, чтобы свет падал на ту часть стены, которая находилась справа от камина. Потом он собрал все имевшиеся в его распоряжении книги и разложил их в удобном для обстрела мерзких тварей порядке. И в довершение всех этих манипуляций юноша подтянул веревку набатного колокола к столу и закрепил там, подсунув конец под лампу. Взяв ее в руки, Малкольмсон обратил внимание на то, какая она прочная и вместе с тем гибкая для веревки, которой давно никто не пользовался. «Подошла бы для виселицы», – подумал он.

Завершив свои приготовления, юноша огляделся по сторонам и удовлетворенно произнес:

– Ну что ж, дружище, я думаю, на этот раз мы кое-что о тебе узнаем!

Он снова засел за работу и, хотя поначалу, как и прежде, отвлекался на крысиную возню, вскоре с головой ушел в теоремы и задачи.

И опять ему пришлось вернуться на грешную землю. На этот раз Малкольмсона заставила насторожиться не только внезапно воцарившаяся тишина, но и легкое подрагивание веревки, которое передавалось настольной лампе. Не двигаясь с места, он покосился на стопку книг, проверяя, сможет ли до нее дотянуться, а затем бросил взгляд на свисавшую с потолка веревку и увидел, как с нее на дубовое кресло свалилась огромная крыса и уселась там, враждебно уставившись на него. Взяв в правую руку одну из книг, юноша тщательно прицелился и метнул ее в крысу. Та проворно отскочила в сторону, увернувшись от летящего снаряда. Студент схватил еще пару томов и один за другим зашвырнул их в мерзкого грызуна, но оба раза промахнулся. Наконец, когда он поднялся с очередной книгой на изготовку, крыса пискнула, похоже впервые ощутив страх. От этого Малкольмсону пуще прежнего захотелось угодить в нее, и на сей раз ему это удалось – его новый снаряд достиг цели, нанеся крысе звучный удар. Она испуганно взвизгнула и, наградив своего преследователя необыкновенно злобным взглядом, вскочила на спинку кресла, откуда отчаянным прыжком перенеслась на веревку колокола и с молниеносной скоростью взбежала наверх. От внезапного натяжения веревки лампа на столе покачнулась, но собственный вес не позволил ей упасть. Малкольмсон, не сводивший глаз с крысы, увидел при свете второй лампы, как беглянка запрыгнула на планку стенной обшивки и скрылась в дыре, зиявшей в одной из больших картин, что висели на стенах, потемневшие и почти неразличимые под слоем грязи и пыли.

– Поутру я выясню, где ты обитаешь, приятель, – пробормотал студент, собирая разбросанные по комнате книги. – Запомним, третья картина от камина.

Поднимая с пола том за томом, он высказывал о каждом из них критические суждения:

– Ее не сразили ни «Конические сечения»… ни «Качающиеся часы»… ни «Начала»… ни «Кватернионы»… ни «Термодинамика»… А вот и книга, которая все же попала в цель!

Малкольмсон поднял увесистый том, вгляделся в переплет и вздрогнул. Внезапная бледность покрыла его лицо. Он в замешательстве огляделся по сторонам, встрепенулся и произнес вполголоса:

– Матушкина Библия! Какое странное совпадение!

Он опять принялся за свои штудии, а крысы снова начали резвиться за стенными панелями. Впрочем, теперь они не мешали Малкольмсону, – напротив, их беспокойное присутствие, как ни странно, позволяло ему чувствовать себя не столь одиноким. Тем не менее сосредоточиться на учебе он так и не смог и после нескольких бесплодных попыток одолеть очередную тему в отчаянии оставил ее и отправился в постель, когда в восточное окно уже прокрался первый рассветный луч.

Спал он долго, но беспокойно и видел многочисленные бессвязные сны, а когда миссис Демпстер довольно поздно его разбудила, поначалу чувствовал себя не в своей тарелке и, казалось, не понимал, где находится. Его первое распоряжение порядком ее удивило:

– Миссис Демпстер, я хочу, чтобы в мое отсутствие вы взяли лестницу и протерли или отмыли картины на стенах – особенно третью от камина. Мне хочется посмотреть, что на них изображено.

Бо́льшую часть дня Малкольмсон провел в тенистой аллее за чтением книг и ближе к вечеру обрел прежнюю бодрость. Он далеко продвинулся в своих штудиях и преуспел в решении всех задач, которые ранее никак ему не давались, и, возвращаясь в приподнятом настроении в город, решил завернуть в «Добрый путник», чтобы повидать миссис Уизэм. В уютной гостиной студент увидел незнакомца, которого сидевшая рядом хозяйка представила как доктора Торнхилла. Она держалась несколько принужденно, а доктор немедля начал расспрашивать юношу на разные темы; сопоставив одно с другим, Малкольмсон пришел к выводу, что его собеседник появился здесь не случайно, а потому без околичностей заявил:

– Доктор Торнхилл, я с удовольствием отвечу на любые вопросы, которые вы сочтете нужным задать мне, если вы сперва ответите на один мой вопрос.

Доктор выглядел удивленным, однако улыбнулся и тотчас ответил:

– Договорились! Что за вопрос?

– Это миссис Уизэм попросила вас прийти сюда, чтобы вы взглянули на меня и высказали свое профессиональное мнение?

Доктор Торнхилл на мгновение впал в замешательство, а миссис Уизэм зарделась и отвернулась; доктор, однако, оказался человеком открытым и прямодушным и потому ответил незамедлительно и без утайки:

– Да, это так, но она не хотела, чтобы вы об этом узнали. Полагаю, меня выдала неуклюжая торопливость, с которой я задавал вам вопросы. Миссис Уизэм сказала мне, что, по ее мнению, вам не следует жить одному в том доме и что вы чересчур налегаете на крепкий чай. Собственно говоря, она просила меня убедить вас отказаться от чаепитий и ночных бдений. Я сам в свое время был старательным студентом, так что позволю себе, без какого-либо намерения оскорбить вас, дать вам совет на правах бывшего универсанта и, следовательно, как человек, которому не вполне чужд ваш образ жизни.

Малкольмсон с дружелюбной улыбкой протянул доктору руку.

– По рукам, как говорят в Америке! – произнес он. – Мне следует поблагодарить вас, а также миссис Уизэм, за проявленную доброту, которая заслуживает ответного жеста с моей стороны. Обещаю не пить больше крепкого чая – вообще впредь не пить чая до вашего разрешения – и отойти сегодня ко сну самое позднее в час ночи. Годится?

– Отлично! – воскликнул доктор. – А теперь расскажите нам обо всем, что вы заприметили в старом доме.

И Малкольмсон сей же час поведал во всех подробностях о событиях двух минувших ночей. Миссис Уизэм то и дело прерывала его рассказ причитаниями и вздохами, а когда юноша наконец добрался до эпизода с Библией, хозяйка «Доброго путника» дала выход долго сдерживаемым эмоциям, испустив громкий крик, и лишь солидная порция бренди, разведенного водой, смогла ее немного успокоить. Чем дольше доктор Торнхилл слушал, тем больше мрачнел, а когда студент закончил и миссис Уизэм пришла в себя, он спросил:

– Крыса всякий раз взбиралась по веревке набатного колокола?

– Да.

– Полагаю, вы знаете, – продолжил доктор, помолчав, – что это за веревка?

– Нет, не знаю.

– Это, – медленно произнес доктор, – та самая веревка, на которой были повешены все жертвы приговоров злобного судьи!

В этот момент миссис Уизэм издала новый крик, и доктору снова пришлось приводить ее в чувство. Малкольмсон взглянул на часы и, обнаружив, что близится время обеда, отправился домой, не дожидаясь, пока хозяйка полностью придет в себя.

Когда миссис Уизэм оправилась от потрясения, она накинулась на доктора, сердито вопрошая, зачем он внушает бедному юноше подобные ужасы.

– Ему там и без этого хватает невзгод, – добавила она.

– Дорогая моя, поступая так, я преследовал совершенно определенную цель! – ответил доктор Торнхилл. – Я намеренно привлек его внимание к этой веревке, можно сказать, привязал его к ней. Не исключено, что этот юноша сильно переутомлен вследствие чрезмерных занятий, хотя, на мой взгляд, он выглядит в высшей степени здоровым душевно и телесно… но, с другой стороны, эти крысы… и эти намеки на дьявола… – Доктор покачал головой и затем продолжил: – Я хотел было предложить ему свое общество на ближайшую ночь, но, уверен, он бы обиделся. Возможно, ночью его посетят какие-то неведомые страхи или галлюцинации, и, случись так, было бы неплохо, если бы он дернул за ту самую веревку. Поскольку он там совершенно один, колокольный звон послужит для нас сигналом и мы сможем вовремя прийти к нему на помощь. Нынче вечером я намерен бодрствовать допоздна и буду настороже. Не тревожьтесь, если до утра в Бенчёрче произойдет нечто неожиданное.

– О, доктор, что вы хотите этим сказать?

– А вот что: возможно – нет, даже вероятно, – этой ночью мы услышим звон большого набатного колокола, что висит на крыше Дома Судьи, – бросил доктор на прощанье самую эффектную реплику, какую смог придумать.

Придя домой, Малкольмсон обнаружил, что вернулся несколько позже обычного и миссис Демпстер уже ушла – правилами приюта Гринхау не следовало пренебрегать. Ему было отрадно видеть, что его комната аккуратно прибрана, в камине весело полыхает огонь, а настольная лампа заправлена свежим маслом. Вечер выдался не по-апрельски прохладным, и резкие порывы ветра становились все сильнее, недвусмысленно обещая ночную грозу. С приходом Малкольмсона крысы на несколько минут затаились, но, едва свыкшись с его присутствием, продолжили свою ежевечернюю возню. Он был рад этим звукам, ибо, как и накануне, почувствовал себя менее одиноким, – и задумался над тем, почему они странным образом затихают, когда на свет божий показывается та огромная крыса со злыми глазами. В комнате горела только настольная лампа, зеленый абажур которой оставлял потолок и верхнюю часть стен в темноте, поэтому яркое пламя очага, озарявшее пол и белую скатерть стола, придавало обстановке теплоту и уют. Малкольмсон принялся обедать с отменным аппетитом и в превосходном расположении духа. После трапезы он выкурил сигарету и не мешкая принялся за работу; памятуя про обещание, данное доктору, юноша твердо решил ни на что не отвлекаться и с максимальной пользой распорядиться временем, имевшимся в его распоряжении.

С час или около того он исправно трудился, а потом его мысли начали блуждать вдалеке от книг. Атмосфера, царившая вокруг, звуки, привлекавшие его внимание, чуткость собственных нервов – все это способствовало его рассеянию. Между тем ветер за окном из порывистого превратился в шквальный, а затем в ураганный. Старый дом, несмотря на прочность постройки, казалось, содрогался до самого основания под ударами стихии, которая ревела и неистовствовала в многочисленных трубах и вдоль причудливых старинных фронтонов, отзываясь странным, нездешним гулом в комнатах и коридорах. Даже большой набатный колокол на крыше, должно быть, чувствовал силу ветра и немного покачивался, ибо веревка временами слегка поднималась и опускалась и конец ее с тяжелым и глухим стуком снова и снова ударялся о дубовый пол.

Прислушавшись к этому стуку, Малкольмсон вспомнил слова доктора: «Это та самая веревка, на которой были повешены все жертвы приговоров злобного судьи!» – подошел к камину и взялся за конец веревки, чтобы получше ее рассмотреть. Казалось, она обладает какой-то неумолимой притягательностью, и, глядя на нее, он на миг задумался о том, кто были эти жертвы, и о мрачном желании судьи всегда иметь эту страшную реликвию у себя перед глазами. Пока Малкольмсон стоял так, веревка в его руке продолжала ритмично подрагивать в такт колебаниям колокола на крыше, но вдруг юноша ощутил новую, иную вибрацию, как будто по веревке что-то передвигалось.

Непроизвольно подняв голову, Малкольмсон увидел, как сверху медленно спускается, впившись в него глазами, огромная крыса. Он отпустил веревку и с глухим проклятием отпрянул, а крыса, круто развернувшись, скрылась под потолком, и в тот же миг Малкольмсон осознал, что временно стихшая возня остальных тварей возобновилась опять.

Все это побудило его задуматься, и он вдруг сообразил, что до сих пор не разведал, как собирался, местонахождение крысиной норы и не осмотрел полотна. Юноша зажег другую лампу, не затененную абажуром, и, держа ее высоко над головой, приблизился к третьей картине справа от камина, за которой, как он заметил, минувшей ночью спряталась крыса.

Едва бросив взгляд на полотно, он отшатнулся так резко, что чуть не выронил лампу, и смертельно побледнел. Колени его подогнулись, на лбу выступили крупные капли пота, он задрожал как осиновый лист. Но он был молод и решителен и, собравшись с духом, спустя несколько секунд снова сделал шаг вперед, поднял лампу и пристально всмотрелся в изображение, которое теперь, очищенное от пыли и отмытое, предстало перед ним совершенно отчетливо.

Это был портрет судьи в отороченной горностаем алой мантии. В его мертвенно-бледном лице с чувственным ртом и красным крючковатым носом, похожим на клюв хищной птицы, читались суровость, неумолимость, ненависть, мстительность и коварство. Взгляд неестественно блестевших глаз переполняла жуткая злоба. Малкольмсона пробрала дрожь: он узнал в этих глазах глаза огромной крысы. Он снова чуть было не выронил лампу, когда внезапно увидел саму эту тварь, враждебно уставившуюся на него из дыры в углу картины; одновременно юноша заметил, что суетливый шум, издаваемый другими крысами, неожиданно смолк. Однако, взяв себя в руки, Малкольмсон продолжил осмотр картины.

Судья был запечатлен сидящим в массивном резном дубовом кресле с высокой спинкой, справа от большого камина с каменной облицовкой, в углу комнаты, где с потолка свисала веревка, конец которой, свернутый кольцом, лежал на полу. Цепенея от ужаса, Малкольмсон узнал на полотне комнату, в которой находился, и с трепетом огляделся по сторонам, словно ожидая обнаружить у себя за спиной чье-то постороннее присутствие. Потом он посмотрел в сторону камина – и с громким криком выпустил из руки лампу.

Там, на судейском кресле, рядом с веревкой, свисавшей позади его высокой спинки, сидела крыса со злыми глазами судьи, в которых теперь светилась дьявольская усмешка. Если не считать завываний бури за окном, вокруг царила полная тишина.

Стук упавшей лампы вывел Малкольмсона из оцепенения. К счастью, она была металлической и масло не вытекло на пол. Однако лампу необходимо было привести в порядок, и, пока он этим занимался, его волнение и страх немного улеглись. Погасив лампу, юноша отер пот со лба и на минуту призадумался.

– Так не годится, – сказал он себе. – Если дело так и дальше пойдет, недолго и спятить. Надо это прекратить! Я обещал доктору не пить чая. Ей-богу, он прав! Должно быть, у меня нервы расшатались. Странно, что я этого не ощутил; никогда еще не чувствовал себя лучше. Однако теперь все в порядке, и впредь никому не удастся сделать из меня посмешище.

Малкольмсон приготовил себе солидную порцию бренди с водой и, выпив, решительно взялся за работу.

Где-то через час он оторвал взгляд от книги, встревоженный внезапно наступившей тишиной. Снаружи ветер завывал и ревел пуще прежнего и ливень хлестал в оконные стекла с силой града, но в самом доме не раздавалось ни звука, только в дымоходе гуляло эхо урагана, а когда он ненадолго стихал, слышалось шипение падавших оттуда в очаг редких дождевых капель. Пламя в камине сникло и потускнело, хотя и отбрасывало в комнату красноватые блики. Малкольмсон прислушался и тотчас уловил слабое, едва различимое поскрипывание. Оно доносилось из угла комнаты, где свисала веревка, и юноша подумал, что это она елозит по полу, поднимаясь и опускаясь под действием колебаний колокола. Однако, подняв голову, он увидел в тусклом свете очага, как огромная крыса, прильнув к веревке, пытается перегрызть ее и уже почти преуспела в этом, обнажив сердцевину из более светлых волокон. Пока он наблюдал, дело было сделано, отгрызенный конец со стуком свалился на дубовый пол, а огромная тварь, раскачиваясь взад и вперед, повисла подобием узла или кисти на верхней части веревки. На мгновение Малкольмсона, осознавшего, что теперь он лишен возможности позвать на помощь кого-либо извне, вновь охватил ужас, который, впрочем, быстро уступил место гневу; схватив со стола только что читанную книгу, юноша запустил ею в грызуна. Бросок был метким, но, прежде чем снаряд достиг цели, крыса отпустила веревку и с глухим стуком шлепнулась на пол. Малкольмсон не мешкая вскочил и кинулся к ней, но она метнулась прочь и пропала в затененной части комнаты. Студент понял, что в эту ночь поработать ему уже не удастся, и решил разнообразить учебную рутину, устроив охоту на крысу. Он снял с лампы зеленый абажур, чтобы расширить освещенное пространство столовой, и мрак, в котором утопал верх помещения, сразу рассеялся. В этом внезапно высвобожденном свете, особенно ярком в контрасте с давешней тьмой, отчетливо проступили изображения на развешанных по стенам картинах. Прямо напротив того места, где стоял Малкольмсон, находилось третье от камина полотно, взглянув на которое юноша в изумлении протер глаза – и затем замер, охваченный страхом.

В центре картины возникло большое, неправильной формы пятно коричневой ткани, такой новой на вид, словно ее только что натянули на раму. Фон остался прежним – уголок комнаты у камина, кресло и веревка, – но фигура судьи с портрета исчезла.

Цепенея от ужаса, Малкольмсон медленно обернулся – и затрясся как паралитик. Силы, казалось, покинули его, он утратил всякую способность действовать, двигаться и даже мыслить. Он мог лишь смотреть и слушать.

В массивном резном дубовом кресле с высокой спинкой восседал судья в алой, отороченной горностаем мантии. Его злые глаза мстительно горели, а резко очерченный рот кривила жестокая, торжествующая усмешка. Внезапно он поднял руки, в которых держал черную шапочку. Малкольмсон ощутил, как у него кровь отхлынула от сердца, что бывает нередко в минуты томительного, тревожного ожидания; в ушах его стоял гул, сквозь который он слышал рев и завывание ветра за окном и далекий звон колоколов на рыночной площади, возвещавших о наступлении полуночи. Он провел так несколько мгновений, показавшихся ему вечностью, не дыша, застыв как статуя, с остановившимся от ужаса взглядом. С каждым колокольным ударом торжествующая улыбка на лице судьи становилась все шире, и, когда пробило полночь, он водрузил себе на голову черную шапочку.

С величавой неторопливостью судья встал с кресла, поднял с пола отгрызенную часть веревки набатного колокола и пропустил между пальцами, словно наслаждаясь ее прикосновением, после чего не спеша принялся завязывать на одном ее конце узел, намереваясь сделать удавку. Закрепив узел, он проверил его на прочность, наступив на веревку ногой и с силой потянув на себя; оставшись доволен результатом, судья соорудил мертвую петлю и зажал ее в руке. Затем он начал продвигаться вдоль стола, который отделял его от Малкольмсона, и при этом не сводил глаз со студента; внезапно, совершив стремительный маневр, он загородил собой дверь комнаты. Малкольмсон сообразил, что оказался в западне, и стал лихорадочно искать путь к спасению. Неотрывный взгляд судьи действовал на юношу гипнотически и намертво приковывал к себе его взор. Студент следил за тем, как противник приближается, по-прежнему заслоняя дверь, поднимает петлю и выбрасывает ее в его сторону, словно пытаясь его заарканить. С неимоверным трудом Малкольмсон увернулся и увидел, как веревка с громким шлепком упала рядом с ним на дубовый пол. Судья вновь вскинул петлю и, продолжая злобно буравить его глазами, опять попытался поймать свою жертву, и опять студенту едва удалось ускользнуть. Так повторялось много раз, при этом судья, казалось, нисколько не был обескуражен или расстроен своими промахами, а скорее забавлялся игрой в кошки-мышки. Наконец Малкольмсон, пребывавший уже в полном отчаянии, быстро огляделся и в свете ярко разгоревшейся лампы в многочисленных дырах, щелях и трещинах стенной обшивки увидел сверкающие крысиные глазки. Это зрелище, будучи порождением материального мира, слегка его приободрило. Обернувшись, он обнаружил, что свисавшая с потолка веревка набатного колокола сплошь усеяна крысами. Они покрывали своими телами каждый ее дюйм, и все новые особи продолжали прибывать из маленького круглого отверстия в потолке, так что колокол на крыше пришел в движение под их совокупной тяжестью.

Непрестанные колебания веревки в конце концов привели к тому, что юбка колокола ударилась о язык. Звон получился негромкий, но колокол еще только начал раскачиваться и вскоре должен был зазвучать во всю мощь.

Услышав звон, судья, до этого неотрывно смотревший на Малкольмсона, поднял голову, и печать лютого гнева легла на его чело. Глаза его загорелись, как раскаленные угли, и он топнул ногой с такой силой, что весь дом как будто сверху донизу содрогнулся. Внезапно с небес донесся ужасающий раскат грома, и в тот же миг судья вновь вскинул удавку, а крысы проворно забегали вниз и вверх по веревке, словно боясь куда-то опоздать. На сей раз судья не пытался заарканить свою жертву, а двинулся прямиком к ней, на ходу растягивая петлю. Он подошел к студенту почти вплотную, и в самой его близости, казалось, было что-то парализующее силы и волю и заставившее Малкольмсона застыть на месте наподобие трупа. Он почувствовал, как ледяные пальцы судьи смыкаются у него на горле, прилаживая к его шее веревку. Петля затягивалась все туже и туже. Затем судья поднял неподвижное тело студента, пронес через комнату, водрузил стоймя на дубовое кресло и сам взобрался на него, после чего вытянул руку и поймал покачивающийся конец веревки набатного колокола. Завидев его жест, крысы с визгом кинулись наверх и скрылись через отверстие в потолке. Взяв конец петли, обвивавшей шею Малкольмсона, он привязал его к веревке колокола и, сойдя на пол, выбил кресло из-под ног юноши.

Когда с крыши Дома Судьи донесся колокольный звон, у входа в особняк быстро образовалась людская толпа. Держа в руках всевозможные фонари и факелы, жители городка, не говоря ни слова, устремились на помощь. Они принялись громко стучать в дверь дома, но изнутри никто не отозвался. Тогда собравшиеся вышибли дверь и, ведомые доктором, один за другим проникли в просторную столовую.

Там, на конце веревки большого набатного колокола, висело тело студента, а на одном из портретов злорадно усмехался старый судья.

Скво

В ту пору Нюрнберг еще не обрел той известности, какой он обладает теперь. Ирвинг еще не сыграл в «Фаусте», и само название этого старинного городка было почти незнакомо большинству путешествующей публики. Шла вторая неделя нашего с женой медового месяца, и мы, разумеется, не отказались бы, если бы к нашему обществу кто-нибудь присоединился; поэтому, когда жизнерадостный иностранец, Элайас П. Хатчесон из Истмии, Кровавое ущелье, округ Кленовый, штат Небраска, встретился нам на вокзале во Франкфурте и невзначай заметил, что собирается поглядеть на истинного Мафусаила среди европейских городов, а долгое странствие в одиночку, по его мнению, способно довести до сумасшедшего дома даже разумного и деятельного гражданина, мы поняли этот недвусмысленный намек и предложили ему объединить силы. Когда впоследствии мы с женой сравнили наши дневниковые записи, оказалось, что оба мы поначалу хотели заговорить с ним нерешительно и застенчиво, дабы не проявить излишней настойчивости, – ведь тогда наша супружеская жизнь предстала бы не в лучшем свете; но желаемого эффекта добиться не удалось, поскольку мы вступили разом, одновременно умолкли, а потом снова продолжили говорить наперебой. Но так или иначе, дело было сделано: Элайас П. Хатчесон стал нашим спутником. Мы с Амелией сразу обнаружили приятное преимущество этого знакомства: сдерживающее влияние третьего лица оказалось таким сильным, что теперь мы уже не пререкались, как прежде, а пользовались любой возможностью, чтобы украдкой помиловаться. Амелия говорит, что после этого случая советует всем своим подругам брать с собой в свадебное путешествие какого-нибудь приятеля. Итак, мы отправились в Нюрнберг втроем, и немалое удовольствие доставляли нам едкие замечания нашего заокеанского знакомца, который благодаря своему причудливому говору и неистощимому запасу авантюрных замыслов вполне мог бы сойти за героя приключенческого романа. Последней местной достопримечательностью, которую мы намеревались посетить, стала Нюрнбергская крепость, и в назначенный для ее осмотра день мы вышли прогуляться вдоль восточной стороны городской стены.

Нюрнбергская крепость расположена на скале, возвышающейся над городом, а с севера ее защищает необыкновенно глубокий ров. Нюрнбергу повезло – он ни разу не доставался на разграбление врагам; иначе он, разумеется, не сохранился бы до нынешнего времени в столь безупречном состоянии. Крепостной ров не использовался уже несколько веков, и на дне его были понастроены летние кафе и разбиты фруктовые сады, деревья в которых порой достигали изрядной высоты. Прохаживаясь вдоль стены и млея под горячим июльским солнцем, мы часто останавливались полюбоваться открывавшимися нам видами, в особенности широкой долиной с разбросанными по ней городками и деревушками, которую окаймляла синяя гряда холмов, словно на пейзаже Клода Лоррена. Затем мы снова устремляли восхищенные взгляды на город, на несчетное множество причудливых старых фронтонов, на бескрайнее нагромождение черепичных крыш, в которых тут и там темнели расположенные на разных уровнях слуховые окошки. Чуть справа от нас возвышались крепостные башни, а ближе всего – мрачная Пыточная башня, которая, пожалуй, до сих пор остается самой любопытной достопримечательностью города. Из века в век переходило предание о нюрнбергской Железной Деве – образчике самой чудовищной жестокости, на какую способен человек; нам давно не терпелось ее увидеть, и вот наконец перед нами предстало ее обиталище.

Во время одной из остановок мы перегнулись через ограждение рва и посмотрели вниз. Под нами, футах в пятидесяти или шестидесяти, раскинулся сад, и солнце изливало на него палящий, неподвижный зной, напоминавший жар из духовки. По другую сторону вздымалась серая, мрачная стена, доходившая до какой-то беспредельной высоты, а слева и справа врезавшаяся в углы бастиона и контрэскарпа. Стену венчали деревья и кустарники, а над ними поднимались величественные дома, чью громоздкую красоту лишь облагородила рука Времени. На солнце нас разморило; времени у нас было предостаточно, мы оперлись на ограждение и никуда не торопились. Прямо под нами разыгрывалась умилительная сцена: большая черная кошка, вытянувшись, нежилась на солнышке, а подле нее резвился маленький черный котенок. Мать то помахивала хвостом, чтобы котенок с ним игрался, то поднимала лапы и отталкивала малютку от себя, чтобы его раззадорить. Они находились у самого подножия стены, и Элайас П. Хатчесон, решив разнообразить их игру, нагнулся и подобрал с дорожки среднего размера камень.

– Глядите! – сказал он. – Я уроню его рядом с котенком, и пусть оба гадают, откуда он свалился.

– Поосторожнее, – предостерегла его моя жена. – Еще попадете в детеныша!

– Только не я, мэм, – заверил ее Элайас П. – Ведь я нежен, как вишневое дерево из штата Мэн. Уверяю вас, пришибить этого бедолагу для меня все равно что снять скальп с младенца. Можете поставить в заклад ваши цветные чулки! Смотрите, я нарочно кину камень подальше, чтобы не задеть котенка!

С этими словами он перегнулся через ограждение, вытянул руку и выпустил камень. Возможно, существует некая сила притяжения, влекущая меньшие предметы к бо́льшим; или, что вероятнее, стена оказалась не отвесной, а скошенной у основания, а мы сверху не заметили наклона; но камень с отвратительным глухим стуком, донесшимся до нас сквозь горячий воздух, угодил прямо в голову котенку, и его маленькие мозги разлетелись во все стороны. Черная кошка быстро вскинула взгляд, и мы увидели, как ее глаза, похожие на зеленые огоньки, на мгновение остановились на Элайасе П. Хатчесоне; затем ее внимание переключилось на котенка, который лежал неподвижно, только лапки его слегка вздрагивали, а из зияющей раны текла тонкая красная струйка. Со сдавленным вскриком, какой могло бы издать человеческое существо, она склонилась над котенком и, стеная, принялась вылизывать его рану. Вдруг она как будто поняла, что он мертв, и вновь поглядела на нас. Я никогда не забуду это зрелище, ибо выглядела она поистине воплощением ненависти. Ее зеленые глаза вспыхнули зловещим огнем, а белые острые зубы словно бы засверкали сквозь кровь, покрывавшую ее пасть и усы. Она заскрежетала зубами и выпустила когти на всех лапах. Потом стремительно бросилась на стену, словно хотела допрыгнуть до нас, но ей не хватило разбега, она упала навзничь, и облик ее сделался еще ужаснее, ибо свалилась она прямо на котенка, а когда встала, то ее черная шерсть вся была вымазана его мозгами и кровью. Амелии сделалось дурно, и мне пришлось оттаскивать ее от ограждения. Неподалеку, под сенью раскидистого платана, обнаружилась скамеечка, и я усадил туда жену, чтобы она пришла в себя. Потом вернулся к Хатчесону, который стоял неподвижно и смотрел вниз, на разъяренную кошку.

Когда я приблизился, он сказал:

– Пожалуй, свирепее твари я не видывал, разве только когда одна скво из племени апачей точила зуб на полукровку по прозвищу Заноза – тот разделался с ее сынишкой, которого выкрал во время набега, стремясь показать, что не забыл, как его собственную мать пытали огнем. У той скво на лице было такое же миленькое выражение. Она выслеживала Занозу больше трех лет, пока наконец воины из ее племени не поймали его и не отдали ей в руки. Говорят, ни один человек, будь то белый или индеец, не умирал под пытками апачей так долго. Один только раз я видел, как она улыбалась, – перед тем, как ее прикончил. Я вошел в их лагерь как раз в тот момент, когда Заноза собирался отдать концы, и он не горевал по поводу своей участи. Он был парень суровый, и хотя после того случая с ребенком я с ним знакомства не водил – скверное вышло дельце, а он, должно быть, был белым, поскольку выглядел как белый, – я понял, что он расплатился за все сполна. Черт меня побери, но я взял кусочек его кожи – его напоследок еще и освежевали – и сделал себе бумажник. Вот он! – И американец похлопал себя по нагрудному карману пиджака.

Пока он говорил, кошка не оставляла отчаянных попыток взобраться на стену. Она разбегалась и затем прыгала, достигая подчас неимоверной высоты. Каждый раз она тяжело падала на землю, но, словно не замечая этого, с новой силой начинала все сначала; и с каждым падением ее облик становился еще ужаснее. Хатчесон был человек мягкосердечный – мы с женой уже успели понять это по той доброте, что сквозила в его отношении и к животным, и к людям, – и его явно обеспокоило то остервенение, в которое впала кошка.

– Ну и ну! – сказал он. – Похоже, бедная животина совсем вне себя. Ладно, ладно! Бедненькая, это вышло случайно – хотя твоего малютку все равно не вернуть. Я ни за что на свете не совершил бы такого намеренно. Вот лишнее доказательство того, каким неуклюжим дураком может оказаться человек, когда захочет позабавиться! Видать, руки у меня такие кривые, что даже с кошкой мне не поиграть! Ну что, полковник! – У него была милая манера раздавать титулы налево и направо. – Надеюсь, ваша жена не держит на меня зла из-за этого досадного недоразумения? Ведь я совсем не хотел, чтобы такое произошло.

Он подошел к Амелии и пустился в извинения, а она с присущим ей добросердечием поспешила заверить его, что вполне понимает – все вышло случайно. Затем мы втроем снова подошли к ограждению и посмотрели вниз.

Кошка, потеряв Хатчесона из виду, отошла на другую сторону рва и присела, точно готовясь к прыжку. И впрямь, едва заприметив его, животное прыгнуло – со слепой, безрассудной яростью, которая показалась бы карикатурной, не будь она столь пугающе неподдельной. Кошка уже не пыталась вспрыгнуть на стену, а просто бросалась в сторону Хатчесона, как будто ненависть и злоба могли придать ей крылья, чтобы преодолеть это огромное расстояние. Амелия, как и подобает женщине, приняла происходящее очень близко к сердцу и предостерегающе сказала Элайасу П.:

– Поберегитесь! Эта кошка попыталась бы вас уничтожить, окажись она здесь; в ее глазах – убийство.

Тот весело рассмеялся.

– Простите, мэм, – сказал он, – но не могу удержаться. Вообразите, чтобы человек сражался с медведями гризли и индейцами, остался невредимым – а потом его убила бы кошка!

Едва кошка услышала его смех, ее поведение полностью изменилось. Она уже не пыталась запрыгнуть или взбежать на ограждение, но спокойно отошла назад и, снова сев возле мертвого котенка, принялась вылизывать и ласкать его, словно живого.

– Глядите! – сказал я. – Таково воздействие поистине сильного человека. Даже это охваченное яростью животное понимает голос господина и смиряется перед ним!

– Как скво! – коротко отозвался Элайас П. Хатчесон, когда мы продолжили наш путь вдоль крепостной стены. Время от времени мы поглядывали вниз, и каждый раз видели, что кошка следует за нами. Поначалу она то и дело возвращалась к мертвому котенку, а затем, когда расстояние стало увеличиваться, взяла его в зубы и так направилась дальше. Однако через некоторое время мы увидели, что она следует за нами в полном одиночестве; очевидно, она где-нибудь спрятала тельце. Упорство кошки усилило тревогу Амелии, и она не единожды повторила свое предостережение; но американец всякий раз весело смеялся и наконец, видя ее озабоченность, произнес:

– Уверяю вас, мэм, не стоит бояться этой кошки. Я кое-что ношу при себе, да! – Тут он хлопнул по кобуре, висевшей у него сзади на поясе. – Чтобы вы не беспокоились, я пристрелю эту тварь прямо сейчас, и пусть полиция сколько угодно привязывается к гражданину Соединенных Штатов – дескать, он носит оружие незаконно!

Говоря, он посмотрел вниз, но кошка при виде его с урчанием отступила к клумбе и скрылась среди высоких цветов.

– Разрази меня гром, если эта тварюга не разумеет, что для нее хорошо, а что плохо, получше многих христиан! – продолжал он. – Полагаю, только что мы видели ее в последний раз! Спорим, теперь она вернется к своему мертвому детенышу и вдали от чужих глаз устроит ему погребение!

Амелия ничего больше не говорила, опасаясь, как бы он из мнимого доброжелательства к ней не исполнил свою угрозу и не застрелил кошку; итак, мы направились дальше и ступили на деревянный мостик, ведущий к воротам крепости, от которых пролегала крутая мощеная дорожка к пятиугольной Пыточной башне. Переходя мостик, мы опять увидели внизу кошку. Когда она заметила нас, то вновь разъярилась и отчаянным усилием попыталась взобраться на крутую стену. Взглянув на нее, Хатчесон рассмеялся и сказал:

– Ну бывай, старушка! Извини, что причинил тебе боль, но со временем ты оправишься! Всего хорошего!

Мы проследовали длинным темным арочным проходом и прошли в ворота крепости.

К концу осмотра этой старинной достопримечательности, испортить которую не смогли даже благонамеренные усилия реставраторов сорокалетней давности, приверженцев готического стиля, – хотя следы их работы выделялись ослепительной белизной, – мы, казалось, уже напрочь забыли неприятное утреннее происшествие. Старая липа, чей могучий ствол искорежили без малого девять столетий, глубокий колодец, в давние времена пробитый в сердцевине горы узниками, и прелестный вид, открывавшийся с городской стены, откуда мы слушали многочисленные нюрнбергские колокола, звонившие в течение почти целой четверти часа, – все это способствовало тому, что случай с убитым котенком изгладился из нашей памяти.

В то утро мы были единственными посетителями Пыточной башни, – по крайней мере, так сказал престарелый смотритель, – и поскольку она оказалась целиком в нашем распоряжении, нам удалось обследовать ее более подробно и тщательно, чем было бы возможно в других обстоятельствах. Смотритель, не рассчитывавший в этот день на какие-либо иные источники дохода, готов был исполнять все наши прихоти. Пыточная башня – место поистине мрачное даже теперь, когда тысячи посетителей наполнили ее жизнью и радостью; но в то время, о котором я рассказываю, она обладала обликом в высшей степени угрюмым и жутким. Повсюду лежала пыль веков, а мрачные и ужасающие воспоминания, казалось, были физически ощутимы, что весьма порадовало бы пантеистическую душу Филона или Спинозы. Нижняя зала, куда мы вошли, в обычном состоянии, очевидно, была наполнена почти что осязаемой тьмой; даже горячий солнечный свет, вливавшийся внутрь сквозь открытую дверь, словно бы терялся среди мощных стен и являл взору лишь каменную кладку – шершавую, как будто строительные леса разобрали совсем недавно, но затянутую пылью и кое-где отмеченную темными пятнами, которые могли бы рассказать ужасающую повесть, исполненную страха и боли, – если бы стены умели говорить. Мы были рады, когда по запыленной деревянной лестнице поднялись наверх, а смотритель оставил входную дверь открытой, чтобы путь наш озаряла не только одна лишь зловонная свеча с длинным фитилем, вставленная в настенный канделябр. Когда через открытый люк мы пробрались в верхнюю залу, Амелия прижалась ко мне так тесно, что я прямо-таки почувствовал биение ее сердца. Должен сказать, что я в свою очередь не удивился ее страху, так как это помещение было еще страшнее нижнего. Оно было несколько лучше освещено, но этого света хватало лишь на то, чтобы разглядеть жуткую обстановку. Радоваться ему и любоваться окрестными видами, по замыслу строителей башни, могли, вероятно, лишь те, кто добирался до самого верха. Там, как мы заметили еще снаружи, располагался ряд окон, пусть и, по средневековому обыкновению, маленьких, тогда как в других местах башни были только немногочисленные узкие бойницы, типичные для оборонительных сооружений того времени. Эти окна лишь освещали залу, но находились столь высоко, что из-за толщины кладки ниоткуда невозможно было разглядеть небо. На подставках или просто вдоль стен стояло довольно много больших двуручных мечей с широкими клинками и острыми лезвиями – такими орудиями пользовались палачи. Рядом располагались несколько плах, на которые приговоренные клали шеи, и в тех местах, где сталь пробивалась сквозь преграду плоти и всаживалась в дерево, виднелись глубокие зарубки. По всей зале в беспорядке были расставлены многочисленные пыточные приспособления, при одном взгляде на которые ныло сердце, – сиденья, утыканные шипами, причинявшими резкую и нестерпимую боль; кресла и ложа с тупыми выпуклостями, что с виду доставляли меньше страданий, но воздействие оказывали хотя и не столь быстрое, но такое же сильное; дыбы, пояса, башмаки, перчатки, ошейники – все предназначенное для самых изощренных истязаний; стальные сетки, в которых голову медленно сдавливали, при необходимости превращая ее в месиво; длинные копья с крючьями и зазубренными лезвиями, состоявшие на вооружении у городской стражи старого Нюрнберга; и многие, многие другие орудия, созданные для того, чтобы человек мучил человека. От ужаса Амелия побледнела как полотно, но, по счастью, не лишилась чувств: утомившись, она присела на пыточное кресло, но тут же с криком вскочила, и всю дурноту как рукой сняло. Оба мы сделали вид, что она огорчилась из-за ущерба, который нанесли ее платью пыльное сиденье и ржавые гвозди, и мистер Хатчесон с добродушным смехом принял такое объяснение.

Но главным экспонатом в этой коллекции ужасов было приспособление, известное как Железная Дева и стоявшее почти в самом центре залы. Оно представляло собой грубо сработанную женскую фигуру, напоминавшую колокол или, точнее сказать, жену Ноя на изображениях ковчега в детской Библии, однако лишенную тонкой талии и безупречно округлых бедер, которые отличают представительниц Ноева семейства. В этом сооружении едва ли было бы вообще возможно распознать человеческую фигуру, если бы его создатель не придал верхней части отдаленного сходства с женским лицом. Снаружи устройство покрывали ржавчина и пыль; к кольцу спереди, примерно на том уровне, где у фигуры должна находиться талия, крепился шнур, пропущенный через блок, который был прикреплен к столбу, поддерживавшему верхний настил. Потянув за шнур, смотритель показал, что передняя часть фигуры с одной стороны подвешена на петлях наподобие двери; затем мы увидели, что стенки у орудия довольно толстые и пространства внутри достаточно как раз для того, чтобы там мог поместиться один человек. Дверь была такой же толщины и обладала немалым весом – смотрителю, несмотря на использование блока, пришлось употребить всю свою силу, дабы ее открыть. По-видимому, дверь намеренно была подвешена таким образом, чтобы собственной тяжестью стремиться назад, поэтому сама собой захлопывалась, стоило ослабить натяжение шнура. Внутренность устройства вся была источена ржавчиной – но не той, которая возникает сама собой по прошествии времени, ибо едва ли она въелась бы столь глубоко в железные стенки; а эти пятна въелись поистине глубоко! Но лишь когда мы подошли осмотреть внутреннюю поверхность двери, дьявольский замысел открылся нам во всей полноте. Там обнаружилось несколько длинных шипов, квадратных и массивных, широких у основания и сужавшихся к концам: они располагались таким образом, что, когда дверь закрывалась, верхние прокалывали жертве глаза, а нижние – сердце и другие жизненно важные органы. Для бедной Амелии это зрелище оказалось невыносимым, и на сей раз она и впрямь лишилась чувств, так что мне пришлось снести ее вниз по лестнице, уложить на скамье у входа, на свежем воздухе, и оставить там, пока она не очнется. То, что она испытала глубочайшее потрясение, подтвердилось и впоследствии: мой старший сын до сих пор носит на груди безобразное родимое пятно, которое, по мнению всех членов семьи, очертаниями напоминает Нюрнбергскую Деву.

Когда мы вернулись в залу, Хатчесон по-прежнему стоял напротив Железной Девы; он явно предавался философствованиям и теперь решил поделиться с нами плодами своих раздумий, предпослав им своеобразное вступление:

– Итак, думаю, я кое-что уразумел, пока мадам оправлялась после обморока. Сдается мне, что мы по ту сторону Атлантики изрядно отстали от жизни. У себя в прериях мы привыкли думать, будто индейцы дадут нам сто очков вперед в искусстве доставлять человеку неприятные ощущения; но, пожалуй, ваши средневековые законники превосходят их по всем статьям. Занозе несладко пришлось с той скво, но по сравнению с ней эта барышня собрала стрит-флеш. Эти шипы еще достаточно остры, хотя их грани порядком проржавели. Хорошо бы, чтобы наше управление по индейским делам выписало несколько образцов этой занятной игрушки – разослать по резервациям и посбить спесь с индейцев, а заодно и со скво, наглядно показав, как древняя цивилизация превосходит их в той самой области, где они лучше всего понаторели. Пожалуй, я залезу в этот ящик на минуточку, чтобы посмотреть, каково это!

– О нет! Нет! – воскликнула Амелия. – Это слишком ужасно!

– Для пытливого ума, мэм, нет ничего слишком ужасного. На своем веку я побывал во всяких переделках. Как-то в Монтане провел ночь в брюхе дохлой лошади, а вокруг меня полыхала прерия; в другой раз, когда команчи вышли на тропу войны, а мне не хотелось бросать родимые края, ночевал внутри мертвого бизона. Два дня я просидел в обвалившейся шахте на золотом прииске Билли Брончо в Нью-Мексико и был одним из четверых парней, которые при закладке опор Бизоньего моста почти целый день провели взаперти в опрокинувшемся набок кессоне. Никогда еще я не избегал необычного опыта, и теперь начинать не собираюсь!

Мы поняли, что он решительно настроился провести очередной эксперимент, поэтому я сказал:

– Давайте, старина, и управьтесь побыстрее.

– Хорошо, генерал, – сказал он, – но я полагаю, что мы еще не вполне готовы. Те джентльмены, которые оказывались в этом ящике до меня, не особенно рвались туда попасть! Думаю, их красиво связывали, прежде чем доходило до главного. Я хочу попасть в эту штуковину честным путем, а потому сперва меня нужно хорошенько скрутить. Полагаю, этот старый увалень сумеет раздобыть какую-нибудь веревку и связать меня должным образом?

Последние слова были произнесены вопросительным тоном и обращены к старому смотрителю, но тот, уразумев смысл его речи, хотя, вероятно, не оценив сполна изящества выговора и оригинальности образов, помотал головой. Несогласие старика, однако, оказалось лишь формальным и рассчитанным на то, что его возьмутся сломить. Американец сунул в руку смотрителю золотой и сказал:

– Бери, дружище! Вот тебе награда; да не пугайся. Тут никого не собираются вздернуть, тебя просят пособить кое в чем другом!

Смотритель приволок какую-то тонкую измочаленную веревку и принялся связывать нашего спутника в полном соответствии с его замыслом. Когда верхняя часть туловища была связана, Хатчесон сказал:

– Минуточку, судья. Пожалуй, я слишком тяжеловат, чтобы ты смог оттащить меня в этот ящик. Давай я просто войду вовнутрь, а потом ты займешься моими ногами!

С этими словами он спиной протиснулся в полое чрево устройства, где как раз хватило места для него. Выемка внутри фигуры пришлась ему впору. Амелия со страхом взирала на происходящее, но явно не хотела ничего говорить. Смотритель завершил свое дело, связав американцу ноги, так что теперь тот оказался совершенно беспомощен и обездвижен в своей добровольной тюрьме. Видимо, ему это и впрямь понравилось, и легкая улыбка, никогда не покидавшая его лица, расцвела во всю ширь, когда он сказал:

– Похоже, эта Ева сделана из ребра карлика! Взрослому гражданину Соединенных Штатов тут особо не развернуться. У нас в Айдахо гробы и те делают гораздо просторнее. Теперь, судья, начинай медленно отпускать эту дверь на меня. Хочу испытать то же самое удовольствие, что и другие ребята, когда эти шипы приближались к их глазам!

– О нет! Нет! Нет! – истерически вскрикнула Амелия. – Это слишком ужасно! Я не могу смотреть на такое! Не могу! Не могу!

Но американец остался непреклонен.

– Слушайте, полковник, – сказал он, – почему бы вам не сводить мадам на прогулку? Ни за что на свете я не хотел бы ранить ее чувства; но теперь, когда я, проделав восемь тысяч миль, очутился здесь, не обидно ли будет отказываться от опыта, из-за которого было столько возни? Человеку не всякий день удается ощутить себя консервами! Мы с судьей мигом все провернем, а потом вы воротитесь, и мы вместе посмеемся!

Решимость, порожденная любопытством, вновь восторжествовала, и Амелия осталась, крепко стиснув мою руку и дрожа, в то время как смотритель принялся медленно, дюйм за дюймом, ослаблять натяжение шнура, который удерживал железную дверь. Хатчесон прямо-таки просиял, углядев первое движение шипов.

– Ба! – воскликнул он. – Пожалуй, такого удовольствия я не получал с тех пор, как оставил Нью-Йорк! Не считая стычки с французским матросом в Уоппинге (приятное было времяпрепровождение), мне еще не доводилось толком поразвлечься на этом загнившем континенте, где нет ни медведей, ни индейцев и никто не носит при себе оружия. Помедленнее, судья! Не торопись! За свои деньги я хочу сполна развлечений, да!

Наверняка в смотрителе текла кровь его предшественников, служивших в этой жуткой башне, ибо устройством он управлял с размеренной и неумолимой неспешностью, так что спустя пять минут, за которые внешний край двери передвинулся всего на несколько дюймов, Амелия начала терять самообладание. Я увидел, как побледнели ее губы, и почувствовал, как ослабли ее пальцы, сжимавшие мою руку. Я быстро огляделся, ища место, где бы ее уложить, а когда снова посмотрел на жену, то оказалось, что взор ее устремлен в сторону от Железной Девы. Я взглянул в том же направлении и увидел черную кошку, припавшую к полу. В окружающем полумраке ее глаза горели словно сигнальные огни, и цвет их еще сильнее оттеняла кровь, которая по-прежнему покрывала ее шерсть и обагряла пасть.

– Кошка! Берегитесь, кошка! – закричал я, когда животное одним прыжком оказалось перед механизмом. В это мгновение оно напоминало ликующего демона. Его глаза свирепо горели, шерсть поднялась дыбом, из-за чего кошка выглядела вдвое больше своих обычных размеров, а хвост метался из стороны в сторону, словно у тигра, почуявшего впереди добычу. При виде кошки Элайас П. Хатчесон приятно удивился, его глаза засверкали весельем, и он воскликнул:

– Разрази меня гром, а вот и скво в полной боевой раскраске! Отпихните ее подальше, если она захочет проделать со мной какую-нибудь штуку: босс связал меня так крепко, что будь я проклят, если сумею уберечь свои глаза, вздумай она их выцарапать! Спокойно, судья! Смотри не отпусти шнур, иначе мне крышка!

В это мгновение Амелия лишилась чувств, и мне пришлось подхватить ее за талию, чтобы она не упала на пол. Когда я оказывал ей помощь, то увидел, что черная кошка изготовилась к прыжку, и кинулся ее отгонять.

Но в тот же миг она с адским воплем прыгнула – только не на Хатчесона, как мы ожидали, а прямо на лицо смотрителя. Она выпустила когти, словно свирепый дракон на китайской картинке, и я увидел, как один из них угодил бедняге прямо в глаз, прошел насквозь и скользнул вниз по щеке, оставив за собой широкую красную полосу, после чего из каждой жилы на его лице, казалось, хлынула кровь.

Вскрикнув от неподдельного ужаса, который обуял его быстрее, чем он почувствовал боль, смотритель отшатнулся, выпустив при этом шнур, что удерживал железную дверь. Я бросился подхватить шнур, но было поздно, поскольку он молниеносно проскочил через блок, и тяжелая дверь всем весом устремилась назад.

Когда она закрывалась, я успел мельком увидеть лицо нашего бедного спутника. Он как будто застыл от ужаса. Глаза его страдальчески и изумленно вытаращились, и с губ не сорвалось ни звука.

А потом шипы сделали свое дело. По счастью, конец оказался быстрым, ибо, когда я распахнул дверь, они так глубоко засели в пронзенном насквозь черепе, что вытащили за собой нашего приятеля – вернее, то, что от него осталось, – из его железной темницы, и он, по-прежнему связанный, с отвратительным стуком во весь рост распластался на полу, перевернувшись во время падения навзничь.

Я бросился к жене, поднял ее и повлек прочь, ибо опасался за ее рассудок, если она, очнувшись, увидит такое зрелище. Уложив Амелию на скамью возле входа, я поспешил назад. Привалившись к деревянному столбу, смотритель стонал от боли и прижимал к глазам окровавленный платок. А кошка, сидя на голове у бедного американца, громко урчала и слизывала кровь, которая струилась из его зиявших глазниц.

Думаю, никто не назовет меня жестоким за то, что я схватил один из старых палаческих мечей и тут же рассек эту тварь надвое.

Тайна золотых локонов

Едва Маргарет Деландр поселилась в поместье Брентс-Рок, все соседи с удовольствием ухватились за свежую сплетню. А сплетен о семействе Деландр, равно как и о семействе Брент из Брентс-Рок, ходило немало, и оба эти имени не раз встретились бы в тайной истории графства, будь таковая написана. Два семейства занимали настолько разное положение в обществе, что казалось, они обитают на разных континентах или даже в разных мирах, и до сей поры их пути не пересекались. Все в округе единодушно признавали привилегированный статус Брентов, и неудивительно, что Бренты относились к фермерам (а именно к этому сословию принадлежала Маргарет Деландр) с таким же превосходством, с каким испанский идальго голубых кровей относится к своим арендаторам-крестьянам.

Семейство Деландр вело свою историю с давних времен и весьма ею гордилось, точно так же как Бренты гордились своей. Однако Деландры всегда были фермерами, и ни одному из них не довелось ступить на более высокую ступень общественной лестницы. Когда-то, в старые добрые времена внешних войн и протекционизма, они жили безбедно, но «под сенью мира», в палящих лучах свободной торговли их состояние усохло. Деландры, как говаривали раньше, «приросли к земле» и в конце концов действительно пустили в ней корни, телом и душой. По правде сказать, жизнь, которую они себе избрали, походила на жизнь растений: когда пора выдавалась удачная, расцветали, когда неудачная – чахли. Их ферма Дандерс-Крофт истощилась, как и само обитавшее там семейство. Поколение за поколением оно постепенно вырождалось, хотя иногда нерастраченная энергия и находила какой-нибудь выход и очередной нежизнеспособный побег семейного древа вырастал в солдата или матроса и дослуживался до младших чинов, но на этом все и заканчивалось: его либо губила неосмотрительная храбрость в бою, либо одолевало сознание своей неспособности подняться выше, саморазрушительное для людей без должного воспитания и юношеского усердия. Так понемногу Деландры опускались все ниже и ниже: мужчины из этого рода отличались угрюмостью, вечно были всем недовольны и беспробудным пьянством доводили себя до могилы; женщины гнули спины в домашних трудах, выходили замуж за людей ниже себя по положению, а иногда и того хуже. Со временем на ферме остались лишь двое – Уикем Деландр и его сестра Маргарет. Они словно бы унаследовали один мужские, а вторая женские пороки, свойственные их роду. Суть этих пороков была схожа, хотя проявлялись они по-разному – в мрачной страстности, сластолюбии, безрассудстве.

История Брентов чем-то напоминала историю Деландров, но вырождение проявлялось в аристократической, а не в плебейской форме. Их отпрыски тоже уходили на войну, но занимали в армии иные должности и часто удостаивались почестей, ибо отличались безупречной храбростью и совершали отважные поступки прежде, чем их пыл иссушало себялюбивое беспутство.

Нынешним главой семьи (если ее, конечно, еще можно было назвать семьей – ведь в живых оставался лишь один прямой потомок Брентов) был Джеффри Брент, едва ли не образцовый пример вырождения знатного рода, в одних случаях проявлявший самые лучшие его свойства, а в других самые низменные. Его смело можно было сравнить с итальянскими аристократами былых времен, запечатленными на полотнах старых мастеров, – храбрыми, беспринципными, предававшимися утонченному распутству и жестокости сластолюбцами с дурными наклонностями. Джеффри был несомненно красив – красив той мрачной, орлиной, деспотичной красотой, под власть которой так часто подпадают женщины. С мужчинами он держался холодно, но дам подобное поведение никогда не отвращает. Так уж устроена непостижимая природа полов, что даже робкая женщина не испытывает страха перед высокомерным и суровым мужчиной. Поэтому едва ли не все представительницы прекрасного пола в окрестностях Брентс-Рок, вне зависимости от своего положения и облика, в той или иной степени тайно восхищались красавцем-повесой. А было их немало, ибо Брентс-Рок возвышался посреди обширной равнины, и из любого места на расстоянии ста миль вокруг высокие старые башни и остроконечные крыши усадьбы были видны на горизонте за лесом, деревушками и разбросанными тут и там поместьями.

Пока Джеффри Брент беспутствовал в Лондоне, Париже и Вене, вдалеке от родных краев, общественное мнение безмолвствовало. Легко оставаться спокойным, слушая далекие отголоски, – можно не верить им, презирать их или же проявлять равнодушие иным приличествующим случаю образом. Но когда скандальная история приключилась дома, к ней отнеслись иначе: независимость и прямота, свойственные представителям любого не совсем еще развращенного общества, возобладали и призвали выразить порицание. И все же соседи выказали некоторую сдержанность и проявили интерес к происшедшему лишь настолько, насколько того требовала крайняя необходимость. Маргарет Деландр держалась с такой бесстрашной откровенностью, так естественно принимала свою роль законной спутницы Джеффри Брента, что соседи поверили, будто она тайно с ним обвенчалась, а потому сочли за лучшее попридержать язык, опасаясь нажить себе злейшего врага, если время докажет ее правоту.

Единственному человеку, который мог бы вмешаться и развеять все сомнения, не позволили это сделать обстоятельства. Уикем Деландр ранее повздорил с сестрой (или же она повздорила с ним), и с того момента они не просто придерживались вооруженного нейтралитета, но находились в состоянии острой вражды. Ссора эта предшествовала переезду Маргарет в Брентс-Рок. Деландры тогда едва не подрались и осыпали друг друга угрозами. В конце концов Уикем в порыве гнева приказал сестре убираться из дому. Она тут же поднялась и, не прихватив даже вещей, покинула ферму, но задержалась на пороге, чтобы бросить брату гневное предупреждение: он будет горько сожалеть о нынешнем своем поступке, терзаясь стыдом и отчаянием, всю оставшуюся жизнь. Прошло несколько недель, и соседи было решили, что Маргарет отправилась в Лондон, как вдруг ее заметили выезжающей в обществе Джеффри Брента, и уже к вечеру все знали: Маргарет Деландр поселилась в Брентс-Рок. Никто не удивился внезапному возвращению самого Брента – так у него и было заведено. Даже его слуги никогда не знали, в какое время ожидать хозяина. В поместье имелась потайная дверца, ключ от которой был только у Джеффри, и через нее он иногда, никем не замеченный, проникал в дом. Именно таким образом он обычно появлялся в Брентс-Рок после долгого отсутствия.

Уикема Деландра новости привели в бешенство. Он поклялся отомстить и, чтобы разум не отставал от душевного порыва, запил еще сильнее, чем раньше. Несколько раз пытался Уикем встретиться с сестрой, но она с презрением отвергала эти попытки. Он хотел побеседовать с Брентом, но и тот не желал его видеть. Тогда Деландр попробовал остановить его на дороге, но тщетно: Джеффри был не из тех, кого можно задержать против воли. Несколько раз мужчины все же сталкивались лицом к лицу, Уикем грозился преследовать своего недруга, тот избегал общения. Наконец Деландр на время смирился с текущим положением дел, предавшись мрачным и мстительным помыслам.

Ни Маргарет, ни Джеффри не отличались миролюбивым нравом, и вскоре между ними начались размолвки: слово за слово – и понеслось, а вдобавок в Брентс-Рок вино лилось рекой. Время от времени эти размолвки перерастали в ожесточенные ссоры, противники грозили друг другу в таких резких выражениях, что нагоняли страху на слуг. Но, как правило, такие перепалки заканчивались, как и все домашние неурядицы, примирением и признанием выдающихся бойцовских качеств друг друга – соразмерно напору, выказанному каждым в ходе битвы. Везде и всюду людей определенного склада неизменно влечет противоборство, и не стоит думать, что домашние ссоры в этом отношении чем-то отличаются. Иногда Джеффри и Маргарет уезжали из Брентс-Рок, и всякий раз вслед за ними пропадал и Уикем Деландр. Но обычно он узнавал об их отъезде слишком поздно, ничего не успевал предпринять и возвращался домой, испытывая с каждым разом все большее недовольство и злость.

Однажды чета отсутствовала в Брентс-Рок дольше обычного. За несколько дней до отъезда между Маргарет и Джеффри произошла ссора, еще более громкая, чем прежние, но и она закончилась примирением. Слуги слышали разговоры о грядущей поездке пары на континент. Через несколько дней уехал и Уикем Деландр. Он пропадал где-то несколько недель. Кое-кто заметил, что вернулся Уикем преисполненным странной значительности, радости, волнения, – никто толком не понимал, как это назвать. Он отправился прямиком в Брентс-Рок и потребовал встречи с Джеффри Брентом. Когда ему объяснили, что тот еще не вернулся, Деландр ушел, но напоследок сказал с мрачной решимостью, не укрывшейся от внимания слуг:

– Я еще вернусь. Новости у меня серьезные, можно и подождать!

Миновала неделя, за нею другая, месяц следовал за месяцем, а потом разнесся слух (позднее подтвердившийся) о том, что в долине Церматт приключилось несчастье. На опасном перевале упала с обрыва карета вместе с кучером, а в карете находилась английская леди. Ее спутник, мистер Джеффри Брент, к счастью, не пострадал: он как раз вышел из экипажа и шагал пешком, чтобы облегчить подъем лошадям. Брент и сообщил о беде. Начались поиски. Сломанная ограда, следы на дороге, отпечатки копыт там, где лошади отчаянно пытались выбраться наверх, перед тем как рухнули в реку, – все свидетельствовало о печальном исходе. Погода стояла ненастная, зимой выпало много снега, река сделалась еще полноводнее, чем обычно, и по ней, вращаясь, плыли льдины. Поиски продолжались, пока не выловили обломки кареты и труп лошади. Позже на песчаной отмели неподалеку от Теша нашли и труп кучера, но англичанку и вторую лошадь так и не удалось отыскать. По всей видимости, к тому времени их останки, кружась в водоворотах Роны, уже плыли к Женевскому озеру.

Уикем Деландр усиленно занимался поисками, но его сестра пропала бесследно. В книгах для постояльцев нескольких отелей ему удалось обнаружить запись «мистер и миссис Джеффри Брент». В Церматте Уикем заказал надгробный камень в память о Маргарет (на нем выгравировали ее фамилию по мужу), а в Бреттене, в церкви прихода, в который входили и Брентс-Рок, и Дандерс-Крофт, установил мемориальную доску.

Постепенно шумиха улеглась, и жизнь в окрестностях Брентс-Рок вернулась в привычное русло. Прошел почти год. Брент до сих пор где-то пропадал, а Деландр пил пуще прежнего и впал в еще более мрачное и мстительное расположение духа.

Но вот округа опять пришла в волнение: в Брентс-Рок готовились к прибытию новой хозяйки. В письме викарию Джеффри сообщил, что несколько месяцев назад женился на итальянке и теперь едет домой. В поместье вторглась небольшая армия рабочих: стучали молотки, пели рубанки, повсюду витали запахи клея и краски. Южное крыло было переделано полностью, после чего строители удалились, оставив необходимые материалы для работ в большом зале, приниматься за который, согласно особому распоряжению Джеффри, надлежало только после его возвращения и под его личным надзором. Брент вез с собой тщательнейшие зарисовки зала в доме отца его невесты и планировал воссоздать привычное девушке место. Нужно было поменять всю лепнину, а потому в зале возле стены сложили шесты и доски для лесов и поставили огромный деревянный короб для смешивания извести, сама же известь находилась тут же в мешках.

И вот прибыла новая хозяйка Брентс-Рок, в церкви запели колокола, началось всеобщее ликование. Итальянка была прелестна, ее переполняли поэзия, огонь и страсть юга. Она успела выучить несколько слов по-английски и произносила их с такими очаровательными погрешностями, что ее мелодичный голос полюбился всем столь же сильно, сколь и томный взгляд прекрасных темных глаз.

Брент, казалось, был счастлив как никогда; но лицо его то и дело принимало мрачное, настороженное выражение, которого не замечали в нем раньше те, кто давно знал Джеффри. Временами он вздрагивал, словно был встревожен каким-то шумом, неслышным для окружающих.

Шли месяцы. В округе начали шептаться, что в Брентс-Рок наконец-то появится наследник. Джеффри был очень нежен с женою, новый союз как будто смягчил его нрав. Брент стал больше, чем когда-либо прежде, проявлять участие к своим арендаторам и их нуждам, много занимался благотворительностью, как и его прелестная молодая жена. Казалось, все надежды он теперь возлагает на будущее дитя. Джеффри все пристальнее вглядывался в грядущее, и постепенно тень, омрачившая его черты, растаяла.

А между тем Уикем Деландр не переставал лелеять свою месть. В глубинах его души зрели злобные мысли, и нужен был только удобный случай, чтобы они обрели осязаемую форму. Все эти мысли так или иначе вращались вокруг жены Брента, ибо Деландр знал, что самым болезненным для противника будет удар по его любимой. И время долго вынашивало подходящую возможность, о которой он так страстно мечтал. Однажды вечером Уикем сидел в одиночестве в своей гостиной. Когда-то эта комната была не лишена красоты, но мало-помалу из-за пренебрежения хозяина стала походить на жалкие развалины, лишенные какого бы то ни было величия и живописности. В последние дни Деландр непрестанно пил, и чувства его сильно притупились. Ему послышался шум, как будто кто-то находился за дверью. Уикем поднял голову и грубо окликнул неизвестного гостя, повелев ему войти. Никто не ответил. Выбранившись себе под нос, Уикем вернулся к возлияниям и постепенно позабыл обо всем и погрузился в полудрему, но вдруг очнулся и увидел перед собой нечто, напоминавшее изувеченный призрак его сестры. На несколько мгновений Уикема охватил страх. Стоявшая перед ним женщина с искаженными чертами и горящим взором мало походила на человека, единственное, что напоминало в ней о прежней Маргарет, – копна золотых локонов, в которых теперь виднелась седина. Она смерила брата долгим холодным взглядом, и, постепенно осознав, что перед ним действительно его сестра, Уикем почувствовал, как в сердце поднимается застарелая ненависть. Зревшая в нем весь последний год злость наконец обрела голос:

– Зачем ты явилась? Ты умерла и похоронена.

– Явилась я, Уикем Деландр, не из любви к тебе, а оттого, что другого ненавижу еще сильнее! – ответила Маргарет, и во взоре ее сверкнул нестерпимый гнев.

– Его? – прошипел Деландр так свирепо, что даже Маргарет на мгновение испуганно вздрогнула, но потом опомнилась.

– Да, его! – отозвалась она. – Но не обманывайся: моя месть принадлежит лишь мне одной, и я всего лишь воспользуюсь тобой, чтобы свершить ее.

– Он женился на тебе? – внезапно спросил Уикем.

Изувеченное лицо расплылось в жутком подобии ухмылки. Это была отвратительная гримаса: из-за напряжения лицевых мышц изменившиеся черты и шрамы от зарубцевавшихся ран обретали причудливую форму и превращались в неестественные белесые полосы.

– Ты хочешь знать! Будь твоя сестра законной женой, это потешило бы твою гордыню! Ну так ты не узнаешь. То была моя месть тебе, и я не отступлюсь ни на пядь. Сегодня ночью я явилась лишь для того, чтобы показать: я не умерла. Если там, куда я иду, надо мною свершат насилие, у меня будет свидетель.

– А куда ты идешь?

– Это уж мое дело! И у меня нет ни малейшего желания посвящать в него тебя!

Уикем поднялся, но тут выпитое ударило ему в голову, он покачнулся и упал. Лежа на полу, Деландр пригрозил отправиться вслед за сестрой и в приступе меланхолической ярости крикнул, что через тьму его поведет сияние ее золотых локонов и красоты. Маргарет обернулась к брату и сказала, что, кроме него, кое-кто еще пожалеет о ее красоте и золотых локонах.

– Он пожалеет, – прошипела она, – ибо локоны остались, но красоты уж нет. Когда он вытащил шплинт и мы рухнули с обрыва в реку, о моей красоте он и не помышлял. Быть может, и его прекрасное лицо изуродовали бы шрамы, кабы его, как и меня, кружило среди скал Фиспа, кабы он замерзал на дрейфующей льдине. Пусть же поостережется! Близится его час!

С этими словами Маргарет яростно распахнула дверь и скрылась во мраке.

Тем же вечером, несколько позже, миссис Брент, которая уже дремала, неожиданно проснулась и спросила:

– Джеффри, а это не замок щелкнул где-то у нас под окном?

Но Джеффри крепко спал и дышал спокойно и глубоко, хотя ей и показалось, что он тоже вздрогнул от странного звука. Миссис Брент снова задремала и снова проснулась: Джеффри, смертельно бледный и полуодетый, стоял возле кровати. На лицо мужчины упал отсвет лампы, которую он держал в руке, и юная итальянка испугалась, увидев его взгляд.

– Джеффри, что это? Что ты делаешь? – спросила она.

– Тише, малышка! – ответил Брент странным хриплым голосом. – Спи. Я не могу заснуть, мне нужно закончить одно дело.

– Дорогой, закончи его здесь, – попросила она. – Мне одиноко и страшно, когда тебя нет рядом.

Но он лишь поцеловал ее и вышел, прикрыв за собой дверь. Некоторое время женщина бодрствовала, но потом природа взяла свое и она уснула.

Внезапно миссис Брент проснулась: в ушах ее, казалось, еще звучал отголосок приглушенного вопля, раздавшегося где-то совсем близко. Она вскочила, бросилась к двери и прислушалась, но все было тихо. Волнуясь за мужа, миссис Брент позвала:

– Джеффри! Джеффри!

Спустя несколько мгновений дверь, которая вела в большой зал, отворилась; на пороге стоял Джеффри, но уже без лампы.

– Тихо! – прошептал он сурово и резко. – Тихо! Ступай в постель! Я работаю, меня нельзя отвлекать. Спи! Так ты весь дом перебудишь!

Сердце миссис Брент похолодело – никогда раньше муж не разговаривал с нею таким тоном. Она вернулась в постель. Женщина была слишком напугана и не могла даже плакать, а потому просто лежала, дрожа и вслушиваясь в каждый звук. Довольно долго ничто не нарушало тишины, потом будто бы приглушенно стукнул какой-то железный инструмент – раз, другой! Упал тяжелый камень, донеслось сдавленное проклятие, что-то поволокли, и снова камень ударил о камень. Миссис Брент лежала, терзаясь страхом, и сердце ее неистово колотилось. Послышались странные скребущие звуки, и опять воцарилась тишина. Вскоре тихонько открылась дверь, вошел Джеффри. Его жена притворилась спящей, но сквозь полуприкрытые веки видела, как Брент смывает с рук что-то белое, похожее на известь.

Утром Джеффри ни словом не обмолвился о случившемся, а миссис Брент была слишком напугана и не стала ни о чем спрашивать.

С того самого дня словно некая тень нависла над Джеффри Брентом. Он почти потерял сон и аппетит, к нему вернулась прежняя привычка внезапно оборачиваться, будто кто-то окликал его со спины. Большой зал, казалось, притягивал Джеффри. Сам он заглядывал туда по нескольку раз на дню, но мигом выходил из себя, если там появлялся кто-нибудь еще, даже его жена. Когда старший мастер явился узнать, можно ли приступать к отделке, Джеффри был на прогулке. Мастер отправился прямиком в большой зал. Брент вернулся, слуга доложил ему о визите и объяснил, куда пошел посетитель. Грубо выругавшись, Джеффри оттолкнул слугу и бросился в зал. Мастер встретил его почти на пороге, и Брент, ворвавшись в помещение, с ним столкнулся.

– Прощения просим, сэр, – извинился мастер. – Я просто хотел тут кое-что проверить. Я велел двенадцать мешков с известью сюда отправить, а тут только десять.

– Черт с ними, с этими десятью мешками! И с двенадцатью тоже! – последовал странный и грубый ответ.

Мастер удивился и решил сменить тему:

– Вижу, сэр, мои ребята тут кой-чего напортачили. Но наш начальник, конечно, проследит за тем, чтобы все было исправлено. За его счет, разумеется.

– О чем это вы?

– Да о каменной плите в очаге, сэр! Какой-то болван, видать, поставил на нее шест от лесов да и расколол ровнехонько посередке. А уж на что толстая была – казалось, ничем ее не прошибешь.

Джеффри с минуту молчал, а потом произнес сдавленным, но уже гораздо более спокойным голосом:

– Скажите своим людям, что я пока не намерен отделывать большой зал. Пусть побудет как есть.

– Ладно, сэр, пришлю парочку своих ребят, чтоб унесли леса и мешки с известкой да прибрались чуток.

– Нет-нет! – возразил Джеффри. – Оставьте все на своих местах. Я пошлю за вами, когда придет пора браться за отделку.

Старший мастер ушел, а начальнику своему потом сказал:

– Выставлю им счет, сэр, за то, что успели сделать. Сдается мне, у них с деньгами туго.

Раз или два Деландр пытался остановить Брента на дороге, но когда понял, что это ему не удастся, устремился вслед за экипажем, выкрикивая:

– Что сталось с моей сестрой – вашей женой?

Джеффри подстегнул лошадей, и те пустились в галоп. Деландр же, увидев, как Брент побледнел, а его жена едва не упала в обморок, понял, что цель достигнута, и отправился восвояси, злобно посмеиваясь.

Вечером того же дня Джеффри вошел в большой зал, приблизился к огромному очагу, но тотчас отпрянул, тихо вскрикнув. С трудом взяв себя в руки, он сходил за лампой, склонился над треснувшей каменной плитой и всмотрелся в нее, проверяя, не сыграл ли с ним дурную шутку лунный свет, падавший через высокое створчатое окно. Потом с мучительным стоном Брент опустился на колени.

Вне всякого сомнения, сквозь трещину в каменной плите во множестве пробивались золотые волоски, тронутые сединой!

Услышав шум у двери, Брент обернулся и увидел на пороге жену. В отчаянии постарался он скрыть все следы – зажег от лампы спичку и спалил пробивавшиеся через трещину волоски, потом поднялся, разыграв, как мог, беззаботность и удивление приходом супруги.

Джеффри терзался всю следующую неделю: случайно или нет, ему никак не удавалось остаться надолго одному в большом зале. Возвращаясь туда, он всякий раз замечал, что волосы снова проросли сквозь плиту, и ему приходилось внимательно следить за ними, чтобы эта жуткая тайна не раскрылась. Брент пытался найти подходящее место за пределами дома, где можно было бы спрятать труп убитой женщины, но ему постоянно мешали. Раз, когда он выходил через ту самую потайную дверцу, его застала жена, и последовали расспросы. Он неохотно показал ей ключ, и итальянка удивилась тому, что не заметила его раньше. Брент горячо и нежно любил супругу, и потому сама мысль о том, что она узнает о его страшных тайнах или даже просто усомнится в нем, приводила его в ужас. Спустя несколько дней он понял: жена по меньшей мере что-то подозревает.

В тот вечер миссис Брент вернулась с прогулки в экипаже и вошла в большой зал. Возле пустого очага сидел Джеффри, погруженный в мрачные раздумья.

– Джеффри, – напрямик обратилась она к нему, – со мною говорил тот человек, Деландр. Он рассказывает ужасные вещи. Сказал, неделю назад его сестра вернулась в этот дом – искалеченная тень себя прежней, от ее былой красоты уцелели лишь золотые локоны. Она будто бы говорила о каких-то злых намерениях. Деландр спросил меня, где она, и… О Джеффри, она же мертва, мертва! Как же могла она вернуться? Боже! Я в ужасе! Не знаю, что и думать!

В ответ Джеффри разразился проклятиями, от которых его жена содрогнулась. Он поносил на чем свет стоит Деландра и его сестру, весь их род и в особенности ее золотые локоны.

– Тише! Тише! – взмолилась итальянка, но потом умолкла, ибо боялась проявлений его гнева.

В порыве ярости Джеффри вскочил и отошел от очага, но вдруг замер, заметив ужас в глазах жены. Проследив за ее взглядом, он тоже содрогнулся: из расколотой каменной плиты, прямо из трещины, пробивалась золотая прядь.

– Смотри! Смотри! – вскрикнула женщина. – Это призрак умершей! Уйдем отсюда! Уйдем!!

И, схватив Джеффри за руку, она в безумном ужасе повлекла его прочь из зала.

В ту ночь миссис Брент металась в страшной горячке. Сразу же явился местный врач; кроме того, телеграммой вызвали доктора из Лондона. Джеффри охватило отчаяние. Мучимый страхом за жизнь молодой жены, он почти позабыл о своем преступлении и его последствиях. Вечером врач вынужден был оставить Брентов: его ждали другие пациенты. Джеффри он велел позаботиться о больной и напоследок сказал:

– Помните, вы должны потакать ей во всем, пока утром не вернусь я или пока ею не займется другой врач. Остерегайтесь пуще всего еще одного сильного проявления чувств. Ей следует находиться в тепле. Больше ничего сделать нельзя.

Позже, когда все слуги отправились спать, жена Джеффри поднялась с кровати и позвала мужа:

– Пойдем! Пойдем в тот старый зал! Я знаю, откуда взялось золото! Хочу посмотреть, как оно растет!

Джеффри и рад был бы помешать жене, но опасался за ее жизнь и рассудок, да еще боялся, не начнет ли она в порыве чувств кричать о своих страшных подозрениях. Поняв, что останавливать женщину бесполезно, Брент закутал ее в теплый плед и отвел в большой зал. Там она закрыла и заперла дверь.

– Сегодня ночью нам троим посторонних не нужно! – прошептала итальянка, чуть улыбнувшись.

– Нам троим? Но нас только двое, – содрогнувшись, отозвался Джеффри, но сказать больше побоялся.

– Присядь, – велела миссис Брент и погасила лампу. – Присядь у очага, посмотри, как растет золото. Серебристый лунный свет нам завидует! Погляди, как крадется он по полу к золоту – нашему золоту!

Ужас охватил Джеффри, когда он увидел, что за несколько последних часов золотые пряди еще больше выросли из расколотой плиты. Он хотел их спрятать, наступив ногой на трещину, но жена придвинула свой стул поближе и склонилась к Джеффри, положив голову на его плечо.

– Теперь сиди смирно, дорогой. Давай посидим тихонько и посмотрим. Мы узнаем тайну золотых локонов!

Обняв ее одной рукой, Джеффри замер. Лунный луч скользил по полу. Наконец женщина погрузилась в сон.

Боясь разбудить жену, Брент тихо сидел, охваченный тоской, а часы уходили один за другим.

Глазами, полными страха, наблюдал он за тем, как все выше и выше поднимаются из треснувшего камня золотые пряди; и по мере того как они росли, все холоднее и холоднее становилось его сердце. В конце концов он уже не мог шевельнуться – просто сидел и с ужасом смотрел на свою погибель.

Утром приехал из Лондона врач, но слуги никак не могли найти ни мистера, ни миссис Брент. Осмотрели все комнаты – тщетно. Наконец взломали массивную дверь старого зала, и взорам вошедших туда предстало мрачное и печальное зрелище.

Рядом с пустым очагом сидели Джеффри Брент и его молодая жена – два бледных, хладных трупа. На лице женщины застыло умиротворение, глаза были закрыты, словно во сне, но, глядя на мужское лицо, все присутствующие содрогнулись, ибо его исказил невыразимый ужас. Широко раскрытые остекленевшие глаза смотрели вниз, на ноги, которые были обвиты тронутыми сединой золотыми локонами, росшими из трещины в каменной плите очага.

Предсказание цыганки

– Как бы там ни было, мне и правда кажется, что кому-то из нас следует сходить и проверить, не мошенничество ли это, – сказал доктор.

– Хорошо! – согласился Консидайн. – После ужина возьмем по сигаре и наведаемся в табор.

И вот, как и было условлено, после ужина, покончив с бутылкой «Латура», Джошуа Консидайн и его друг доктор Берли отправились на восточную оконечность вересковой пустоши, где стали табором цыгане. На прощание Мэри Консидайн, которая вышла проводить мужчин до садовой калитки, крикнула мужу:

– Джошуа, помни, ты должен дать им шанс, но смотри ничего не подсказывай, когда тебе будут гадать! И не вздумай заигрывать с молодыми цыганками! Да присматривай за Джеральдом, чтобы он не влип в неприятности.

Вместо ответа Консидайн торжественно поднял руку, словно принося публичную клятву, и начал насвистывать старую песенку под названием «Графиня-цыганка». Джеральд к нему присоединился, а потом они весело расхохотались и направились по дороге к пустоши, то и дело оборачиваясь на ходу, чтобы помахать Мэри. Она стояла в сумерках, облокотившись на калитку, и смотрела им вслед.

Чудесный летний вечер дышал покоем и тихим счастьем, словно и его овеяло тем умиротворением и радостью, которые превратили дом молодой пары в райский уголок. Жизнь Консидайна не отличалась разнообразием. Единственным испытанием, выпавшим на его долю, было сватовство к Мэри Уинстон, против которого долго возражали ее честолюбивые родители, желавшие блестящей партии для своей единственной дочери. Узнав о чувствах молодого адвоката, мистер и миссис Уинстон попытались было разлучить влюбленных и услали Мэри подальше. Она долго гостила то у одних родственников, то у других, и с нее взяли слово не писать во время поездки своему поклоннику. Но любовь выдержала испытание. Ни долгая разлука, ни отсутствие писем не остудили пыл Джошуа, а при своем жизнерадостном складе характера он был чужд ревности. В конце концов родители сдались, и молодые люди поженились.

Вот уже несколько месяцев жили они в деревне и только-только начали чувствовать себя тут как дома. Джеральд Берли, закадычный друг Джошуа еще с университетских времен (когда-то он и сам был неравнодушен к чарам прекрасной Мэри), неделю назад приехал их навестить и собирался провести здесь столько времени, сколько позволит его служба в Лондоне.

Когда муж окончательно скрылся из виду, Мэри вернулась в дом и уселась за пианино, решив посвятить ближайший час Мендельсону.

Дорога через пустошь была недолгой, и двое друзей добрались до цыганского табора, не успев докурить свои сигары. Табор представлял собою живописное зрелище, как обычно и бывает, когда он располагается в деревне, а дело у цыган идет бойко. Вокруг костра сидели несколько человек, заплативших за гадание. Множество других, не столь богатых – или же более бережливых – стояли позади, наблюдая за происходящим.

Двое друзей приблизились, и жители деревни, узнав Джошуа, чуть посторонились, пропуская миловидную юную остроглазую цыганку, которая подошла к вновь прибывшим и, вмешавшись в разговор, предложила погадать. Джошуа протянул руку, но девушка, словно не замечая ее, с престранным видом уставилась ему прямо в лицо.

– Нужно посеребрить ей руку, – подтолкнул друга локтем Джеральд. – Это же самая важная часть таинства.

Джошуа достал из кармана полкроны и поднес гадалке, но та, снова не глядя на его руку, ответила:

– Руку цыганки надобно позолотить.

– Да ты важный клиент, – со смехом заметил Джеральд.

Джошуа принадлежал к тому распространенному типу мужчин, которые могут спокойно выдержать пристальный взгляд хорошенькой девушки. После непродолжительного раздумья он ответил:

– Хорошо. Держи, красавица. Но уж теперь-то ты должна нагадать мне по-настоящему счастливую судьбу.

С этими словами он вручил девушке полсоверена.

– Счастливая судьба или злая – решаю не я, – отозвалась гадалка, забирая монету. – Я лишь читаю то, что говорят звезды.

Она взяла правую руку Джошуа, повернула ее ладонью кверху, но, едва взглянув, тут же выпустила, будто схватилась за докрасна раскаленное железо. С испугом на лице она быстрым скользящим шагом направилась к большому шатру, стоявшему посреди лагеря, откинула полог и исчезла внутри.

– Надули! – цинично заметил Джеральд.

Джошуа происшедшее слегка удивило, но любопытство его не было утолено. Друзья смотрели на шатер. Через несколько мгновений оттуда показалась цыганка – на этот раз не молодая девушка, а статная и властная женщина средних лет.

При ее появлении весь табор будто замер. Смех и гомон на миг-другой стихли, а все цыгане и цыганки, лежавшие в траве, сидевшие на корточках или просто на земле, встали и повернулись к величественной особе.

– Это, конечно же, королева, – прошептал Джеральд. – Везет нам сегодня.

Цыганская королева внимательно оглядела табор, а затем, ни мгновения не медля, подошла к Джошуа.

– Дай руку, – повелительно сказала она.

– Со мной таким тоном последний раз в школе разговаривали, – снова прошептал Джеральд.

– Руку следует позолотить.

– Ставлю сто к одному на то, что она – тоже в игре, – не унимался Джеральд, меж тем как Джошуа положил на свою открытую ладонь еще полсоверена.

Цыганка, нахмурившись, взглянула на его руку, а потом внезапно посмотрела ему прямо в глаза:

– Обладаешь ли ты сильной волей? Верным сердцем, способным на храбрый поступок ради любимого человека?

– Надеюсь, но, боюсь, сказать «да» у меня не достанет тщеславия.

– Тогда скажу я: в твоем лице читается решимость, отчаянная и непреклонная решимость, которую ты способен проявить, возникни в том нужда. У тебя есть жена, которую ты по-настоящему любишь?

– Да, – с чувством произнес Джошуа.

– Тогда сию же минуту покинь ее и больше никогда с нею не встречайся. Уезжай сейчас, пока любовь еще не остыла, а в сердце твоем нет злого умысла. Уезжай поскорее, далеко-далеко, чтобы больше никогда ее не видеть!

– Благодарю! – отдернув руку, сказал Джошуа.

Фраза эта прозвучала натянуто, но в голосе его слышался сарказм. Джошуа вознамерился покинуть цыганское становище.

– Ну и ну! – воскликнул Джеральд. – Дружище, ты же не уйдешь просто так. Что толку сердиться на звезды или пророчицу. А твой соверен – с ним как? По крайней мере, выслушай до конца.

– Молчи, грубиян! – одернула его королева. – Ты не ведаешь, что творишь. Пусть идет. Пусть пребывает в неведении, если не желает, чтобы его предостерегли.

Джошуа тут же вернулся.

– Как бы то ни было, доведем дело до конца, – заявил он. – Итак, мадам, вы дали мне совет, но я-то заплатил за предсказание.

– Берегись! – предупредила цыганка. – Звезды долго хранили молчание. Пусть же их по-прежнему окутывает тайна.

– Дорогая моя, не каждый день мне доводится соприкоснуться с тайной, и за свои деньги я предпочитаю обрести знание, а не оставаться в неведении. Этого добра вокруг и задаром предостаточно.

– И у меня его в избытке, только вот товар неходкий, – поддакнул Джеральд.

Цыганская королева обвела друзей грозным взглядом и сказала:

– Как угодно. Вы выбрали сами – насмешкой ответили на предостережение, легкомыслием на призыв. Пусть же злой рок падет на ваши головы!

– Аминь! – закончил за нее Джеральд.

Величественным жестом королева взяла протянутую руку Джошуа.

– Я вижу льющуюся кровь. И прольется эта кровь весьма скоро. Вижу, как она бежит. Сквозь разорванный круг, сквозь разрубленное кольцо.

– Продолжайте, – с улыбкой попросил Джошуа.

Джеральд промолчал.

– Выразиться ли еще яснее?

– Разумеется. Мы, простые смертные, хотим определенности. Звезды от нас далековато, и послание их доходит в не очень вразумительном виде.

Цыганка вздрогнула и затем многозначительно произнесла:

– Это рука убийцы! Убийцы своей жены!

С этими словами она выпустила ладонь Джошуа и отвернулась.

– А знаете, – со смехом сказал Джошуа, – я бы на вашем месте следовал в пророчествах букве закона. К примеру, вы говорите: «Это рука убийцы». Так вот, что бы там ни приключилось в будущем – или же какова бы ни была вероятность такого события, – пока это еще не рука убийцы. Следовало бы говорить так: «рука, которая станет рукой убийцы» или даже «рука того, кто убьет свою жену». Что-то плоховато звезды разбираются в юридических тонкостях.

Цыганка ничего не ответила. Помрачнев и понурив голову, медленно подошла она к своему шатру, приподняла полог и скрылась внутри.

Двое друзей молча повернули к дому и вскоре уже шагали через пустошь. В конце концов Джеральд, чуть помявшись, сказал:

– Дружище, это все, конечно же, шутка. Весьма дурного толка, и все же шутка. Но не лучше ли оставить ее при себе?

– Что ты имеешь в виду?

– Не будем ничего рассказывать твоей жене. Ее это может встревожить.

– Встревожить! Дорогой мой Джеральд, о чем ты только думаешь? Не станет она тревожиться и не испугается меня, пусть даже все цыгане, сколько ни явилось их из Богемии, хором твердили бы, что я собираюсь ее убить или даже просто хоть на мгновение дурно о ней подумать.

– Дружище, – запротестовал Джеральд, – женщины суеверны – гораздо более суеверны, чем мы, мужчины. А еще Господь благословил их – или же проклял – нервной системой, столь чуждой нам с тобой. Я слишком часто сталкиваюсь по службе с женским характером и потому ясно сознаю это. Прислушайся к моему совету и ничего не говори, иначе напугаешь ее.

– Мой дорогой друг, – отозвался Джошуа и, сам того не замечая, поджал губы, – не стану я ничего скрывать от жены. Это разом изменило бы все между нами. У нас нет друг от друга секретов. А если когда-нибудь появятся, это будет означать, что произошло нечто необычайное.

– И все же, – настаивал Джеральд, – хоть я и рискую показаться навязчивым, повторюсь: прислушайся к моему предостережению.

– Ты говоришь в точности как та цыганка. Вы с ней словно спелись. Скажи-ка, дружище, не розыгрыш ли все это? Ведь именно ты рассказал мне о цыганском таборе – не ты ли подговорил ее величество королеву?

Джошуа сказал это шутливо-добродушным тоном, и Джеральд тут же уверил друга, что сам услышал о таборе лишь этим утром. Джошуа высмеивал его ответы, и так, за веселыми шутками, они незаметно добрались до дома.

Мэри сидела за пианино, но не играла. Мягкие сумерки пробудили в ее душе нежные чувства, и глаза женщины наполнились кроткими слезами. Когда друзья вошли в дом, она украдкой приблизилась к мужу и поцеловала его в щеку. Джошуа напустил на себя трагический вид.

– Мэри, – звучно произнес он, – не приближайся ко мне, выслушай сначала глас рока. Звезды сказали свое слово, судьба решена.

– В чем дело, дорогой? Расскажи о гадании, но только не пугай меня.

– Пугать не стану, дорогая. Но есть правда, которую тебе стоит услышать. Более того, рассказать о ней необходимо, дабы ты успела совершить все положенные приготовления, должным образом все устроить и привести дела в порядок.

– Говори, дорогой, я слушаю.

– Мэри Консидайн, твоя восковая фигура, вполне вероятно, еще появится в заведении мадам Тюссо. Не слишком сведущие в вопросах юриспруденции звезды провозгласили нам жестокую весть: эта самая рука красна от крови – твоей крови. Мэри! Мэри! Боже мой!

Джошуа бросился к жене, но не успел ее подхватить – она, лишившись чувств, рухнула на пол.

– Я тебя предупреждал, – сказал Джеральд. – Ты их не знаешь так, как знаю я.

Вскоре Мэри очнулась, но ее тут же охватил жестокий приступ истерики: она смеялась, рыдала, бормотала что-то бессвязное.

– Не подпускайте его ко мне… не подпускайте. Джошуа – муж мой… – и тому подобные испуганные мольбы.

Джошуа Консидайн впал в состояние поистине отчаянное. Когда Мэри наконец успокоилась, он, опустившись рядом с нею на колени, принялся целовать ее ножки, ручки, локоны, называть ее всеми ласковыми прозвищами, какие только мог вспомнить, и шептать ей всевозможные нежности. Всю ночь просидел он возле постели жены, держа ее за руку. И всю ночь до самой зари она то и дело просыпалась, вскрикивая, словно объятая ужасом, но потом успокаивалась, осознавая, что муж сидит рядом и не сводит с нее глаз.

На следующее утро завтрак подали поздно, и, пока все сидели за столом, Джошуа принесли телеграмму: его вызывали в Уитеринг, который располагался милях в двадцати от деревни. Ехать Джошуа очень не хотелось, но Мэри и слышать ничего не желала, а потому незадолго до полудня он укатил один в своей двуколке.

После отъезда мужа Мэри удалилась к себе в комнату. К обеду она не вышла, но составила Джеральду компанию за чаем, который накрыли на лужайке под огромной плакучей ивой. Казалось, хозяйка дома уже почти оправилась от давешнего недуга. Они обменялись обычными вежливыми фразами, и Мэри сказала своему гостю:

– Разумеется, прошлым вечером все вышло чрезвычайно глупо, но я никак не могла побороть страх. На самом-то деле, позволь я себе думать об этом, я испытывала бы его до сих пор. Но, быть может, это всего лишь выдумка. Я знаю, как проверить, лживо ли предсказание. Едва ли средство это меня подведет… если предсказание действительно лживо, – печально добавила она.

– Что вы задумали? – поинтересовался Джеральд.

– Отправлюсь к цыганам и попрошу, чтобы королева мне погадала.

– Превосходно. Можно ли мне пойти с вами?

– О нет! Ваше присутствие испортит все дело. Если она вас узнает, то догадается и обо мне и тогда, возможно, нарочно изменит предсказание. Мне нужно идти одной.

Когда наступил вечер, Мэри Консидайн отправилась в цыганский табор. Джеральд проводил ее до пустоши, а потом в одиночестве вернулся домой.

Менее получаса спустя в гостиную, где он, лежа на кушетке, читал, вошла Мэри. Она была крайне взволнована, лицо ее покрывала страшная бледность. Едва переступив порог, Мэри со стоном осела на ковер. Джеральд поспешил ей на помощь, но она, усилием воли справившись с собою, жестом призвала его к молчанию. Джеральд подождал. Готовность выполнить ее желание оказалась прекрасным лекарством, потому что уже через несколько минут Мэри слегка оправилась и смогла рассказать о происшедшем.

– В таборе, казалось, не было ни души, – начала она. – Я прошла в середину и остановилась. Внезапно рядом со мною появилась высокая женщина. «Я почувствовала, что нужна здесь!» – сказала она. Я вытянула руку и положила на ладонь серебряную монетку. Цыганка сняла с ожерелья на шее маленькую золотистую побрякушку и положила ее рядом с монеткой, а потом схватила их и бросила в ручей, который протекал неподалеку. Затем взяла мою руку и заговорила: «В этом грешном месте нет ничего, кроме крови». С этими словами она отвернулась, но я удержала ее и попросила объяснить. Цыганка задумалась, а потом произнесла: «Увы! Увы! Я вижу: ты лежишь, а над тобою возвышается твой муж, и руки его красны от крови».

Джеральд хоть и чувствовал себя не в своей тарелке, но попробовал обратить все в шутку:

– Определенно эта женщина просто помешана на убийствах.

– Не смейтесь, – отозвалась Мэри, – я этого не вынесу.

И, словно бы подчиняясь внезапному порыву, она вышла из комнаты.

Вскоре приехал Джошуа; он был бодр и весел, а еще так голоден, будто вернулся с охоты. В его присутствии развеселилась и Мэри: она казалась гораздо более оживленной, чем прежде, но не стала рассказывать мужу о своем визите в табор, а потому смолчал и Джеральд. Словно бы следуя некоей негласной договоренности, весь вечер о предсказании никто не упоминал. Но на лице Мэри застыла странная решимость, и Джеральд не мог этого не заметить.

Утром Джошуа спустился к завтраку позже, чем обычно. А Мэри, напротив, поднялась очень рано и занялась домашними делами. Однако постепенно ее охватило смутное беспокойство, и она то и дело бросала по сторонам встревоженные взгляды.

Джеральд не мог не обратить внимания, что завтрак не удался: и дело было вовсе не в том, что отбивные получились жесткими – просто на столе не оказалось ни одного острого ножа. Джеральд был гостем и потому, разумеется, не подал вида, но заметил, как Джошуа рассеянно провел большим пальцем по лезвию, а Мэри при этом побледнела и чуть не упала в обморок.

После завтрака все вышли на лужайку. Мэри решила собрать букет и попросила мужа:

– Дорогой, сорви мне несколько чайных роз.

Джошуа выбрал усыпанную цветами ветку на кусте возле дома, та гнулась, но ломаться не желала. Тогда в поисках ножа он сунул руку в карман, но не нашел того, что искал.

– Джеральд, одолжи мне нож.

У Джеральда тоже не было ножа, и Джошуа отправился в утреннюю столовую и взял один со стола. По дороге в сад он попробовал лезвие пальцем и недовольно заворчал:

– Боже мой, что стряслось со всеми нашими ножами? Словно бы у них лезвия сточили!

Мэри отвернулась и торопливо ушла в дом.

Джошуа принялся перепиливать ветку тупым ножом – так деревенские поварихи режут птицу, а школяры бечевку. С некоторым трудом ему удалось завершить начатое. Розы на кусте росли густо, а потому он решил собрать букет побольше.

Однако он не смог найти в буфете ни единого острого ножа и позвал Мэри. Когда та вышла, Джошуа рассказал ей про свои затруднения, и вид у женщины стал такой взволнованный и несчастный, что он тут же обо всем догадался.

– Неужели это твоих рук дело? – В голосе Джошуа звучали удивление и обида.

– О Джошуа, я так боялась! – выпалила Мэри.

Несколько мгновений Консидайн молчал. Лицо его побледнело и сделалось каменным.

– Мэри! И вот так-то ты мне доверяешь? Поверить не могу.

– Джошуа, Джошуа! Прости меня! – умоляюще воскликнула его жена и горько разрыдалась.

После недолгого раздумья Джошуа заявил:

– Я вижу, что здесь творится. Лучше покончить с этим раз и навсегда, или же мы все сойдем с ума.

Он бросился в гостиную.

– Куда ты? – Голос Мэри едва не сорвался на крик.

Джеральд понял, что́ имеет в виду друг: какие-то суеверия не вынудят его пользоваться тупыми ножами, – и потому не удивился, когда увидел, как Джошуа выходит из высоких застекленных дверей с большим гуркским клинком в руке. Клинок этот обыкновенно лежал на столе в центре комнаты, его прислал в подарок Джошуа брат из Северной Индии. Именно такие тяжелые охотничьи ножи и сеяли опустошение в рядах противника, когда верные гурки помогали усмирять мятеж и дело доходило до рукопашной. Нож был так превосходно сбалансирован, что в руке казался легким, а лезвие его могло поспорить остротою с бритвой. Такими ножами гурки рассекали надвое овцу.

Когда Мэри увидела, как муж выходит в сад с оружием в руке, то испустила полный мучительного ужаса крик, и тут же возобновился ее давешний истерический припадок.

Джошуа устремился к ней и, бросив на землю нож, хотел было подхватить жену.

Но опоздал буквально на мгновение. Двое мужчин хором вскрикнули от ужаса, увидев, как Мэри падает прямо на клинок.

Подбежавший Джеральд увидел, что, падая, женщина задела левой рукой лезвие, чуть наискось торчавшее из травы. Нож рассек несколько небольших сосудов, и из раны обильно лилась кровь. Перевязывая Мэри руку, Джеральд обратил внимание Джошуа на то, что закаленная сталь рассекла обручальное кольцо.

Они отнесли бесчувственную женщину в дом. Через некоторое время она очнулась с повязкой на руке, спокойная и счастливая.

– Цыганка оказалась на удивление точна, – сказала она мужу. – Слишком точна, и потому теперь ничего по-настоящему страшного уже не случится, дорогой.

Склонившись к жене, Джошуа поцеловал ее забинтованную руку.

Возвращение Абеля Бегенны

Маленькая гавань близ корнуолльской деревушки Пенкасл была залита ярким раннеапрельским солнцем, которое, похоже, надолго вернулось на небосвод после затяжной и суровой зимы. На фоне бледнеющей синевы неба, что, теряясь в тумане, смыкалась с далеким горизонтом, рельефно вырисовывался силуэт крутой темной скалистой горы. Море имело настоящий корнуолльский цвет – сапфировый с густыми вкраплениями изумрудно-зеленого над теми непроницаемыми подводными глубинами у подножия береговых утесов, где свирепо зияли разверстые пасти пещер, дававших приют тюленям. Склоны горы покрывала жухлая бурая трава. Игольчатые ветки кустов дрока были пепельно-серыми, но их золотистые цветы простирались по всему косогору: внизу они доходили до самой воды, а ближе к вершине превращались в скудные желтые пятна и наконец бесследно исчезали там, где властвовали морские ветры, которые, словно ножницы без устали трудившегося незримого садовника, изгоняли со скальных выступов всякую растительность. Своим обликом эта гора, бурая с проблесками желтизны, напоминала громадную птицу-овсянку.

Маленькая бухта вдавалась в побережье между утесами, что вздымались за одиноко высившейся скалой, изрытой пещерами и пустотами, по которым в штормовую погоду прокатывался оглушительный грохот морских волн, разбивавшихся о камни фейерверками пенных брызг. Вход в бухту, совершавшую далее извилистый поворот на запад, с обеих сторон ограждали небольшие изогнутые волнорезы из темных сланцевых плит, кое-как сложенных в ряд и скрепленных массивными деревянными балками, стянутыми стальной обвязкой. Оттуда поднималось каменистое ложе реки, в незапамятные времена пробитое стремительными ледяными потоками через взгорье. Там, где эта река, в нижнем течении весьма глубокая, становилась шире, во время отливов открывались взору устилавшие дно битые камни, между которыми прятались крабы и омары. Над камнями возвышались крепкие столбы, предназначенные для варпования маломерных каботажных судов, что часто заходили в бухту. Благодаря морским приливам, проникавшим довольно далеко по руслу реки, воды ее и выше по течению были глубокими, но всегда оставались спокойны, поскольку вся мощь неистовых штормов иссякала в низовьях. В четверти мили от моря река была полноводной только в часы приливов; с отливами вдоль ее берегов обнажались все те же груды битых камней и сквозь щели в них струились, журча, родники с пресной водой. Здесь тоже стояли причальные столбы, и местные рыбаки привязывали к ним свои лодки. По берегам в непосредственной близости от черты, до которой поднималась вода, тянулись ряды пригожих, уютных и прочных домишек со старомодными садиками перед входом, где вовсю цвели смородина, примула, желтофиоль и очиток. Многие фасады были увиты клематисом и глицинией. Оконные рамы и дверные косяки сверкали белизной, к каждому домику вела дорожка, вымощенная мелким цветным камнем. Перед некоторыми дверьми виднелись крохотные крылечки, возле прочих – простецкие табуреты, сделанные из отрезков бревна либо из старых бочонков; и почти на всех подоконниках стояли горшки и коробы с цветами или декоративными растениями.

На разных берегах реки, в домах, расположенных аккурат один напротив другого, жили два человека; двое молодых, недурных собой, обеспеченных мужчин, которые с мальчишеских лет были и товарищами, и соперниками. Абель Бегенна, по-цыгански смуглый, унаследовал свой облик от путешественника-финикийца из числа тех, что посещали некогда эти края; Эрик Сансон – коего местный антиквар назвал «недоскальдом», – был белокурым и краснолицым, что выдавало в нем потомка диких норманнов. Казалось, с самого их рождения судьба назначила этим двоим вместе идти по жизни и стоять горой друг за друга во всех заварушках, затеях и предприятиях. А завершилось строительство их Храма Дружбы тем, что оба полюбили одну и ту же девушку. Сара Трефьюзис, бесспорно, была первой красавицей Пенкасла, и многие юноши охотно попытались бы добиться ее благосклонности, если бы не эти двое, которым среди жителей деревни не было равных в силе и решительности и которые могли соперничать разве что между собой. Посему все прочие воздыхатели почитали ухаживание за нею делом крайне затруднительным и старались держаться от этой троицы подальше; а все прочие девицы были вынуждены, во избежание худшего, терпеть нытье своих кавалеров и с горечью сознавать, что в глазах последних они стоят в лучшем случае на втором месте, и это, разумеется, не внушало им дружеских чувств к Саре. Вот так и получилось, что по прошествии года или около того (у деревенского люда романтические отношения развиваются неспешно) эти трое довольно тесно сошлись друг с другом – и поначалу были вполне удовлетворены сложившимся положением вещей. Сара, девица тщеславная и весьма легкомысленная, не могла не воспользоваться возможностью утереть нос всей округе – и мужчинам, и женщинам. Ни одна соперница Сары, прогуливаясь в сопровождении всего лишь одного поклонника, да еще не особо польщенного этой ролью, мягко говоря, не испытывала радости, видя, как тот нежно посматривает на признанную красотку, приближающуюся сразу с двумя преданными обожателями под ручку.

Однако в конце концов наступил момент, которого Сара боялась и который старалась оттянуть, как могла, – момент, когда она должна была выбрать одного из них. Ей нравились оба, и каждый сумел бы удовлетворить запросы и куда более привередливой девушки. Но такова уж была натура Сары, что она думала скорее о вероятных потерях, чем о возможных приобретениях, и всякий раз, когда ей казалось, что все решено, она тотчас начинала сомневаться в правильности своего выбора. Тот, кому предстояло быть отвергнутым, неизменно обретал в ее глазах новые, более выгодные достоинства, которых она не замечала прежде, когда чаша весов склонялась в его пользу. Каждому из них она пообещала, что даст ответ в свой день рождения, одиннадцатого апреля, – и вот этот день настал. И с Абелем, и с Эриком девушка разговаривала с глазу на глаз и задолго до названной даты, но ухажеры Сары относились к числу тех мужчин, которые не склонны забывать о данном им слове. Рано утром она обнаружила, что оба беспокойно топчутся у ее двери. Ни один из них не открыл сопернику цели своего прихода, каждый всего лишь хотел каким-нибудь образом получить ответ раньше другого, чтобы, если понадобится, с удвоенной силой возобновить прежние притязания. Даже Дамон, намереваясь просить руки девушки, обычно не брал с собой Пифия; и для поклонников Сары собственные сердечные дела значили куда больше любых установлений дружбы – поэтому оба продолжали неотлучно стоять возле ее дома, искоса поглядывая друг на друга. Несомненно, эта ситуация причиняла Саре некоторое неудобство, и хотя столь неумеренное восхищение весьма льстило ее тщеславию, тем не менее временами чрезмерная настойчивость воздыхателей начинала ее раздражать. В такие минуты единственным утешением ей служило то, что в глазах других девушек, следовавших мимо и замечавших двойную стражу около ее двери, читалась ревность, которая переполняла их сердца и которую не могли скрыть их принужденные улыбки. Мать ее, натура приземленная и корыстолюбивая, глядя на происходящее, неустанно и без обиняков внушала дочери, что надо устроить дело так, чтобы получить от каждого из мужчин максимальную выгоду. При этом сама она предусмотрительно воздерживалась от общения с ухажерами Сары, втихомолку наблюдая за ходом событий. Поначалу дочь сердилась на нее за эти низкие замыслы, но в конце концов по природной слабости характера, как обычно, уступила настойчивым уговорам матери и к тому моменту, когда пришла пора сделать выбор, безропотно согласилась с ее планом. И потому она не удивилась, когда мать шепнула ей во дворике позади дома:

– Поди-ка прогуляйся на гору; я хочу поговорить с этими двумя. Они оба без ума от тебя, и теперь самое время уладить дело!

Сара попыталась было робко возразить, но мать тут же оборвала ее:

– Слушай, девочка, я уже все решила! Эти двое сохнут по тебе, но достанешься ты лишь одному, и, прежде чем ты его выберешь, нужно устроить так, чтобы ты заполучила все, что есть у них обоих! И не спорь со мной, дочка! Иди прогуляйся, а когда воротишься, дело будет сделано – я знаю способ легко все провернуть!

Итак, Сара отправилась гулять по узким тропкам между золотистыми кустами дрока, покрывавшими склоны горы, а миссис Трефьюзис присоединилась к мужчинам, которые ожидали в гостиной маленького домика.

С безоглядной смелостью, которая свойственна всем матерям, думающим о благополучии своих детей (и подчас готовым применить ради этого не самые достойные средства), она сразу пошла в наступление:

– Вы оба влюблены в мою Сару.

Визитеры сконфуженно молчали, подтверждая этим справедливость ее прямолинейного утверждения, и миссис Трефьюзис продолжила:

– Ни один из вас не обладает значительным состоянием.

И опять они не решились оспорить ее слова, оставив свои возражения при себе.

– Не уверена, что кто-то из вас двоих способен содержать жену!

Хотя оба по-прежнему молчали, на сей раз их взгляды и позы выражали явное несогласие.

Миссис Трефьюзис меж тем развила свою мысль:

– Но если вы сложите вместе все, что есть у обоих, один из вас сможет жить в достатке… вместе с Сарой!

Она произнесла это, хитро сощурив глаза и испытующе глядя на собеседников; затем, удостоверившись, что ее соображение не встречено в штыки, торопливо продолжила, словно стремясь не дать мужчинам времени возразить ей:

– Вы оба нравитесь моей девочке, и, наверное, ей трудно сделать выбор. Почему бы вам не бросить жребий? Сперва соедините ваши деньги – я уверена, у каждого из вас есть кое-что за душой. Тот, кому выпадет удача, заберет выигрыш и пустит его в дело, отправившись в плавание на торговом судне, а потом, разбогатев, воротится домой и женится на Саре. Полагаю, вы не боитесь? И ни один из вас не откажется сделать это ради той, которую вы оба, если верить вашим словам, любите?

Абель первым решился нарушить молчание:

– По мне, нехорошо решать судьбу девушки посредством жребия! Ей бы такое не понравилось, да и выглядит это… непочтительно по отношению к ней…

Эрик, сознававший, что, пожелай Сара выбирать между ними сама, у него было бы меньше шансов на победу, чем у Абеля, перебил соперника:

– Что, боишься рискнуть?

– Я – ничуть! – с вызовом ответил Абель.

Миссис Трефьюзис, видя, что ее замысел начинает претворяться в жизнь, не замедлила развить успех:

– Стало быть, решено: вы соединяете свои сбережения ради будущего благополучия Сары, независимо от того, доверите ли вы выбор ей самой или положитесь на жребий?

– Да, – быстро сказал Эрик, и Абель столь же решительно выразил согласие.

Маленькие хитрые глазки миссис Трефьюзис сверкнули. Заслышав снаружи шаги Сары, она подвела черту под состоявшейся беседой:

– Что ж, вот и она. Решение за ней.

С этими словами мать девушки покинула гостиную.

Во время недолгой прогулки на гору Сара в очередной раз попыталась сделать выбор. Она уже почти что злилась на своих ухажеров, которые явились причиной ее затруднения, и, едва войдя в комнату, коротко бросила им:

– Мне нужно поговорить с вами обоими… Пойдемте на Флагшток, там нас никто не потревожит.

Она взяла шляпку, вышла из дома и направилась по извилистой дорожке, что вела к крутой скале, увенчанной высоким флагштоком; на нем в старину зажигали ложные огни в факельных корзинах грабители, подстраивая крушения приближавшихся к побережью судов. Скала эта была частью северного входа в маленькую гавань Пенкасла. По узкой дорожке идти бок о бок можно было только вдвоем, и, повинуясь какому-то молчаливому уговору, Сара шагала впереди, а двое мужчин следовали за ней, нога в ногу и плечом к плечу, – картина, наглядно отображавшая отношения, которые сложились к этому моменту в их треугольнике. Сердца соперников кипели от ревности. Достигнув вершины скалы, Сара остановилась у флагштока, а молодые люди – напротив нее. Она намеренно выбрала место, где никто не смог бы стать рядом с нею. Некоторое время все трое молчали; затем Сара засмеялась и сказала:

– Я обещала вам обоим, что дам ответ сегодня. Я все думала, думала, думала, пока не начала злиться на вас за то, что вы заставили меня так терзаться. Но даже сейчас я ничуть не ближе к решению, чем раньше.

– Позволь нам кинуть жребий, любимая! – неожиданно произнес Эрик.

Сару нисколько не возмутила его просьба; благодаря постоянным намекам матери она была внутренне готова к чему-то подобному, а собственное слабоволие побуждало ее ухватиться за какой угодно выход из затруднительного положения. Девушка стояла, потупив взор и теребя рукав платья, и всем своим видом давала понять, что она согласна на предложение Эрика. Мужчины интуитивно поняли это, и каждый, вынув из кармана монетку, подбросил ее в воздух, поймал на ладонь и накрыл ладонью другой руки. Несколько секунд они не двигались и не говорили ни слова; затем Абель, более рассудительный из них двоих, спросил:

– Сара, хорошо ли это?

И, сказав так, он убрал руку, скрывавшую монетку, а монетку положил обратно в карман, чем вызвал у Сары вспышку раздражения.

– Хорошо ли, плохо ли – меня это устраивает! – воскликнула она. – А ты волен решать, устраивает это тебя или нет.

– Нет, любимая! – поспешно отвечал Абель. – Я готов участвовать во всем, что касается твоей судьбы. Я забочусь лишь о том, чтобы ты спустя время не испытала из-за этого боль или разочарование. Если ты любишь Эрика больше, чем меня, то, во имя Господа, так и скажи, и я полагаю, мне достанет мужества отойти в сторону. Равным образом, если ты любишь меня, не делай нас несчастными на всю оставшуюся жизнь!

Столкнувшись с дилеммой, Сара дала выход своему безволию: она уткнулась лицом в ладони и заплакала, повторяя:

– Это все моя мать! Это она мне внушает!

Тишину, которая пришла на смену ее всхлипываниям, нарушил Эрик, запальчиво заявивший Абелю:

– Почему бы тебе не оставить ее в покое? Если ей нравится такой способ выбора – быть посему! Мне он подходит – да и тебе тоже! Она уже согласилась на жребий – и с этим нужно смириться!

Но тут Сара неожиданно повернулась к нему и гневно крикнула:

– Придержи язык! Тебе-то какое дело? – после чего снова расплакалась.

Эрик был настолько обескуражен, что не смог больше вымолвить ни слова, а застыл на месте с крайне глупым видом, разинув рот и вытянув вперед руки, в которых он все еще держал монетку. Вновь воцарилось молчание. Наконец Сара, отняв от лица руки, разразилась истерическим смехом и сказала:

– Раз вы оба не можете ничего решить, я отправляюсь домой!

И она повернулась, чтобы уйти прочь.

– Стой! – повелительно окликнул ее Абель. – Эрик, держи монетку, а я загадаю. Но прежде, чем сделать это, давайте договоримся: тот, кто выигрывает, забирает все деньги, которые есть у нас обоих, едет с ними в Бристоль, садится на корабль и отправляется торговать. Затем возвращается и женится на Саре, и они вместе распоряжаются всем тем, что он заработал за время странствия. Речь идет об этом?

– Да, – подтвердил Эрик.

– И я стану его женой в мой следующий день рождения, – добавила Сара, но, как будто пораженная нестерпимо торгашеской манерой собственного поведения, тут же густо покраснела и отвернулась. В глазах обоих мужчин, казалось, сверкнули огоньки.

– Стало быть, год! – произнес Эрик. – У того, кто выиграет, будет один год в запасе.

– Бросай! – крикнул Абель, и монетка взлетела в воздух. Эрик, выбросив вперед руки, поймал ее и зажал между ладонями.

– Орел! – весь побледнев, воскликнул Абель. Он склонился к рукам Эрика, желая узнать, что выпало, Сара склонилась тоже, и головы их почти соприкоснулись. Абель почувствовал, как ее локон легко скользнул вдоль его щеки, и по жилам его пробежал огонь. Эрик открыл ладонь – монетка лежала гербом вверх. Абель шагнул к Саре и заключил ее в объятия. Эрик, чертыхнувшись, зашвырнул монету далеко в море. Потом привалился спиной к флагштоку и, засунув руки в карманы, хмуро воззрился на влюбленную пару. Абель сбивчиво шептал Саре на ушко слова, полные страсти и неги, и, слыша их, она начала склоняться к мысли, что судьба верно истолковала тайные желания ее сердца и что она и впрямь любит Абеля больше, чем Эрика.

Через некоторое время Абель поднял голову и окинул взглядом фигуру у флагштока. Последние лучи заходящего солнца лишь подчеркивали природный румянец Эрика, и казалось, что лицо его залито кровью. Абеля не слишком встревожил хмурый вид недавнего соперника – теперь, когда его собственные волнения остались позади, он вдруг ощутил неподдельную жалость к своему другу. Он шагнул вперед и, желая утешить Эрика, протянул ему руку.

– Мне просто повезло, старина, – сказал он. – Не злись на меня. Я постараюсь сделать Сару счастливой, а ты станешь братом нам обоим!

– Будь ты проклят, брат! – коротко бросил Эрик и пошел было прочь, но, сделав несколько шагов по каменистой дорожке, развернулся и направился обратно. Остановившись перед Абелем и Сарой, которые стояли обнявшись, он произнес: – У тебя есть год. Используй его по полной! И разумеется, тебе нужно будет вернуться вовремя, чтобы заявить свои права на Сару! Для того, чтобы жениться на ней одиннадцатого апреля, ты должен успеть к оглашению брака. Имей в виду: если в церкви в должный срок не прозвучит твое имя, то прозвучит мое, и тогда ты, считай, опоздал!

– Что ты хочешь этим сказать, Эрик? Ты сошел с ума!

– Не больше, чем ты, Абель Бегенна! Ты уезжаешь – и это твой шанс! Я остаюсь – и это мой шанс! Я не собираюсь ждать у моря погоды. Пять минут назад Сара была увлечена тобой не больше, чем мной, и через пять минут после твоего отъезда ее чувства снова могут перемениться! Ты выиграл лишь этот раунд – но игра еще не окончена!

– Игра окончена! – отрезал Абель. – Сара, ты будешь верна мне? Ты не выйдешь замуж до моего возвращения?

– В течение года! – быстро добавил Эрик. – Таков уговор.

– Я обещаю ждать год, – сказала Сара.

Абель помрачнел, хотел было что-то сказать, но сдержался и улыбнулся.

– Мне не стоит сегодня быть чересчур настойчивым или злиться! Ну же, Эрик! Мы ухаживали, соперничая друг с другом! Я победил честно, ты знаешь это не хуже меня. И теперь, когда я уезжаю, я рассчитываю, что мой старый верный друг поможет мне, пока я буду отсутствовать.

– Я не стану тебе помогать, – отозвался Эрик, – и да поможет мне Бог!

– Бог помог мне, – кротко произнес Абель.

– Тогда пусть Он и дальше тебе помогает, – воскликнул в сердцах Эрик, – а мне достаточно и помощи дьявола!

И, не сказав больше ни слова, он устремился вниз по крутой дорожке, что вела на скалу, и вскоре скрылся за каменистым выступом.

По его уходе Абель уже предвкушал нежные минуты воркования с Сарой, но первая же ее реплика охладила пыл влюбленного:

– Каким унылым кажется все вокруг без Эрика!

Эти слова звучали в его сознании все время, пока он провожал ее домой, – да и после тоже.

Утром следующего дня Абель услышал неясный шум возле входной двери и, выглянув наружу, увидел Эрика, который быстро удалялся прочь. У порога лежал небольшой холщовый мешок, набитый золотом и серебром, на приколотом к нему клочке бумаги было написано:

«Бери деньги и уезжай. Я остаюсь. Бог – за тебя, дьявол – за меня! Помни про 11 апреля. Эрик Сансон».

В тот же день Абель отправился в Бристоль, а спустя неделю взошел на борт судна «Морская звезда», отплывавшего к берегам Паханга. На все свои деньги, включая долю, полученную от Эрика, он накупил дешевых безделушек. Сделать это ему посоветовал его знакомый, бывалый старый моряк из Бристоля, который был сведущ в обычаях жителей Малаккского полуострова и утверждал, что каждый вложенный пенни принесет шиллинг прибыли.

По мере того как проходили месяцы, Сару все сильнее одолевало беспокойство. Эрик всегда был рядом и продолжал искусно и настойчиво обхаживать ее, она же отнюдь этому не противилась. От Абеля пришло всего лишь одно письмо, в котором он извещал, что его предприятие оказалось весьма успешным, что он уже выслал около двухсот фунтов в бристольский банк и теперь собирается сбыть оставшиеся товары стоимостью пятьдесят фунтов в Китае, куда держит курс «Морская звезда» и откуда она потом должна вернуться в Бристоль. Абель также писал, что предполагает вернуть Эрику его деньги и ту долю прибыли, которую на них выручит. Узнав об этом намерении, мать Сары сочла его глупым ребячеством, а Эрик впал в ярость.

С той поры миновало более полугода, а новых писем все не было, и надежды Эрика, низринутые посланием из Паханга, опять начали обретать силу. Он беспрестанно донимал Сару всевозможными «если». Если Абель не вернется, выйдет ли она за него – Эрика – замуж? Если наступит одиннадцатое апреля, а корабль Абеля не появится в гавани, порвет ли она с ним? Если Абель решил оставить заработанное себе и в довершение всего женился на другой, пойдет ли Сара под венец с Эриком, как только правда выплывет наружу? И так далее, с бесконечным множеством возможных вариаций. Постепенно сила воли и целеустремленность обнаружили несомненное превосходство над слабой женской натурой. Сара мало-помалу разуверялась в том, что Абелю суждено стать ее мужем, и начала исподволь примерять на эту роль Эрика; а тот, кого женщина воспринимает подобным образом, отличается в ее глазах от всех прочих мужчин. В сердце ее вновь пробудилось чувство к нему, а ежедневные встречи и близость в рамках дозволенного лишь усиливали эту растущую склонность. В Абеле же Сара теперь видела скорее препятствие на пути к своему счастью и постаралась бы навсегда забыть о самом его существовании, если бы мать не напоминала ей постоянно о том, что ее счастье уже лежит в бристольском банке.

Одиннадцатое апреля приходилось на субботу, и, чтобы сыграть свадьбу в этот день, нужно было объявить о ней в церкви в воскресенье двадцать второго марта. С первых же дней месяца Эрик только и делал, что говорил об отсутствии Абеля, который, дескать, скорее всего, был уже либо мертв, либо женат, и Сара понемногу проникалась убедительностью этих речей. Когда миновали две недели, Эрик расцвел и пятнадцатого марта по выходе из церкви пригласил возлюбленную прогуляться к Флагштоку. Там, на вершине скалы, он перешел в решительное наступление:

– Я говорил Абелю и тебе: если он не успеет в должный срок объявить, что его свадьба состоится одиннадцатого апреля, я объявлю, что моя состоится двенадцатого. И вот пришло время, когда я готов это сделать. Он не держит слова…

Тут Сара поборола нерешительность и воскликнула:

– Но он еще его не нарушил!

Эрик гневно скрипнул зубами.

– Если ты хочешь защищать его, – сказал он, в ярости ударив по флагштоку, который гулко завибрировал в ответ, – что ж, прекрасно! Я же буду следовать уговору. Через неделю я объявлю о своих намерениях в церкви, а ты вольна заявить о своем отказе. Если одиннадцатого апреля Абель вернется в Пенкасл, он сможет аннулировать мое объявление и взамен сделать свое, но до тех пор я буду держаться принятого решения – и горе тому, кто встанет у меня на пути!

С этими словами Эрик бросился вниз по каменистой дорожке, а Саре не оставалось ничего иного, как восхищаться силой и удалью потомка викингов, покуда он удалялся вдоль береговых утесов в сторону Бьюда.

За неделю вестей от Абеля так и не пришло, и в субботу Эрик объявил в церкви о своем намерении взять в жены Сару Трефьюзис. Священник хотел было отговорить его, так как, несмотря на отсутствие каких-либо официальных извещений, вся округа с момента отъезда Абеля знала, что тот, вернувшись, собирается жениться на Саре; но Эрик отказался обсуждать этот вопрос.

– Это щекотливая тема, – произнес он с твердостью, сильно впечатлившей священника, который был очень молодым человеком. – Поистине, ничто не препятствует моему браку с Сарой. Какие же тут могут быть возражения?

Священник не сказал больше ни слова. Когда на другой день он впервые огласил перед прихожанами имена жениха и невесты, по толпе собравшихся в церкви пронесся гул недовольства. Вопреки обычаю Сара тоже присутствовала на церемонии и, несмотря на румянец негодования на ее щеках, втайне испытывала чувство превосходства над теми девушками, которым пока не выпала подобная честь. Еще до конца недели она принялась шить подвенечное платье. Эрик часто приходил посмотреть на нее за работой, и это зрелище вызывало у него восторженный трепет. В такие мгновения он говорил ей множество нежных слов, за которыми следовали упоительные минуты любовных ласк.

Двадцать девятого марта их имена были вторично оглашены в церкви, и надежда Эрика выросла и укрепилась еще больше; но временами, когда он чувствовал, что судьба может в любой момент раз и навсегда отвести чашу счастья от его уст, на него находили острые приступы отчаяния. Тогда его охватывало бешенство – безрассудное, беспощадное – и он так неистово скрежетал зубами и сжимал кулаки, словно былая ярость его предков-берсеркеров все еще бродила в его крови. В четверг, заглянув к Саре, Эрик застал ее в озаренной солнцем комнате, с белоснежным свадебным платьем в руках – уже почти готовым. Сердце его переполняла радость, а при виде девушки, которая вскоре будет всецело принадлежать ему, он ощутил невыразимое блаженство и погрузился в какую-то сладкую истому. Склонившись, он поцеловал невесту в губы и прошептал ей в розовое ушко:

– Твое свадебное платье, Сара! И оно – для меня!

Когда Эрик отступил на шаг, чтобы еще раз окинуть ее восхищенным взором, она игриво глянула на него и сказала:

– А может, и не для тебя. У Абеля в запасе еще больше недели!

В следующий миг она вскрикнула в смятении, ибо Эрик, неистово размахивая руками и изрыгая проклятия, выбежал из дома и с грохотом захлопнул за собой дверь. Этот случай лишил Сару покоя, разбудив ее прежние страхи и сомнения. Она всплакнула, потом отложила платье и направилась к Флагштоку, чтобы посидеть в одиночестве на скале и немного успокоиться. Добравшись до вершины, она обнаружила там небольшую группу людей, встревоженно обсуждавших погоду. Море было спокойным, и солнце сияло вовсю, но по водной глади пробегали какие-то странные полосы, темные и светлые, а вокруг прибрежных камней виднелись хлопья пены, которые приливное течение свивало в большие белые кольца. Ветер переменился и начал задувать холодными, пронизывающими порывами. Из промоины, что тянулась под скалой Флагшток от каменистой бухты до самой гавани, временами доносился раскатистый гул, а у входа в нее, непрестанно крича, кружили чайки.

– Плохо дело, – услышала Сара слова старого рыбака, который разговаривал с человеком из береговой охраны. – Я только раз видел такое – когда «Коромандель», посудину, принадлежавшую Ост-Индской компании, разнесло в щепки в заливе Диззард.

Дальше Сара слушать не стала. Опасности страшили ее, и она терпеть не могла рассказов о кораблекрушениях и стихийных бедствиях. Девушка вернулась домой и снова занялась платьем, втайне решив, как только встретится с Эриком, задобрить его, извиниться – и при первом же удобном случае поквитаться с ним после свадьбы.

Пророчество старого рыбака насчет погоды оказалось верным. Вечером, как стемнело, разыгрался сильнейший шторм. Море дыбилось и хлестало по всему западному побережью Великобритании – от острова Скай до архипелага Силли, – везде оставляя за собой разрушение. Моряки и рыбаки Пенкасла как один высыпали на скалы и утесы и взволнованно наблюдали за происходящим. Внезапно при вспышке молнии среди волн показался небольшой двухмачтовый корабль, дрейфовавший под одним лишь кливером в полумиле от гавани. Все глаза и все бинокли устремились на него в ожидании следующей вспышки, и, когда молния вновь сверкнула, толпа на берегу вскрикнула хором: «„Красотка Элис“!» Это было торговое судно, которое курсировало между Бристолем и Пензансом, заходя во все маленькие порты, лежавшие на пути его следования.

– Да поможет им Бог! – воскликнул комендант порта. – Ибо ничто другое в этом мире не спасет их, коли им довелось оказаться между Бьюдом и Тинтаджелом, когда ветер дует с моря!

Береговая охрана, проявив смелость и усердие, сумела поднять на вершину скалы Флагшток устройство для запуска ракет и подать сигнал – синие огни, чтобы людям на судне, если они еще не потеряли надежду пристать к берегу, удалось разглядеть место входа в бухту. Команда на борту предпринимала все меры к спасению – но ни сила, ни сноровка человека помочь уже не могли. В течение нескольких минут «Красотка Элис» встретила свой конец, налетев на крупную одиночную скалу, защищавшую гавань со стороны моря. Рев шторма сливался с криками моряков, которые в последней попытке уцелеть прыгали в воду. Синие огни продолжали гореть, люди на берегу напряженно всматривались в пучину, ожидая, что среди волн мелькнет чье-нибудь лицо, и держа наготове спасательные веревки. Но ни единого лица не показалось на поверхности, и руки, готовые прийти на помощь, остались без дела.

В толпе, собравшейся на берегу, был и Эрик. Его древнеисландские корни никогда еще не давали знать о себе так явственно, как в этот тревожный час. Он схватил веревку и прокричал в самое ухо коменданту порта:

– Я спущусь вниз по скале к тюленьей пещере. Поднимается прилив, и кого-то может затянуть туда!

– Остановитесь! – последовал ответ. – Вы с ума сошли? Стоит вам раз оступиться – и вы пропали: никто не сумеет удержаться там в темноте, да еще во время шторма!

– Это не так, – возразил Эрик. – Вспомните, как Абель Бегенна спас меня в такую же ночь, когда моя лодка следовала к Галл-Рок. Он вытащил меня из глубоких вод пещеры – а сейчас, быть может, туда затянуло кого-то еще.

И, сказав это, Эрик скрылся во мраке. Скальный выступ закрывал свет, шедший с Флагштока, но он знал дорогу слишком хорошо, чтобы заблудиться. Благодаря смелости и твердости шага он вскоре уже стоял на большом круговерхом камне, подточенном снизу волнами, над входом в тюленью пещеру, где вода была необычайно глубока. Здесь Эрик находился в относительной безопасности, поскольку валун, формой напоминавший ложку, успешно отражал удары волн, и, хотя внизу все бурлило, словно в кипящем котле, сверху было практически спокойно. К тому же скала приглушала рев шторма, и Эрик мог не только всматриваться, но и вслушиваться. И вот, когда он стоял начеку, держа в руке моток веревки, приготовленной для броска, ему вдруг почудилось, что снизу, помимо гула водоворота, донесся слабый, полный отчаяния крик. В ответ Эрик издал громкий возглас, прорезавший ночную тьму, а затем, дождавшись очередной вспышки молнии, кинул один конец веревки во мрак, туда, где посреди вихрившейся пены только что на миг показалось лицо человека. Веревка натянулась, и он, догадавшись, что ее поймали, вновь закричал во всю мощь своих легких:

– Обвяжись ею вокруг пояса, и я тебя вытащу!

Затем, рассудив, что его призыв услышан, Эрик вместе с веревкой переместился по валуну к дальней стене пещеры, у которой вода, протекавшая внизу, была менее бурной, встал понадежнее и приготовился вытаскивать тонущего на край своего каменного пьедестала. Он принялся тянуть и вскоре, выбрав значительную часть веревки, понял, что человек, которого он спасает, вероятно, находится уже совсем близко к верхушке камня. С мгновение Эрик помедлил, чтобы собраться с силами, и сделал глубокий вдох для последнего рывка. Он уже склонился к выступавшему краю валуна, когда новая вспышка молнии выхватила из темноты лица обоих мужчин – спасателя и спасаемого.

Эрик Сансон и Абель Бегенна оказались друг против друга – и никто, кроме них самих и Господа Бога, не знал об этой встрече.

Все чувства разом всколыхнулись в душе Эрика. Его надежды были разбиты, в его взгляде зажглась ненависть Каина. Он успел заметить на лице Абеля радость оттого, что именно Эрику, его ближайшему другу, довелось прийти к нему на помощь; эта радость лишь подогрела злобу Эрика, и, охваченный ею, он отступил назад и позволил веревке выскользнуть из его рук. Вспышка ненависти сменилась приливом раскаяния, но было уже поздно.

Не успел он опомниться, как Абель, путаясь в веревке, которая должна была спасти его, с воплем отчаяния опять погрузился в жадные темные морские воды.

Ощущая на себе Каинову печать и словно обезумев, Эрик ринулся назад; он карабкался вверх по камням, не думая об опасности и мечтая только об одном – вновь очутиться среди людей, чьи голоса могли бы заглушить тот последний крик, что, казалось, еще продолжал звенеть у него в ушах. Когда он достиг вершины Флагштока, его обступили со всех сторон, и сквозь яростный рев стихии до него донеслись слова коменданта порта:

– Мы опасались, что потеряли вас навсегда, когда услышали крик! Как вы бледны! Где ваша веревка? Там, в воде, был кто-нибудь?

– Никого! – крикнул Эрик в ответ, ибо чувствовал: он никогда никому не сможет признаться, что позволил своему старому другу соскользнуть в море в том же месте и при тех же обстоятельствах, при которых тот ранее спас его самого. Он надеялся, что, единожды бесстыдно солгав, раз и навсегда положит конец этой истории. Свидетелей не было, и если уж ему суждено остаток жизни мысленно видеть перед собой то застывшее бледное лицо и слышать тот отчаянный вопль, – что ж, по крайней мере, никто другой об этом не узнает. – Никого! – повторил он еще громче. – Я просто поскользнулся на камне и уронил веревку в море!

Сказав это, он поспешил выбраться из толпы, стремительно ринулся вниз по крутой дорожке, добрался до дому и затворился внутри.

Остаток ночи он провел, лежа в одежде на кровати, не шевелясь и уставившись в потолок. Сквозь тьму он видел бледное мокрое лицо, блестевшее в свете молний, лицо, на котором радость узнавания сменяется беспредельным отчаянием, и слышал несмолкающий вопль, проникавший ему в самое сердце.

К утру шторм прекратился и все вокруг обрело прежний, приятный взору облик, только море все еще шумело, давая выход остаткам своей ярости. Наиболее крупные обломки разбившегося судна течение отнесло в гавань, а вода вокруг одиноко вздымавшейся скалы была усеяна фрагментами помельче. Кроме того, в бухту прибило волнами два трупа – капитана и какого-то моряка, которого никто в Пенкасле не знал.

Эрик навестил Сару только под вечер, да и тогда задержался лишь на минутку. Заходить в дом он не стал, а просто заглянул в открытое окно.

– Ну, Сара, – нарочито громко произнес он, и она уловила в его голосе фальшивые нотки, – готово ли подвенечное платье? Не забудь, в воскресенье! В воскресенье!

Сара обрадовалась столь легкому примирению; но, увидев, что буря миновала и страхи ее были безосновательны, она совершенно по-женски не преминула вновь поддеть Эрика тем же манером.

– В воскресенье так в воскресенье, – отозвалась она, не поднимая головы. – Если только в субботу не вернется Абель.

Затем, несмотря на затаенный страх, что ее импульсивный ухажер опять может разгневаться, она бросила лукавый взгляд на окно – но там уже никого не было: Эрик ушел, и Сара, надув губки, вернулась к работе.

Они встретились только в воскресенье, в середине дня, когда после третьего оглашения в церкви их имен Эрик приблизился к невесте с видом собственника, вызвавшим у нее одновременно удовольствие и досаду.

– Не торопитесь, сударь! – сказала она, отталкивая его под дружное хихиканье остальных девушек. – Будьте добры дождаться следующего воскресенья. – И, окинув Эрика насмешливым взглядом, добавила: – Это день, который приходит на смену субботе.

Девушки снова захихикали, а молодые люди разразились грубым хохотом. Эрик сильно побледнел и отвернулся, – как подумали окружающие, уязвленный их пренебрежением. Но Сара, знавшая больше, чем они, засмеялась, поскольку заметила торжество, которое промелькнуло у него в глазах, несмотря на гримасу обиды, исказившую его лицо.

Бо́льшую часть недели ничего не происходило; однако с приближением субботы Сару начала то и дело охватывать тревога, Эрик же в вечерние часы принимался бесцельно бродить взад-вперед, точно одержимый. На людях он смирял себя, но порой удалялся к скалам и пещерам и оглашал их громкими криками. Это его как будто немного успокаивало – на некоторое время. В субботу он весь день оставался дома. Соседи, зная, что он завтра женится, сочли это проявлением предсвадебной робости и не стали его беспокоить. Лишь однажды его уединение оказалось нарушено: к нему заглянул лодочник.

– Эрик, – заговорил он, немного помолчав, – вчера я был в Бристоле. Заказывал у канатчика новую веревку взамен той, что ты потерял ночью во время шторма. Так вот, у него я встретил Майкла Хевенса, тамошнего торговца. По его словам, неделю назад на «Морской звезде» из Кантона воротился Абель Бегенна и положил в бристольский банк уйму денег на имя Сары Бегенна. Абель сам рассказал об этом Майклу – и добавил, что собирается отплыть в Пенкасл на борту «Красотки Элис»… Держись, дружище! – воскликнул он, когда Эрик, застонав, закрыл руками лицо и уронил голову на колени. – Он был твоим старинным товарищем, я знаю, но ты не мог ему помочь. Должно быть, той ужасной ночью он отправился на дно вместе со всеми, кто был на судне. Я подумал, тебе лучше услышать об этом от меня, чем от кого-то другого, и ты сможешь донести эту весть до Сары Трефьюзис так, чтобы не напугать ее. Они ведь когда-то дружили, а женщины всегда принимают близко к сердцу такие вещи. Только не стоит сообщать ей прямо сейчас – не годится, чтобы она терзалась из-за этого в день своего венчания!

Затем лодочник поднялся и ушел, а Эрик остался сидеть, безутешно уткнувшись головой в колени.

– Вот бедняга! – бормотал на ходу лодочник. – Эта новость просто сразила его. Что ж, оно и понятно! Они были настоящими друзьями, и Абель спас ему жизнь!

В тот день, высыпав гурьбой из школы, детвора, как всегда по субботам, принялась носиться вдоль причала и по тропинкам, пролегавшим среди прибрежных утесов. Вскоре ватага сорванцов, до крайности взволнованных, прибежала в гавань, где несколько рабочих разгружали судно с углем под присмотром большой толпы зевак. Один из мальчишек закричал:

– У входа в гавань плавает дельфин! Мы видели, как он вынырнул из промоины под скалой! У него длинный хвост, и он плыл на глубине!

– Это был не дельфин, а тюлень, – вмешался другой. – Но хвост у него и правда длинный! Он выплыл из тюленьей пещеры!

Остальные мальчишки утверждали каждый свое, но все сходились на том, что «это», чем бы оно ни было, выплыло из промоины глубоко под водой и имело длинный тонкий хвост, конец которого они даже не смогли разглядеть. Последнее обстоятельство породило множество немилосердных насмешек со стороны взрослых; однако дети и впрямь явно что-то видели, и потому внушительная толпа людей разного пола и возраста направилась по тропинкам к противоположной оконечности гавани, желая бросить взгляд на неведомый образчик морской фауны – длиннохвостого дельфина или тюленя. На море начинался прилив. Дул легкий бриз, поверхность воды была подернута рябью, поэтому различить что-либо на глубине удавалось лишь в редкие мгновения. Через некоторое время одна женщина крикнула, что заметила, как нечто двигалось по проливу прямо под тем местом, где она стояла. Все тотчас устремились к ней, но, пока они добирались до места, ветер посвежел и разглядеть хоть что-то сквозь зыбь на воде стало невозможно. В ответ на расспросы женщина попыталась описать то, что видела, но в ее сбивчивом и путаном рассказе не нашли ничего, кроме игры воображения; если бы не свидетельства мальчишек, ее вообще не стали бы слушать. К ее истеричному заявлению, что это было «нечто вроде свиньи с выпущенными кишками», всерьез отнесся только старик из береговой охраны, который качал головой, но не говорил ни слова. Весь остаток дня, пока не стемнело, он провел на берегу, всматриваясь в воду, однако с лица его не сходило разочарованное выражение.

Утром следующего дня Эрик поднялся рано – он не спал всю ночь, и рассвет принес ему облегчение. Он побрился твердой рукой и облачился в свадебный костюм. Лицо его осунулось, за несколько дней он, казалось, постарел на годы. И все же глаза его светились неистовым торжеством, а губы непрестанно шептали:

– Сегодня день моей свадьбы! Абель уже не сможет заявить свои права на нее… живой или мертвый! Живой или мертвый! Живой или мертвый!

Эрик уселся в кресло и с жутким спокойствием стал ждать того часа, когда нужно будет идти в церковь. Едва заслышав звон колокола, он встал и вышел из дому, плотно притворив за собой входную дверь. Бросив взгляд на реку, он увидел, что прилив только что прекратился. В церкви Эрик сидел рядом с Сарой и ее матерью и крепко сжимал руку невесты, словно боялся ее потерять. По окончании службы жених и невеста поднялись со своих мест, и в присутствии прихожан (ибо никто не покинул церковь) был совершен обряд бракосочетания. На вопрос священника оба ответили уверенно – а Эрик даже с вызовом. После церемонии Сара взяла мужа под руку, и они направились к выходу, а взрослые надавали шлепков своим чадам за то, что озорники норовили пристроиться за молодоженами, наступая на шлейф подвенечного платья.

Дорога, что вела из церкви, пролегала позади дома, где жил Эрик; от дома ближайшего соседа его жилище отделяла лишь узкая тропка. Молодая чета проследовала по ней, и затем прихожан, которые шли немного позади, всполошил протяжный и пронзительный крик новобрачной. Толпа устремилась вперед и обнаружила, что Сара с безумным взором стоит на берегу реки, указывая на участок речного русла, расположенный напротив входа в дом Эрика Сансона.

Там, застряв среди битых камней, лежало оставленное отливом тело Абеля Бегенны. Веревка, которой оно было опоясано, обвилась свободным концом вокруг причального столба и удержала труп на месте, когда уходила вода. Локоть правой руки угодил в щель между камнями, и теперь казалось, что эта рука, с обращенной вверх ладонью и бледными, поникшими пальцами, как будто тянется к Саре, готовясь встретить и сжать ее руку.

То, что происходило дальше, Сара Сансон запомнила очень смутно. Всякий раз, когда она пыталась думать об этом, в ушах у нее начинало гудеть, а глаза заволакивало туманом, и все исчезало. Единственное, что она смогла воскресить в своей памяти – и чего никогда не забывала, – это тяжелое дыхание Эрика, который побледнел сильнее, чем лежавший среди камней мертвец, и его еле слышные слова:

– Помощь дьявола! Его вера! Его цена!

Крысиные похороны

Если выехать из Парижа по Орлеанской дороге и, выбравшись за пределы городских стен, свернуть направо, вы очутитесь в пустынном и не слишком-то приятном краю. Повсюду – справа и слева, позади и впереди – высятся огромные кучи мусора, скопившегося здесь за долгие годы.

У Парижа есть своя дневная жизнь – и жизнь ночная. Заезжий путешественник, который спешит поздно вечером в гостиницу на улице Риволи или Сент-Оноре или покидает ее ни свет ни заря, впервые оказавшись поблизости от Монружа, без труда догадается, зачем нужны огромные фургоны, что попадаются на каждом шагу и так напоминают паровые котлы на колесах.

Нужды каждого города порождают свои особые ремесла, и в Париже одним из самых примечательных является ремесло мусорщика или тряпичника. Ранним утром (а жизнь в Париже начинается спозаранку) почти на всех улицах напротив каждого проулка, дворика, между домами можно увидеть (как, кстати, и в некоторых американских городах и даже кое-где в Нью-Йорке) большие деревянные ящики, куда домашняя прислуга или владельцы доходных домов выбрасывают накопившийся за день сор. Вокруг этих ящиков собираются оборванные, голодного вида мужчины и женщины; покончив с одним, они переходят к следующему, а затем, осмотрев все, удаляются к новым пастбищам и невозделанным угодьям. Орудия их ремесла составляют корзина или грубо сшитая сума, висящая на плече, и небольшая палка с крюком, которым они с величайшим тщанием ворошат содержимое мусорных ящиков. Этими самыми крюками тряпичники цепляют свои находки и препровождают их в корзины, орудуя так же ловко, как китаец орудует палочками для еды.

Париж – город централизованный, а централизация идет рука об руку с классификацией. Последняя предшествует централизации, когда та еще только зарождается. Все схожее и подобное объединяется, а из объединения других объединений возникает единое целое или центр. Мы видим раскинувшиеся повсюду многочисленные длинные конечности с бесчисленными щупальцами, а в сердцевине – гигантскую голову с восприимчивым мозгом, всеохватными глазами, чуткими ушами и ненасытной пастью.

Иные города схожи с птицами, зверями и рыбами, обладающими вполне заурядным аппетитом и пищеварением, и только Париж, дитя доведенной до абсурда централизации, являет собой совершенный образчик спрута. И ни в чем другом это сходство не достигает такой выразительности, как в устройстве городского чрева.

Глубокомысленные путешественники, которые, отказавшись от собственных предпочтений, вверяют себя в руки господ Кука или Гейза и «осматривают» весь Париж в три дня, частенько удивляются, как это обед, который в Лондоне обошелся бы им в шесть шиллингов, в кафе на территории Пале-Рояля стоит три франка. Удивление рассеялось бы, если б только они приняли во внимание классификацию, эту умозрительную особенность парижской жизни, которая и породила на свет тряпичников, или, на французский манер, шифонье.

Нынче Париж совсем не тот, что в 1850 году, и приезжие, осматривающие город Наполеона и барона Османа, едва ли могут представить себе, как выглядели эти же места сорок пять лет назад.

Кое-что, однако, не переменилось, и, среди прочего, те районы, куда свозят сор. Сор остается сором во всех уголках мира, каковы бы ни были времена, и одну кучу отбросов едва ли можно отличить от другой. А посему путешественник, оказавшийся в окрестностях Монружа, без труда сумеет мысленно перенестись в 1850 год.

В свой нынешний приезд я задержался в Париже надолго. Я был страстно влюблен в одну юную особу, она же, хотя и разделяла мои чувства, всецело покорилась воле родителей и дала им слово целый год не видеться со мною и не писать мне. В робкой надежде, что в конце концов они все же смилостивятся, я вынужден был принять эти условия и пообещал на время испытания уехать из Англии и не писать моей дорогой возлюбленной до конца оговоренного срока.

Время, разумеется, тянулось страшно медленно. Никто из моих родных и друзей ничего не мог сообщить мне об Элис, а ее близкие, как я с прискорбием вынужден отметить, не проявили достаточного великодушия и не прислали мне даже крошечной утешительной весточки о ее здоровье и благополучии. Полгода странствовал я по Европе, но путешествия не могли должным образом отвлечь меня, и потому я решил отправиться в Париж – оттуда по крайней мере легко можно было добраться до Лондона, если удача вдруг улыбнется мне и меня призовут обратно до окончания срока. «Надежда, долго не сбывающаяся, томит сердце» – в моем случае это было верно как никогда, ибо я не только бесконечно томился вдали от возлюбленной, но и постоянно терзался страхом: а вдруг какое-нибудь происшествие помешает мне в назначенное время доказать Элис, что я за долгое время испытаний не предал ее доверия и собственной любви? Посему любая авантюра, в которую я ввязывался, приносила особенно острое наслаждение: возможные последствия были гораздо весомее, чем в обычных обстоятельствах.

Как и любой путешественник, я успел посетить все достопримечательности Парижа в первый же месяц, после чего принялся искать развлечений в других местах. Побывав в наиболее известных пригородах, я начал понимать, что неподалеку лежит настоящая terra incognita[7], о которой умалчивает путеводитель, и скрываются эти неведомые земли в малонаселенных краях между предместьями, привлекающими туристов. Я принялся приводить свои исследования в систему и каждый день возобновлял их с того самого места, где остановился накануне.

Мало-помалу странствия завели меня в окрестности Монружа, и я обнаружил, что там-то и раскинулась неизведанная Ultima Thule цивилизованного мира, изученная так же плохо, как и земли в истоках Белого Нила. Итак, я решил подвергнуть философскому осмыслению привычки, жизнь и ремесло мусорщиков.

Труд этот был неприятным и тяжким и не обещал сколько-нибудь достойной награды. Но, несмотря на все доводы рассудка, во мне возобладало упрямство, и я взялся осуществлять свой замысел с таким пылом, который вряд ли бы сопутствовал мне в ином начинании, сулившем какую-либо выгоду.

Как-то в конце сентября, после полудня, я забрался в святая святых города праха. Место это явно служило обиталищем многим шифонье, так как в нагромождениях мусора, высившихся вдоль дороги, наблюдалась определенная упорядоченность. Я миновал эти застывшие наподобие часовых холмы, намереваясь проникнуть дальше, к самым истокам свалки.

По пути я заметил мелькавшие то тут, то там за горами отбросов силуэты, – видимо, местный люд с интересом наблюдал за чужаком. Я словно бы странствовал по маленькой Швейцарии, и тропа извивалась так, что за поворотом уже не видно было того, что осталось позади.

Наконец я вышел к некоему подобию городка, где обитали шифонье. Там виднелось множество лачуг – такие встретишь в отдаленных уголках Аллановой топи: незатейливые хибары с плетеными, обмазанными грязью стенами и крышами из никуда не годной соломы. В подобные жилища не хочется заходить, и даже на акварели смотрятся они живописно, только если их намеренно приукрасить. Посреди городка высилось одно из самых странных сооружений (назвать его домом язык не поворачивался), какие мне когда-либо доводилось видеть, – огромный старинный шкаф, колосс родом из будуара времен Карла VII или Генриха II, который приспособили под жилье. Двери стояли нараспашку, открывая внутренности шкафа взгляду стороннего наблюдателя. В одной половине было устроено некое подобие гостиной (четыре на шесть футов), и там вокруг угольной жаровни сидели, покуривая трубки, шестеро стариков-солдат времен Первой республики в изорванных и изношенных до дыр мундирах. Судя по всему, люди они были пропащие, как говорят французы, отъявленные mauvais sujet[8]: их мутные взоры и безвольные подбородки выдавали пристрастие к абсенту, в глазах застыло измученное выражение, свойственное опустившимся пьяницам, а еще затаенная ярость, которая с невероятной силой пробуждается после попоек. Во второй половине шкафа, сохранившейся в своем первоначальном виде, остались с былых времен шесть полок, вот только каждую из них заузили вдвое и превратили в койку, застелив тряпьем и соломой. Шестеро героев, обитавших в шкафу, с любопытством уставились на меня. Пройдя чуть вперед, я оглянулся и заметил, что они о чем-то шепчутся, склонившись друг к другу. Мне это совсем не понравилось, ведь место было весьма безлюдным, а внешность стариков – поистине злодейской. Но я не видел причин бояться, а потому отправился своей дорогой, все дальше и дальше углубляясь в неизведанную Сахару. Тропа изрядно петляла, и, описывая полукруг за полукругом, словно на катке, я скоро перестал понимать, в какой стороне юг, а в какой север.

Пройдя вперед еще немного и завернув за мусорную кучу, еще находившуюся в процессе возведения, я обнаружил старого солдата в потрепанном мундире, сидевшего на охапке соломы.

– Ого! – сказал я самому себе. – А солдат Первой республики здесь в избытке!

И прошел мимо. Солдат ни разу на меня не взглянул – сидел, бесстрастно уставившись себе под ноги.

– Подумать только, до чего может довести суровая военная жизнь! – снова сказал я сам себе. – Этот старик уже не способен на любопытство.

Но, пройдя несколько шагов, я внезапно обернулся – и оказалось, что любопытство еще живо в нем: старый воин, подняв голову, провожал меня довольно странным взглядом. Он походил на тех шестерых героев из шкафа. Заметив, что я смотрю на него, вояка тотчас же опустил глаза. Довольствовавшись фактом его странного сходства с теми шестерыми и не думая больше о нем, я двинулся дальше.

Вскоре мне повстречался еще один старый солдат, чей облик напоминал предыдущих. Он тоже будто бы не замечал меня, когда я следовал мимо.

Близился вечер, и я уже подумывал о том, чтобы вернуться, но, когда оборотился назад, увидел перед собой сразу несколько тропинок, вившихся между сорными кучами, и не смог определить, какая из них мне нужна. Мое недоумение мог бы разрешить какой-нибудь прохожий, подсказав дорогу, но вокруг не было ни души. Я решил пройти еще немного вперед, надеясь встретить кого-либо, кроме старых солдат.

Одолев пару сотен ярдов, я нашел то, что искал: передо мной стояла лачуга, похожая на виденные ранее хижины, только вот предназначалась она не для жилья. Три стены прикрывала крыша, а четвертой – передней – не было вовсе. Разбросанный вокруг лачуги мусор наводил на мысль, что в ней разбирают находки. Внутри сидела согбенная морщинистая старуха, и я подошел спросить у нее дорогу.

При моем приближении старуха поднялась и, услышав вопрос, тут же завела со мной разговор. Мне подумалось, что здесь, в самом средоточии Королевства Праха, можно разузнать подробности об истории парижских тряпичников, причем у одной из старейших обитательниц этого места.

Я принялся расспрашивать старуху, и она поведала много интересного: она была одной из тех «вязальщиц», которые во времена революции каждодневно сидели перед гильотиной, и принимала участие в событиях наравне с другими женщинами, прославившимися тогда своей жестокостью.

– Но мсье, верно, устал стоять, – сказала она вдруг, смахнула пыль с колченогого старого табурета и пригласила меня присесть.

Мне по многим причинам не хотелось садиться, но бедняжка вела себя так вежливо, и я не желал ненароком обидеть ее отказом, к тому же беседовать с очевидицей взятия Бастилии было крайне интересно, так что я сел, и разговор наш продолжился.

Спустя некоторое время из-за угла хибары вышел старик, еще более согбенный и морщинистый, чем моя собеседница.

– А вот и Пьер, – сказала она. – Если мсье пожелает, у Пьера в запасе много историй, ведь он участвовал во всем, начиная со взятия Бастилии и заканчивая битвой при Ватерлоо.

Я попросил старика присесть, тот опустился на другой табурет и погрузился в воспоминания о революции. Он весьма напоминал при этом тех шестерых вояк из шкафа, хотя и походил в своей рваной одежде на огородное пугало.

Теперь я сидел посреди низенькой хибары, а старик со старухой расположились чуть впереди от меня, один справа, другая слева. Лачуга была завалена прелюбопытным хламом, но также и разными предметами, которые были мне совсем не по душе. В одном углу лежала куча тряпья, кишмя кишевшая паразитами, в другом – куча костей, от которой исходила просто чудовищная вонь. То и дело бросая взгляд на эти кучи, я подмечал среди них сверкающие крысиные глазки. В дополнение к прочим мерзостям в лачуге обнаружился поистине ужасающий предмет – прислоненный к стене справа старый мясницкий топор с железной рукояткой, который был перепачкан кровью. Впрочем, и это не слишком меня занимало. Старики рассказывали так увлекательно, что я все слушал и слушал, пока не наступил вечер и кучи сора не начали отбрасывать вокруг темные тени.

Постепенно мне сделалось не по себе. Почему именно – я не мог понять, но что-то было не так. Тревога – инстинктивное чувство, она несет в себе предупреждение. Зачастую душевные силы стоят на страже умственных, и, когда мы чувствуем голос тревоги, рассудок, пусть, быть может, и неосознанно, принимается за дело.

Так было и со мною. Я начал осознавать, где очутился и что именно меня окружает, и задумался: как быть, если на меня нападут? Внезапно безо всякой видимой причины я понял, что мне грозит опасность. «Не подавай виду и сиди спокойно», – нашептывало благоразумие. И я сидел спокойно, не подавая виду, потому что знал: за мной наблюдают две пары злобных глаз. «А может, и больше», – боже мой, какая страшная мысль! Быть может, хибару с трех сторон окружили негодяи! Быть может, я очутился среди шайки отъявленных головорезов, каких только и могут породить полвека беспрестанных революций.

Чувство опасности заставило мой ум работать быстрее и обострило наблюдательность. Я сделался гораздо внимательней, чем обычно, и заметил, что взгляд старухи то и дело оказывается обращен на мои руки. Опустив глаза, я понял, что причина – в кольцах: на левом мизинце у меня была большая печатка, а на правом – перстень с крупным бриллиантом.

Я подумал, что, если мне и правда грозит опасность, прежде всего следует не вызывать подозрений, и потому постепенно перевел разговор на тряпичников, сточные канавы и то, что можно там отыскать, а затем естественным образом перешел к драгоценным камням. Улучив момент, я поинтересовался у старухи, разбирается ли она в этом вопросе. Она ответила, что немного разбирается. Тогда я протянул правую руку, показал ей бриллиант и спросил, что она о нем думает. Старуха пожаловалась на слабое зрение и склонилась низко к моим пальцам.

– Прошу прощения! Так вам будет лучше видно! – сказал я как можно более небрежным тоном, снял перстень и отдал ей.

Морщинистое лицо старухи жутким образом оживилось, когда она прикоснулась к камню. Старая карга исподтишка бросила на меня молниеносный взгляд.

Потом склонилась над перстнем, будто бы изучая его. Лицо ее скрылось в тени. Старик, вперив взгляд в пространство перед хибарой, шарил по карманам. Выудив завернутый в обрывок бумаги табак и трубку, он принялся ее набивать. Я воспользовался минутой, когда никто за мной не следил, и с осторожностью огляделся. Лачугу окутывали сумерки, и все вокруг стало тусклым и расплывчатым. Вот мерзостные зловонные кучи, вот жуткий, запятнанный кровью топор, прислоненный к стене в правом углу, и повсюду, невзирая на сгущающуюся темноту, можно различить злобно горящие крысиные глаза. Они светятся даже сквозь щели в дальней стене – у самой земли. Но постойте-ка! Те глаза вдалеке слишком большие, слишком ярко и злобно блестят!

Сердце мое замерло в груди, и я впал в некое головокружительное состояние сродни экстазу и не успел рухнуть лишь потому, что вовремя очнулся. В следующий миг я сделался спокоен и хладнокровен, все мои силы пришли в совершеннейшую готовность, самообладание вновь оказалось на высоте, чувства и инстинкты – настороже.

Теперь я полностью осознал грозившую мне опасность: меня окружили отчаявшиеся местные обитатели, они наблюдают за мной! Я и понятия не имел, сколько их лежит сейчас, притаившись за лачугой и выжидая момент для нападения. Я знал (и они тоже это знали), что я крупный и сильный мужчина, а еще англичанин и не сдамся без боя. Поэтому и я, и они выжидали. Я решил, что последние несколько секунд дали мне преимущество, ибо теперь я представлял себе меру опасности и понимал, в каком положении очутился. Теперь, подумалось мне, пришел черед испытать свою храбрость и выдержку – а позже, возможно, мне придется проверить и умение драться!

Старуха подняла голову и сказала с довольным видом:

– Превосходно! В самом деле, прекрасный перстень! Боже мой! Когда-то и у меня было много таких, а еще браслеты и серьги! О да! В те славные деньки весь город ходил у меня на привязи! Но нынче они забыли обо мне! Забыли! Нынешние? Эти обо мне и не слыхивали! Быть может, их деды помнят меня, да и то не все!

Она рассмеялась хриплым каркающим смехом, а потом (и должен признаться, меня это поразило) отдала мне перстень жестом, в котором проскользнул намек на старомодную грацию, не лишенную некоторой печали.

Старик, уставившись на товарку с внезапной злобой, привстал с табурета и просипел:

– Дайте-ка взглянуть!

Я протянул ему перстень, но старуха вмешалась:

– Нет! Не давайте его Пьеру! Пьер чудаковат. Все теряет. А перстенек такой красивый!

– Старая карга! – гневно огрызнулся тот.

– Погодите! – внезапно произнесла старуха нарочито громким голосом. – Я расскажу вам об одном кольце.

Что-то в ее голосе меня насторожило. Быть может, всему виной моя тогдашняя чрезмерная чувствительность – ведь нервы у меня были взвинчены до предела, – но мне показалось, что обращается старуха не ко мне. Я украдкой обернулся и заметил, что крысиные глазки по-прежнему следят из-за костяных куч, однако человеческие глаза за стенами лачуги пропали. Впрочем, пока я всматривался, они появились снова. Оклик старухи даровал мне отсрочку от нападения, и шифонье опять заняли свой наблюдательный пост.

– Однажды я потеряла кольцо, прелестное колечко с бриллиантом, которое когда-то принадлежало королеве. Его подарил мне один откупщик (он потом глотку себе перерезал, потому что я дала ему от ворот поворот). Я решила, что кольцо украли, и накинулась на свою челядь, но вора не нашла. Явились полицейские и сказали, что кольцо, верно, упало в канализационный сток. Я спустилась с ними под землю прямо в своем роскошном наряде – не могла же я доверить им свое прелестное колечко! С тех-то пор я многое узнала о сточных канавах, да и о крысах тоже! Но никогда не забыть мне того жуткого места: повсюду сверкали глаза, ковром расстилались они за границей отбрасываемого факелами светового круга. Итак, мы спустились в подземелье под моим домом, осмотрели сток и там в грязи нашли мое кольцо.

Но на обратном пути нам попалось кое-что еще! Мы уже приблизились к выходу на поверхность, и тут к нам ринулись другие канализационные крысы – на сей раз в человеческом обличье. Они объяснили полицейским, что их товарищ ушел в водоотвод и не вернулся. Спустился он незадолго до нас и вряд ли успел далеко уйти, даже если и сбился с пути. Они попросили помощи в его поисках, и мы повернули назад. Полицейские не хотели брать меня, но я настояла. Новые острые ощущения – да и кольцо-то свое я уже нашла! Мы прошли всего ничего и вдруг наткнулись на что-то. На дне стока почти не было воды, там валялись кирпичи, сор и прочее в том же роде. Пропавший бился до самого конца, даже когда погас факел. Но их было слишком много! И с ним покончили быстро! Кости еще хранили тепло, но были обглоданы дочиста. Эти твари пожрали даже своих убитых сородичей, так что рядом с человеческими костями валялись крысиные остовы. Другие крысы – в человеческом обличье – отнеслись к находке спокойно. Они отпускали шутки насчет своего погибшего товарища, хотя, будь он еще жив, помогли бы ему. Да что там! Жизнь, смерть – велика ли разница?

– И вы не испугались? – спросил я.

– Испугалась? – старуха усмехнулась. – Я – и испугалась? Спросите Пьера! Конечно, тогда я была моложе, и в том жутком стоке, где вокруг шевелился ковер из алчно горевших глаз, беспрестанно двигавшихся, следовавших за факелами, мне сделалось не по себе. Но я шла впереди мужчин! Такая уж я! Никогда не даю мужчине фору. Мне бы только повод и возможность показать, на что я гожусь! А того бедолагу сожрали целиком, не оставили ничего, кроме костей, и никто ничего не узнал, никто не услышал ни звука!

Тут она расхохоталась в порыве самого отвратительного веселья, какое когда-либо представало моему взгляду и слуху. Одна великая поэтесса как-то написала о своей героине: «Я не знаю, что отрадней, – видеть ли ее поющей или слышать»[9]. То же самое я мог бы сказать и о старой карге, только вот «что отрадней» нужно заменить на «что ужасней», – хриплый, злобный, довольный и жестокий смех или же зловещая ухмылка и жуткий квадратный провал рта, напоминавший трагическую маску, и несколько желтоватых зубов, торчавших из бесформенных десен. Слушая этот довольный смех, глядя на эту ухмылку, я понял так же ясно, как если бы мне объявили это громовым голосом: убийство мое – дело решенное, и убийцы лишь ждут подходящей минуты. Своим отвратительным рассказом она словно бы отдала приказ подельникам. «Погодите, – как будто велела им старуха, – дождитесь нужного момента. Я нанесу первый удар. Найдите мне оружие, а там уж дело за мной! Он не уйдет! Заткнем ему рот, и никто ничего не узнает. Заглушим его вопль, а крысы довершат начатое!»

Становилось все темнее, близилась ночь. Я украдкой оглядел лачугу – все то же! Окровавленный топор в углу, грязные кучи отбросов, глаза, сверкавшие среди костей и в щелях.

Пьер все еще демонстративно набивал трубку. Вот он чиркнул спичкой и выпустил дым.

– Боже мой, как сделалось темно! – пожаловалась старуха. – Пьер, будь молодцом, зажги фонарь!

Пьер встал и от своей спички зажег фитиль лампы, которая висела в стороне от входа и была снабжена зеркальцем, отбрасывавшим свет на всю лачугу. Видимо, этой лампой они пользовались, когда ночью разбирали находки.

– Не лампу, болван! Фонарь! – крикнула старуха.

– Хорошо, матушка, сейчас отыщу его, – отозвался Пьер, задул фитиль и поспешно устремился в левый угол хибары.

– Фонарь! Фонарь! – приговаривала в темноте старуха. – Ах, свет – самое большое подспорье для нас, бедняков. Фонарь – преданный друг революции! Друг шифонье! Помогает нам, когда подвело все остальное.

Едва она успела это сказать, как все сооружение заскрипело: судя по звукам, на крышу что-то затаскивали.

И снова уловил я в ее словах совсем иной смысл, поняв, что на самом деле крылось за похвалой фонарю: «Пусть кто-нибудь залезет на крышу, прихватив с собой петлю; не справимся сами внутри – удавите его, когда выбежит из лачуги».

Оглянувшись, я увидел петлю, черневшую на фоне сумеречного неба. Теперь я и вправду был в осаде!

Пьер недолго искал фонарь. В темноте я не сводил глаз со старухи. Чиркнула спичка, и в отсвете пламени я заметил, как она поднимает с земли неизвестно откуда взявшийся там длинный и острый нож и прячет его в складках одежды. Оружие походило на заостренный мусат мясника.

Зажегся фонарь.

– Неси его сюда, Пьер, – велела старуха. – Повесь над дверью, так, чтоб мы видели. Смотрите, как славно! Фонарь разгоняет тьму. Как нельзя лучше!

Как нельзя лучше для нее и ее гнусных целей! Фонарь светил мне в глаза, а лица Пьера и старухи, усевшихся по обе стороны и чуть впереди от меня, меж тем, наоборот, оказались в тени.

Я понял, что вот-вот настанет пора действовать. Но я понимал также, что подаст сигнал и первой нападет старуха, а потому внимательно наблюдал за ней.

У меня не было при себе оружия, зато появился план: сперва я схвачу мясницкий топор в углу хибары, а потом буду с боем прорываться к выходу. В крайнем случае, погибну, но так просто не дамся. Я украдкой оглянулся посмотреть, где именно он стоит, чтобы в нужный момент сразу, не теряя драгоценного времени, ухватить его.

Господь всемогущий! Топор исчез! Я осознал, в каком безысходном положении оказался, и на меня нахлынул ужас. Горше всего было думать, что в случае трагического для меня исхода неизбежно пострадает и Элис: она либо разуверится в искренности моей любви (а любой, кто любит или любил когда-то, может вообразить, сколь это невыносимо), либо будет любить меня и после того, как я покину ее и этот мир, и жизнь ее отравят, разобьют вдребезги разочарование и отчаяние. Мысли об этом придали мне сил и мужества, и я выдержал пристальные взгляды злоумышленников.

Полагаю, я ничем не выдал себя. Старуха не сводила с меня глаз – так кошка следит за мышью. Правую ее руку скрывали складки платья, и в ней (я знал это) был зажат тот длинный, зловещего вида нож. Заметь старая карга на моем лице опаску, она тотчас поняла бы, что миг настал, и кинулась бы, словно тигрица, рассчитывая застать добычу врасплох.

Я посмотрел наружу и заметил новую напасть: рядом с лачугой смутно темнели какие-то фигуры. Они не двигались, но я знал: шифонье наготове. В той стороне меня вряд ли ждало спасение.

И снова украдкой я огляделся по сторонам. В моменты сильного воодушевления и великой опасности (а она-то и порождает воодушевление) ум начинает работать быстрее, и, следовательно, обостряются все те способности, которые от него зависят. Теперь я это ощутил на собственном опыте. Меня вдруг осенило: топор вытащили через небольшое отверстие в гнилой доске. Насколько же прогнила лачуга, если я при этом не услышал ни звука?

Хибара превратилась в смертельную ловушку, меня караулили со всех сторон. На крыше лежал негодяй с удавкой наготове на случай, если я увернусь от ножа старой гарпии. Перед хижиной меня поджидало бог весть сколько молчаливых наблюдателей, а позади нее затаились закоренелые негодяи, чьи глаза я недавно видел сквозь щель у самого пола. Мерзавцы лежали там и ждали сигнала. Сейчас или никогда!

Приняв как можно более беззаботный вид, я чуть повернулся на табурете, чтобы опереться на правую ногу, а потом, внезапно наклонив голову и прикрыв ее руками, вскочил на ноги, прошептал имя своей дамы сердца, словно рыцарь былых времен, и ринулся прямо на заднюю стену лачуги.

Хотя Пьер и старуха неотрывно наблюдали за мной, этот неожиданный маневр застал их врасплох. Пробиваясь сквозь прогнившие доски, я успел увидеть, как карга подскочила, словно тигрица, и услышать, как задохнулась она от удивления и гнева. Наступив на что-то неустойчивое, я отпрыгнул. То оказалась спина одного из шифонье, лежавших ничком позади лачуги. Я оцарапался о гвозди и обломки досок, но в остальном был цел и невредим. Задыхаясь, принялся я карабкаться на ближайшую кучу мусора. Позади меня с глухим грохотом рухнула хижина.

Это восхождение напоминало ночной кошмар. Насыпь, на которую я взбирался, была ужасно крутой, ноги проваливались в сор и золу. Каждый мой шаг порождал облако пыли, и она не давала дышать, однако, несмотря на зловоние и тошноту, я чувствовал, что от этого подъема зависит моя жизнь, и упрямо лез все выше. Казалось, прошли не мгновения, а часы, но я успел выиграть несколько секунд, к тому же я был молод и силен, и все это обеспечило мне немалое преимущество. Хотя преследователи и устремились за мной в зловещей тишине, которая была страшнее любых выкриков и шума погони, я скоро достиг вершины. Уже позднее мне как-то раз довелось забираться на Везувий, и, когда я с трудом карабкался по безотрадному крутому склону вулкана в облаке серных паров, воспоминание о той жуткой ночи возле Монружа обрушилось на меня с такой силой, что я едва справился с собой.

Эта мусорная куча оказалась одной из самых высоких в округе, и, очутившись наверху, задыхавшийся и с неистово бившимся сердцем, я увидел слева от себя темно-алое закатное небо и мерцавшие на его фоне огни. Слава богу! Теперь я понимал, где нахожусь и где лежит дорога на Париж!

На несколько мгновений я замер и посмотрел вниз. Преследователи были еще далеко, но упорно карабкались все выше, по-прежнему храня зловещее молчание. От лачуги осталась лишь груда ломаных досок, и среди них что-то шевелилось. Я ясно видел происходящее, потому что там разгорался пожар: по всей видимости, тряпье и солома занялись от опрокинувшегося фонаря. И все же снизу не доносилось ни звука! Ни единого! Старые мерзавцы готовы были биться до последнего.

Дорожа временем, я не стал рассматривать все в подробностях; я огляделся, готовясь ринуться вниз, и заметил внизу слева и справа темные силуэты, спешившие отрезать мне путь к спасению. Речь шла о жизни и смерти. Они хотели помешать мне достигнуть дороги на Париж, и, повинуясь мгновенному порыву, я бросился вниз по правому склону насыпи. И как раз вовремя: спуск, как мне показалось, занял всего пару секунд, но зоркие старики, следившие за мной, успели развернуться. Я проскочил мимо них в проход между двумя мусорными кучами, и один злодей едва не задел меня тем ужасным мясницким топором (я узнал его: второго такого не сыщешь!).

И затем началась кошмарная погоня. Я с легкостью опередил стариков и даже мерзавцев помоложе, которые вместе с несколькими женщинами примкнули к преследователям. Но я не знал дороги и не мог ориентироваться на закатный горизонт, потому что бежал в противоположную сторону. Когда-то давно я слышал, что гонимая жертва всегда непроизвольно забирает влево, – так и оказалось. Видимо, об этом знали и мои преследователи, в которых звериного было больше, чем человеческого, и которым хитрость и чутье подсказали эту охотничью премудрость. Совершив стремительный рывок, я собирался было на мгновение остановиться и отдышаться, но вдруг заметил, как с правой стороны от кучи сора впереди меня несутся две или три темные фигуры.

Я угодил в паучью сеть! Но вместе с этой отчаянной мыслью открылось, как часто бывает с преследуемыми, и второе дыхание: на следующем повороте я со всех ног кинулся вправо, пробежал сотню ярдов, а затем снова свернул налево, уверившись, что по крайней мере вырвался из окружения.

Но от погони оторваться не удалось. Чернь преследовала меня неотступно и по-прежнему в зловещей тишине.

Стало еще темнее, но мусорные кучи как будто сделались ниже, хотя в сгущавшемся мраке и казались несколько объемнее. Я сильно опередил погоню и потому решил взобраться на ближайшую насыпь.

О радость! Недалек уже и конец этой адской свалки! Вдалеке и позади светился красными огнями Париж, а дальше возвышался тускло сиявший Монмартр, где вспыхивали то тут, то там похожие на звезды яркие точки.

Ко мне незамедлительно вернулись силы, и я, миновав последние мусорные кучи (каждая следующая была ниже предыдущей), оказался на ровной земле. Но и тут вид был весьма безотрадный. Впереди расстилалась темная пустошь. Судя по всему, я очутился в одной из тех сырых неприглядных низин, которые так часто встречаются в окрестностях крупных городов, – на заброшенной местности, где скапливается все вредоносное и тлетворное, а земля так скудна, что селиться там не желает даже самый обездоленный люд. Теперь я мог ориентироваться в пространстве гораздо лучше: глаза приспособились к сумраку, да и отвратительные кучи сора больше не застили взор. Возможно, сюда проникали отблески парижских огней, хотя от самого города меня отделяли несколько миль. Как бы то ни было, я сумел худо-бедно оглядеться.

Передо мной лежала мрачная равнина, с виду плоская, как стол, там и сям на ней поблескивали озерца со стоячей водой. Справа вдалеке среди скопления редких огоньков темнела громада форта Монруж, а слева на изрядном расстоянии от меня светились окошки домов Бисетра. Я решился свернуть вправо и направиться в Монруж. Там, по крайней мере, я буду в некоторой безопасности, а по пути, вероятно, довольно скоро набреду на знакомые места. Где-то неподалеку отсюда должна проходить военная дорога, которую проложили между крепостями, кольцом окружавшими город.

И тут я оглянулся. На фоне неба, сиявшего парижскими огнями, темнели фигуры перелезавших через мусорные кучи шифонье, а справа и в отдалении еще несколько мерзавцев вознамерились вклиниться между мной и моею целью. Они явно собрались отрезать мне путь, так что выбор упростился: нужно было бежать прямо или повернуть налево. Пригнувшись к земле, чтобы воспользоваться линией горизонта как ориентиром, я посмотрел влево, но там не было и следа врагов. Я решил, что, если уж они не караулят меня в той стороне и даже не пытаются это сделать, значит там, вероятно, мне грозит какая-то опасность, и потому устремился вперед.

Но и впереди не ждало меня ничего хорошего, и с каждым шагом я все больше в этом убеждался. Земля сделалась мягкой и топкой, ноги то и дело глубоко проваливались в нее. По всему выходило, что бегу я под гору и притом угодил в низину (по обеим сторонам от меня возвышалось некое подобие холмов), а ведь еще совсем недавно местность была совершенно плоской. Я огляделся по сторонам, но не заметил своих преследователей. Странно, ведь эти ночные создания гнались за мной так неустанно, словно вокруг была не ночь, а белый день. Как проклинал я себя за то, что отправился в это путешествие в светлом твидовом костюме! Стояла гробовая тишина, враги не показывались, но я чувствовал на себе их взгляд, и от этого становилось совсем жутко. Я несколько раз громко крикнул в надежде, что меня услышит кто-нибудь, кроме их чудовищной шайки. Но никто не отозвался, даже эхо. Я постоял, глядя перед собой. На ближайшем холмике что-то зашевелилось, потом еще и еще. Темные фигуры заходили с левой стороны: видимо, мне снова хотели отрезать путь.

Понадеявшись, что моя прыть и в этот раз поможет мне уйти от врагов, я со всех ног бросился вперед.

Плюх!

Поскользнувшись на склизком мусоре, я рухнул прямо в зловонную лужу. Руки по локоть погрузились в грязь и затхлую, мерзкую сверх всякой меры воду. Неожиданное падение настолько ошеломило меня, что я невольно проглотил немного этой воды и едва не задохнулся. Никогда не забыть мне, как стоял я тогда, пытаясь оправиться, едва не теряя сознания от отвратительной вони, а от луж поднимался призрачный белый туман. А хуже всего было то, что, пока я стоял там, совершенно беспомощный, вокруг меня быстро замыкали кольцо темные силуэты преследователей, за которыми я наблюдал с отчаянием загнанного зверя.

Удивительно, как наш разум способен сосредотачиваться на чем-то отвлеченном, даже когда его, казалось бы, всецело занимает сильная и неотложная необходимость. Мне грозила смертельная опасность, жизнь моя зависела только от меня, а выбор приходилось делать едва ли не каждую минуту – и все же я не мог не думать о том необычайном упорстве, с которым эти старики гнались за мною. Их молчаливая решимость, их мрачное упрямство даже в подобных обстоятельствах вызывали, наряду со страхом, и некоторое уважение. Каковы же были они в расцвете своей юности? Теперь я понимал, какой неистовый вихрь бушевал тогда на Аркольском мосту, понимал тот полный презрения выкрик командира гвардейцев при Ватерлоо! Безотчетные мысли доставляют своего рода удовольствие даже в такие моменты, но, к счастью, они никоим образом не мешают принимать насущные решения.

Я мгновенно осознал, что враги мои торжествуют, а меня ждет проигрыш. Охотникам удалось окружить добычу с трех сторон, и они твердо намеревались гнать меня влево, где наверняка подстерегала опасность, поскольку там никто не устроил засаду. Я решился (ведь выбора в действительности у меня не было) и побежал. Из низины выбраться я не мог, так как преследователи закрывали выход к холмам. Бежать по топкой неровной земле было трудно, но благодаря своей молодости и хорошей физической форме я не сдал позиций и, устремившись наискосок, не только не подпустил к себе преследователей, но и оторвался от них. Это меня воодушевило. Начали сказываться регулярные упражнения, я ощутил прилив сил. Дорога пошла чуть в гору. Я ринулся вверх по склону и очутился на мокром и скользком пустыре, за которым мрачно чернела какая-то низкая плотина или насыпь. Только бы добраться живым до этой насыпи, подумал я, тогда, ощутив под ногами твердую землю, можно будет бежать по ней как по тропе и сравнительно скоро оставить позади все неприятности. Я оглянулся вправо и влево, никого поблизости не заметил и далее несколько минут прилежно смотрел лишь себе под ноги, пробираясь по топкому болоту. Задача оказалась не из легких, но, пока опасность мне не грозила, нужно было лишь стараться изо всех сил. Довольно быстро я выбрался к насыпи, радостно взбежал наверх, но там меня ожидало новое потрясение. Темные фигуры, припавшие к земле, вскочили и ринулись на меня со всех сторон, сжимая в руках веревку.

Кольцо почти сомкнулось, я не мог бежать ни вправо, ни влево, конец был близок.

Оставалась только одна возможность, и я ею воспользовался: рывком пересек насыпь, ускользнув от вражеских когтей, и кинулся в протоку.

В иных обстоятельствах я непременно вспомнил бы, что вода здесь, по всей видимости, тоже зловонная и мерзкая, но тогда я обрадовался ей, как страдающий от жажды путник радуется прозрачному ручью. Это был мой путь к спасению!

Преследователи бросились в погоню. Если бы веревку держал лишь один шифонье, у меня не было бы никаких шансов, я оказался бы в петле, не успев сделать и гребка. Но ее сжимало слишком много рук, неразбериха замедлила движения ловцов, и когда петля все же полетела вперед, то лишь с плеском шлепнулась в воду далеко позади меня. Работая изо всех сил, я в несколько минут преодолел протоку. Вода взбодрила меня, а нежданное спасение придало храбрости, и я вскарабкался на берег в сравнительно приподнятом расположении духа.

С высокого берега я оглянулся и увидел, как на той стороне преследователи разбегаются в темноте по насыпи. Погоня, по всей видимости, продолжалась, и снова нужно было решать, куда направиться. За насыпью, на которой я теперь стоял, простиралась болотистая пустошь, весьма похожая на ту, что я не так давно преодолел. Я решил не соваться туда и на миг задумался, куда бежать – вверх или вниз по течению? Послышался приглушенный всплеск, как будто весла ударили по воде; я прислушался, а потом крикнул.

Никто не ответил, но плеск прекратился. Очевидно, преследователи раздобыли лодку. Поскольку они располагались выше по течению, я бегом устремился по насыпи в противоположную сторону. Удаляясь влево от того места, где я спрыгнул в воду, я услышал тихие и осторожные всплески, словно в воду прыгали очень большие крысы. Оглянувшись я увидел, как по темной блестящей глади расходятся круги. Через протоку двигалось несколько голов: кое-кто из врагов последовал моему примеру и нырнул в воду.

Теперь и позади, вверх по течению, тишину нарушали скрип и стук: преследователи усердно работали веслами. Я помчался что есть сил. Минуты через две я оглянулся и в тусклом свете, пробивавшемся сквозь рваные облака, различил позади несколько карабкавшихся на насыпь теней. Поднялся ветер, водная гладь покрылась рябью, небольшие волны накатывали на берег. Приходилось постоянно смотреть под ноги, ибо я понимал: стоит только оступиться, и я погиб. Через несколько минут я снова обернулся. На берегу протоки виднелось всего несколько человек, но многие другие пересекали заболоченную пустошь. Какие новые невзгоды мне это сулило, я мог лишь гадать. Моя тропа вроде бы начала уклоняться вправо. Я глянул вперед и увидел, что протока расширяется, а насыпь, по которой я бегу, постепенно сходит на нет, за нею обнаружилась еще одна протока, к ближнему берегу которой пробирались через болото зловещие тени. Я очутился на некоем подобии острова.

Положение мое стало и впрямь отчаянным. Враги окружили меня со всех сторон. Позади раздавался все более частый скрип весел, словно гребцы чувствовали, что конец мой уже близок. Вокруг расстилалась пустошь – ни единого домика! Далеко справа темнела какая-то громада, но я не знал, что это. Я остановился, чтобы обдумать свои действия, – всего на мгновение, так как преследователи подбирались все ближе. И вот решение было принято. Тихонько скользнул я вниз и вошел в воду, проплыл на середину протоки, чтобы не попасть в заводь возле острова (ибо я полагал, что оказался на острове) и воспользоваться течением. Выждав момент, когда луну закрыло набежавшее облачко и наступила тьма, я снял шляпу и осторожно опустил ее на воду, а сам спустя мгновение нырнул и проплыл вправо настолько далеко, насколько хватило воздуха и сил. Стараясь не шуметь, я вынырнул (полагаю, прошло около полуминуты) и оглянулся. Мою светло-коричневую шляпу беззаботно уносило течением. За нею по пятам следовала утлая лодчонка, двое гребцов вовсю налегали на весла. Луна еще была частично скрыта облаками, но даже в этом неверном свете я различил стоявшего на носу человека, который занес над головой оружие (как мне показалось, не что иное, как тот самый жуткий топор, от которого я увернулся в начале погони). На моих глазах лодка нагоняла жертву – еще немного, еще чуть-чуть, – и вот шифонье обрушил удар. Шляпа исчезла под водой, а человек едва не вывалился из лодки. Товарищи удержали его, но топор выпал у него из рук. Я повернулся и начал изо всех сил грести к дальнему берегу, и тут до меня донесся сдавленный и полный гневного недоумения возглас: «Sacre!»[10]

Это было первое, что я услышал из уст своих врагов за все время жуткой погони. И хотя это восклицание было полно злобы и угрозы, я обрадовался ему – ведь наступил конец леденившей кровь тишине. Мне словно бы явили свидетельство того, что гонятся за мной люди, а не призраки, а в борьбе с людьми у меня есть шанс на спасение, пусть я и один против многих.

За этим первым звуком последовали и другие – невнятные и торопливые. Сидевшие в лодке вполголоса злобно спросили о чем-то поджидавших на берегу, им ответили. Я оглянулся, и это была непростительная ошибка: в тот же миг кто-то из преследователей заметил мое лицо, белевшее на фоне черной воды, и испустил громкий крик. И вот на меня уже указывали многочисленные пальцы, и спустя пару мгновений лодка развернулась и устремилась в погоню. Мне оставалось проплыть совсем немного, но судно двигалось все быстрее и быстрее. Еще пара гребков, и я достигну суши, – но я чувствовал приближение врагов и каждую секунду ждал удара веслом по голове. Если бы на моих глазах не канул в воду тот жуткий топор, вряд ли мне удалось бы доплыть до берега. Я слышал прерывистое дыхание гребцов и приглушенные проклятия шифонье. Последним могучим рывком устремился я к жизни и свободе и выпрыгнул на насыпь. Нельзя было терять ни секунды, ведь позади меня пристала лодка и из нее выскочили темные фигуры. Я взобрался наверх и снова побежал, забирая влево. Лодка отчалила и последовала за мной вниз по течению. Заметив это и испугавшись грозившей мне опасности, я быстро свернул и спустился по другую сторону насыпи. Преодолев небольшой болотистый участок, я очутился на пустынной равнине и припустил со всех ног.

Неумолимые враги, однако, не отставали. Далеко внизу я заметил темную громаду, которую уже видел с насыпи, но теперь она стала ближе и казалась еще больше. Это была, вероятно, крепость Бисетр. Сердце мое преисполнилось радостью, и я с новыми силами рванулся вперед. Мне рассказывали, что между всеми крепостями, защищающими Париж, проложены специальные военные дороги, прорытые глубоко в земле, и по ним солдаты могут передвигаться, незримые для неприятеля. Если бы мне только удалось добраться до такой дороги, я был бы спасен. Но я ничего не мог разглядеть в темноте и бежал наугад, надеясь случайно наткнуться на такую дорогу.

Наконец я приблизился к краю глубокого рва и увидел пролегавшую внизу дорогу, окруженную с обеих сторон канавами с водой и высокими прямыми стенами.

Я устремился вперед. Все сильнее кружилась голова, меня одолевала слабость. Земля под ногами становилась все более неровной, и в конце концов я споткнулся и упал, но тут же опять вскочил и побежал дальше, ничего не видя, словно агонизирующее загнанное животное. И снова воспоминания об Элис придали мне храбрости. Я не исчезну, не погублю ее жизнь, я буду биться до самого конца. Неимоверным напряжением сил вскарабкался я на стену. Когда я, словно лесная рысь, влезал на нее, то почувствовал, как кто-то дотронулся до моей ступни. Теперь у меня под ногами было некое подобие мощеной дороги, а впереди тускло горели огни. Ошеломленный, ничего не видящий, измазанный в грязи и крови, я ринулся вперед, споткнулся, упал, вновь поднялся.

– Halt la![11]

Эти слова прозвучали будто ангельское пение. Свет окутал меня, и я закричал от радости.

– Qui va la?[12]

Раздался звук, с каким обычно взводят курок мушкета, прямо передо мной блеснула сталь. Повинуясь инстинкту, я остановился, хотя преследователи все еще гнались за мной по пятам.

Кто-то что-то сказал, и из ворот, как мне показалось, хлынула красно-голубая волна – это высыпали из крепости гвардейцы. Все сияло ослепительным светом, блестела сталь, бряцало оружие, раздавались громкие отрывистые приказы. Я рухнул в полном изнеможении, но меня успел подхватить какой-то солдат. В ужасе оглянувшись, я увидел, как растворяются в ночи многочисленные тени. Видимо, потом сознание меня покинуло. Очнулся я уже в караульной. Гвардейцы дали мне бренди, и спустя некоторое время я смог рассказать им о том, что стряслось. Потом вдруг появился комиссар полиции – будто из ниоткуда, как это принято у парижских полицейских. Он внимательно выслушал меня и быстро переговорил со старшим офицером. Видимо, они о чем-то условились, потому что поинтересовались у меня, готов ли я отправиться с ними.

– Куда? – спросил я, поднимаясь.

– Обратно к мусорным кучам. Быть может, еще удастся их изловить!

– Попытаюсь! – откликнулся я.

Комиссар смерил меня внимательным взглядом и вдруг сказал:

– Быть может, юный англичанин хотел бы немного подождать? До завтра?

Его слова задели меня за живое (видимо, этого он и добивался), я подскочил и воскликнул:

– Идемте! Немедля! Сейчас же! Англичанин всегда готов исполнить свой долг!

Комиссар был не только проницательным, но и добрым малым. Он ласково похлопал меня по плечу.

– Храбрый garçon![13] Простите меня, но я знал, что это только пойдет вам на пользу. Гвардейцы готовы. Вперед!

Мы вышли из караульной, прошагали по длинному сводчатому коридору, а потом нас снова окутала ночь. Шедшие впереди солдаты несли мощные фонари. Миновав внутренние дворики, мы по наклонному спуску вышли к низкому арочному проему, выводившему на ту самую дорогу, на которую я недавно наткнулся в темноте. Гвардейцам отдали приказ «Бегом марш!», и они устремились вперед быстрым пружинящим полушагом-полубегом. Ко мне вернулись силы – вот так бывает, когда из дичи становишься охотником. Вскоре мы достигли плавучего моста, переброшенного через протоку – вероятно, чуть выше по течению от того места, где я выбрался на берег. Мост, во всей видимости, пытались разрушить: все канаты были перерезаны, а одна из цепей порвана.

– Мы как раз вовремя! – сказал старший офицер комиссару. – Еще несколько минут, и они разрушили бы мост. Вперед! Ускорить шаг!

И мы двинулись вперед и вскоре вышли к другому плавучему мосту, переброшенному через извилистый поток. Приблизившись, мы услышали глухой металлический стук: это негодяи с удвоенной силой тщились разрушить переправу. Прозвучала команда, несколько солдат вскинули ружья.

– Огонь!

Грянул залп. Раздался приглушенный крик, и тени на том берегу кинулись врассыпную. Но свое дело сделать они успели: на наших глазах дальний конец моста оторвался от берега и поплыл вниз по течению. Это сильно нас задержало; почти час ушел на то, чтобы заново привязать канаты и восстановить переправу.

И снова ринулись мы в погоню. Все быстрее и быстрее мчались мы к мусорным кучам.

Спустя некоторое время показалось памятное мне место. Кое-где тлеющие уголья все еще мерцали красным, но пожарище почти успело остыть. Я узнал остатки лачуги и гору мусора, на которую карабкался. В неверном свете по-прежнему светились каким-то странным светом крысиные глазки. Комиссар что-то сказал офицеру, и тот выкрикнул:

– Стой!

Солдатам приказали прочесать округу, а мы отправились осматривать пепелище. Комиссар принялся разгребать почерневшие доски и мусор, а гвардейцы оттаскивали их и складывали в сторонке. Спустя некоторое время он отпрянул, потом снова склонился над угольями, поднял голову и поманил меня.

– Взгляните!

Зрелище было жуткое: лицом вниз среди обломков лежал скелет, судя по очертаниям и размерам костей – женский, а судя по их огрубелому виду – старушечий. Меж ребер торчал длинный нож, переделанный из заостренного мясницкого мусата. Конец лезвия угодил прямо в позвоночник.

– По всей видимости, женщина упала на собственный нож, – заметил комиссар, обращаясь ко мне и к офицеру, и достал блокнот. – Здесь множество крыс, посмотрите, вон глаза их блестят в куче костей. И по всей видимости, – он дотронулся рукой до скелета, и я содрогнулся, – времени даром они не теряли, кости еще не успели остыть!

Поблизости больше никого не обнаружилось – ни живых, ни мертвых. Солдаты снова выстроились в шеренгу и двинулись дальше. Наконец мы вышли к переделанному в жилище старинному шкафу. На пяти полках (а всего их было шесть) спали старики – спали так крепко, что их не разбудил даже свет наших фонарей. Мрачные, поседевшие вояки, исхудавшие, покрытые морщинами и загаром лица, седые усы.

Офицер громко и отрывисто выкрикнул приказ, и тут же все до единого старики выскочили из шкафа и вытянулись по стойке смирно.

– Что вы здесь делаете?

– Спим, – прозвучало в ответ.

– Где остальные? – спросил комиссар.

– Промышляют.

– А вы?

– Стоим в карауле!

– Peste![14] – мрачно рассмеялся офицер, поочередно заглянул в лицо старикам и добавил с холодной и хорошо рассчитанной жестокостью: – Спят на посту! Так ли подобает вести себя старой гвардии? Неудивительно, что с нами случилось Ватерлоо!

В свете фонарей я увидел, как смертельно побледнели их лица. Стоявшие вокруг солдаты рассмеялись мрачной шутке своего командира, а меня едва не пробрала дрожь при виде выражения, промелькнувшего во взглядах стариков.

В тот момент я почувствовал себя отчасти отмщенным.

Казалось, они вот-вот набросятся на шутника, но жизнь многому научила их, и старики не двинулись с места.

– Вас только пятеро, – заметил комиссар. – Где же шестой?

– Здесь! – злобно усмехнулся один вояка и указал на дно шкафа. – Умер прошлой ночью. От него мало что осталось. Крысиные похороны вершатся скоро!

Комиссар наклонился и осмотрел шкаф, а потом спокойно сказал офицеру:

– Нам тут больше нечего делать. Следов не осталось. Теперь уже не докажешь, что его ранил из мушкета один из ваших солдат! Видимо, негодяи сами прикончили его, чтобы замести следы. Взгляните! – Он снова склонился и положил руку на скелет. – Крысы действуют быстро, к тому же их тут тьма-тьмущая. Кости еще теплые!

Я содрогнулся, и вместе со мною содрогнулись многие из стоявших вокруг солдат.

– Стройся! – приказал офицер.

И отряд в походном порядке двинулся назад, впереди несли фонари, а в середине вели закованных в кандалы старых вояк. Чеканя шаг, мы выбрались из страны мусорных куч и повернули к крепости Бисетр.

Назначенное мне испытание давно уже окончилось, и Элис стала моей женой. Но когда я оглядываюсь на те непростые двенадцать месяцев, самым ярким моим воспоминанием оказывается путешествие в Город Праха.

Видение окровавленных рук

Первое, что я услышал о Джейкобе Сеттле, была простая констатация: этот малый вечно хандрит; а вскоре я обнаружил, что такого мнения придерживаются все его сослуживцы. Эта была небрежно-снисходительная, лишенная всякого личного чувства оценка, а не сколь-либо исчерпывающая характеристика, от которой всецело зависит, как воспринимают человека окружающие. Кроме того, эта оценка до известной степени не соответствовала его облику, что невольно побудило меня задуматься; постепенно, узнав больше о занятиях и сослуживцах Сеттла, я проникся к нему особым интересом. Оказалось, что он всегда стремится делать людям добро – не посредством щедрых пожертвований, превышающих его скромные средства, а проявляя предусмотрительность, терпение и самоограничение, в которых и заключается истинное человеколюбие. Женщины и дети доверяли ему безоговорочно, он же, как ни странно, чурался их, – кроме тех случаев, когда кто-нибудь заболевал и он приходил на помощь, стараясь сделать все, что мог, хотя и держался при этом робко и скованно. Он жил крайне уединенно и сам вел хозяйство в своем крохотном, состоявшем из одной комнаты домишке – или, скорее, лачуге – на краю вересковой пустоши. Его жизнь представлялась мне такой унылой и отшельнически-однообразной, что я решил приободрить его. Как-то раз, когда мы вдвоем сидели у постели ребенка, который получил по моей вине случайную травму, я воспользовался случаем и предложил Джейкобу почитать что-нибудь из книг, имевшихся в моем распоряжении. Он с радостью согласился, и, расставаясь с ним в предрассветных сумерках, я почувствовал, что между нами возникло некое взаимное доверие.

Книги он всегда возвращал в оговоренный срок, в целости и сохранности, и через некоторое время мы сдружились довольно близко. Раз-другой по воскресеньям, проходя через пустошь, я заглядывал к нему в гости; но в эти моменты его охватывало такое смущение и беспокойство, что мне стало неловко за свои визиты. И конечно, он никогда и ни при каких обстоятельствах не пришел бы в гости ко мне.

В один из воскресных дней, ближе к вечеру, я возвращался через пустошь после продолжительной прогулки и, поравнявшись с домиком Джейкоба, остановился у двери, чтобы узнать, как он поживает. Дверь оказалась затворена, и я решил было, что хозяин отсутствует, и постучал просто так, по привычке, не надеясь на ответ. К моему удивлению, изнутри донесся слабый голос, хотя слов я не разобрал. Я без промедления вошел в дом и обнаружил, что Джейкоб, полуодетый, лежит на кровати. Он был бледен как смерть, с лица его скатывались крупные капли пота. Его руки судорожно сжимали одеяло – так утопающий хватается за все, до чего может дотянуться. Едва я вошел, он приподнялся на постели, устремив перед собой дикий, затравленный взор, но, узнав меня, с глухим вздохом облегчения откинулся на подушки и закрыл глаза. Я постоял подле него минуту-другую, покуда он с трудом ловил ртом воздух. Затем он открыл глаза и посмотрел на меня, но с таким отчаянным и скорбным выражением, что – ей-богу! – я предпочел бы увидеть на его лице прежний застывший ужас. Я присел рядом и спросил, как он себя чувствует. Поначалу он лишь коротко изрек, что здоров, однако потом изучающе оглядел меня, приподнялся, опершись на локоть, и произнес:

– Сердечно благодарю вас, сэр, но я говорю правду. Я здоров – в общепринятом смысле слова, – хотя одному Богу известно, не существует ли болезней куда хуже тех, о которых ведают доктора. Раз вы так добры, я расскажу вам, но с условием, что вы не откроете этого ни одной живой душе, иначе меня постигнет еще большее и худшее несчастье. Меня мучает дурной сон.

– Дурной сон? – переспросил я, надеясь ободрить его. – Но сны рассеиваются с приходом рассвета… даже нет, с пробуждением. – Тут я умолк, ибо прочел ответ в безутешном взоре, которым он оглядел свое маленькое жилище, прежде чем снова заговорить.

– Нет, нет! Так бывает у тех, кто благополучен и окружен любимыми людьми. Но у тех, кто обречен мыкаться в одиночестве, дела обстоят в тысячу раз хуже. Какая мне радость просыпаться здесь, в безмолвии ночи, посреди обширной пустоши, где раздаются чьи-то голоса и мелькают какие-то лица, из-за которых явь становится еще ужаснее, чем мой сон? Ах, молодой человек, у вас нет прошлого, способного населить темноту и пустоту мириадами звуков и лиц, и дай Бог, чтобы так было и впредь!

В его тоне слышалась такая непреклонная убежденность, что я не стал уговаривать его отказаться от уединенной жизни. Я ощущал влияние какой-то скрытой силы, природы которой не мог постичь. Не зная, что сказать, я испытал некоторое облегчение, когда он продолжил:

– Я вижу этот сон уже две ночи подряд. В первый раз это далось мне нелегко, но я выдержал. А вчера вечером ожидание показалось мне едва ли не хуже самого сна… пока он не повторился и не вытеснил всякое воспоминание о меньшей муке. Я бодрствовал до рассвета, а потом сон опять одолел меня, и с того момента я пребываю в состоянии, сравнимом разве что с предсмертной агонией, во власти ужаса перед наступающей ночью.

Еще до того, как он закончил, я почувствовал себя достаточно уверенно, чтобы заговорить с ним более ободряющим тоном:

– Попытайтесь заснуть сегодня пораньше… прежде чем наступит ночь. Вы как следует отдохнете, и обещаю, что никакие дурные сны впредь посещать вас не будут.

Он лишь безутешно покачал головой. Я посидел с ним еще немного, после чего отправился к себе.

Вернувшись домой, я принялся собирать все необходимое для ночлега у Джейкоба Сеттла, так как решил разделить с ним его одинокое бдение в домике посреди пустоши. Я рассудил, что, если ему удалось заснуть до заката, он проснется задолго до полуночи; поэтому, как раз когда городские часы били одиннадцать, я стоял у его двери с сумкой, в которой находились мой ужин (а вдобавок к нему полная фляга), пара свечей и книга. Над пустошью разлилось яркое лунное сияние, стало светло почти как днем; но то и дело по небу скользили черные облака, и темнота, наступавшая в такие моменты, казалась – по контрасту со светом луны – едва ли не осязаемой. Я тихо открыл дверь и вошел в дом, не разбудив Джейкоба, который спал, лежа навзничь на кровати. Он был неподвижен, и с его бледного лица, как и прежде, градом катился пот. Я пытался представить себе, какие видения проносились в эти минуты перед его закрытыми глазами – видения, очевидно полные скорби и страданий, следы которых читались у него на лице, – но воображение отказывалось служить мне, и я принялся ждать пробуждения друга. Оно произошло внезапно и поразило меня до глубины души, ибо глухой стон, сорвавшийся с побелевших губ Джейкоба, когда он приподнялся на постели и тут же снова откинулся назад, был явным следствием того, что занимало его ум во время сна.

«Если это и сон, – сказал я себе, – то вызван он, по всей вероятности, каким-то донельзя ужасным эпизодом реальной жизни. Что же это за злосчастное событие?»

Пока я размышлял, он осознал, что я нахожусь подле него. Мне показалось странным, что он ни минуты не сомневался, сон перед ним или явь, как сомневается обычно, глядя вокруг, только что проснувшийся человек. Вскрикнув от радости, он схватил мою руку и сжал ее своими влажными, дрожащими пальцами – так испуганный ребенок приникает к тому, кого любит. Я попытался успокоить его:

– Ну будет, будет! Все хорошо. Я пришел побыть с вами нынешней ночью, и сообща мы попробуем одолеть этот дурной сон.

Он неожиданно выпустил мою руку, упал обратно на подушку и закрыл глаза ладонями.

– Одолеть… дурной сон? О нет, сэр, нет! Ни одному смертному не под силу одолеть этот сон, ибо он ниспослан самим Господом – и выжжен вот здесь. – И с этими словами Джейкоб несколько раз стукнул себя по лбу. Потом он продолжил: – Это один и тот же сон, один и тот же, и тем не менее от раза к разу он становится все более мучительным!

– Что же это все-таки за сон? – спросил я, рассудив, что, если он выговорится, ему станет легче; но Джейкоб отшатнулся от меня и после долгого молчания произнес:

– Нет, лучше не говорить об этом. Может быть, тогда он не повторится.

Он явно что-то скрывал от меня – что-то помимо сна.

– Хорошо, – сказал я, – надеюсь, вы видели этот сон в последний раз. Но если он вновь посетит вас, вы расскажете мне все, идет? Я прошу об этом не из праздного любопытства, а потому что, думаю, это принесет вам облегчение.

Он ответил с торжественностью – как мне показалось, едва ли не чрезмерной:

– Если это повторится, я расскажу вам все.

Затем я попытался перевести внимание Джейкоба на более будничные заботы и пригласил его разделить со мной принесенный ужин, в том числе и содержимое фляги. Трапеза придала ему сил; я зажег сигару, а другую предложил ему, и мы курили целый час, беседуя о том о сем. Постепенно Джейкоба разморило, и я увидел, что дремота смежает ему веки. Он и сам почувствовал это и сказал мне, что теперь ему лучше и я могу не колеблясь оставить его одного; но я возразил, что, как бы то ни было, намерен бодрствовать подле него до рассвета. Я зажег вторую свечу и принялся за чтение, меж тем как он погрузился в сон.

Мало-помалу книга увлекла меня, да так, что я испуганно вздрогнул, когда через некоторое время она выпала из моих рук. Я взглянул на Джейкоба и увидел, что он спит, с необычным для него счастливым выражением лица (которое меня немало обрадовало), а губы его беззвучно произносят какие-то слова. После этого я вернулся к чтению, и вновь задремал, и вновь очнулся – но на сей раз я очнулся, дрожа всем своим существом оттого, что с постели до меня донеслось:

– Только не эти окровавленные руки! Нет, никогда!

Взглянув на него, я обнаружил, что Джейкоб все еще спит. Однако через несколько секунд он пробудился и при виде меня не выказал удивления – им, как и прежде, владело странное равнодушие ко всему, что его окружало.

– Сеттл, расскажите мне ваш сон, – обратился я тогда к нему. – Можете говорить совершенно свободно, я не злоупотреблю вашей откровенностью. Покуда оба мы живы, я ни словом не обмолвлюсь о том, что вы решитесь доверить моему слуху.

– Расскажу, раз обещал, но, чтобы все было понятно, я прежде должен поведать о том, что предшествовало сну. В ранней юности я служил школьным учителем; это была обычная приходская школа в небольшой деревушке на западе страны. Нет нужды упоминать какие-либо названия. Лучше не сто́ит. Я был помолвлен с одной юной девушкой, которую любил и почти что боготворил. История стара как мир. Пока мы ждали той поры, когда заживем вместе, появился другой. Он был почти так же молод, как я, хорош собой, благородного происхождения и наделен всеми качествами, которыми джентльмен может привлечь внимание женщины нашего сословия. Она встречалась с ним, когда он рыбачил, а я был на занятиях в школе. Я уговаривал, умолял ее бросить его; предлагал пожениться немедленно, уехать и начать новую жизнь в другой стране; но она ничего не желала слышать, и мне стало очевидно, что ею владеет слепая, безрассудная страсть к нему. Тогда я решил лично встретиться с тем человеком и потребовать, чтобы он относился к девушке достойно и не давал ни малейшего повода для злословия, – поскольку я полагал, что он движим честными намерениями. Я отправился туда, где мы должны были встретиться один на один, – и мы встретились!

Тут Джейкоб Сеттл вынужден был прерваться, – казалось, у него встал ком в горле, он почти задыхался. Немного погодя, он продолжил:

– Сэр, Бог свидетель, в тот день моя душа была свободна от всякого себялюбия. Я слишком сильно любил мою прекрасную Мэйбел, чтобы довольствоваться лишь частичкой ее любви, и слишком часто думал о своем несчастье, чтобы не понимать: как бы ни сложилась ее судьба, мне надеяться уже не на что. Он держался со мной пренебрежительно – вы сэр, джентльмен и, вероятно, не подозреваете, как уязвляет пренебрежение со стороны человека, занимающего более высокое положение в обществе, – но я стерпел это. Я умолял его поступить с девушкой благородно, поскольку то, что было для него всего лишь праздной забавой, могло разбить ей сердце. Это страшило меня больше, чем самая ужасная беда, которая могла с нею приключиться. Но когда я спросил его, скоро ли состоится их свадьба, он расхохотался так, что я потерял самообладание, вознегодовал и заявил ему, что не намерен безучастно смотреть, как коверкают жизнь Мэйбел. Он тоже впал в ярость и наговорил про девушку таких жестоких вещей, что я тотчас же, не сходя с места, решил: чтобы не причинить ей боль, он не должен жить. Одному Богу известно, как это вышло – в такие напряженные моменты человек плохо запоминает, за каким именно словом последовал удар, – только очнулся я, стоя над его бездыханным телом, с руками, обагренными кровью, которая хлестала из его растерзанного горла. Мы были одни, он был человек пришлый, никто из родственников не стал бы его искать, к тому же убийства не всегда разоблачаются – по крайней мере, не сразу. Кто знает, быть может, его кости и по сей день белеют в водах реки, где я схоронил его труп. Никто не хватился моего противника, никто не задумался, почему он исчез, – никто, кроме бедняжки Мэйбел, но она не осмелилась заговорить о своих подозрениях. Впрочем, все это оказалось напрасно, ибо когда я по прошествии нескольких месяцев вновь посетил ту деревушку (жить там для меня стало невыносимо), то узнал, что грех Мэйбел открылся и, не выдержав его бремени, она умерла. Прежде я утешал себя мыслью, что, совершив злодеяние, спас ее будущее; но теперь, узнав, что я опоздал, что тот человек опозорил мою несчастную возлюбленную, я бежал прочь, раздавленный невыносимой тяжестью своего бесполезного преступления. Ах, сэр, вам, не совершившему ничего подобного, не дано понять, каково это – носить в себе мучительное чувство вины! Думаешь, что привыкнешь – и тебе полегчает, но это не так. С каждым часом это чувство усиливается, покуда не становится нестерпимым, а с ним растет и осознание того, что тебе не суждено попасть на небеса. Вы не знаете, что это такое, и я молю Бога, чтобы вы никогда этого не узнали. Обычные люди, которым открыты все пути, редко – если вообще когда-либо – задумываются о небесах. Для них это всего лишь слово, они довольствуются ожиданием, предоставляя жизни идти своим чередом; но вы и представить себе не можете, что означают небеса для того, кто обречен вечно оставаться за их вратами; вам не дано ощутить силу безумного, неутолимого желания узреть эти врата отверстыми и влиться в сонм белых фигур, обретающихся с той стороны!

Все это находит прямое отражение в моем сне. Мне снятся огромные врата из прочной стали, с решеткой, прутья которой толщиной с мачту и вздымаются до самых облаков; просветы между прутьями так малы, что сквозь них едва пробивается сияние хрустального грота, где у сверкающих стен собралось множество фигур в белых одеждах, с лучащимися радостью лицами. Я стою перед вратами, не помня себя от восторга и страстного желания, переполняющих мое сердце. Но путь мне преграждают два могучих ангела с распростертыми крыльями – о, как суровы их лица! Каждый из них держит в одной руке пылающий меч, а в другой – шнурок, который от малейшего прикосновения начинает раскачиваться взад-вперед. Чуть ближе находятся фигуры, сплошь закутанные в черное, даже головы их закрыты так, что виднеются только глаза; каждому, кто подходит к вратам, они подают белые одежды, такие же, как у ангелов. Откуда-то доносится тихий говор, предупреждающий, что все должны облачиться в эти одежды и что ангелы позволят пройти внутрь лишь тем, на ком не окажется ни единого пятнышка, прочих же поразят пылающими мечами. Я нетерпеливо натягиваю свое одеяние, поспешно закутываюсь в него и не мешкая направляюсь к вратам; но они не отворяются, ангелы же, выпустив из рук шнурки, указывают на меня, я осматриваю себя и цепенею от страха: вся моя одежда пропитана кровью. И руки у меня красны и блестят от крови, что каплет с них, как в тот день на берегу реки. И затем ангелы заносят пылающие мечи, готовясь поразить меня, я тону в беспредельном ужасе… и просыпаюсь. Этот жуткий сон повторяется снова и снова. Всякий раз он накатывает словно впервые, и опыт предыдущей ночи ничем не может помочь мне, так как в этот момент я ничего из него не помню; но в начале сна меня неизменно обуревает надежда – надежда, которая делает финал еще более устрашающим. И я знаю, что этот сон приходит не из обычной темной обители сновидений – он ниспослан мне Господом в наказание! Никогда, никогда не суждено мне войти в те врата, ибо ангельские одежды всегда будет пятнать кровь, капающая с моих окровавленных рук!

Я слушал рассказ Джейкоба Сеттла как зачарованный. Его голос был таким отрешенным, а взгляд – таким мечтательным и загадочным, что казалось, будто он смотрит сквозь меня на некий дух, находящийся у меня за спиной; самая речь его, столь высокопарная, звучала так несуразно в сочетании с поношенной одеждой и жалкой обстановкой, что я невольно спросил себя, не снится ли мне все это.

Когда он закончил, мы оба долго молчали. Я смотрел на него с нараставшим изумлением. Теперь, когда он исповедался, его душа, низвергшаяся было до самой земли, словно бы с новой силой воспрянула к жизни. Я должен был, вероятно, ужаснуться его рассказу, но, как ни странно, этого не произошло. Разумеется, не слишком приятно выслушивать откровения убийцы, однако этот бедолага решился на кровопролитие, будучи спровоцирован противником и движимый столь самоотверженной целью, что я чувствовал себя не вправе осуждать его.

Я хотел утешить друга и заговорил как можно спокойнее, хотя сердце учащенно билось в моей стесненной груди:

– Не унывайте, Джейкоб. Господь милостив, и доброта Его безмерна. Продолжайте жить и трудиться, ожидая с надеждой того дня, когда вы поймете, что искупили свое прошлое.

Тут я умолк, увидев, что его одолевает сон – на сей раз обычный, мирный сон.

– Спите, – сказал я. – Я побуду здесь, с вами, и никакие кошмары не явятся вам в эту ночь.

Он с видимым усилием поборол дремоту и ответил:

– Не знаю, как и благодарить вас за доброту, которую вы проявили ко мне сегодня, но, думаю, теперь вам лучше оставить меня. Я попытаюсь заснуть; у меня словно камень с души свалился, как только я все вам рассказал. Если во мне еще осталось что-то от мужчины, я должен сам бороться за свою жизнь.

– Что ж, нынче я уйду, коли вы так хотите, – сказал я, – но послушайтесь моего совета: не стоит жить отшельником. Ступайте к людям, проводите время среди них. Разделите с ними их радости и невзгоды – это поможет вам забыть о своей напасти. Сторонясь ближних, вы рискуете превратиться в угрюмца, снедаемого душевной болезнью.

– Вы правы, – ответил он в полузабытьи, уже проваливаясь в сон.

Я повернулся к выходу, он проводил меня осоловелым взглядом. Уже прикоснувшись к засову на двери, я воротился к кровати и протянул руку. Джейкоб, приняв сидячее положение, стиснул ее обеими руками. Я пожелал ему доброй ночи, стараясь приободрить его:

– Ну же, старина, держитесь! Для вас, Джейкоб Сеттл, в этом мире еще найдутся дела. Вам еще доведется облачиться в те белые одежды и пройти в те стальные врата!

На этом мы расстались.

Через неделю я обнаружил, что домик Джейкоба опустел, и, расспросив его сослуживцев, узнал, что он «уехал на север» – а куда именно, никто толком не знал.

По прошествии двух лет, приехав на несколько дней в Глазго, я остановился у моего друга доктора Манро. Он был человек занятой и не мог позволить себе продолжительных совместных прогулок, так что мне пришлось совершать самостоятельные вылазки в долину Троссакс, на озеро Лох-Кэтрин и вниз по течению Клайда. В предпоследний вечер своего пребывания в городе я вернулся домой несколько позже, чем мы с доктором условились, но оказалось, что хозяин тоже задерживается. Служанка известила меня, что его срочно вызвали в больницу – произошел несчастный случай на газовом заводе, и потому ужин отложен на час; тогда, сказав ей, что отправлюсь ему навстречу и вернусь вместе с ним, я вышел на улицу. Когда я нашел его в больнице, он мыл руки перед тем, как пойти домой. Между делом я поинтересовался подробностями происшествия, из-за которого его вызвали.

– О, обычное дело! Всему виной прогнивший трос и пренебрежение человеческой жизнью. Двое рабочих чинили газометр, когда лопнул трос, к которому крепилась их люлька. Вероятно, это случилось перед самым обедом, поскольку никто не заметил их отсутствия до тех пор, пока другие рабочие не вернулись в газометр. Уровень воды в нем достигал семи футов, так что этим бедолагам пришлось нелегко. И все же один из них выжил – едва выжил, – однако, вытаскивая его, нам пришлось изрядно повозиться. Похоже, он был обязан жизнью своему товарищу – большего героизма мне не доводилось встречать. Они вдвоем оставались на плаву, покуда хватало сил, но в конце концов так изнемогли, что ни огни наверху, ни люди, спустившиеся на веревках, чтобы помочь несчастным, не сумели удержать их на воде. Тогда один из них встал на дно, подняв другого над головой, и несколько глотков воздуха провели грань между жизнью и смертью. Когда их вытащили наружу, вид у них был ужасный из-за примесей газолина и смолы, которые делают воду похожей на пурпурную краску. Тот, что оказался сверху, выглядел так, словно его с головы до пят окатили кровью. Уф!

– А другой?

– О, с ним дело обстояло еще хуже. Но он, по-видимому, был в высшей степени благородным человеком. Та борьба за жизнь, что разворачивалась под водой, вероятно, была ужасна – на эту мысль наводили его кровоточившие конечности. Глядя на него, можно поверить в известное объяснение того, почему появляются стигматы на телах святых. Такая сила воли, пожалуй, способна сдвинуть горы. Да что там – она смогла бы отворить перед ним райские врата! Взгляните сами, старина, – зрелище, конечно, не из приятных, особенно перед ужином, но ведь вы писатель, а это случай довольно любопытный. Это нечто, чего вам ни за что не захотелось бы упустить, так как, по всем вероятиям, вы никогда больше не увидите ничего подобного.

Пока доктор Манро все это рассказывал, мы дошли до больничного морга.

На носилках лежало тело, накрытое и туго обернутое белой простыней.

– Похоже на кокон насекомого, не так ли? Знаете, Джек, если есть доля правды в старом мифе, гласящем, что бабочка является воплощением человеческой души, тогда та, которая родилась из этого кокона, была в высшей степени замечательным экземпляром и собрала весь солнечный свет на своих крыльях. Смотрите!

И он открыл лицо мертвеца. Оно было поистине ужасно и словно покрыто пятнами крови. Но я тотчас узнал его. Джейкоб Сеттл! Мой друг развернул простыню, обнажив туловище покойного.

Руки Джейкоба были скрещены на багровой груди – так, как их благоговейно уложила какая-то чувствительная натура. Когда я увидел их, мое сердце зашлось ликованием. Мне незамедлительно вспомнился мучительный сон, терзавший его при жизни. Теперь на этих слабых, но мужественных руках не алело ни пятнышка – они были белы как снег.

И, глядя на них, я каким-то образом понял, что власть того дурного сна закончилась. Эта благородная душа наконец добилась права пройти в небесные врата. Надевая белое облачение, эти руки не оставили на нем ни единого пятна.

Крукенские пески

Мистер Артур Фернли Маркем, лондонский коммерсант, тот самый, что снял так называемый Красный дом близ деревушки Мэйнс-оф-Крукен, был кокни до мозга костей, а потому счел необходимым, раз он едет на лето отдыхать в Шотландию, запастись полным нарядом вождя шотландских горцев, точь-в-точь как на хромолитографиях и на сцене варьете. Как-то раз в мюзик-холле «Империя» он видел, как актер, выступавший под псевдонимом Великий Князь, – тот самый, что играл в «Короле-Буяне», – сорвал бурные аплодисменты зала в «Макслогане из Слогана» знаменитой шотландской песенкой «После хаггиса у всех пересохло в горле!». С тех пор яркий образ настоящего горского воина навеки запечатлелся в сердце мистера Маркема. И в самом деле, если бы удалось заглянуть в глубины души мистера Маркема, оказалось бы, что среди причин, по которым он решил поехать на лето в Абердиншир, на первом месте высится колоритная фигура Макслогана из Слогана. Так или иначе, судьба была к нему в высшей степени благосклонна – по крайней мере, в вопросах, касавшихся красоты внешней, – и подсказала ему остановить свой выбор на Крукенской бухте. Это очаровательное местечко между Абердином и Питерхедом, у подножия скалистого мыса, где в Северное море вклинивается цепочка высоких опасных рифов, которые здесь называют Шпоры. Между Шпорами и Мэйнс-оф-Крукен – деревушкой, с севера укрытой от ветра утесами, – лежит глубокая бухта в окружении множества поросших травой дюн, где кишмя кишат кролики. По обе стороны от бухты высятся скалы, и, когда на красную сиенитовую породу падают рассветные или закатные лучи, выходит очень красиво. Дно у бухты песчаное, ровное, вода в отлив отступает далеко, оставляя по себе гладкий плотный песок, на котором повсюду виднеются рыбацкие снасти на опорах: в бухте промышляют лосося. В одном конце бухты громоздятся несколько валунов, которые не заливает даже во время прилива – разве что в шторм, когда через них перекатываются зеленые волны. В отлив они оголяются донизу, и рядом с ними открывается, наверное, единственный в этой части восточного побережья участок зыбучих песков. Это полоса песка между валунами, которые покоятся на расстоянии футов пятьдесят друг от друга, но она, как и мели Гудвина, опасна только в часы прилива. Зыбун тянется в одну сторону до самого моря, а в другую – до высокого песчаного берега. На склоне холма, что вздымается за дюнами на полпути между Шпорами и Крукенским портом, и стоит Красный дом. Его кровля возвышается над пихтовым бором, окружающим дом с трех сторон, а обращенный к морю фасад полностью открыт. До самой подъездной дороги простирается ухоженный старомодный сад, а от нее в направлении берега вьется среди песчаных холмов заросший травой проселок, по которому вполне можно проехать в легком экипаже.

Промучившись тридцать шесть часов от морской болезни на абердинском пароходе «Бан Рай», шедшем из Блэкуолла, а потом еще в поезде до Йеллона и десяток миль в экипаже, члены семейства Маркем сошлись во мнении, что в жизни не видели такого прелестного уголка. Общее удовольствие было тем примечательнее, что никто из них по ряду причин не рассчитывал найти хоть что-нибудь приятное по ту сторону шотландской границы. Семья была большая, однако торговые дела шли прекрасно, так что можно было позволить себе различные удобства и в том числе роскошный гардероб. Новые платья у девочек Маркем появлялись с невероятной частотой – к вящей зависти их подружек и вящей радости их самих.

Артур Фернли Маркем ничего не говорил родным о своем новом костюме. Он сомневался, что у них хватит деликатности избавить его от насмешек или по крайней мере от обидных намеков, а такое Маркем воспринимал болезненно и поэтому предпочел дождаться подходящего момента, чтобы предстать перед домочадцами во всем великолепии. Он потратил немало сил на изучение всех тонкостей костюма горцев. Для этого он не раз и не два посетил магазин «Шотландка. Чистая шерсть. Опт и розница», недавно открытый в Коптхолл-корте господами Маккалумом Мором и Родериком Макду. Мистер Маркем так волновался, что неоднократно совещался с главой фирмы, – тот просил называть его просто Маккалумом, безо всяких там «мистер» и «эсквайр». Он критически осмотрел все запасы пряжек, пуговиц, брошей, ремней и украшений, обнаружил в конце концов орлиное перо достаточно величественных пропорций и только после этого счел, что образ завершен. Но лишь когда он увидел костюм целиком – яркие краски шотландской клетки казались относительно скромными благодаря обилию серебра, – увидел брошь с самоцветами, и килт, и дирк, и спорран, – лишь тогда мистер Маркем окончательно уверился, что сделал правильный выбор. Поначалу он подумывал о тартане «Ройал Стюарт», однако отверг эту мысль, после того как Маккалум дал понять, что эта расцветка может привести к осложнениям, случись Маркему оказаться в окрестностях Балморала. Маккалум, который, кстати, говорил с заметным акцентом кокни, предложил взамен другие тартаны; но теперь, раз уж возник этот вопрос, мистер Маркем опасался, что точное воспроизведение цветовой гаммы может создать трудности, если он попадется на глаза членам клана, чьи цвета позаимствовал. В результате Маккалум согласился заказать – за счет Маркема – клетчатую ткань особой расцветки, которая не совпадала бы с уже существовавшими, но сочетала бы в себе черты разных тартанов. В основу рисунка лег «Ройал Стюарт», но в нем присутствовали намеки и на простоту узора кланов Макалистер и Оджилви, и на сдержанность цветовой гаммы кланов Бьюканан, Макбет, Маклеод и Чиф-оф-Макинтош. Когда Маркему показали образчик ткани, он поначалу испугался, как бы его семейство не нашло расцветку излишне броской; однако Родерик Макду так восторгался ее красотой, что Маркем не стал возражать, и костюм отдали в пошив. Маркем решил – вполне благоразумно, – что если ткань понравилась Макду, настоящему шотландцу, значит выбор сделан правильно, тем более что младший партнер фирмы и сам был мужчина видный и любил приодеться.

Когда Маккалум получил чек – кстати, на кругленькую сумму, – то заметил:

– Я взял на себя смелость заказать ткани с запасом – вдруг вы или ваши друзья захотите пошить себе еще что-нибудь.

Маркем был очень доволен и сказал, что будет только рад, если красивая ткань, которую они создали вместе, войдет в моду, – а так, несомненно, со временем и случится. Пусть Маккалум заказывает и продает как можно больше.

Как-то вечером, когда все клерки разошлись по домам, Маркем примерил обновку у себя в конторе. Результат ему понравился, хотя и несколько напугал. Маккалум поработал на славу и не пропустил ни одной мелочи, способной подчеркнуть грозное достоинство настоящего воина – обладателя костюма.

– Клеймор и пистолеты я, конечно, буду носить только по особым случаям, – сказал себе Маркем, раздеваясь. Он решил, что в первый раз облачится в костюм по приезде в Шотландию, – и поэтому в то утро, когда «Бан Рай» бросил якорь у маяка Гирдл-Несс, дожидаясь прилива, чтобы войти в порт Абердин, вышел из каюты во всем многоцветном великолепии нового наряда. Первое, что он услышал, была реплика одного из сыновей, который не сразу узнал отца:

– Ничего себе! Вот это да! Это же наш папаша!

Мальчишка ринулся в салон и сунул голову под диванную подушку, стараясь подавить хохот. Маркем был бывалый моряк, и качка ему не досаждала, поэтому его лицо, румяное от природы, еще больше порозовело от смущения – на него в очередной раз оказались устремлены все взоры. Он пожалел о своем отважном порыве – ведь по холодку он почувствовал, что из-под лихо нахлобученной набекрень шапочки-гленгарри виднеется плешь. Тем не менее мистер Маркем смело встретил взгляды компании незнакомцев. А услышав их замечания, не подал виду, что они его задели.

– Ох, чердак-то протекает у бедняги, – заметил кокни в пледе в огромную клетку.

– Совсем чокнутый, – сказал высокий тощий янки, бледный от качки, который дал себе слово поселиться как можно ближе к воротам Балморала.

– У меня идея! Давайте-ка выпьем по этому случаю! – воскликнул юный студент Оксфорда, направлявшийся домой в Инвернесс.

И тут до мистера Маркема донесся голос его старшей дочери:

– Где он? Где он?

И она побежала к нему по палубе – от спешки с ее головы даже слетела шляпка и болталась за спиной на лентах. Девушка была страшно взволнована, поскольку мать только что сообщила ей о состоянии отца, но, едва увидев его, она рассмеялась – да так, что смех перешел в истерику. Что-то подобное произошло и с остальными детьми. Когда все по очереди отсмеялись, мистер Маркем удалился к себе в каюту и отправил служанку жены передать всем членам семьи, что он незамедлительно хочет их видеть. Все явились, по мере сил скрывая свои чувства. Он сказал им – очень кротко:

– Дорогие мои, разве я не даю вам вдоволь денег на расходы?

– Да, отец! – серьезно отвечали они. – Нет на свете никого щедрее!

– Разве я не разрешаю вам наряжаться как душа пожелает?

– Да, отец! – На сей раз они были несколько смущены.

– Тогда, дорогие мои, не кажется ли вам, что с вашей стороны было бы добрее и милее сдержаться и не ставить меня в неловкое положение, даже если я и впрямь выбрал наряд, с вашей точки зрения, нелепый, хотя и вполне привычный в той стране, где мы намереваемся погостить?

Ответа не было, если не считать ответом то, что дети разом понурились. Мистер Маркем был хорошим отцом, и они это знали. Довольный, он продолжал:

– Ну, теперь бегите развлекайтесь! А об этом больше ни слова.

Затем он вернулся на палубу и выстоял под шквальным огнем насмешек, как подобает воину, – нет, больше при нем никто ничего не говорил, но он чувствовал на себе ехидные взгляды.

Однако фурор, который произвел наряд мистера Маркема на борту «Бан Рай», не шел ни в какое сравнение с тем, как его встретили в Абердине. Мальчишки, бродяги, матери с младенцами, ожидавшие под навесом на причале, так и хлынули следом, когда семейство Маркем двинулось на железнодорожный вокзал, и даже носильщики со своими старомодными узлами и новомодными тележками, ожидающие путешественника у сходней, поспешили за ним, охваченные изумлением и восторгом. К счастью, поезд на Питерхед отходил совсем скоро, так что мучение не слишком затянулось. В вагоне никто роскошного горского костюма не видел, а на станции в Йеллоне почти никого не было, так что там все прошло гладко. Но когда экипаж прибыл в Мэйнс-оф-Крукен и рыбаки с чадами и домочадцами высыпали из домов, чтобы поглядеть, кто это едет, волнению не было предела. Дети, все как один, с визгом ринулись вослед экипажу, размахивая шапками и чепчиками, мужчины побросали сети и приманку и присоединились к детям, женщины прижали к груди младенцев и тоже помчались их догонять. Лошади устали после долгого пути в Йеллон и обратно, дорога шла в гору, так что у толпы было вдоволь времени, чтобы окружить экипаж и даже забежать спереди.

Миссис Маркем и старшие дочери и рады были заявить протест или как-то еще выразить досаду, охватившую их при виде издевки на лицах окружающих, однако во взгляде мнимого горца читалась такая сосредоточенная решимость, что они слегка оробели и придержали язычки. Не исключено, что орлиное перо, горделиво реявшее над лысой головой, и брошь из дымчатого топаза на пухлом плече, и клеймор, дирк и пистолеты – пусть даже они висели на поясе, охватывавшем солидное брюшко, и оттопыривали чулок, обтягивавший толстую икру, – вдруг сделались в их глазах символами грозной воинственности. Когда путешественники подъехали к воротам Красного дома, их уже поджидала целая толпа сельчан, с непокрытыми головами и в почтительном молчании, меж тем как остальные местные жители, пыхтя, взбирались на холм. Тишину нарушил лишь один голос – мужской и гулкий:

– Умереть не встать! А где же волынка?

Слуги прибыли заблаговременно, так что к приезду Маркемов все было готово. За плотным обедом забылись и все неурядицы, произошедшие в пути, и досада на прием, оказанный злосчастному костюму.

После обеда Маркем, по-прежнему в полном облачении, прогулялся по Мэйнс-оф-Крукен. Гулял он в гордом одиночестве – по странному стечению обстоятельств, его супругу и обеих дочерей постигла тяжкая мигрень, и они, как ему сообщили, прилегли отдохнуть, утомленные дорогой. Старший сын, уже совсем взрослый юноша, ушел разведать окрестности, а один из младших как сквозь землю провалился. Третий сын, узнав, что отец зовет его пройтись, умудрился – само собой, совершенно случайно – свалиться в бочку для дождевой воды, и теперь его нужно было высушить и переодеть. А вся его одежда была еще не распакована, и на переоблачение потребовалось время.

Прогулка не принесла мистеру Маркему особого удовольствия. Ни с кем из соседей он не познакомился. Не то чтобы на улицах было мало народу – похоже, все до единого дома и домишки были обитаемы, – просто все, кого он видел, либо стояли на пороге где-то позади, либо удалялись по улице. Проходя мимо домов, Маркем различал в окнах и за приоткрытыми дверями макушки и блестящие глаза. Единственный разговор, который ему удалось завязать, никак нельзя было назвать приятным. Это был странный обмен репликами с дряхлым стариком, от которого редко слышали хоть слово, кроме разве что «аминь» в молитвенном доме. Единственным его занятием было, похоже, сидеть с восьми утра у окошка почтового отделения и ждать прибытия почты в час дня, после чего он тащил сумку с письмами и газетами в замок местного барона. Остальное время старик проводил, сидя в порту на самом ветру, там, куда сваливали рыбьи потроха, неиспользованную наживку и кухонные отбросы и где было раздолье уткам.

Когда дурачок Тамми увидел приближавшегося мистера Маркема, он поднял глаза, которые обычно были устремлены в какую-то точку на дороге, проходившей мимо того места, где он сидел, протер их, словно бы ослепленный ярким солнцем, и прикрыл ладонью. А затем воздел руку и гневно возгласил:

– «Суета сует, сказал Екклезиаст, все – суета!» Да будет человек предостережен вовремя! «Посмотрите на полевые лилии, как они растут: ни трудятся, ни прядут; но говорю вам, что и Соломон во всей славе своей не одевался так, как всякая из них». Человек! Человек! Суетность твоя – что зыбучие пески, которые поглотят все, что ступает на них. Остерегайся суеты! Остерегайся зыбучих песков, которые алчут тебя и в конце концов поглотят! Взгляни на себя! Узри суетность свою! Встреться с самим собою лицом к лицу – и в тот же миг ты поймешь, как пагубна суетность твоя! Узри ее, познай ее – и покайся, покуда не поглотили тебя зыбучие пески!

После чего умолк, снова уселся и замер, как прежде, неподвижный и бесстрастный.

Как ни пытался мистер Маркем выбросить из головы вышеприведенную тираду, она его все-таки огорчила. Если бы эти слова произнес не старик, явно выживший из ума, их можно было бы списать на некое эксцентричное проявление шотландского юмора или счесть случившееся хулиганской выходкой; однако суровость услышанной им проповеди (а это была именно проповедь) делала такое толкование невозможным. Как бы то ни было, мистер Маркем твердо решил не уступать насмешникам и подумал, что, хотя он еще ни разу не видел здесь ничего похожего на килт, нужно и дальше одеваться по-горски. Вернувшись домой – меньше чем через полчаса, – он обнаружил, что все члены его семейства, невзирая на мигрень, отправились прогуляться. Мистер Маркем воспользовался их отсутствием, заперся в своей гардеробной, снял горский наряд и, надев обычный костюм из шерстяной фланели, зажег сигару и задремал. Проснулся он от звуков шагов и голосов домочадцев, воротившихся с прогулки, и тут же снова облачился в шотландский наряд и вышел в гостиную к чаю.

До самого вечера мистер Маркем из дому больше не выходил, но после ужина (во время которого он, разумеется, был одет как обычно) опять облачился в горский костюм и отправился прогуляться к морю. К этому времени он сказал себе, что будет привыкать к новому наряду постепенно, а уж потом станет носить его везде и всюду. Взошла луна, и мистер Маркем без труда различал тропинку, вившуюся среди дюн, и вскоре очутился на берегу. Стоял час отлива, песок был твердый как камень, поэтому мистер Маркем двинулся на юг и дошел почти до края бухты. Там его внимание привлекли два огромных валуна, высившихся неподалеку от границы дюн. Дойдя до ближайшего из них, он взобрался на него и оттуда, с высоты пятнадцати-двадцати футов над песчаным простором, стал любоваться прелестным и мирным видом. За мысом Пеннифолд поднималась луна, и ее серебристый свет как раз коснулся вершины самой дальней из Шпор – до нее было три четверти мили, – а остальные скалы пребывали в густой тени. Но чем выше луна всходила над мысом, тем ярче ее свет заливал остальные Шпоры, а потом мало-помалу и побережье.

Довольно долго мистер Маркем наблюдал за восходящей луной и за тем, как ее свет постепенно растекается по берегу. Затем он повернулся к востоку и стал смотреть на море, подперев подбородок рукой и наслаждаясь покоем, красотой и привольем местности. Городской шум Лондона, темень, гомон и утомительность столичной жизни остались далеко-далеко, и мистера Маркема на миг охватило ощущение высшей свободы. Он смотрел на мерцающую водную гладь, понемногу надвигавшуюся на плоское песчаное дно; вода все приближалась и приближалась – начался прилив. Но вдруг откуда-то издалека, с берега, до него донесся крик.

«Это рыбаки перекликаются», – подумал мистер Маркем и огляделся. И тут его ожидало страшное потрясение: хотя именно в этот миг на луну набежало облако, в наступившей темноте он различил на соседнем валуне самого себя – точное свое подобие. На миг его взору предстали лысая макушка и шапочка-гленгарри с огромным орлиным пером. Мистер Маркем отпрянул, оступился – и начал соскальзывать на песок между валунами. Падение его не страшило, поскольку до песка было всего несколько футов; все мысли мистера Маркема вертелись вокруг его собственного двойника, который, впрочем, уже исчез. Он решил, что проще всего добраться до твердой земли, если просто спрыгнуть. Все это заняло не более секунды, однако мозг работает быстро, и едва мистер Маркем изготовился к прыжку, как заметил, что песок под ним, казавшийся мраморно-твердым, отчего-то всколыхнулся и подернулся рябью. От внезапного ужаса колени у него ослабели, и он самым жалким образом съехал с валуна, ободрав голые ноги. Башмаки его коснулись песка – и погрузились в него, словно в воду, и, лишь увязнув по колено, мистер Маркем сообразил, что это зыбучие пески. Он судорожно вцепился в валун, чтобы не утонуть: к счастью, там был удобный выступ, ухватившись за который он застыл в мрачном отчаянии. Мистер Маркем попытался было кричать, но у него перехватило дыхание; однако, собравшись с силами, он все же испустил громкий вопль. И снова закричал – и звук собственного голоса словно вселял в него отвагу, поскольку хватка его, как ни странно, не слабела довольно долго, хотя удерживал его на валуне исключительно слепой ужас. Но вскоре пальцы мистера Маркема начали разжиматься, и тогда – о радость! – на его крики ответил сиплый голос откуда-то сверху.

– Ну, слава богу, вроде я не опоздал! – И на вершину валуна выбрался какой-то рыбак в огромных, до бедра, сапогах. Миг – и он понял всю опасность положения мистера Маркема и ободряюще воскликнул: «Держись, старина, я сейчас!» – пошарил и нашел выступ, в который можно было уверенно упереться ногой. Затем, ухватившись за камень сильной рукой, он наклонился, крепко взял мистера Маркема за запястье и крикнул:

– Держись за меня, старина! Держись за меня другой рукой!

Потом поднатужился как следует – и тащил, и налегал, пока мало-помалу не выволок мистера Маркема из алчной пасти зыбучих песков и не водворил благополучно на валун. Не дав ему толком отдышаться, он снова налег и, не отпуская мистера Маркема ни на миг, стащил его на слежавшийся песок по другую сторону валуна, а там уж вывел несчастного, все еще дрожавшего после пережитой страшной опасности, далеко на берег. И только там заговорил:

– Ох ты, ох ты! Насилу поспел. Если бы я не заметил тебя, дурака, да не пустился бежать, как только тебя увидел, ты бы уже по брюхо увяз, чтоб мне пусто было! Вилли Бигри думал, ты привидение какое, а Том Макфейл клялся, что ты просто гоблин, навроде жабы; да только я им говорю – не-е, это просто тот дурачок-англичанин без царя в голове, который будто из музея восковых фигур сбежал! Я сразу решил, что ты как-то диковинно себя ведешь, по-глупому, точно не в себе, а потом сообразил: ты ж не знаешь про зыбучие пески! Кричал, чтобы предупредить тебя, а потом понял, что надо тебя вытаскивать, и прибежал. Слава богу, поспел, а уж совсем ты от тщеславия умом поехал или только наполовину – не знаю! – И при этих словах он набожно обнажил голову.

Мистер Маркем был глубоко тронут и благодарен ему за спасение от лютой смерти, но ощутил укол обиды при очередном упреке в тщеславии, и это поколебало его кротость. Он уже хотел сердито возразить, но тут его охватил священный ужас – он вспомнил предостережение того полоумного письмоносца: «Встреться с самим собою лицом к лицу – и покайся, покуда не поглотили тебя зыбучие пески!»

Тут он вспомнил и про своего двойника, и как сразу после этого он едва не ушел с головой в смертоносный зыбун. И после долгого молчания проронил:

– Мой добрый друг, я обязан вам жизнью!

Суровый рыболов ответил со всем благочестием:

– Не-е! Не-е! Все в руках Божиих, но, как по мне, я только рад быть смиренным орудием милости Его.

– Но вы же позволите мне отблагодарить вас? – спросил мистер Маркем, схватив огромные ручищи своего избавителя и сжав их. – Сейчас мое сердце слишком переполнено, а нервы слишком потрясены, чтобы найти нужные слова, но поверьте мне – я вам очень, очень благодарен!

Было ясно, что бедняга глубоко тронут – по щекам у него текли слезы.

Рыбак ответил – с неловкой, но искренней учтивостью:

– Да, сэр! Поблагодарите меня – если это будет на пользу вашему бедному сердцу. Сдается мне, на вашем месте меня тоже потянуло бы на благодарности. Но, сэр, как по мне – так благодарности мне и ни к чему. Я и сам так рад, так рад!

Искренняя благодарность Артура Фернли Маркема впоследствии нашла и практическое выражение. Не прошло и недели, как в Крукенский порт привели самый лучший рыболовецкий смэк, какой когда-либо видели в Питерхедской гавани. Смэк был оснащен всеми парусами и такелажем, не говоря уже про самые лучшие рыболовные сети. Затем капитан и команда уехали сушей, оставив жене рыбака все бумаги, подтверждавшие право собственности на судно.

Следуя с рыболовом по берегу, мистер Маркем попросил своего спутника не распространяться о том, какая страшная опасность ему грозила, ведь это лишь расстроило бы его любимую жену и детей. Он сказал, что сам предупредит семейство о зыбучих песках, и с этой целью тут же принялся расспрашивать о них. Получив в конце концов исчерпывающие, как ему казалось, сведения, он напоследок поинтересовался у своего спасителя, не видел ли тот, когда спешил к нему на помощь, на соседнем валуне вторую фигуру в точно таком же одеянии.

– Не-е, не-е! – был ответ. – Другого такого обалдуя в здешних краях нету. Да и не было со времен Джеми Флимена – того, который служил шутом у лэрда Удни. Ух, дружище, да такое бусурманское одеяние, как на тебе, в наших краях на моей памяти не видывали. И сдается мне, не для того оно, чтобы на холодных камнях рассиживать, как ты там сидел. Ох, неужто ты не боишься, что схватит тебя ревматизм какой или прострел от сидения голышом на холодном камне? Я еще утром, в порту, как увидел тебя, так подумал, что мозгов-то у тебя не хватает, что ты, наверное, полудурошный какой или едиот!

Мистер Маркем не стал спорить, а поскольку они уже были близко к его дому, он пригласил рыбака выпить с ним стаканчик виски, что тот и сделал, а затем они пожелали друг другу спокойной ночи. Мистер Маркем обстоятельно рассказал домашним о зыбучих песках и упомянул, что и сам едва там не увяз.

Ночью он не мог сомкнуть глаз. Он слышал, как часы отбивают час за часом, но уснуть не сумел, как ни старался. Снова и снова вспоминался ему страшный эпизод в зыбучих песках, начиная с того момента, как дурачок Тамми нарушил свое привычное молчание, чтобы прочесть мистеру Маркему проповедь о грехе суетности и предостеречь его. Один вопрос никак не шел у него из головы: «Неужели я так тщеславен, что меня впору счесть дураком?» – и ответом на этот вопрос были слова безумного пророка: «Суета сует! Все суета! Встреться с самим собою лицом к лицу – и покайся, покуда не поглотили тебя зыбучие пески!» Иногда ему сама собой приходила мысль о судьбе, – может быть, он еще погибнет в этих зыбучих песках, ведь там он уже встретился с самим собою лицом к лицу.

Лишь в предрассветных сумерках он задремал, но было ясно, что и во сне он размышлял о том же, поскольку разбудила его жена:

– Прошу тебя, спи поспокойнее! Ни о чем думать не можешь, кроме этого горского костюма, будь он неладен. Будь любезен, прекрати разговаривать во сне!

Мистер Маркем поймал себя на том, что смутно рад чему-то, как будто с него сняли какое-то тяжкое бремя, но в чем дело, он не понимал. Спросил жену, что именно он говорил во сне, и та ответила:

– Ты столько раз это повторял – святые угодники! – я наизусть затвердила: «Не лицом к лицу! Я видел орлиное перо над лысой головой! Еще есть надежда! Не лицом к лицу!» Спи, прошу тебя! Спи!

И тогда он и вправду заснул, поскольку ему подумалось, что пророчество безумного старика пока не сбылось. Он не встретился с собою лицом к лицу – по крайней мере, пока.

Рано утром его разбудила служанка: она пришла сказать, что у дверей его дожидается какой-то рыбак. Мистер Маркем наскоро оделся – как мог, поскольку еще не свыкся с горским костюмом, – и поспешил вниз, не желая заставлять рыболова ждать. Он был удивлен и не слишком доволен, когда обнаружил, что это не кто иной, как дурачок Тамми, который тут же открыл по нему шквальный огонь:

– Я думал сразу на почту пойти, а потом решил, что могу потратить часок, заскочить к тебе и поглядеть, как ты тут – все так же вырядился или тщеславие за ночь прошло. Вижу, урок не пошел тебе впрок. Ну что ж, твое время приближается, будь уверен! Хотя утром я обычно на работе, я буду поглядывать за тобой и дождусь, когда ты провалишься в зыбучие пески, к дьяволу в пасть! Ну, я пошел, мне работать пора!

И он зашагал прочь, оставив мистера Маркема в сильном огорчении, поскольку до него донеслось хихиканье служанок неподалеку. Он уже решил было одеться нынче как обычно, однако визит дурачка Тамми заставил его передумать. Нет, мистер Маркем всем покажет, что он не трус и от своего не отступится, а там уж будь что будет. Когда он вышел к завтраку в полном облачении воина, дети разом опустили головы, а шеи у них изрядно покраснели. Впрочем, никто не смеялся, кроме Титуса, самого младшего из сыновей, который зашелся в безудержном кашле и был тут же выставлен за порог. Мистер Маркем не упрекал их, однако принялся разбивать яйцо с видом суровым и решительным. К несчастью, когда жена передавала ему чашку чаю, пуговица на его обшлаге зацепилась за кружевные оборки ее утреннего халата, в результате чего горячий напиток пролился бедняге прямо на голые колени. Мистер Маркем вполне естественным образом не сдержал крепкого словца, на что его жена не без раздражения заметила:

– Чего же еще ты ожидал, Артур, если вырядился в этот нелепый костюм и выставляешь себя таким идиотом? Ты к нему не привык, и никогда не привыкнешь!

В ответ мистер Маркем начал было возмущенную речь: «Мадам!..» – однако продолжить не смог, поскольку теперь, раз тема была затронута, миссис Маркем вознамерилась высказать все, что накипело у нее внутри. Монолог ее был не из приятных. Жены редко следят за приятностью манер, когда хотят донести до мужей так называемые прописные истины. В итоге Артур Фернли Маркем тут же, не сходя с места, поклялся все время пребывания в Шотландии не носить другой одежды, кроме ненавистного жене костюма. Как и подобает женщине, миссис Маркем оставила за собой последнее слово – на сей раз сопровождавшееся слезами:

– Прекрасно, Артур! Что ж, поступай как хочешь. Не стесняйся, выставляй меня на посмешище, лиши наших бедных девочек всякой возможности сделать приличную партию. Молодые люди обычно предпочитают, чтобы тесть был в своем уме! Однако я предупреждаю: рано или поздно ты дорого заплатишь за свое тщеславие, если, разумеется, не окажешься к тому времени в сумасшедшем доме или в могиле!

Не прошло и нескольких дней, как стало очевидно, что мистеру Маркему придется совершать моцион по большей части в одиночестве. Правда, дочери иногда все же выходили с ним на прогулку, в основном рано утром или поздно вечером либо в дождливую погоду, когда на улице никого не встретишь; они утверждали, что готовы гулять с отцом когда угодно, однако днем у них почему-то всегда находились причины остаться дома. Мальчиков в таких случаях было вовсе не доискаться, а что касается миссис Маркем, то она наотрез отказалась выходить с мужем из дому зачем бы то ни было, пока он не прекратит вести себя как идиот. В воскресенье мистер Маркем оделся в обычный черный суконный костюм, справедливо рассудив, что гневу в церкви не место, однако утром в понедельник вернулся к горскому платью. К этому времени он уже горько сожалел, что мысль о подобном наряде вообще взбрела ему в голову, однако не мог сдержать британского упрямства и потому не уступал. Дурачок Тамми навещал его ежеутренне, а когда не удавалось увидеть самого хозяина или передать ему весточку, заходил еще и днем, после того как доставлял почту, и поджидал, когда тот покажется. И ни разу не упускал случая предостеречь мистера Маркема от проявлений тщеславия, в тех же словах, что и в первую их встречу. Довольно скоро мистер Маркем начал считать его сущим бедствием.

К концу недели вынужденное одиночество, постоянная обида и беспрестанные размышления, ими вызванные, несколько подорвали здоровье мистера Маркема. Из гордости он не говорил об этом домашним, поскольку они, как ему казалось, обращались с ним очень скверно. Кроме того, по ночам он не мог уснуть, а если удавалось задремать, видел дурные сны. Чтобы убедиться, что мужество его не оставило, он взял себе за правило ежедневно наведываться к зыбучим пескам и бывал там почти каждый вечер перед сном. Возможно, именно из-за этой привычки зыбучие пески и пережитые в них опасности так часто появлялись в его снах. А сны становились все ярче – и вот уже временами, пробуждаясь, мистер Маркем сомневался, не ходил ли он и в самом деле на то роковое место. Иногда он опасался, что стал лунатиком.

Как-то ночью он увидел настолько яркий сон, что, проснувшись, не мог поверить в его нереальность. Он закрывал глаза снова и снова, и каждый раз ему представало видение, если то было видение, или явь, если то была явь. Он приближался к зыбуну, сияла полная желтая луна, было видно полосу света, неверного, колеблющегося, полного черных теней, – это жидкие пески, как им и положено, колыхались, дрожали, подергивались рябью, вздымались и опадали, потом опять замирали неподвижно, словно мрамор. Мистер Маркем приблизился – и ему навстречу точно такой же поступью вышла с противоположной стороны другая фигура. Мистер Маркем увидел, что эта фигура – точное его подобие, он сам, и, онемев от ужаса, влекомый неведомой силой, двинулся к своему второму «я», как будто под воздействием гипноза или месмеризма, зачарованный, словно птичка под взглядом змеи. А когда ощутил, как смыкаются над ним вязкие пески, проснулся в смертной муке, дрожа от страха, и, как ни странно, в ушах у него гремело пророчество местного дурачка: «Суета сует! Все суета! Встреться с самим собою лицом к лицу – и покайся, покуда не поглотили тебя зыбучие пески!»

Он был настолько уверен, что это не сон, что, невзирая на ранний час, встал и, потихоньку одевшись, дабы не потревожить жену, отправился на берег. Сердце у него упало, когда он увидел на песке цепочку следов – несомненно, его собственных. Знакомый широкий каблук, знакомый квадратный носок… Теперь он точно знал, что и в самом деле побывал здесь, и наполовину в ужасе, наполовину в сонном оцепенении двинулся по следам и обнаружил, что они теряются на краю коварных зыбучих песков. Это до глубины души потрясло мистера Маркема, поскольку никаких других следов на песке не было, обратно никто не прошел, и он почувствовал, что здесь таится какая-то ужасная тайна, разгадать которую ему не под силу, – более того, он опасался, что разгадка погубит его.

В этих обстоятельствах он совершил две ошибки. Во-первых, он ни с кем не стал делиться своей бедой, и, поскольку никто из домашних ни о чем не подозревал, самые невинные слова и случайные обмолвки лишь подливали масла в беспощадный огонь его разыгравшегося воображения. Во-вторых, он взялся за книги, посвященные загадкам снов и других психических феноменов, а в результате каждый плод неуемной фантазии каждого шарлатана или полубезумного философа превращался в живого червя тревоги в плодородной почве его расстроенного рассудка. И вот недостаток одного и избыток другого привели к общему результату. Не в последнюю очередь виноват в этом был дурачок Тамми, который неизменно появлялся у ворот Красного дома в определенные часы. Через некоторое время мистеру Маркему стало интересно, кем был раньше этот странный человек, он начал осторожно расспрашивать о нем – и вот что выяснилось.

Местные жители считали, что дурачок Тамми – сын лэрда из какого-то графства на побережье Ферт-оф-Форта. Первоначально его прочили в священники и даже успели дать ему начатки соответствующего образования, однако по никому не известной причине он внезапно отказался от духовной стези, отправился в Петерхед, где в те годы процветал китобойный промысел, и нанялся китобоем. Там он и оставался почти неотлучно несколько лет, делаясь с течением времени все более молчаливым и скрытным, так что в конце концов прочие моряки невзлюбили слишком замкнутого товарища и ему пришлось искать место на других рыболовецких смэках северного флота. Он прослужил рыболовом много лет, пользуясь репутацией человека «с придурью», однако со временем осел в Крукене, где местный лэрд, несомненно осведомленный о его семейной истории, дал ему работу, превратившую его, по сути дела, в пенсионера.

Обо всем этом мистеру Маркему рассказал священник, напоследок добавив:

– Очень странно, конечно, но у этого человека, похоже, какой-то необыкновенный дар. То ли «второе зрение», в которое так склонны верить мы, шотландцы, то ли какая-то другая оккультная форма знания – судить не берусь, но в наших краях, когда случается беда, местные жители всегда припоминают, что он ее так или иначе предсказал. Едва запахнет смертью, он становится просто сам не свой, места себе не находит – как будто просыпается, право слово!

Это ничуть не умерило опасений мистера Маркема, напротив, пророчество старика еще основательнее засело у него в памяти. Из всех прочитанных книг, посвященных новому предмету изысканий мистера Маркема, сильнее всего его заинтересовал немецкий труд под названием «Die Döppelganger»[15] доктора Генриха фон Ашенберга, в прошлом жителя Бонна. Из этого сочинения мистер Маркем впервые узнал о случаях, когда человек вел двойную жизнь и две его личности никак не зависели друг от друга: одна часть души всегда населяла реальное тело, вторая – его подобие. Нечего и говорить, что мистер Маркем сразу решил: эта теория в точности описывает его случай. Он видел собственную спину в ночь спасения из зыбуна, видел собственные следы, уходившие туда без возврата, а дурачок Тамми предрек, что он встретит самого себя и погибнет в зыбучих песках, – все это лишь подкрепляло убежденность мистера Маркема в том, что он – наглядный пример такого двойника. Теперь, узнав, что ведет двойную жизнь, он предпринял попытку доказать свою удивительную природу хотя бы самому себе. С этой целью он однажды вечером перед отходом ко сну написал свое имя мелом на подметках башмаков. Той ночью ему снова привиделись зыбучие пески, приснилось, как он туда ходил, да так живо и ярко, что, пробудившись на заре, он не мог поверить, что не был там на самом деле. Он встал, не потревожив жену, и нашарил башмаки.

Надписи мелом не стерлись! Мистер Маркем оделся и тихонько прокрался наружу. На сей раз был отлив, поэтому он миновал дюны и вышел на берег по ту сторону зыбучих песков. И – о ужас! – обнаружил там собственные следы, безвозвратно уходившие в бездну!

Домой он вернулся в печали и унынии. Просто в голове не укладывалось, как это он, немолодой коммерсант, проживший долгую, не слишком бурную жизнь, посвященную решению деловых вопросов в шумном, прагматичном Лондоне, очутился в самой гуще ужасных тайн и обнаружил, что ведет двойное существование. О своей беде он не мог рассказать даже собственной жене, поскольку прекрасно знал, что она тут же потребует полного отчета о второй, неведомой ей жизни и перво-наперво не только навыдумывает себе всевозможных историй о его изменах, но и обвинит его в них. Поэтому он все глубже погружался в молчаливые размышления. Как-то вечером – был отлив, сияла полная луна – мистер Маркем сидел в ожидании ужина, когда служанка доложила, что дурачок Тамми шумит на крыльце, поскольку его не пускают к хозяину. Мистер Маркем возмутился до глубины души, но, не желая, чтобы у служанки создалось впечатление, будто все это хоть сколько-нибудь его пугает, велел позвать Тамми. Тот вошел – его поступь была тверже обычного, голова гордо поднята, в глазах, обычно опущенных, – пламенная решимость. И с порога заговорил:

– Вот зашел повидать тебя еще разок – еще разок, а ты тут рассиживаешь, что твой попугай на жердочке. Что ж, я тебя прощаю! Запомни – я тебя прощаю!

И, не проронив больше ни слова, повернулся и вышел за дверь, оставив хозяина в безмолвном возмущении.

После ужина мистер Маркем решил нанести очередной визит к зыбучим пескам – он и самому себе не признался бы, что идти ему страшно. И вот около девяти вечера он в полном облачении зашагал к берегу и, миновав пески, присел на выступ у подножия ближнего валуна. За спиной у него была полная луна, и ее свет заливал бухту, подчеркивая все детали – и пенную кайму, и черный силуэт мыса, и опоры с неводами. В ослепительном желтом сиянии окна в Крукенском порту и в далеком замке лэрда мерцали, будто звезды в небесах. Довольно долго мистер Маркем сидел и упивался красотой местности, и душу его объял покой, какого он не знал уже много дней. Все мелочные обиды, все глупые страхи последних недель словно испарились, и на смену им пришло невиданное неземное спокойствие. В таком настроении – благостном и серьезном – мистер Маркем трезво взглянул на свои недавние поступки, и ему стало стыдно за собственное тщеславие и последующее упрямство. И он тут же дал себе слово, что это последний раз, когда он надел наряд, отдаливший его от родных и близких и принесший ему столько огорчений и мук.

Но едва он пришел к этому выводу, как внутри него заговорил другой голос – и с насмешкой спросил, представится ли ему еще когда-либо случай снова надеть это платье: быть может, уже поздно, он избрал свой путь и теперь должен дойти до конца.

– Нет, не поздно! – тут же ответило его лучшее «я», и в глубокой задумчивости мистер Маркем поднялся, чтобы вернуться домой и поскорее сорвать с себя ставший ненавистным наряд. Напоследок он еще раз окинул взглядом прелестный вид. Лунный свет был прозрачен и нежен, смягчал контуры скал, деревьев и крыш, делал тени бархатисто-черными и точно белым пламенем высвечивал приливные волны, которые, наползая со всех сторон, окаймляли гладь песка. Затем мистер Маркем ступил с камня на берег.

Но тут он содрогнулся от ужаса, кровь бросилась ему в голову, и свет полной луны на миг померк перед его глазами. Он снова увидел своего рокового двойника – тот двигался за полосой зыбучих песков к берегу от валуна напротив. Потрясение было тем сильнее, что за миг до того мистер Маркем наслаждался миром и покоем, и теперь, едва не лишившись чувств и оцепенев от страха, он стоял и смотрел на свое роковое подобие и на рябь, пробежавшую по поверхности зыбуна, который словно заворочался и потянулся к чему-то между валунами. На сей раз ошибки быть не могло: хотя луна находилась позади двойника и его лицо оставалось в тени, мистер Маркем смог разглядеть те же гладко выбритые щеки, что и у него самого, и маленькие колючие усики, которые он отпустил несколько недель назад. Яркое сияние заливало и великолепный тартан, и орлиное перо. Поблескивали даже проплешина сбоку от шапочки-гленгарри, топазовая брошь на плече и серебряные пуговицы. Мистер Маркем глядел на все это и вдруг почувствовал, как ноги у него тонут в песке, – ведь он еще не отошел от края коварной полосы – и поспешно отступил. В тот же миг его двойник сделал шаг вперед – и расстояние между ними осталось прежним.

И вот они стояли друг против друга, словно под властью какого-то жуткого наваждения, и сквозь биение крови в ушах до мистера Маркема словно бы донеслись слова пророчества: «Встреться с самим собою лицом к лицу – и покайся, покуда не поглотили тебя зыбучие пески!» Теперь мистер Маркем встретился с собою лицом к лицу, покаялся – но тонет в зыбучих песках! Сбылось и предостережение, и пророчество!

Над головой у него закричали чайки, кружившие над кромкой приливной волны, и этот крик, такой земной, заставил мистера Маркема опомниться. В мягкий песок ушли лишь подошвы, и потому он смог отбежать на несколько шагов назад. Но при этом его двойник шагнул вперед – и, угодив в смертоносную пасть зыбуна, начал тонуть. Мистеру Маркему казалось, что это его самого настигла десница судьбы, и, охваченный мукой, он испустил страшный вопль. И тотчас такой же страшный вопль испустил и его двойник – а когда мистер Маркем воздел кверху руки, то же самое сделала и фигура напротив. Глазами, полными ужаса, смотрел мистер Маркем, как его второе «я» вязнет в зыбучих песках, а затем, сам не зная почему, тоже шагнул вперед, навстречу судьбе. Но когда ногу уже начало засасывать, он снова услышал крики чаек, и это избавило его от оцепенения и вернуло способность думать и чувствовать. Поднатужившись, мистер Маркем вытащил ногу из песка, который словно вцепился в нее – башмак увяз, и его пришлось бросить, – а потом в полном ужасе бросился бежать подальше от этого места и не останавливался, покуда совсем не запыхался и силы не оставили его, после чего в полуобмороке рухнул на заросший травой проселок среди дюн.

Артур Маркем решил не рассказывать близким об этом кошмарном приключении, по крайней мере до тех пор, пока окончательно не придет в себя. Теперь, когда его рокового двойника, его второе «я», поглотили зыбучие пески, к нему понемногу возвращался прежний душевный покой.

В ту ночь он прекрасно выспался и никаких снов не видел, а наутро снова стал самим собой, таким, каким был раньше. И вправду казалось, что его новое, худшее «я» исчезло навсегда, – к тому же, как ни странно, и дурачка Тамми не было утром на посту, и больше он не приходил, а сидел себе на старом месте, глядя, как прежде, в никуда тусклыми глазами. Следуя принятому решению, мистер Маркем больше не надевал шотландского платья, а однажды вечером связал его в узелок вместе с килтом, клеймором, дирком и всем прочим, и, тайком принеся на берег, забросил в зыбучие пески. С превеликим наслаждением он наблюдал, как узелок засасывает в пучину и как песок смыкается над ним и снова становится гладким, словно мрамор. Затем мистер Маркем вернулся домой и весело объявил домочадцам, собравшимся к вечерней молитве:

– Ну, дорогие мои, спешу вас обрадовать: я отказался от мысли носить горское платье. Теперь я вижу, каким я был тщеславным старым дураком и в какое нелепое положение себя поставил! Больше вы его не увидите!

– А где он, отец? – спросила одна из дочерей. Нужно сказать хоть что-то, сообразила она, дабы самоотверженное признание отца не было встречено полным молчанием. Ответ мистера Маркема был так чудесен, что девушка вскочила с места, подбежала и расцеловала его. Вот что он сказал:

– В зыбучих песках, моя радость! Надеюсь, вместе с ним туда кануло и мое худшее «я» – на веки вечные.

Остаток лета, которое семейство провело в Крукене, прошел в высшей степени чудесно, а по возвращении в Лондон мистер Маркем совсем забыл об этом случае и обо всем, что было с ним связано. Но в один прекрасный день ему пришло письмо от Маккалума Мора, заставившее его о многом задуматься, хотя он ничего не стал говорить домашним, а на письмо, по некоторым причинам, не ответил. Вот что говорилось в письме:

«Маккалум Мор и Родерик Макду

Шотландка. Чистая шерсть. Опт и розница

Коптхолл-корт, Истерн-Сентрал,

30 сентября 1892 года

Дорогой сэр!

Надеюсь, Вы простите мне эту вольность, но я пишу к Вам, чтобы навести некоторые справки. Насколько я знаю, это лето Вы провели в Абердиншире (Шотландия, Северная Британия). Мой компаньон мистер Родерик Макду (так он значится в наших документах и рекламе исходя из деловых соображений, настоящее же его имя Эммануэль Мозес Маркс из Лондона) в начале прошлого месяца отправился в Шотландию (Северная Британия) отдохнуть, но поскольку с тех пор я получил от него весточку лишь один раз, вскоре после его отъезда, меня тревожит, не постигло ли его какое-то несчастье. Я наводил справки везде, где только мог, однако никаких сведений не получил и поэтому осмелился обратиться к Вам. Письмо мистера Макду было написано в состоянии глубокого уныния; он опасался, что его настигло возмездие за стремление выдать себя за шотландца на шотландской земле, поскольку вскоре после прибытия он лунной ночью видел собственный „призрак“. Он, несомненно, имел в виду, что перед отъездом заказал себе горский костюм, очень похожий на тот, который мы имели честь изготовить для Вас, – вероятно, Вы помните, какое сильное впечатление произвел этот наряд на моего компаньона. Однако мистер Макду, вероятно, не стал носить его, так как, насколько мне известно, робел показываться в нем в обществе и даже признался, что поначалу станет облачаться в него лишь рано утром и поздно вечером, да и то в местах безлюдных, дабы постепенно привыкнуть к нему. К сожалению, он не посвятил меня в подробности своего маршрута, и я совершенно не представляю себе, где он может в настоящее время находиться. Посему я осмеливаюсь спросить: может быть, Вам приходилось видеть или слышать, что где-то в тех краях, где Вы, насколько я знаю, недавно приобрели имение, в котором останавливались летом, появился человек в таком же горском наряде, как Ваш? Ответа на это письмо я жду лишь в том случае, если Вы можете снабдить меня какими-то сведениями о моем друге и партнере, поэтому, прошу Вас, не утруждайте себя без причины. Смею думать, что он, вероятно, побывал где-то неподалеку от Вас, так как, хотя он и не указал в своем письме день и месяц, на конверте стоит штемпель „Йеллон“, а это, насколько мне известно, в Абердиншире и поблизости от Мэйнс-оф-Крукен.

Засим остаюсь искренне Ваш, дорогой сэр,

Джошуа Шини Коэн Бенджамин

(Маккалум Мор)».

Примечания

Третья – после сборника сказок «На закате» (1881) и цикла новелл «В снежном плену» (1908) – книга малой прозы Абрахама (Брэма) Стокера (1847–1912), «„Гость Дракулы“ и другие странные истории», была составлена самим писателем незадолго до кончины из рассказов, ранее появлявшихся на страницах периодики, и подготовлена к печати его вдовой, которая добавила к авторскому составу заглавный рассказ, прежде не публиковавшийся. Впервые сборник был выпущен в 1914 г. лондонским издательством «George Routledge & Sons».

Переводы рассказов и предисловия, написанного Флоренс Стокер (см. ниже), сделаны по тексту критического издания сборника в серии «Penguin Classics»: Stoker B. «Dracula’s Guest» and Other Weird Stories, with «The Lair of the White Worm» / Ed. with an Introduction and Notes by Kate Hebblethwaite. L.: Penguin Books, 2006. В нижеследующих примечаниях учтены наблюдения комментатора этого издания К. Хибблетуэйт.

Все переводы, представленные в настоящем издании (за исключением переводов рассказов «Гость Дракулы» и «Дом Судьи»), публикуются впервые.

Предисловие (Preface)

С. 5. …готовил к изданию три цикла рассказов; в настоящем томе представлен один из них. – Два других цикла так и не были изданы; об их содержании ничего не известно.

Флоренс Э. Л. Брэм Стокер (урожд. Флоренс Энн Лемон Бэлком, 1858–1937) – дублинская актриса, в декабре 1878 г. ставшая женой Стокера. Их брак продлился до самой смерти писателя, хотя после рождения единственного сына Ирвинга Ноэля Торнли Стокера (1879–1961) отношения супругов претерпели охлаждение и стали чисто платоническими.

Гость Дракулы (Dracula’s Guest)

Принято считать, что этот рассказ, содержащий своего рода завязку событий знаменитого романа «Дракула» (1890–1897, опубл. 1897), изначально являлся составной частью романного повествования, которую Стокер впоследствии исключил из окончательного текста, хотя и использовал отдельные ее мотивы и изобразительные детали в первых главах книги. Впервые рассказ был опубликован посмертно в авторском сборнике, которому дал название. Перевод публикуется по изд.: Печальная история вампира: повесть, рассказы. М.: Эксмо, 2016. С. 302–319.

С. 7. Walpurgis nacht (Вальпургиева ночь) – ночь с 30 апреля на 1 мая, праздник начала весны у древних германцев, канун дня св. Вальпурги, девонширской святой, предположительно скончавшейся в Германии 1 мая 777 г. Согласно позднесредневековому поверью, в эту ночь на горе Брокен (Блоксберг, 1141 м) в Гарцских горах на севере Германии происходит «великий шабаш», во время которого ведьмы пытаются помешать приходу весны и насылают порчу на людей и скот. События «Дракулы» непосредственно отталкиваются от этой даты: открывающая роман запись в дневнике лондонского юриста Джонатана Харкера (который, несомненно, является героем-рассказчиком в «Госте Дракулы») начинается со слов: «Выехал из Мюнхена 1 мая в 8.35 вечера…» (Стокер Б. Дракула / Пер. Н. Сандровой // Стокер Б. Граф Дракула, вампир: романы, рассказы. М.: Эксмо; СПб.: Домино, 2004. С. 7).

С. 12. Когда незнакомец приблизился к лошадям, те начали шарахаться и брыкаться, потом испуганно заржали. Иоганн не мог их удержать: они понеслись по дороге в безумной скачке. – Аналогичная реакция лошадей на приближение коляски графа-вампира описана и в гл. 1 стокеровского романа: «Пока он говорил, лошади начали ржать, фыркать и дико рыть землю, так что кучеру пришлось сдерживать их» (Стокер Б. Указ. соч. С. 17). Подобные образно-ситуативные переклички с вводными эпизодами «Дракулы» пронизывают весь текст рассказа.

С. 16. Грац – во времена Стокера столица герцогства Штирия в составе Австро-Венгерской империи; в 1918 г. северная и центральная части герцогства обрели статус федеральной земли с тем же названием на юго-западе новообразованного государства Австрия, а Грац стал ее административным центром.

Не страшны мертвым дали. – Цитируется рефрен из популярной страшной баллады немецкого поэта Готфрида Августа Бюргера (1747–1794) «Ленора» (1773), приводимый также в гл. 1 романа «Дракула».

С. 17. …я различил в темноте гробницы красивую женщину с округлым лицом и ярко-красными губами… – В гл. 3 «Дракулы», в сцене соблазнения Харкера тремя вампиршами с «рубиново-красными сладострастными губами», одной из дев оказывается «самая светлая блондинка, какая только может существовать, с вьющимися густыми золотистыми волосами и с глазами цвета бледного сапфира». «Мне показалось знакомым это лицо, – продолжает Харкер, – узнаваемость его связывалась с какими-то страхами на грани яви и сна, но я никак не мог вспомнить, когда и при каких обстоятельствах видел его прежде» (Стокер. Б. Указ. соч. С. 46. – Перевод цитируется с изменениями). В рукописи романа далее следовала строка, изъятая автором из окончательного текста и прямо указывающая на тождество этой вампирши с покойной графиней Долинген в «Госте Дракулы»: «Я смотрел на эту блондинку, пока она говорила, и внезапно до меня дошло, что это та самая женщина – или ее образ, – которую я видел в гробнице в Вальпургиеву ночь» (цит. по: Bram Stoker’s Notes for «Dracula». A Facsimile Edition / Annotated and Transcribed by Robert Eighteen-Bisang and Elizabeth Miller. Jefferson; L.: MacFarland and Co., 2008. P. 279).

С. 24. Бистрица — городок на северо-востоке Трансильвании (исторической области на северо-западе современной Румынии).

Дом Судьи (The Judge’s House)

Рассказ был впервые опубликован в «Листьях остролиста» («Holly Leaves») – рождественском выпуске (т. 36. № 944–945) популярного британского еженедельника «Иллюстрированные спортивные и театральные новости» («The Illustrated Sporting and Dramatic News»), вышедшем в свет 5 декабря 1891 г. Перевод публикуется по изд.: Сезон ведьм: Большое собрание мистических историй. М.: Эксмо, 2015. С. 756–772.

Среди более чем вероятных литературных источников «Дома Судьи» – две готические истории, написанные хорошим знакомым Стокера, английским прозаиком ирландского происхождения, автором многочисленных готических романов и рассказов Джозефом Шериданом Ле Фаню (1814–1873): «Рассказ о необычайных происшествиях на Онджер-стрит» (1853) и «Судья Харботтл» (1872). Первому рассказу повествование Стокера обязано фабульной основой (у Ле Фаню двое кузенов – студенты-медики – селятся в заброшенном доме, где много лет назад жил, а затем удавился жестокий судья Хоррокс, и становятся свидетелями разнообразных потусторонних явлений), идеей движущегося портрета пресловутого судьи и отдельными изобразительными деталями, наиболее значимые реминисценции которых прокомментированы ниже. «Судья Харботтл» (где подробно разрабатывается сюжет о судье-вешателе, лишь бегло намеченный в первом рассказе), несомненно, отозвался в выразительном стокеровском описании старинного особняка и в зловещем облике заглавного персонажа (у Стокера оставшегося безымянным) – и вдобавок подсказал заглавие произведения: «Дом судьи» – название первой главы «Судьи Харботтла».

С. 25. Бенчёрч — вымышленный топоним.

С. 26. …старое, внушительных размеров здание в якобитском стиле, с множеством пристроек, массивными фронтонами… – Имеется в виду раннебарочный архитектурный стиль, сложившийся в Англии при короле Якове I Стюарте (1566–1625, годы правления – 1603–1625). Строгость отделки внешнего облика здания сочетается в якобитском стиле с большей, нежели в елизаветинской архитектуре, сложностью конструкции, с развитием таких ордерных элементов, как колонны и балюстрады, а также с причудливой орнаментальностью в оформлении интерьеров.

…необычайно маленькими окнами, которые располагались выше, чем принято в домах подобного типа… – Характерная деталь якобитского стиля, в котором «окна становятся гораздо меньше», чем в строениях Елизаветинской эпохи, «и, как правило, приобретают форму длинных прямоугольников» (Кидсон П., Мюррей П., Томпсон П. История английской архитектуры / Пер. Л. Игоревского. М.: Центрполиграф, 2003. С. 288). Одновременно здесь содержится реминисценция описания особняка судьи Харботтла в одноименном рассказе Ле Фаню: в «просторном старинном доме» заглавного героя, расположенном в районе Вестминстер и построенном во времена Якова I, «окна были не огромные, во всю стену, как диктует нынешняя мода, а узенькие, уютные, заключенные в очень толстые рамы» (Ле Фаню Дж. Ш. Судья Харботтл / Пер. Е. Токаревой // Ле Фаню Дж. Ш. Лучшие истории о привидениях. М.: Терра – Книжный клуб, 1998. С. 368).

С. 28. …судье, наводившему на округу ужас своими жестокими приговорами и проявлявшему откровенную враждебность к обвиняемым. – Ср. у Ле Фаню: «Старый судья пользовался самой дурной репутацией из всех судей в Англии. Даже на кафедре он то и дело выказывал полное пренебрежение к советам компетентных людей. Он вел дела так, как ему заблагорассудится, не оглядываясь ни на адвокатов, ни на власти, ни даже на присяжных, пускал в ход и лесть, и жестокость, не гнушался даже мошенничеством. Он никогда не связывал себя никакими обещаниями – старик был слишком хитер для этого. Говорили, что он человек кровожадный, не останавливается ни перед чем, однако самому ему собственный дурной характер не причинял ни малейших хлопот» (Там же. С. 371).

Комментаторы также полагают, что, помимо литературного предшественника, у безымянного судьи, изображенного Стокером, был и исторический прототип – печально знаменитый «судья-вешатель» Джордж Джеффрис, 1-й барон Джеффрис из Уэма (1645–1689), главный судья Англии и Уэльса в 1683–1685 гг. и лорд-канцлер Англии при короле Якове II Стюарте (1633–1701, годы правления – 1685–1688), председательствовавший на «кровавых ассизах» после восстания герцога Монмута (1685) и вынесший повстанцам сотни смертных приговоров. Спустя несколько лет после публикации «Дома Судьи» Гарри Бродрибб Ирвинг (1870–1919) – старший сын друга и работодателя Стокера Генри Ирвинга (см. ниже примеч. к с. 55) – выпустил книгу «Жизнь судьи Джеффриса» (1898).

С. 31. Святой Антоний (Антоний Отшельник, Антоний Великий; 251–356) – раннехристианский подвижник, основатель отшельнического монашества; как гласит житийная традиция, раздал имущество бедным и удалился в Фиваидскую пустыню, где долгие годы вел аскетический образ жизни, противостоя различным дьявольским искушениям.

С. 35. Пьер-Симон Лаплас (1749–1827) – знаменитый французский математик, физик и астроном.

С. 41. «Конические сечения» — то есть «Опыт теории конических сечений» (1639, опубл. 1640), математический трактат французского философа, писателя и ученого Блеза Паскаля (1623–1662).

«Качающиеся часы, или Геометрические доказательства, относящиеся к движению маятников, приспособленных к часам» (1673) – трактат голландского математика, физика и астронома Христиана Гюйгенса (1629–1695), один из основополагающих трудов по классической механике.

«Начала» — «Математические начала натуральной философии» (1684–1686, опубл. 1687), основополагающий труд английского физика и математика сэра Исаака Ньютона (1643–1727).

«Кватернионы» — то есть «Основы теории кватернионов» (опубл. 1866), работа ирландского физика и математика Уильяма Роуэна Гамильтона (1805–1865), изданная сыном ученого после его смерти.

«Термодинамика». – По-видимому, имеется в виду одна из работ по химической термодинамике, опубликованных в 1870-е гг. основоположником этой области знаний американским физиком и математиком Джосайей Уиллардом Гиббсом (1839–1903).

С. 47–48. Это был портрет судьи в отороченной горностаем алой мантии. В его мертвенно-бледном лице с чувственным ртом и красным крючковатым носом, похожим на клюв хищной птицы, читались суровость, неумолимость, ненависть, мстительность и коварство. Взгляд неестественно блестевших глаз переполняла жуткая злоба. – В этом описании угадываются некоторые черты внешности судьи Харботтла из одноименного рассказа Ле Фаню; ср.: «Крупное лицо его цветом напоминало ягоду шелковицы; большой угреватый нос, пылающие яростью глаза и тонкие губы, вечно изогнутые в злобной ухмылке, отнюдь не добавляли ему привлекательности». В другой главе рассказа Харботтл назван «старым негодяем в алой мантии с горностаем» (Ле Фаню Дж. Ш. Судья Харботтл. С. 371, 381. – Курсив наш. – С. А.). Ср. также описание портрета судьи Хоррокса из «Рассказа о необычайных происшествиях на Онджер-стрит» в примеч. к с. 50, 51–52.

С. 48. Там, на судейском кресле, рядом с веревкой, свисавшей позади его высокой спинки, сидела крыса со злыми глазами судьи, в которых теперь светилась дьявольская усмешка. – Реминисценция рассказа Ричарда Ладлоу, одного из двух молодых героев «Рассказа о необычайных происшествиях…» Ле Фаню: «В ту ночь я чуть не сошел с ума от страха при виде крысы, ибо, смейтесь сколько хотите, эта тварь уставилась на меня с чисто человеческой злобой, и, когда она подползла ближе и заглянула мне в лицо чуть ли не из-под самых моих ног, в мерзкой морде я узнал… дьявольский взгляд и ненавистную физиономию моего приятеля с портрета [то есть судьи Хоррокса. – С. А.]» (Ле Фаню Дж. Ш. Рассказ о необычайных происшествиях на Онджер-стрит / Пер. Е. Токаревой // Ле Фаню Дж. Ш. Лучшие истории о привидениях. С. 406).

С. 50. В центре картины возникло большое, неправильной формы пятно коричневой ткани… фигура судьи с портрета исчезла. – Идея оживающего портрета покойного судьи явно подсказана Стокеру «Рассказом о необычайных происшествиях…», где она, однако, получила не столь буквальное воплощение. Героя Ле Фаню Ричарда Ладлоу на протяжении недели еженощно терзает кошмарное «летающее» изображение судьи Хоррокса: «Через какое-то время, казавшееся всегда одним и тем же, к окну внезапно подплывала и зависала, точно удерживаемая электрическим притяжением, огромная картина, и тут-то начинались мои мучения, длившиеся часами. Полотно, неведомым образом приклеенное снаружи к оконным створкам, изображало портрет старика в алом шелковом халате, расшитом цветами, – я до сих пор могу описать каждую складочку на нем. Лицо его носило печать интеллекта, чувственности и внутренней силы, но в то же время дышало злобой и ненавистью. Крючковатый нос походил на клюв стервятника, большие серые глаза навыкате были исполнены холодной жестокости. … Портрет сверлил меня дьявольским взглядом, я же, завороженный, в оцепенении не мог отвести от него глаз, и в этих адских страданиях тянулись долгие часы» (Там же. С. 401–402. – Курсив наш. – С. А.).

С. 51–52. В массивном резном дубовом кресле с высокой спинкой восседал судья ~ и опять студенту едва удалось ускользнуть. – Ср. воспоминание другого персонажа «Рассказа о необычайных происшествиях…», Томаса Ладлоу, о его смертельном поединке с призраком судьи Хоррокса: «В мягком кресле у камина виднелся чей-то силуэт. Незнакомец сидел ко мне спиной, но я сразу догадался, кто он такой. Он медленно обернулся – святые небеса! Я узнал это каменное лицо, изрезанное морщинами злобы и ненависти. Призрак, несомненно, знал, что я здесь; при моем пробуждении он поднялся и подошел к кровати. На шею его была накинута веревочная петля, другой конец, свернутый кольцами, он крепко зажал в руке. … На мгновение я застыл, пригвожденный к месту злобным взглядом чудовищного призрака. Он приблизился к постели и склонился надо мной. В ту же секунду я скатился с кровати и, не помню как, выскочил в коридор. Но чары не развеялись; я еще не пересек долину смертной тени. Мерзкий призрак очутился передо мной; он стоял у перил, чуть пригнувшись, и, обмотав один конец веревки вокруг шеи, помахивал петлей на другом конце, собираясь накинуть ее на меня. На губах его играла омерзительная сладострастная ухмылка, такая гнусная, что я едва не лишился чувств. Больше я ничего не помню; очнулся я у тебя в комнате» (Там же. С. 411–412. – Курсив наш. – С. А.).

С. 54. Тогда собравшиеся вышибли дверь ~ на конце веревки… висело тело студента, а на одном из портретов злорадно усмехался старый судья. – Концовка рассказа, ознаменованная физической смертью протагониста и возвращением губительного портрета в свое прежнее состояние, очевидно, написана не без влияния финальных строк романа Оскара Уайльда (1854–1900) «Портрет Дориана Грея» (1889–1890, опубл. 1890/1891). Ср.: «Наконец, после тщетных попыток взломать дверь, они [слуги. – С. А.] полезли на крышу и спустились оттуда на балкон. … Войдя в комнату, они увидели на стене дивный портрет своего хозяина во всем блеске его дивной молодости и красоты. А на полу с ножом в груди лежал мертвый человек во фраке» (Уайльд О. Портрет Дориана Грея / Пер. М. Абкиной // Уайльд О. Избр. произв.: В 2 т. М.: Республика, 1993. Т. 1. С. 187). С учетом личного знакомства и любовного соперничества двух писателей (в юности Уайльд питал платоническое чувство к Флоренс Бэлком, слывшей одной из первых красавиц Англии конца XIX столетия) внимание автора «Дома Судьи» к «Портрету Дориана Грея» представляется весьма вероятным.

Скво (The Squaw)

Рассказ был впервые опубликован в «Листьях остролиста» («Иллюстрированные спортивные и театральные новости»; т. 40. № 1050–1051) 2 декабря 1893 г.

С. 55. Скво – женщина на языках североамериканских индейцев.

Ирвинг еще не сыграл в «Фаусте»… – Генри Ирвинг (наст. имя и фамилия – Джон Генри Бродрибб, 1838–1905) – знаменитый британский актер-трагик, прославившийся как исполнитель главных ролей в пьесах Шекспира: Гамлета, Макбета, Отелло, Ричарда III и др. В 1878 г. Ирвинг возглавил лондонский театр «Лицеум» и во время очередных гастролей труппы в Дублине пригласил своего друга Брэма Стокера стать директором-распорядителем театра; в этой должности писатель прослужил более четверти века, вплоть до кончины Ирвинга, два тома воспоминаний о котором он опубликовал в 1906 г. Ирвинг также считается одним из вероятных прототипов графа Дракулы в одноименном романе. В «Фаусте» ирландского драматурга Уильяма Гормана Уиллса (1828–1891), впервые показанном на сцене «Лицеума» 19 декабря 1885 г. и выдержавшем 792 представления, Ирвинг исполнял роль Мефистофеля. Ранее, летом того же года, Ирвинг, Стокер и актриса Элис Эллен Терри (1847–1928) в ходе подготовки спектакля посетили Южную Германию и, в частности, Нюрнберг, где осмотрели достопримечательности старого города, описанные далее в рассказе.

Истмия, Кровавое ущелье, округ Кленовый – вымышленные топонимы.

…истинного Мафусаила среди европейских городов… – Мафусаил – в Ветхом Завете один из праотцов человечества, прославившийся своим долголетием (он прожил 969 лет); старейший человек из тех, чей возраст указан в Библии.

С. 57. Клод Лоррен (наст. фамилия Желле, ок. 1600–1682) – французский живописец, один из величайших мастеров классического пейзажа.

Железная Дева – металлический ящик в форме женского тела, с дверью, утыканной с изнаночной стороны длинными острыми шипами, которые в момент закрытия прокалывали тело помещенного внутрь человека; псевдосредневековое орудие пыток и смертной казни, якобы применявшееся немецкой инквизицией с начала XVI в. Хотя прототипы этого устройства упоминаются еще в античных источниках, историки считают сообщения о его практическом использовании в Средние века позднейшей легендой, запущенной в европейское культурное сознание в 1793 г. немецким философом Иоганном Филиппом Зибенкезом (1759–1796), а Железную Деву из Нюрнбергской крепости (впервые продемонстрированную публике в 1802 г.) и ряд ее аналогов в других городах – подделками XIX в., которые были изготовлены для привлечения падких на «ужасы Средневековья» туристов. Описанный Стокером нюрнбергский экспонат ныне утрачен – он был уничтожен в 1944 г. в результате налета на город авиации союзников.

Контрэскарп – передняя (ближайшая к противнику) отлогость внешнего рва крепостного укрепления.

С. 58. …нежен, как вишневое дерево из штата Мэн. – Возможно, Стокер имеет в виду пенсильванскую черемуху (лат. Prunus pensylvanica, англ. Pin Cherry) – североамериканское лиственное дерево с мягкой и легкой древесиной, используемое для черенкования и окулирования вишни обыкновенной.

С. 64. Филон Александрийский (ок. 25 до н. э. – ок. 50 н. э.) – религиозный мыслитель и богослов из Александрии, представитель еврейского эллинизма, сочетавший в своих воззрениях догматы иудаизма и идеи греческой философии – платонизма и стоицизма.

Бенедикт (Барух) Спиноза (1632–1677) – нидерландский философ-рационалист еврейского происхождения; в основу своей философской системы, изложенной в его главном труде «Этика, доказанная в геометрическом порядке» (1663–1675, опубл. 1677), положил пантеистическое учение о единой субстанции, подразумевающее абсолютное тождество Творца и мира.

С. 69. Прииск Билли Брончо, Бизоний мост – вымышленные топонимы.

С. 71. Уоппинг — район на востоке британской столицы, на северном берегу Темзы, территория лондонских доков.

Тайна золотых локонов (The Secret of the Growing Gold)

Рассказ был впервые опубликован в лондонской газете «Черным по белому: Еженедельное иллюстрированное обозрение» («Black and White: A Weekly Illustrated Record and Review»; т. 3. № 51) 23 января 1892 г.

С. 75. …«под сенью мира»… – цитата из исторической хроники Шекспира «Ричард III» (1593, опубл. 1597; I, 1, 24).

С. 81. Долина Церматт – одно из названий горной долины Маттер на юго-западе Швейцарии, в южной части кантона Вале; в долине расположена деревня Церматт – один из самых известных альпийских курортов.

Теш – деревня в 5 км к северу от Церматта.

Бреттен – вымышленный топоним.

С. 85. Фисп – округ в южной части кантона Вале.

С. 91. …из расколотой каменной плиты, прямо из трещины, пробивалась золотая прядь. – Этот ключевой образ рассказа, возможно, подсказан Стокеру историей о вскрытии в 1869 г. могилы натурщицы, художницы и поэтессы Элизабет Элинор Сиддал (1829–1862), жены английского поэта и художника, одного из основателей Прерафаэлитского братства Данте Габриэля Россетти (1828–1882). В гроб супруги, которая скончалась вскоре после рождения мертвого ребенка, приняв чрезмерную дозу лауданума, безутешный Россетти, вознамерившийся оставить поэзию, во время похорон положил рукопись со своими юношескими стихотворениями, спрятав ее в роскошных рыже-золотистых волосах покойной. Но спустя несколько лет, решив вернуться на поэтическое поприще и издать свои ранние стихи, он добился разрешения на вскрытие могилы. По свидетельству его агента, нотариуса Чарльза Огастеса Хоуэлла, тело Сиддал за истекшие семь лет довольно хорошо сохранилось (возможно, под влиянием лауданума), а ее золотистые волосы, продолжавшие расти и после смерти, заполнили собою весь гроб.

Предсказание цыганки (A Gipsy Prophecy)

Рассказ был впервые опубликован в специальном рождественском номере нью-йоркской еженедельной газеты «Дух времен» («The Spirit of the Times») 26 декабря 1885 г.

С. 94. «Латур» — красное вино, разновидность марки бордо; производится французским винодельческим хозяйством «Шато Латур», расположенным в округе Медок региона Бордо.

С. 95. Якоб Людвиг Феликс Мендельсон Бартольди (1809–1847) – немецкий композитор и пианист еврейского происхождения, один из крупнейших представителей музыкального романтизма.

С. 100. Богемия – в 1526–1918 гг. официальное название Чехии (без Моравии); в период времени, к которому приурочено действие рассказа, Богемия – провинция Австро-Венгерской империи.

С. 102. …заведении мадам Тюссо. – Имеется в виду знаменитый музей восковых фигур в лондонском районе Мэрилебон, основанный в 1835 г. французским скульптором Мари Тюссо (урожд. Анна Мария Гросхольц, 1761–1850) и имеющий филиалы в 19 городах мира.

С. 107. Гурки (гуркхи) – британские и индийские войска, набранные из непальских добровольцев; образованы в 1815 г., принимали активное участие в англо-сикхских войнах (1845–1846, 1848–1849) и в подавлении антиколониального восстания сипаев (1857–1859) в Индии. Традиционным оружием гурков является боевой нож кукри.

Возвращение Абеля Бегенны (The Coming of Abel Behenna)

Рассказ был впервые опубликован в лондонской «Еженедельной газете Ллойда» («Lloyd’s Weekly Newspaper») 26 марта и 2 апреля 1893 г.; одновременно, 26 марта 1893 г., был напечатан в США в ежедневной газете «Нью-Хейвен реджистер» («The New Haven Register», Нью-Хейвен, Коннектикут).

С. 109. Пенкасл. – Прототипом этой деревушки явилось селение Боскасл возле одноименной рыболовецкой гавани в северной части западного побережья полуострова Корнуолл, в 23 км к югу от Бьюда и в 8 км к северо-востоку от Тинтаджела; Стокер проводил там короткий отпуск весной 1792 г. Пейзажная экспозиция рассказа точно воспроизводит характерные особенности ландшафта Боскасла.

С. 111. Бегенна. – Фамилию главного героя, равно как и имя его избранницы, Стокер, несомненно, позаимствовал у Сары Бегенна (в замужестве Пенберти; 1800–1888), тетки Генри Ирвинга по линии матери (также носившей в девичестве фамилию Бегенна). С 1842 по 1849 г. Ирвинг жил в семье Пенберти в Халстауне на юго-западе Корнуолла, куда его отправили родители для поправки здоровья.

…назвал «недоскальдом»… – В оригинале – corruption of Sagamanson. Антиквар преподносит фамилию героя как результат усечения (буквально – распада, corruption) фамилии Sagamanson (Sagamanson = Sanson) – на первый взгляд скандинавской, но легко прочитываемой как английское словосочетание «saga man’ son» (сын скальда). Удержать этот каламбур в переводе, увы, не представляется возможным.

С. 113. Дамон и Пифий – персонажи древнегреческой легенды, жители древних Сиракуз, олицетворение верной, самоотверженной дружбы.

С. 123. Паханг – государство (султанат), существовавшее в 1450–1957 гг. на востоке Малаккского полуострова в Юго-Восточной Азии; в 1884–1957 гг. – протекторат Британской империи; с 1957 г. – штат в составе Малайзии.

С. 125. Бьюд – курортный городок на севере Корнуолла, на побережье залива Бьюд Кельтского моря, расположенный в устье реки Нит.

С. 126. Берсеркеры – древнескандинавские воины, впадавшие в исступление во время битвы.

С. 128. Английская (с 1707 г. – Британская) Ост-Индская компания — компания английских купцов, учрежденная королевским указом в 1600 г. и получившая фактическую монополию на ведение торговых операций в Ост-Индии (название территории Индии и ряда стран Южной и Юго-Восточной Азии). Со временем компания обзавелась собственной армией и административным аппаратом, получила от правительства целый ряд прерогатив (право вести войну и заключать мир, чеканить собственную монету, собирать налоги на подчиненных ей территориях и т. д.) и, по сути, превратилась в государственную организацию по управлению английскими владениями в Ост-Индии. С 1773 по 1853 г. британское правительство предприняло ряд мер по ограничению прав и полномочий компании, а в 1858 г. установило прямой административный и военный контроль над Ост-Индией. В 1874 г. Ост-Индская компания была упразднена.

Залив Диззард – расположен у одноименного прибрежного селения на севере Корнуолла, в нескольких километрах к югу от Бьюда.

Скай – крупнейший остров архипелага Внутренние Гебриды у западного побережья Шотландии.

Силли – небольшой архипелаг в Кельтском море, в 45 км к северо-западу от Корнуолла.

Кливер – косой треугольный парус, прикрепленный к снасти, которая идет от мачты к концу бушприта.

Пензанс – порт на крайнем юго-западе Корнуолла, на берегу залива Маунтс, являющегося частью пролива Ла-Манш.

Тинтаджел — корнуолльская деревушка (ныне город) на берегу Бристольского залива, по соседству с руинами одноименного замка XIII в., который традиционно (хотя и анахронично) ассоциируется с легендами о короле Артуре, Тристане и Изольде.

С. 131. …ненависть Каина. – Отсылка к библейскому источнику сюжета рассказа – истории Каина и Абеля (Быт. 4: 3–16), – прямо указывающая на происхождение имени Абеля Бегенны.

С. 134. Кантон (Гуанчжоу) – важнейший политический, финансово-экономический, промышленный, культурный, туристический и транспортный центр и внешнеторговый порт Южного Китая.

Крысиные похороны (The Burial of the Rats)

Рассказ был впервые опубликован в «Еженедельной газете Ллойда» 26 января и 2 февраля 1896 г.; одновременно напечатан в США в двух выпусках (датированных теми же числами) ежедневной газеты «Бостон геральд» («The Boston Herald», Бостон, Массачусетс).

С. 139. Орлеанская дорога — дорога между Парижем и находящимся в 130 км к юго-западу от него городом-портом Орлеаном, административным центром департамента Луаре и всего региона Центр – Долина Луары.

Риволи, Сент-Оноре — улицы в центре Парижа, рядом с садом Тюильри.

Монруж – юго-западный пригород Парижа.

С. 140. …к новым пастбищам и невозделанным угодьям. – В оригинале: «to fresh fields of labour and pastures new» – несколько видоизмененная знаменитая финальная строка из элегии английского поэта Джона Мильтона (1608–1674) «Лисидас» (1637, опубл. 1638; ст. 193). В первоисточнике: «To-morrow to fresh woods and pastures new» («С утра опять в луга и лес». – Пер. Ю. Корнеева). – Прим. пер.

Томас Кук (1808–1892) – британский предприниматель, один из пионеров европейского и мирового туристического бизнеса.

Генри Гейз (1825–1894) – один из главных конкурентов Кука.

С. 141. Пале-Рояль – площадь, дворец и парк в Париже, расположенные напротив северного крыла Лувра.

Наполеон – здесь: Шарль Луи Наполеон Бонапарт (1808–1873), племянник Наполеона I, в 1848–1852 гг. – первый президент Французской республики, в 1852–1870 гг. – французский император Наполеон III; последний монарх Франции.

Барон Осман – Жорж Эжен Осман (1809–1891), французский государственный деятель, префект департамента Сена в 1853–1870 гг., осуществивший по приказу Наполеона III масштабную перепланировку парижских улиц.

С. 142. «Надежда, долго не сбывающаяся, томит сердце». – Притч. 13: 12.

С. 143. Ultima Thule (лат. Дальняя Фула) – в античной и средневековой географии легендарная островная страна в северной оконечности обитаемого мира; в культуре Нового времени – символ края земли.

Алланова (правильно – Алленова) топь – обширное (более 950 км²) верховое торфяное болото в центре Ирландии, между реками Лиффи и Шеннон, протянувшееся по территории девяти графств.

С. 144. Карл VII Валуа (1403–1461) – король Франции в 1422–1461 гг. (провозглашен в 1422 г., коронован в 1429-м).

Генрих II Валуа (1519–1559) – король Франции в 1547–1559 гг.

Первая республика — форма государственно-политического устройства Франции, возникшая в ходе Французской революции 1789–1799 гг.; была провозглашена декретом Национального конвента от 21 сентября 1792 г., упразднившим в стране монархию и низложившим короля Людовика XVI Бурбона (1754–1793, годы правления – 1774–1792); просуществовала вплоть до учреждения 18 мая 1804 г. Первой французской империи во главе с Наполеоном I Бонапартом (1769–1821, годы правления – 1804–1814, 1815).

С. 146. …одной из тех «вязальщиц», которые во время революции каждодневно сидели перед гильотиной… – Стокер использует не существующее во французском языке слово «ceteuces», подразумевая, несомненно, печально знаменитых «les Tricoteuses» («вязальщиц») – группу фанатично настроенных простолюдинок времен Французской революции, сторонниц Робеспьера, которые в эпоху Террора (сентябрь 1793 – июль 1794 г.) и позже регулярно присутствовали с вязанием в руках на заседаниях Конвента, Народных обществ, Революционного трибунала и у подножия эшафота во время массовых казней (за что заслужили прозвище «фурии гильотины»), а также занимались агитацией и подстрекательством к расправам с противниками якобинцев.

С. 147. …взятия Бастилии… – Штурм крепости-тюрьмы Бастилия восставшими парижанами, состоявшийся 14 июля 1789 г., явился отправной точкой и важнейшим символическим событием Французской революции 1789–1799 гг. В 1880 г. этот день стал отмечаться во Франции как национальный праздник.

Ватерлоо – селение в 20 км к югу от Брюсселя, на территории современной Бельгии, в окрестностях которого 18 июня 1815 г. объединенная англо-немецкая и союзническая голландско-бельгийская армии, возглавляемые британским генералом Артуром Уэлсли, 1-м герцогом Веллингтоном, вместе с вовремя подоспевшими на помощь соединениями прусской армии под командованием фельдмаршала Гебхарда Леберехта фон Блюхера разгромили армию Наполеона Бонапарта, положив конец его политической и военной карьере.

С. 148. …полвека беспрестанных революций. – Помимо революции 1789–1799 гг., здесь подразумеваются Июльская революция (1830) и революция 1848 г.

С. 151. …принадлежало королеве. – То есть Марии-Антуанетте (1755–1793), жене Людовика XVI (с 1770 г.) и королеве Франции (с 1774 г.), казненной во время Французской революции по приговору Конвента.

С. 153. Одна великая поэтесса как-то написала о своей героине: «Я не знаю, что отрадней, – видеть ли ее поющей или слышать». – Речь идет об английской поэтессе Элизабет Баррет Браунинг (1806–1861) и ее поэме «Ухаживание за леди Джеральдиной» (1844; ст. 173).

С. 160. Монмартр — 130-метровый холм на севере Парижа, высочайшая точка столицы; в черте города – с 1860 г.

С. 161. Бисетр (Ле-Кремлен-Бисетр) – селение (коммуна) в 4,5 км к юго-востоку от центра Парижа со знаменитым госпиталем и домом умалишенных; в селении расположена одноименная крепость, являвшаяся некогда частью не существующей ныне защитной стены, которая была построена в 1841–1846 гг. по инициативе тогдашнего премьер-министра Франции Луи Адольфа Тьера (и названа его именем) для обороны столицы от неприятельских атак и которую ниже упоминает Стокер. Частью этих укреплений, протяженность которых составляла более 30 км, был и форт Монруж, также фигурирующий в рассказе.

С. 163. …какой неистовый вихрь бушевал тогда на Аркольском мосту… – Подразумевается битва французской и австрийской армий во время Первого итальянского похода (1796–1797) Наполеона Бонапарта, состоявшаяся 15–17 ноября 1796 г. близ селения Арколе в Северной Италии. Во время сражения, закончившегося разгромом австрийцев, Наполеон выказал личный героизм, возглавив со знаменем в руках одну из атак на Аркольский мост через реку Альпоне.

…полный презрения выкрик командира гвардейцев при Ватерлоо! – Речь идет о фразе «Гвардия умирает, но не сдается!», якобы сказанной генералом наполеоновской армии, командиром Первого полка пеших егерей Императорской гвардии Пьером Жаком Этьеном Камбронном (1770–1842) на поле битвы при Ватерлоо в ответ на предложение англичан сдаться. Хотя сам Камбронн впоследствии неоднократно опровергал принадлежность ему этой реплики (моментально растиражированной французскими газетами и вскоре ставшей крылатой), она выбита на постаменте памятника, воздвигнутого в честь генерала в 1848 г. в его родном городе Нанте. Спорное происхождение фразы даже становилось предметом судебного разбирательства: так, сыновья дивизионного генерала Клода Этьена Мишеля (1772–1815), погибшего под Ватерлоо, дважды подавали иски с требованием признать их отца ее автором. Однако после заслушивания в 1862 г. свидетельских показаний (на которые, возможно, уже оказывала свое влияние почти полувековая традиция) вопрос был юридически решен в пользу авторства Камбронна.

Видение окровавленных рук (A Dream of Red Hands)

Рассказ был впервые опубликован в лондонском иллюстрированном еженедельнике «Эскиз: Журнал об искусстве и современной жизни» («The Sketch: A Journal of Art and Actuality»; т. 6. № 76) 11 июля 1894 г.

С. 185. …пылающий меч… – Ср.: «И изгнал [Господь Бог] Адама, и поставил на востоке у сада Едемского Херувима и пламенный меч обращающийся, чтобы охранять путь к дереву жизни» (Быт. 3: 24).

С. 188. Троссакс – лесистая долина в округе Стерлинг в Центральной Шотландии.

Лох-Кэтрин – озеро в долине Троссакс.

Клайд – крупная река на юге Шотландии.

С. 189. Стигматы – кровоточащие язвы, возникающие на теле некоторых истово верующих в тех местах, где, согласно евангелиям, располагались раны распятого Иисуса Христа. Современная медицина видит в них явление истерической природы – следствие невроза на религиозной почве, который развивается в результате болезненного самовнушения.

Крукенские пески (Crooken Sands)

Рассказ был впервые опубликован в «Листьях остролиста» («Иллюстрированные спортивные и театральные новости»; т. 42. № 1103–1104) 1 декабря 1894 г.

С. 191. Мэйнс-оф-Крукен – вымышленный топоним, за которым, однако, скрывается реально существующая шотландская деревушка Краден-Бэй, расположенная на северном берегу бухты Краден в Абердиншире, в 43 км к северу от Абердина; Стокер неоднократно бывал там в 1890-е гг.

Кокни – насмешливо-пренебрежительное прозвище коренных лондонцев, принадлежащих к низшим слоям населения, особенно обитателей Ист-Энда; кокни отличает особый строй речи – специфический социальный диалект, ставший одной из культурных достопримечательностей Лондона.

Хаггис – шотландское национальное блюдо, бараньи потроха, порубленные с луком, толокном, салом, приправами и солью и сваренные в бараньем желудке.

Абердиншир – в описываемую пору графство на востоке Шотландии (упразднено в 1975 г.).

С. 192. Абердин — город в Абердиншире; главный морской и рыболовецкий порт и третий по величине город Шотландии.

Питерхед — крупнейший город и рыболовецкий порт Абердиншира; расположен на побережье Северного моря.

Мели Гудвина – 16-километровая песчаная отмель в проливе Ла-Манш, у восточного побережья графства Кент, расположенная на оживленных судоходных путях и печально знаменитая тем, что стала причиной гибели более 2000 кораблей.

С. 193. Блэкуолл – территория в лондонском Ист-Энде, в районе Поплар, на полуострове Айл-оф-Догс, расположенном на северном берегу Темзы; на протяжении столетий в Блэкуолле находились один из многочисленных доков Лондона и корабельная верфь.

Йеллон (Эллон) – город в Шотландии, в 25 км к северу от Абердина.

Коптхолл-корт – не существующий ныне квартал в лондонском Сити, между Трогмортон-авеню и Коптхолл-авеню.

С. 194. Килт — шерстяная юбка в крупную клетку, всемирно известный элемент традиционного шотландского мужского костюма. Уже во времена Стокера килты использовались скорее как часть церемониального облачения, а не как повседневная одежда – обстоятельство, которым и обусловлен комизм ряда ситуаций рассказа.

Дирк — шотландский кинжал (кортик), элемент традиционного костюма шотландского горца.

Спорран — поясная кожаная сумка-кошель, снаружи отороченная мехом, часть традиционного костюма шотландского горца.

Тартан — плотная шерстяная клетчатая ткань, используемая для пошива килтов.

«Ройал Стюарт» (Королевский Стюарт) – с 1822 г. официальная расцветка килта британских монархов.

Балморал – замок в Абердиншире, на берегу реки Ди, с 1848 г. – официальная резиденция английских королей в Шотландии.

С. 195. Клеймор – двуручный (реже одноручный) обоюдоострый меч шотландских горцев.

Гирдл-Несс – маяк у южного входа в Абердинский порт; построен в 1833 г.

С. 196. Гленгарри – шотландский национальный головной убор, сплюснутая с боков шапочка наподобие пилотки из плотной шерстяной ткани с ленточками позади. Ее изобретение приписывают полковнику Аласдеру Рэнелдсону Макдонеллу из Гленгарри.

Инвернесс – портовый город на северо-востоке Шотландии, в устье реки Несс, впадающей в залив Мори-Ферт; административный центр области Хайленд.

С. 200. «Суета сует, сказал Экклезиаст, все – суета!» — Еккл. 1: 2.

С. 200–201. «Посмотрите на полевые лилии, как они растут: ни трудятся, ни прядут; но говорю вам, что и Соломон во всей славе своей не одевался так, как всякая из них». – Мф. 6: 28–29.

С. 202. Мыс Пеннифолд – вымышленный топоним.

С. 206. Смэк – морское одномачтовое парусное судно прибрежного плавания.

С. 207. Лэрд – представитель нетитулованного дворянства в Шотландии.

Удни — селение в Абердиншире.

С. 212. Месмеризм – разновидность так называемого животного магнетизма (гипнотерапевтического воздействия на человеческое сознание, осуществлявшегося в различных формах), связанная с именем и деятельностью австрийского медика и теолога Франца Антона Месмера (1734–1815). Его эффектно-театрализованные опыты, включавшие гипноз, наложение рук и прикосновение металлических пластин к телу больного, снискали, несмотря на их малорезультативность, огромный успех у европейской публики конца XVIII – начала XIX в. Здесь используется в переносном смысле: чары, гипноз, наваждение.

С. 214. Ферт-оф-Форт – залив Северного моря у восточного побережья Шотландии.

С. 215. Генрих фон Ашенберг – вымышленное лицо.

С. А. Антонов

Примечания

1

«Четыре времени года» (фр.).

2

Да, мой господин (нем.).

3

Вальпургиева ночь (нем.).

4

Перевод В. Левика.

5

Невозмутимость (фр.).

6

Развлечении (фр.).

7

Неизведанная земля (лат.).

8

Негодяи (фр.).

9

Перевод М. Трубецкой.

10

«Проклятие!» (фр.)

11

Стой! (фр.)

12

Кто идет? (фр.)

13

Молодой человек (фр.).

14

Черт возьми! (фр.)

15

«Двойник» (нем.).

Content

Брэм Стокер
Гость Дракулы и другие странные истории

Предисловие

Гость Дракулы

Дом Судьи

Скво

Тайна золотых локонов

Предсказание цыганки

Возвращение Абеля Бегенны

Крысиные похороны

Видение окровавленных рук

Крукенские пески

Примечания

Примечания