Алексей Моторов

Шестая койка и другие истории из жизни Паровозова

В оформлении обложки использованы рисунки из творческого наследия Сергея Степанова

Издательство благодарит Ольгу Вельчинскую за предоставление рисунков С. Степанова из своего собрания

Фото автора на четвертой стороне обложки Ксении Моторовой

Художественное оформление и макет Андрея Бондаренко

Главный редактор Варвара Горностаева

Художник Андрей Бондаренко

Редактор Ирина Кузнецова

Ответственный за выпуск Ольга Энрайт

Технический редактор Наталья Герасимова

Корректор Ольга Иванова

Верстка Марат Зинуллин

© А. Моторов, 2021

© А. Бондаренко, оформление, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

Издательство CORPUS®

* * *

Светлой памяти Виллена Кандрора

В прежнее время книги писали писатели, а читали читатели. Теперь книги пишут читатели и не читает никто.

Оскар Уайльд

Шестая койка

Когда издательство затеяло переиздать моих двух «Паровозовых», было решено выпустить их в новых обложках, уже в третий раз. Это чтоб и мне стало казаться, будто у меня не две книжки, а полдюжины. А на обложки придумали поместить мои фотографии того времени, о котором идет речь в повествовании.

Фотографии той поры у меня были. Немного, десяток-полтора. Их сделал в начале восемьдесят третьего мой друг Ванька Романов. Он тоже работал медбратом, мы с ним одновременно пришли в реанимацию, как только окончили училище при Первом меде. Но если я туда попал случайно, можно сказать — сдуру, подав документы в училище после первого провала в институт, то Ванька ни о каком врачебном поприще даже и не помышлял. Просто решил стать медбратом, безо всяких дальнейших перспектив.

Он происходил из церковной семьи, что по тем временам казалось делом удивительным. Отец его был ктитором храма в Сокольниках, дядя имел приход в Литве, а брат Колька зарабатывал на хлеб в качестве референта иностранного отдела Московской патриархии.

Жили они так, что не снилось никаким профессорам, народным артистам и даже фарцовщикам. Огромная квартира на Фрунзенской набережной, дача с двумя бассейнами, баней и бильярдом, а машины они меняли чаще, чем обычные люди ботинки.

Несмотря на это, Иван был парнем скромным, достаток не демонстрировал, лишь изредка позволял себе то на отцовских «жигулях» на работу приехать, то заявиться в канадской дубленке брата Коли.

Вот и тогда он притащил на субботнее дежурство какой-то диковинный фотоаппарат, хромированный, тяжелый, с большим объективом, затвор у которого спускался с солидным жужжанием.

Вечером как нельзя кстати нашлась свободная минутка, и мы давай фотографироваться. Молодые, бестолковые, нам тогда еще и двадцати не было. Поэтому все больше рожи строили, дурака валяли.

Альбом обнаружился в нижней тумбе шкафа, в самом дальнем ряду. Вот они, эти фотографии, стандартного формата, черно-белые. Я позирую на больничном фоне, под белым халатом угадывается хирургическая форма. Все как по заказу. Там же нашлись фотографии институтской поры и времен работы в Первой градской, как раз на вторую книжку, где заглавный персонаж уже малость постарше. Минут за пять я их отсканировал и скопом отослал художнику издательства Андрею Бондаренко.

Тот уже ближе к ночи ответил, что для первой книжки вполне сгодится фотография, где я сижу на полу около койки. А для второй, по мнению Бондаренко, самая лучшая та, где забытый ныне фотограф подловил меня у кафедры оперативной хирургии, с папироской во рту, но подобное безобразие не пропустит цензура, так как содержит открытую демонстрацию курения табака, что нынче является абсолютно недопустимым, почти как призыв к свержению власти.

Поэтому над второй книжкой Бондаренко еще будет думать, а фотографию для первой он с чистым сердцем завтра же предложит издательству.

Уже попрощавшись, я вдруг решил внимательно разглядеть выбранную им фотографию во всех подробностях.

На ней я запечатлен сидящим в проходе между столом и четвертой койкой в первом блоке нашей реанимации, рука подпирает щеку. Вид у меня несколько уставший, немного печальный, чтобы не сказать — жалобный. На столе угадываются какие-то бумаги, пузырек дешевого клея и настольная лампа. За мной стоит аппарат для искусственной вентиляции легких модели РО-6, и если приглядеться, то можно увидеть, что ручка регулятора объема у него присобачена к пластиковой шкале крест-накрест пластырем.

Я тут же вспомнил этот аппарат — с удивительным постоянством я фиксировал всякую ерунду, на долгие годы накрепко врезавшуюся в мозг. У этого аппарата действительно во время работы регулятор объема медленно смещался с каждым дыхательным циклом, и чтоб он не сползал на максимум, его приходилось крепить подручными средствами.

Затем всплыла фамилия больного, что в то дежурство лежал на первой койке, — Мельников. Мельников накануне получил ножом в сердце во время драки на рабочем месте в инструментальном цеху. То, что на заводах нравы суровые, я убедился за месяц школьной практики в качестве токаря на заводе ЗИЛ.

Мельникова привезли вовремя, моментально взяли на стол, заштопали, по части хирургии там был полный порядок, но из-за недостатка кислорода по причине массивной кровопотери у него пострадал мозг. И он, скорее всего на время, ну а может, и навсегда, превратился в полного дурачка. Лежал и сутки напролет распевал матерные частушки, так что к вечеру мы выучили их наизусть и даже подпевали про себя:

По болоту ходят утки,

Серенькие, крякают.

Мою милую ебут,

Только серьги брякают.

Когда мы утомлялись от этого вокала, то кололи ему седуксен, и на пару часов наступала тишина. Жена Мельникова очень жалела мужа, она была женщиной простой, со своими представлениями о реабилитации в послеоперационном периоде, поэтому нажарила ему полный таз котлет и торжественно вручила их мне в часы приема передач.

— Вы уж там проследите, чтоб Петя все съел, — попросила она, заглядывая мне в лицо, — а то загнется мужик от вашей шамовки больничной.

Мы с Ваней честно, маленькими кусочками, пытались кормить Петю, но тот, еще не отошедший от последствий недавней поножовщины, быстро утомился, насытившись всего-навсего половинкой котлеты.

Котлеты были такие красивые и источали такой умопомрачительный аромат, что мы недолго сопротивлялись искушению. Вечно сытый Ваня съел две, а я четыре. А потом мы эту огромную миску в холодильник затолкали, совесть все-таки надо иметь.

Это было в субботу, а в понедельник Мельникова перевели в отделение. Его катили на хромированной финской койке, в ногах у него стояла эта миска с котлетами, и он распевал во всю глотку:

Пароход плывет по Волге,

Трубы зеленеются,

Девки едут без билетов,

На пизду надеются!

Санитары отводили глаза, мол, мы здесь совершенно ни при чем, а с дурака спрос невелик.

Да бог с ним, с этим Петей Мельниковым, хотя его слабоумие было и занятным. В это время на противоположном конце блока, на шестой койке, лежал другой человек.

Скорая доставила ее поздним вечером в канун Нового года. Это было не традиционное поступление с улицы, а перевод из другой больницы. Но переводы происходят днем, а тут прикатили на ночь глядя, да еще без предварительного согласования. Бригада пояснила, что в той больнице, куда она поступила позавчера, нет нейрохирургии, а у нас имеется. Поэтому решили везти сюда, ведь кроме изолированной черепномозговой ничего не нашли, вот нашим нейрохирургам и разбираться.

Все понятно. Пошли вторые сутки после госпитализации, она помирает, и тому стационару неохота летальностью показатели портить, вот и решили пациентку сбагрить, пока не поздно.

А то, что она помирает, было ясно уже при первом на нее взгляде. Лежала серая, с разбитым в кашу лицом, на каком-то грязном одеяле и дышала через раз. А когда в машине измерили давление, а там меньше восьмидесяти в систоле и брадикардия, сомнений и вовсе не осталось.

Как обычно, вяло поругали скорую. Что же вы в таком состоянии везете больную с другого конца города и ничего во время транспортировки не предпринимаете? Хоть бы для понта банку какую прокапали, вы ж не таксисты. А у них стандартный ответ наготове, будто все они одну методичку читают. Мы, говорят, собирались и капать, и колоть, но так торопились, так спешили, что не успели. Им ведь действительно — только бы довезти. Таксисты и есть.

Перед тем как рвануть в ночь на своей кибитке, они сообщили на посошок, что, по их данным, девушку случайно обнаружили на дороге, по всему видно, что ее сбила машина, скорее всего грузовик, от удара она пролетела несколько метров, врезавшись головой в бордюр, а машина конечно же умчалась, найди ее теперь, да и искать никто не будет, это ж ведь не кино.

Мы ее принимали с доктором Мазурком. Он был комсоргом нашего отделения и все время пытался сделать из меня человека. Подлавливал в укромном месте и начинал:

— Леха, — спрашивал он устало, — ты ведь комсомолец?

Я обреченно кивал, понимая, куда он клонит.

— А знаешь ли ты, — продолжал Мазурок, — кто может считаться комсомольцем?

— Каждый субъект, достигший половой зрелости, Юрий Владимирович! — пытался безуспешно острить я. — И уж особенно тот, кто в состоянии запомнить, сколько орденов у Ленинского комсомола.

Про ордена у комсомола — это был любимый вопрос во всех райкомах на собеседованиях для вступающих в ряды ВЛКСМ. И что орденов этих шесть, знали все, включая совсем уж безнадежных олигофренов.

— Нет, Леха! — вовсе не собираясь поддаваться на мои провокации, торжественно объявлял Юрий Владимирович. — Комсомольцем может считаться тот, кто признает устав и вовремя платит членские взносы!

После чего следовал традиционный вопрос:

— Ты взносы платить собираешься?

Собственно, ради этого все и устраивалось.

Ну и под занавес, получив от меня заверения, что взносы мной будут уплачены в ближайшее время, повеселевший Мазурок обычно советовал:

— Да! Чем дурака валять, ты бы лучше физику учил, Леха!

Какой уж тут дурака валять при таком графике. А насчет физики — это правда. Я из-за этой проклятой физики к тому времени уже третий раз в институт пролетал.

Вот с Мазурком мы и колдовали полночи над этой девушкой. Она толком уже не дышала, сразу на аппарат загремела. Как только ее эти деятели со скорой довезли без интубации — непонятно.

Мазурок тогда стал у нее и лечащим врачом. Юрий Владимирович являл собой редчайший пример комсорга, но при этом хорошего и грамотного доктора. В этом смысле Наташе — так звали эту девушку — повезло. А в остальном дела там были совсем кислые. Тяжелейший ушиб мозга, кома. Ни сознания, ни дыхания, ни движения.

Нейрохирурги разводили руками, внутримозговых гематом там не оказалось, оперировать было нечего.

Ее положили в первом блоке на шестую койку, вели консервативно, лечили, не халтурили, но без особых надежд. Хотя она была молодая, всего девятнадцать, мне тогдашнему ровесница, мы-то знали и видели, как и у молодых заканчиваются такие травмы. Если и отек мозга не доконает, так кроме этого есть еще и пневмония, пролежни, сепсис.

Шло время. Она не умирала, но и не улучшалась. Лежала горячая как печка. При тяжелых травмах мозга температура шпарит из-за повреждения центральных структур, и такую температуру ничем не сбить.

А еще к ней приходила мама. Вернее, не совсем к ней. Тогда в реанимацию не пускали. Все контакты были в холле у дверей отделения. Поэтому она не видела свою дочь, а лишь четко являлась к часу дня, беседовала с Мазурком и приносила передачи. Каждый день. Неизменно приветливая и в ровном настроении. Это бывает далеко не всегда, чтобы родственники приходили каждый день. Да. Многие не знают, но пациентов в реанимации навещают ежедневно не так часто, как представляется. Некоторых совсем редко. А иных и вовсе никогда.

Я всегда безошибочно определял, как к тому или иному нашему больному относятся домашние, стоило мне открыть тумбочку, лишь по виду передач.

Передачи, что приносила мама Наташи, были на загляденье. Все бутылочки и баночки разложены, упакованы, подписаны. Что вводить в зонд на завтрак, что на обед, а что на ужин.

И там, в каждой передаче, всякий раз лежал маленький пакет. Точнее, бумажный кулек. К нему черной аптечной резинкой был прикреплен листочек. Половинка страницы из тетради в клетку. И несколько слов ровным красивым почерком.

Уважаемые медики. Большое спасибо за заботу о моей дочери Наташе.

Это вам к чаю.

За все эти долгие дни и недели текст не менялся.

В кульке были конфеты. «Мишки», «Белочки». Немного, граммов двести. Как раз на нашу сестринскую бригаду.

Каждый день. Каждый день кулек с этой запиской. И на каждом дежурстве, к каждому вечернему чаепитию мы вытряхивали эти конфеты на блюдце. И я видел, как кто-нибудь из сестер нет-нет да и смахнет слезу.

А ведь те, кто работают в реанимации, они далеко не сентиментальные люди. И чтобы их проняло, это надо постараться. Но у нее, у мамы этой Наташи, получилось. И дело вовсе не в конфетах.

Сами того не замечая, мы стали чаще к ней подходить. Чаще перестилать. Чаще крутить, вертеть, переворачивая с боку на бок. Устраивали ей мытье головы, даже в ванной купали, двое поддерживали на простыне, а так как она не дышала, еще кто-нибудь один проводил вентиляцию с помощью специального мешка. За несколько месяцев комы у нее не появилось ни единого пролежня, и это в отсутствие санитаров.

Однако все понимали, что шансов немного. И Мазурок всякий раз говорил матери, что вероятность положительного исхода невелика. Но та будто и не слышала, все так же являлась к часу дня для беседы, и кулек с запиской был в каждой передаче.

Когда к концу третьего месяца Наташа пошевелила пальцем, то матери говорить не стали, боясь обнадежить. Может, это какие-то остаточные рефлексы или судорога.

Еще через неделю появились отчетливые движения в правой руке. Спустя три дня она стала приоткрывать глаза на окрик. А еще через неделю стала сопротивляться аппарату. Задышала сама.

Но порой выход из комы после такой травмы — это еще ничего не значит. Можно начать дышать, даже ходить, но остаться растением. На всю отмеренную жизнь. Сколько мы выпустили таких. Лежат, уставившись в потолок невидящими глазами.

Я подтаскивал к ее койке стул, садился рядом, вкладывал руку в ладонь и приказывал:

— Пожми руку!

И чувствовал, как она своей теплой слабой кистью пытается сжать мои пальцы.

Чтобы исключить бессознательное, говорил:

— Пожми два раза!

Замирая, ждал. И она пожимала. Раз. И через секунду другой.

Сердце мое тут же ускоряло бег. Значит, не растение. Значит, есть надежда. Я не уходил сразу, сидел еще несколько минут и просто смотрел.

В день, когда ее решили отключить от аппарата, у ее койки собралось все отделение, даже буфетчица и сестра-хозяйка.

Мазурок сам вытащил ей трахеостомическую трубу и громко спросил:

— Как зовут тебя?

И она просипела:

— Наташа!

Кто-то из сотрудниц заревел, размазывая слезы.

— Как дела у тебя, Наташа?

Та обвела всю нашу толпу мутным еще взглядом и вдруг произнесла:

— Я беременна.

Тут все дружно засмеялись, стали хлопать Мазурка по спине:

— Ну Юрка, ну молодец, и лечишь хорошо, и времени зря не теряешь!

А тот смущенно махал рукой:

— Да ну вас, придурки!

А потом отправился в холл, где за дверями ждала ее мать.

Сегодня для нее хорошие новости.

Мы решили держать ее у себя подольше. Передержали лишних пару недель. Тех, кто так тяжело достался, не спешили переводить в отделение.

Было уже лето, я дежурил по второму блоку, когда со стороны холла раздался звонок. Раньше там у нас были двери из толстого стекла, к Олимпиаде на них даже нарисовали красивую эмблему «Москва-80», но стекла быстро разнесли каталками, оказалось, что они хоть и толстые, но бьются в мелкую крошку. Поэтому установили обычные деревянные двери, покрасили их белым и приладили звонок.

За дверью стояла мама Наташи.

— Ой, Леша! Как хорошо, что вы сегодня дежурите! — Она знала всех нас по именам, выучила за все те месяцы. — Наташа сегодня хотела зайти, сказать спасибо. Нас в пятницу выписывают. Домой идем. Я сейчас только поднимусь за ней в отделение, мы минут через десять будем, ладно?

Почему-то я страшно разволновался. Просто места себе не находил. Наверное, потому что не видел Наташу с того дня, как ее отправили долечиваться в нейрохирургию. А еще потому, что наши больные очень редко приходят сказать спасибо. Мы почти никого их не видим после перевода. А когда случайно встречаемся в коридорах отделений, то не узнаем друг друга.

Я сбегал в гараж, судорожно перекурил и принялся ждать.

Закатное солнце сквозь окна било в глаза, и когда они показались в дверях, у меня не получилось сразу разглядеть Наташино лицо, только силуэт, хотя я тут же отметил, что она идет сама, легко и без поддержки.

Потом, когда рассмотрел, то в первое мгновение даже дыхание перехватило. Как-то из-за всего вместе. А девочкой она оказалась очень красивой, ладной, стройной. В розовых брючках и полосатой футболке.

Нет, я бы никогда ее не узнал. Когда она у нас лежала, отекшая, опухшая, с ободранным об асфальт лицом, там даже возраст трудно было разобрать.

Она первой протянула руку и пожала мне пальцы. Сильнее, чем тогда, при первых проблесках сознания. И так же, как тогда, у меня заколотилось сердце и пересохло во рту, хотя это было обычное приветствие.

Я их усадил в кресла, а сам остался стоять. Разговор поначалу не клеился, выскакивали первые, какие-то неловкие слова, к тому же я стеснялся глаза на нее поднять. Ведь мы чего только с ней не делали за это время, а тут такая! Она вдруг спросила:

— Много со мной было возни?

И я почему-то соврал:

— Да нет, ерунда!

Чуть позже, когда мы уже расслабились, разговорились, я заставил ее развязать косынку и полюбовался шрамом от трахеостомы. Нормально мы с Мазурком сработали, а то иногда смотреть страшно. Заметил, что плохо еще слушаются пальцы левой руки.

— Я, как только вижу своего инструктора по ЛФК, вернее, ее красные брюки в конце коридора, — с легкой улыбкой сообщила мне Наташа, — сразу пытаюсь удрать куда-нибудь, забиться, спрятаться, так больно эту руку разрабатывать.

Мы еще немного поговорили. Под конец я настолько осмелел, что спросил:

— Слушай, а почему ты, когда очнулась, сказала, что беременна?

Тут они обе переглянулись и засмеялись.

— Неужели так сказала?

Я подтвердил.

— Мы живем напротив роддома. И я часто смотрю, как там под окнами орут новоиспеченные папаши, как приезжают наряженные машины, как забирают мам с детьми, — стала объяснять она. — И часто я думала, настанет ли такой день, когда я буду лежать в этом роддоме и смотреть уже оттуда на окна нашей квартиры. А когда очнулась после какого-то странного тяжелого сна без снов и увидела вокруг людей в белых халатах, то, видимо, решила, что пришел этот самый момент.

За все время разговора мать не произнесла ни слова. Не отрываясь, смотрела на свою дочь и улыбалась. Уже надо было прощаться, я решил их проводить по лестнице до выхода на первый этаж. Пока мы преодолевали эти три десятка ступенек, я вдруг почувствовал, что не узнал что-то очень важное. И тут понял, что именно. В дверях придержал мать за руку и спросил:

— Вы кем работаете?

— Медсестрой! — ответила она. — Я всю жизнь медсестрой работаю. Раньше в больнице, сейчас в поликлинике.

Вот оно что. Она знала, от кого тут все зависит. Понимала цену лишней секунды внимания. И я сказал:

— Спасибо вам большое!

Она взглянула удивленно, ничего не ответила и поспешила за дочерью, та уже подходила к лифту. Розовые брючки и футболка в полоску.

Больше я их никогда не видел.

Утром я ехал домой и впервые за долгое время ощущал не апатию и опустошенность, столь обычные после бессонного дежурства, а странное умиротворение. Настолько явное, что даже подумал — может, не такая уж страшная ошибка эта моя нынешняя работа. Да и в институт поступлю, мне бы только физику сдать. Все еще будет. Все не напрасно.

Книжка вышла с той самой фотографией. И теперь всякий раз, когда я смотрю на обложку, то думаю о тех нескольких словах на листочках в клетку и женщине, что много месяцев, день за днем, отвоевывала свою дочь у смерти.

Шестая койка, где лежала Наташа, в кадр не попала, но я знаю, что мне, тому, что на фотографии, сидящему между кроватью и столом, достаточно подняться, сделать несколько шагов и коснуться ее рукой.

Москва, апрель 2019

Петушок на палочке

Анастасии Бардиной

— Я вам уже сто раз говорила, мамаша, с такими миндалинами он так и будет всю дорогу болеть! — сердито сказала тетя врач и бросила свою дурацкую железку в белую кривую миску, отчего там противно звякнуло. — Удалять и даже не думать!

Мама стояла где-то там, за спиной, я ее не видел. Тетя врач посмотрела на меня и добавила строгим голосом:

— Так, а ну прекрати давиться, я давно закончила!

Я тут же перестал, хотя она закончила не давно, а только что, а эта железка, которой смотрят горло, она такая длинная, целый километр. Дома врачи берут ложечку, от ложечки тоже давишься, но не так сильно. У врачей вообще полно всякого, чем они делают больно. Вот мне Ася, моя двоюродная сестра, еще давно рассказывала про шприц и показывала его на картинке. На шприц надевают иголку и колют этой иголкой того, кто заболел.

Ася тогда спросила:

— Если болеешь, зачем же еще иголкой колоть? От этого же только хуже будет.

И правда непонятно. Еще у врачей есть пинцеты, такой пинцет лежит у деда Яши в ящике стола. Пинцетом вырывают зубы, когда они болят. Это тоже Ася рассказала. Ася умная, она все на свете знает.

У тети врача целая куча инструментов. Вот они, рядом, на белой тряпочке. Я стараюсь туда не смотреть, но голова сама поворачивается. И длинные есть железки, и с маленьким зеркальцем на конце, и разные кривые иголки, и короткие трубочки, мне одной такой только что уши смотрели, больно не было, только в ушах стало холодно. Еще есть всякие блестящие гнутые ножницы, маленькие ножички и маленькие ложки с толстыми-претолстыми ручками. Но больше всего я боюсь такой страшной штуки, она с одного конца как ножницы, а с другого — как щипцы, когда на нее смотрю, у меня не в ухе, а в животе холодно становится.

Нет, все-таки лучше болеть дома и никуда не ходить. В поликлинике, кроме картинок на стенах, нет ничего интересного. Я люблю эти картинки разглядывать, там есть очень страшные. Они ведь чем страшней, тем интереснее. Самые страшные висят в конце коридора, но когда я с бабой Аней, она меня туда не отпускает. Наверное, боится, как бы со мной не случилось то, что с котенком из книжки. Он ночью по лунной дороге отправился на луну, вернулся весь в лунном свете и светился в темноте как лампа. Вот бы мне так.

Но баба Аня сказала, что знать ничего не желает ни про котенка, ни про луну, ни про все остальное. Она меня всегда учит, чтоб я вел себя как послушный мальчик, а то вдруг люди посмотрят на меня и скажут, что я озорник. Вести себя как послушный мальчик — это молчать, не бегать и ничего не трогать.

Сегодня мы здесь с мамой, все потому что баба Аня вчера опять стала жаловаться, какая она старая, как ей со мной тяжело, какой я непослушный, и пусть мама берет отгул. Еще добавила, что скоро умрет и всем на это наплевать, но мама сердится, когда это слышит.

— Ты уже двадцать лет твердишь о своей скорой смерти, смени пластинку.

Но ведь у бабы Ани нет ни пластинок, ни проигрывателя. Она радио любит слушать, никогда его не выключает. Пластинки есть у нас на даче, где мы с бабой Людой, другой моей бабушкой, любим слушать песни Вертинского и разные сказки. Вот из-за того, что мама все перепутала, баба Аня сразу же обиделась и сообщила, что теперь-то уж она точно со мной никуда не пойдет. Баба Аня всегда обижается. Обижается и тут же плачет. Баба Люда обычно говорит:

— Сочувствую, Танечка. Вашей маме что заплакать, что в туалет сходить.

Мне жалко бабу Аню. Тех, кто плачет, всегда жалко. Зато я знаю, кто бабу Аню не жалеет. Тетя Люся — жена дяди Лени, маминого брата. Недавно у бабы Ани день рожденья был, и там гости курили, шумели и говорили: «Дай бог тебе здоровья, Анечка, живи до ста лет». Но баба Аня замахала на всех руками и пожаловалась, что, может, даже до зимы не доживет, так себя плохо чувствует. Тетя Люся как раз посуду выносила на кухню и, когда мимо меня проходила, сказала негромко:

— Ты нас еще всех переживешь, ведьма старая!

— Вот что, мамаша, дам я вам направление в Филатовскую. — Тетя врач встала со стула и повернула зеркало с дырочкой у себя на голове. — Лучше ложитесь прямо сейчас, пока жара не наступила.

Я люблю, когда жара. Мы тогда на пруд ходим купаться. У нас на даче пруд есть. Там еще в прошлом году один дядя утонул. Он потом на берегу лежал, не шевелился, все на него смотреть ходили, и мы с Асей тоже.

— Так, держите, мамаша, подпишите у заведующей, печать в регистратуре. — Тетя врач протянула бумажку. — И не затягивайте, а то так и до порока сердца допрыгаетесь.

Прыгать я тоже люблю. У нас в Москве в комнате диван стоит, на нем очень здорово прыгать. Но мама не разрешает на диване прыгать, говорит, что я его продавлю. Наверное, когда с больным горлом прыгаешь, можно себе сердце продавить, и оно перестанет стучать. А если сердце перестает стучать, человек умирает. Это баба Люда нам рассказывала недавно.

Баба Люда много всего нам рассказывает и много всего читает. А больше всего она любит рассказывать про Иисуса Христа и читать писателя Льва Толстого. Еще она любит играть на гитаре и петь песни. А одну песню она даже про меня сочинила и часто ее поет.

Растет у нас сыночек,

Как во саду цветочек.

Алешенька хорошенький,

Как солнца луч пригоженький.

Тетя врач попросила, чтобы мы позвали следующего, мама сказала: «До свидания!», оставила меня в коридоре на лавочке, а сама пошла к заведующей. В коридоре было много людей, и детей, и взрослых, и никто не обращал на меня никакого внимания. Это потому что я сейчас веду себя как послушный мальчик. Молчу, не бегаю и ничего не трогаю, жалко, баба Аня не видит.

Буду сидеть и читать слова на той большой картинке, что висит напротив, хотя я ее уже наизусть знаю.

Там нарисованы дети с лицами как у измятых кукол.

— Жертвы пьяного зачатия! — прочитал я громко.

Сидящая под картинкой некрасивая толстая тетя вздрогнула и, прижав к себе некрасивую толстую девочку, с ужасом уставилась на меня.

— Какая прелесть! — всплеснула руками другая тетя, кудрявая, в очках, и засмеялась. — Боря, Боря, ты только посмотри на этого вундеркинда, он уже читать умеет, надо же!

Она ткнула локтем большого мальчика. Тот тоже был в очках, тоже кудрявый и читал толстую книгу. Мальчик взглянул на меня и снова уткнулся в книжку.

— За жертву пьяного зачатия так это зятю моему спасибо! — сообщила вдруг строгая старушка с палкой. — Таким внуком меня наградил, прости господи!

Рядом с ней сидел мальчик чуть меньше меня, с открытым ртом, из носа у него текли сопли.

Кудрявая тетя посмотрела на него, вздохнула, покачала головой и стала смотреть в книгу своего мальчика.

Тут вернулась мама, а эта кудрявая в очках ее спрашивает:

— Сколько лет вашему сыну?

Мама ей говорит:

— Четыре скоро, через два месяца.

Та удивилась:

— Надо же какой способный, да и вы молодец, научили, а мой Боря только к школе читать начал, зато сейчас все время с книжкой, приходится силой отнимать, зрение себе испортил, вот сидим к окулисту, пришли за рецептом на новые очки.

Подумаешь, я давно читать умею, я еще зимой рассказ «Филипок» сам прочитал. Зимой баба Люда нас с Асей читать учила. Но все обычно хвалят маму, ну и пусть. А очки носить не хочу, те, кто очки носят, все некрасивые.

Мы вышли на улицу, тут мама говорит:

— Отвезу тебя на дачу, а в начале недели снова за тобой приеду.

Я так обрадовался, даже запрыгал. Потому что на даче лучше всего. И хорошо, что мама туда приедет, а то я ее почти не вижу. Я ведь там живу, на даче, и зимой, и летом, в Москву меня редко берут. Конечно, в Москве тоже интересно, в прошлый раз мы в кино пошли, мама с папой и я, где фильм про индейцев показывали, «Чингачгук — Большой Змей». Фильм хороший, там индейцы эти друг в друга маленькими топориками кидаются, только я все время ждал, когда же появится этот большой змей, но так и не дождался.

В троллейбусе мама сказала:

— Тебе скоро горло полечат, зато потом можешь мороженого есть, сколько захочешь! И на юг теперь с нами поедешь, а то тем детям, у кого горло болит, на юг ездить нельзя.

Какой же у меня сегодня день счастливый! И на дачу отвезут, и мама скоро за мной вернется, а когда на Десне будем с дедом Яшей, он около остановки мне мороженое купит, а не только Асе. А еще мы на юг поедем, я, мама и папа. Я знаю, что такое юг, это там, где жарко и растут пальмы с кокосами, как в Тунисе, где тетя Юля, Асина мама, работала.

Мама приехала на дачу после выходных, даже ночевать не осталась, сказала бабе Люде, что прямо сейчас отвезет меня в Москву, чтобы утром в Филатовской быть. Баба Люда согласилась, что это правильно, и спросила про папу. Мама вздохнула и ответила, что папа ушел в поход на байдарках и будет не скоро. Байдарки — это такие лодки, на которых папа любит плавать по разным рекам. Баба Люда погладила меня по голове, и мы поехали в Москву.

В Москве я захотел посмотреть «Спокойной ночи, малыши!», но мама сказала, что телевизор сломался. Я немного поиграл, но одному, без Аси, играть было неинтересно, и тогда я лег спать.

Утром, когда мы шли в эту Филатовскую, я всю дорогу говорил, как здорово, что мне полечат горло и мы сразу пойдем есть мороженое, только мама почему-то молчала. Потом мы спустились в подземный переход, там стояла какая-то тетя в пестром платке, и, когда мы проходили мимо, она быстро заговорила:

— Купи леденец, красавица, сыну твоему радость будет, да и тебе счастье.

В руках у нее было много леденцов на палочках, но самым лучшим, самым красивым был огромный красный петушок. Я как его увидел, так и остолбенел.

Тут мама дернула меня за руку, сказала, что мы и так опаздываем, да еще ты встал, но вдруг посмотрела внимательно и спросила:

— Ладно, хочешь, я тебе куплю леденец?

И я ответил шепотом:

— Хочу!

Тогда мама достала кошелек и купила этого большого красного петушка. Тетя протянула его мне и рассмеялась:

— Держи свой гостинец, кареглазый!

Петушок был тяжелый, на толстой деревянной палочке, с большим пышным хвостом и красивым гребешком. Я шел и смотрел только на него, даже не заметил, что мы подошли к какому-то дому. Мама объяснила, что туда с леденцом нельзя и нужно его пока спрятать в сумку.

Мне очень не хотелось с ним расставаться, но я подумал, мы же скоро отсюда выйдем, отправимся есть мороженое, мама сразу мне отдаст петушка, и тогда все люди будут идти и смотреть на него, такого красивого. А есть я его не буду, отвезу на дачу и обязательно поделюсь с Асей.

Внутри того дома, куда мы пришли, люди очень быстро ходили туда-сюда. Мама стала у всех спрашивать, куда идти, но сначала никто не знал. Потом кто-то объяснил, что нам нужно в приемный покой. Мне показались очень смешными эти слова — «приемный покой». Когда мы его нашли, этот приемный покой, там были две тети. Одна сидела за столом, а другая стояла рядом. Та, которая сидела, спросила, есть ли у нас направление, и когда мама стала искать его в сумке, я постарался разглядеть там моего петушка, но тут мама сумку закрыла.

Тетя взяла у мамы какую-то бумажку, прочитала и сказала другой, что меня можно отправлять. Мы зашли с этой другой в соседнюю комнату, где она велела снять одежду, потом надела на меня чужие синие штаны, белую рубашку и повела по очень длинному коридору.

А я все время оборачивался, ведь нужно маму подождать, но тетя крепко держала меня за руку и все приговаривала:

— Иди, иди, не крути головой.

Когда мы поднялись по лестнице, тетя стала звонить в дверь. Нам так долго не открывали, что она даже удивилась:

— Спят они там все, что ли?

А я все стоял, оглядывался, ждал, что вот-вот мама покажется, но тут дверь открылась, там стояла новая тетя, и она сказала:

— Чего застыл, проходи.

Внутри было шумно от голосов, как в детском саду, меня туда водили всего неделю, потом я начал болеть и снова на дачу вернулся. Может, это такой детский сад?

Тетя посмотрела на меня и спросила:

— Ну что, долго здесь стоять собираешься? Иди за мной, палату покажу.

Мы пришли в огромную комнату, где бегало много детей и стояло много кроватей. Тетя показала пальцем:

— Вот твоя кровать, вот горшок, веди себя хорошо, а то влетит.

Я знал, что вести себя хорошо — не бегать, ничего не трогать и молчать, но все-таки спросил: а где же моя мама?

Она рассердилась и даже закричала:

— Придет, придет твоя мама, вот пристал, мне давно пора белье получать, а я тут сопли вам подтираю!

Подошли две девочки, большие, старше Аси, им, может, целых шесть лет или даже шесть с половиной. Они сначала просто смотрели на меня, и одна спросила:

— Тебя что, на операцию положили?

Какую еще такую операцию, путают они что-то.

— Нет, мне горло тут полечат, и я пойду с мамой мороженое есть.

А вторая девочка говорит:

— Понятно, значит, у тебя гланды. Всем, у кого гланды, делают операцию, но ты не бойся, она обязательно с заморозкой будет. Тут всем операцию с заморозкой делают.

Мне это совсем не понравилось.

— Нет, я не хочу операцию, не хочу заморозку, я хочу, чтобы мама за мной сейчас пришла, она меня ищет, но никак найти не может.

Первая девочка ко второй повернулась и сказала:

— Ладно, не пугай его! Разве не видишь, он совсем малыш, ничего не понимает, не надо ему про операцию говорить. Я всегда малышей жалею!

Вторая посмотрела на меня и кивнула:

— Теперь я сама вижу, что малыш, а сначала подумала — он взрослый.

Первая девочка говорит мне:

— Вот что, малыш, хочешь, мы будем о тебе заботиться?

И я ответил:

— Да, хочу.

Тут за мной пришла какая-то тетя, опять новая, девочки ее называли няней. Я няню спросил, нашлась ли моя мама. И няня ответила:

— Нашлась, куда денется.

А сама привела меня не к маме, а в маленькую комнату, где сидели тети врачи. Одна посмотрела мне длинной железкой горло и другой кивнула:

— Давай его на среду, во вторую очередь.

Я их тоже стал спрашивать про маму, и они сказали:

— Увидишь, увидишь ты маму свою, а сейчас ступай обратно.

Окрыли дверь и позвали няню, чтобы она меня в палату отвела. Потом был обед, после обеда всех положили спать, а я не спал, все ждал, когда придет мама. И когда нас подняли, ждал, и когда настал ужин, ждал, даже когда на ночь спать уложили, тоже ждал.

На следующий день мама опять не пришла. Я все смотрел и смотрел на дверь, представлял, как она войдет, скажет, что заблудилась, что искала меня днем и ночью, но теперь нашла, и мы с ней пойдем отсюда. А на улице она достанет из сумки моего петушка, и я буду идти, на него любоваться.

Те девочки, которые обо мне заботились, все время говорили, что мама придет, обязательно придет, не переживай.

На третий день, я только проснулся, ко мне подошла няня, сказала, что мне нельзя завтракать и чтоб я сидел на месте, а то ей меня еще искать. Я обрадовался, значит, мама пришла, наконец-то ей меня отдадут.

Я сидел на стуле, сидел долго-долго, пока опять не пришла няня. Она повела меня куда-то по коридору, где в конце была белая дверь, и я подумал, что за этой дверью стоит мама.

Няня приоткрыла дверь и что-то спросила. А я поднял глаза и прочитал надпись большими красными буквами под потолком: ОПЕРАЦИОННАЯ. И сразу понял — нет там никакой мамы. Понял, что за этими дверями и делают ту самую операцию, которой меня тут все время пугали. И мне стало так страшно, как никогда еще не было.

Из-за двери показалась тетя в белом халате, в белом колпаке и с белой повязкой на лице, у нее только глаза были видны. Она больно взяла меня за плечо и приказала: «Пойдем со мной». Сначала мы вошли в комнату, всю в белой плитке, с умывальниками на стене. В конце комнаты тоже была дверь, и за этой дверью раздавались какие-то странные, очень неприятные звуки. Тетя в белом открыла эту дверь и подтолкнула меня вперед.

Там стояли кресла, много кресел, в которых сидели дети. Над этими детьми стояли врачи с повязками на лицах и что-то с ними такое делали, отчего дети громко стонали, а врачи громко звенели своими инструментами. Когда я проходил мимо первого кресла, то увидел, как у мальчика, который там сидел, врач длинными щипцами достал изо рта огромную липкую кровавую сосиску, а потом бросил ее в таз, и подумал, что этот мальчик, наверное, сейчас умрет. Мне тут же захотелось убежать, но тетя еще сильнее сжала плечо и зашептала прямо в ухо:

— Так, иди не упирайся!

И мы пошли с ней мимо всех этих стонущих детей, мимо тазов, полных кровавых сосисок, мимо застеленных рыжей клеенкой столиков, с которых стекали какие-то темно-красные сопли, и пришли в самый дальний угол, где стояло пустое черное кресло со страшными желтыми ремнями.

Меня усадили в это кресло, туго привязали руки ремнями и вставили что-то в рот, отчего он перестал закрываться. А когда включили яркий свет, то напротив села незнакомая тетя врач в очках. У нее тоже была повязка на лице, поэтому я видел только ее очки и руки в перчатках, и когда она поднесла руки прямо к моим глазам, я вдруг увидел, что у нее не хватает одного пальца. Она взяла шприц с огромной иголкой и этим шприцом и этой страшной рукой без пальца полезла мне в рот. И стала делать мне так больно, что нельзя было терпеть, а кричать я не мог и поэтому застонал точно так же, как и другие дети.

— Лампу поправьте, ни черта не видно! — очень зло сказала тетя врач. — Да еще и шприц течет, не могли нормальный дать?

Она наконец вытащила этот свой шприц и скомандовала кому-то:

— Голову держите ему!

Потом она взяла в руку какую-то железку, придвинулась так близко, что я увидел свое отражение в круглом зеркале с дырочкой у нее на голове, и тут у меня в горле что-то захрустело, порвалось, забулькало, и я рванулся, забился, изо всех сил пытаясь вырваться из этих ремней, из этих сильных рук, державших меня.

Не хочу, не хочу вашего мороженого, не хочу ваш юг, я никогда больше не буду болеть, только отпустите, отпустите, не мучайте меня больше!!!

Я лежал на кровати, а рядом, на соседней, лежала девочка. Она была большая, даже больше тех девочек, которые обо мне заботились. Ее кровать была так близко, что, если протянуть руку, можно было дотронуться. Девочка лежала на спине, смотрела в потолок, а во рту у нее были ножницы. А может, даже и не ножницы, а та страшная штука, которая наполовину ножницы, наполовину щипцы. И эти ножницы были привязаны бинтом, намотанным вокруг ее головы.

Девочка лежала и пела. Я сначала никак не мог поверить, что она поет, и, хоть мне и запретили разговаривать, я шепотом спросил:

— Ты плачешь?

Она помотала головой и произнесла:

— А-а!

Ножницы мешали ей говорить. Я опять спросил:

— А что ты делаешь?

— А-па-у! — ответила девочка и скосила глаза на меня: — Па-у!

— Поешь? — удивился я.

Девочка кивнула и прикрыла глаза.

— И тебе что, — никак не мог поверить я, — совсем не больно?

— А-а! — помотала она головой и опять запела.

Так мы лежали долго, она пела, а я на нее смотрел. Потом пришли две няни, с такой кроватью на колесах, и сказали:

— Ну что, Зоя Космодемьянская, поехали!

И увезли ее куда-то.

А еще через два дня, сразу после завтрака, няня принесла мою одежду и приказала собираться.

Когда я переоделся, одна из тех девочек, которые обо мне заботились, протянула очень красивый цветок:

— Вот, держи! Это анютины глазки, я их для тебя специально на клумбе сорвала, отдай маме своей! Только скажи, чтобы она их в воду поставила, а то завянут. Мы же тебе говорили, что мама за тобой придет, а ты не верил.

Мама стояла на первом этаже вместе с тетей Юлей, что-то ей говорила и улыбалась. Она увидела меня и крикнула:

— Алеша!

Я подошел к ней, выставив вперед руку с цветком:

— Мама, вот тебе цветочек. Он называется анютины глазки. Девочки сказали, нужно обязательно его поставить в воду, чтобы он не завял.

И отправился к выходу на улицу.

Мы ехали в такси, я смотрел в окно, а мама негромко говорила тете Юле:

— Слушай, ничего не понимаю, думала, Алешка ко мне бросится, а он даже глаз не поднимает. Да и голос какой-то у него чужой, тоненький.

А тетя Юля ей отвечала:

— Танька, так бывает. Бывает, что и взрослые от боли и горя свихиваются. А голос — ему же там, наверное, все раскромсали. Да ты не переживай, пройдет.

А я смотрел в окно и все думал о той девочке с ножницами во рту. Куда ее тогда повезли? Что она сейчас делает?

Дома я немного походил по комнатам, полистал книжки, а потом спросил:

— Мама, где мой петушок на палочке?

И мама сказала:

— Знаешь, на твоего петушка кто-то книгу тяжелую положил и раздавил. Пришлось выбросить, от него ведь только крошки остались.

— А палочка? — снова спросил я. — Палочка от него, она где?

— Да и палочку тоже выбросили, — пожала плечами мама. — Зачем тебе эта палочка?

— А куда, — я все никак не мог поверить, — куда ты его выбросила?

— Как куда? — удивилась мама. — В мусоропровод, куда же еще!

Было уже поздно, я долго лежал в кровати, все представлял себе эти блестящие красные крошки, которые остались от самого красивого, самого лучшего, самого дорогого моего петушка. И как их берут и высыпают в мусоропровод. И вдруг я горько заплакал, впервые за эти несколько дней. И плакал долго, пока не уснул.

Москва, 06.02.2018

Давай еще подождем

Эле Аракеловой

— Странно! Очень странно! — в который раз за последние три часа произнесла мама. — Ведь обещали же встретить. Она снова стала напряженно вглядываться в раскаленную безлюдную степь.

— Может, у них что-нибудь случилось?

— Может, и случилось! — легко согласился я, хотя меня никто и не спрашивал, мама завела традиционный разговор сама с собой, и влезать было совсем необязательно. Да и потом, к версии, что у них что-то случилось, мама возвращалась с завидным постоянством. Чтобы ей не было одиноко, я тоже начал обозревать пространство в разных направлениях, но все-таки не удержался и вполголоса пробормотал: — А может, и ничего не случилось!

Рельсы уходили куда-то за горизонт, искривляясь в жарком июльском мареве. Интересно, сколько нам еще ждать? У меня скоро мозги закипят.

— Давай еще подождем! — будто услышав мои мысли, предложила мама, видимо тоже сама себе, потому как в мою сторону и не посмотрела. — Не могли же они про нас забыть?

Почему это не могли? Я вот читал в журнале «Вокруг света» про одного человека, его контузило во время войны. Так он вообще все забыл, тридцать лет ничего не мог вспомнить, в том числе и свое имя. Но в прошлом году к нему вдруг память вернулась, он даже указал место на чердаке, где еще школьником свою копилку спрятал.

— Сними рубашку! — вдруг обратив на меня внимание, приказала мама. — Загорай! А то лето скоро кончится, а ты совсем бледный.

Маме всегда хотелось, чтобы я был другим. Не таким, как на самом деле, а былинным богатырем. Неделю назад, едва меня увидела, так сразу расстроилась:

— Эх, Алешка, я-то думала, ты из лагеря высоким приедешь!

Оказалось, племянница ее подруги с майских праздников вымахала на целых восемь сантиметров, а я подкачал, так и не стал великаном с прошлого месяца.

Идея загорать мне совсем не понравилась, наоборот, очень хотелось залезть в тень, укрыться от этого злого солнца, но ни кустика, ни деревца поблизости не наблюдалось. Можно было зайти в маленькое здание вокзала, но мама на это не решалась, боясь разминуться с теми, кто нас должен был встречать.

Минут через двадцать показался товарный состав, он полз еле-еле, лениво перестукивая колесами, как и остальные поезда, что за это время проехали мимо нас. Будто у них у всех батарейки на исходе. Мы проводили его взглядом.

— Ну все, пошли! Не можем же мы тут до ночи торчать! — не успел поезд скрыться из виду, наконец-то решилась мама. Она тяжело вздохнула и оторвала от земли чемодан и большую сумку. — Так, не стой! Бери вещи!

Я тоже вздохнул, больше для порядка, надел рюкзак и подхватил ведро, которое с начала нашего путешествия уже успело отбить мне обе ноги.

Когда крышка ведра в очередной раз больно стукнула меня по колену, мама сообщила:

— Только у меня адреса нет!

Другой бы наверняка удивился, но не я. С мамой это вечная история. Вот собираемся мы в гости, мама уже в дверях звонит подруге, сообщает, что выходит.

— Да, Люда, напомни, какая там остановка от метро, седьмая? Этаж пятый, правильно? А квартира — тридцать четыре? Вот видишь, как я все помню. А дом? Какой? Ага, поняла, зеленый, рядом с остановкой. Ну все, жди, скоро будем.

Приезжаем мы, вылезаем из троллейбуса, а дело зимой, начало января, и в этом Чертанове мало того что тьма кромешная, вечер, седьмой час, так еще и пурга разыгралась, поди здесь разыщи зеленый дом. Да они в темноте все серые, даже очертания толком не разобрать, лишь окна в них светятся, а там люди за окнами сидят, хорошо им, наверное, тепло, сытно. И тут выясняется, что мама знает все, то есть этаж, номер квартиры, сколько там комнат, какие обои на стенах, книжки в шкафах, какие у подруги телевизор с холодильником. Но про номер дома, как и про название улицы, на которой дом этот стоит, не имеет ни малейшего понятия.

Как говорится, все в жизни бывает, в такой ситуации нужно всего-то разыскать ближайший исправный телефон-автомат, позвонить — и дело с концом, да не тут-то было. Номер телефона в записной книжке, а книжка дома, спрятана в тумбочке. Записную книжку мама с собой никогда не носит по двум причинам. Во-первых, у нее фотографическая память и шпаргалки ей ни к чему, а во-вторых, она очень боится книжку потерять, потому что тогда не сможет никому позвонить, так как телефоны наизусть она не помнит.

Здесь главное — ничего не спрашивать, мама этого очень не любит. Она обязательно скажет, что я только и делаю, что заставляю ее нервничать, да и вообще все это случилось из-за меня, потому что с таким все на свете забудешь, не то что адрес.

Мама с секунду озирается, затем рукой указывает путь куда-то туда, в направлении далеких мерцающих огней, и прямо от остановки отважно устремляется вглубь жилого массива. И мы, увязая в сугробах, в потемках пробираемся по дворам и пустырям, где ветер сбивает с ног, снежное крошево летит в глаза и за шиворот, и в каждом подъезде всех этих одинаковых домов, что попадаются на пути, мы поднимаемся на пятый этаж, где мама начинает исступленно обзванивать тридцать четвертые квартиры.

Встревоженным людям, что выбегают на эти лихорадочные звонки, запыхавшаяся мама задает единственный, но сверхважный вопрос:

— Простите, а ваш дом не зеленый?

Пару часов спустя, падая от усталости, обзвонив все тридцать четвертые квартиры в радиусе полутора километров, где никто из местных жителей так и не смог припомнить здания зеленого цвета, смирившись, что больше ничего не остается, кроме как возвращаться домой, мама от отчаяния совершает неожиданный поступок, то есть решается зайти в дом в десяти шагах от той остановки, на которую мы прибыли.

Надо ли говорить, что именно там обнаруживается искомая квартира, накрытый праздничный стол с давно остывшим ужином и потерявшая всякую надежду нас увидеть подруга Люда.

Кстати, дом оказался вовсе не зеленым, а стандартно белым, хотя при ярком солнце действительно с нежно-салатовым оттенком, но главное, как сказала мама, мы его нашли, остальное совершенно не важно.

Вот почему, когда мама сообщила, что она не знает адреса, я и бровью не повел, подумаешь, новости.

Мы посовещались, наугад выбрали одну из многочисленных дорог, что в разнообразных направлениях пересекали степь, и пошли себе, ковыляя, с нашей поклажей.

А началось все с того, что в начале июня в мамин институт прибыли две практикантки, Таня с Валей. Они были студентками химического техникума города Днепропетровска, откуда их направили в Москву на полтора месяца набираться уму-разуму. Девушки были стройные, глазастые, симпатичные, обеим по восемнадцать. Таня была брюнеткой, Валя — шатенкой. Таня поспокойнее, Валя побойчее.

И все бы хорошо, но почти сразу же выяснилось, что остановиться им негде. Институт был не учебный, а научно-исследовательский, без общежития. Да еще, как назло, в Москве у них ни родни, ни знакомых.

Первую ночь они провели в сквере на лавочке, вторую и третью на вокзале. Тане с Валей такая спартанская жизнь радости не доставила, строгие милиционеры вырастали как из-под земли, грозили штрафом и высылкой из столицы, а ночные лихие хлопцы мало того что приставали с глупостями, так еще и требовали пить с ними вино прямо из бутылки. Девочки приуныли, в гробу они видели такую практику, впору было паковать вещи и возвращаться домой.

— Ой, как же мы забыли! — встрепенулись сотрудники института. — У нас в соседней лаборатории женщина, так она одна живет в трех комнатах. Давайте в перерыв к ней забежим, может, она вас и пустит на квартиру.

Вот так Таня с Валей оказались у нас дома.

Мама была человеком компанейским, с людьми сходилась легко, общение было любимой формой ее досуга. Она тотчас выделила девочкам по комнате и денег с них не взяла. Телефон в новой квартире когда еще установят, я торчал в пионерском лагере, а тут как нельзя кстати две собеседницы, с которыми та же дорога на работу и обратно стала куда веселее. И как у мамы это водилось, очень скоро она стала ходить с Таней и Валей в кино, гулять в Измайловском парке, печь им пироги и покупать вкусное в отделе заказов местного гастронома.

Я увидел Таню с Валей уже под конец их практики, когда вернулся из лагеря. Именно в этот момент мама решила организовать им культурную программу, но прагматичная тихая Таня музеям и выставкам вдруг предпочла центральные магазины, и даже традиционный мамин напор действия не возымел, поэтому к прекрасному приобщилась только Валя.

Вместе мы побывали в Останкинском дворце, Музее изобразительных искусств, Третьяковской галерее и в Московском зоопарке. Больше всего Вале понравился именно зоопарк.

Чтобы она не так уж завидовала Тане, мы отвели Валю в ГУМ, ЦУМ, Военторг и магазин «Ванда», где та накупила подарков родне, да и себя не обидела, обзаведясь польским замшевым поясом, индийской косынкой и гаванской сигарой за шестьдесят копеек. Как объяснила нам Валя, курить крепкое — лучшее средство, когда ломит зубы.

Вечером, совсем уж расстаравшись, мама устроила девушкам прощальный ужин при свечах, в конце которого Валя, раскрасневшись, встала с рюмкой в руке и с чувством произнесла:

— Татьяна Никитична, спасибо вам за все! Теперь и вы приезжайте до нас!

После чего мама, чрезвычайно воодушевившись, принялась выпытывать у Вали, что же такого необыкновенного есть в тех местах, куда ее пригласили сейчас исключительно из вежливости.

Тут необходимо сказать, что у мамы две главные радости в жизни: лес с грибами и речка с берегами.

И если по поводу речки я полностью разделял мамины чувства, то к лесу у меня отношение было не такое уж однозначное.

Дело в том, что мама рассматривала лес как источник пропитания и обожала, не разгибаясь, часами ползать в зарослях, разыскивая грибы-ягоды. Я тоже не чурался этого занятия, но был не столь самоотвержен, чтоб добровольно вставать с петухами, лишь бы быть в лесу первыми. На все мои робкие протесты у мамы был железный аргумент:

— А на Новый год ты грибы есть любишь?

Мне всякий раз хотелось объяснить, что люблю, но не до такой степени, чтоб из-за одного праздничного застолья полмесяца вставать ни свет ни заря и пропахивать километры на карачках, но вместо этого лишь опускал глаза и пожимал плечами.

Короче говоря, мама спросила Валю:

— А речка там есть у вас?

Валя широко развела руками, словно царевна-лебедь крылами:

— Велика ричка Псёл!

Мама невероятно обрадовалась и продолжила:

— А лес? Лес тоже есть?

Валя на секунду задумалась, кивнула и развела руки уже на максимум возможного:

— А як же! Великий лис!

С той минуты судьба отпуска была решена. Мама стала с жаром утверждать, что если куда и стоит ехать, так это только в те сказочные края. Погода там летом прекрасная, полно овощей и фруктов, а такому, как мне, деревенская жизнь лишь на пользу, я стану крепче, выше, шире, наберусь сил и здоровья перед учебным годом.

На следующий день, провожая Таню с Валей на вокзал, мама там же, при них, купила билеты прямо до места, получила от Вали жаркие заверения, что та нас встретит в определенный день и час, да не одна, вся многочисленная родня прибудет на станцию в честь дорогих гостей. Мы посадили девочек на поезд, помахали рукой и стали интенсивно готовиться к поездке. Два дня носились по магазинам и закупали разную снедь типа конфет, тушенки и селедки в горчичном соусе, а на третий двинулись в путь.

Сначала мы ехали до Курска на каком-то раздолбанном и грязном поезде. Попутчик, дядька с порванной ноздрей, свесившись с полки, кивая на меня, говорил маме:

— Вот почему я никогда не отправлю своего сына в пионерский лагерь! Смотрите, чему его там научили.

Подумаешь! Я всего-то рассказал десяток анекдотов, спел несколько песенок и честно признался, что хотя и курил всю вторую смену, но сейчас уже бросил. Но дядька битый час убеждал маму, что воспитание в коллективе превращает любого нормального ребенка в уголовника, и до конца поездки косился на меня с опаской.

В Курск мы прибыли поздно ночью, посидели там на платформе и через пару часов на другом поезде отправились в город Льгов. Оказалось, что тот, первый, который до Курска, был еще очень даже ничего — во всяком случае, там тараканы по людям не ползали.

До Льгова мы добрались рано утром и там решили позавтракать, но нам сказали, что буфет закрыт до сентября, пришлось есть конфеты из рюкзака и запивать водой из колонки. Наконец подали поезд до нужного нам полустанка. В который раз мы втащили вещи в тамбур и покатили.

Такой поезд я видел лишь в фильмах про гражданскую войну. Эти деревянные коробки на колесах и поездом-то трудно было назвать. В первых двух поездах хоть туалет был. Состав шел с черепашьей скоростью на юг и постоянно останавливался среди полей, а я все ждал, что на эшелон налетит банда какого-нибудь батьки Ангела. За это время мама успела объяснить, что путь мы держим туда, где проходит граница между Россией и Украиной. То есть там еще Россия, но говорят все уже по-украински. Но по-украински не так, как бывает на Украине, что невозможно понять, а как Таня с Валей.

Когда мы прибыли на нужную нам станцию, солнце уже стояло в зените. Платформы там не было вовсе, из тамбура пришлось спрыгивать прямо на землю. Я не удержал ведро, и оно с грохотом покатилось вдоль состава.

— И-ди-от! — по складам сказала мама.

Помимо нас из поезда вылезли две какие-то толстые бабы с огромными мешками. Они закинули поклажу в кузов поджидавшего их трактора, кряхтя и повизгивая, забрались туда сами. Трактор прокашлялся, дернулся, отчего бабы в кузове повалились друг на друга и завизжали с новой силой. Трактор вдруг заглох, но вскоре зафырчал, снова дернулся и поехал куда-то, весело тарахтя.

Никакой Вали, как, впрочем, и многочисленной родни, не обнаружилось. Вокруг нас на многие километры простиралась степь.

— Странно, никого нет! — удивилась мама, секунду помолчала и добавила уверенно: — Ну, ничего, подождем, сейчас они появятся.

Но они так и не появились.

Степь вкусно пахла. Она жужжала, стрекотала и посвистывала на все лады. Пыль на дороге была мягкая, теплая и глубокая, по щиколотку. Если топнуть ногой, она вздымалась красивым облачком. Такую пыль хорошо бы в пакет собрать и сделать бомбочку. Я снял кеды, связал между собой шнурками, повесил их на шею и пошел босиком.

Эх, если бы не это проклятое ведро! Чего я только не пробовал с ним делать! Тащу за ручку — бьет по ноге, несу на отлете — немеет рука, перехватил двумя руками перед собой — свело живот. А все мама, сдались ей эти грибы. И где она собирается их искать? За те несколько часов, что мы здесь блуждаем, я не то что леса, даже рощицы не заметил. Трава-мурава да редкие поля с сахарной свеклой.

Острова белых хаток были разбросаны тут и там, насколько хватало глаз. По дорогам между селами ездили редкие телеги с цыганами. Лошади от жары шли еле-еле и иногда вставали как вкопанные. Цыгане косили на нас глазом, лениво чмокали губами и дергали за вожжи. Когда телега проезжала, поднятая пыль долго тянулась дымным следом, казалось, будто телега горит. Однажды прогромыхал грузовик, и пыльный столб взвился на полнеба и висел долго-долго, а мы с мамой тут же стали с ног до головы как известью присыпанные, полчаса потом чихали и кашляли.

В первой же деревне, попавшейся на пути, мама отправилась в сельсовет.

— В таких местах, — уверенно сказала она, — все друг друга знают!

В хате, где висел портрет Ленина, сидели люди с цигарками в зубах и громко разговаривали. Едва мы туда ввалились, они повернулись на звук громыхающего ведра и с любопытством уставились на нас и на наши вещи.

— Слухаю вас, граждане! — обратился к нам, по-видимому, главный и указал на длинную лавку. — Сидайте!

Мама осталась стоять, а я уселся на ведро. Пусть хоть какой от него прок будет.

— Мы в гости приехали, из Москвы! — начала мама, обращаясь ко всем сразу, включая и Ленина на стене. — Нас встретить обещали, но почему-то не встретили.

При слове «Москва» народ дружно приосанился и обменялся многозначительными взглядами. Наверно, им было приятно, что в их края занесло столичных жителей.

— Так до кого вы прыихалы? — любезно осведомился главный. — Як звуть друзив ваших?

— Валя! Ее Валя зовут! — со всей готовностью сообщила мама. — Девушка, молодая, высокая! В Москве на практике была, в нашем институте! Она еще в техникуме учится, не то в Донецке, не то в Ворошиловграде!

Люди внимательно слушали.

— Не то в Харькове! — уже с некоторым сомнением произнесла мама, но энергично закончила: — В общем, в каком-то химическом техникуме!

И с надеждой посмотрела на людей вокруг.

Те пожали плечами.

— А в якому сели вона живе, ця Валя? — спросил другой мужик, с усами как у Тараса Бульбы. — У нас Валентин богато!

— В каком селе? — повторила мама и, немного замявшись, продолжила: — Я точно не знаю, но Валя говорила, что недалеко от станции, всего несколько километров.

Люди в сельсовете переглянулись.

— Так у нас в районе сорок сел, — вступил третий мужик, он говорил по-русски почти чисто. — Лучше скажите, как фамилия Вали вашей?

— Ой! Ее фамилия! — Потерла лоб мама и вдруг запнулась. — Фамилия…

Я-то сразу все понял и нервно заерзал на своем ведре.

А они сидели и ждали.

Наконец мама подняла глаза и начала задумчиво перечислять:

— Вот то ли Пакша, то ли Гакша, то ли Бакша…

— Мабуть, Гаркуша? — сочувственно подсказал кто-то. — Ни?

— Нет! — после долгой паузы неуверенно ответила мама. — Не Гаркуша.

— Знаете, — продолжила она, — у нее сестра еще есть младшая, родители.

Но и эти важные сведения не помогли.

Мама еще какое-то время перечисляла возможные варианты Валиной фамилии, но к цели это не приблизило.

Эти люди явно очень хотели нам помочь, они долго перебирали всех им известных Валь, но, как назло, нашей среди них не оказалось.

Валя-горбатая, Валя-вдовая, Валя Шумейко — мать троих хлопчиков, Валя Чумак-косая, Валя Гончар-дурочка и Валя Писарчук-трактористка.

Все эти Валентины не подходили либо по возрасту, либо по внешности, либо по семейному положению. А главное — в Москве из них никто не был отродясь.

И тогда мы поняли, что пора двигаться. Попрощались и отправились дальше.

Та же картина повторялась в каждом селе. Мама сбивчиво объясняла про то, как нас обещали встретить, да не встретили, рассказывала, какая из себя Валя, про ее практику в Москве и учебу в техникуме неизвестного города.

Под занавес маме традиционно говорили, укоризненно покачивая головой: женщина, как же вы ее на квартиру к себе пустили, а фамилию узнать не удосужились? Да еще, сами говорите, полтора месяца работали вместе. А уж ехать в такую даль, не зная ни имени, ни адреса, да еще не одной, а с хлопчиком!

— А я ведь помнила, помнила, — жалобно отвечала мама, — но вот сейчас почему-то раз — и из головы выскочило.

Мама и имена-фамилии — это вообще отдельная тема. Например, моего одноклассника Диму Кончакова она упорно звала Сережей Колпаковым, а одноклассницу Лену Теверовскую, ту вообще почему-то величала Таней Голубевой. И переучивать ее было делом безнадежным. Если разговор заходил об известных людях, например артистах, то в лучшем случае мама правильно произносила первую букву фамилии, а чаще и это была задача из непосильных. Самое интересное, что с течением времени я научился интуитивно разгадывать эти ее сложные шарады. Но если вдруг я делал вид, что не понимаю, о ком идет речь, мама начинала подозревать, что я над ней издеваюсь. Как она умудрялась при этом запоминать и легко произносить названия сложных химических формул типа циклопентанпергидрофенантрен, для меня всегда оставалось загадкой.

Тем временем пчелы перестали жужжать, бабочки порхать, солнце неумолимо клонилось к закату. От конфет уже тошнило, за весь день мы съели буханку, купленную в сельпо, запив колодезной водой.

Мы обошли пять или шесть сел. Лямки рюкзака натерли кровавые полосы на ключицах, а ведро с вечно звякающей крышкой довело меня до белого каления. На моих ногах уже не было живого места. Тысячу раз я собирался зашвырнуть ведро куда подальше за спиной у мамы, но, учитывая наличие в ведре гречки и риса, благоразумно воздерживался от этого шага, осознавая всю серьезность последствий.

Когда мы переходили по мосту через какую-то мелкую речушку, я остановился и вдруг неожиданно для себя сказал:

— Может, на станцию пойдем?

Мы плутали уже часов семь, если не больше.

На удивление мама не разразилась традиционной речью в том смысле, что какая еще может быть станция, когда мы приехали отдыхать, есть фрукты и набираться сил, и если б я ее не доводил, она давно бы вспомнила фамилию нашей Вали и даже адрес.

Нет, она остановилась, опустила сумку и чемодан. Посмотрела на меня растерянно и, можно сказать, виновато.

— Давай еще в одно село зайдем? Да и поездов, наверное, уже никаких нет, придется где-нибудь здесь на ночлег проситься. Должен же кто-нибудь нас пустить, за деньги?

— Давай зайдем! — легко согласился я. Мне вдруг стало очень жалко маму. — Вот смотри, впереди деревня какая-то.

Действительно, прямо по курсу виднелись хатки, розовые в закатном солнце. Поднажав, минут через десять мы дохромали до дома с табличкой «Правление».

Несмотря на вечер, внутри еще оставалось два человека: женщина в косынке, она сидела за столом, и мужик в пиджаке и кирзовых сапогах. Этот стоял рядом и, заложив пальцы за ремень, раскачивался с пятки на мысок, отчего его сапоги громко скрипели. Кроме Ленина, тут на стене висел еще портрет Карла Маркса.

В который раз мы втащили наши вещи, в который раз крышка ведра прогремела приветствие и в который раз, отвечая на вопрос, что нас сюда занесло, мама начала свой печальный рассказ, как нас обещали встретить, да не встретили, про Валю, техникум и практику в Москве.

И конечно, эти люди, как и все остальные, поинтересовались фамилией Вали.

И опять мама принялась за этот свой безнадежный пасьянс:

— Пакша, Гакша, Бакша, Макша, Лакша…

Лакша! За сегодня мама произнесла это впервые. И тут, как потом у меня иногда случалось в состоянии крайней усталости, я вдруг отчетливо увидел нашу квартиру, прихожую и табуретку, одиноко стоящую в углу. А на табуретке почтовый конверт. И на конверте, в графе «Обратный адрес», надпись синими чернилами: «Москва, Кирпичная ул., 8. Валентина Лахта». По возвращении из лагеря не успел я чемодан на пол поставить, как бросил взгляд на этот конверт. А ведь мне казалось, что ни одного слова я там прочитать не успел.

— Мама, — медленно сказал я, — а может быть, все-таки Лахта?

— Что? — раздраженно спросила мама. — Какая еще Лахта?

— Фамилия Вали нашей! — терпеливо начал объяснять я. — Не Макша, не Лакша, а Лахта!

— Лахта??? — переспросил мужик. — Так вы Валю Лахту шукаете?

Я кивнул.

Он вывел маму на крыльцо и указал на дом напротив:

— Дывитесь! От це хата!

Мы все-таки их нашли.

Когда в ответ на наш громкий и нервный стук наконец отворились ворота, первой, кого я увидел, была Валя. Она стояла, держала в руках какой-то тазик, видимо собираясь задать корм курам. Вся ее родня находилась там же, и все они уставились на нас. На их лицах читалось то же выражение, что у всех людей в многочисленных сельсоветах, что мы обошли за сегодняшний день. Казалось, еще немного — и кто-нибудь из них скажет:

— Слухаю вас, граждане, хто вы таки, що вам потрибно?

Первой молчание нарушила Валя. Она поставила свой тазик на седло мопеда и заголосила:

— Ой, ой, прыихалы! Мамо, тато, дывитися, це Татьяна Никитична!

Валин папа улыбнулся нам стальными коронками, мама золотыми.

— Татьяна Никитична, идите до хаты, «Четыре танкиста и собаку» бачить!

Валя сказала это так, будто мы уже виделись четверть часа назад, а сейчас случайно проходили мимо.

— Валя! Ну почему же вы нас не встретили! — начала мама, даже не укоризненно, а как бы немного извиняясь. — Мы весь день тут по такой жаре ходим, ищем!

Валя улыбнулась и махнула рукой:

— А що нас шукаты, тут вси знають, де Лахты живуть!

Мама заморгала и потупилась. Я засмеялся. Валя продолжила:

— Я сама хотила зустриты, потом батю попросыла, вин з кумом и поихав.

И уже в хате, пока грелся телевизор, Валя, лузгая семечки, весело рассказывала, как она уже было собиралась нас встречать, да дел оказалось много: белье постирать, двор вымести, кур покормить, поросенка. А тут батя как раз удачно к куму собрался, тот на грузовике работает. Вот Валя батю и попросила с кумом на грузовике заехать на станцию. А чтоб батя не перепутал ничего, Валя ему строго-настрого наказала: — Тато! Зустричаты потрибно маты з хлопчиком, и не просто, а тильки тих маты и хлопчика, яки будуть в джинсовых костюмах!

Дело в том, что в те пару дней, что мы водили Валю по музеям да магазинам, на нас с мамой действительно были джинсовые костюмы. И Валя так к этому привыкла, что не могла нас представить в чем-либо другом. Но надевать их в такую жару мы и не подумали, а потом, ну кто в дорогом-то едет?

Короче говоря, батя с кумом загнали грузовик под навес у станции и принялись ждать, как в засаде. Ждали-ждали, ждали-ждали, несколько поездов за это время проехало, всякий народ оттуда выходил, но никого в джинсовых костюмах так и не появилось, хоть ты тресни. Батя у Вали хоть и мало что в джинсовых костюмах понимает, зато кум не зря в Харькове работал, он в моде разбирается.

Да, вроде там была женщина с хлопчиком. Точно! Они еще стояли, головами крутили, с чемоданом, сумками и ведром, но чего их беспокоить, если Валя велела встретить только тех, кто будет в джинсовых костюмах, ну и так далее. В общем, батя с кумом через пару часов поняли, что не судьба, и поехали на базар пить холодный квас, а то уж больно день был жаркий.

Когда батя вернулся и сообщил, что никто не приехал, Валя решила, что у нас либо случилось что, либо просто мы передумали, всякое бывает.

Тут начался фильм о приключениях отважных и веселых танкистов, Валя замолчала и полностью отдалась зрелищу.

То, что можно было уезжать уже назавтра, стало понятно почти сразу.

Не успел кончиться фильм, как все засобирались спать. Наскоро влив в себя по кружке заваренного липового цвета с куском хлеба в закутке у печки, мы поняли, что ничего другого не остается. Спать так спать. Нам показали койку, что стояла в неглубокой нише единственной комнаты этой хаты. Мы на ней еле уместились вдвоем, но тем не менее моментально заснули.

Наутро, после завтрака, состоявшего из кружки того же липового цвета и куска хлеба, мама принялась выяснять у Вали про святые места.

То есть где же тут велика река и великий лис.

Про реку Валя охотно сообщила, что если выйти из ворот и повернуть налево, а в том месте, где дорога упрется в поле буряка, повернуть направо и затем идти прямо, никуда не сворачивая, то там и будет река Псёл.

— Валя, а это далеко? — спросила мама, видно было, что ей понравился такой простой маршрут. — Минут за десять дойдем?

— Та ни, — снисходительно сказала Валя, явно забавляясь маминой наивностью. — Колы швидко иты, то годыны через пивтора.

Мама сглотнула. За полтора часа быстрым шагом можно было добраться от нашей «Семеновской» до Кремля.

— А если на автобусе? — не сдавалась мама. — Не обязательно же пешком?

— Який автобус? Де вы тут автобус бачилы? — совсем уж поразилась Валя и закончила торжественно: — Тут вам не Москва!

— А лес? — дрогнувшим голосом произнесла мама. — Ты же говорила про большой лес?

— Зараз у батька спрошу, — кивнула Валя, — вин знае!

Она выскочила на крыльцо и закричала отцу, который во дворе седлал свой мопед:

— Слухай, тато, памятаешь до Коваля гости прыижджали, воны про якийсь великий лис гутарилы?

Папа что-то ответил, но нам за треском мопеда было не разобрать.

Удовлетворенная Валя вернулась в хату и сообщила:

— Сказав, поиздом до Брянська, а там вже и недалеко!

Моих знаний географии хватало, чтобы понять, какое расстояние разделяет брянские леса и наши степи.

От такого известия мама явно пала духом, казалось, еще немного, и она заплачет. Чтобы не видеть ее в таком состоянии, я уставился на большой портрет Ленина, единственное украшение хаты. Тот висел прямо над нашей койкой, а рядом стояло ведро под грибы.

И начали мы отдыхать и набираться сил.

Вставали с петухами, завтракали и отправлялись в пеший поход на реку. Все равно деться больше некуда. Хата была маленькая, в одну комнату, с закутком у печки, а народу хватало. Валя, ее мама, папа, младшая сестра, девятилетняя Ирка, бабушка и приехавший на лето четырнадцатилетний двоюродный брат Сашка. Им и так тесно, а тут еще и мы заявились.

Не то что нас не ждали, но и особой радости не выказывали, с первого дня приняв тон насмешливо-покровительственный, как с недоразвитыми. Больше всего любили при каждом удобном случае попрекнуть Москвой. Например, прошу я нормального чая, а не этого липового цвета, от которого уже тошнило и сводило скулы, так кто-нибудь из них обязательно скажет:

— Ось ще гроши переводыты! Тут тоби не Москва!

Все принимались смеяться, а мама очень смущалась, подталкивала мне жестяную кружку и громко шептала в ухо:

— Да пей же, пей, тебе говорят, это полезно!

С тех самых пор слово «полезно» мне ненавистно даже больше, чем слово «духовность».

Бедность вокруг была настолько удручающая, что на этом фоне нищее мое детство в Щербинке казалось непристойной роскошью. Во многих хатах, что мы видели, люди спали на полу, на каких-то тряпках и тулупах, одеты там все были хуже голодранцев, ели хлеб, лук и картошку, и если в семье тратили рубль в день на еду, на всю ораву, то хорошо. Наши немалые запасы тушенки и селедки мы вместе смолотили в первую же неделю. А они наворачивали, качали головами и восхищенно покрякивали:

— Ось же життя у вас в Москви!

Огороды были, и немаленькие, но невероятно скучные. Смородина с вишней уже отошли, других фруктов, про которые перед поездкой постоянно твердила мама, там не наблюдалось, не было даже яблок. Сплошные те же лук да картошка. Лук от постоянных июньских дождей в том году повсеместно сгнил, и это было трагедией для всех окрестных сел. Цыбулю сдавали за деньги, выручая до пяти-шести сотен рублей с огорода, а тут осталась жалкая часть урожая, да и то луковицы были мягкие, полупустые. Оставалась надежда на картошку, ботва которой покрывала все пространство за хатами.

Вообще тема еды, пожалуй, там была главной. Вот у Грицька ковбасу на той неделе зробилы, но жадные, никого не угостят, а кум на грузовике сгонял в выходные аж в Курск, зато привез сыра две головки, ящик сгущенного молока, две банки обещал продать. А в военном городке — два часа ехать — шоколад в буфете, да и ну его, тильки гроши переводыты. Дважды сами взбивали масло из молока, придавая событию вселенский масштаб. Намазали и нам с мамой на хлеб тонким слоем. Масло как масло, но мама, явно делая приятное нашим хозяевам, зажмуривалась и говорила:

— Восхитительно!

Потом делали «пирожные», то есть на хлеб с маслом насыпали сахарный песок в палец толщиной. Причем пирожные эти нужно было поедать не в хате, а расхаживать с ними взад-вперед по улице, хрустеть сахаром у всех на виду, чтоб показывать достаток.

Наши московские карамельки сделали меня на время настоящим заморским принцем с дарами. Не успевал я показаться из ворот, как налетала орава вопящих детей, тянувших руки. Я быстро раздавал все, что было, но они бежали за мной еще с километр в надежде. Полный рюкзак конфет, что мы привезли с собой, растаял за пару дней. Основную часть слопал Сашка, двоюродный брат Вали.

Сашка был старше меня на три года, выше на две головы, но при этом тощий, нескладный. У него было два занятия: он либо что-то с дикой жадностью поглощал, либо торчал в туалете, исходя поносом.

Говорил Сашка мало, знал, как мне казалось, еще меньше. Не успевал он продрать глаза, как начинал со своей лежанки завывать:

— Исты хОчу!!!

Бабушка Вали, явно к Сашке теплых чувств не питая, ворчала:

— Та щоб ты сказывся! Ты и так у нас все зжер! Колы тильки тебе заберуть вид нас!

Сашка, нимало не смущаясь, продолжал свое:

— Исты хочу!!!

Бабушка не уступала:

— Так ты або жрешь, або дрыщещь!

Сашка тут же парировал:

— Це я з голоду дрыщу, бо вы мени исты не даете!

Бабушка, кряхтя, сползала с лавки, бормоча:

— Хоч бы ты рыбы наловив, проклятый!

В ответ на это предложение Сашка клятвенно заверял:

— Та дайте мени гроши на удобрення, я вам три мишки рыбы наловлю!

Дело в том, что местные жители считали традиционную рыбалку при помощи удочки делом ниже своего достоинства, подходя к этому занятию со всей ответственностью и смекалкой. Они покупали мешок нитратных удобрений и высыпали их в реку. Река вскипала, а все живое всплывало кверху брюхом на три километра ниже по течению. Как они после этого не боялись употреблять такую рыбу в пищу, оставалось тайной.

Сашке деньги не давали вовсе не из-за опасения за экологию родного края, а справедливо полагая, что он их попросту прожрет. Да и вообще с деньгами там было туго, и вторая главная тема постоянного обсуждения были гроши. Як их заработать, те гроши, и як жить, их не тратя.

Вот и бабушка, скрываясь за печкой, раздраженно говорила:

— Гроши тоби! Де я их визьму! Нехай маты твоя тоби, дурному, гроши дае!

Напоследок, уже перед тем как подняться, Сашка громко, во всю мочь вопил, чтоб стоящая за печкой бабушка услышала:

— Исты хочу!!! Бабка, дай мени поисты, або я тебе ножиком зарижу!

Та начинала быстро-быстро креститься и убегала в огород.

Все эти диалоги происходили в трех шагах от нашей койки, по этой причине каждое утреннее пробуждение было не лишено своеобразия, но мы и к этому привыкли.

В один из дней Сашка стащил у нас из-под кровати три последние банки тушенки, вспорол их за сараем и слопал за секунду. У него случились такие колики, что уже было собрались везти его на грузовике в район, в больницу, да бабушка не дала, сказав, ничего, авось продрищется, а если зарежут в больнице, так что мы его матери скажем? И оказалась права.

В магазинах, где стоял тяжелый запах гнили, из еды был хлеб, причем невкусный, одного сорта, не белый, не черный, а такой, серый, растительное масло, консервы, которые даже в тех краях есть не решались, типа кильки с перловой крупой, засиженная мухами подсолнечная халва, от жары растекшаяся асфальтовыми лужицами, и сахар-песок. Сахара было много, и стоил он дешевле, чем в Москве. Первый пояс производства, как объяснила мама.

Как-то раз Валин папа, подъезжая к дому на мопеде, принялся отчаянно сигналить и орать на всю улицу дурным голосом, перекрывая тарахтение мотора:

— Ганна!!! Отворяй ворота!!! Ганна!!! Отворяй!!!

Валина мама, охая, побежала через весь двор к воротам, переваливаясь как утка. Не успела она откинуть засов и отворить одну створку, как во двор на скорости въехал Валин батя и заголосил:

— Ганна!!! Затворяй ворота!!! Затворяй!!!

Когда все это было моментально исполнено, батя соскочил с мопеда, изобразив нечто вроде пляски святого Витта, приговаривая:

— Ой, ой, сгорю, сгорю! Ой, ой, сгорю, сгорю!

С помощью жены он резво содрал с себя ватник, и выяснилось, что он весь, словно матрос пулеметными лентами, перепоясан горячими сардельками. Ганна потянула за конец этой ленты, а батя начал бешено крутится, как волчок, против часовой стрелки. По всему было видно, что номер этот у них давно и четко отработан. Дело в том, что батя раз в квартал, как инспектор по охране труда, получал мзду с местного мясокомбината, но вывезти свою добычу через проходную мог лишь подпольно, неделю потом страдая от волдырей.

Кстати, сарделек этих нам никто не предложил, справедливо рассудив, что такого добра и в Москве нашей богато, а у них раз в три месяца.

Частенько вечером, особенно когда отключали электричество и по сей причине телевизор был недоступен, хозяева наши зажигали керосиновую лампу, садились кружком и внимали маминым рассказам про московскую жизнь. Поначалу мама пыталась вести разговор о театрах и выставках, но ее почти сразу же оборвали, сориентировали, поэтому в дальнейшем она стала говорить исключительно о магазинах, что там продается сейчас, что продавалось ранее да по какой цене и в какие годы.

Они могли это слушать бесконечно, причем не особо-то и веря, как дети слушают сказки о далеких заморских странах, сапогах-скороходах, коврах-самолетах, скатертях-самобранках. Время от времени Валя подавала голос, подтверждая, что так оно и есть на самом деле, наши походы по центральным магазинам оставили в ее памяти глубокий след. На нее махали руками, мол, Валентина, и ты соврешь — недорого возьмешь, но слушали внимательно, ни слова не пропуская.

В эти моменты мне больше всего хотелось взять их да скопом перетащить к нам домой на месяц, а лучше на полгода. Каждый день водить их в Кремль, Дом книги, бассейн «Москва», Елисеевский магазин, Филипповскую булочную, магазин «Хлеб» на Калининском, в цирк, старый и новый, в «Детский мир», МГУ, парк Горького, показывать им иллюминацию на Центральном телеграфе и кино в кинотеатре «Октябрь», кормить их самой лучшей и вкусной едой, а главное, продемонстрировать этому дуралею Сашке настоящий праздничный салют. Он видел салют лишь по телевизору и отказывался верить, что такая красота существует на самом деле.

День на третий меня пришли отметелить. Уже все поужинали, то есть выпили липового цвета, зажевав хлебом, и тут ко мне подошел Сашка и негромко, чтоб никто больше не услышал, обронил:

— На вулици хлопци стоять, погутарить хочуть з тобою!

В свои одиннадцать я уже имел пятилетний стаж пионерских лагерей и отлично понимал, как именно сейчас со мной погутарят. Но не выйти было нельзя, и маму предупредить нельзя. Соблюдая кодекс чести, я как мог беззаботнее крикнул:

— Пойду пройдусь!

— Только не долго, — отозвалась мама, — а то скоро всем спать ложиться, а ты явишься и всех перебудишь!

Она говорила это особым, нарочитым тоном, чтобы все оценили ее деликатность, хотя сама сколько раз мне жаловалась, как ее изводят эти постоянные укладывания на боковую в восемь вечера.

Ладно, еще была маленькая надежда, что Сашка вступится, если что. Я вздохнул и толкнул ворота.

Мать честная! Там стояло все детское население села и, возможно, еще парочки соседних, начиная от совсем карапузов и кончая уже здоровыми парнями. Мелькали огоньки цигарок. Я сделал несколько шагов и остановился. Местные тут же выстроились плотным полукольцом. Сашка благоразумно топтался где-то сзади.

Из толпы вышел крепкий пацан лет пятнадцати, вразвалочку приблизился, ловко выплюнул цигарку и, глядя в землю перед собой, очень солидным, сиплым басом осведомился:

— Кажуть, ты з Москвы прыихав?

На нем был явно не по росту пиджак, наброшенный на плечи, либо бати, либо старшего брата, от этого он казался невероятно широкоплечим. К нему присоединилась еще парочка примерно таких же, хотя его одного для меня было более чем достаточно.

— Да, из Москвы! — печально кивнул я, понимая, к чему идет дело. Все вопросы здесь были лишь для порядка, но по правилам сначала необходимо прилюдно деморализовать жертву, а затем уже приступать к экзекуции.

Чужаков всегда не любят. И почти всегда их лупят. Лупят новеньких в классе, лупят зашедших в соседские дворы, лупят тех, кто впервые попал в пионерлагерь, а уж тех, кто приехал из другого города, того просто обязаны отлупить.

Странным образом этого никогда не понимала мама. Куда бы мы ни приезжали, она постоянно выталкивала меня из дома на улицу, чтобы я, по ее выражению, «шел дружить». Заканчивались эти походы за дружбой всегда одинаково. Аборигены настигали меня, наскоро опрашивали и быстренько разбивали лицо. Я всегда пытался оказывать сопротивление, но трудно противостоять коллективу, сплоченному общей идеей.

Когда я возвращался, скрывая по возможности следы контактов с местным населением, мама всякий раз выражала неудовольствие:

— Почему так быстро вернулся? Что же ты все за мою юбку держишься, неужели тебе ни с кем дружить не хочется?

То, что здесь все пойдет по стандартному сценарию, я даже не сомневался. И скорее всего, только расквашенным носом и порванной рубахой не обойтись, потому как я не просто чужак, а чужак из Москвы, невиданный вызов им всем.

— З Москвы, значить! — нехорошо усмехнулся этот сиплый, лениво поднял на меня глаза и, оглянувшись на своих, спросил: — А не брешешь?

Толпа одобрительно загудела, а кто-то из малышни громко пропищал:

— Брешеть, брешеть!

И многие, поддержав, сразу радостно заголосили:

— Брешеть! Брехло, брехло!

Эх, дети, дети, а я ведь вас конфетами кормил!

— Подумаешь, Москва! — подал голос кто-то. — А у мени тетка в Полтави живе!

— Цыть! — прикрикнул на них сиплый, и все тут же замолчали. Правильно, нельзя нарушать регламент. — А ну! — Сиплый толкнул вдруг Сашку, который зазевался и неосторожно вылез вперед. К всеобщему удовольствию, тот кубарем полетел на землю. — Ты ще тут пид ногамы плутаешься!

Все одобрительно засмеялись, он тоже здесь своим не был.

Сашка поднялся, сутулясь сильнее обычного, отряхиваясь и смущенно улыбаясь, отступил к самым воротам. Надеяться на него уже не приходилось.

— Мени сказалы, ты з матирю тут? — продолжил свой допрос сиплый. — А батько твий, вин де?

Все правильно, от батьки в принципе могли быть неприятности, и я это понимал, но что тут обманывать.

— Они с матерью в разводе! — сказал я, сглотнув, уж больно не любил эту тему. — С прошлого года!

— Та ты що? — явно глумясь, вытаращил глаза сиплый, не пытаясь скрыть радости, ну еще бы, теперь и единственное препятствие исчезло. Он стал обходить меня кругом, как бы разглядывая во всех подробностях. — То-то я и дывлюся, ты все з мамкою ходышь!

Все снова загоготали.

— И що у вас там, в Москви, з матирю? — Он не собирался заканчивать эту бодягу, ему явно нравилось гарцевать тут перед всеми. — Своя хата, чи що?

И тут я вдруг звонко рассмеялся, живо представив себе хату типа этих, да еще с поросенком в сарае, и почему-то на Красной площади, как мы там с матерью кормим кур, ходим с ведром по воду и сушим белье на веревке. Понимал, что это лишь усугубит ситуацию, но ничего с собой поделать не мог, все смеюсь и смеюсь, никак не могу остановиться.

— Ты чого ржешь як жеребець? — несколько опешил сиплый. — Говори, а то зараз дам у вухо!

— Нет, не хата! — утерев слезы, наконец выдавил я из себя. — Квартира!

— Хвартыра? — видно, не совсем понимая, о чем идет речь, насторожился сиплый. — На який вулици ця ваша хвартыра?

— На Кирпичной! — легко ответил я. — На Кирпичной улице!

— От брехло! — возмутился сиплый. Он даже раздулся от негодования.

— Брехло, брехло!!! — опять подала голос толпа.

— Кырпычна, оловяна, деревяна! — передразнивая, противным голосом пропел сиплый. Затем опять повернулся к своим и торжественно отчеканил: — Немае такой вулици в Москви!

Все одобрительно загудели:

— Немае! Брехло! Брехло!!!

— А ты что, — вскинув голову, отважно поинтересовался я, — все улицы в Москве знаешь?

На какое-то мгновение тот немного растерялся, у него забегали глаза, но, быстро совладав с собой, он сообщил, гордо подбоченясь:

— Я-то? Я знаю! Вулицю Ленина в Москви знаю!

По толпе прошел дружный гул согласия.

— Нет никакой улицы Ленина в Москве! — твердо и спокойно сказал я. — Нет и не было никогда!

А что, умирать, так с музыкой.

— Ты мени Ленина не трожь! — с угрозой прошипел сиплый. — Вулиця Ленина у всих мистах е!

— А в Москве, — еще тверже и громче повторил я, — улицы Ленина нет!

Из толпы раздалось, на этот раз яростно:

— Брехло!!! Брехло!!! Дай йому, Мыкола!!! Дай!!!

— Ну я це тоби запамятаю! — клятвенно пообещал этот сиплый Микола, услышав требования односельчан. — Брехло, москаль поганий!

Поведя плечами, он скинул свой огромный пиджак и приблизился вплотную. Предлог был найден, и тянуть не имело смысла. Удар по морде теперь можно было ожидать в любой момент.

— Так де там твоя хвартыра? — примериваясь, как бы мне половчее врезать, продолжал интересоваться Микола для отвлечения внимания. — Та, що на Кырпычной вулици?

— В доме! — понимая, что час расплаты пробил, глядя ему в глаза, сообщил я. — В обычном доме, на восьмом этаже!

И вдруг Микола запнулся, остановился и сделал шаг назад.

— Чого??? — Он выпучил глаза и указал на меня пальцем. — На якому??? На восьмому???

Он схватился за живот, осев на корточки, затем уперся головой в землю, после чего перевернулся на бок и, засучив ногами, принялся гоготать:

— А!!! Не можу, не можу, ну брехун, ну москаль, восьмий этаж!!!

И вся эта монолитная толпа вдруг рассыпалась. Кто-то повалился как подкошенный, кто-то согнулся в три погибели, кто-то плюхнулся на задницу с размаха, но равнодушных там не было. Все они заливались, хрюкали, сучили ногами, катались по траве. Даже флегматичный Сашка бился в конвульсиях у ворот, а он-то каждый день по три раза слушал рассказы Вали, как она жила у нас в комнате на восьмом этаже и обожала выходить на балкон обозревать пейзаж.

— Брехло!!! Брехло!!! — выли и стонали они на все лады. — Восьмий этаж!!! Ой, не можу!!! Ой помираю!!!!

С тем же успехом я мог сообщить, что живу на восемьсот восьмом этаже. А то, что показывали в кино и по телевизору, мало соотносилось ими с реальностью, к тому времени мне это было уже понятно.

Позже я узнал, что в их районном центре самым высоким домом было двухэтажное здание горкома, расположенное в бывшем купеческом особняке.

Бить меня не стали. Зачем, когда я сам себя так разоблачил и опозорил. Колотить бессовестного брехуна — себя не уважать.

И вплоть до самого нашего отъезда, стоило мне только показаться на улице, как за мной устремлялась улюлюкающая толпа малышни:

— Брехло!!! Брехло иде, восьмий этаж!!!!

* * *

Шел день за днем. Мы все так же ходили на Псёл, став черными от загара. Так как бани у наших хозяев не было, с собой мы всякий раз брали кусок мыла. Валялись на берегу и читали книжки. Обратно идти было тяжело, жарко, и кусали слепни. Со временем мы научились тормозить попутный транспорт, включая и цыганские повозки. Нас довозили до перекрестка, сокращая дорогу ровно вдвое.

Обычно во время пути мы шли и разговаривали, хотя разговорами это назвать было трудно. В основном говорила мама, а я слушал. Она рассказывала мне о своей школе у Военторга, где училась с ребятами — выходцами из известных семей, вроде племянников маршала Жукова или сына наркома Кагановича, — как ее пионервожатыми были дочки Хрущева и Буденного, какие буфеты устраивал в школе Никита Сергеевич и как ее одноклассник, сын прокурора Москвы, поведал, что когда вырастет, то первым делом убьет своего отца за то, что тот водил его на допросы врагов народа и заставлял на это смотреть.

Мама пела веселые песни своей студенческой молодости и рассказывала, как познакомилась с отцом, когда они учились в МГУ. От последнего совместного отпуска родителей в позапрошлом году у меня осталась красивая туристская кепка с пластмассовым козырьком и с надписью: SAULKRASTI-72.

Еще мама сообщила, что в следующем году она защитит диссертацию, будет получать больше, и тогда мы снова сможем поехать в Крым или Прибалтику.

Однажды мама принялась объяснять, почему тут все так плохо живут. Рассказала про раскулачивание, про колхозы, как людей, настоящих крестьян, увозили в ссылку целыми селами, а дома оставались лодыри да пьяницы, не умевшие ни сеять, ни жать. Говорила про то время, когда каждую яблоню, каждую грушу обложили налогом, и чтобы не платить, хозяева деревья эти принялись повсеместно вырубать. Вот отчего тут с тех пор ни яблок, ни груш.

Зато, говорила мама, здесь совсем не глушат «Голос Америки», такое радио тут никто не слушает. Это точно. Даже на такой допотопной радиоле, что стояла у нас в хате, принималось отлично. Мы ловили «Голос Америки» и «Свободу» в те редкие минуты, когда в доме никого не было, кроме нас. В далекие дошкольные времена, на даче в Щербинке, я засыпал под треск дедушкиного приемника, запоминая наизусть почти каждую передачу. И если в выходные приезжали гости, то, рассаживаясь к обеду за большой стол на террасе, они валились от хохота, едва я начинал: «Вы слушаете „Голос Америки“ из Вашингтона!»

Обычно после обеда я вытаскивал на прогулку Валину сестру Ирку и ее двоюродного братца, вечно голодного Сашку, и мы шли гулять куда глаза глядят. Сашка явно боялся лишний раз выйти за ворота, опасаясь хлопцев, от которых ему доставалось с завидным постоянством, приходилось тащить его почти насильно. А меня здесь так ни разу и не отлупили. Думаю, он считал, что я заговоренный.

Мама периодически говорила:

— Все-таки Сашка — дегенерат!

А мне казалось, что не такой уж Сашка и дегенерат, просто в свои четырнадцать он вел себя как семилетний. Мечтал всегда о какой-то ерунде, играл в совсем уж детские игры, целый месяц воображая себя Янеком из фильма о четырех танкистах.

А Ирка была шустрой и веселой, хоть и ябедой.

Я пробовал пересказывать Сашке с Иркой самые главные мои книги, загадывать ребусы и шарады из Перельмана, но быстро увидел, что им это не интересно. Зато я научил их делать дудки из сухого борщевика, и мы бродили по дорогам и свистели. Больше всего Сашке с Иркой нравились дурацкие песенки и страшные истории. После стольких смен в пионерлагерях подобное я знал без счета, и они просили меня исполнять именно это.

* * *

А грибы-то мы нашли!

Однажды, возвращаясь с реки, мы чуть забрали в сторону и через четверть часа заметили в степи какую-то сине-зеленую прямоугольную заплатку.

Заплатка оказалась сосновой посадкой приличного размера. С какой целью тут высадили эти сосенки, было непонятно, но главное, под каждой там было по несколько маслят, маленьких, все просто один к одному, только появившихся, не червивых. На следующий же день мы отправились с рассветом туда, причем я совсем не протестовал, так хотелось сделать маме приятное.

Позаимствовав корзины у хозяев, мы прочесали весь этот искусственный лес. Под низкими ветками приходилось ползти буквально по-пластунски, после чего у нас была полная башка трухи, паутины и иголок, но это того стоило.

Мы собрали столько, что после того, как эти маслята были отварены и засолены, их получилось ровно на полное ведро, а я-то хотел его выкинуть. Ведро поставили в погреб и закрыли на ключ от Сашки, ну а мама была просто счастлива.

Валя, в Москве от мамы не отходившая, тут с самого нашего приезда стала вести себя так, будто мы соседи, никак не больше.

Мама сначала удивлялась, потом обижалась, но дней через десять привыкла и несколько раз мне на Валю жаловалась.

Та любила взять понравившуюся вещь из маминого раскрытого чемодана и, приложив к себе, встать у зеркала, направив на маму особый взгляд. Мама моргала и смотрела растерянно. Тогда, чтоб было понятнее, Валя говорила:

— Це мени потрибно!

Таким образом Вале перекочевала пара маминых кофточек и пудреница.

Когда мы оставались наедине, мама говорила:

— Все-таки Валя наглая.

Но мне никакая критика не дозволялась, видимо, мама боялась, что нам откажут от места.

За жилье с нас денег не брали, и мама считала, что за это она должна все время показывать хозяевам, как мы это ценим. Благодарность эта заключалась в том, что она ежедневно заставляла меня таскать воду из колодца на другом конце улицы. Когда я робко интересовался, почему это здоровый Сашка за три недели не притащил ни одного ведра, а я за день должен таскать по десятку и уже на этом деле надорвался, мама возмущалась:

— Ты что, Алеша, не понимаешь, это их родственник, а мы тут с тобой на птичьих правах!

На это я справедливо возражал в том смысле, что, насколько мне известно, Таня с Валей, пока тоже бесплатно жили у нас в Москве, никакую трудовую повинность не отбывали. Мама в ужасе оглядывалась и принималась яростно шептать:

— Замолчи, замолчи, идиот! Не дай бог, они тебя услышат!

На лавке, что была вкопана рядом с колодцем, вечно торчал взрослый чубатый парень, представитель местной «золотой молодежи». Он тут один из немногих был владельцем мотоцикла, и поэтому рядом с ним постоянно вертелись девки. Мотоцикл стоял всегда тут же, он его нарочно не закатывал во двор, чтоб все видели, с кем имеют дело.

Не было случая, чтоб он не отпустил в мой адрес какую-нибудь колкость. Как правило, все его издевки касались одной темы, а именно какие мы в этой поганой Москве изнеженные и ленивые, да будь его воля, он бы этих москвичей повыселял к чертовой матери и заставил бы их вот так жить, як вси нормальни люди живуть.

В этот раз он тоже был на своем месте, широко развалившись на лавке с очередной девкой, что-то шептал ей на ухо, отчего та хохотала как полная дура, а в промежутках с чувством и хрустом уплетала хлеб с сахарным песком. И только я начинал вытягивать колодезное ведро, крутя за ручку ворота, как он принимался за свое:

— Та що ты так вертиш, як псих, верти спокийнише, а то всю воду розплескаты, поки витягнеш! От ты, кацап безрукий!

Чего мне больше всего хотелось, так это повернуться и хорошенько дать этим ведром по его пустой башке. А он все не унимался:

— Ось чому вы, москали, ничого робиты не вмеете, як вы живете в Москви вашой? И хто тильки там вам воду носить?

Я уже перелил воду, перехватив ведро поудобней за ручку, максимально напрягся, но все равно легко нести не получалось, ноги подгибались, вода выплескивалась на кеды, и я даже не знал, кого ненавижу больше — себя или этого чубатого за спиной.

— Дывись не впади, дохляк! Може, тоби мамку покликаты?

Какое же оно тяжелое, это проклятое ведро, как же далеко его нести! У меня жилы от шеи готовы были оторваться.

— Я молодше був, так и то по два видра тягав! — гордо сообщал он своей жующей крале.

Я еще не успел отойти, и мне все было слышно. Девка, перестав на секунду чавкать, начала живо интересоваться:

— Михась, а цей хлопчик, вин чомусь одне видро несе?

А Михась лишь этого и ждал. В спину мне раздается его радостный гогот:

— Вин не хлопчик, вин дистрофик!

За все это время Валя ходила с нами на реку всего раз или два. Она вообще старалась не показываться на солнце, говорила, что, ежели у нее обгорит нос, хлопцы задразнят. Но тут, в последнюю неделю нашего отпуска, солнце скрылось за мглой, и Валя согласилась. На нашем месте не было ни души, лишь журчание реки и крик далеких птиц нарушали тишину. Я искупался и только достал книжку, как тут появились двое.

Они расположились неподалеку и, пока устраивались, все поглядывали на нас, в основном на Валю. Два молодых крепких мужика. Один блондин, другой брюнет. Брюнет разделся, с шумом полез в реку, второй даже раздеваться не стал, закурил и опять принялся бесцеремонно разглядывать Валю, прищуриваясь и ухмыляясь. Та сидела нарочно поодаль от нас с мамой, ближе к кустам, чтоб уж точно не обгореть. Почувствовав взгляд мужика, Валя немного смутилась и покраснела. Тем временем мама перевернулась на спину, затем села, нацепила очки и с большим интересом стала наблюдать за тем, как плывет брюнет.

— Смотри, Алеша, — вдруг очень громко начала она, — вот как нужно правильно плавать кролем!

Блондин на мгновение перестал смотреть на Валю и теперь с любопытством уставился на маму. А ту было уже не остановить. Ее голос разносился далеко над водой:

— Помнишь, сколько раз я тебе объясняла, что, когда плывешь кролем, нельзя крутить головой и дышать нужно только в воду? А ты? Посмотри, посмотри, тебе говорят, как мужчина это делает! Вот почему ты так не плаваешь?

Я вздохнул, отложил книжку и тоже принялся подглядывать за брюнетом. Тот доплыл до противоположного берега, ловко забрался на кручу и, раскачавшись на тарзанке, красиво вошел в воду, изобразив нечто вроде сальто, вынырнув аж в десяти метрах от места вхождения. Да, я так точно никогда не научусь. Но зачем маме уж так кричать, когда я рядом и все прекрасно слышу.

— А теперь смотри, как нужно плавать брассом! Не понимаю, почему ты говоришь, что тебе брассом не нравится! Нужно просто скользить по воде, вот так, как мужчина, и ничего трудного!

Блондин как-то нехорошо ухмыльнулся, поднялся, щелчком отбросил окурок в реку, засунул руки в карманы и вразвалочку направился к Вале.

Он присел рядом с ней, протянул пачку сигарет. Валя отрицательно помотала головой. На этот раз тот усмехнулся еще гаже и сплюнул в сторону. Стал о чем-то спрашивать Валю. Мама, увлеченная моим воспитанием, этого не заметила. Валя была у нее за спиной. Из-за маминых криков долетали лишь обрывки их разговора.

— Ты местная? — поинтересовался блондин.

Валя кивнула и что-то сказала. Потом она его что-то спросила.

Мужик покачал головой, в упор глядя на Валю. Валя опустила глаза. Тогда уже он ответил, и я расслышал:

— Не, мы с Ростова! Ростов-папа, знаешь? У нас кореш откинулся, проведать нужно.

Тем временем брюнет, вдоволь накупавшись, вылез на берег, и оказалось, что он весь покрыт татуировками: звезды на плечах, звезды на коленях, купола на груди и все такое. При этом он был необычайно мускулистым, просто как цирковой силач.

Мама восприняла увиденное по-своему и чрезвычайно вдохновилась:

— Алеша, тебе нужно обязательно заниматься спортом! Обязательно! А то так и останешься хилым! Вот вернемся в Москву, сразу иди и в секцию записывайся!

Тогда я решил посмотреть на маму таким особым взглядом, чтоб она почувствовала, что пора бы ей уже и закругляться, но та намек не поняла.

И тут события стали разворачиваться с невероятной стремительностью. Блондин придвинулся вплотную к Вале и приобнял ее. Валя поежилась и скинула его руку, немного отодвинувшись. Тогда он хмыкнул и привлек к себе Валю решительно и грубо. Валя вскочила на ноги, я тоже. Только сейчас мама, почувствовав неладное, осеклась и замолчала и, наконец обернувшись, увидела, что же тут происходит в пяти шагах у нее за спиной.

Валя попыталась отойти, но брюнет уже приблизился к ним и заступил ей дорогу, а блондин схватил за руку. Обнаружилось, что и у него татуировки, во всяком случае, я разглядел перстни на пальцах. Мама тоже вскочила на ноги и закричала:

— Что вы делаете! Прекратите!

А эти даже не обратили на нее внимания. И когда Валя с негодованием вырвала руку, этот блондин в перстнях схватил всей своей татуированной пятерней Валю прямо за лицо и с силой впечатал ее в песок, так что земля загудела:

— Будешь ты еще мне дергаться, мандавошка!

Не мешкая, они схватили рыдающую Валю, один за одну ногу, другой за другую, и поволокли в заросли ивы, хохоча и подвывая.

Мы оба орали, бежали следом, я хватал их сзади, мама колотила им по спинам:

— А ну пустите ее, пустите, подонки, подонки!

Они остановились, блондин обернулся и лениво ударил маму в плечо, отчего она кубарем полетела на землю. Я дико заорал и принялся лупить его что есть мочи, но он врезал мне ногой в бок с такой силой, что у меня остановилось дыхание.

Мама вскочила первой и снова бросилась очертя голову отбивать Валю:

— Мерзавцы, звери, подонки!

Тут этот мускулистый брюнет, стилем плавания которого лишь недавно восхищалась мама, свободной рукой схватил ее за горло и прошипел прямо в лицо:

— Задушу, падаль!

Я с трудом поднялся, наглотавшись слез и песка. Ослепленный неизведанной прежде ненавистью, я схватил какой-то увесистый камень и со стоном запустил брюнету в голову. Камень, просвистев на полметра выше, врезался в отлом берега, туда, где построили свои укрытия ласточки-береговушки.

— Да ты че творишь, потрох сучий!

Тяжело дыша, я начал шарить глазами в поисках нового камня, но, как назло, ничего рядом не нашлось. Мама страшно захрипела, брюнет продолжал стискивать ей шею своей ручищей. Но тут блондин вдруг отпустил щиколотку Вали, не спеша достал сигареты, прикурил и, не глядя на нас, произнес, обращаясь к товарищу:

— Хер с ними, пусть сваливают!

Брюнет посмотрел на него, пожал плечами, оттолкнул маму, отчего она села на песок, стала судорожно втягивать в себя воздух и сразу закашлялась. Затем он отцепился и от Вали.

Хотя место было кричи не кричи. Скорее всего, просто стало неохота возиться, шума много, а потом, мало ли, убивать придется, закапывать. А у них тут дела какие-то, кореш ждет.

Мама медленно встала, ощупывая горло. Не переставая кашлять, она схватила трясущуюся от рыданий Валю, которая уже мало что соображала, и потащила ее за собой к дороге. А я, в секунду собрав наши пожитки, полетел их догонять.

Первый километр мы бежали не останавливаясь, поминутно оглядываясь — а вдруг те передумали. Потом выдохлись, но все равно шли очень быстро. Нам все мерещились их оскаленные пасти и чудились их голоса.

Валя хоть немного успокоилась, но несколько раз принималась дрожать и плакать в голос. Как нарочно, и попуток никаких не было. Когда мы наконец добрались до дома, Валя дала волю чувствам, и только стакан самогонки ее немного успокоил. Спустя час-другой мы смогли рассказать, что же с нами случилось, и Валина мама тут же принялась суматошно бегать по хате взад-вперед и приговаривать:

— Ох ты, лишенько, лишенько! Ничого, ничого! Слава тоби, Хосподи, слава, що живы! Чи живы, ось и добре! Не вбилы, ось и добре! Слава тоби, Хосподи, слава, що живы!

Больше мы на реку не ходили.

Через три дня за Сашкой приехала мать, старшая сестра Вали, и в тот же вечер его увезла. Мне она очень не понравилась, ходила по хате задрав нос, со своей халой на голове, а когда заявилась, то с мамой и не поздоровалась. И вообще за то время, что она тут была, нас просто не замечала. Наверное, квартиранты, что не платят гроши, считались у нее за последний сорт людей. Валя, видя такое, немедленно начала нас стесняться, желая сделать приятное своей сестре.

Сашка тоже сразу перестал со мной общаться и в конце так и не попрощался, вот каким чутким парнем оказался, а вовсе не тупым, как считала мама. Эх, а я ведь хотел его в Москву взять пожить, салют показать. Только у самых ворот он остановился и принялся было за свое:

— Исты хочу!

Но тут же получил от своей мамаши увесистый подзатыльник, втянул голову в плечи, подхватил чемоданчик и поспешил к грузовику, что ждал на улице. Настало и нам время уезжать, пятая неделя пошла, не шутки. Билет удалось взять лишь до Брянска, мама, как всегда, досидела до последнего. Даже я понимал, что тридцатого августа все ломанутся с курортов в Москву. Конечно, лучше бы пораньше вернуться, ну да что уж теперь. А тут еще и в новую школу идти. В нашей за несколько дней до каникул четвертый этаж обвалился на третий, хорошо, дело было ночью, а так бы несколько классов похоронили. Поэтому школу закрыли, а учеников перевели кого куда. Наш класс получил место в школе неподалеку, повезло. Хотя непонятно пока, как там встретят, надо всем вместе держаться, обычное дело.

Еще было ясно, что нашу новую трехкомнатную квартиру придется разменивать, а я ведь там и не пожил толком. Значит, опять новая школа предстоит, уже четвертая, а переезжать так не хочется.

За день до отъезда Сашки, уже ближе к вечеру, гуляя с ним и с Иркой, мы набрели в степи на оазис. Это был заброшенный яблоневый сад, впервые за месяц мы увидели яблоки и с ходу на них набросились, особенно усердствовал Сашка.

Наевшись до отвала, мы набили за пазуху сколько могли яблок и приволокли домой. Но эти мы нарвали с какой-то другой яблони, они были твердые, еще не зрелые и не сказать, чтоб вкусные. Даже Сашка к ним не проявлял интереса. Я свалил их под кровать, чтоб потом взять в Москву.

— Только яблок твоих не хватало! — узнав о моих планах, заявила мама. — Ты что, забыл, нам ведь еще грибы везти!

Да, точно, грибы эти! Но оставлять яблоки, единственную здесь мою добычу, было жаль. И с обеда сгрыз не менее десятка. Я же сюда именно для этого приехал. Фрукты есть, сил набираться.

Проснулся я от ощущения, что меня перепиливают ржавой пилой. За окнами еще не рассвело, мама спала рядом. Чтоб не разбудить ее, я тихонько встал и, стараясь не охать, вышел во двор. Выворачивать меня стало тут же, на грядках, в двух шагах от дощатого туалета, до которого я не смог дойти.

Потом все проснулись и начали бестолково суетиться. Лекарств на этот случай не нашлось ни в нашем доме, ни у соседей, а мама, та вообще никогда их собой не брала. Поэтому в меня начали пихать все, что было, от анальгина до валидола, и смотрели, что будет.

Самое интересное — мне не становилось лучше, а можно сказать, наоборот. От боли разрывало, в голове звенело, ноги стали ватные, руки тоже. Я лежал, стонал, периодически вскакивал, бежал к туалету, где меня выворачивало. А когда плелся обратно падать на койку в хате, то думал: вот действительно я идиот, права мама. Даже хуже Сашки, тот хотя бы никогда так не мучился.

Мама страшно переживала, через каждые пять минут спрашивала, не лучше ли мне, хотя и сама могла догадаться, что нет.

— Как же мы поедем! — все приговаривала она, начиная взволнованно расхаживать туда-сюда, потом подходила, садилась рядом и спрашивала: — Ну что, тебе не легче?

Я ничего не отвечал, сил не было, а когда пытался, опять подкатывала мутная волна, а подниматься и ползти к туалету я уже не мог. От одной мысли о скорой дороге хотелось тотчас же умереть. Добрые хозяева принесли тазик и поставили в изголовье. Валина мама что-то шептала Вале на ухо, а та лишь отмахивалась:

— Та ни, поидуть, никуды не подинуться!

У них и без нас забот хватало, на днях колорадский жук пожрал всю картошку, и нужно было думать, как пережить зиму.

А время поезда неумолимо приближалось.

Видимо, в какой-то момент меня оставило сознание, поэтому дальнейшие события я почти не помню. Совсем не помню, как мы добирались до станции, как меня вносили в поезд, как затаскивали вещи. Помню только, что, когда уже поехали, я попросил воды, но у мамы не нашлось. Жаль. Это было первое желание влить что-то в себя, а не наоборот. Потом я обнаружил себя на верхней полке, и уже была вода, вернее, стакан чаю, первый нормальный чай за месяц. Потом я опять спал, и спал долго-долго. Когда проснулся, эта страшная боль почти ушла, оставшись тупым гвоздем где-то там, глубоко.

Я даже начал вполглаза следить за карточной игрой двух мужиков, что сидели на боковых местах. Игра была какая-то странная, их партии продолжались не более минуты. Не успевали они раздать по три карты, как буквально сразу принимались раздавать по новой. А поезд шел медленно-медленно, чаще не ехал, а стоял, и за окном начало темнеть.

Я снова заснул, и, когда проснулся, был уже Брянск. Мама оставила меня сидеть на чемодане, а сама побежала в ночь. Там, у дальнего конца платформы, угадывалось шевеление серой массы людей, и долетали отголоски нестройного гула. Тут меня начало знобить с такой силой, что даже зубы стали лязгать. Я все сидел и дрожал на этом темном пустом перроне, и стук моих зубов заглушал свистки проходящих тепловозов.

Спустя час мама пришла и сообщила, что билетов нет и сказали, что и не будет, но через два часа должен проходить поезд на Москву, и ходят слухи, что на него билеты начнут продавать непосредственно перед самым прибытием. И она опять побежала туда, где качалась далекая толпа, снова оставив меня одного.

Как потом рассказывала мама, когда она вернулась, к кассам подойти уже было нельзя, такая тьма народу осаждала вокзал. Очередь, которую она заняла, ей разыскать почему-то не удалось, да еще темно, час ночи. Она предприняла несколько попыток вклиниться, то там, то здесь, но без результата. И тогда от отчаяния она во всю мочь завопила:

— У меня ребенок умирает!!! Пустите, пустите, дайте пройти!!!

И толпа вдруг дрогнула и на миг расступилась.

Поезд, на который маме все-таки удалось вырвать два места в общий вагон, брали штурмом настолько остервенело, будто мы попали на съемки фильма про войну и эвакуацию. По всему было видно, что те, кто так и не смог достать билета, все равно решили убраться отсюда всеми правдами и неправдами. Люди стояли, толкались, уставшие и злые, и страшный черный поезд, что выскочил из мрака и ослепил прожектором, вдруг дал очень громкий, резкий и протяжный гудок.

Он еще не успел затормозить, как эта толпа, в семь рядов стоящая на платформе, взревела и пришла в движение. Все напирали, орали, ругались, забирались, казалось, друг другу на плечи, над головами плыли чемоданы, баулы, сумки. Мы были ничем не лучше остальных, таких же озверелых мешочников, со всеми нашими вещами, да еще с этим ведром грибов.

И опять нам повезло. В тот момент, когда поезд наконец остановился, двери вагона оказались ровно напротив того места, где мы находились.

Толпа подхватила нас, понесла вперед и вбила меня в тамбур первым. В темноте я налетел на чей-то чемодан в проходе, споткнулся, упал, но тут же вскочил. Проинструктированный мамой, что нужно занимать любое свободное место, не мешкая и не раздумывая, я на ощупь вскарабкался на третью багажную полку в первом же отсеке. Словно обезьяна, с такой быстротой и ловкостью. Непонятно, откуда только силы взялись. Вагон был набит людьми до отказа, скорее всего, залезали на всех станциях раньше. Я очень боялся, что мама отстанет от поезда, все вглядывался в проход со своей полки, пытаясь разглядеть ее в этой сутолоке и давке. По счастью, она и сама умудрилась влезть и ведро с грибами втащить, но места ей уже не досталось.

Через какое-то время, когда состав уже бежал на Калугу, сердобольная пассажирка нижней полки гостеприимно поджала ноги, выделив маме кусочек пространства, где она и сидела до самой Москвы, держась за штангу, ей даже удалось задремать. А многие так и стояли со своими чемоданами и мешками, клевали носом, будто это не скорый поезд, а тульская электричка.

Утро встретило нас на площади Киевского вокзала. Перед тем как отправиться к метро, мы остановились перевести дух, меня все еще немного пошатывало. Завтра в школу, и в моем распоряжении оставались ровно сутки отдохнуть и набраться сил перед учебным годом.

По мосту через Москву-реку навстречу друг другу ехали поливальные машины, вода била красивым серебристым веером. Солнце золотило шпиль гостиницы «Украина». Нас здесь не было всего месяц, а казалось, что лет сто. Я не трогался с места, все смотрел и смотрел, а голове у меня крутилось и крутилось: — Слава тоби, Хосподи, слава, що живы! Слава, що живы!

Москва, январь 2019

Свободу Луису Корвалану!

Моей бабушке Людмиле Александровне Добиаш

Дом наш стоял на краю большой поляны. Построен он был где-то на Урале, и в нем жили другие люди. Потом, когда дом купил дед Яков, его разобрали, привезли сюда и заново сложили по бревнышку. Засадили сад яблонями, грушами да вишнями и поставили под деревьями большую скамейку.

Раньше, до того как возник поселок, тут было бескрайнее картофельное поле, разрезанное на две неравные части железной дорогой. И поляна, большая квадратная заплатка, на которую смотрели окнами полтора десятка домов, была частью этого поля, не застроенной по чистому недоразумению.

Мне иногда кажется, что с нашими соседями по поляне я познакомился еще до своего появления на свет — во всяком случае, в раннем детстве мне приходилось видеть их куда чаще собственных родителей.

Люди они были разные, жизнью жили обычной, особой дружбы с нами не водили, но и не враждовали. Кроме Полины.

Полина вообще ненавидела всех лютой ненавистью. Всех скопом и каждого по отдельности. Но мы никогда ее не обижали, ни разу не сказали худого слова, да к тому же были из тех немногих, кто покупал у нее молоко, не торгуясь. Покупала, конечно, бабушка, с ней Полина еще как-то разговаривала, хотя и ее едва терпела.

Полина была единственной, кто в нашей части поселка держал скотину. Коза паслась прямо перед домом, а корова уходила со стадом ранним утром и возвращалась к вечеру. Сначала у нее все покупали молоко, но очень быстро выяснилось, что она его немилосердно разбавляет и недоливает. Еще у Полины был муж Жора, тихий незлой пьяница, и взрослый сын Колька, которого всю его несчастную жизнь держали в психиатрической лечебнице на станции Столбовая.

Само это изящное имя — Полина — не очень-то ей шло. Она была тяжелая, коренастая, с большими красными руками. И взгляд у нее всегда был подозрительный и недобрый. Больше всего Полина любила сидеть в минуты отдыха на лавке у забора и наблюдать. По ее лицу было заметно, что увиденное ей сильно не нравилось, особенно жизнь, протекавшая за нашим забором. Ведь все у них, у этих, по мнению Полины, было не по-людски.

Вот взять, к примеру, хозяина, который Яков. Не выпьет толком, никогда не подерется, даже в праздник трезвым быть умудряется и под баян частушек не поет, да и в пивном зале «Сокол» у станции ни разу замечен не был, зато давеча вышел на поляну, на лавку уселся и давай старухе Прасковье и дочери ее Тоньке два часа о Достоевском рассусоливать, про «Братьев Карамазовых», а то те фильм посмотрели, да толком ничего не поняли. Вот он им объяснял, старался, просто соловьем пел, да уж больно все мудрено. А этим после его объяснений одно ясно стало: не про них писано, нечего и время тратить на пустое.

А уж как Яков работников нанимал! Над ним же весь поселок потешался. Понаберет распоследних ханыг, те наобещают с три короба, аванс потребуют, а после ищи их. А если и не сбегут с деньгами, так только чтоб он им еще обед выставил с водкой да с закусью. Выпьют, пожрут, попадают пьяные кто куда и поднимаются только ради опохмелки. А Яков, вместо того чтоб гнать взашей таких работников, по три раза на день им за белой в магазин бегает.

Людмила Александровна, жена Якова, та и вовсе чудная. Сядет, бывало, у себя в саду на скамейке и давай на гитаре бренькать. В небо смотрит, песен не поет, сама себя слушает. Спросили, она улыбается, мол, это просто музыка, для души, тут слов не надобно. Да какая там музыка, смех один, трень-брень. Тут собрала ватагу ребятишек. Желаю, говорит, театр детский устроить, с детьми заниматься страсть как люблю. И принялась с утра до вечера с ними стихи читать да хороводы водить, а те у нее лишь грядки потоптали да ягоды пообрывали, вот тебе и весь театр.

Позапрошлой весной поляну засадить удумала. Хорошо, говорит, чтоб вместо голой земли у нас роща была, чтоб деревца листочками шелестели, а мы б смотрели на эту благодать и радовались. Одно слово — малахольная. И как пошла ямы под саженцы копать — экскаватор не угонится, так всю весну с утра до вечера с лопатой корячилась, не разгибаясь. И ведь не лень было. А саженцы, те целыми грузовиками покупала, вот же деньги девать некуда. Мишка Босых вечером со станции шел, крепко выпимши, чуть шею себе в одной такой яме не свернул. Ох он и ругался, сожгу, говорит, к хуям собачьим их халабуду, будут знать, как рабочего человека калечить. После, как протрезвел, поутих малость, потому как Людмила Александровна его самого частенько рыть подряжала, цельный рупь за яму платила, а поначалу банку с керосином схватил, еле удержали.

И чего только не делали потом с деревьями этими — растут подлюки. А вот елки вырубили подчистую еще на Новый год. Хоть какой прок. А с остальными никакого сладу. Полина поначалу выгоняла туда свою козу да корову, но только они веточки жевать примутся, Людмила Александровна всякий раз тут как тут, точно чуяла.

— Полина, дорогая, я вас очень прошу, не надо свою скотину в рощу загонять, деревца — они живые, давайте я вам сена куплю.

Вот же дура ненормальная. Подавись ты этим своим сеном. Живые они у нее. И как только язык поворачивается.

А как автобус пустили, они с Яковом у остановки лавку вкопали. Там одного только дерева полкубометра ушло, ежели не поболе. Да еще и работника подрядили, как обычно у них водится, сами же белоручки. Это зачем баловство такое — тратиться, доски эти километр на себе переть, неужто постоять нельзя? Мы, говорят, не только за-ради себя, мы и для других тоже. Может, нас за это кто добрым словом вспомнит. Ага, жди, авось дождешься.

А в доме у них, в самом углу — не поверишь, иконы висят, лампадка горит. Полина давно такого не видывала. У самой в избе все честь по чести, на стенке ковер с лебедями и карточка с Лениным. Да неужто у вас кто в Бога верит? А Людмила Александровна ей: мол, я и верую. Чудно. Вроде грамотная, книжки читает, а поди ж ты.

— Так, может, вы и в церковь ходите?

— Хожу, — говорит, — и в Москве стараюсь, и тут не забываю, правда, в Подольск ездить приходится, ближе храма-то нету. Вы же знаете, трое внуков на мне, поэтому не всегда к заутрене получается.

А сама сидит за столом и на машинке печатает.

— Что печатаете, Людмила Александровна, письмо, заявление али другой какой важный документ?

— Да нет, Полина, не письмо, — улыбается, — я новый рассказ сочинила, у меня уже много рассказов вышло, в «Огоньке», в «Семье и школе». Вот хочу снова им отослать, может, возьмут?

Ну, понятно теперь, откуда деньги у них. Там небось тыщи огромные платят в журналах этих. А Яков, тот вроде какой начальник в Москве, наверняка при большом окладе. Эх, деньги к деньгам.

С того лета Полина подняла им цену на молоко вдвое и разбавлять стала сверх обычного, а они все ходят да спасибо ей говорят, ну не дураки?

Зимой, когда они все вдруг на неделю в Москву съехали, решили денежки да золотишко в доме поискать. Все углы, все щели обшарили, даже в подполе землю мерзлую рыли, а ничего не нашли. Видать, с собой в город увезли, с них станется.

Спросила у Борисыча — он сосед Якова через забор: где же они деньжищи свои прячут? Тот лишь рукой махнул. Что ты хочешь, говорит, у евреев всегда денег навалом, а вот поди их найди, деньги эти. И сплюнул в сердцах.

Так вот они, оказывается, кто! Евреи! Борисыч в этом вопросе разбирается. Он в Египте недавно в командировке был, как раз когда там у них с евреями война приключилась. Еще Борисыч пояснил, что еврей у них вроде один Яков, и фамилия его — Быховский, самая что ни на есть еврейская. Людмила Александровна, та, кажись, русская, но коль она евреева жена, то и сама, стало быть, не лучше. Вот и ты, Полина, если б за еврея пошла, то сама бы еврейкой стала.

Тьфу, типун тебе на язык!

Пришла Полина домой, села за стол и крепко задумалась. Не зря, не зря люди евреев не любят. Не любят — значит, есть за что.

* * *

Дача наша была для нас троих особенным местом. Обычно на даче живут только летом, а мы с бабушкой провели там четыре года. Когда ею вдруг овладела идея жить одной с детьми, в избе, подальше от суеты, от городского шума, она быстро собралась, взяла троих внуков в охапку и уехала прочь из Москвы. И там принялась учить нас всему тому, что ей было самой интересно. Вот поэтому мы бегло читали в четыре года, в пять знали наизусть Евангелие, а в шесть играли на гитаре.

Здесь, в углу сада, у мамы отошли воды, начались схватки, и хотя ее успели отвезти в Подольск, бабушка утверждала, что я родился именно тут, под смородиновым кустом. И мне эта версия очень нравилась. Наверное, еще и поэтому я всю жизнь чувствовал странное притяжение этого места.

Родителей своих мы видели редко. Зимой нас почти не навещали, а вот летом приезжали целой оравой. Бабушка не сильно жаловала эти визиты, по ее собственным словам, от добровольных помощников, идиотов обоего пола, была лишь суета, мешающая педагогическому процессу.

Как я понял позже, бабушка наша, пребывая в постоянном искреннем заблуждении, пыталась продолжать традиции народничества из ее любимых романов. Думаю, что поселок виделся ей этакой патриархальной деревней, населенной добрыми степенными крестьянами с их милой детворой. И, желая полностью слиться с ними, стать частью этой идиллии, бабушка изо всех сил приспосабливалась, старалась говорить на простонародный манер, и даже платочек себе повязывала, словно деревенская бабка. Беда в том, что жители рабочей слободки, годами не просыхающие, бьющие смертным боем своих жен, и близко не были похожи на героев столь почитаемого бабушкой Толстого. Так же как и их отпрыски, для которых зарубить щенка или утопить котенка было плевым делом, уж точно не являлись некрасовскими крестьянскими детьми.

Для выполнения этой народнической миссии бабушке довольно скоро стало недостаточно нас троих, особенно когда выяснилось, что в поселке полно людей, не умеющих ни читать, ни писать. И она с горячим рвением взялась искоренять неграмотность среди местных жителей. Старухи приходили по очереди, с букварями под мышкой, усаживались за стол и заскорузлыми пальцами водили по страницам.

Обычно бабушка пристраивалась рядом и не сразу, давая время приготовиться, говорила очередной своей ученице:

— Ну что, Евдокия Васильевна, приступим?

Старуха тяжело вздыхала, кивала, долго разглядывала букву, терла ее пальцем, хмурилась, беззвучно шевелила губами, затем с превеликим трудом выдавливала:

— Кы!

— Очень хорошо, Евдокия Васильевна! — подбадривала бабушка. — Только не «кы», а «к»!

— К! — немного подумав, соглашалась та и переходила к следующей букве. — А!

— Правильно! — Бабушка с наслаждением прикрывала глаза. — А теперь эти две буквы вместе!

— Ка! — с превеликим трудом соединяла тайные знаки Евдокия Васильевна и, чувствуя, что не ошиблась, так как бабушка не возражает, переходила к третьей: — Р!

— Прекрасно! — отзывалась бабушка. — И что же вместе у нас получается?

Евдокия Васильевна брала долгую паузу, с сомнением качала головой, напряженно смотрела в букварь, собиралась с духом и наконец, будто ворона, каркала:

— КАР!

— Все верно, — кивала бабушка, — вот видите, как это просто! Дальше!

— Т! — ободренная, продолжала Евдокия Васильевна и тут же штурмовала новую высоту. — О!

— И вместе?

— КАРТО! — удивляясь самой себе, переходила на шепот та, уставившись на страницу и часто моргая, потом, после некоторого замешательства, вдруг отчаянно выстреливала: — Ш! К! А!

— И что же в результате??? — от возбуждения приподнималась со своего стула бабушка. — Если все это прочитать вместе, Евдокия Васильевна?

— КАР! КАРТ! ОШ! ШК! КАРТОШК! КАРТО! ШКА!

Вдруг потрясенная, впервые за все занятие оторвав взгляд от букваря, она поднимала глаза и выдыхала:

— КАРТОШКА!!!

И через секунду повторяла, как бы не веря:

— КАРТОШКА!!!

И темное ее лицо вдруг озарялось таким невероятным светом счастья, от всего сразу, но главное — от первого прочитанного в долгой и нелегкой жизни слова, что даже нам невольно передавался этот восторг, мы смеялись и аплодировали.

— Людмил Ляксандровна! — отчаянно взмахивая рукой, весело предлагала Евдокия Васильевна. — Давай еще раз почитаем!

А потом все пили чай.

Но самое острое мое любопытство вызывали странницы-богомолки. Это были особые старухи, они не так часто захаживали, но благодаря какой-то их тайной почте знали, что в поселке недалеко от Подольска живет набожная женщина, и сама в Христа верует, и божьих людей привечает. Выслушает, к столу позовет, на ночлег оставит, еще и на дорожку даст рублик-другой.

Ходили они по России-матушке, по пыльным дорогам, сбивая башмаки, по обителям да монастырям, вымаливая у Бога спасение души, с торбой за спиной, где лежала краюха, чистый платок да Святое Писание.

Некоторые останавливались у нас не по одному разу. Придет, бывало, такая, на пороге широко перекрестится да земной поклон отвесит:

— Ну, здравствуй, Людмила Александровна, спаси тебя Господь! Вот добралась до тебя с божьей помощью!

Бабушка тут же ахала, всплескивала руками, бросала все дела, и нас в том числе, кидалась к дорогой гостье, подвигая ей стул, затем бежала к печке, бак с водой нагреть, чтоб та ноги обмыла с дороги, и давай мигом на стол собирать. Угощение хоть и нехитрое, зато от всего сердца.

А богомолка, от еды разомлев, начинала мое самое любимое — истории из далеких странствий, по неведомым местам.

— Тут под городом Ярославлем, у женщины одной, Марьи Егоровны, в прошлом годе дочка померла. В церкви отпели, молитвы над гробом прочитали, все честь по чести. Месяца не прошло, как стала дочь-покойница матери во снах являться. Стоит в рубахе одной, белая — чисто полотно, и причитает: «Ой, мама, больно в груди у меня!» И так кажную ночь! И чего только не делали. И за упокой заказывали, и могилку святой водой окропляли, и к старице божией в Переславль ездили. Ничего не помогает. Как ночь, так является к Марье Егоровне дочка ейная и просит жалобно: «Спаси, мама, больно! Ой, больно мене в груди!» Делать нечего, в Ростов отправились. Там батюшка в храме служит, из старых, он советом мудрым многим людям помог. Послушал он Марью Егоровну, послушал и надолго задумался. Потом встал, подошел к иконе Архистратига Михаила, осенил себя знамением крестным, обернулся и говорит: «Разрывайте могилу!» И вышел вон.

Пришли на кладбище, с лопатами. Могилку разрыли, гроб вытащили, крышку подняли. А в гробу — батюшки-светы, лежит дочь-покойница, лицом белая, на груди змея черная свернулась да из нее кровь сосет!

Бабушка обожала всякий такой фольклор. И, чувствуя это, к ней часто шли соседи наши поведать о своем житье-бытье. И бабушка истории эти запоминала, а некоторые и в тетрадку особую записывала. Полина уж как нас не любила, все равно раз заявилась, причем, редкий случай, очень довольная. Оказалось, похвастаться, как сходила на свидание с Борисычем:

— Как дасть он мне кулаком по башке, так я сразу в канаву у колонки и кувырнулась! А этот ирод взял да как сверху навалился, дышать нечем стало. И только я вздумала крикнуть: «Караул!!!», он мне рот-то и зажал! Подол задрал, грудь стиснул, ноги выкрутил. И как начал он меня, Людмила Александровна, корячить!

Бабушка тогда, помню, ладонью глаза прикрыла и сказала:

— Алеша, милый, ступай в сад, собери яблочек.

У меня с Полиной были свои отношения. Когда она встречала меня на поляне, то сначала оглядывалась, нет ли кого, а потом шипела:

— А ну пшел отсюдова!

По малолетству я не проявлял особой строптивости и послушно уходил, но позже, лет в восемь, вдруг возмутился:

— Да что вы меня вечно гоните, здесь моя родина!

Полина, как всегда, оглянулась, затем нагнулась и в самое лицо мне выдохнула:

— Твоя родина — Израиль!

В тот же день я взял пугач, купленный накануне у старьевщика Мишки-татарина, и выстрелил Полининой козе в ухо. Бедная коза вырвала из земли колышек и с диким блеянием унеслась в неизвестном направлении. Ее нашли спустя сутки чуть ли не в Бутове, а сын Полины Колька, выпущенный на три дня из психушки на побывку, все это время рыскал с топором вокруг нашего участка, и меня не выпускали на улицу.

Израиль! Вот не успела мне мама объяснить про евреев, как с удивлением я понял, что еврейская тема не просто поднималась нашими соседями с завидным постоянством, а была из того немногого, что по-настоящему их волновало. Борьба с мировым сионизмом в нашем лице настолько занимала аборигенов, как будто они не жители скучного рабочего поселка, а передовой отряд палестинских беженцев на юге Ливана.

Я находил в этом много странного. К примеру, нас было трое: Ася, я и тихий, слабенький Дима, Димочка. Все мы были внуками деда Якова. Но почему-то груз еврейства между нами распределился крайне несправедливо и неравномерно. Главной еврейкой всегда считалась Ася. Вероятнее всего потому, что из нашей троицы у нее был самый длинный нос. Дальше шел я, причем с большим отрывом. В редкие минуты хорошего настроения сосед через забор Борисыч так и говорил мне, приобняв и обдавая перегаром: «Хороший ты парень, Алешка, на русского похож!» А вопрос национальной принадлежности Димы и вовсе никого не интересовал.

Дети наших соседей не собирались отставать от своих родителей, при любой возможности моментально вспоминая о нашем происхождении, хоть и не всегда к месту.

Как-то играли мы на улице в вышибалочку. Мне было шесть, Асе семь. Ася, пытаясь увернуться от мячика, споткнулась, шмякнулась со всего маху на дорогу, в том самом месте, где из земли торчал кусок ржавой проволоки. Когда она поднялась, зажав распоротую ногу, у нее между пальцами хлынула черная кровь и ручьем полилась на серую землю. Мне бы помочь ей, позвать на помощь, но я просто оцепенел от ужаса. Ася неловко заковыляла, оставляя на пыльной дороге страшные черные лужицы, которые словно ртуть разбегались во все стороны. Со стоном она отступала к нашей калитке, закусив губу, изо всех сил пытаясь сдерживать слезы, а я продолжал стоять столбом, не в силах сдвинуться с места. И как сквозь вату услышал:

— А почему Ася плачет, ей больно?

Это спрашивала крохотная девочка, имени которой я не помнил.

— Еврейка, потому и ноет! — радостно захохотал Сережа Босых, наш друг и сосед, с которым бабушка занималась едва ли не больше, чем с остальными. — Чего встали, давай дальше играть!

Когда Асю увезли в Подольск зашивать, я вышел за калитку и осторожно посмотрел на дорогу. Кровь засохла и впиталась в землю. А у Аси с той поры шрам на всю жизнь.

К лету семьдесят седьмого я уже покуривал, и мне продавали сигареты в ларьке за железнодорожной линией. В тот год мы с Димой решили соорудить шалаш на поляне у места для костра. Я хоть и воображал себя взрослым, но оказалось, что детская тяга к подобной ерунде еще не иссякла. Мы даже сложили рядом печку из дерна и кирпичей и стали проводить там почти все время, варили на печке супы из пакета, необычайно радуясь и этой нехитрой стряпне, и этой вольной жизни в шалаше.

Однажды поздно вечером, когда совсем стемнело, мы сидели и терпеливо ждали, пока прогорят дрова, чтобы закинуть в угли картошку, когда на свет вдруг вышла Полина. Кряхтя, переваливаясь, она подошла совсем близко к костру и, заслоняя лицо рукой от летевших искр, разглядела нас, сидящих там. Состроив, по своему обыкновению, пакостную рожу, она вдруг обратилась к Диме:

— Где отец-то твой? Давно не видать!

Тот, не глядя на нее, не спеша поковырял прутом угли, с минуту помолчал, затем нехотя ответил:

— В командировке.

Дима вообще был неразговорчив.

— Надо же! — с притворным удивлением вскинула брови Полина, подоткнув кулаками пузо. — Это что ж за командировка такая, ведь с прошлого года носа не кажет!

Димин отец, мой дядя Вова, Владимир Яковлевич Быховский, был известным биохимиком и ездил в командировки часто.

— И когда же он вернется, — продолжала допытываться Полина, — из командировки этой? Папу с мамой проведать?

В ее тоне чувствовалась явная насмешка.

Дима ничего говорить не стал, просто пожал плечами. Полина продолжала сверлить его недобрым взглядом, демонстративно не обращая на меня никакого внимания, а меня так и подмывало засветить ей картофелиной в глаз. Она потопталась еще с минуту и наконец пошла восвояси.

И через секунду из темноты до нас донесся ее голос, не скрывающий торжества:

— В командировке!!! Мы здесь тоже небось грамотные! Радиву слушаем! На Корвалана его поменяли, вот что!!!

Уже никого кроме меня не осталось, кто был при этом разговоре. А недавно ушел из жизни несгибаемый Владимир Буковский.

Дочь Луиса Корвалана, генерального секретаря компартии Чили, того самого, на которого обменяли тогда Буковского, училась потом в той же школе, куда ходили мы с Асей.

Дачу нашу давно продали. С каждым годом кварталы многоэтажных домов все ближе подступают к поляне, которая, хоть и существует еще, доживает последние дни. И всякий раз, когда там оказываюсь, я подхожу к заветному месту в углу у забора, где до сих пор растет смородиновый куст, под которым я родился.

Москва, ноябрь 2019

Отражение в зеркале

С прискорбием вынужден признаться, что я никогда не мечтал о высоком. Видимо, именно в этом кроется основная причина моей заурядности. Потому как неординарные люди и цели ставят себе соответствующие. А я даже в раннем детстве не стремился быть ни летчиком, ни космонавтом, и это несмотря на то, что взрослые, буквально через одного, навязчиво лезли с подобной перспективой. Чуть что, меня подбадривали:

— Вырастешь — космонавтом станешь!

Хотя нужно сделать скидку на те времена. Тогда запуски космических кораблей были событием важности невероятной, о них писали в газетах, показывали по телевизору, а по радио с утра до вечера заводили песню:

Я — Земля.

Я своих провожаю питомцев —

Сыновей,

Дочерей.

Долетайте до самого Солнца

И домой возвращайтесь скорей!

Космонавт — о чем можно было еще мечтать? По этой причине взрослые пребывали в наивной уверенности, что от такого будущего я конечно же просто обязан прийти в восторг. Но почему-то меня это абсолютно не трогало. К Солнцу мне лететь совсем не хотелось, тем более к тому времени я уже читал мифы Древней Греции и хорошо помнил, чем это все закончилось для Икара.

Да и прочие героические и романтические профессии — моряк, геолог, разведчик и полярник — меня никогда не соблазняли. Читать я про это любил, но на себя не примерял.

Лишь однажды я дал слабину. Тетя Юля, сестра моего отца, где-то услышала, что на Новый год нужно обязательно записать на бумажке желание и успеть спалить этот клочок на свечке, пока бьют куранты. И якобы тогда оно непременно сбудется. И как у нее водилось, она тут же стала требовать от всех следовать этому ритуалу. Зная тетю Юлю, никто ей особо не противоречил. Откажешь — в лучшем случае пожмет плечами и посмотрит как на слабоумного, а в худшем — могла и высказаться.

Нам с Асей было разрешено по малолетству записать желания заранее. Ася уселась за дедушкин стол и четверть часа старательно выводила нечто на тетрадном листочке. Из нас двоих писать умела только она. — Так, теперь ты! — нетерпеливо сказала она, завершив свое и положив перед собой новый листочек. — Говори, о чем мечтаешь?

Я совершенно растерялся, мечты мои были столь ничтожны, что даже в свои пять лет я прекрасно понимал, как несолидно с этим лезть к Деду Морозу.

— Не знаю, — честно сказал я, — не знаю, о чем мечтаю.

— Прекрати немедленно! — тут же нахмурилась Ася. — Все о чем-нибудь мечтают!

Она сейчас говорила точно так же, как и ее мама, тетя Юля. И мне сразу стало неловко. Но я решил уточнить на всякий случай, так как всегда брал с Аси пример:

— А сама ты что у Деда Мороза попросила?

Ася взяла в руки свой листочек и с выражением зачитала:

— «Дорогой Дед Мороз! Когда я вырасту, очень хочу стать принцессой и играть на гитаре!»

Ни то ни другое не показалось мне подходящим. Но чтобы не задерживать Асю, а она всем своим видом демонстрировала нетерпение, я промямлил первое, что пришло в голову:

— Хорошо! Напиши: «Дорогой Дед Мороз. Я очень хочу стать танкистом!»

Так Ася и сделала.

Долгие годы спустя, особенно когда наступил призывной возраст, я только и делал, что шептал про себя: «Дедушка Мороз, миленький, забудь об этом, я тогда пошутил!»

В дальнейшем я был куда осторожнее в своих желаниях. Мне хотелось вещей обыкновенных, а именно: иметь полное собрание сочинений Фенимора Купера, носить в кармане игрушечный пистолет, такой, чтоб был похож на настоящий, модель парусного корабля с пушками и съездить в Ленинград.

Но главной моей целью многие годы было дело легкоосуществимое, вероятно и самое массовое, можно сказать — рутинное. Я очень хотел стать пионером.

Все потому, что я рано начал ездить в пионерские лагеря, оказавшись там впервые в шесть лет. Всегда хотел спросить родителей, о чем они думали, когда отправляли меня в такое место, в таком возрасте, да все не нахожу времени. И тогда, в первый мой сезон, еще в автобусе, что вез нас в этот «Орленок», я остро, причем впервые в жизни, ощутил собственную неполноценность. Это когда мальчики и девочки принялись считаться, кто в какой класс перешел.

— Я во второй!

— А я в третий!

— И я в третий!

— И я!

— А я во второй!

— Я в третий!

И так далее.

Когда очередь дошла до меня, пришлось честно сообщить:

— Я перешел в первый класс!

Издевательский хохот был мне ответом.

Дурак, кретин, придурок, посмотрите на него, нельзя в первый класс перейти, малявка, тупица, идиот. Таким образом, мне достаточно рано пришлось узнать, что такое коллективная травля и дискриминация по возрасту и месту в стае.

Мне бы им тогда сказать, что я перешел во второй класс, но только музыкальной школы, хотя не факт, что это изменило бы их отношение.

Буквально за пару первых дней стало понятно, что в пионерлагере все дети делятся на две категории: пионеры и малыши. И не важно, в какой класс ты перешел, во второй или даже в третий. Значение имеет лишь пионерский галстук у тебя на груди. Потому как малышей — не пионеров, а в большом лагере это обычно два-три отряда — раньше всех загоняют спать, не пускают на танцы, не разрешают плавать в бассейне, не отправляют в поход, а в бане заставляют мыться в присутствии вожатых.

А мне даже больше всех этих походов с танцами хотелось красиво вздымать руку в пионерском салюте. Этот жест казался мне исполненным невероятной лихости и изящества. Когда дважды в день, на утренней и вечерней линейке, отличившихся вызывали на подъем и спуск флага, то перед тем, как взяться за тросик, к которому крепился флаг, эти ребята так эффектно отдавали салют, что просто помереть. Но право на это имели исключительно пионеры, туда принимали только в третьем классе, а я осенью лишь в первый должен был пойти. И эти три года ожиданий казались мне вечностью.

Лагерь находился рядом с селом Вороново, когда-то там родился мой прапрадед, которого с малых лет определили камердинером к графу Шереметеву. И село это долгое время было нашим родовым гнездом. И хоть в середине девятнадцатого века основная часть семьи перебралась в Москву, в усадьбу Шереметевых на Воздвиженке, мама тем не менее каждый год проводила в Воронове летние каникулы у дальней родни.

В первый же родительский день в «Орленке» мама взяла меня под расписку, и мы отправились навещать ее тетку и двоюродную сестру. Первым делом у них в избе я увидел свое отражение в старом зеркале. Зеркало стояло на полке, которая была застелена белой кружевной салфеткой, а рядом стоял большой будильник. Из зеркала на меня смотрел какой-то незнакомый мальчик, в белой рубашке, с тоненькой шейкой и с несчастными глазами.

Я тут же представил, как через три года увижу именно в этом зеркале свое другое отражение. Я буду взрослый, веселый, довольный. А главное — на моей груди будет развеваться пионерский галстук, и это будет так красиво, с ума сойти!

С той поры, неизменно летом — а в «Орленок» я потом ездил множество раз, — мы с мамой приходили в этот дом, где всякий раз я в этом зеркале придирчиво разглядывал собственное отражение. И каждый год приближал меня к заветной цели.

Короче говоря, находясь в том возрасте, когда нормальные дети мечтают о том, чтоб стать самыми лучшими, самыми смелыми и самыми сильными, я всего-навсего хотел стать таким, как все.

Но и эта моя скромная мечта чуть было не накрылась. Причем из-за моей ксенофобии.

В нашем огромном доме на Фрунзенской набережной пара подъездов были сплошь заселены иностранцами. Больше всего было индийцев, они вечно сбивались целыми таборами, и двор временами походил на Бомбей. Неслучайно первый мальчик, с кем я подрался, оказался индийцем. Жили во дворе и немцы, и корейцы, и поляки, и венгры. Первым красавчиком считался болгарин Митко Георгиев, он нравился сестре Асе и пытался отобрать у меня ножичек. А самыми колоритными были сыновья одного сирийского коммуниста, которого турнули с исторической родины за его левые убеждения. Сыновей звали Саид, Надер и Фараш. Младший из них, Саид, научил меня ругаться матом. Он еще куче народа передал эти важные знания, причем бескорыстно.

Вьетнамец Бинь жил в угловом подъезде, он был на год меня старше и учился с Асей в одном классе. Мне он сразу не понравился. Тогда на перемене все рассматривали самую любимую мою книгу «Корабли-герои», разложенную на парте, а Бинь подошел вразвалочку, руки в карманах, глянул на фотографию легендарного «Варяга» и презрительно бросил:

— Подумаешь! Вот я у американцев корабли видел! Не то что этот!

Ничего себе! Американцы же воюют с народом Вьетнама, об этом везде говорят и в газетах пишут. Лишь недавно ученики нашей школы, все до единого, принесли из дома по пятьдесят копеек. На эти деньги были куплены игрушки для вьетнамских детей и отправлены в посольство с приветственным письмом. А Бинь окопался тут в Москве и американские корабли нахваливает! Вот ведь жук!

Вот из-за этого Биня все и приключилось. Во втором классе я начал собирать военные машинки. Маленькие, железные, защитного цвета. Иногда их продавали в «Тимуре», детском магазине, на первом этаже нашего дома. И чтобы не пропустить этот момент — а то их быстро раскупали, — приходилось забегать туда чуть ли не ежедневно. Когда машинки появлялись на прилавке, я до вечера сидел дома в засаде, набрасываясь на родителей, как только они приходили с работы, чтобы слупить с них деньжат. И в случае успеха стремглав летел в магазин вниз по лестнице, не дожидаясь лифта.

За неполный год у меня собралась целая коллекция из бронетранспортеров, танков, грузовиков, вездеходов, ракетных установок, и дома я разыгрывал целые баталии на паркете.

Однажды я притащил один из броневичков в школу и показал ребятам на перемене. Бинь протиснулся, посмотрел, повертел в руках и сказал:

— Давай меняться!

Вид у него был при этом не внушающий доверия, поэтому я ничего не ответил, забрал у него броневичок, но после школы он меня перехватил, и опять за свое:

— Ты мне броневик, а я тебе за него петарды!

А так как я не знал, что такое петарды, Бинь вытащил из кармана красную картонную штучку типа хлопушки, только меньше.

— Вот, гляди! У вас таких нету!

И тут же, недалеко от балетного училища, Бинь продемонстрировал петарду в деле. Он достал коробок спичек, поджег крохотный фитиль, бросил петарду на снег, и та с громким хлопком разорвалась. Бинь знал, на что меня купить. Больше всего на свете мне нравилось поджигать, а еще больше, чем поджигать, мне нравилось взрывать. А уж взорвать, запалив фитиль, как делали партизаны, поджигая бикфордов шнур динамитной шашки в фильме «По следу Тигра», — это вообще было пределом мечтаний.

Бинь это почувствовал.

— Дам десять петард за твой паршивый броневик! — сказал он с нескрываемым высокомерием. — Пошли, получишь!

И ничего не паршивый. Он был отличный, с круглой башней, с пушкой, и на восьми колесах. Конечно, больно жирно получить такой всего за десять петард, ну да ладно.

Мы дотопали до нужного подъезда, поднялись на этаж, Бинь ключом открыл дверь квартиры, приложил палец к губам и, протянув руку, шепотом приказал:

— Давай!

Я послушно отдал ему броневичок. Бинь кивнул и спиной стал отступать в темноту прихожей. Он прикрыл за собой дверь, оставив лишь небольшую щель, в которую я принялся подсматривать. В комнате, с книгой в руках, на плетеном стуле сидел старый худой человек в круглых очках с жидкой бородкой. Если бы я не знал, что Хо Ши Мин умер тремя годами ранее, я бы подумал, что Бинь — тайный сын вождя вьетнамского народа.

Я увидел, как Бинь прошмыгнул на кухню, достал из ящика большие ножницы и, подпрыгнув, ловко срезал одну из петард, что сотнями были развешаны там под потолком, будто новогодние гирлянды. Он просунул руку с этой петардой в щель и все так же шепотом произнес:

— Остальное потом! Иди, а то отец ругаться будет!

И, притворив дверь, заскрежетал замком.

Я немного постоял на площадке, в некоторой растерянности разглядывая эту одну-единственную петарду вместо обещанных десяти. Нужно было не стоять, а звонить, а еще лучше дубасить ногой в дверь, требовать полного расчета, но, чего доброго, отец Биня, так похожий на Хо Ши Мина, выйдет и действительно ругаться начнет. К тому же Бинь сказал «Потом!», значит, потом.

Петарду я тут же взорвал во дворе, не зря же я всегда с собой спички таскал. На этот раз эффект не показался мне таким сокрушительным, ну хлопнуло и хлопнуло. От копеечных новогодних хлопушек шума было и то больше. Задрав голову, я увидел, как Бинь в окне пятого этажа покрутил пальцем у виска. Да сам дурак.

Утром я подкараулил Биня перед школой, заступил ему дорогу и потребовал:

— Гони остальное!

Он спокойно меня обошел и бросил через плечо:

— С тебя и одной петарды хватит!

— Тогда отдавай броневик! — снова возникнув перед ним, задохнулся я от возмущения, вот не зря чувствовал, что не надо было с ним связываться. — Нечего обманывать!

— Хорошо, отдам! — невозмутимо ответил Бинь. — Я тебе броневик, а ты мне петарду!

Вот оно, азиатское коварство! Он ведь прекрасно видел, что я ее сразу же взорвал.

Явно наслаждаясь моей растерянностью, Бинь издевательски улыбнулся. И, понимая, что мне уже нечем крыть, я отбросил портфель и со всей силой дал ему кулаком в зубы. Бинь отлетел в сугроб, но быстро вскочил и ответил мне тем же. Он был жилистым, к тому же на год старше, поэтому справедливой и мгновенной расплаты не получилось. А тут еще старшеклассники принялись нас разнимать. Мало того что он меня так подло обманул, я еще и по морде ему толком дать не смог. И, ослепленный отчаянием, в тот момент, когда нас уже почти растащили, я напоследок лягнул Биня ногой и завопил что есть мочи:

— ах ты, вьетнамская РОЖА!

Это вырвалось у меня как-то само по себе. Да, Бинь — сволочь, но вьетнамцы тут ни при чем, а у дедушки был аспирант Лай, вьетнамец, хороший человек, он мне даже марки присылал.

Но слово, как известно, не воробей. Мой пронзительный крик услышала пионервожатая школы Надя, студентка-заочница, она как раз пробегала мимо. И ей тут же стало дурно. Она покачнулась, схватилась за ствол дерева и, оседая, медленно повернулась ко мне.

— Ты!!! — Задыхаясь, она все никак не могла подобрать нужного слова. — Ты!!! Да знаешь ли ты, как мужественно сейчас сражается вьетнамский народ с американскими империалистами!

Бинь тут же приободрился, гордо вытянувшись по стойке смирно, изображая готовность к тяжелым боям с американским империализмом, будто не он нахваливал их боевые корабли.

А все остальные, окружив место действия плотным кольцом, смотрели на меня с гневом и осуждением.

— В общем, так! — немного придя в себя, отчеканила Надя. — Твое счастье! Был бы ты комсомольцем, ты уже назавтра бы вылетел из комсомола! Был бы ты пионером, с тебя бы сегодня при всех сорвали галстук!

Она подошла ко мне, хорошенько встряхнула, так что у меня лязгнули зубы, и проговорила:

— Но я тебе обещаю! Если ты и вступишь в пионеры, так только через мой труп!

И, повернувшись ко мне спиной, устремилась к школьному крыльцу, всем своим видом демонстрируя негодование. Остальные отправились следом, тут же потеряв ко мне интерес. Бинь, насмешливо оглядываясь на меня, с видом победителя поспешил за ними. А я остался один в школьном дворе, униженный и оскорбленный, в одно мгновение пустив под откос свою мечту.

Пионервожатая Надя не забыла своего обещания. Хотя меня и приняли в пионеры, безо всякого ее трупа — а тогда принимали всех подряд без разбора, — она добилась, что мое вступление в эту славную организацию состоялось в самую последнюю очередь, и это конечно же было позором.

Дело в том, что тут существовал свой табель о рангах. Первыми двадцать второго апреля, ко дню рождения Владимира Ильича, принимали самых лучших, самых достойных, отличников и общественников. Это священнодействие устраивалось в музее Ленина и проходило необычайно торжественно. По его завершении уже полноправные члены детской коммунистической организации ходили по музею и осматривали экспозицию, в том числе и костюм самого вождя мирового пролетариата, продырявленный отравленными пулями эсерки Каплан.

Во вторую очередь девятнадцатого мая, в День пионерии, принимали всех остальных. Тысячи и тысячи детей свозили на Красную площадь, где и устраивалось массовое посвящение.

И только уже после всех принимали отъявленных хулиганов, безнадежных двоечников и дебилов. Происходило это буднично, в школе, обычно в актовом зале, а то и просто в пионерской комнате.

Я стал пионером в июне, в последние дни перед каникулами. Вместе со мной в тот день принимали еще двоих. Мальчика-идиота по фамилии Покровский, с конца первого класса он находился на домашнем обучении, являясь в школу раз в четверть под конвоем мамы и бабушки для выставления в табель троек по всем предметам. К нашей парочке присовокупили еще одного парня, он с родителями недавно приехал в Москву из другого города, а по прибытии умудрился на месяц заболеть.

Что он, что Покровский не могли запомнить простой пионерской клятвы, поэтому мне пришлось отдуваться за троих. У меня это получилось хорошо, голос мой был столь звонок, сколь и искренен.

Я шел по улице, расстегнув школьную курточку, галстук трепетал на ветру. Весь путь до дома я пытался поймать заинтересованные взгляды прохожих, но всем явно было не до меня.

На следующий день мой одноклассник Игорь пригласил меня на день рождения. Это было чуть ли не первое приглашение в моей жизни, и я немного растерялся. Особенно когда мама, узнав об этом, бросила: — На день рождения обязательно нужно с подарком идти!

Действительно, хорошо бы Игорю что-то такое подарить, особенное. Может, я его и не увижу больше. Дело в том, что мы с родителями должны были переехать на новую квартиру, и наступали последние дни и в этой школе, и в этом районе. Уже и вещи были собраны.

И за десять минут до назначенного часа я вдруг понял, что именно я ему подарю.

Игорь с родителями жил в коммуналке, в соседнем доме, под самой крышей, на последнем пятнадцатом этаже. Лифт шел долго, и огромный мешок, куда я сложил всю свою коллекцию военных машинок, успел оттянуть мне руки. На какое-то мгновение мне стало жаль все эти танки, броневички и вездеходы. Все-таки два года собирать, ежедневно забегать в «Тимур», устраивать бесконечные игры. И потом, это были единственные мои ценности. Я любил эти машинки больше всего на свете. Но ведь Игорь — мой друг. А главное, у меня осталась еще одна машинка. Первая, купленная мной два года назад. Вездеход на резиновых гусеницах. И я снова именно с этого вездехода начну собирать коллекцию. Буду из новой квартиры ездить в большой «Детский мир», говорят, эти машинки там тоже бывают.

Первый человек, с кем я столкнулся в прихожей у Игоря, был Женя Барановский. Это ему я на пару дней отдал свой вездеход, пусть поиграет. Поэтому он не попал с остальными машинками в мешок. При моем появлении Женя потянул меня за рукав и зашептал в ухо: — Слушай, я твой вездеход Игорю подарил. А то у нас дома нету ничего.

Женя был двенадцатым ребенком в семье.

Когда я вручил Игорю набитый сокровищами мешок, он малость обалдел и битый час расставлял машинки на полу, забыв про гостей и про праздничный торт. Потом после застолья все отправились гулять, а Игорь решил взять машинки с собой. И мы до самой темноты во дворе играли в войну уже его танками, броневичками и ракетными установками. На следующий день я уехал в пионерский лагерь и больше никогда Игоря не видел.

В то лето я провел в «Орленке» все три смены. За несколько дней до отъезда мне стало известно, что родители мои разводятся. В конце августа за мной приехала мама. И мы с ней отправились в Вороново навестить родственников. Зеркало в белой раме стояло на той же полке, застеленной все той же белой кружевной салфеткой. Все было именно так, как я себе представлял бесконечное число раз. Алый галстук был повязан на белой рубашке красивым узлом. Но никакой радости я почему-то не почувствовал.

Москва, январь 2021

Единичка

Много лет спустя я рассказывал, что все это случилось из-за того, что я решил прогулять контрольную, пустяковую контрольную по английскому. Хотя что мне английский.

Англичанка наша была хоть и скучная, но вовсе не зверь. Она даже третьегоднику Турочкину двоек не ставила, а ведь если Турочкин что и знал, так это цены на портвейн. Это тебе не Анна Андреевна, математичка. Анна Андреевна, та, если вцепится, живым не выпустит. Вот уж кто двойки раздавал. Мало того что она это делала с какой-то с неслыханной щедростью, так еще после обязательно дневник требовала. Ей было недостаточно просто двойку нарисовать, она еще три раза эту пару жирно обводила, чтобы родителям сразу в глаза бросилась. И никакие уловки на нее не действовали. Но всегда какой-нибудь особо наивный начинал канючить:

— Ой, а я дневник дома забыл!

С Анной Андреевной такие номера никогда не проходили, она эти хитрости на раз просекала:

— А голову ты дома не позабыл? Марш к директору!

И лично волокла к директору на первый этаж. Наверное, из-за нее я так и не полюбил математику.

Короче говоря, контрольная по английскому была лишь предлогом. На нее можно было идти смело, не боясь за успеваемость. Главное — книжка эта.

Дело в том, что дядя Вова дал мне накануне «Похитителей бриллиантов». Всего на три дня. Дядя Вова редко дает книги домой почитать, но тут вдруг сделал исключение. Правда, записал в специальную карточку, как в библиотеке, что я должен к концу недели книжку эту вернуть.

— Признайся, Алеша, ведь ты только и думаешь, как бы меня наколоть. Решил, что дядя уже ничего не соображает, даст тебе книжку, да потом забудет. А дядя твой, он не дурак. Дядя твой — доктор наук.

Книга оказалась что надо, о приключениях в Южной Африке, я ее в метро как открыл, так чуть станцию свою не проехал. Вот мне тогда и подумалось: эх, если бы не школа, можно было бы весь день читать, не отвлекаясь ни на что. А у меня еще рубль был, поэтому я уже представил, как сгоняю утром в магазин, куплю там полкило косхалвы, устрою себе пир на весь мир и книжку буду почитывать.

Рубль у меня остался с макулатурных денег. Нынче на макулатуре все просто помешались, когда за нее книжки стали давать. Двадцать кило сдашь и на талоны можешь в магазине приобрести дефицитную книжку. Меня макулатурой Исаак Наумович снабжал, сосед дедушки с бабушкой по дому на Грановского.

Исаак Наумович выписывал уйму газет, вся его квартира была завалена газетными пачками. Еще он постоянно слушал «Голос Америки» и Би-би-си, правда, когда я заходил к нему за макулатурой, Исаак Наумович приемник тут же выключал, но так как он был малость глуховат, то радио всегда орало на весь подъезд.

За пару месяцев я перетаскал все его старые газеты в пункт приема вторсырья на Арбате. Там, помимо талонов, за макулатуру еще и деньги давали, две копейки за килограмм. Деньги я честно пытался отдать Исааку Наумовичу, но тот говорил:

— Оставьте их себе, молодой человек! В вашем возрасте надо развлекаться.

Чтобы не пойти в школу, мне была необходима температура, пусть и совсем малюсенькая. Сойдет и тридцать семь ровно. Тогда я с чистой совестью сказался бы больным. Больным быть хорошо. Тебя все жалеют, вкусно кормят и дают спать сколько захочешь. И хотя я малость покашливал, в горле першило, без температуры этого было явно недостаточно, чтобы убедить маму оставить меня дома.

Но приятель мой, Андрей Фишов, лишь только я ему поведал о своем замысле, заверил, что легко поможет усугубить мое легкое недомогание. Он меня подробно проинструктировал, и я все сделал, как он велел. Андрюха был парень опытный в таких делах, мы хоть и были ровесниками, но выглядел он да и вел себя совсем как взрослый, уже вовсю курил, рассказывал, что и пиво пробовал, и часто заводил мне по телефону разную музыку, что была на магнитофоне старшего брата.

И вот после уроков я забежал домой, скинул куртку, облачился в хлипкий свитерок и отправился на улицу. Выполнять предписания. Несмотря на середину октября, холод стоял лютый, ветер сбивал с ног, и я с удовлетворением чувствовал, как коченею с каждой секундой. За полчаса, воображая себя Амундсеном, отважно шагающим к полюсу через торосы, я добрался до метро, купил, как велел мне Андрюха, мороженое, схватил негнущимися пальцами вафельный стаканчик и принялся грызть его большими кусками. От пломбира сводило зубы, и он ледяными камнями падал в холодные внутренности. И хотя Андрюха советовал слопать по крайней мере два мороженых, я решил обойтись одним, да и денег было жалко.

Едва я двинулся в обратный путь, как по заказу началась метель. Снежная крошка летела в лицо, забивалась в глаза и свитер, от холода ломило кости, а я все пытался определить, как там у меня дела с температурой, с досадой отмечая, что вместо того, чтобы нагреться, я, наоборот, стремительно остываю.

Зато всего час спустя кашель был уже настоящий, внутри разнообразно хрипело, горло драло. Андрюха еще советовал завернуться в мокрую простыню и постоять так минут пять на балконе, но, честно говоря, было лень. И так сойдет.

Вечером при маме я старался принять максимально несчастный вид, все время надрывно кашлял, театрально прикладывая руку к груди, и с удовлетворением отмечал мамино нарастающее беспокойство. Все шло по плану.

Утром, едва продрав глаза, я набрал побольше воздуха, чтобы радостно сообщить: «Мам! А я заболел!» Но вместо этого издал какой-то странный лай. Тогда горячей рукой я пощупал горячий лоб и ничего не понял. Затем появилась мама с градусником. Сначала мы подумали, что градусник сломался, так как он показывал сорок и пять. Мама сбегала к соседям за другим градусником, но тот показал сорок и семь.

Короче говоря, я перестарался.

Потом все закрутилось-завертелось. Врачи, неотложка, скорая. Докторов было так много, что мне в моем горячечном сознании стало казаться, что они стоят в длинной очереди на лестнице, чтобы меня посмотреть и послушать. Последний доктор был с большой черной бородой и черными грустными глазами. Он сказал маме:

— Нужно его в больницу как можно быстрее. Ложный круп, тут и до асфиксии недалеко.

И хотя я был в полузабытьи, но немного встрепенулся от этого слова — «ложный». Как этот доктор догадался, что я не болею по-настоящему, а лишь прикидываюсь по рецепту Андрюхи Фишова? Но скоро сил не осталось даже думать. Только когда меня перекладывали на носилки, я было потянулся к полке, чтобы взять с собой «Похитителей бриллиантов». Но доктор мягко отвел мою руку и покачал головой:

— Ты пока отдохни от чтения!

И грустно-прегрустно вздохнул.

Тут я закрыл глаза, и когда открыл, была уже больница, я сидел на белой кушетке в белой комнате, и мне не хватало воздуха. Все бегали вокруг, но легче от этого не становилось, а мама страшно волновалась. Тогда кто-то главный распорядился:

— Срочно его в интенсивную!

В этой интенсивной бегали куда меньше, а мамы уже рядом не было, не пустили. Меня тут же стали колоть и за полчаса искололи всего. Я жуть как не любил уколы, но тут почему-то и бровью не повел. Дышать стало чуть легче, но что-то все равно мешало воздуху проходить.

Тогда тот главный, что велел меня сюда доставить, приказал остальным:

— Приготовьте все для интубации!

Те мгновенно притащили какие-то трубки из рыжей резины, жуткую металлическую штуку, похожую на серп, и разложили все это на тумбочке рядом.

Меня заставили сидеть над паром, а медсестра стояла рядом и приговаривала:

— Давай, миленький, старайся, дыши, а то будем тебе трубку засовывать.

Я старался, косил глазом на тумбочку и со страху и правда задышал.

А потом я хоть и сидя, но уснул и даже не реагировал, когда меня кололи и меняли капельницу. В этой интенсивной я пролежал еще пару дней, затем меня перевезли на первый этаж в особую палату — бокс.

В боксе я находился совсем один, посещения там были запрещены, разрешались только передачи. Со мной все оказалось не слава богу, до кучи нашли еще и воспаление легких, а посему выписывать не собирались. Тоска смертная, только и оставалось, что слоняться из угла в угол, спать да читать. Самое обидное, что «Похитителей бриллиантов», из-за которых все и случилось, мама передать не решалась, чтобы дядя Вова не переживал.

И так проходили дни, один похожий на другой, пока не появился Федя.

Это я потом узнал, что он Федя. А тогда нянька принесла после обеда какого-то малыша, плюхнула его на кроватку и отправилась по своим делам, грохнув дверью. Он сидел-сидел, растерянно моргая ей вслед, и вдруг горько заплакал.

— Эй! Чего ревешь? — спросил я, немного растерявшись. — Тебя как зовут?

Он вздрогнул от неожиданности, повернулся ко мне и тут же перестал плакать. Вопрос мой остался без ответа, еще бы, совсем маленький паренек, ему, наверное, год был, ну или чуть больше.

Я совсем не знал, как разговаривать с такими карапузами, и на всякий случай решил его развлечь. Надул щеки и вытаращил глаза. Он вытер рукой слезы и с большим интересом уставился на меня сквозь прутья кроватки.

Затем я показал ему язык. Он улыбнулся и потянулся ко мне. Я встал, подошел к кроватке и взял его на руки. Он потрогал меня ладошкой и вдруг засмеялся. Так мы подружились с Федей.

И жизнь моя сразу поменялась. Утром Федя просыпался с петухами, вставал в своей кроватке и караулил, прямо как собачка. Смотрел на меня не отрываясь и лишь только замечал, что я открыл глаза, тут же радостно улыбался, демонстрируя два нижних зуба и нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.

Я подхватывал его на руки и тащил умываться. Потом подносил к окну, он любил смотреть в окно, а когда видел ворону или голубя, тыкал в стекло пальчиком. Мы играли без устали, я много читал ему вслух, все подряд, от Жюля Верна до Конан Дойля. Я даже организовал кукольный театр. Натягивал вдоль койки простыню, а куклами служили скомканные наволочки. В репертуаре нашего театра были сказки, проверенные временем, — «Три медведя», «Репка», «Теремок». К тому же я отчаянно импровизировал, у меня там то Карлсон появлялся, то Чиполлино, то Дед Мороз.

Честно говоря, Федю сюжет интересовал мало. Больше всего ему нравилось, когда я скрывался за простыней, а потом вдруг неожиданно показывался. Тогда он хохотал и шлепал ладошками по кроватке.

Федя меня тоже постоянно развлекал. Однажды, например, увидел фотографию лимона на обложке журнала «Юный натуралист». Лимон был большой, красивый, желтый. Федя все пытался его схватить. Он и гладил картинку, и ногтями царапал, и заглядывал под журнал. Пока полностью не измочалил обложку и тогда виновато развел руками.

Я смеялся и говорил ему:

— Эх, Федя-Федя, какой же ты дурень!

А он, видя, как я веселюсь, тут же сам начинал заливаться.

И вообще у меня никак не получалось его постоянно не тискать. У Феди были толстые щеки, огромные карие глаза, и сам он был упругий, словно мячик. А главное — Федя был веселый. Даже не скажешь, что он чем-то серьезным болел. Еще он был хоть и маленьким, но терпеливым. И когда ему делали уколы, лишь минутку-другую плакал и сразу успокаивался. Мне стало неудобно при нем показывать боль, и всякий раз я делано улыбался, демонстрируя, какая ерунда эти уколы, хотя к тому времени я уже просто в решето превратился.

У меня ни младших братьев, ни сестер, но с Федей я как-то быстро приноровился. Стоило одной из нянек показать, как его нужно кормить, и мы стали управляться без нее. К тому же няньки вечно куда-то торопились, закидывая Феде по десять ложек в секунду. А нам спешить было некуда. Кормить Федю оказалось одно удовольствие. Он отличался отменным аппетитом, послушно открывал рот и смешно чмокал.

После еды я мыл ему физиономию, а он в этот момент высовывал язык, лизал мою мокрую ладонь, и мне было щекотно. А ночью, когда Федя спал, я по несколько раз вставал, подходил к нему, поправлял подушку и накрывал одеялом.

Я даже пеленать его научился. Няньки к нам заходили редко, поэтому первое время Федя почти всегда был мокрый. Я караулил нянек у дверей в бокс, когда те проносились по коридору будто курьерский поезд. У них всегда были какие-то неотложные дела. Няньки были очень недовольны, и всякий раз какая-нибудь из них злобно ворчала:

— Здоровый лоб! Давно бы уже сам научился!

Наверняка в свои двенадцать я им казался ленивым бугаем, симулянтом.

И как-то раз я сказал:

— Хорошо, научите!

Нянька немного смутилась, но я повторил. Тогда она вдруг перестала торопиться и, невероятно воодушевившись, начала мне показывать, как нужно Федю мыть под краном в нашей ванной, как сушить, присыпать и мастерить из пеленки подгузник. Затем она притащила изрядный запас пеленок и с легким сердцем отправилась по своим делам.

Врать не буду, идеальной няньки из меня не получилось, зато с тех пор Федя был всегда сухой и чистый.

Однажды за занятием этим меня застукали его родители. Посещения в боксе были запрещены, вот они час бегали вокруг корпуса, искали, где лежит Федя, приспособили какой-то ящик, чтобы заглянуть в наше наполовину закрашенное окно. А так как стены в боксе даже в ванной стеклянные, они увидели, как я Федю мою, вытираю его, колдую с пеленками. Их так это впечатлило, что в следующий свой приезд они попросили открыть фрамугу и закинули мне шоколадку.

Они стали приезжать часто, я им всякий раз подробно сообщал, как Федя себя чувствует, как он кушает, как играет, есть ли у него температура. Брал его на руки и подносил к окну. Федина мама тут же плакала, а папа смеялся. И хотя он был молодой, зубов у него было немногим больше, чем у самого Феди. А Федя обнимал меня за шею ручонками, смотрел на папу с мамой, отчаянно веселился и крутил головой.

А потом Федю взяли и выписали. Мы только позавтракали, как тут неожиданно заявилась нянька с каким-то тюком, в секунду облачила Федю в домашнюю одежду, надела сверху шубку и унесла. Его так несколько раз забирали в другой корпус на исследования, а тут оказалось, что домой. Я ему даже «до свидания» сказать не успел.

Весь день, до самого вечера мне не читалось, не лежалось, я бесцельно бродил по палате, смотрел в окно, в который раз все перелистывал изодранный «Юный натуралист».

Федя стал самым близким моим другом за эти полтора месяца. А мне даже попрощаться с ним не дали. И теперь, когда я остался один, то почувствовал, как же мне его не хватает. Некого кормить, некого развлекать, не с кем разговаривать, некого щипать за щеки.

Видимо от тоски, на второй день у меня начался рецидив. Озабоченные врачи прибегали, слушали своими трубками, качали головами. Меня отвезли на рентген и поставили капельницу. Опять стали колоть четыре раза в день. К тому же я вдруг непонятно зачем потребовал, чтобы кололи не в задницу, а в ноги — они и без того были тонкие как спички, а я еще и похудел.

Очень скоро у меня едва получалось доковылять до ванной, к концу недели ноги совсем перестали меня держать, их постоянно сводило, а болели они так, что терпеть не было никаких сил.

И когда пришло время очередных вечерних уколов, я сдался. Мало того что я подставил под шприц задницу, я еще пожаловался на эту нестерпимую боль. Мне уже не перед кем было изображать стойкость.

Ночная медсестра, совсем молоденькая, оказалась девушкой душевной, недаром она мне больше всех здесь нравилась. Тут же нарисовала мне йодом сетку, пообещав грелку перед сном. И действительно, через полчаса принесла. Она погасила верхний свет, включила ночник, присела на свободную койку и принялась линовать какие-то бумаги, разложив их перед собой.

Я лежал, смотрел на нее, прикрыв глаза, она сидела и что-то писала, свет лампы падал ей на лицо, на белый колпак, было хорошо и уютно, от грелки шло приятное тепло, боль отступила. Очень хотелось, чтобы она посидела так подольше. Было странно тихо, даже столь обычный здесь детский плач не доносился из коридора.

Я почти заснул, когда дверь приоткрылась и другая медсестра бесшумно вошла внутрь. Тоже молодая, ну может чуть старше той. Они всегда работали в одну смену.

— Вот ты где! — произнесла она шепотом. — А то я тебя обыскалась. Пойдем, вроде все спокойно, я уж и чай заварила.

Они думали, что я сплю, но я смотрел на них сквозь ресницы.

— Да у меня сводка на единичку не сходится, — с досадой сказала подружка. — Всю голову себе сломала.

— Ну-ка давай посмотрим, — попросила та и, подойдя ближе, склонилась над бумагами, — что у тебя там за единичка.

И через полминуты, довольная собой, сообщила:

— Смотри! Сорок пять было, шестеро поступили, трое выписались, двое переведены, один умер. Сорок пять и осталось. Вот.

Первая стукнула себя ладонью по лбу:

— Точно, умер же один!

— Ну все, пошли чай пить, — сказала вторая.

И они обе вышли, стараясь не шуметь, только стекло в двери несильно задрожало.

Кровь застучала в висках, и тут же заболело в солнечном сплетении. Умер??? Ведь здесь кроме меня почти все малыши. Малыши ведь не могут умирать в больнице. Их тут лечат, кругом врачи, медсестры. Как же они позволили этому случиться?

А ведь у этого малыша мама с папой. Те, что любили его больше всех на свете, сказки рассказывали, книжки читали, про репку, про Карлсона. И когда он заболел, наверняка они места себе не находили, бегали вокруг корпуса, в окна заглядывали. Как они теперь жить будут?

А эти двое сейчас говорили о смерти ребенка так буднично, так равнодушно. Они ведь добрые были всегда, хорошие. Что с ними вдруг произошло, если они могут сейчас чай пить? Да они переживать должны, плакать! А их лишь цифры в сводках занимают. Сидят, складывают, вычитают! Они здесь работают, значит, уже привыкли. Но как можно привыкнуть к такому?

Ужас охватил меня, и стало трудно дышать. Я никогда раньше не задумывался о смерти. А она, оказывается, совсем близко. И это не кино, не книжка. Этот малыш умер где-то рядом, может, в соседней палате. Пока я непонятно чем занимался и ныл из-за какой-то ерундовой боли от уколов, тут рядом со мной умер ребенок.

И если бы умер я, они бы так же спокойно пошли пить чай, и мир бы не перевернулся.

Но что, если бы Федя мой? Для них и Федя тоже был бы лишь цифрой в сводке? Вот этот смешной маленький мальчик, к которому я так привязался? Как они там сказали? Единичка!!!

И тут я завыл, кусая подушку, чтобы не было слышно. Но они услышали. Прибежали, распахнули дверь, включили яркий свет.

— Ну ты чего? Неужели так ноги болят?

Вот оно, спасительное. Не говорить же им.

— Да. Болят.

— Ну подожди, сейчас мы тебе еще грелку принесем!

— Не надо, — проговорил я, глядя в стену перед собой. — Не надо больше грелку приносить. Все уже прошло.

Меня выписали перед самым Новым годом. В школу я пошел лишь в середине февраля. «Похитители бриллиантов» показались мне совсем детской книжкой. Я много занимался дома и даже умудрился не отстать ни по одному из предметов. Только с математикой у меня было не очень. Математику я так и не полюбил.

Москва, июнь 2019

Сертификат с желтой полосой

Л. А.

Вернувшись из Сирии, дядя Леня первым делом решил развестись.

— Ну уж нет! — узнав об этом, сказала мама. — Больше я в нашей семье безотцовщины не допущу!

Насчет безотцовщины — она имела в виду меня.

Мама развелась годом раньше и поэтому решила встать на защиту целостности семьи младшего брата. — Люся, не переживай! Никуда он не денется! — подбадривала она жену дяди Лени. — Ленька просто давно тебя не видел! Отвык за год от дома.

Мне-то, наоборот, казалось, что разводиться стоит тогда, когда видишь тетю Люсю ежедневно.

— Представляешь, Ленька там встретил женщину! — рассказывала кому-то мама по телефону о сирийских приключениях дяди. — Она, как и Ленька, геодезист. Ее зовут Венера!

— Интересно, у нее руки на месте? — тем же вечером поинтересовался я. — У Венеры этой?

— Руки? — удивилась мама, она забыла о моем увлечении античной скульптурой. — Не знаю. Говорят, у нее ноги толстые.

У тети Люси ноги тоже были будь здоров. В далекой Сирии дядя Леня решил не изменять своим пристрастиям.

— Люся! — в очередной раз говорила мама. — Делай вид, что ничего не происходит! Нужно жить, как жили, тогда Ленька точно никуда не уйдет!

По моим наблюдениям, дядя Леня особо и не спешил. Прямо из аэропорта он прибыл в свою квартиру и вот уже вторую неделю покидать ее не собирался. Дядя Леня невероятно гордился, что именно с его балкона сняли тот вид на Крымский мост, который показывали в самом конце программы «Время», когда под красивую мелодию там шел прогноз погоды. Вряд ли у Венеры с толстыми ногами открывался такой вид из окна.

— Представляешь, у этой Венеры, оказывается, есть муж! — говорила по телефону мама. — Это очень хорошо! Надеюсь, он не даст ей развода!

Действительно, пауза затягивалась. И хотя дядя Леня продолжал настаивать, что его уход к Венере дело решенное, дни шли, но ничего не менялось. Он торчал дома и с Венерой общался лишь посредством телефона. А в один из выходных дядя Леня и тетя Люся нас с мамой пригласили в гости.

Дядя Леня с гордым видом водил нас по трем комнатам квартиры, где на всех кроватях штабелями были разложены его сирийские трофеи. Мама брала в руки многочисленные блестящие вещи с нерусскими буквами, охала и ахала. Я тоже вежливо трогал все подряд, больше всего меня поразила огромная стопка фломастеров от пола до подоконника, в каждой упаковке по двадцать четыре цвета. Таких в нашем классе не было ни у кого. На месте дяди Лени я бы подарил мне именно эти фломастеры, тем более вот у него их сколько.

Затем нас усадили за накрытый стол. Главным блюдом была югославская ветчина из большой жестяной банки. Ее недавно начали кругом продавать, и за ней сразу выстраивалась очередь.

За обедом сначала долго обсуждали эту ветчину, затем сравнивали ее с микояновским окороком, затем стали говорить про колбасу «сервелат» и буженину, а потом перешли на говядину и свинину.

То, что про еду можно говорить бесконечно, я узнал лишь недавно. Раньше, когда мы жили с отцом и его родителями — бабушкой Людой и дедушкой Яшей, там все больше говорили про книги и фильмы. И мама тогда тоже говорила про книги и фильмы. А сейчас, видимо делая приятное дяде Лене и тете Люсе, она решила говорить исключительно про еду.

Тем временем дядя Леня принялся рассказывать, что в Сирии он каждый день ел мясо. И если перевести на наши деньги, то в день он тратил на мясо не менее трех рублей.

Мама качала головой, а тетя Люся ахала и прикладывала руку к груди. Дядя Леня, воодушевившись, продолжал, что если бы он экономил на еде, как остальные в их группе, то привез бы не только вдвое больше барахла, но и сертификатов для покупок в магазине «Березка».

— Зачем же так было транжирить, Ленька! — воскликнула мама. — Сдалось тебе это мясо!

Тетя Люся за спиной дяди Лени подошла к шкафу и принялась крутить пальцем у виска и капать себе в рюмку валокордин.

После чая я все ждал, что дядя Леня начнет вручать нам с мамой подарки, так всегда делал, приезжая из-за границы, старший брат моего отца дядя Вова. Но вместо этого дядя Леня уселся перед телевизором смотреть хоккей, то и дело покрикивая на маму с тетей Люсей:

— Тише, не видите разве, «Спартак» проигрывает!

Тетя Люся делала страшные глаза, зажимала ладонью рот и громким шепотом сквозь пальцы его успокаивала:

— Хорошо, хорошо, папусик! Мы молчим, молчим, ты, главное, не волнуйся.

И, подмигивая, кивала маме. Мама кивала в ответ. Я понимал их бессловесный диалог: пусть делает что угодно, лишь бы это отвлекло его от Венеры и ее толстых ног.

В доме дяди Лени команда «Спартак» занимала второе место в разговорах после еды. За «Спартак» в знак солидарности болели и тетя Люся, и их сын Денис. Они даже знали по именам и по номерам всех игроков, и мне было неловко перед ними за свое невежество. Ничего, я тоже со временем все буду знать. Просто раньше мы ни о чем таком не говорили, а дед Яша и баба Люда наверняка ни о каком «Спартаке» и не слышали, ну кроме романа Джованьоли и балета Хачатуряна.

— Люся, я поняла, как удержать Леньку! — торжественно произнесла мама на кухне. Тетя Люся мыла посуду, а мама вытирала. — Надо постоянно напоминать, что у него есть семья! Вот что я придумала! Давай Алешка будет к вам заезжать. Пусть с Денисом в кино сходит, в музей. Ему же все равно делать нечего.

Никто даже не думал поинтересоваться, как мне такое предложение, тем более что у меня были занятия в слесарно-механическом кружке, к тому же я в школу-то добирался через пол-Москвы, но судьба моя с той минуты была решена. Мама была из тех, кто истово следовал собственным бесконечным идеям.

Правда, когда мы ехали обратно, я попытался узнать у нее, какая именно причина мешает дяде Лене почувствовать, что у него есть семья. Ладно, он нам с мамой ничего не подарил, но и своим родителям, дедушке Никите и бабушке Ане, не привез даже копеечного сувенира.

— Что ты к нему прицепился? — в своей манере оборвала меня мама. — Дай ему пожить наконец по-человечески!

Наверное, она имела в виду, что дядя Леня вечно влипал в какие-то истории. То в таежной экспедиции, где он командовал, техника застрянет в болоте, то со склада в Москве пропадут овчинные тулупы, за которые он расписался, и по этим причинам у него постоянно высчитывали деньги из зарплаты. Но мама опять повернула все так, будто именно я мешал человеческой жизни ее брата. Честно говоря, дядя Леня меня особо и не волновал. Дело было в его жене тете Люсе.

Мама по страшному секрету рассказывала, что маленькую тетю Люсю нашли подле разбомбленного эшелона в самом начале войны и вскоре ее удочерила одинокая портниха, женщина хмурая, сварливая и очень жадная. Спустя годы они стали так походить друг на друга как по характеру, так и внешне, что я их еле отличал, несмотря на разницу в возрасте.

С мамой тетя Люся училась в одном классе, пока ее не оставили на второй год. А уже в этом классе учился дядя Леня, который сразу влюбился в нее и ночами повадился обрывать ради нее тюльпаны на клумбах в Александровском саду под стенами Кремля.

Не было случая, чтобы тетя Люся не сказала гадость про маму, про дедушку Никиту и бабушку Аню. Но делала она это только тогда, когда те ее не слышали. Меня она никогда не стеснялась, уверенная, что по малолетству я ничего не понимаю.

Придет, бывало, на бабушкин день рождения — я тогда еще карапузом был, — и давай тосты произносить:

— Анна Ивановна, вы мне второй матерью стали, дай бог вам здоровья, живите до ста лет!

Потом подхватит стопку грязной посуды и на кухню отправляется. Грохнет там эти тарелки на стол:

— Да сколько ты будешь тут небо коптить, ведьма старая! Давно пора уж жилплощадь освобождать!

Подарит мама Денису ко дню рождения красивый костюмчик, тетя Люся благодарит, чуть ли не поклоны бьет:

— Татьяна, вот спасибо так спасибо! И где ты только достала такую прелесть! Денисик теперь как принц у меня будет.

Зайдет в комнату, швырнет этот костюмчик на диван и сквозь зубы процедит:

— Могла бы единственному племяннику и денежку положить в придачу, уж не обеднела бы!

Но больше всего тетя Люсе не нравилось, когда дедушка Никита при ней радовался моим успехам.

Дед Никита был человеком простодушным. Из двух своих внуков он явно выделял меня и даже не собирался этого скрывать. Наверное потому, что мама была его любимицей, а может, и потому, что Денис, невероятный жмот и врунишка, был точной копией тети Люси.

Однажды, когда дед Никита принялся рассказывать, что я в свои четыре года могу прочитать любой текст в газете или книге, тетя Люся выскочила из-за стола, схватила Дениса за руку и поволокла за собой прочь. Она даже дверь на лестницу за собой не стала закрывать, вылетев из квартиры как ошпаренная.

— Только и может, что своим дитенком хвастаться! — услышал я ее голос уже с первого этажа. — Ничего, Денисик, ничего, мой сладкий, и ты будешь у меня читать не хуже, чем этот.

Она сказала вроде не «дитенком», а какое-то другое слово, я не расслышал, какое именно, но было понятно, что слово, скорее всего, обидное, вот почему я это тогда запомнил.

И я был уверен, что тетя Люся уж точно не будет рада моим приездам, чего доброго, и на порог меня не пустит. Но беспокойство мое было напрасным.

При первом же моем появлении она просто светилась от счастья.

— Леня, Леня! — закричала она, лишь я показался в дверях. — Смотри, кто к нам приехал! Алешечка приехал!

Я еще копался у вешалки, а тетя Люся уже призывала:

— Алешечка! Проходи в комнату, поешь с дороги!

А когда я сидел за столом, она все хлопотала, накладывая мне лучшие куски, и приговаривала:

— Вот, Алешечка, чаек, вот кофеек, ветчинка! Конфетки бери, вареньице не забывай да маслом хлебушек мажь, не стесняйся!

Оказалось, что тетя Люся вовсе не злая и жадная, а, наоборот, добрая и щедрая и меня любит, да и маму мою. А что она меня назвала каким-то там «дитенком», так это было давным-давно, тут дедушка Никита сам виноват, не надо было ему при Денисе меня хвалить, это невежливо. А потом, у нее жизнь вот какая нелегкая, с самого детства. Эшелон, где она ехала, разбомбили, на второй год в школе оставили, а теперь дядя Леня и вовсе собрался от нее к Венере уходить.

И даже ее приемная мать, старуха-портниха, не ворчала, по своему обыкновению, что им самим нечего есть, что впору на паперти стоять, а не гостей принимать, и хоть и поглядывала неодобрительно, но сидела молча.

Вот так я стал проводить время с Денисом, как велела мама. Мы с ним начали с кино и пересмотрели бесчисленное количество фильмов. Фильмы были отличные, и «Москва — Кассиопея», и «Отроки во Вселенной», и «Земля Санникова». Но больше всего мне понравились комедия «Великолепный», от которой я смеялся так, что начал икать, и румынский фильм «Взрыв» про пожар на корабле с грузом селитры на борту.

Во время фильмов Денис часто задирался к парням, что сидели рядом, обещая разобраться с ними после сеанса. Если они поджидали нас на выходе, он радостно объявлял, подталкивая меня вперед:

— Сейчас будете драться с моим старшим братом!

Таким образом досуг культурный у нас сочетался со спортивными состязаниями. Еще я пробовал таскать Дениса по музеям, но если в Зоологическом, как и в Дарвиновском, он еще проявлял хоть какой-то интерес, то в моем любимом — изобразительных искусств на Волхонке, Денис явно зевал и маялся от скуки. А больше всего ему по душе пришелся музей Вооружейных Сил. Я как-то вдруг догадался, что его нужно вести именно туда, и не ошибся.

Тетя Люся неизменно была мила и любезна и постоянно снабжала маму отчетами — как обстоят дела на семейном фронте, каким замечательным братом для Денисика я оказался, как я его развиваю, — не забывая сообщать главное — что происходит между дядей Леней и Венерой. И по всему выходило, что телефонные звонки разлучнице хоть и продолжаются, но интенсивность переговоров с каждой неделей явно ослабевает. Мама была довольна, все шло по плану, поэтому она выделяла мне средства на развлечения с завидным постоянством. Денег и так было полно, а тут еще дед Никита, решив стимулировать мой интерес к учебе, стал выдавать мне за каждую пятерку в дневнике ни много ни мало — целый рубль. Деваться некуда — я принялся зарабатывать нешуточные капиталы, став через месяц круглым отличником по всем предметам от физкультуры до природоведения.

Тем временем дядя Леня получил солидную сумму в сертификатах «Внешпосылторга» и принялся ходить с тетей Люсей по магазинам «Березка». Мама всякий раз увязывалась с ними и по возвращении, вздыхая, перечисляла тамошнее разнообразие на полках.

Дядя Леня за обедом показывал всем пятирублевую купюру и рассказывал, как академик Сахаров пришел в «Березку», набрал там всего, а на кассе пытался расплатиться такими вот бумажками. И когда ему сказали, что отпускают товар лишь за сертификаты, академик заставил всех читать текст мелким шрифтом, по которому выходило, что советские денежные знаки обязательны к приему везде, на всей территории страны. Но там не стали с ним связываться, а попросту вызвали КГБ.

От дяди Лени я узнал, что сертификаты бывают трех типов. Без полосы самые лучшие: на них можно купить любые товары в «Березке» по самой низкой цене. На сертификаты с желтой полосой продается не все, и цена уже вдвое выше, а также в ходу были сертификаты с синей полосой. На такие можно было купить ассортимент ограниченный, по ценам как в обычных магазинах, но зато без очереди.

Еще мне стало известно, что бесполосые сертификаты выдавались тем, кто работал в таких странах, как Франция или США, с желтой полосой — кто был в Египте или Индии, а самые паршивые, с синей полосой, — тем, кто работал в социалистических странах, например в Польше или Монголии. И что после Сирии, где строил дороги дядя Леня, местную валюту обменивали на сертификаты с полосой желтой.

Мама регулярно сообщала, что купили в «Березке» дядя Леня и тетя Люся, а именно: два больших ковра размером три на четыре, три ондатровые шапки — одну дяде Лене, другую тете Люсе, а третью Денисику на вырост, три японские куртки — самую большую тете Люсе, поменьше дяде Лене, а самую маленькую Денису, опять же на вырост. Что дядя Леня приобрел себе две пары хороших импортных ботинок, костюм, хоть и наш, но хорошего качества, поэтому дефицитный, а тетя Люся попросила себе сапоги, но ни одни на ней не застегнулись, поэтому вместо сапог она купила десять мотков югославского мохера и будет вязать себе кофту и шарф.

День ото дня я все это покорно выслушивал, но однажды не выдержал и спросил:

— Мама, а ты знаешь, что дедушка уже второй месяц не выходит во двор?

— Почему? — изумилась мама. — Я спрашивала, он же вроде хорошо себя чувствует.

Мама часто не замечала, что происходило буквально рядом, особенно когда она была чем-либо увлечена, вот как сейчас.

— Потому что он решил притвориться больным, — набравшись терпения, сообщил я, — лишь бы у него не спрашивали, что ему привез сын из Сирии.

Мама часто заморгала и покраснела. Она сама выросла в этом доме и этом дворе и должна была понимать, что к чему.

Он был особенным. Первый жилой дом от Кремля, если идти по Воздвиженке. Старинный, с ротондой, обрамленной колоннами. Он и сейчас стоит, с медной памятной доской. Именно в нем граф Николай Шереметев отпраздновал самую громкую свадьбу того времени — с бывшей крепостной актрисой своего театра Парашей Жемчуговой. Дом горел в пожаре 1812 года, был свидетелем боев юнкеров с отрядами Красной гвардии в октябре семнадцатого, да и вообще много чего и кого повидал на своем веку. Даже после революции там продолжали проживать люди, так или иначе связанные с Шереметевыми. Со временем переулок из Шереметевского стал улицей Грановского, дом уплотнили, наделали коммуналок, в тесноте, да не в обиде. А в соседний огромный дом, тоже, кстати, графский, въехала новая знать, рабоче-крестьянская.

— Дети, не шалите! — предупреждали родители своих чад. — На вас смотрит сам товарищ Вышинский!

И действительно, окна Андрея Януарьевича выходили как раз на наш двор. Но вряд ли знаменитый прокурор, ведший все крупные расстрельные процессы, отвлекался, чтоб расправиться с соседской детворой, это так, пугали больше. А мама моя даже гуляла с собакой Вышинского по просьбе его домработницы, у той были больные ноги.

Из всех прямых потомков Шереметевых в доме осталась одна Ольга Борисовна, соседка с третьего этажа, видимо уцелев по чистому недоразумению. Она всегда ходила опустив голову, боясь встретиться взглядом с теми, кто мог ее разоблачить. У них в квартире был настоящий музей, огромные вазы в человеческий рост, картины, мебель. В дубовом буфете солидных размеров с мутными толстыми стеклами стояла старинная посуда, в том числе и водочный сервиз зеленого цвета, расписанный придворной художницей Елизаветой Бём. Там были десятки рюмок, стопок, лафитников, штофов. И на каждом предмете был изображен не то сверчок, не то таракан, по сюжету он ходил из кабака в кабак и постепенно напивался. Рисунки сопровождались смешными надписями. Позже в паре музеев я видел этот сервиз, только далеко не такой полный, как у наших соседей. А однажды по телевизору какой-то мужик, показывая штоф из этого сервиза, возбужденно рассказывал, как ему повезло, что на аукционе в Лондоне он купил его всего за восемь тысяч фунтов стерлингов. Как-то раз зять Ольги Борисовны пришел к дедушке Никите за топором, чтобы разбить в щепки этот самый дубовый буфет. Он им всем давно надоел, а в дверь не пролезал. После экзекуции они вытащили обломки во двор и сожгли на костре.

В квартире дедушки и бабушки тоже осталась кой-какая мебель, картины и прочая мелочевка с тех еще, графских времен. Бабушка по секрету показывала мне фотографию в деревянной рамке, на толстой картонке, с медалями, двуглавым орлом и золотой надписью на обратной стороне «Фотографъ Его Императорскаго Величества». На ней была девушка чудной красоты.

— Это графиня Анна Шереметева, — говорила бабушка с большим уважением. — Наследница имения Вороново. Батюшка ее, Сергей Дмитриевич, души в ней не чаял!

Двор был маленьким, земля в нем пахла грибами. Днем сюда забредала разная публика — от дембелей, что покупали себе новую форму в Военторге, до иностранцев, возвращающихся с Красной площади. Эти садились на лавки, закидывали нога на ногу, закуривали длинные и душистые сигареты. Товарищ Вышинский уже не смотрел на них из своих окон, только иногда вдоль по улице, мимо ограды проходил старик в добротном старомодном пальто, с тяжелым неприятным взглядом. И ни дембеля, ни тем более иностранцы не подозревали, что надменный этот старик не кто иной, как Вячеслав Молотов, живое напоминание о прошедшей эпохе.

Школа, где учились и мама, и дядя Леня с тетей Люсей, стояла неподалеку, в соседнем переулке. Мамиными пионервожатыми были дочки Хрущева и Буденного, Никита Сергеевич устраивал в этой школе особые буфеты на праздники. А шефом школы была кондитерская фабрика «Красный Октябрь», во время экскурсии там разрешалось есть сколько влезет, но только не выносить с собой.

На улице несли службу специальные люди в штатском, охраняя высокопоставленных особ. Если пройтись вдоль дома номер три, то там что ни имя на мемориальной доске, то глава из учебника истории. Как-то раз мама с одноклассницами подбежали к молодому парню, который месяцами маялся тут, расхаживая взад-вперед по переулку, и радостно сообщили, что они пионеры и тоже хотят стать чекистами, а парень этот не на шутку перепугался, потому что его так легко разоблачили.

При мне они стали лучше маскироваться. Под зевак, случайных прохожих, даже под шпану. А однажды передо мной из подъезда вышел маляр с ведром белил, в синем заляпанном халате, на голове шапка корабликом из сложенной газеты. Он меня не видел, я шел сзади. Когда у него вдруг задрался порывом ветра халат, я успел разглядеть на пояснице кобуру.

А на углу дома, обычно в праздники, в особой нише с низким окном располагалась толстая тетка-лоточница. Она бойко торговала бутербродами с колбасой, красной рыбой, осетриной и самыми дорогими — с черной икрой, по полтиннику штука. Товар ее разлетался за час, народ шел толпами с Красной площади и обратно. Но главное развлечение в праздники была вовсе не Красная площадь, а Центральный телеграф на улице Горького. Там включали иллюминацию, желтым цветом горел вращающийся глобус, вокруг которого кружила красная ракета из множества лампочек.

Кстати, в нашей квартире черная икра появлялась с завидным постоянством. Одна из соседок по фамилии Циперович работала в бухгалтерии буфета кремлевской больницы, что стояла напротив. Масштабы выносимого были немалые, во всяком случае, Циперович, женщина малоприятная и скандальная, периодически принималась раздавать по соседям, которых, кстати, она явно недолюбливала, черную икру трехлитровыми банками, опасаясь, что та испортится.

Пару раз на моей памяти ночами грабили Военторг, и милиция ходила по квартирам, выясняя, не слышал ли кто подозрительного шума. А один милиционер, с прищуром косясь на меня, рассказал, что, по их сведениям, какой-то мальчишка-подручный залез в магазин через форточку и открыл окно ворам, а те утащили все шубы в меховом отделе.

Уже при мне обитатели дома в большинстве своем были происхождения отнюдь не графского. В соседнем подъезде жил мой троюродный брат Генка, малый добрый и несчастный. Когда ему было лет десять, он с одноклассником принялся фехтовать ржавыми рапирами, которые валялись на какой-то свалке неподалеку. Рапира товарища воткнулась бедному Генке в глазницу и, как говорила мама, прошла ему в мозг на десять сантиметров. Генка выжил, но превратился в инвалида. Он стал очень толстым, подволакивал правую ногу и плохо владел левой рукой. Я любил заходить к Генке. В комнате у него имелась цветомузыка — ночами он выкручивал разноцветные лампочки, которыми в праздники украшали все фонарные столбы проспекта Калинина. Последний раз я видел Генку зимой восемьдесят первого, незадолго до полного выселения дома. Тогда он остался один в целом подъезде. Генка позвал меня, чтобы показать своих новых друзей, и оказалось, что у него в огромной мансарде настоящая воровская малина каких-то наголо бритых людей с татуировками. Они копошились на грязных тряпках, постеленных на графский паркет, и когда я вошел, так недобро на меня уставились, что я быстро оттуда слинял. А по безлюдной улице, перегороженной металлическими скобками, десятками расхаживали топтуны, охраняя покой Брежнева, помещенного в те дни в кремлевскую больницу.

Дед Никита любил проводить вечера в компании мужиков, которые до темноты резались в домино за столом недалеко от ворот. К ним иногда подсаживался сам Буденный, без церемоний приходил из соседнего дома и давай забивать козла.

Среди любителей домино был грузный человек по имени Коля, он служил шофером в правительственном гараже и возил на «Чайке» какого-то большого партийного начальника. Коля частенько получал для него продуктовые заказы в главном распределителе для первых лиц государства, находившемся на нашей же улице. Когда начальник бывал в отъезде, Коля хранил заказы у себя в холодильнике.

Зная это, доминошники обожали приставать к Коле:

— Ну, что там сегодня у твоего?

На что Коля хмурился и отвечал неизменное:

— Мужики, не обижайтесь, но я подписку давал о неразглашении. Вам-то что! А я и с работы вылечу, и из партии!

Мужики перемигивались, они знали Колю. Потому как после второго стакана — а продуктовый при Военторге был в двух шагах — Коля обычно мотал головой и махал рукой:

— Да и хрен с ней, и с работой, и с подпиской этой! Устроили тут государственную тайну из жратвы! Не они меня в партию принимали, не им у меня и партбилет отбирать!

После чего резво бежал домой и возвращался с пакетами. Коля по очереди выставлял на стол продукты, которые выдавались высшему руководству страны. Мужики глазели на свертки, осторожно щупали банки, коробки, бутылки, восхищенно качали головами, присвистывали и вздыхали.

И я отлично понимал, по какой причине дедушка Никита перестал показываться во дворе. Если он выйдет туда, то первым делом его спросят, какие именно дары привез родителям их сын из заморских стран. Ведь дедушка даже зачитывал письма, что присылал из Сирии дядя Леня, и все были в курсе его заграничной жизни.

Здравствуйте, папа и мама! По пути в город Дамаск я пролетал над Черным и Средиземным морями.

Здравствуйте, папа и мама! Пишу вам из города Алеппо, где мы строим дороги. Погода стоит хорошая. Говорят, тут недалеко Турция.

Здравствуйте, папа и мама! Пишу вам из города Эль-Баб. На прошлой неделе меня и еще нескольких советских товарищей пригласили на свадьбу. Было весело, гости стреляли в воздух, одного человека даже ранило. А так народ тут хороший и гостеприимный.

Короче говоря, врать соседям дедушка Никита не хотел, а сказать правду язык не поворачивался.

— Хорошо, — сказала мама после минуты раздумий. — Попробую поговорить с Леней.

Через три дня мама сообщила, что Леня решил посоветоваться с тетей Люсей. Следующим же вечером стало известно, что тетя Люся полдня думала и ответила: «Ну, ладно». Еще спустя неделю дядя Леня позвонил родителям и спросил, что же именно они хотят получить в подарок. Баба Аня посетовала, что ей не в чем ходить на похороны, а дед Никита сказал:

— Главное, что ты, сынок, вернулся живой и здоровый!

Поэтому бабушка получила отрез черной ткани, а дедушка бутылку водки «Московская». Бутылка эта стояла в шкафу на кухне до самой дедушкиной смерти, вдруг исчезнув после поминок. На стол ее не выставляли, подозреваю, что именно дядя Леня забрал эту водку себе.

Шли дни, я все так же заезжал за Денисом, стараясь максимально разнообразить наш досуг. Помимо кинотеатров, мы с ним посетили ТЮЗ, Бородинскую панораму, планетарий и все парки культуры и отдыха от Сокольников и Измайловского до ЦПКиО, что был напротив их дома. Еще я показал Денису святая святых — мой любимый магазин «Атлас» на Кузнецком, где продавались географические карты.

Дядя Леня смотрел дома свой хоккей, разгуливал по улицам в новой японской куртке и ондатровой шапке, и было видно, что он уже стал забывать о своем желании уйти к Венере. Пару раз мы вместе с ним и Денисом ходили на каток в ЦПКиО, где сначала точили коньки в специальной заточке перед центральным входом, а потом катались, падали, смеялись. И, вернувшись, довольные, румяные, обедали у них дома.

И вдруг, ближе к Новому году, все изменилось. Тетя Люся перестала выходить в коридор при моем появлении, уже не приглашала к столу, не называла Алешенькой. Ее мать, натыкаясь на меня, бурчала что-то неодобрительное, жевала губами и качала головой. Надо сказать, и Денис отправлялся со мной на очередной киносеанс без особой охоты.

— Хватит выдумывать! — резко оборвала меня мама, лишь только я начал делиться с ней своими сомнениями. — Какой же ты лентяй! Раз в жизни тебя попросили, так ты сразу решил отлынивать.

Мама постоянно подозревала меня в лености, поэтому рядом с ней у меня никогда не было свободной минуты. И дабы выбить из меня праздность, она вменила мне в обязанности ходить в магазин за продуктами, мыть посуду, чистить картошку и бесконечно натирать пол мастикой, чтобы блестел. Вот и теперь придумала мне занятие. Я, конечно, понимал, что самой ей сходить со своим племянником в кино или на каток не так увлекательно, как носиться с его родителями по магазинам «Березка», но все-таки.

Короче говоря, мама, не обратив никакого внимания на мои сомнения, вместо разумной паузы достала два билета в новый цирк на проспекте Вернадского на утреннее представление тридцать первого декабря. — После поезжай к Лене, — приказала она, — я тоже туда заскочу, а оттуда мы отправимся к Надюшке, отмечать Новый год.

Мне не хотелось в цирк, не хотелось заезжать к дяде Лене и уж совсем не хотелось ехать к этой глупой Надюшке, маминой подруге, в ее коммуналку отмечать Новый год, где вечно ни присесть, ни прилечь, а главное — там всегда было невероятно скучно.

Я бы с удовольствием провел этот день дома, нашел бы, чем себя занять, да хоть и телевизор бы смотрел, но мама не на шутку увлеклась предстоящей встречей Нового года в компании с Надюшкой и рассказывала, как там будет весело и вкусно, и мне лучше было не лезть к ней со своими сомнениями.

В цирке оказалось полно народа, дети визжали от восторга, взрослые хохотали над плоскими шутками клоунов, воздушные гимнасты демонстрировали рискованные трюки под куполом, фокусники дурили народ, а я сидел и все думал, как мне неохота ехать к дяде Лене, только время терять. И потом, явно же неспроста Денис сегодня ждал меня во дворе, никогда раньше такого не было. Может, не хотят, чтобы я у них появлялся?

Ладно, в конце концов, я пробуду там немного, полчаса, ну или чуть больше, мама же сказала, что сразу заедет.

Мама позвонила из автомата, когда уже стемнело, сказала, что она не успевает, что помогает Надюшке готовить и чтоб я сам приезжал на «Новослободскую» по адресу, который она сейчас мне продиктует. Дядя Леня вырвал у меня трубку и принялся голосить, что не пустит меня одного в метель, что дети в моем возрасте не разъезжают одни по Москве, хотя весь последний год я ездил в школу на Соколиную Гору, тратя по три часа в оба конца, и никто на это не обращал внимания.

Мама стала отвечать дяде Лене — что именно, я не слышал, но догадывался. Обычно она утверждала, что ничего со мной не будет, я уже не грудной, мне уже одиннадцать, доеду как миленький и найду нужный адрес. И действительно, сколько себя помню, я ни разу в жизни не заблудился, видимо, поэтому мама за меня нисколько не беспокоилась. А дядя Леня сказал маме, что не позволит мне искать в пургу и в потемках дом Надюшки и чтоб мама не выдумывала, а приезжала за мной, а тут всем некогда, и у всех куча дел. И повесил трубку.

Я было кинулся в прихожую одеваться, но дядя Леня заявил, что он меня никуда не отпустит, тем более я не знаю адреса, и это было правдой.

Тетя Люся, выйдя в коридор, обеспокоенно спросила:

— Папусик, и что там Татьяна сказала? Она вообще думает сына своего забирать?

Уже с самого моего здесь появления после цирка тетя Люся заметно нервничала. Я слышал, как она несколько раз говорила своей матери:

— Да приедет, приедет она за ним, никуда не денется. Ты ж ее знаешь, не может, чтоб не опоздать.

Понятное дело, та ее спрашивала, сколько я еще буду тут всем мозолить глаза.

Я понимал тетю Люсю. Остались считанные часы до Нового года, а я все продолжаю у них торчать. Но я знал и маму. Та, если что решала, до последнего должна была стоять на своем, чего бы всем это ни стоило. Поэтому я и собирался ехать сам, но, как назло, не знал куда. Надюшка жила в старом деревянном доме, где не было телефона ни у нее, ни у соседей. Оставалось ждать, когда мама найдет очередную двухкопеечную монету, чтобы позвонить по телефону-автомату из будки на улице. С этими телефонами всегда были проблемы, то они монеты заглатывали, не соединяя, то вовсе бывали неисправны, а по праздникам к ним еще вечно очереди выстраивались. Но главное, самые простые вещи, как, например, перезвонить, давались маме с превеликим трудом.

Дядя Леня нажаловался тете Люсе, что мама посылает меня в ночь неизвестно куда, и что он этого не позволит, и что от «Новослободской» до «Парка культуры» ехать всего четверть часа, пусть Татьяна сама приезжает, не барыня.

Тетя Люся взглянула на него, на меня, пошла пятнами и пробормотала:

— Не знаю, папусик, мне кажется, Алешка вполне и сам может доехать, а Татьяну можно прождать неизвестно сколько.

Когда мама перезвонила через полтора часа, я первым подлетел к телефону, чтобы выяснить адрес и уже отправляться в путь. Но оказалось, что мама — невиданное дело — пошла на попятный:

— Скажи этому идиоту, чтоб проводил тебя до метро, я буду тебя ждать на «Новослободской» у первого вагона через полчаса. И больше я звонить не смогу, тут огромная очередь к телефону, и у меня монет больше нет.

Дядя Леня был очень недоволен. Он только пристроился перед телевизором, чтобы записывать какой-то невероятно важный концерт, кажется «Песня-74», на свой новенький японский магнитофон, и ему совсем не хотелось вылезать из уютного кресла, одеваться и вести меня к метро.

— Сбегай, сбегай, папусик! — умоляюще говорила тетя Люся. — Не переживай, ты ж ее знаешь!

Дядя Леня, рыча от ярости, нахлобучил ондатровую шапку, накинул японскую куртку, и мы с ним припустили к метро. Там и небыстрым шагом идти было три минуты, не больше, а мы с ним почти бежали.

Всю эту короткую дорогу дядя Леня костерил маму на чем свет стоит. Эх, я бы сам дошел с закрытыми глазами, но бог с ним, мы уже подбегали к метро. Навстречу нам бежали люди, торопясь к праздничным столам. И вдруг у самых дверей дядя Леня встал как вкопанный. Задумался, с секунду помедлил, затем вдруг схватил меня за руку и поволок в обратном направлении. Я было пытался вырваться, но он держал меня крепко.

Когда тетя Люся увидела, что дядя Леня вернулся со мной, она потемнела лицом.

— Я тут подумал, — объяснил ей свое решение дядя Леня, — вдруг какой-нибудь милиционер увидит, что мальчик едет один, обязательно его по дороге остановит, и тогда у всех неприятности будут, меня даже оштрафовать могут!

Дядя Леня понимал толк в штрафах, я говорил, с него на работе вечно высчитывали из зарплаты.

Тетя Люся ничего не ответила, она лишь закрыла глаза, постояла так в оцепенении, повернулась, сгорбившись от горя, и отправилась на кухню.

— Ничего! — утешая, в спину ей произнес дядя Леня. — Время еще есть! Я тебе точно говорю, Татьяна успеет и позвонить, и приехать.

Тетя Люся лишь застонала и обреченно махнула полотенцем.

Мама позвонила за полчаса до полуночи.

С ней разговаривал дядя Леня, он было начал со своих опасений насчет милиционера и штрафа, но мама его тут же перебила. Я стоял рядом, мама кричала в трубку очень громко, поэтому я все слышал.

Она кричала, что прождала меня три с половиной часа, что носилась как ненормальная по станции, спрашивая у всех, не видели ли они тут мальчика, что не решалась все это время отойти и позвонить, боясь меня пропустить, и что он, Ленька, настоящий идиот.

Да, экономить минуты, чтобы потерять несколько часов, это был мамин стиль. Но мне сейчас больше всего хотелось, чтобы она забрала меня отсюда, куда угодно, к чертовой матери, к Надюшке, лишь бы не оставаться здесь больше.

Но мама решила по-другому.

— Все равно из-за твоей дурости, Ленька, — сказала она, — я уже не успею. Пока сюда, пока обратно, уже и Новый год наступит. Утром его заберу. — И на этом закончила разговор.

Я сидел за праздничным столом на самом краешке. Каждый кусок на моей тарелке сопровождался такими красноречивыми взглядами тети Люси и ее матери-портнихи, что в горло не лезло. Ладно, думал я, осталось немного, уеду ранним утром, пока они все будут спать. Поеду к бабушке и дедушке на Грановского, где жил весь последний год. Точно, только записку оставлю в прихожей.

— Папусик, ты только взгляни! — периодически восклицала тетя Люся, с большим энтузиазмом комментируя «Голубой огонек», дабы отвлечь дядю Леню — тот все больше налегал на водочку. — Все-таки Магомаев красивый мужчина!

Я сидел, уткнувшись в окно, где на занесенном снегом, пустом Крымскому мосту не было ни одной машины, и только снежинки мелькали в свете фонарей.

Что же у меня за Новый год такой, зачем я здесь, тут со мной никто не разговаривает, даже Денис. И мне самому ничего не хочется, ни шутить, ни есть, ни телевизор смотреть. А ведь это мой любимый праздник, самый главный. Мы Новый год всегда встречали необыкновенно, особенно когда жили в нашем доме в Щербинке с бабой Людой. Елку наряжали, каждый свой валенок под елку ставил для подарков, песни под гитару пели, свечки зажигали, печку топили, от печки всегда самое приятное тепло. А тут как-то холодно, даже знобит.

Когда мне все-таки сообразили сунуть градусник, там было тридцать восемь и семь. Я еще и заболеть умудрился.

Меня уложили в дальней комнате, куда на табуретку у кровати тетя Люся трижды за день с грохотом ставила поднос с едой и таблеткой аспирина. Мама, узнав о моей болезни, передала, что мне необходимо отлежаться, а дядя Леня заявил, что после того, как мама назвала его идиотом, он ее знать не желает.

Первые сутки прошли как в тумане, видимо, я все время спал, а когда открывал глаза, за окном постоянно было темно. На второй день стало полегче, я даже пробовал читать, но сильно болели глаза. Иногда Денис приоткрывал дверь, заглядывая в щелку, и тогда тетя Люся немедленно принималась истошно голосить, припоминая дела, давно минувшие:

— Мало тебе, что ты от него диатезом заразился?

В комнату почти не долетали звуки, лишь однажды, когда дверь забыли плотно прикрыть, по телевизору в большой комнате начался какой-то новый фильм с Райкиным. И все они, дядя Леня, Денис, тетя Люся, даже злобная старуха-портниха, покатывались со смеху. А я слушал, и мне это почему-то совсем не казалось смешным.

Тем же вечером, когда было совсем поздно, дядя Леня и тетя Люся тихонько вошли в комнату, где я болел. Они думали, что я сплю, но я отоспался днем, а сейчас просто лежал, прикрыв глаза.

— Спит! — шепотом сказала тетя Люся, взглянув на меня. — Давай, папусик!

И они притащили чемодан, уселись за стол, включили лампу под зеленым абажуром, раскрыли тетрадку и принялись доставать из чемодана вещи, разворачивать их и складывать в стопку на краю стола, записывая в тетрадку.

— Так, папусик, записывай: кофта желтая, с кошкой на груди! — доносился до меня негромкий голос тети Люси. — Я в такую не влезу, она мне на три номера мала. Пиши — «продавать»!

Дядя Леня послушно записывал.

— Теперь — футболка зеленая, со звездами! — продолжала тетя Люся. — Пиши — «Денисику на вырост».

И очередная вещь получала путевку в жизнь.

— Ремень черный, с орлом на пряжке! Умеют же делать! — вздыхала тетя Люся. — Давай оставим! Сам будешь носить, папусик. Пиши — «оставить»!

Управившись наконец с этой работой, они отлучились на какое-то время и приволокли каждый по огромной стопке фломастеров, тех самых — двадцать четыре цвета. Долго же они ждали своего часа.

Вновь усевшись за стол, они приступили к распределению этих прекрасных фломастеров, так же записывая в тетрадку, кому, куда и сколько.

— Эти, папусик, пиши, Антонюку, начальнику первого отдела, — переносила прозрачную упаковку с одного края стола на другой тетя Люся. — А эти Ольге Карповне, в бухгалтерию!

Я лежал и смотрел сквозь ресницы, как они, сидя ко мне спиной, перекладывают фломастеры слева направо, слушал негромкий голос тети Люси, слушал шелест переворачиваемых страниц в тетрадке, скрип стульев, и мне вдруг стало очень себя жалко. Я жалел себя, что так по-дурацки прошел этот Новый год, что мама могла бы сейчас заехать хоть на десять минут, что в этом году мне опять идти в очередную, уже четвертую по счету школу, что нашу новенькую квартиру на «Семеновской» будут разменивать, что я теперь живу с бабой Аней и дедушкой Никитой, а они все время слушают радио и каждый вечер смотрят программу «Время», а когда я вечером читаю, они говорят, что я испорчу себе глаза, и мне так там тоскливо, что я часами слоняюсь по большим центральным магазинам, а бабушка Люда и дедушка Яша, с которыми я столько лет жил раньше и с кем мне всегда было интересно, как-то вдруг моментально меня забыли, стоило мне от них уехать, не приглашают в гости и даже не звонят.

И в эту минуту почему-то мне очень захотелось, чтобы дядя Леня и тетя Люся подарили мне такие фломастеры. Как будто фломастеры все смогут исправить. А может, и действительно смогут? Может быть, не так уж меня не любит тетя Люся, просто человек такой. Ведь думает же она, что я Дениса в детстве диатезом заразил, а ведь им заразить невозможно, я читал про это в медицинской энциклопедии. Ну ладно, это давно было, когда она меня еще «дитенком» называла. А ведь в последнее время тетя Люся без конца говорила, какой я Денисику хороший брат, и сколько я провожу с ним времени, и как много всего Денисик стал знать благодаря мне.

Тем временем стопка фломастеров слева с каждой минутой все уменьшалась, а справа росла. Тетя Люся все продолжала бормотать имена начальников, сослуживцев и друзей дяди Лени.

— Давай эти Львовым подарим, — говорила она. — А еще одни летом в Дедовск отвезем, хозяйке нашей дачной.

Ох, я бы такие картины этими фломастерами рисовал, всеми двадцатью четырьмя цветами, я бы их обязательно в школу притащил, и мне бы весь класс завидовал.

И я замечтался, а когда открыл глаза, то увидел, что слева осталась последняя упаковка, одна-единственная, неучтенная.

Тетя Люся, взяв ее, надолго задумалась. Она смотрела в потолок, качая фломастерами, будто конвертом с письмом, и беззвучно шевелила губами. Наконец вздохнула и откинулась на стуле:

— Давай-ка эти Алешке!

Сердце гулко ударило в груди, даже во рту пересохло.

Да! Конечно! Я так и знал! Они добрые люди, хорошие! Они же мои родственники. Не зря мама постоянно мне говорила, что ближе их никого у нас нет.

— Пиши, папусик! — передала ему эту упаковку тетя Люся. — Алешке Герасимкову! Записал? Ну, слава богу, все! Пора уж и спать укладываться. Прячь все, и пошли.

Герасимковы — это были закадычные друзья дяди Лени. Их белобрысого сына Алешку я даже видел пару раз.

Через два дня меня забрала мама. Приехав, она долго ругалась с дядей Леней, затем они долго пили чай, а потом мы уехали.

Я перестал заезжать за Денисом, мы уже не ходили с ним ни в кино, ни по музеям. Дело в том, что дядя Леня передумал уходить к Венере, об этом я узнал с маминых слов.

— Представляешь, Люська в положении! — с большим воодушевлением говорила мама в телефонную трубку. — Да! То ли третий, то ли четвертый месяц! Куда он теперь денется, сама подумай!

Вот почему я перестал быть нужен тете Люсе. Хотя нужен ли был вообще? Зато можно было гордиться своей чуткостью, зря мама мне тогда не поверила.

Я позвонил Денису в середине весны. Хотел рассказать ему про новую школьную форму, которую все так ждали. Лишь накануне мы с бабой Аней съездили в большой «Детский мир», где ученики нашей школы и еще десятка других по специальному приглашению на специальных открытках купили эту форму. И поэтому мне не терпелось похвастаться.

— Денис, привет! — весело начал я. — Давай прогуляемся, заодно я тебе что покажу! Да, тут в «Атласе» карты материков стали продавать, по рублю, айда туда сходим.

— Давай сходим, — тут же ответил Денис. — Сейчас только у мамы спрошу!

— Это кто звонит? — Я отчетливо услышал громкий шепот тети Люси, она стояла совсем рядом. — Алешка?

Денис, скорее всего, кивнул, я не услышал его ответа.

— И чего этому жиденку надо?

Денис произнес что-то неразборчивое, а может, я не расслышал, потому что сразу застучало в висках.

— Скажи, что ты не можешь! — продолжала тетя Люся. — Скажи, что ты в театр идешь!

Я медленно положил трубку на рычаг. Вот я, оказывается, кто, а вовсе не «дитенок». Просто тогда было плохо слышно. А сейчас хорошо.

До самого позднего вечера я бродил один по улицам, и только одно вертелось у меня в голове. Когда-нибудь, думал я, мне это удастся забыть.

Не всегда крепкая память такая уж добродетель. Вот сколько лет уже прошло. Но все равно. Когда-нибудь.

Москва, январь 2021

Бог из машины

Тот, кто читал мифы Древней Греции или худо-бедно знаком с античным театром, знает, что иногда, в самой тяжелой и безвыходной ситуации, героям этих произведений вдруг приходит неожиданная помощь. Чаще всего — один из многочисленных олимпийских богов, какой-нибудь царь морей Посейдон, быстроногий Гермес или мечущий молнии Зевс. Боги эти появляются из ниоткуда, всегда вовремя, быстро наводят порядок, спасают героев поодиночке и целыми коллективами и так же быстро исчезают. У этого явления даже есть специальный термин, который знают театроведы и прочие образованные люди — Deus ex machina, что в переводе с латыни значит «Бог из машины».

Надо сказать, что в реальной жизни такие счастливые развязки случаются крайне редко, не в последнюю очередь потому, что с многобожием нынче давно покончено, в том числе и на государственном уровне, а согласно современным взглядам на суть вещей и прочую философию, каждый почему-то просто обязан страдать, причем в одиночку, в лучшем случае — самостоятельно выбираться из передряг безо всякой помощи свыше.

Но однажды, давным-давно, в, прямо скажем, критический момент жизни, когда мне не на кого и не на что было рассчитывать, я был вдруг чудесным образом спасен, как это порой случается в древнегреческих трагедиях. И сделал это не Зевс-громовержец, не Афина Паллада, а какой-то карапуз, который, мало того что и тогда меня знать не знал, и поныне не подозревает о моем существовании. Да, собственно, я его тоже никогда в жизни не видел, даже не представляю, как он выглядит.

Я и сам забыл про этот случай, но вдруг осенью встретил на улице своего одноклассника Юрку Гуськова, отправился покупать с ним арбуз, тут и вспомнил.

Но обо всем по порядку.

В шестом классе я пошел в четвертую и последнюю по счету школу. Переездов в обозримом будущем больше не предвиделось, мне и самому уже порядком надоела эта чехарда, хотя от меня здесь ровным счетом ничего не зависело.

Все эти четыре школы были в Москве, но различались они так, будто находились в разных городах и даже в разных странах.

Первая, на Фрунзенской, была образцовая. Там учились дети дипломатов и внуки ветеранов госбезопасности. В этой школе все было до такой степени надежно, что туда определили даже дочку Луиса Корвалана. Паркет в холлах был натерт до блеска, в актовом зале после уроков демонстрировали кинофильмы про войну, на стенах висели портреты пионеров-героев, по углам стояли знамена, в туалетах не курили, на переменах младшие гуляли парами, старшие не дрались, не хулиганили, вместо этого все собирали бумажную макулатуру, сдавали деньги на подарки детям Вьетнама, а со сцены пели песни про Ленина, партию и революцию. Ученики из приличных семей рассказывали друг другу бесконечные истории о жизни с родителями во Франции, Дании, Египте и Бразилии, демонстрировали потрясающие авторучки, фломастеры, игрушки и жевательную резинку.

Казалось бы, учись — не хочу. Но не прошло и недели с первого сентября, как первая моя учительница вдруг яростно меня возненавидела и даже не думала это скрывать, хотя для школы я был вполне подготовлен. Я, можно сказать, был вундеркиндом, начал читать в три года, писать в четыре, а в пять играть на гитаре. Несмотря на мои достижения, на каждом собрании учительница сообщала родителям, что я идиот и что с таким идиотом она впервые сталкивается за всю свою педагогическую практику, и настоятельно рекомендовала, пока не поздно, сдать меня в интернат для умственно отсталых. Чтобы как-то отвлечь родителей от подобного решения, я старательно посещал музыкальную школу, библиотеку и плавательный бассейн. В интернат меня не сдали, хотя училка моя продолжала настаивать на моей неполноценности, темнела лицом, лишь только я показывался ей на глаза, исписывала дневник замечаниями и ставила по несколько двоек в день за поведение. Так продолжалось ровно три года.

Потом родители получили новую квартиру, мы переехали, и я пошел в следующую школу. Это была восьмилетка на одной из улиц Соколиной Горы. Возможно, так выглядели сиротские приюты Диккенса или советские исправительные заведения эпохи военного коммунизма. Школа была построена еще при царе Горохе, в обшарпанных классах стояли доисторические парты с откидными крышками, в полу зияли дыры. Тяги к знаниям там никто не выказывал, уроки массово прогуливались целыми классами, занятиям предпочитали игру в трясучку, ножички и пристенок, нужду любили справлять на пол в физкультурной раздевалке, а изъяснялись все исключительно матом. Драки возникали на каждой перемене как по поводу, так и без, настолько свирепые, что школьный медпункт больше напоминал полевой лазарет. Били в кровь и в кашу, выбивали зубы, ломали руки и носы, причем девочки и не думали отставать от мальчиков. Сильные и старшие ежедневно отнимали деньги у слабых и младших, а на выходе из школы отважных юных рэкетиров поджидали с глумливыми ухмылками учащиеся окрестных ПТУ, грабя награбленное.

Верхний лестничный пролет считался официальным местом для курения школьников всех возрастов, и на переменах коридоры заволакивало дымом. Из тридцати семи учеников восьмого «Б» двадцать восемь состояли на учете в детской комнате милиции за кражи, в основном — со стендов выставок в Сокольниках, а некоторые уже имели татуировки.

Удивительное дело, но меня все это не особенно шокировало, а скорее наоборот. Эта школа-восьмилетка казалась мне какой-то причудливой смесью «Неуловимых мстителей» и «Педагогической поэмы», настолько дух романтики и свободы витал в ее стенах. Каждый день был полон увлекательных приключений. Все чопорное, наносное, привитое в первой школе, улетучилось за пару дней. Бассейн, музыка и библиотека были мгновенно забыты. В драках я принимал участие азартно, в трясучку с каждым днем выигрывал все большие суммы, деньги приспособился прятать под стельку в ботинке, курить начал с удовольствием, в милиции на учете хоть пока и не состоял, но перспектива была.

На остатках знаний и способностей, безо всяких усилий, я вдруг оказался круглым отличником. Меня без устали хвалили и ставили в пример, а учителя литературы и природоведения, те просто заходились от восторга и называли гением. Я даже умудрился занять первое место в конкурсе школьного рисунка, разоблачающего хунту генерала Пиночета, абсолютно не умея рисовать. В минуты своего триумфа я живо представлял лицо моей первой учительницы. Хотя, скорее всего, она заявила бы, что на фоне уголовников даже идиот какое-то время может прикидываться прилежным учеником. Тем временем пацаны из класса стали мне лучшими друзьями, и я начал пропадать с ними на улице до темноты. Мы ходили в кино, совершали набеги на аттракционы Измайловского парка, играли в индейцев в сквере за трибунами стадиона «Крылья Советов».

Неизвестно, что поджидало бы меня в недалеком будущем, но не успели начаться летние каникулы, как в одну из ночей перекрытия ветхого здания не выдержали, и четвертый этаж рухнул на третий. Школу закрыли и после ремонта отдали под медучилище, а всех учеников распределили по нескольким школам района. Наш класс и еще пяток других определили в ту, что стояла в двух кварталах от старой.

И вот когда мы пришли на территорию тех, кто всегда были главными, заклятыми нашими врагами, начались такие драки, что все виденные ранее побоища стали мне казаться невинным ребячеством.

Первого сентября мне расквасили нос, третьего разбили губу и расшатали зуб, а четвертого подбили глаз, да так, что пришлось идти к окулисту в поликлинику. Неделю я видел все в зеленом цвете, что немного меня забавляло.

В этой школе я не числился отличником, справедливо полагая, что мне уже нечего и некому доказывать, и на уроки тратил максимум полчаса в неделю. Но чтоб как-то разнообразить досуг, а то все сплошное курение да мордобой, я записался в школьный отряд «Красные следопыты», таскал в портфеле стопку анкет и опрашивал ветеранов. Удивляло, что ветераны рассказывали не о подвигах, а о всякой ерунде. Один поведал, как у них в блиндаже чуть все не угорели от плохой печки, другой — как на оставленном немцами аэродроме он раздобыл отличную канистру, которая ему служит до сих пор, а следующий — как во время отпуска по ранению он ночью принял грозу за артобстрел и никак не мог найти окопа в комнате. Заодно я выяснил, что мой дед Никита воевал аж в Первую мировую, но ничего героического, кроме добротной шинели, тоже вспомнить не смог. Еще я поступил в Дом юного техника обучаться мастерству токаря, что идеально гармонировало с окружающим миром. На повышенных оборотах токарный станок начинал завывать так же, как стоящий вдоль проспекта огромный завод «Салют», где выпускали авиационные двигатели, которые почему-то испытывали по ночам, отчего земля гудела, а кровать моя тряслась.

Не успел я попривыкнуть к новым обстоятельствам, как нашу новенькую кооперативную квартиру, которая мне так нравилась, пришлось срочно менять по причине развода родителей. Собственно, развелись они еще на этапе переезда, а все это время подбирали варианты.

Нам с мамой досталась однокомнатная квартира недалеко от метро «Коломенская». Какое-то время я продолжал упрямо ездить в старую школу, но три часа дороги в оба конца через полгода меня сломили.

То место, куда мы переехали, называлось Нагатино и являлось наглядным примером смычки города и деревни. Бревенчатые избы начинались прямо от метро, печки в избах топили дровами, воду таскали ведрами. Зимой, пока я ехал на автобусе, развлекал себя подсчетом, из скольких труб идет сизый дым. По улицам разъезжали трактора, на лугах паслись коровьи стада, а на бескрайних полях совхоза «Огородный гигант» копались женщины в ватниках. Весной они сажали капусту, а осенью собирали урожай. Капуста эта называлась «Коломенкой» и считалась почему-то знаменитой, во всяком случае кочаны, росшие вдоль дорог, массово воровали с полей жители близлежащих многоэтажек.

Село Коломенское, давшее название станции метро и капусте, было известно тем, что тут случился Медный бунт и что Петр Первый провел здесь детские годы. Осенью и весной лучше было сюда не соваться. И не только потому, что можно было огрести от местных, а просто что осенью, что весной грязь на улицах была такая, какой не было даже на нашей даче в Щербинке, и можно было запросто увязнуть по колено. В Коломенское нужно было ходить летом и зимой. В выходные народу было полно, зимой все катались на лыжах и на санках, попадались даже нарядные и гордые горнолыжники, а летом граждане загорали, купались и рассекали на моторных лодках. Но в будни тут было пустынно. Местные сидели по избам и на улицу выходили неохотно. Пройдет мужик с граблями, а через час баба с корзиной — вот и весь народ. Зато свадьбы тут играли, нигде я такого не видел! Народ кучей высыпал на улицу, кто со стаканом, кто с тарелкой, — и давай частушки голосить да под баян отплясывать.

Все жители района так или иначе были сельчанами, даже дети. Так же как и взрослые, они воровали урожай с полей, браконьерским способом ловили рыбу в заводях около шлюза, по берегам реки жгли костры, пекли картошку и тайком выпивали в многочисленных сарайчиках и гаражах для моторных лодок.

Летняя практика в школах района всегда проходила на совхозных угодьях, где подрастающее поколение принимало посильное участие в битве за урожай.

Что же касается самой школы, ставшей для меня четвертой, то она на удивление оказалась современной, такой же точно, как в фильме «Доживем до понедельника». Два здания, соединенные переходом. Почти сразу выяснилось, что там просто все до единого свихнулись на спорте, и, наверное, не случайно первым уроком первого сентября у меня была физкультура. Ученики только и делали, что принимали участие в многочисленных соревнованиях и турнирах, бегали эстафеты и посещали секции. Холлы были украшены шкафами с кубками, на стенах висели плакаты с именами лучших юных спортсменов и цифрами их достижений. Разговоры велись исключительно о футболе-хоккее, произносились многочисленные фамилии нападающих, вратарей и полузащитников, которые мне ровным счетом ничего не говорили, вспоминались как недавние, так и прошедшие много лет назад матчи, чемпионаты и турниры, на какой минуте какого тайма там был забит гол, подан угловой или пробит пенальти. Объяснялись все больше фанатскими кричалками и стишками, и даже клички там были в том же духе. У нас в классе учились и Пеле, и Третьяк, и Беккенбауэр. Ученики делились на три лагеря по спортивным предпочтениям, то есть на армейцев, спартаковцев и динамовцев. Патриоты своих клубов, они тихо враждовали между собой, поэтому даже на переменах старались не смешиваться, стояли, разбившись на группы, и вели бесконечные спортивные толковища. Одноклассники никак не могли поверить, что я не болею ни за одно из спортивных обществ, не знаю состава клубных команд и сборных, не представляю их текущего положения в турнирной таблице. Все были просто убеждены, что я их разыгрываю.

Если в первой школе мне ежедневно внушали, что я единственный идиот среди нормальных, то тут я себя чувствовал единственным нормальным среди буйнопомешанных. Но надо было что-то решать, чтобы не чувствовать себя изгоем и не оказаться на обочине жизни. Понимая, что мне вряд ли что светит в футболе и тем более в хоккее, я записался в секцию борьбы и объявил, что болею за общество «Динамо», надеясь, что теперь от меня отстанут. Так оно и случилось.

Весь этот культ спорта ничуть не мешал курить доброй половине класса, многие уже пробовали портвейн, а третьегодник Турочкин важно объяснял, что, по его мнению, самая лучшая водяра — это «Экстра» по четыре двенадцать: и идет как вода, и не так мутит, как от других сортов.

Кстати, тот Турочкин жил в одном из бараков на улице Речников, где жители общались между собой на такой замысловатой фене, что я никогда не понимал, о чем говорят люди, покуривающие там на лавках в своих палисадниках.

Потом, много позже, я узнал, что в тридцатые годы, во времена строительства гидроузла, тут была большая зона Дмитлага, и с тех пор район Нагатино буквально стоит на костях каналоармейцев.

Моим лучшим другом почти сразу стал Юрка Гуськов. Во-первых, он был единственным в классе, кто болел за команду «Торпедо», и такая независимость меня потрясала, а во-вторых, с ним было весело. Мы взрывали магниевые бомбы, собирали гильзы на заводе цветных металлов, воровали с огородов репу и морковку, мастерили самострелы и посещали одну секцию борьбы. Еще Юрка всегда врал напропалую и, как большинство вдохновенных врунов, никогда не помнил, какую версию он поведал мне накануне. Поэтому он всегда рассказывал по несколько вариантов, причем все они явно противоречили друг другу. Поначалу я пытался его разоблачать, но быстро бросил это занятие, да и какая разница, что там было на самом деле и было ли вообще, если человека просто интересно слушать.

Но главное, что нас объединяло, — мне и Юрке нравилась одна и та же девочка, наша одноклассница, которая конечно же не отвечала нам взаимностью. Поэтому мы не испытывали друг к другу ни малейшей ревности, наоборот. Нас это еще больше сплотило. Девочка, надо сказать, была флегматичной, чтобы не сказать холодной. В то время мы еще не разбирались в темпераментах и пытались всеми способами растопить этот лед. Чего мы только не делали, чтобы эти пустые серые глаза взглянули на нас с интересом: выбивали из ее рук портфель, ставили подножки, распевали противными голосами глупые песенки, громко острили на каждом уроке, устраивали на переменах борцовские поединки — все было впустую.

Тогда мы решили и после занятий не оставлять усилий. Мы звонили ей по телефону каждые десять минут. Сначала просто вешали трубку, затем заводили музыку, а когда осмелели, то начали спрашивать задания на завтра, якобы мы забыли их записать. Первое время она терпеливо диктовала, затем, когда мы ее все-таки довели до ручки, сообщала уже страницы и параграфы наугад, и это был безусловный успех. И вот тут проявилась разница между мной и Юркой. Мы оба прекрасно знали, что именно нам было задано, но Юрка нарочно делал то, что сообщала ему наша безответная любовь. Когда ему ставили пары, он стоял у доски с трагичной миной, демонстрируя той девочке чудеса самопожертвования.

Вершиной совместных ухаживаний стали заляпанные цементом и краской штаны, забытые малярами на крыше дома, где жила наша избранница. Мы привязали эти портки тросом к ограждению крыши и опустили их так, чтобы они оказались ровно напротив ее окна, благо дом был двенадцатиэтажный, а жила она на одиннадцатом. Портки провисели так неделю, пока не были отцеплены специально вызванным отрядом работников ЖЭКа. Зато мы с Юркой чувствовали себя превосходно. Каждый божий день мы приходили любоваться, как пестрые от краски штаны развеваются под ветром перед окном, бестолково мотаясь туда-сюда, и зрелище это вызывало у нас приступы законной гордости и безудержного веселья.

Наконец нам пришла в голову идея сменить тактику. Посчитав, что все активные методы воздействия нами исчерпаны, мы решили установить наблюдение за дамой сердца, для этого залезть на крышу дома напротив и подглядывать в окна любимой. Сокрушаясь, что у нас нет бинокля, за месяц ничего интересного мы так и не увидели: пару раз девочка заходила на кухню поставить чайник, мелькала в коридоре и вроде открывала шкаф в комнате.

В тот раз мы тоже выбрались на крышу, захватив репу с морковкой. На огородах напротив шлюза после сбора урожая всегда можно было найти остатки. Нам нравилось вот так торчать на крыше, чистить ножичком ворованные корнеплоды и вглядываться в заветные два окна напротив. Кончался октябрь, было уже холодно, за полтора часа мы основательно продрогли, да к тому же стемнело. Девочка, как назло, ни разу не показалась, пора уже было заканчивать нашу вахту. Да и вообще нужно придумать что-то другое, а то скоро зима и на крыше не очень-то полежишь пузом на снегу.

И вот когда мы ехали на лифте обратно, Юрка решил развлечься. Как многие жители пятиэтажек, он рассматривал лифт как бесплатную потеху и конечно же был прав. Больше всего ему нравилась красная кнопка «стоп». Если на нее нажать, лифт вставал как вкопанный, а пол подпрыгивал вверх-вниз. С двенадцатого этажа мы доехали до седьмого, тут Юрка нажал на «стоп» — и началось! Сначала лифт пошел на одиннадцатый, с одиннадцатого на четвертый, с четвертого на девятый, с девятого на второй, со второго на седьмой, с седьмого на пятый, с пятого на десятый, с десятого на третий, а с третьего снова взмыл на двенадцатый.

Тут мне передался Юркин азарт, и я взял управление в свои руки. С двенадцатого на девятый, с девятого на одиннадцатый, с одиннадцатого на четвертый, с четвертого на восьмой, с восьмого на второй, со второго на пятый, с пятого на третий, с третьего на десятый.

Затем и Юрка не вытерпел, отпихнул меня, остановил лифт и погнал его вниз, затем вверх, затем снова вниз. Потом мне тоже захотелось оттолкнуть Юрку, чем я хуже? Лифт взлетел под крышу, а через мгновение тронулся в противоположном направлении. Дальше мы уже просто начали забавный турнир, правила которого были невероятно просты: нажать на кнопку «стоп», а затем на любой этаж, и главное — не дать помешать сопернику, всеми силами старающемуся не допустить твоих действий.

Мы толкались, пихались, заламывали друг другу руки, борьба в стойке переходила в партер, из партера обратно в стойку, лифт как безумный скакал по этажам, трясся как в лихорадке, слабые его стенки жалобно стонали, казалось, вот-вот хлипкий пол проломится и мы низвергнемся в шахту. Сколько это продолжалось, сказать трудно, за временем мы не следили, нам было не до этого.

Наконец мы выдохлись. Выпустили друг друга и поехали на первый этаж. Лучше бы нам этого не делать. Нужно было выйти где-нибудь на пятом, а там переждать. А самое правильное — пробраться через крышу в соседний подъезд и оттуда на улицу. Потому что не успели мы открыть двери лифта, как оказались в окружении разъяренной толпы. Люди орали на все лады и тянули к нам руки. Сначала мы не могли разобрать ни единого слова, настолько нас оглушили эти крики и вопли, но секунды спустя до нас начал доходить смысл справедливой коллективной ярости.

Ах вы, негодяи бессовестные, хулиганье, знали б вы, как мы на проклятой работе измотались, да еще давка вечная в транспорте и в магазинах, мало того что один лифт уже неделю не работает, так вы решили и второй доломать, все-таки хорошо молодым, вот им ждать надоело, так они пешком по лестнице отправились, а у меня ноги больные, на десятый этаж не набегаешься, нет, я, конечно, извиняюсь, но виданное ли дело в очереди к лифту стоять, словно за мясом в гастрономе, и не говорите, товарищи, из-за этой проклятой шпаны вообще жизни не стало, повадились шастать из своих бараков в наш кооператив, не успели дом построить, а уже в парадную зайти страшно, стоят, курят, на пол сплевывают, на прошлой неделе у мусоропровода кто-то кучу навалил, сто процентов — та же публика, да что вы, не видите разве, на лицах же все написано, это ж уголовники настоящие, ну, уголовники не уголовники, а надо бы их к родителям оттащить, пусть полюбуются, кого вырастили, ой, не смешите, какие родители, небось такие же дегенераты, если не хлеще, здесь у нас райончик врагу не пожелаешь — совхоз, «ЗИЛ» да «Динамо», там же нормальные люди работать не станут, вот это вы зря, гражданочка, у меня отец всю жизнь «ЗИЛу» отдал, фронтовик, между прочим, и сам никогда шпаной не был, и всю жизнь хулиганам окорот давал, но что правда, то правда, таких не к родителям, а в милицию, чтоб на учет поставили и в школу сообщили, у них там строго, коль на учете стоишь, в колонию за милую душу отправят, попробуй еще раз попадись, это верно товарищ говорит, это правильно, в милицию, обязательно в милицию, хватит с ними рассусоливать, тут в передаче «Человек и закон» показывали, как один мужчина замечание таким негодяям сделал, а они взяли и ножиком его, мерзавцы, сволочи, в больнице еле спасли.

Как и в любой толпе, быстро нашелся лидер. Из группы линчевателей выделился здоровый мужик в очках, зеленой фетровой шляпе, с авоськой, полной свеклы. Он был не просто широкий, а квадратный, фигурой похож на наш дачный сортир.

Свободной рукой он сгреб нас с Юркой, схватив за шиворот, стал от натуги пунцового цвета и, брызгая слюной, принялся нас трясти и мотать синхронно со своей свеклой:

— А ну, живо говорите, что вы делаете в нашем доме?

Я было начал судорожно подбирать версию, ведь в этой ситуации сказать правду, а именно что мы который день подсматриваем с крыши в окна нашей одноклассницы, вряд ли было бы разумным. А потом, когда тебя трясут так, что голова того и гляди отлетит, попробуй сообрази. Но Юрка недаром был любитель приврать — опередив меня, он тут же начал вопить:

— Мы к товарищу заходили, а его дома нет!

Мужик с удовольствием вошел в роль дознавателя и, не переставая нас трясти, продолжил допрос:

— Так! Что еще за товарищ? На каком этаже живет?

Я предпринял робкую попытку вырваться, да какой там! Кулак, в котором он держал воротники наших курток, был с мою голову.

— Саша, Саша Балабушка! — не сдавался Юрка. — С одиннадцатого этажа!

Саша Балабушка и правда учился с нами, он был лучшим на уроках труда и умел читать по-украински стихи Тараса Шевченко. Только он жил на первом этаже, совсем в другом доме, в трех кварталах отсюда.

— В какой квартире? В какой квартире, я спрашиваю, этот ваш Саша живет? — Мужик решил не останавливаться на достигнутом, поэтому затряс нас с удвоенной энергией так, что у меня застучали зубы. — И не врать мне!

— В сто шестьдесят девятой! — отчаянно закричал Юрка. — Я и не вру! Только там сейчас нет никого, сами можете проверить!

В сто шестьдесят девятой квартире на одиннадцатом этаже в доме напротив жила та, кого мы так упорно, но тщетно пытались созерцать. Эти кооперативные двенадцатиэтажки были типовыми, поэтому Юркины заверения выглядели правдоподобно.

Но мужик уже завелся и, видно, решил идти до конца.

— И проверю! Ну если врете! Ну если там нет никакого Саши! Я вас лично в милицию отволоку! Я и в школу вашу, к директору! И к родителям, на производство! Я вам такую жизнь устрою!

Наоравшись всласть, отчего его физиономия стала уже совершенно багровой, как у синьора Помидора в сказке про Чиполлино, он подтащил меня с Юркой к лифту, который все это время продолжал стоять с открытой дверью — тогда были такие лифты, — и под одобрительные возгласы публики втолкнул нас внутрь, да еще коленом наподдал.

Тут необходимо уточнить, что в те славные времена все взрослые могли принимать самое деятельное участие в воспитании будущих строителей коммунизма. Отвесить нашкодившему подростку со всей силы подзатыльник, накрутить ему уши, чтоб он зашелся от крика, или дать от души пинка было делом обычным, и никто никого и не думал осуждать за подобное.

Мужик нажал на одиннадцатый, и мы отправились к своей погибели. Несмотря на то что убежать из лифта мы не могли при всем желании, он и не думал нас отпускать. И пока лифт ехал, наш мучитель пыхтел как паровоз, скрипел зубами и бормотал:

— Ничего-ничего, брехуны несчастные, сейчас я вам такого Сашу устрою, век меня помнить будете!

Мы с Юркой понуро смотрели друг на друга, понимая, что остались какие-то жалкие секунды до разоблачения и кары. В том, что этот квадратный потащит нас в милицию, можно было не сомневаться. Даже если дело ограничится лишь приводом, хорошего тоже мало. Обязательно сообщат родителям, потом и в школу. А я ведь только начал там учиться, двух месяцев не прошло — и на тебе. Еще у Юрки родители строгие, мать и так на меня всегда смотрела с явным недоверием, а после сегодняшнего точно запретит ему со мной знаться. Да и тренер по борьбе, Вячеслав Иванович, заявил недавно, что если узнает про любой случай хулиганства на улице — из секции вон!

Лифт остановился на нужном этаже. Мужик выволок меня и Юрку, при этом даже не думая захлопывать дверь лифта. Понятно, решил его не отпускать, чтобы не терять время, когда придет момент тащить хулиганов в милицию. Толпа ожидающих на первом этаже его заботила мало. Он придавил нас к стене и, обратившись к Юрке, на всякий случай уточнил:

— Какой, говоришь, номер? Сто шестьдесят девятый?

Тот обреченно кивнул. Чего уж теперь.

Мужик, перехватив поудобней авоську, вдавил своим толстым пальцем кнопку звонка и принялся названивать в сто шестьдесят девятую.

«Только бы не открыли, только бы не открыли!» — молился я про себя, а он все звонил и звонил не переставая, с минуту, если не больше.

Дверь не открыли. Я осторожно, чтобы не заметил мужик, с облегчением выдохнул.

— Вот!!! Мы же сказали, что дома никого нет! — снова вступил приободрившийся Юрка. — А вы нам не верите!

Но не тут-то было.

— А ну, заткнись! Такой шантрапе, как вы, у меня веры нет, да и не будет! — молниеносно парировал мужик. Он секунду-другую размышлял и вдруг нажал на звонок соседней квартиры. И эта дверь конечно же открылась. Ну вот и конец.

На пороге показалась миловидная блондинка. Она с изумлением оглядела нашу дружную компанию. И правда было чему изумиться: здоровенный краснорожий дядька в шляпе, со свеклой в одной руке и двумя пацанами в другой.

— Скажите, — взволнованно начал наш экзекутор, — в сто шестьдесят девятой живет Саша?

Блондинка растерянно заморгала, приоткрыла было рот, но что-то мешало ей ответить сразу, и эта пауза показалась мне вечностью.

Я даже зажмурился.

И вдруг услышал:

— Да! Там живет мальчик Саша!

Я просто не поверил своим ушам, сердце мое бешено заколотилось, затем я украдкой посмотрел на Юрку и понял, что он ошарашен не меньше меня.

Мужик тоже малость обалдел, но быстро взял себя в руки.

— Я звоню-звоню, а там никто не открывает! — нажаловался он. — Мне бы с ним потолковать, с этим Сашей, а лучше с его родителями!

— Наверное, он сейчас с мамой гуляет! — предположила соседка этого Саши, и было видно, что она по-прежнему несколько озадачена. — Они обычно вечером гуляют, перед сном!

— Я вас очень прошу, обязательно поговорите с ним и с его мамой, чтобы они больше не пускали к себе этих оболтусов! — Мужик снова завелся и налился кровью, став опять синьором Помидором. Он подтолкнул нас поближе, чтобы соседка Саши смогла рассмотреть нас во всех подробностях. — Вы не представляете, что они тут устроили! Заявились к этому Саше, самого не застали, так на обратном пути чуть лифт нам не сломали!

Произнеся все это, мужик как-то вдруг сдулся, ослабил хватку, с секунду повременил и медленно, нехотя разжал руку. По всему было видно, что запал его кончился и ему, наверно, захотелось домой.

— Ладно, так уж и быть, шпана несчастная! Идите! — сказал он нам, мотнув головой в сторону лестницы. — Хорошо, что хоть про Сашу своего не наврали! Но чтоб сюда больше ни ногой!

Мы начали медленно отступать, одновременно приводя в порядок изрядно помятый гардероб.

— Вы все-таки не забудьте его маме сказать! — напомнил он блондинке. — А то потом сама же наплачется!

— Хорошо! — пообещала та. — Я обязательно ей скажу! Но…

Напоследок я оглянулся. Она стояла закусив губу, с сомнением качая головой. И наконец проговорила:

— Просто Саша ведь совсем маленький! Он только ходить недавно начал!

— Ну и что?! — не растерявшись, заголосил Юрка, мы уже были у спасительных ступенек. — Что здесь такого? Подумаешь, маленький! Если он маленький, нам что, дружить с ним нельзя?

Мужик от этой тирады как разинул рот, так и остался стоять с раскрытой варежкой.

Мы рванули вниз по лестнице, перелетая через ступеньки и целые лестничные марши, ставя рекорды по скоростному спуску, проносясь со свистом мимо людей, нестройной цепочкой идущих нам навстречу, и через полминуты вылетели на улицу. Очередь на лифт к тому времени выплеснулась далеко за пределы подъезда.

Я давно уже дедушка. Не подглядываю в окна к одноклассницам, не взрываю бомбы с магнием, не ворую репу с огородов. Но когда я прохожу мимо одного двенадцатиэтажного дома, мне очень хочется туда зайти, подняться на лифте, подойти к нужной двери, позвонить и, если откроет взрослый дядька, сказать: «Здравствуй, Саша, хоть мы и незнакомы, но однажды, много лет назад, самим своим существованием на этом свете ты мне очень помог. Большое тебе спасибо».

Этаж и квартиру я помню.

Москва, февраль 2020

Светофор у перекрестка

В четверг позвонил Андрей. И хотя мы об этом сто раз договаривались, и про звонок, и про четверг, а все равно было приятно.

— Привет! Я с почты звоню! — первым делом сообщил он. — По межгороду! Пять копеек минута!

Я настолько обрадовался его звонку, что не сразу понял: он меня поторапливает.

— Вот что, Алексей! — продолжала скороговоркой трубка. — Пора нам встретиться, как и планировали, чего тянуть!

Это «Алексей» мне тоже чрезвычайно понравилось, а то меня все больше Лехой зовут или даже Лешкой, а тут такое уважение, причем от парня на два года старше.

— Давай в кафе сходим! — как и полагалось взрослому человеку, взял на себя инициативу Андрей. — Ты в «Космосе» на улице Горького был? Не был? Ну это ты зря!! Отличное место, рекомендую! Лучшее в Москве мороженое!

Эх, вечно так, ну почему я с рождения живу в Москве, но понятия не имею, где тут лучшее мороженое, а Андрей — из далекого Монина и почему-то знает. Я даже немного расстроился. Но скорее всего потому, что я в восьмом учусь, а он в десятом. Ладно, я в его годы тоже все знать буду, может, и сам смогу так же легко и уверенно говорить: «Лучшее место в Москве, рекомендую!» И от этой мысли мне стало хорошо. Но в кафе идти это как-то, прямо скажем, волнительно, да и деньги нужны, а у меня ни копейки.

— Значит, так и сделаем! — решительно произнес Андрей, не давая мне опомниться. — Встретимся в это воскресенье, прям у входа, без десяти десять. Там если к открытию подойти, всегда сразу попасть можно!

Я даже не успел ничего промямлить, как Андрей нетерпеливо — все-таки пять копеек минута! — заключил:

— Ну что, договорились? Без десяти десять, и не опаздывай!

Хотя с начала разговора мне не удалось произнести ни слова, он правильно решил, что я согласен. И действительно, у меня и в мыслях не было отказываться.

— Тут вот какое дело. — Андрей немного замялся, и я это почувствовал. — Нас трое будет, со мной еще Игорек подъедет и Саня, ну ты их помнить должен!

Да, разумеется, помню. Нормальные ребята, конечно, пусть и они подтягиваются.

— Я еще знаешь, что подумал, — добавил Андрей, — чтоб нам скучно не было, возьми девчонок с собой, ну тех, ваших, веселых! Таньку, Ирку и Маринку! Запомнил? Поговори с ними, чтоб идти не боялись, мы ж не шпана какая-нибудь.

И уже заканчивая, он прокричал из своего Монина:

— Таньку, Ирку и Маринку! Без десяти десять!

И связь тут же прервалась. Он уложился ровно в минуту.

А познакомились мы совсем недавно в Ленинграде, куда оба наших восьмых класса «А» и «Б» отправились на весенние каникулы. В школе был еще один восьмой, «В», но мы с ними старались не контактировать, так как, по общему мнению, там учились исключительно одни придурки.

И все в этой поездке было отлично, прямо с самого начала, не успели мы занять свои места в вагоне. Мы с Вовкой заранее расчехлили гитары, и лишь поезд тронулся, заиграли дуэтом медленные красивые мелодии, которых знали к тому времени без счета. Все сидели и слушали, кто на коленях друг у друга, кто на полу, почти не шумели, некоторые даже специально с дальнего конца вагона к нашей компании подходили. Вот тогда мы и познакомились с ребятами из Монина.

Где-то после Твери, когда наша музыка основательно всем надоела, а многие уже крепко спали, мы с Вовкой шмыгнули в тамбур, чтоб тайно перекурить. Вслед за нами туда ввалились ребята, все старше нас, а один из них — как потом выяснилось, Андрей — первым протянул руку и сказал: круто играете, мужики, у нас так в школе никто не умеет, и попросил ему аккорды всяких шлягеров записать, почему-то именно меня. Видимо, догадался, что с Вовкой где сядешь, там и слезешь. И мне тут же захотелось выполнить его просьбу, жаль только, что почти все уже улеглись спать, а у меня ни ручки, ни бумаги, да и верхний свет в вагоне потушили. Ничего, вот доберемся до Ленинграда, я там все и сделаю.

Но в Ленинграде сразу же стало не до того: все дни были заняты, мы только и успевали, что осматривать достопримечательности да ходить по музеям. А когда я разведал, что на первом этаже в нашей гостинице есть бар, в котором каждые пятнадцать минут заводили главный шлягер года Money, Money, Money новой шведской группы ABBA, то и вечерами ни одной свободной минуты уже не оставалось.

С теми ребятами из Монина мы виделись каждый день, мало того что нас поселили в одной гостинице, так еще и кормили чуть ли не за соседними столами в огромной диетической столовой на Невском, куда школьников, приехавших со всей страны на каникулы в Ленинград, свозили автобусами на завтрак, обед и ужин. Там мы успевали переброситься лишь парой слов, а потом садились каждый в свой автобус для продолжения экскурсионной программы.

В основном наши пути пересекались в баре, кстати, первый раз швейцар не хотел нас пускать, но Андрей тут же подошел и сказал: «Они со мной». Раза три мы с Вовкой подсаживались к монинцам за столик, они держались солидно, как и положено десятиклассникам, вели умные разговоры, пили коктейль «Шампань-коблер», а Андрей даже курил трубку. В общем, обстановка была как в заграничных фильмах. Вовка, видимо решив перед всеми пофорсить, в первый же вечер взял в баре стакан коньяку за два с полтиной и махнул его залпом, а потом его полночи тошнило в номере.

У нас почти у всех были деньги на карманные расходы, у кого три рубля, у кого пятерка, у меня целая десятка, а Вовке родители отстегнули аж двадцать пять. С такими деньгами много чего сделать можно, не только коньяк в баре хлестать.

Я тоже разок позволил себе шикануть. Однажды, когда выпало свободное время и всем разрешили одним погулять по городу, я зашел в знаменитое кафе «Север» и взял кофе с их фирменным пирожным под названием тоже «Север». Там было тепло, несмотря на название, вкусно и как-то по-необычному уютно. И мне совсем не хотелось уходить сразу, поэтому через полчаса я решил повторить заказ. Повторил, а на улице купил в киоске гаванскую сигару за сорок копеек и так шел с сигарой в зубах по Невскому, воображая себя иностранцем, дымил и отчаянно кашлял.

Незаметно монинцы познакомились с несколькими нашими девчонками, с Иркой, Танькой и Маринкой, и перед самым отъездом даже пригласили их в бар, где угощали коктейлями и яблочным соком.

Они были хорошие ребята, веселые, все время рассказывали смешные истории про свой военный городок. Мне у них только один не нравился, мордастый очкарик, у него всегда при моем появлении кривилась рожа. А девчонки, Ирка, Танька и Маринка, потом рассказывали, как тот сказал про нас с Вовкой, что любую мелодию из нашего репертуара он запросто сыграет, причем с закрытыми глазами. Не знаю, чего бы он там сыграл, но единственное, на что этот очкарик был способен, так это по сто раз на дню исполнять одну и ту же песню про лошадей. Он всюду таскал за спиной гитару, чуть ли не в Эрмитаж с собой носил, и как только видел перед собой новых людей, начинал драть струны и завывать дурным голосом:

«Глория» — по-русски значит «Слава-а-а-а-а!!!»,

Это вам запомнится легко-о-о-о-о!!!!

Андрей, видимо, заметил что-то в моем взгляде и сказал с усмешкой:

— Не обращай внимания, это сын особиста нашего, он-то как раз еще ничего, ты его старшего брата не видел.

Потом была обратная дорога, и мы снова очутились с ребятами из Монина в одном вагоне. Мне кажется, никто за ту ночь так и не заснул, все обменивались телефонами, адресами, да и просто что-то бесконечно друг другу рассказывали. Во время очередного перекура Андрей как раз и предложил встретиться в первый же выходной в Москве, напомнил про аккорды, записал мой номер и пообещал, что обязательно позвонит в четверг. И после еще несколько раз это подтвердил. А его приятель, здоровенный парень по имени Саня, тогда же в тамбуре продемонстрировал мне свою шариковую ручку. Там на самом кончике было прозрачное окошко с маленьким увеличительным стеклом, и если туда посмотреть, можно было увидеть настоящую порнографическую фотографию. Бывают же такие классные вещи!

Утром на перроне в Москве, ошалевшие от бессонной ночи, мы попрощались с монинцами, те поплелись на электричку, ну а мы к метро. Андрей малость задержался, в который раз сказал про четверг и припустил за своими.

Уговорить девчонок пойти в кафе оказалось много проще, чем я себе представлял. В пятницу на первой же перемене я их отловил, завел в пустой кабинет географии и там же, под картой полезных ископаемых Урала рассказал о приглашении. Ирка с Танькой тут же принялись хихикать, а Маринка густо покраснела. Но согласились они почти сразу. Лишь взяли с меня клятву, что я тоже пойду и одних их не брошу. — Смотри, Леха, мы без тебя не хотим, мало ли чего у них на уме, — сказала Танька, она считалась из них самой разумной. — Будешь нам всем типа как брат.

Я был невероятно польщен таким доверием и тут же преисполнился чувства ответственности, горячо подтвердив, что отправлюсь с ними и постараюсь не допустить никаких вольностей со стороны приглашающих. Так завершился первый этап подготовки к воскресенью.

Оставалось раздобыть деньги. Конечно, можно попросить у мамы, но ведь совесть надо иметь. Мало того что она на путевку в Ленинград раскошелилась, так еще и десятку с собой дала. Просто нужно было не на коктейли тратить с сигарами — вот я лапоть! — а отложить как раз на такой случай.

Я судорожно принялся размышлять, подбирать варианты, но очень скоро понял, что кроме как к Вовке обратиться не к кому. Он был самым зажиточным в классе, ему на кино меньше трех рублей никогда не давали, и если мы ходили в театр, то в буфете, куда все стремглав бежали в антракте, у большинства хватало лишь на две-три конфетки, Вовка же скупал «Грильяж» и «Мишки» чуть ли не килограммами, а потом все второе действие чавкал, хрустел и шуршал обертками.

Вовкин отец был шофером-дальнобойщиком, работал он в «Совтрансавто», водил большие фуры по Европе, за месяц бывая в трех-четырех странах. Поэтому Вовка одевался так, что у многих при его появлении открывались рты, и они долгое время приходили в себя. А сам Вовка давно привык к такой реакции окружающих и к тому, что у него вечно начинают что-то клянчить, особенно жвачку, а то и вовсе слезно просят привезти джинсы. Жвачку Вовка выдавал крайне редко, а если такое и случалось, никогда не протягивал целую пластинку, а отламывал половинку. Что же касается остального, то Вовка никогда не отвечал отказом, говорил «посмотрим» или «попробую», но с отцом об этих многочисленных просьбах никогда не заговаривал, что совсем не мешало ему чувствовать себя благодетелем.

Стараясь сохранить независимость, я никогда Вовку ни о чем не просил, и когда тот, удивленный таким странным поведением, со временем сам начал предлагать мне жвачку или билет за его счет в кино, если было неохота идти одному, я чаще всего отказывался, изображая полное равнодушие. Но сегодня мне придется поступиться принципами, ведь деньги нужны позарез. В конце концов, мы же лучшие друзья, а друзья обязаны помогать друг другу, утешил себя я, нажимая на кнопку звонка.

Вовка с понедельника торчал дома, приболел, не успели мы вернуться. Акклиматизация, понятное дело.

— Делать тебе нечего, — сказал Вовка.

Он снял наушники и недовольно поморщился. Я отвлекал его от любимого занятия: сидеть на диване и слушать музыку. Он мог это делать с утра до вечера. За его роскошную стереосистему National можно было продать душу дьяволу.

— На фиг тебе эти левые чуваки из Монина нужны? Да еще с этими дурами идти? — Вовка зевнул. — Я б в жизни не пошел.

— Да ладно, зря ты так, нормальные ребята, — пробормотал я, тут же некстати вспомнив, что именно Вовка постоянно называл их «классными чуваками», всякий раз переодеваясь перед походом в бар, наверняка чтобы именно монинцам продемонстрировать многообразие своих умопомрачительных шмоток. Да ведь и про свою стереосистему и две магнитолы он при них не для меня рассказывал, я про это и так знаю.

А что Танька, Ирка и Маринка вовсе не дуры — у нас в классе были дуры настоящие, — я решил даже не говорить. Вовка не то чтобы не интересовался девчонками, он просто не выделял их из общей человеческой массы. Да и зачем еще различать тех, кто у тебя вечно что-то клянчит. Вот теперь и я пошел по этой кривой дорожке.

— Короче, бабок нет, — снова зевнул Вовка и потянулся к стереосистеме, чтобы перевернуть кассету, — я ж после Питера пустой.

— Понятно, — сказал я и зачем-то добавил: — У самого так же.

Минут десять мы сидели и слушали Bee Gees. Вот любит Вовка всякую белиберду слащавую. Эх, если бы у меня был магнитофон, я бы совсем другие вещи записывал. А первым делом нашел бы все диски Deep Purple, чтобы наконец подобрать партию соло-гитары из «Звезды автострады». Стоял бы с электрогитарой на сцене, выпиливая с дикой скоростью, как Ричи Блэкмор, а все визжали бы от восторга!

Да, мечтать не вредно. У меня и электрогитары никакой нет, да наверно и не будет. Мы на обычных деревяшках со звукоснимателями на танцах играем, правда, Вовка недавно хвастал, что отец пообещал ему фирменную электрогитару привезти. И хотя он постоянно в красках расписывал и то, что уже есть, и то, что только на подходе, меня тогда это впервые задело. Это потому, что электрогитара была моей самой главной, неосуществимой мечтой, а он так легко и между прочим об этом сказал. Ведь ему хоть три гитары привези, он лишь зевнет и со своего дивана не встанет. Ладно, засиделся я, пора и честь знать.

— Пошел я, Вовка, — сказал я, поднимаясь и протягивая руку. — Поправляйся!

— Ага, — ответил тот безо всякого выражения, вяло протянул свою, даже не взглянув в мою сторону, и нацепил наушники. — Давай!

Вовка отрывался от дивана, только когда мать звала его к столу, да и то раза с пятого. С другой стороны, чего ему еще делать, ничем таким он не увлекался, гитарный кружок при ЖЭКе еще в позапрошлом месяце бросил, даже книг не читал.

Но когда я одевался в прихожей, Вовка вдруг выскочил за мной и, прижав палец к губам, негромко произнес:

— Есть одна идея! Ну-ка постой на шухере!

Он юркнул в родительскую спальню, оставив меня в коридоре следить, не покажется ли мать из кухни или сестра из большой комнаты.

Через несколько секунд до меня донесся скрип дверцы шкафа. Неужели он у родителей деньги решил стащить? Да еще ради меня? Нет, это уж слишком. Конечно, нужно решительно отказаться, как-то это нехорошо. Тут Вовка тихонько выскользнул и поманил меня в свою комнату. Я вошел и прикрыл дверь.

Вовка выждал паузу и торжественно извлек из-под фуфайки пакет.

— Вот, держи, — он протянул его мне, — завтра в школе загонишь за пятерку, его у тебя с руками оторвут.

На эти импортные пакеты с ручками недавно началась дикая охота. Все уважающие себя модницы и модники Москвы разгуливали с пакетами Montana или Wrangler, где были изображены девушки в обтягивающих джинсах. Цена у фарцовщиков начиналась от трех рублей. За пятерку покупали совсем уж отчаянные. Эти пакеты носили даже в театр. Их стирали, запаивали дыры утюгом, даже прострачивали по краям. Ставили внутрь обычные сумки и авоськи, чтобы меньше рвался. Иметь такой пакет очень скоро стало делом чести. В шкафу родительской спальни, куда только что тайно залез Вовка, спрессованные стопки таких пакетов занимали целую секцию, от пола до потолка. Собственно, отец Вовки дядя Витя и был одним из тех, кто наводнил ими город, привозя их с каждого рейса из ФРГ тысяч по десять и сдавая оптом перекупщикам по рублю.

Чтобы подразнить народ, Вовка ходил исключительно с такими пакетами в нашу овощную палатку за картошкой, и когда подходила очередь, медленномедленно извлекал пакет из кармана, так же не спеша разворачивал, по несколько раз встряхивал, расправлял, давая возможность всем желающим полюбоваться на красотку в джинсах, оседлавшую мотоцикл, и с улыбкой подставлял прекрасный вожделенный предмет под отверстие деревянного желоба, откуда с шумом должна была высыпаться картошка. Продавщица застывала со своей видавшей виды бадьей, наполненной традиционным гнильем, и изумленно спрашивала:

— Что, прям туда вываливать?

— Туда, туда, — подбадривал ее Вовка, — куда ж еще, не в карманы же!

По очереди проходил тяжелый вздох, продавщица покрывалась испариной, а Вовка покидал палатку в прекрасном настроении. Пару раз на него находили приступы щедрости, и тогда он вручал пакет в качестве подарка на день рождения людям, расположения которых Вовка искал. Обалдевшие от такой щедрости именинники принимались благодарить его с таким исступлением, что тут же забывали про остальных гостей.

Все-таки не зря я считал Вовку своим лучшим другом. Пусть он иногда и ведет себя как избалованный поросенок, но с такой жизнью, как у него, любой стал бы таким, если не хлеще, зато сейчас взял и вошел в положение. Плохо то, что я совсем не умею ничего продавать и просто не смогу требовать за пакет пятерку, но мне и трех рублей хватит, я не жадный. Да сейчас не это главное, меня мой друг выручил в трудную минуту, вот что имеет значение, а я в нем немного усомнился, и за это мне теперь стыдно.

— Ты только не тяни с отдачей, — негромко, чтоб не услышала мать, произнес Вовка, — мне бабки к следующей неделе самому понадобятся.

— Какие бабки? — Мне показалось, что я ослышался. — Ты это о чем?

— Как это — какие? — Он посмотрел на меня как на слабоумного. — Пакет же пятерку стоит, вот пятерку и отдашь.

— Подожди, кто у меня его в школе купит, да еще за пятерку? — упавшим голосом спросил я. — Ему же красная цена три рубля!

— Слушай, ты сказал, что тебе бабки нужны? — нахмурился Вовка. — Сказал! Я тебе фирменную вещь на продажу дал? Дал! Не хочешь, не бери! Но такой пакет — это тебе не «Монтана», это «Дикий пляж», он самый дорогой. Пятерка — нормальная цена.

Мне очень хотелось вернуть пакет, но вместо этого я опять пробормотал, что в школе человек с пятью рублями в кармане это невиданное дело.

— Ну не продашь, так и быть, назад вернешь! — нетерпеливо перебил меня Вовка и уже стал подталкивать на выход. — Только сам его не лапай и другим не давай!

Я плелся домой, ругал себя последними словами и ненавидел за малодушие. В голову лезли тяжелые мысли, от досады сводило скулы, хотелось от души что-нибудь пнуть ногой, но, как назло, ничего подходящего не попалось.

Тут же вспомнилось, как на зимних каникулах мы брели с Вовкой по нашему метромосту и я вдруг в сумерках разглядел на снегу какой-то фантик, он трепетал под ветром, того и гляди сдунет. Я не поленился нагнуться и поднять, и вдруг этот фантик оказался пятирублевой купюрой. У Вовки в секунду испортилось настроение, изменившись в лице, он пробормотал: «Вот повезло дураку», а еще спустя мгновение попытался заломить мне руку, чтоб выхватить эту пятерку. Совладать со мной ему силенок явно не хватало, и тогда он начал вдруг с жаром говорить о каком-то непонятно важном деле, на которое не хватает именно пяти рублей, но придумать, что это за дело такое, он так и не смог, поэтому принялся и вовсе глупо канючить:

— Слушай, ну дай, тебе жалко, что ли?

И тут, увидев, что на меня и это не особо действует, произнес свое фирменное и беспроигрышное:

— Я тебе что, мало делал?

Я вынул руку из-за спины и молча протянул ему синенькую бумажку. Он моментально ее выхватил, задрал куртку и спрятал в самый глубокий карман джинсов. А потом вдруг взял и снисходительно, с явной издевкой ухмыльнулся.

И в ту же секунду я почувствовал ярость, какую испытывал очень редко, такое у меня бывало перед тем, как броситься в драку. И неизвестно чем бы дело кончилось, если бы Вовка не повернулся ко мне спиной и не пошел бы вперед, хрустя снежком, в своих фирменных дутых сапожках, весело насвистывая. А мне очень хотелось догнать его и разбить ему морду. И дело было вовсе не в пяти рублях. Но спустя всего пару минут ярость улеглась, и через четверть часа мы уже опять болтали как ни в чем не бывало. А Вовка ничего не заметил. Он вообще мало интересовался чужими переживаниями.

Пакет я решил загнать на большой перемене, первые три урока собираясь с духом. Но сколько я себя ни уговаривал, что в этом нет ничего такого и это никакая не спекуляция, а если даже и спекуляция, так с этими пакетами ходит пол-Москвы, и я ни разу не слышал ни слова осуждения в адрес тех, кто эти пакеты продает, но настроение с каждой минутой лишь портилось, и к тому моменту, когда раздался звонок, означавший конец третьего урока, я окончательно пал духом, да мне и идти ни в какое кафе уже давно не хотелось.

Класс дружно рванул на выход, а я немного задержался, чтобы приготовиться. Вытащил пакет из сумки, разложил его на парте и зачем-то принялся разглядывать, будто не видел его прежде. Как сказал Вовка, он назывался «Дикий пляж». Не знаю, считался ли он самым дорогим, но самым красивым — это точно. Обычно на пакетах изображались девушки на мотоцикле у барной стойки или сами по себе. А этот «Дикий пляж» был настоящей картиной. Глаза разбегались: там были и самолеты, и автомобили, и яхты, и мотоциклы, и красотки в бикини, и футболисты, и даже парочка каратистов.

Полюбовавшись на все это напоследок, я исполнился решимости наконец вылезти из-за парты и отправиться в туалет третьего этажа, где всегда перекуривали старшеклассники, как вдруг за спиной услышал:

— Ой, пакет.

Я вздрогнул от неожиданности и оглянулся. За мной стояла Анька Ватолина и как завороженная смотрела на расстеленный на парте «Дикий пляж». Как это я ее не заметил?

— Ну да, Анька, пакет!

Она смотрела, не отрывая глаз, не двигаясь и даже не дыша.

— «Дикий пляж», фирменная вещь! Нравится?

— Да! Очень! Я такой несколько раз видела! — все так же не отводя взгляда, тихо сказала она. — И с тех пор о нем мечтаю! У меня такого никогда не будет.

Я взял пакет и протянул его Аньке:

— Забирай!

Мне ли не знать, что такое мечта.

— Подожди, да как же это! — не решаясь взять, все бормотала она. — Так нельзя, они же страшно дорогие, я слышала!

— Анька, это всего-навсего пакет! Да если хочешь знать, некоторые в них картошку носят! — Я почти насильно всучил ей этот несчастный «Дикий пляж». — Держи!

И уже от дверей класса радостно прокричал:

— Да у меня такого добра — навалом!

В ту же минуту я ощутил такое освобождение, что просто петь захотелось, одновременно испытывая невероятную благодарность Аньке за эту мою свободу. Только под конец занятий до меня дошло: денег-то как не было, так и нет, но теперь я еще и пять рублей Вовке должен.

А воскресенье не просто маячило, оно уже завтра наступало, и надо было что-то срочно решать. Конечно, можно было придумать какое-нибудь безотлагательное дело, наврать, что ночью прорвало трубу или, наоборот, что случился пожар, на крайний случай сказаться больным. А еще можно было просто сообщить, что передумал. Точно, раньше хотел, а сейчас передумал, и отстаньте все от меня. Вовка именно так бы и поступил, и никто бы не вздумал его осуждать.

Но я ведь целую кучу людей подведу. Меня ребята из Монина ждать будут. Андрею аккорды еще когда обещал записать. Девчонкам сказал, что их не брошу. А если прийти завтра и честно признаться, что у меня с деньгами напряг? Ведь можно и просто посидеть, что я, мороженого не видел? К тому же они же нормальные ребята, могут и угостить в складчину, да и девчонки наверняка скинутся по полтиннику.

Нет, так нельзя. Несолидно. Вот Андрей меня Алексеем называет, считает взрослым человеком, а я припрусь такой — угощайте меня! А они возьмут и всё расскажут тому противному очкарику, сыну особиста, а он, как всегда, скривит рожу: мол, а я вам что говорил?

И вдруг у меня созрел план. Я тут же позвонил маме на работу, и когда ее позвали, выпалил:

— Мам, я сегодня у бабы Ани переночую, а то мы завтра с ребятами хотим по центру погулять, пока еще не решили точно, куда пойдем, но, может, и в Пушкинский музей сходим.

Если врать, так уж чтоб красиво.

В жизни бабы Ани было много событий, но рассказать о них она совсем не умела.

Спрашиваю я ее, к примеру, каким человеком был последний граф Шереметев, в чьем особняке они с дедом Никитой жили, а баба Аня неизменно отвечает:

— Ну как каким? Графом и был! Посмотришь на него, сразу видно — граф!

Интересуюсь уличными боями юнкеров с красногвардейцами осенью семнадцатого, в который раз слышу:

— Мы тогда в подвал спустились, а наверху бухало-бухало!

Про войну вопросы задаю и в тысячный раз получаю одно и то же:

— Тогда Багирова с четвертого этажа бомбой убило, он на крыше стоял, зажигалки тушил, а тут бомба. Потом его кишки вон на том дереве висели. — И пальцем на большую липу во дворе показывает.

У нее даже порядок слов никогда не менялся, будто на пластинку кто-то записал.

Когда в пятом классе я вступил в отряд «Красных следопытов» и собирал воспоминания ветеранов и тех, кто просто застал войну, ух как же я с бабой Аней намучился!

А еще она была очень доверчивая, ее даже неинтересно было разыгрывать. Вот, помню, давно, я еще в первом классе учился, начался партийный съезд. И неделю, а то и больше с раннего утра до позднего вечера шли трансляции выступлений вождей. А баба Аня всегда включала радио и телевизор на полную громкость, видимо боясь пропустить что-то необычайно важное. И создавалось полное впечатление, что Брежнев стоит на пороге нашей комнаты и знай себе бубнит! Тогда я незаметно позвонил своему приятелю, подговорил, чтобы тот поднес свой телефон к радиоприемнику, протянул трубку бабе Ане и воскликнул:

— Бабушка, ты только послушай, Брежнев и по телефону говорит!

Баба Аня с минуту слушала, а потом сокрушенно покачала головой:

— Надо же! Теперь до нас и дозвониться никто не сможет!

Вот почему мне пришло в голову поехать именно к ней. Я решил попытаться сыграть на ее доверчивости.

— Бабушка! — проникновенно начал я. — Завтра в филармонии будет концерт, там такие музыканты будут выступать, я всю жизнь мечтал их послушать! Но билеты остались самые дорогие, по пять рублей!

На этом и строился мой расчет. На бабу Аню такие слова, как «филармония», «консерватория», «драмтеатр», оказывали действие магическое.

— По пять! — изумилась баба Аня, прижав руку к груди. — Батюшки! Да что ж это за музыканты такие!

К подобному вопросу я не был готов, а времени что-то придумывать уже не было, поэтому я и выпалил:

— Это лучшие музыканты, английские, Deep Purple называются!

— Английские? — с явным уважением произнесла баба Аня. — Ну, даже не знаю.

Это означало, что она клюнула и дело за малым.

— Ты же мне всегда по пять рублей ко дню рождения даришь, а в этом году можешь ничего не дарить, только дай мне сейчас на билет!

— Точно музыканты хорошие? — напоследок поинтересовалась баба Аня, и я понял, что она это делает больше для порядка, а на самом деле решение принято. — Ну, даже не знаю! — повторила она.

— Лучшие! — горячо заверил ее я, не давая опомниться и воображая, что было бы с бабой Аней, если бы ей, не дай бог, завели «Звезду автострады». — Сама знаешь, в филармонию плохих приглашать не станут!

Бабушка прошла в комнату, открыла шкаф, достала из-под стопки белья ключ, подошла к комоду, отперла второй ящик сверху. И там уже из-под другой стопки белья извлекла пятирублевую бумажку и вручила мне. Купюра пахла нафталином.

Я принялся ее восторженно и, главное, искренне благодарить, гоня от себя ненужные мысли, что обманывать — это нехорошо. Конечно, нехорошо, но у меня просто нет иного выхода, тут же успокоил я потревоженную совесть.

А потом два часа, если не больше, сидел и, пыхтя от натуги, рисовал аккорды для Андрея. К подобной деятельности я был мало приспособлен, но тут уж расстарался. Я обозначал аккорды и латинскими буквами, и точками на нарисованном грифе, а используя толстый двойной красно-синий карандаш фабрики «Сакко и Ванцетти», изобразил мажорную тональность красным, а минорную синим.

Когда на следующий день ровно без десяти десять, сопровождая нарядных Таньку, Ирку и Маринку, я подошел к кафе «Космос», Андрей, Игорек и Саня уже топтались у дверей.

Увидев нас, они оживились. Все по очереди пожали мне руку, а девчонкам церемонно кивнули. Пока ждали открытия, мы стояли двумя отдельными группками, стараясь не обращать друг на друга внимания, будто случайно встретились, и все выглядело как перед танцами в пионерском лагере. Балагуря, я перемещался от одной группки к другой. Парни курили, девчонки хихикали. Наконец мы вошли.

Официантка предложила нам любой столик на втором этаже, парни из Монина выбрали тот, что посреди зала, хотя мне хотелось к окошку. Кроме нас там никого не было. Все уткнулись в меню. Я быстро взглянул на цены, пятерки хватало с запасом. А я еще и немного гривенников вытряс из бутылки перед отъездом. Дело в том, что маме кто-то сказал: если заполнить бутылку из-под шампанского монетами по десять копеек, то получится триста рублей. Вот она и начала собирать. Уже второй год пошел, а там их всего на три пальца. Так сто лет можно копить, не накопишь, а мне нужнее.

Пауза затянулась, официантка переминалась с ноги на ногу в ожидании.

Первым нарушил молчание Андрей. Он оглядел всю компанию и торжественно произнес:

— Предлагаю начать с шампанского!

И потом, обратившись к девочкам, поинтересовался:

— Надеюсь, дамы не возражают?

Дамы дружно покраснели и захихикали.

— Девушка, — крикнул Андрей, и его голос эхом отразился от стен пустого зала, — семь бокалов шампанского!

Официантка кивнула и куда-то ушла.

Так как меню было тщательно изучено, можно было и поговорить.

Андрей сообщил, что ему доподлинно известно — когда в Москве начнется Олимпиада, кругом будут продавать американские джинсы и японские магнитофоны. Все со знанием дела закивали. Ирка спросила, сколько же будут стоить такие джинсы, а то спекулянты продают аж за полторы сотни. Полторы это перебор, возмутился Игорек. Саня сказал, что ничего не перебор, если вещь фирменная, а не самострок. Не перебор, если у тебя батя начальник гарнизона, усмехнулся Андрей, явно имея кого-то в виду. Монинцы дружно засмеялись, а мы с девчонками на всякий случай принялись вежливо улыбаться.

Тут подошла официантка с подносом, заставленным бокалами.

— За прекрасных дам! — церемонно поднял фужер Андрей, оглядел стол и с пафосом продолжил: — Гусары пьют стоя!

Парни резво подскочили, с грохотом отодвигая стулья, и я вслед за ними.

Сдвинутые бокалы ответили красивым звоном. Маринка выпила залпом, Ирка стала цедить по глоточку, а Танька принялась наблюдать, как пузырьки отрываются от стенок и устремляются ввысь.

— Полусладкое — самое классное! — сообщил Саня, и все с этим согласились, дружно кивнув. — На Новый год лучше не придумаешь!

— А вот и не скажи! — вступил Игорек. — Прошлым летом с родителями в Крым ездил, там в Новом Свете завод шампанского есть. Так нам говорили, что настоящее шампанское — только брют.

— А что такое брют? — тоном светской львицы поинтересовалась Маринка. — Кажется, я про это что-то слышала, да забыла.

— Брют — это такое шампанское, кислое-прекислое! — охотно пояснил Игорек. — Оно как сухое, только еще кислее!

— Б-р-р-р! — передернула плечами Ирка. — У меня даже мурашки побежали!

— Да как такую кислятину можно пить! — покачала головой Танька, она бросила изучать пузырьки и решительно отпила половину. — От этого ведь никакого удовольствия не будет!

— Это точно! — радостно подхватил Андрей. — Долой кислятину! Давайте лучше мороженое заказывать!

Официантка принялась рассказывать, что фирменное мороженое у них — «Космос», его поливают шоколадом, посыпают орешками, но неплохо берут и «Рубин», оно с вишневым сиропом, а лично ей больше нравится «Солнышко», оно с абрикосовым вареньем.

Говорила она все это безо всякого интереса, уставшим голосом, смотрела куда-то мимо нас, но, наверно, любому надоест повторять одно и то же день за днем, месяц за месяцем, год за годом.

Саня, Ирка и Маринка заказали «Космос», Игорек, Андрей и я — «Рубин». И только Танька решила взять «Солнышко». К мороженому мы попросили по чашке кофе.

Беседа возобновилась. Ирка посетовала, что до жути боится экзаменов, ведь осталась всего одна четверть. Андрей успокоил ее, что экзамены после восьмого — это все ерунда, а вот после десятого — это да, врагу не пожелаешь. Маринка сообщила, что она в гробу видала эту школу и после восьмого будет поступать в Речной техникум, и от дома недалеко, и стипендия тридцать рублей. Саня с Игорьком сказали, что собираются продолжать семейную династию и будут поступать в летное, если на медкомиссии в конце весны их не зарубят, но вроде не должны. Андрей рассказал про геройского деда-подводника и про то, что собирается идти по его стопам. Оказывается, пока мы были в Ленинграде, он даже съездил посмотреть на знаменитое Военно-морское училище подводного плавания.

Игорек спросил у Ирки, что она собирается делать. Пока учиться в школе до упора, а там видно будет, отозвалась та. Танька сказала, что тоже собирается в девятый класс, ну а дальше, скорее всего, попробует поступить в Плехановский, да еще и с собой Ирку прихватит, чтоб там скучно не было, и ткнула ту локтем, отчего Ирка смешно подскочила на стуле, и все засмеялись. А меня почему-то никто ни о чем не спросил, и я был этому очень рад, так как понятия не имел, кем же я хочу стать. И кроме как воображать себя с электрогитарой на сцене, с визжащей публикой в зале, у меня дело никогда не продвигалось. Тут и мороженое принесли.

После мороженого стали рассказывать анекдоты. Андрей про Чапаева, Игорек про Штирлица, Саня про армянское радио, я про волка и зайца, Танька про Вовочку, Ирка про двух ковбоев, Маринка целомудренно решила не участвовать.

Андрей предложил еще по мороженому. На этот раз я и Саня взяли по «Космосу», Андрей повторил «Рубин», Ирка с Маринкой решили попробовать «Солнышко», а Игорек и Танька от второй порции мороженого отказались, заказав по стакану сока.

Когда и эта часть подошла к концу, монинцы переглянулись, перемигнулись, и Андрей спросил:

— Девочки, а как вы относитесь к творчеству Аллы Пугачевой?

Маринка сказала, что нормально, Ирка — что нормально, но Ротару ей нравится все-таки больше, а Танька сообщила, что лично она считает Пугачеву лучшей певицей, а песню «Не отрекаются любя» готова слушать часами.

— Вот и прекрасно! — чрезвычайно воодушевился Андрей, подмигнув Игорьку и Сане. — Надеюсь, вы не откажетесь сходить с нами на премьеру фильма «Женщина, которая поет»? Есть очень удобный сеанс в кинотеатре «Перекоп».

Танька захлопала в ладоши, Ирка с Маринкой повели плечами и закатили глаза, но было видно, что и они совсем не против.

— В таком случае дамы могут подождать нас возле гардероба, — лучезарно улыбнулся Андрей, — а мы, как только рассчитаемся, тут же к вам присоединимся.

Как же у Андрея все ловко получается, восхитился я. Да и Саня с Игорьком ему не уступают. Это все потому, что они дети офицеров. У них все быстро, четко, но без хамства и с уважением.

Андрей махнул официантке:

— Девушка, будьте добры, счет!

Та приблизилась, достала блокнот и стала быстро складывать в столбик цифры.

— С вас двадцать один рубль семьдесят копеек. — Она оторвала листочек и положила его на край стола. — Если можно, молодые люди, — без сдачи, а то вы у нас сегодня первые.

— Слушайте, мужики, — растерянно сказал Андрей, — что-то уж больно много! Эдак на буфет в кино не хватит.

Он взял листочек и пробежал его глазами.

— Девушка, будьте добры, — попросил он вдруг официантку, та стояла неподалеку, — пересчитайте, пожалуйста!

Официантка принялась пересчитывать, причем безропотно.

— Да, молодые люди, извините. С вас восемнадцать рублей шестьдесят копеек!

— Вот это другое дело, — обрадовался Андрей и достал кошелек. — Ну что, господа, прошу! По пятерке с носа!

Спасибо тебе, баба Аня.

Когда мы вывалились из кафе, Андрей предложил прогуляться. И действительно, погода была подходящей, до Каланчевки, где находился кинотеатр «Перекоп», идти не больше часа, а в метро нырять совсем было неохота. Девчонки тоже не возражали. Они уже освоились, и видно было, что совсем этих ребят не опасаются, а можно сказать, даже наоборот.

Еще в кафе я понял расстановку сил. Андрею точно нравилась Танька, Игорьку — Ирка, а Сане оставалась Маринка. Мы хоть и шли все рядом, но они уже разбились на пары. Я примыкал то к одной парочке, то к другой, то к третьей. Шли, курили, болтали, смеялись над каждой ерундой. Когда проходили мимо Большого, я показал на фронтон и сказал:

— Вот Аполлон, стоит без штанов, мерзнет небось.

И все закатились так, будто смешнее ничего не слышали.

Потом Саня начал декламировать «садистские» стишки. Все засмеялись еще пуще.

А когда Игорек пошел изображать знакомого прапорщика, тут уж у всех просто судороги начались.

Ближе к Садовому кольцу уже и сил смеяться не было, и поэтому на какое-то время все замолчали.

Я остановился прикурить, дул сильный ветер, и у меня все никак не получалось, а когда наконец удалось, они стояли впереди у светофора. И тут Андрей отделился от них и быстрым шагом направился ко мне.

— Алексей, слушай, тут такое дело, — начал он, немного смущаясь. — Сам видишь, нас трое, девчонок трое. Да мы и билеты в кино еще утром купили, как только с вокзала вышли. Ты вроде как лишний получаешься. Не обижайся, мы ж нормально посидели, а девчонки могли без тебя и не приехать.

Андрей хлопнул меня по плечу и побежал к перекрестку. Когда он поравнялся с остальными, светофор как раз переключился. Я смотрел им в спины, пока они не скрылись из виду. Никто из них даже не обернулся.

Метро было совсем рядом, на входе я полез за пятаком и вдруг вытащил из кармана сложенные вчетверо листки бумаги. Я развернул и посмотрел. Это были те самые аккорды, что я полвечера так старательно записывал для Андрея. Да, здорово у меня получилось, мажор красный, минор синий. Я стоял и медленно рвал свои записи на мелкие клочки. Уже давно можно было остановиться, а я все рвал и рвал эти листочки. Потом подошел к урне и высыпал туда то, что никому не понадобилось.

Ветер подхватил обрывки, будто вьюга снежинки. Они взмыли белой спиралью куда-то туда, к троллейбусным проводам. И парили там какое-то время, пока не исчезли.

Москва, 01.09.2020

Дядька-дурак

Володе Гуськову

В начале весны восемьдесят второго, когда конец моего медового месяца совпал с началом госпрактики, нас, студентов училища, раскидали кого куда. И хотя я сделал все, чтобы снова попасть в реанимацию Седьмой больницы, где недавно провел интереснейших две недели, меня определили в Детскую клинику на Пироговке, объяснив, что реанимация — это все, конечно, здорово, но дети — святое.

Чувствуя, что и на распределении могут быть сюрпризы, я тем же днем побежал в Семерку, где заручился обещанием, что меня туда возьмут медбратом. В глубине души я конечно же надеялся летом поступить в институт, ведь армия неумолимо маячила в ближайшей перспективе, то есть осенью. Но если уж опять мне суждено пролететь, хорошо бы за пару месяцев до призыва успеть обучиться всяким реанимационным премудростям, авось когда-нибудь да пригодится.

Заведующая реанимацией Суходольская, в которую я зимой отчаянно влюбился, сама отправилась со мной в отдел кадров, где по всей форме был составлен запрос на мою скромную персону за подписью главного врача.

— Лидия Васильевна! — не удержавшись, похвастался я, демонстрируя ей новенькое обручальное кольцо. — Вот, смотрите, женился недавно!

— Помню-помню, ты пошутить любишь! — охотно улыбнулась та. — Ладно, жду тебя в августе, жених.

Права Суходольская. Надо срочно что-то решать с внешним видом, никто меня всерьез не воспринимает. Буду чаще костюм свадебный носить, я в нем, особенно когда с галстуком, солиднее выгляжу. Но чем же в этой Детской клинике заниматься, ума не приложу. Со взрослыми у меня имелся хоть небольшой, но опыт, к тому времени я успел несколько месяцев поработать санитаром в операционной и техником-сборщиком аппарата искусственной почки. А уж в реанимации Семерки каждый день я такое наблюдал и в таком поучаствовал, что неподготовленному лучше и не говорить. Там никто без работы не сидел, даже практиканты: граждане наши, они расслабляться не давали. Кто под поезд угодит, кто с балкона свалится, кто в поножовщину ввяжется.

А вот с карапузами, с ними-то что делать прикажете? Понятно что. Сказки рассказывать да манной кашей с ложки кормить. Эх, только время зря потеряю. Но с другой стороны, эта клиника на всю страну известна, там последователи самого Филатова, там передовой опыт и все такое.

Как бы там ни было, но ранним утром понедельника я входил в смешной старинный теремок из красного кирпича, под козырьком крыши которого можно было прочитать «Дътская больница». В фойе, будто подбадривая, с большой фотографии на меня смотрела знаменитая Эльза Львовна Варламова, врач-орденоносец, мой преподаватель по педиатрии. Я фамильярно подмигнул портрету и отправился в респираторное отделение, куда был прикомандирован.

В кабинете старшей сестры я обнаружил женщину в тяжелых роговых очках. В своем белом халате она сидела за столом и что-то с дикой скоростью строчила на разлинованном листе, не поднимая головы. Я немного помялся на пороге, потопал ногами, но она не обратила на меня никакого внимания. Тогда я сказал:

— Здравствуйте, Инесса Семеновна! Я к вам на практику!

Она продолжала писать, только еще быстрее. Я выждал паузу, потом еще малость повременил, но ничего не изменилось.

Тогда я подошел вплотную к столу, прокашлялся и, прибавив громкости, сообщил:

— Инесса Семеновна! Меня на практику прислали в ваше отделение! Сказали, сначала вас найти!

Это возымело действие, потому как старшая сестра вдруг подскочила на стуле, дернув головой будто потревоженная сова, и уставилась на меня непонимающим взглядом. Из-за сильных очков глаза казались огромными, что придавало ей еще большее сходство с этой ночной птицей. Она смотрела на меня так с минуту не моргая, затем, как бы очнувшись, резко вскинулась:

— Ты кто? Откуда?

Интересное начало, что же дальше будет?

— Инесса Семеновна! Я студент медучилища при Первом меде! — в третий раз пришлось заводить эту шарманку. — На практику к вам, на две недели.

— На практику? — переспросила старшая, часто заморгала, видимо лихорадочно соображая, и вдруг выскочила из-за стола, да так стремительно, что стул отлетел к стенке. Судорожно нацепив на голову колпак, она выбежала из кабинета, заложив крутой вираж в коридор. — Батюшки, у меня же уколы не сделаны, а я тут с тобой лясы точу!

И пока я стоял в некотором оцепенении, решая, что же мне делать, она уже мчалась в противоположном направлении с большим гремящим лотком в руках. Когда она свернула в ближайшую палату, я поспешил следом, ведь там в палате дети — мои с сегодняшнего дня подопечные.

Дети завтракали. Им было где-то от двух до пяти. Они сидели за длинным столом в предбаннике, уткнувшись в тарелки, и дружно стучали ложками. Во главе стола восседала нянька и следила за порядком.

Старшая, не говоря ни слова, грохнула лоток на стол, плюхнулась на свободный детский стульчик, отчего тот накренился, заскрипел, но каким-то чудом устоял. Частота стука ложек тут же резко пошла на спад.

— Так! Это что еще такое? — Чуткое ухо няньки мгновенно отреагировало на изменение ритма. — Кого в угол поставить?

Тем временем старшая, выудив из кармана видавшую виды толстую тетрадь, принялась шелестеть страницами и что-то судорожно искать в своих тайных конспектах. Дети уже все поняли, они тут же перестали есть, а на дальнем конце стола чей-то голос тоненько заскулил.

— Кто там у нас ноет? — снова вступила нянька, получая истинное удовольствие от отведенной ей роли. — Кому потом стыдно будет?

— Кондратьев! — найдя наконец нужную запись, произнесла старшая и стала медленно оглядывать всех по очереди, будто Вий, выискивающий несчастного Хому Брута. — Ну и кто из вас Кондратьев?

Дети сидели замерев, молча опустив головы. Я-то сразу понял, что Кондратьев — это стриженный под полубокс крохотный пацан в темно-красной клетчатой рубашке, тот, что сидел прямо рядом со старшей. Потому как он не просто молчал, как остальные, он даже и не дышал.

Судя по всему, старшая тоже это поняла, она схватила его за шкирку, оторвала от стула и подняла в воздух, как выхватывают котят из коробки на птичьем рынке. Затем она переломила его через свое колено, сдернула ему штанишки и тут же вогнала шприц, который по сравнению с этой попкой казался несуразно огромным, а у меня от такого зрелища тут же заломила половина тела. По окончании экзекуции старшая кинула этого бедного Кондратьева обратно на стул и снова зашелестела тетрадью.

Тот выгнулся дугой, в первые секунды хватая ртом воздух, а затем отчаянно и громко зарыдал. Через мгновение ревели все, включая и тех, кому инъекции и вовсе не были назначены. За следующие десять минут старшая переколола всех по своему списку, словно жуков для гербария, а затем подхватила лоток и понеслась по другим неотложным делам.

Ночью я плохо спал, вставал, курил, а на следующее утро пришел в клинику пораньше, зашел в кабинет старшей и звонким голосом объявил:

— Инесса Семеновна, давайте я буду инъекции делать!

И опять, как и при нашей первой встрече, та вздрогнула, подскочила и уставилась на меня:

— Так, подожди, а ты кто?

— Студент медучилища, у вас на практике, — уже ничему не удивляясь, охотно ответил я и скромно добавил: — Со вчерашнего дня.

Старшая принялась меня изучать, видно было, что она мучительно пытается вспомнить вчерашний день.

— Ага, значит, на практику пришел! — все-таки сообразила она. — И чего ты от меня хочешь?

— Да вот подумал, чем мне тут просто так по коридору весь день ходить взад-вперед, давайте я лучше уколы буду делать.

— Ты? Уколы? — разглядывая меня сквозь очки, словно блоху в микроскоп, удивилась старшая. — А умеешь?

— Умею! — клятвенно заверил я. — Подкожно и внутримышечно хорошо, в вену, конечно, похуже!

— В вену! — задумчиво произнесла старшая. — Да кто тебе тут даст в вену колоть!

Некоторое время она размышляла и вдруг решилась:

— Ладно, так и быть, а то я совсем с ног сбилась, своей работы не разгрести, а тут мало того что процедурная в отпуске, так еще и дневная постовая на больничном, непонятно, когда выйдет. Вот, держи тетрадь, там все записано, кому что колоть. Да смотри ничего не перепутай!

Так я стал главным детским мучителем.

Дети как пациенты отличаются от взрослых. С одной стороны, они на порядок дисциплинированнее, не нарушают режим, не сбегают домой, не пьют, не курят, не домогаются медсестер, не выбрасывают таблетки в унитаз. С другой — подчас самые рутинные манипуляции и обследования могут вызывать у них дикий ужас, крик и слезы.

Уколы — самый главный детский страх в больнице, детей в клинике колют почти всех, да еще по несколько раз в день. И постоянное ожидание боли часто перевешивает саму боль. Со временем они, конечно, привыкают, но продолжают эти инъекции ненавидеть всей душой.

Надо признаться, что при своей безрукости за полтора года учебы делать уколы я все-таки насобачился. Помню, когда колол первый раз, страшно было — вспоминать не хочу, чуть кондрашка не хватила. Потом, далеко не сразу, я себя преодолел и при малейшей возможности шлифовал мастерство. Но детей до этого мне колоть не доводилось, поэтому сказать, что я волновался, это ничего не сказать, но важность миссии перевесила мандраж.

Первым делом я перестал пырять их иголками во время завтрака, во всяком случае, они у меня были сытыми. Уколы я сопровождал шутками и прибаутками, дети мои хоть и ревели, но совсем не так, как в тех случаях, когда за них принималась старшая, и к тому же моментально успокаивались. Скоро я их всех уже знал по именам и вел с ними душевные разговоры, в чем, как мне казалось, они остро нуждались. Посещения родителями в клинике были запрещены, и дети жили там как сироты.

Помимо уколов дети очень боятся вида медицинских инструментов, таких, например, как у ЛОР-врачей. Едва увидят их разложенными на пеленке — и давай реветь.

Ну и, конечно, всякие безобидные исследования типа ЭКГ в лучшем случае вызывают у них настороженность. Я уж молчу про бронхоскопию. Но справедливости ради стоит сказать, что от бронхоскопии и взрослые не всегда в восторге.

А вот для самых маленьких особенно страшное место — рентгеновский кабинет. Они боятся его даже больше процедурного, больше бронхоскопии. Темнота рентгеновского кабинета вселяет в них такой ужас, что зачастую, когда я приводил малышей на рентген, меня заставляли их держать во время процедуры, облачая в свинцовый фартук, и на снимках часть моего скелета накладывалась на эти крохотные грудные клетки. Дозу я за время практики получил приличную, но медицина вообще путь особый.

Инесса Семеновна еще несколько дней всякий раз знакомилась со мной заново, но потом ничего, привыкла. Хотя имени моего так и не запомнила. Я у нее кем только не был — и Сашей, и Андрюшей, и Олегом, и даже Игорем. Она была теткой незлой, хоть и малость чудной.

Детская клиника послужила мне хорошей школой. Почти сразу я научился определять, как к тому или иному малышу относятся дома, из какой он семьи, занимаются им или нет, любят его или не очень. У меня у самого тут же появились любимчики.

Главным моим фаворитом стал четырехлетний Женя Санкин с обструктивным бронхитом. Он знал наизусть всего «Конька-горбунка», Барто и Маршака, называл меня на «вы», а когда кашлял, то прикрывал рот ладошкой.

Другим был Коля Кондратьев, тот самый, кого первым тогда при мне загарпунила Инесса Семеновна. Он хоть и не был таким эрудитом, как Женя Санкин, зато был добрым и доверчивым. Когда мы с ним знакомились и я спросил, как его зовут, он поднял на меня свои большие синие глаза и прошептал:

— Николай Петрович и Зайка!

Через пару дней мы отправились с этим Колей Кондратьевым на другой этаж, где у него должны были взять кровь на какие-то мудреные анализы. Но как только он увидел тамошние приспособления, иглы Дюфо и прочее, он ухватил меня за шею и запричитал:

— Дяденька, миленький, пойдем отсюда! Не отдавай меня, не отдавай!

Процедурная сестра пыталась отодрать его от меня, а он никак не отдирался, и вместо того, чтобы ей помочь, я вдруг начал Колю изо всех сил к себе прижимать, чувствуя, что сердце просто сейчас разорвется.

Все оказалось совсем не так страшно, и когда мы шли обратно, он топал рядом, его ладошка была в моей руке, я сказал ему на лестнице:

— Знаешь, Николай Петрович, так работать никакого здоровья не хватит.

Он взглянул на меня снизу вверх и понимающе кивнул.

Больше всего дети любили прогулки. Под присмотром двух нянек они гуляли по двору клиники, ковыряли лопатками еще не растаявший снег и глазели на проезжающие за забором по Большой Пироговской троллейбусы пятого и пятнадцатого маршрутов.

Вот чему я так и не научился — это одевать малышей на прогулку. Пару раз я пробовал, но выглядели они так, будто у шубок рукава разной длины, а штаны надеты задом наперед.

Зато я читал им книжки, загадывал загадки, показывал, как громко умею щелкать пальцами, придумывал разные игры, а однажды взял и вылепил из пластилина танк с пулеметом и пушкой.

Оказалось, что две эти недели вдруг как-то очень быстро закончились. Впереди меня ждала практика по хирургии в шестьдесят первой больнице, затем практика по терапии в клинике Василенко, а под занавес практика в поликлинике у метро «Спортивная».

И вот настало утро, когда я направился в палату колоть своих детей в последний раз. Хотя в тот день я мог смело двинуть домой, но почему-то решил остаться до прихода вечерней смены. Дневник практики еще вчера был подписан у главной сестры клиники, где старшая сестра Инесса Семеновна собственноручно нарисовала жирную пятерку с плюсом.

Я брел по коридору, и мне было немного грустно. Я так не хотел сюда идти на пракику, а теперь чувствовал, что буду по ним скучать. Интересно, вспомнит ли меня кто-нибудь из этих маленьких пациентов, когда вырастет? А если и вспомнит, кем я останусь в их детской памяти?

За стенкой палаты, напоминавшей дачную веранду — стекло да белые рейки, — вцепившись в спинку, на койке прыгал большеголовый пацан. Он вдруг увидел меня, лоток со шприцами в руках, вытаращил глаза, замер на секунду, а затем во всю мочь истошно завопил:

— Прячьтесь, прячьтесь все! Дядька-дурак идет!!!

Москва, 29.10.2019

Малаховка — Париж

Летом 1981-го, на одном из первых свиданий, я решил повести мою будущую жену Лену по своим любимым местам. Мы бродили по Большой Пироговке, по Погодинской, по «Аллее жизни». Когда безлюдными переулками мы наконец вышли на Комсомольский проспект, я решил, коль уж мы здесь оказались, показать тот дом на Фрунзенской набережной, где мне довелось провести детские годы. Там ничего не изменилось, киоск «Мороженое» все так же стоял на углу, фотоателье у арки было на месте, а магазин «Тимур» по-прежнему занимал первый этаж дома. Я рассказал Лене, как воровал там елочные игрушки и покупал пистоны, а потом поджаривал их дома на сковородке, отчего они громко стреляли и красиво разлетались по всем углам кухни.

На Третьей Фрунзенской, войдя в роль искусителя, я решил угостить Лену яблочком. Бульвар на всем протяжении был засажен яблонями, но обычно там всё обрывали еще на стадии завязей, а тут ветки были усыпаны спелыми яблоками, даже как-то странно, такой урожай нетронутым висит, неужто народ наелся или просто руки не дошли?

Немного смущаясь старушек, что сидели попарно на каждой из многочисленных лавочек бульвара, я было подпрыгнул, чтобы ухватить заветный плод, но тут старушки необычайно оживились и принялись меня дружно подбадривать:

— Сынок, залезай на яблоню да потряси как следует, не стесняйся! А то что ты тут сорвешь, сам видишь, внизу мелочь одна!

Вдохновленный этими призывами, я тут же вскарабкался и от души потряс. Но не успели яблоки с веселым стуком попадать на землю, как тут же эти старушки, кто с сумкой, а кто с пакетом, в мгновение ока сорвались со своих лавок и, подчистую все подобрав, с весьма довольным видом вернулись к месту дислокации с добычей. Они не оставили мне ни яблочка.

Я вздохнул, но делать нечего, влез на другую яблоню и принялся трясти. И опять, не успели яблоки рваной дробью коснуться земли, как эти старухи дружно кинулись и за секунду собрали все до единого.

Тогда я сказал:

— Послушайте, я с девушкой, оставьте нам хоть парочку, а то я так до вечера буду по деревьям скакать туда-сюда.

Старухи нахмурились, оглядели Лену, с неодобрением пожевали губами, но так и быть, согласились.

И когда я в третий раз забрался и потряс, они честно выдержали паузу в полсекунды. Этого мне хватило, чтобы спрыгнуть с толстой ветки и схватить лежащие в траве два яблока. И тут же, как рыбы пираньи, старухи наперегонки ринулись к добыче, и через секунду все было кончено.

Оставив этих алчных яблочных старушек поджидать очередного дурня, весело хрустя белым наливом, мы продолжили путь. И уже у остановки, что возле кафе «Маринка», решили закончить нашу пешую прогулку и подождать автобуса. Тут-то он нам и встретился.

На вид ему было лет сорок, на нем была расстегнутая до пупа зеленая гипюровая рубаха, а на ногах сильно поношенные лакированные ботинки.

— Приветствую вас, молодые люди! — заявил он с чувством, приложив руку к сердцу. — Извините, что я без галстука!

По всему было видно, что человек находится в той стадии запоя, когда окружающий мир кажется удивительно прекрасным.

— Я вот тут стою с вами! В Москве! — пояснил он, широко разводя руками и оглядывая пространство вокруг себя, видимо пытаясь показать, каков он, необъятный этот город. — А у самого женщина в Малаховке! Беременная!

Лена захихикала.

— Вы абсолютно правы, сударыня! Нельзя мне в таком виде там показываться! — Человек попытался застегнуть рубаху, но ничего путного из этого не вышло. Тогда он тяжело вздохнул и обратился ко мне: — Сударь, угостите сигареткой, если не жалко!

Мне было не жалко.

— Да! Я поросенок! — сообщил он после затяжки, горько вздохнув. — Меня женщина беременная в Малаховке ждет, а я тут пьяный расхаживаю.

Тут и автобус подошел.

— Благодарю вас, молодые люди! Вы все же извините, извините, что я без галстука! — кланяясь на прощание, произнес он. — Не сомневайтесь, я скоро буду трезвый! Ведь у меня женщина в Малаховке!

И сами не зная почему, долгие годы мы вспоминали его, этот отсутствующий галстук и неизвестную нам женщину в Малаховке.

Прошло ровно тридцать лет, мы с Леной брели по ночной rue Montorgueil и говорили о том, что Париж, пожалуй, самый дружелюбный в Европе город для припозднившегося туриста. Тут и магазины открыты, и кафе с ресторанами в столь поздний час к услугам гостей-полуночников.

И как бы подтверждая сказанное, на нашем пути возникла пекарня Le Pain Quotidien, где мы и решили немного отдохнуть за чашкой чаю.

Кроме нас там никого не было, что тоже оказалось весьма удачно — в такое время посидеть в тишине, лучше не придумаешь.

Официант, молодой парень, быстро принес заказ и уже собирался отойти от нашего столика, как вдруг я решил попросить Лену, говорящую по-французски:

— Скажи ему, что у нас в Москве Le Pain Quotidien на каждом углу.

— Как будто ему это интересно, — с легкой досадой проговорила Лена, — вечно ты всех должен проинформировать.

— Нет, скажи! — продолжал настаивать я. — Может, ему очень даже интересно.

Официант с любопытством переводил взгляд с меня на Лену.

В конце концов Лена сдалась и сообщила это потрясающее известие.

Парень всплеснул руками, засветился от счастья и воскликнул:

— Vous êtes de Moscou! Et j'ai une femme a Malakhovka![1]

Таким образом нам удалось закольцевать историю, что мне всегда представлялось весьма важным делом, а тому ребенку, дай бог ему здоровья, что родился тогда в Малаховке в восемьдесят первом, в этом году должно исполниться столько же лет, сколько было моей теще, когда она стала бабушкой. То есть тридцать восемь.

Москва, 2019

Волшебная сила искусства

Ничего не могу с собой поделать, но с некоторых пор меня возмущает слово «санитарочка». Хотя, впрочем, всякое подобное сюсюканье, все эти уменьшительно-ласкательные раздражают, вызывая обратный эффект, то есть отнюдь не умиление, а отторжение, если не тошноту. И надо бы, наверное, привыкнуть, но когда слышу «санитарочка», просто в глазах темнеет. Причем ладно бы это говорили люди от медицины далекие, им еще простительно, но за последнее время я неоднократно слышал эту «санитарочку» от уважаемых докторов, среди которых главные врачи огромных больниц, директора клиник, профессора и прочие доценты с кандидатами, — казалось бы, у них не должно быть дефицита общей культуры, хотя, с другой стороны, все бывает.

Видимо, в основе лежит подсознательное желание смягчить тяжелую санитарскую долю, уважить тех, кто находится на самом дне как финансовом, так социально-иерархическом, но от этого получается только хуже. Кроме того, тут прослеживается явный сексизм, с чем так яростно борются феминистки и остальные левые либералы всей планеты. Ведь ясно, что «санитарочка» может быть любого возраста и внешности, разнообразных навыков и умения, которые, кстати, могут и вовсе отсутствовать, но главное — это существо женского пола.

Никому же в голову не придет назвать, к примеру, санитара морга «санитарчиком». Представляю, что бы было, если бы так кто-нибудь обратился к Юрию Павловичу, легенде нашей патанатомии, брутальному мужчине со шкиперской бородкой и толстой золотой цепью на мощной шее. Подобного шутника тут же определили бы в это отделение на вечную стоянку.

Короче говоря, я считаю, нет ничего обидного в словах «санитарка» и «санитар», а вот эта недоделанная «санитарочка» просто оскорбительна.

В нашей реанимации вообще никаких санитаров не было отродясь. Драить блоки, мыть и перестилать больных приходилось сестрам, причем работа эта отнимала львиную долю времени. Правда, за это доплачивали треть санитарского оклада, то есть двадцать один рубль в месяц или семьдесят копеек в день. Я часто думал, вот подивились бы мои домашние, если бы им кто-нибудь рассказал, что же я вытворяю за эти семьдесят копеек в день, при моей чудовищной лени и природной брезгливости. Да мне и самому поверить трудно, что это был я.

На санитарских должностях у нас числились два человека — сестра-хозяйка и буфетчица. Они-то как раз санитарской работой не занимались вовсе. Танька, сестра-хозяйка, была бойкой девкой, родом из Ростова. Внешности она была своеобразной, будто на огромную задницу кто-то с размаху насадил крохотную, причем постоянно визжащую голову. Тембр ее писклявого голоса, вкупе с тяжелым южным говором, вызывал у меня приступы мигрени, казалось, что от ее визга в моем кровяном русле происходит гемолиз, то есть массовая гибель эритроцитов. Верещала она всегда, с первой секунды прибытия на работу до ухода домой.

— С таким темпераментом, — глядя ей вслед, задумчиво говорил мой друг Андрюша Орликов, — хорошо на рынке гондонами торговать.

Однажды, когда ее вопли окончательно меня достали, я клятвенно пообещал надеть ей судно на башку, если она при мне еще раз раскроет рот. Это сработало, правда ненадолго.

Танька подворовывала белье, продавала налево хирургическую форму и халаты, таскала и еще кой-чего по мелочи. Затем она наодалживала у половины больницы кучу денег, естественно без расписок, и мигом уволилась. Устроилась продавать мороженое в палатку у метро «Коломенская», и мне было любопытно, как она только туда умещается. Жаждущие справедливости бывшие кредиторы стучались в ларек, взывали к совести, пробовали действовать и лаской, и угрозами, но ничего не помогало. Танька в своей излюбленной манере тут же принималась вопить из своей амбразуры, собирая толпы любопытных, и в радиусе полукилометра у всех закладывало уши.

Потом выяснилось, что у кого-то из наших докторов в родственниках имеется большой милицейский чин. С его помощью удалось убедить Танькину мамашу, точную ее копию, только постарше, приехать из Ростова. Она сидела у входа в реанимацию, в холле у грузовых лифтов, пыхтя и отдуваясь, с полной сумкой денег. К ней по коридору тянулась весьма оживленная очередь обманутых. Каждый подходил, называл сумму и тут же, без лишних вопросов, получал требуемое. Меня это, помню, очень впечатлило. После этой исторической выплаты Танька отчалила в родной город, да, собственно, скатертью дорога.

Буфетчица Вера Павловна была тихой пьянчужкой. Не знаю почему, но я сразу почувствовал к ней симпатию. Мы с ней часто покуривали в нашем гараже и беседовали. Вера Павловна рассказывала, что отец ее был большим начальником и до войны они жили в огромной квартире в знаменитом Доме на набережной. Однажды ночью пришли люди, отца увезли, и больше она его никогда не видела. Спустя всего несколько дней увезли и маму, а маленькую Веру определили в интернат. Маму глубоким инвалидом выпустили только после смерти Сталина, когда самой Вере Павловне уже было за двадцать. Она прожила на свободе четыре года и тихо умерла, так ничего о себе и не рассказав.

Вера Павловна работала где придется: то продавцом в отделе консервов, то маляром на стройке, то билетером в парке «Сокольники». Мыкалась по общежитиям, пока ей не выделили комнату в Чертанове. А когда открыли нашу больницу, устроилась сюда буфетчицей. Работа не пыльная, в реанимации из больных почти никто и не ест, кастрюль мыть всего ничего, хотя, с другой стороны, поживиться-то и нечем, вот приятельница Зинка из неврологии выше этажом, та каждый день по две сумки домой уносит, одного сахара в месяц полцентнера набегает. Зато в реанимации девки добрые, попросишь десять капель, никогда не откажут. Однажды попросила эти свои десять капель у лаборантки Ольги, а та, простая душа, ровно десять капель спирта накапала в пробирку, смех, да и только.

Иногда я пользовал Веру Павловну по медицинской части. Вешал капельницу в особо тяжкие утра похмелья и пару раз зашивал ей голову. Первый раз в блоке слетела с петель оконная фрамуга, точно по темени, а в другой — Веру Павловну отметелил сожитель, плюгавый мужичок-туберкулезник, которого та ласково называла «лопоухий». Однажды я подловил этого «лопоухого» на первом этаже больницы и постарался его убедить больше не распускать руки — надо сказать, подействовало. Наверное, за это, ну а может, и нет, Вера Павловна всегда оставляла мне на дежурство сахар с заваркой и называла «Моторчиков». И тут у меня уменьшительный суффикс почему-то не вызывал отторжения.

Мне и самому довелось немного поработать санитаром летом восемьдесят первого, между первым и вторым курсом медучилища. Это было самое беззаботное мое время, жаль только, уж больно короткое. Я оформился санитаром приемного покоя нашей Седьмой больницы, мне тогда было семнадцать, а оклад у санитара в ту пору был семьдесят рублей. То есть при моей тайной любви к цифре «семь» наступила полная гармония. Да и работа мне нравилась. Кроме меня там было еще несколько санитаров, молодых ребят, ждущих осеннего призыва.

Из нашего стройного ряда выбивался один Дато. Собственно, о нем я и собираюсь рассказать. Все, что до этого, было лишь вступлением и ностальгической болтовней.

Дато был студентом Первого меда в изрядно затянувшемся академическом отпуске. На каком именно курсе он прервал учебу, Дато никогда не мог сказать определенно, называя то третий, то четвертый, то пятый. И видно было, что не врал, он и на самом деле этого толком не помнил.

Дато и внешне выделялся: огромный грузинский парень, кривой на один глаз. Он все делал неспешно, будто у него сели батарейки, и подгонять его было бессмысленно. Лишь однажды ему пришлось ускориться. Тогда в приемном покое снимали учебный кинофильм для кафедры травматологии, где по сюжету жокей на ипподроме неудачно упал с коня, сломал себе ногу и по этой причине его на скорой доставили в больницу.

Как человек фактурный, Дато моментально получил роль санитара, везущего каталку с незадачливым всадником. Думаю, он понял, что имеет шанс попасть на большой экран, а зрители не смогут по достоинству оценить свойственную ему вальяжность. Вот почему Дато перебирал ногами в несколько раз быстрее обычного, проносясь с каталкой по коридору со скоростью курьерского поезда, и эта удивительная метаморфоза тут же была отмечена всеми сотрудниками отделения.

Но если Дато утром брался сопровождать больного из приемного покоя на этажи, то возвращался, как правило, уже под вечер. Объяснял он это свое отсутствие очень просто: встретил земляка, немного поговорил с ним, вот время незаметно и прошло.

Иногда и вовсе пропадал, если земляк накрывал стол. В огромной больнице тогда грузин было много, и поводов для застолий хватало: дни рождения, женитьбы, уход в отпуск, возвращение из отпуска, удачная операция, защита диссертации, да и просто так.

— Нико Сванадзе из дома приехал! — дыша вином и барашком, не скрывая своей простодушной радости, сообщал Дато, появляясь глубокой ночью. — Вино привез, все привез, посидели, покушали!

На него даже сердиться не хотелось. Он был хороший парень, не злой. Однажды Дато решили разыграть. В то время санитары приемного отделения должны были забирать покойников на всех этажах больницы и отвозить их в морг. За те месяцы, что Дато работал, он ни разу не был в морге, как-то не сподобился, что при его неторопливости и темпераменте было неудивительно.

В общем, ему сказали:

— Дато, в неврологии нужно мертвеца забрать и в морг отправить. Только придется с кровати на каталку его перетаскивать. Один-то справишься?

Дато гордо вскинул голову, еще бы ему не справиться, такому здоровенному. Заглотил наживку.

— Ты как в подвал на лифте спустишься, дуй налево и до конца, там и будет морг, понял?

Коварство заключалось в том, что морг находился в правом конце подвала, а в левом был пищеблок. А бедному Дато решено было сказать потом, что право-лево люди вечно путают, да и вообще все зависит от того, куда лицом встать.

Дато подвоха не почуял, взял каталку и неспешно отправился в неврологию.

Его не было долго, впрочем, это никого не удивило, все знали Дато. Но мы заметили, что он вернулся явно удрученный и, главное, без каталки. Опустился на стул, тяжело вздохнул, нашарил сигареты, закурил. Народ замер в ожидании.

— В этом морге все ненормальные, слушай! — наконец произнес он и характерно взмахнул рукой. — Я туда больше не поеду, клянусь.

Народ, потупив глаза, изо всех сил пытался сдерживаться, боясь себя выдать.

— Я приехал, дверь открыл, каталку завез, говорю им: «Здравствуйте! Вот труп из третьей неврологии, куда класть?» — продолжал Дато, сокрушенно цокая языком. — А они там давай орать-кричать, разве так нормальные люди делают? Ты объясни, покажи, зачем кричишь?

И опять замолчал, затянувшись сигаретой.

— И чего дальше было? — нетерпеливо спросил один из слушателей. — Что сказали-то тебе?

— Да как их поймешь, когда они все орут! — вздохнул Дато. — Я им и говорю, слушай, нормальные люди должны нормально разговаривать, а они в меня миской кинули.

— Миской? — осторожно начал кто-то. — В морге?

— Ну да! Может, кастрюлькой! — с досадой поморщился Дато, пожимая плечами. — Я знаю?

— А каталка? — спросил самый дотошный. — Каталка-то наша куда делась?

— Да никуда не делась, там ее и оставил! На ней же труп лежит! — сообщил Дато. Он бросил окурок в ведро и поднялся. — Пусть сами теперь разбираются.

Вот такой был Дато. С другой стороны, человек с воображением способен принять газовые плиты и духовки за секционные столы, а поварих за патанатомов.

От греха подальше Дато перевели из санитаров в сестры-хозяйки: выдавать простыни и наволочки. Эта работа его полностью устраивала. Он получал на складе каталку белья, оставлял ее в подвале и шел по своим обычным делам — навещать земляков. Возвращаясь, он нередко обнаруживал каталку пустой, охотников поживиться на дармовщинку всегда было с избытком.

— Э-э-э! Пусть берут, если надо! — добродушно улыбался Дато. — Я не материально ответственный.

Иногда какая-нибудь сестра диагностического отделения подлетала к Дато и принималась голосить:

— Дато! Ну сколько можно сидеть, дурака валять!

У меня ни простыней нет, ни пододеяльников! Давай на склад, ведь опять до закрытия ничего получить не успеешь!

И тут Дато становился невероятно важным, чтобы не сказать — надменным:

— Ты кто такой, слушай? Ты почему командуешь, а? Иди свои таблетки-мамлетки раздавай, а в мои дела не лезь! Я тут брат-хозяин!

И если кто-нибудь при этом был рядом, охотно потом объяснял:

— Чтоб какой-то баба со мной так разговаривал!

В сентябре он уволился, решив в очередной — он уже и сам не помнил в какой — раз выйти на учебу, прервав академический отпуск. После этого мы с ним встретились почти через два года. К тому времени я окончил училище, в третий раз провалился в институт и работал медбратом в реанимационном отделении той же Седьмой больницы.

Дато появился неожиданно. Как рассказывали, утром позвонил главный врач Симонян и велел его взять на работу. Такие приказы не обсуждают, тем более в реанимации вечно был дефицит персонала. Дато страшно мне обрадовался, я оказался здесь единственным, кого он знал по службе в приемном покое, поэтому после утренней конференции тут же принялся меня обнимать и угощать «Мальборо». Он поведал, что за это время не сильно продвинулся в учебе, одолев лишь один семестр, и ему в который уже раз пришлось брать академический отпуск. Проведя несколько месяцев дома в Тбилиси, он почувствовал, что скучает по Москве, по больнице.

В отделе кадров ему предложили пойти медбратом в реанимацию, и он, особо не думая, согласился.

В отделении я работал уже с полгода и тут же клятвенно пообещал Дато, что раскрою ему все премудрости этой работы, помогу и подскажу, если что. Я водил его по блоку, рассказывал с большим воодушевлением, демонстрировал больных, аппаратуру, шкафы с растворами, ящики с лекарствами, лотки с инструментами. В какой-то момент я увидел, что Дато слушает вяло, без особого интереса, к тому же все время оглядываясь на дверь. Наконец он сказал: — Алеша, дорогой, я на минутку поднимусь к ребятам, давно никого не видел, ни Тимура, ни Георгия, ни Нико.

Я вздохнул, понимая, что эти сутки буду работать за двоих, а реанимация — это тебе не приемный покой, тут и полной бригадой вечно зашивались.

Да, он не изменил своим привычкам, уходя утром, появляясь к вечеру. К тому же от его присутствия не было никакого толку, он ровным счетом ничего не умел и даже не собирался ничему учиться. А годы, проведенные Дато в институте, странным образом никак не отразились на его знаниях и кругозоре.

Очень быстро и остальные поняли, что работать в паре с Дато — это пахать в одиночку, и начали бесконечно жаловаться заведующей отделением Суходольской.

Та пригрозила Дато увольнением, и как только он в очередной раз слинял к своему бывшему однокурснику Тимуру в хирургию на всю ночь курить, болтать и вспоминать былое, тут же воплотила в жизнь обещанное. Но не успел Дато отправиться в отдел кадров с подписанным заявлением, как Суходольской позвонил главврач и произнес лишь одно слово: «Оставить!» Поговаривали, что у отца Дато имелись связи на самом верху.

Зато он пообещал сам уволиться ближе к июлю, собираясь сначала съездить домой, затем отдохнуть на море в Батуми, чтобы набраться сил перед очередным учебным годом. Ему ставили всего два-три суточных дежурства в месяц, а те несчастные, с кем он был в паре, при взгляде на график хватались за голову и негромко матерились.

Мне везло, с Дато на работу в один блок я попал лишь однажды, не считая того первого раза. По своему обыкновению, он опоздал минут на сорок, хотя из наших никто никогда не опаздывал. Я все думал, как бы его все-таки припахать, но найти такое занятие, чтобы не рисковать больными. Поэтому я сам перемерил всем пульс и давление, повесил капельницы, сделал инъекции, ввел пищу в зонд, кому это было показано. Когда в лотке для замочки накопилось достаточно шприцов, я сказал:

— Дато, вынеси шприцы, потом посиди в блоке, а я аптеку сбегаю получу.

Он послушно взял лоток и поплелся. Было где-то одиннадцать утра. Вернулся он ближе к семи вечера, виновато развел руками:

— Алеша, я на улицу вышел покурить, а там Нико у своей машины стоит. Ему руль недавно новый подарили, маленький, как у гоночной машины. Нико мне и говорит: «Дато, слушай, надо руль испытать, садись, поедем!»

Я вздохнул.

Дато тоже вздохнул:

— Ну мы поехали, в «Арагви» заехали, немного покушали и назад вернулись.

И вот настало последнее дежурство Дато в реанимации. И хотя он и в этот раз опоздал, причем часа на три, никто его и не думал за это осуждать — не только потому, что увольнения Дато уже не могли дождаться, а еще и потому, что утром он заехал на Центральный рынок, накупил всякой вкусной еды и привез все это на такси.

В ординаторской накрыли большой стол. Дежурство было на удивление спокойное, половина коек стояла пустая, и как нельзя кстати был канун Дня медицинского работника, который, по правде говоря, в реанимации никогда толком не отмечали — почти всегда было не до того.

Оставив дежурных в блоках, мы уселись за стол, разлили по кружкам разведенный спирт, а Дато встал и произнес тост.

Он очень красиво говорил, какой школой для него стала реанимация, как многому он тут научился, что если раньше он не имел представления, каким врачом ему становиться, то теперь-то он точно знает, что хочет быть только реаниматологом и больше никем. Он поблагодарил всех сотрудников, перечислив их по именам, попросил прощения за то, что не всегда был расторопен и умел, но до конца жизни будет помнить эту науку и людей, здесь работающих, и в своем родном Тбилиси он постарается не уронить высокое звание врача, ведь окончание института уже не за горами.

А потом он вдруг запел. И это было так неожиданно, так красиво, так мощно, что все просто рты открыли. Никто и не подозревал, какой у Дато потрясающий голос.

Тбилисо, мзис да вардебис мхарео!

Так пел Дато, и казалось, что мы сидим не в нашей ординаторской, а где-то на склоне горы, на дощатой террасе, увитой виноградом, внизу в ущелье бежит, извиваясь, Кура, а высоко в небе парит орел. И будто сам Дато не в своем видавшем виды халате, с фаянсовой кружкой в руке, а в белой бурке с рогом, полным лучшего кахетинского, — так преобразила его эта песня. И я мгновенно забыл, какой Дато лодырь и балбес, настолько его голос трогал какие-то самые потаенные струны души.

Сад арис схваган ахали варази,

Сад арис чагара мтатцминда!

Когда он закончил, всех как прорвало. Начали кричать «Браво!», «Молодец!», «С ума сойти», «Что же ты раньше-то не пел!», хлопали, лезли к Дато чокаться и обниматься. А он так растрогался, что даже заплакал.

Потом все малость успокоились, вытерли слезы, выпили, закусили, произнесли ответные слова, и Дато снова запел. И опять случилось то, о чем нельзя рассказать словами. Уже ближе к ночи мы отправили его домой, хотя он порывался остаться до утра, чтобы хоть немного, но поработать. Какая работа, генацвале! Домой ехать надо, отдыхать надо! Ну, прощай! Прощай, Дато, не поминай лихом.

С тех пор много всего произошло, да и лет минуло немало. Не знаю, стал ли Дато реаниматологом. Надеюсь, что все-таки нет. Если бы я его встретил, то сказал бы: «Не надо тебе работать доктором, дорогой. Пусть этим другие занимаются. У тебя есть кое-что еще, ты можешь людям радость нести, и вот это бросать не вздумай».

Москва, июнь 2020

Синхронный перевод

Наталье Мавлевич

Он заметил меня, как только я вышел из раздевалки, и сразу устремился в мою сторону. Подбежал, с любопытством меня оглядел и быстро-быстро заговорил. Какой же он смуглый! Цвет кожи как мороженое яблоко. Интересно, где ему в декабре так удалось загореть? Наверное, там, откуда его странный, незнакомый язык — слова произносит, будто камешки во рту перекатывает.

Человек замолчал, затем склонил вбок голову, немного выждал и разочарованно вздохнул. Я было двинулся вперед, но он ловко преградил мне дорогу.

— Шпрехен зи дойч? — перейдя на немецкий, с надеждой спросил он, пытаясь уловить ответное шевеление души. — Дойч?

Не дождавшись реакции, он продолжил, только с еще большей скоростью, а когда закончил, то снова посмотрел мне в глаза.

— Найн! — сокрушенно развел я руками, судорожно пытаясь вспомнить все немецкие слова, услышанные за жизнь, но в голову почему-то ничего не лезло, кроме фильмов о войне, не будешь же говорить «Гитлер капут!». Я еще поскрипел мозгами и наконец выдал: — Найн, шпрехен зи дойч!

Человек опять вздохнул, на этот раз особенно тяжко, и виновато заморгал. Он был маленького роста, щуплый, похожий на пожилого жокея.

А мне-то что с ним делать? Хотя, может, он по-английски понимает?

— Инглиш? — робко решил я попробовать на всякий пожарный. — Ду ю спик инглиш?

Настала его очередь всем своим видом показывать, как он сожалеет, что не владеет этим языком.

Эх, найти бы, кто сможет его понять, но сейчас вечер пятницы, значит, кроме дежурных смен, до понедельника здесь никого не будет.

Тут в дверях за моей спиной заворочался ключ, и в проеме показалась Светка Крынкина с охапкой историй болезни. Светка с понедельника замещала старшую сестру и по этой причине уже успела заважничать. Я сам не видел, но доброхоты успели доложить. Хотя мне все эти местные интриги и сплетни теперь были до лампочки — я нынче студент-совместитель, птица вольная.

Светка сдержанным кивком, как и положено большому начальнику, поприветствовала меня, перехватила поудобнее свою кипу и, обратясь тылом, принялась запирать дверь на два оборота. После страшного прошлогоднего армянского землетрясения на гемодиализе установили современную, дико дорогую систему очистки воды и новенькие аппараты. И хотя диализный аппарат, не говоря уж о многотонной системе очистки, в портфеле не унесешь, все просто помешались на этом запирании дверей.

— Крынкина! — дождавшись, когда она вновь обратит на меня взор, сказал я. — Тут посетитель, кажется, заблудился, по-русски ни бельмеса не понимает.

И глазами показал на него.

— Сам ты посетитель! — фыркнула Светка, возмутившись моей неосведомленности. — Это больной, иностранец, кажись, из Ливии. Просто у нас пижамы нет его размера, вот он пока в своем ходит. Во второй палате лежит. Только поступил, а уже всех достал. Как кого в белом халате увидит, так сразу кидается. Буфетчицу Зинку до смерти напугал. Лопочет-лопочет, а что сказать хочет — леший его разберет. У нас немецкий только Борис Львович знает, так он с прошлой недели в отпуске.

Борис Львович был родом из-под Киева, и те веселые песенки, что он напевал себе под нос, Крынкина ошибочно принимала за немецкие. На самом деле это был идиш. Именно на нем говорили те, кто воспитывал маленького Боруха и кто вот уже почти полвека покоился в Бабьем Яру.

— Похоже, он что-то важное сказать хочет, — предположил я. — Да и вообще, как мне с ним прикажешь общаться?

— Подумаешь, не велика наука. Я вот с ним жестами, так он все понимает. А тут еще Фельдман из пятой палаты взялся помогать, — сообщила Светка, — он и койку ему показал, и в туалет проводил, и вроде еще что-то объяснил.

Все это время больной из Ливии стоял рядом, заинтересованно переводя взгляд с меня на Светку.

Ну, хорошо хоть Фельдман поможет, если что.

— Он и ко мне начал приставать, — нажаловалась Светка. — А я ведь по-немецки только и знаю что «Хенде хох»!

Ливиец тут же поднял обе руки вверх.

— Крынкина, кончай над человеком глумиться, он тебе в дедушки годится! — с усилием опустив тому руки, укоризненно сказал я. — Вот вернется к себе в Ливию и расскажет, как в Москве к больным относятся.

— Да ладно, нормально все к нему относятся, — заверила меня Светка, а чтоб уж не оставалось сомнений в этом нормальном отношении, рявкнула во всю мочь, будто он был глухой: — И нечего тебе по коридорам отираться, марш в палату! Ишь, гулена!

К моему удивлению, он ее понял и зашагал в нужном направлении, печально на нас оглядываясь.

— Все, некогда мне здесь с тобой лясы точить, — спохватилась Светка, — пора домой бежать! А то Новый год на носу, а у меня конь не валялся, еще и елку не наряжала.

Крынкина была права. И хотя до Нового года оставалось больше недели, особая новогодняя взвинченность уже чувствовалась.

Я отправился в процедурку и быстро пробежался по журналу назначений — да тут минут на десять всей работы. Один больной в реанимации за час получал лекарств больше, чем все отделение гемодиализа в неделю.

Так. Ливийца этого из второй палаты зовут Абдул-Азиз, лет ему шестьдесят восемь, и назавтра у него ультразвук с гастроскопией, а перед этим еще и клизма. Интересно, как мне все это объяснить? Причем жестами, как посоветовала Крынкина?

Фельдман нашелся в холле у телевизора за просмотром передачи «Мир и молодежь».

— Фельдман! — влез я в самый неподходящий момент, когда жулик ведущий принялся расписывать, с каким небывалым энтузиазмом комсомольцы участвуют в перестройке. — Похоже, мне без вашей помощи не обойтись.

Он тут же упруго вскочил, демонстрируя полную готовность.

Фельдман был крепким пожилым дядькой, круглым как колобок и невероятно деятельным. В свои семьдесят он носился по коридору так, что только ветер свистел.

— Послушайте, Фельдман, — начал я, — во вторую палату араб поступил, ну вы в курсе. Мне ему нужно кой-чего объяснить, а как — ума не приложу. Мне тут сказали, вы немецкий знаете?

— Да не сказать чтоб знаю, — замялся на секунду Фельдман и поправил очки, — но кой-какие слова до сих пор в голове держу!

— Наверное, семья на идиш говорила? — сочувственно предположил я. — Кто на идиш говорит, тот немецкий понимает.

— Я немецкий в школе учил, на Каланчевке! — важно выпятил грудь Фельдман. — А потом уж на фронте практиковался! C сорок второго по сорок пятый в батальонной разведке! Сколько раз за языками через линию фронта ходил, и не сосчитать!

Я с уважением хмыкнул.

— А что нужно-то? — спросил Фельдман. — Если чего сложное, боюсь, не справлюсь. Я ведь все больше такое говорил. — И он произнес короткую немецкую фразу.

— Здорово у вас получается, — искренне восхитился я. — Слова такие четкие, убедительные. А что это хоть значит?

— А то и значит, — снова поправив очки, несколько смущенно пояснил Фельдман. — «Если пикнешь — убью!»

Я закашлялся.

— Нет, такое мы говорить не будем! — немного подумав, решил я. — Мне ему клизму утром делать, вот хочу заранее предупредить, чтоб он с этой мыслью свыкся. Кто его знает, как у них в Ливии к такому относятся.

— Ну, это я мигом, — пообещал Фельдман и, увидев весьма кстати высунувшегося из двери палаты Абдул-Азиза, скомандовал: — Хальт!

Тот застыл как вкопанный.

Фельдман набрал в легкие воздуха и гаркнул:

— Комм цу мир!

Абдул-Азиз резво подбежал и преданно уставился на Фельдмана.

Фельдман ткнул пальцем ему в грудь и отчеканил:

— Морген — клистир! Ферштейн?

И, увидев подтверждающий кивок, одобрительно хлопнул его по плечу:

— Зер гут!

Я был несказанно впечатлен быстротой и эффективностью применения фронтового опыта.

— Вот черт, — спохватился я, когда малость опешивший Абдул-Азиз удалился. — Забыл предупредить, чтоб он утром не завтракал до исследования!

— Делов-то! — воодушевился Фельдман, он уже вошел в роль и азартно отдал очередной приказ: — Хальт! Цурюк!

Абдул-Азиз вздрогнул, резко затормозил, затем развернулся кругом и подлетел к Фельдману.

— Морген, — сообщил ему Фельдман, — нихт фрюштюк! Ферштейн?

И, радуясь, что он снова понят, похвалил:

— Гут! Зер гут!

Тут ливиец, видимо уже далеко не в первый раз, попытался завернуть свою длинную историю, но не успел он произнести пяток быстрых слов, как тут же был грубо оборван.

— Нихт! Нихт ферштейн! — отрицательно замотал головой Фельдман и, указав рукой вдоль коридора, распорядился: — Комм, комм! Ауфвидерзеен!

Несчастный ливиец, как ему и было велено, поплелся по коридору в направлении буфета, все так же растерянно и смущенно оглядываясь, Фельдман отправился досматривать «Мир и молодежь», а я, невероятно довольный арабо-еврейским контактом, вернулся в процедурный кабинет наполнять шприцы.

Сегодня я дежурил с Маргаритой Никаноровной. Раньше она служила нашим диспансерным врачом, а когда там произошла ротация, ее перевели туда, где нашлась свободная ставка, а именно на гемодиализ. Маргарите Никаноровне всегда удавалось создать на работе сугубо домашнюю атмосферу. Придя на ночное дежурство, она сразу же направлялась в ординаторскую и там садилась за книжку. Потом она ужинала, затем опять немного читала, потом пила чай и ложилась спать. Проснувшись, она завтракала, а дождавшись утренней смены, не задерживаясь ни на секунду, отправлялась домой.

Не помню случая, чтобы она заходила в палату к больным, даже вечерние дневники в историях болезни старалась писать утром, под самый конец дежурства, дабы не отвлекаться.

Поначалу, еще не вполне разобравшись, я по десять раз за вечер забегал в ординаторскую, докладывал динамику состояния пациентов с целью коррекции лечебного процесса. Она нехотя откладывала книгу, выслушивала, не скрывая недоумения и легкой досады, будто я сообщал ей результат гандбольного матча в городе Муром или изменение курса уругвайского песо к австрийскому шиллингу.

В дальнейшем я старался беспокоить Маргариту Никаноровну как можно реже, просто рапортовал наутро, что случилось за смену и какие действия мною были предприняты. Она никогда не возражала против такой самодеятельности и даже записывала мою терапию в истории болезней.

Сегодня половина коек стояли пустыми, диализ с каждым днем все больше превращался в процедуру амбулаторную, благо новая аппаратура позволяла. А тут еще и Новый год — все, кто могли, выписывались. Из москвичей остались лишь те, кому в больнице интереснее, чем дома, как Фельдману, например.

Поэтому нынче тут были в основном иногородние, почти все из Казахстана: кто-то в Минздраве решил в нашу больницу пациентов направлять именно оттуда. Причем казахов среди них раз-два и обчелся. Вот и сейчас на все отделение был лишь один казах, работник райкома Сулейменов из Темиртау. За все то время, что он здесь лежал, Сулейменов не произнес ни единого слова, сидел на кровати, поджав под себя ноги, раскачивался и в окно смотрел.

Зато по остальным было можно изучать всю историю перемещения товарищем Сталиным больших и малых народов в бескрайние казахские степи. Кто у нас только не лечился! Чеченцы и поляки, балкарцы и крымские татары, ингуши и курды, калмыки и болгары, кабардинцы и турки, карачаевцы и даже иранцы. Это не считая наследников раскулаченных всех мастей, ну и конечно же детей и внуков «спец-контингента», то есть врагов народа. Потомство, полученное в результате нередких смешанных браков, поражало причудливыми вариантами фенотипа, а блюда, что готовились по вечерам в нашем буфете, можно было смело включать в сборник «Кухни народов мира».

Бывали забавные случаи, например, веселушка Люба Сердюк из семьи украинских кулаков, этих пионеров освоения целинных земель, говорила Наташе Пак, своей соседке через проход:

— Вот вам, корейцам, всегда было лучше всех. Никто вас никуда не выселял, не раскулачивал. Всем бы так, овощи выращивать да на рынке торговать. Не жизнь, а малина.

Наташа в ответ лишь заговорщицки мне подмигивала, а Люба все никак не могла поверить, когда я ей открыл страшную тайну, что сотни тысяч корейцев одним махом были депортированы в Среднюю Азию из Приморья, чтобы не шпионили в пользу Японии.

Ну и я однажды отмочил, когда разговорился с батумской гречанкой Еленой Фелиди из Экибастуза. Та как-то рассказывала, что, когда пришли грузовики и бабушка с мамой начали бестолково собираться, молоденький лейтенант НКВД посоветовал взять с собой швейную машинку. Они так и сделали и со временем стали обшивать всю округу, не так голодая, как остальные. А лейтенанта этого всю жизнь вспоминали добрым словом.

— Надо же, оказывается, и греков тоже в Казахстан ссылали, — поразился я тогда. — Греков-то за что?

Фелиди всплеснула руками и заливисто рассмеялась:

— То есть вы считаете, остальных — их за дело?

— Маргарита Никаноровна! — Я стоял в ординаторской и явно мешал ей читать журнал «Смена». — У нас все хорошо, назначения сделаны, никто не температурит, гемодинамика стабильна.

Маргарита Никаноровна нетерпеливо вздохнула.

— Пока все спокойно, в реанимацию сбегаю, гепарин одолжу, заодно и поужинаю, — как бы между прочим сообщил я. — Местные телефоны два-шесть-четыре, два-шесть-пять.

— Не понимаю, Алексей, как вы только могли в реанимации работать? — не отрывая глаз от журнала, в который раз удивилась Маргарита. — Там просто ужасные люди, ужасные. Причем все без исключения.

Маргарита Никаноровна имела привычку при любой, с ее точки зрения, серьезной клинической ситуации вызывать реанимационную бригаду и оскорблялась, когда реаниматологи советовали ей, хотя бы ради развлечения, попробовать лечить собственными силами, а для начала зайти в палату к больному, а не торчать в ординаторской.

— И потом, зачем вам куда-то идти ужинать! — Она кивнула на стол, где стоял открытый пакет больничного молока и засыхал кусок заветренного серого хлеба из буфета. — Сегодня изумительная булка! Свежайшая! Да и молоко прекрасное. Впрочем, конечно, ступайте!

Я тут же и отправился, но, вспомнив ливийца, притормозил.

— Маргарита Никаноровна! Вы, случайно, немецкий не знаете?

Она подняла на меня тяжелый взгляд и четко, раздельно произнесла:

— Нет. Не знаю. Даже слышать немецкую речь не могу.

Да она же блокадница, а я тут лезу к ней со своим немецким.

Реанимация, как обычно, встретила меня разнообразием звуков. Шумели дыхательные аппараты, пищали мониторы, чей-то баритон тяжело и протяжно стонал. Каждый раз, приходя сюда, я испытывал сложные эмоции. Первым делом удивлялся, как я тут столько лет работал, и почти сразу же чувствовал, как меня тянет сюда обратно.

На гемодиализ из реанимации я удрал год назад в поисках лучшей доли, когда ближе к началу сессии стало понятно, что ночная работа без сна и отдыха слабо сочетается с учебой на дневном отделении. Начинали мы учиться в девять, заканчивали в семь, да еще раза четыре за день меняли дислокацию: кафедры Первого меда были разбросаны по всей Москве, от Ховрина до Каширки. Преподаватели мало того что не отличались дружелюбием, так еще при каждом удобном случае с превеликим удовольствием возили студентов мордой об стол. Тут и у крепких духом развивался астенический синдром, нередко заканчивавшийся клиникой Корсакова, которая вот уже больше века гостеприимно распахивала свои двери перед надорвавшими психику, в том числе и на учебном фронте.

Я хоть и догадывался, что моя студенческая жизнь не будет легка и беззаботна, но действительность оказалась какой-то уж совсем запредельной, выматывающей силы беготней.

Вот я вылетаю утром из больницы после бессонного дежурства, как всегда натощак, потом лекции, семинары, анатомичка, лекции, семинары, лабораторные, и все на разных концах города. Домой добираюсь на остатках сознания, а еще нужно зазубривать к завтрашнему дню по каждому предмету сто страниц мелким шрифтом, и я честно пытаюсь, но от первой же ложки теплой еды глаза закрываются и открываться никак не желают, а утром опять в институт, а там лекции, семинары, анатомичка, лекции, семинары, лабораторные, а вечером уже не домой, а на ночное дежурство…

Я честно пытался держаться, но к зиме сдался и перевелся на гемодиализ. Отделение это находилось на том же этаже, что и реанимация, это и определило выбор. Месяц-другой ушел на адаптацию, я никак не мог привыкнуть, что здесь можно стелить койку в одиннадцать и просыпаться в семь. Как неприкаянный бродил я ночами по коридору взад-вперед, прислушиваясь к дыханию больных в палатах. Чтобы заставить себя уснуть, я пытался читать учебники и художественную литературу, тренировался вязать хирургические узлы, пил чай в буфете и даже принимал димедрол. Ничего не помогало. Коварные объятия Морфея распахивались за полчаса до того, когда надо было убегать в институт.

Спустя какое-то время я научился забываться рваным сном, как у бездомной дворняжки, что проводит жизнь в постоянном ожидании очередного пинка ботинком в бок. Мне все чудилось, вот сейчас прозвенит звонок из гаража и я помчусь принимать больных с улицы.

Но это был какой-никакой, а отдых — воспрявший мозг тут же заработал на запредельных оборотах, да и повышенная стипендия пришлась как нельзя кстати.

Однако подсознание мое никак не желало стирать прошлый опыт, да я и сам не особо противился, поэтому-то и забегал в реанимацию почти на каждом дежурстве, удачно подгадывая к ужину.

Вот и в этот раз в сестринской был явственно различим дружный стук вилок, и мне оставалось всего-то два шага, чтобы туда юркнуть, но тут из пультовой возник Андрюша Орликов с реанимационной сумкой.

Андрюша был известный мастер убеждения, и ему потребовалась буквально пара секунд, чтобы уломать меня сбегать с ним на вызов. Вернее, он меня не уламывал, а просто повесил мне сумку на плечо и втолкнул в подошедший буфетный лифт.

И только я собрался поинтересоваться, далеко ли мы отправились, как лифт в ту же секунду остановился. Третий этаж. Значит, вызов в неврологию.

— Ну и с чем неврологи наши не могут справиться? — Вопрос был не праздным, ужин мог меня и не дождаться. — Держу пари, что стволовой инсульт!

— А вот и не инсульт! — обрадовался Андрюша, он не любил, когда я угадывал. — У них с обеда эпистатус не купируется.

Мы стремительно шли по длиннющему коридору, сумка оттягивала плечо. Давно не приходилось мне делом заниматься, совсем за последний год закис. На всякий пожарный с сестринского поста я позвонил в реанимацию и попросил в случае чего меня подстраховать на гемодиализе. Хотя что там может случиться?

В дверях палаты монументальная женщина средних лет в розовой мохеровой кофте театрально заламывала руки и вопила что есть мочи:

— За что ж нам горе-то такое! Ведь не пила, не курила, не шалавилась! Ох, батюшки-светы!

Заметив нас с Андрюшей, она тут же прибавила громкости, так что ее стенания наверняка можно было слышать в операционных тринадцатого этажа.

— Люди добрые! Спасите дочь мою единственную! На коленях ползать буду, не дайте помереть в шестнадцать лет!

С немалым трудом, сдвинув мохеровую женщину в сторону, мы протиснулись внутрь, где вокруг угловой койки бестолково сгрудились врачи и сестры, а вот растолкать их и подобраться к кровати у нас так и не вышло.

— Да откуда же эта напасть только взялась! Сроду ведь ничем не болела! Не иначе как сглазил кто кровинушку мою ненаглядную!

— Добрый вечер, коллеги! Рассказывайте, что тут у вас, — в паузе между этими заполошными криками произнес Андрюша и лучезарно улыбнулся. — Только мамашу для начала выведите в коридор, валерьянки там ей дайте и дверь прикройте!

Сотрудники отделения все разом побежали выталкивать голосящую мамашу, оставив у койки лишь ответственного невролога — доктора печального и расстроенного. Тот вздохнул и принялся докладывать.

Пациентке шестнадцать лет, сообщил он, и у нее уже пятый час продолжаются судорожные припадки, несмотря на всю проводимую терапию. И седуксен вводили, и даже гексенал, на какое-то время она, правда, засыпает, и припадки прекращаются, но как только действие препаратов заканчивается, судороги возникают по новой.

Лично он склонен расценивать ситуацию как эпилептический статус, вполне возможно обусловленный опухолью мозга. А нас они позвали для того, чтоб мы ее в реанимацию к себе забрали, так как имеется абсолютное показание для увеличения доз барбитуратов и транквилизаторов, но при этом возникает опасность депрессии дыхания, а в реанимации, когда пациент дышать перестает, это не страшно — в реанимации можно к аппарату подключить, да и вообще.

— Ясно! — сказал Андрюша. — В реанимации, в принципе, всем полежать не мешало бы. Вы бы дали на пациентку взглянуть, доктор.

Доктор тут же послушно сдвинулся в сторону, приоткрыв нам обзор.

На кровати лежала девица с вытаращенными от ужаса глазами. Рот у нее был странно приоткрыт, а одна щека выпятилась, будто она собиралась раскусить грецкий орех, да так и застыла.

Как только Андрюша попытался дотронуться ей до щеки, девушка тут же замычала, затряслась и принялась отчаянно пихаться.

— Ну вот, сами видите, — совсем расстроился невролог. — Опять судороги начались!

— Опять двадцать пять! — тут же сказал Андрюша, он обожал всякие дурацкие прибаутки. — Леха, а ну держи ей руки!

Я мигом схватил воющую девицу за запястья, да еще и присел сверху, чтобы та не брыкалась, пока Андрюша ее осматривал.

— Вызывайте травматолога, коллега, — сообщил через мгновение Андрюша оторопевшему неврологу. — Здесь вывих челюсти.

— А ты давай прекращай свои конвульсии, — повернулся он к этой дурехе, та продолжала выть да сотрясаться. — Сейчас тебе все на место поставят, домой пойдешь.

И она тут же послушно затихла.

Вскоре прибежал травматолог Гриша Матушевский, попросил две марлевые турунды, накрутил их себе на большие пальцы и мгновенно вправил девице вылетевшую челюсть. По нашему настоянию спасенная несколько раз открыла-закрыла рот, затем осторожно ощупала свое лицо и разревелась от счастья.

Оказалось, что она пришла из школы, переоделась, присела на диван с учебником экономической географии и на второй странице сладко и широко зевнула. Тут-то у нее челюсть и вылетела. И вместо того, чтоб написать на бумажке, что с ней случилось, эта балда с ревом вбежала в комнату к маме, стала показывать на рот, завывать да трястись.

Мама, та тоже показала себя женщиной большого ума: тут же принялась названивать в скорую с воплями, что у дочки судороги и та вот-вот помрет. Диспетчер передал вызов на судорожный припадок, прибывшая бригада скорой погрузила пациентку на носилки, впоров ей седуксен, особенно не углубляясь, а когда та очухалась в приемном покое, то стала снова трястись от каждого прикосновения.

Потом это продолжилось и в отделении, пока не явились мы с Андрюшей, испортив всем такой веселый праздник. Короче говоря, занятная история, в институте бы рассказать, но там я стараюсь не раскрывать тайну моей ночной работы. Уж больно негативно наши преподаватели реагируют на подобное. Вы, мол, сюда учиться пришли, вот и извольте, а если хочется работать, так милости просим, забирайте документы и работайте сколько влезет.

— Андрюха, — поинтересовался я у Орликова, когда мы возвращались к лифту, — ты немецкий знаешь?

Бедняга ливиец не выходил у меня из головы.

— Натюрлих! — радостно отозвался тот. — Бир унд шнапс тринкен!

— И все? — Я не мог скрыть разочарования. — Негусто, прямо скажем!

— Запомни, Леха, — назидательно поднял палец Андрюша, — больше и знать ничего не надо!

Светящиеся стрелки на моем «Ориенте» показывали третий час ночи, а сон все никак не шел. В крохотной комнатке отдыха, где умещалась лишь кушетка с тумбочкой, вовсю жарила батарея, да еще окно заклеили на зиму гипсовыми бинтами.

Хорошо бы завтра оба зачета получить. По биохимии и по гистологии. Тогда до январских экзаменов в институт можно и не показываться. Вчера я планировал только гистологию закрыть, а теперь хочу заодно и биохимию. Точно, так и сделаю. Сначала на Моховую двину, а затем на Пироговку. Завтра преподаватели должны быть чуть добрее. Во-первых, суббота, во-вторых, Новый год скоро. Нужно не студентов гнобить, а домой бежать, к празднику готовиться.

Вот еще бы ливийцу нашему переводчика найти, а то сил нет смотреть, как он мается. Только где этого переводчика взять? В тринадцатой хирургии аспирант был, египтянин, но тот еще летом защитился и домой улетел, наверняка большим человеком там станет. Этой весной сириец, капитан сирийской армии, с гемодиализа выписался, полгода тут провел. Он бы тоже смог. Когда поступил, ни слова не знал по-русски. Ходил с тетрадкой, все незнакомые слова туда записывал, потом спрашивал, что они означают. А месяца через три уже анекдот мне рассказывал. Юмор там сводился к тому, что одна сирийская женщина изменила мужу, причем с врачом, а подлец врач под видом медицинского осмотра прелюбодействовал с ней на пляже прямо на глазах у мужа. Может, наш ливиец тоже через три месяца по-русски начнет чесать? Тогда и переводчик не понадобится.

Кстати, тому сирийцу сосед по палате, кандидат педагогических наук, специалист по профессионально-техническому образованию, неизменно выговаривал, чуть ли не каждый вечер:

— Вот не могу я вас понять, сирийцев. Как вы только этот Израиль у себя под боком терпите? Да я б на вашем месте от него камня на камне не оставил. Мы вас что, зря вооружаем? Да чем вы там вообще занимаетесь?

Ветер качал фонари на широком парапете второго этажа, упруго бил в оконное стекло, швырялся снегом, тени гуляли по стенам, а я, как всегда, под свои мысли и воспоминания незаметно для себя уснул.

* * *

Утро понедельника самое хлопотливое время в любой больнице. Дневная смена заступает на работу в полном составе, начинает интенсивно знакомиться с теми, кто поступил с вечера пятницы, больничное начальство устраивает большие конференции, на которых всегда находится повод выразить недовольство работой в выходные. Все снуют туда-сюда, мельтешат перед глазами.

Этим утром один я во всей больнице не бегал, не суетился, а тихо сидел во второй палате у кровати пожилого флегматичного грека Попандопуло и бинтовал тому руку. Накануне ему умудрились пропороть все вены, какие только нашлись, вот и пришлось сооружать компресс. Бедному Попандопуло не давали покоя, каждый считал своим долгом рассказать про его однофамильца, грека-анархиста из фильма «Свадьба в Малиновке», которого он, кстати, никогда в жизни не видел.

Вообще-то сегодня совсем не моя смена, но в семь утра мне домой позвонила Крынкина и принялась слезно умолять выйти вместо заболевшей суточной сестры. Я еще спал сладким сном, и мне было конечно же неохота вылезать из кровати и тащиться на суточное дежурство, минут десять отбрыкивался как мог, но в конце концов малодушно сдался, особенно когда окончательно проснулся. Тем более с субботы все зачеты в кармане, чего не поработать-то?

Мой сеанс десмургии был почти закончен, когда в палате возник дневной доктор Володя Рогачев. Он вежливо со всеми поздоровался, кивнув персонально каждому, осведомившись о самочувствии. Володя был человеком воспитанным.

Тут Абдул-Азиз, который все это время нервно ерзал на краю койки, стремительно приблизился к нему и принялся за свое. Сначала по-арабски, затем по-немецки. Понятно, что за выходные он так и не смог ни с кем поговорить, а Володю он впервые увидел лишь сейчас.

Володя вежливо выслушал, а когда тот закончил, поправил очки и произнес:

— О! Йа! Гут! Данке!

И тут за моей спиной раздался голос:

— Владимир Владимирович, а вы все поняли?

Я обернулся, там стояла мама Валерки Граца, шестнадцатилетнего белобрысого пацана из Казахстана, она как-то незаметно появилась, только сумку у койки успела на пол поставить.

Рогачев виновато пожал плечами и признался:

— Честно говоря, ни единого слова не понял, я вообще испанский в школе учил.

— Так давайте я переведу, — предложила Валеркина мать, — у него там, судя по всему, серьезная ситуация.

— Сделайте милость, — искренне обрадовался Володя. — А вы что, немецкий знаете?

— Так мы же немцы, — грустно улыбнулась та и кивнула на своего Валерку, — немцы Поволжья, это наш родной язык.

— Валерка! Чего ж ты молчал, если немец? — возмутился кто-то из соседей по палате. — Неужели не видишь — человек третий день изводится!

— Он хоть и немец, — потрепала его по голове мама, — но немецкого совсем не знает, он у нас только по-русски говорит.

Валерка смущенно улыбнулся.

— Ну что же, попробую ему помочь, Владимир Владимирович, — сказала она и подошла поближе. — Правда, у него немецкий уж больно смешной, но я постараюсь.

Они уселись за стол, каждый со своей стороны, Абдул-Азиз напротив Рогачева, а Валеркина мать между ними.

И она начала переводить. Они сидели долго, почти час. Сначала Абдул-Азиз сказал главное. А именно что все его бумаги находятся в консульском отделе посольства. А чтобы их привезти сюда, он должен позвонить земляку. Но номер телефона земляка, который вызвался сходить за этими бумагами, — в кошельке, а кошелек в кармане куртки, которую Абдул-Азизу велели сдать в приемном покое при поступлении. И как получить ее назад, он не имеет ни малейшего понятия.

Я тут же вытащил из истории болезни квитанцию и погнал за курткой сестру-хозяйку на склад вещей, та сбегала без скандала, да еще на удивление быстро, просто как заправский спринтер. Абдул-Азиз вытащил из кармана кошелек, прижал его к сердцу и заплакал.

Затем он отвечал на вопросы Рогачева, пока тот собирал анамнез. После чего Рогачев стал его осматривать, пальпировать и аускультировать и по завершении осмотра выкладывать план обследования и лечения, а Абдул-Азиз вникал. И все это время Валеркина мать переводила.

Немного погодя Рогачев убежал в ординаторскую записывать все данные в историю болезни, а АбдулАзиз сел на стул у кровати и принялся рассказывать о себе.

Оказалось, что он вовсе не из Ливии, а из Ливана и живет в Бейруте, где уже много лет идет война. И на этой войне у него погибла половина родных. А когда пришла болезнь, его снарядили в Москву, потому что здесь хорошие врачи и хорошие люди.

Дальше он что-то выяснял у Валеркиной матери, и она перестала переводить. Видимо, он спрашивал уже про их семью, так как смотрел на Валерку, улыбался и кивал.

Под конец Валеркина мать на трех бумажках записала номер телефона московской квартиры, где она снимала комнату на то время, пока Валерка лежал в больнице. Одну попросила отдать Рогачеву, вторую положить под стекло на сестринский пост, а третью вручила Абдул-Азизу, и тот снова заплакал.

Незадолго до обеда я отправился на первый этаж шлепнуть печати на справки и больничные листы, и получилось так, что мы с матерью Валерки вместе вышли из отделения. Около лестницы она вдруг обернулась и сказала:

— Знаете, а мы в Германию решили уехать. Вот только Валерку подлечим и уедем. Сейчас многие уезжают.

Я ничего не сказал. Но почему-то очень не хотелось, чтобы они уезжали. Белобрысый Валерка Грац и его мать.

Мы шли молча, только у поворота в холл первого этажа она произнесла:

— Старики рассказывали, в сорок втором, осенью, уже после того, как в Казахстан выслали, собрали их в бараке и объявили: если ваши Сталинград возьмут, всех расстреляем. А они не наши. Гитлер не наш. Мы в России двести лет жили, работали. Но с той поры старики решили детей не учить языку. Чтоб не выделяться. Я от бабки с дедом набралась, а вот Валерка уже не знает. Ну, даст бог, выучит еще.

И отправилась на выход.

Было уже за полночь. Проходя по коридору, я заглянул во вторую палату. Абдул-Азиз сидел на стуле, не отрываясь смотрел на спящего Валерку Граца и гладил его по руке через одеяло.

В Европе праздновали Рождество, на гемодиализе потомки депортированных народов погрузились в сон, в реанимации, куда я решил вернуться после зимних каникул, кипела работа, а в свете ночника старик-араб все сидел у кровати мальчика-немца и не отпускал его руку, боясь потерять того, кто помог установить эту зыбкую связь с миром. И Сталинград тогда устоял. И жизнь продолжалась. А за окном падал и падал тяжелый густой снег.

Москва, январь 2016

Плач Ярославны

Ольге Вельчинской

Мальчишки, давайте сходим куда-нибудь, посидим, поболтаем! — предложила Татка, едва мы вышли из корпуса. — Все-таки праздник!

— Ты чего праздновать собралась, Паничева? — На сильном ветру мне все никак не удавалось прикурить. — Бегство товарища Дыбенко и его доблестного отряда из Нарвы?

— Бегство? — несколько опешила Татка. — Я же читала, что красногвардейцы тогда разгромили передовые немецкие части!

— Читала? Интересно где? — Наконец я прикурил и с наслаждением затянулся. — В «Пионерской правде»?

Стоявший рядом Мишка Будкин загоготал, хотя новейшая история, надо сказать, его занимала мало, а вот насчет посидеть и отпраздновать — тут он был вдохновенный энтузиаст.

Мне совсем не хотелось обижать Татку, это всегда получалось само собой, причем с завидным постоянством. Правда, она была не из обидчивых, чем я и пользовался.

Сначала я идти никуда не собирался, но, как только мы поравнялись с троллейбусной остановкой, передумал. Должна же у меня быть хоть какая-то студенческая жизнь, ведь все только и делают, что после занятий отправляются то в кино, то пиво пить, то в общаге гудеть, а у меня либо ночное дежурство в больнице, либо нужно домой со всех ног бежать, чтобы Рому успеть из детского сада забрать, — вот и весь досуг.

К тому же мне стипендию сегодня выдали, и не простую, а повышенную за ударно сданную зимнюю сессию, деньжата есть. А главное — я отлично выгляжу. На мне потрясающая финская куртка, темно-синяя с бирюзовой вставкой. Маме вчера удалось отхватить на распродаже в их институте. Куртка удачно гармонировала с вареными джинсами, привезенными из Германии дядей Вовой буквально на прошлой неделе, последний писк моды, между прочим. И чувствовал я себя настолько уверенно, что можно было отправляться куда угодно, хоть на прием к королеве.

Но Татка, как только увидела меня в таком шикарном прикиде, вместо того, чтоб восхититься заодно со всеми, принялась, по своему обыкновению, голосить, с претензиями на оригинальность:

— Сорви с себя эти пошлые шмотки, Моторов, в них ты — вовсе не ты, а какой-то фарцовщик!

На это я злорадно ответил, припомнив весьма кстати Таткин рассказ о том, как прошлым летом она была звездой нудистского пляжа в Коктебеле, мол, это давай ты, Паничева, срывай с себя все, дабы открыть свою первозданную суть, тебе не привыкать, а мне и так сойдет.

Недолго посовещавшись, мы решили поехать в центр попытать счастья. Пока не наступил вечер, шансы найти столик хоть и небольшие, но оставались. От «Измайловской» я позвонил Лене на работу, сообщил, что буду поздно и Рому забрать никак не смогу.

Татка заявила, что нужно ехать до «Кропоткинской», там полно подходящих мест. Еще трех лет не прошло, как она стала жить в Москве, у двоюродной тетки в коммуналке, а гляди-ка, уже знала куда больше меня про столичные кафе, выставки и рок-концерты.

Пока брели по Остоженке, стали обсуждать дела учебные. Мишка посетовал, что философию ведет такая зараза, у которой на халяву не проскочишь. Мало того что на семинаре успевает опросить всех поголовно, так еще повадилась выборочно лекционные конспекты проверять. Тут мы вспомнили добрым словом преподавателя по истории КПСС — та ничем подобным не занималась, а за реферат о войне я вообще умудрился получить зачет автоматом. И ладно бы еще я этот реферат сам накатал, так нет. Мне его принесла тетя Юля из своего Второго меда, я лишь обложку переклеил, вписав туда свое имя и номер группы.

— Хорошо еще, что эти рефераты никто не читает, — поделился я. — Каждому понятно, что написан он лет десять назад. Когда обложку переклеивал, оказалось, что там следы других обложек, одна на другой. До меня там явно еще несколько плагиаторов потрудились. А войну, ребята, чтоб вы знали, судя по тексту реферата, выиграли два человека — Брежнев и Гречко.

— Мы победили в войне благодаря великому русскому духу! — сообщила Татка и закатила глаза. Она так делала всякий раз, когда срывалась на пафос.

Я выразительно на нее посмотрел, но Татка не обратила на это никакого внимания, так как мы поравнялись с вывеской «Кафе ЯРОСЛАВНА», что призывно тянулась по всей длине одного из домов. Мишка вызвался разведать насчет свободных мест и шмыгнул внутрь, а мы с Таткой остались ждать на улице. И не успел я полезть за сигаретой, как дверь приоткрылась, показался весьма взволнованный Будкин, который тут же завопил в негодовании и призывно замахал руками:

— Чего вы здесь стоите, еле чешетесь! Давайте быстрее!

Как будто не он велел нам ждать его за порогом. Но это означало, что места есть.

От тех пациентов, которых доставляли к нам в реанимацию в алкогольной коме, гардеробщик «Ярославны» отличался лишь тем, что он пытался приоткрыть глаза и сосредоточиться. И хотя при нашем появлении невероятным усилием воли он все-таки оторвался от стула, дальше этого простого движения дело у него никак не шло. С минуту он мотал башкой, тер лицо ладонью, остатками сознания понимая, что мы от него чего-то хотим. Затем, после длительной борьбы с действием этанола на организм, он, изловчившись, все-таки принял Мишкин плащ и Таткино пальто, а вот повесить их на крючки ему долго не удавалось. Наконец он справился и даже выдал им номерки. Отдавать такому мою новенькую финскую куртку решительно не хотелось. И понимая, что могу ее больше не увидеть, я какое-то время топтался, прижимая к себе свое сокровище. Но пройти с курткой в зал и повесить там на стул я не решался — а вдруг возьмут и вытурят за нарушение этикета.

Неожиданно гардеробщик резким, будто бросок мангуста, движением вырвал у меня куртку и даже с первого раза насадил ее на крючок. При этом терзания мои лишь усилились, и даже пластиковый номерок, что был мною получен взамен, настроения не прибавил.

Проклиная себя за малодушие, я понуро поспешил вслед за Мишкой и Таткой.

Кафе было под завязку, народ активно выпивал и закусывал, единственный свободный столик ждал нас у окошка, за который мы и уселись не мешкая. И тут показался официант. Если он был трезвее гардеробщика, то ненамного. Зато выглядел впечатляюще. Длинные волосы, усы подковой, ботинки на скошенных каблуках. Вылитый Владимир Мулявин из «Песняров». Он мне напомнил многочисленных парней-лимитчиков из числа водителей автобусов и поливальных машин времен моей школьной юности — в то время была именно такая мода. Подойдя к столику нетвердой походкой, официант уперся в нас тяжелым, явно недобрым взглядом. Ну все, сейчас скажет, что столик не обслуживается или что-то в этом духе, и нам придется выметаться. Но он небрежно бросил нам бумажку меню и двинулся дальше по залу. Мы перевели дух и принялись изучать заявленный ассортимент.

Договорившись сразу, что десятка с носа — это максимум возможного, нами был сделан соответствующий выбор. Осталось только заказать. Официант бродил от столика к столику, распространяя волны враждебности, мрачно выслушивал посетителей, иногда размашисто писал в блокноте. Выглядел он при этом как человек, который едва сдерживается, чтобы не кинуться в драку. Чувствуя это, публика старалась вести себя тихо, не раздражать понапрасну сотрудника предприятия общественного питания, не провоцировать.

Когда официант вразвалку подошел к нашему столику, мы, подобострастно на него глядя, дабы ненароком не прогневать, быстро и четко продиктовали: три салата, нарезку ростбифа, три антрекота, бутылку «Белого аиста». Не поднимая глаз, он хмуро выслушал, чиркнул в блокноте и удалился.

Пользуясь моментом, Татка вытащила из сумки две плоские пачки импортных сигарет невиданной красы — одну бордовую, другую синюю — и протянула нам с Мишкой:

— Мальчишки дорогие, с Днем Советской армии!

Я все-таки не удержался и добавил:

— И Военно-морского флота!

Мишке досталась бордовая пачка — «Данхилл», мне синяя — «Ротманс». Татка была щедрым человеком. В том году к грядущему дню рождения подарила мне дорогущую зажигалку в красном бархатном футляре, а когда я бросился ее благодарить, отмахнулась:

— Не надо делать из вещей культа!

Тут я абсолютно некстати подумал, что цвет сигаретной пачки точно такой же, как и у моей новой куртки. И конечно же начал затравленно поглядывать в сторону гардероба, но из зала его было не видно, и мне снова стало неспокойно.

Тем временем официант поставил на стол салаты, большую тарелку с ростбифом, грохнул коньяк «Белый аист». Мишка разом оживился, разлил, возбужденно потер руки и произнес:

— Ну, погнали!

Выпили, закусили и сразу же повторили. Живое тепло разлилось по телу, в голове приятно зашумело. И только я закурил и расслабленно откинулся на стуле, предвкушая обязательный в этих обстоятельствах душевный разговор, как тут за спиной раздалось:

— Юрка! Здорово, хер моржовый!!!

Я вздрогнул, как и все сидящие в кафе, и моментально посмотрел туда, откуда донеслись эти приветственные возгласы. У входа в зал стояли двое — мужик двухметрового роста и баба, хоть и не такая огромная, но тоже габаритов внушительных. Они оба были явно навеселе, разодеты в дутые пуховики одинакового алого цвета и большие желтые лохматые шапки.

— Гляди на него, Алка! Так набухался, что друзей не узнает!

— Да уж вижу! — не отставала его спутница. — Юрец, уж больно ты рано отмечать взялся! А вечером что делать будешь?

У мужика был громовой шаляпинский бас, от которого дрожала посуда на столах, а баба, наоборот, верещала на столь высоких частотах, что, если бы в кафе стоял аквариум, рыбки в нем тотчас подохли бы от такого визга.

Топая ножищами, они прошли через весь зал, на пределе громкости продолжая обсуждать Юрца и его состояние.

— Ну чего, голубь ты наш, неужто не рад? Алка, бля, он нам не рад!

— Я ему щас устрою, щас он у меня вмиг обрадуется!

Они то вместе, то попеременно, принялись сгребать официанта в объятия, гулко бить его по спине, встряхивать. Надо сказать, что тот никак особенно не реагировал, но и не сопротивлялся. Причем сцена встречи старых друзей продолжалась довольно долго, и все люди, сидевшие за столиками, как зачарованные смотрели на это действо, а те не обращали на нас никакого внимания.

Потом мужик с бабой все-таки выдохлись тискать и мотать туда-сюда пьяного Юрца и решили приступить ко второй части мерлезонского балета.

— Так, давай-ка мы присядем, а то как-то не по-русски! — пророкотал мужик. — Алка, а ну подсоби!

И они вдвоем, с грохотом и хохотом, выволокли откуда-то из-за угла спрятанный там стол, подтащили его к барной стойке, так же быстро нашли стулья. По всему было видно, что они тут завсегдатаи. Как только они уселись, мужик дал отмашку:

— Давай, Юрка, сообрази что-нибудь! Да и сам посиди с нами, а то весь день бегать — ты ж не мальчик! Так никакого здоровья не напасешься!

Официант все так же молча и хмуро отправился куда-то, судя по всему, на кухню.

Пока Юрки не было, мужик с бабой принялись громко обсуждать какую-то суку Зойку, обещая, что если она еще раз попробует их кинуть, то в следующий раз хрен ей в зубы, а не зимняя резина.

Мишка снова разлил, мы выпили, закусили остатками ростбифа, после чего я сообщил Мишке, что в рентгеновском кабинете приемного покоя больницы, где я работал, открылась вакансия санитара, работа непыльная, зато какие-никакие деньги, и главное — если он туда устроится, мы будем видеться часто, так как реанимация этажом выше, и тогда я смогу научить Мишку всяким реанимационным премудростям. А кроме того, уже со следующего года в этой Седьмой больнице у нас будут занятия и по терапии, и по хирургии, и по акушерству с гинекологией. Дежурство закончил, поднялся на нужный этаж — вот тебе и вся дорога на учебу.

Татка очень воодушевилась и спросила, а может ли она приехать ко мне в реанимацию, она тоже хочет научиться всему такому, что пригодится в дальнейшей жизни. К этому времени я основательно разомлел от коньяка и поэтому весьма благодушно сказал:

— Приезжай, Паничева, так и быть, научу тебя уму-разуму!

Хотя я терпеть не мог, когда знакомые приезжали ко мне на работу.

Тут официант притащил полный графин водки, рюмки, пару тарелок с какой-то снедью, мужик с бабой прервали обсуждение суки Зойки, издали радостный вой и принялись за трапезу. Они пили без тостов, официант не закусывал вовсе, а мужик с бабой хватали еду с тарелок руками и, закидывая головы, двумя пальцами забрасывали куски себе в рот. При этом они и не думали снимать ни пуховики, ни тем более шапки. И я в очередной раз с досадой подумал о своей куртке, судьба которой представлялась мне весьма туманной.

— Официант! Официант! — раздался вдруг из дальнего угла женский голос. — Вы вообще работать собираетесь?

— Слышь, овца, а ну забейся! — рявкнул на нее Алкин хахаль и даже приподнялся со стула, сама Алка одобрительно кивнула, а официант, тот и вовсе не отреагировал. — Спасибо скажи, что тебе здесь сидеть разрешают!

Если бы это был кинофильм, то все бы возмутились, устроили скандал, не вызывая милицию, сами вытолкали бы пинками эту парочку — мужика и бабу, заодно надавали оплеух официанту и оттаскали его за патлы.

Но жизнь — это не кино, поэтому все притихли, и больше никто не возникал. Так же было, когда год назад на общем собрании комсорг нашего потока Марина, по отмашке сверху, внесла предложение исключить Мишку Будкина из комсомола. Повод был пустяковый: Мишку решили казнить за неявку на дежурство в качестве народного дружинника в женский вытрезвитель на Плющихе. Мишка в армии настолько стосковался по противоположному полу, что сам сдуру выбрал себе такую общественную нагрузку. И вот тогда все Мишкины друзья-приятели, с кем он пил пиво, орал песни и ездил в стройотряд в Новый Уренгой, молча сидели, опустив глаза в пол, и тянули руки, дружно голосуя за исключение. Мы с Таткой тогда Мишку еле отбили.

Тем временем обслуживание столиков, которое и раньше не отличалось высоким качеством, прекратилось вовсе, да и ладно. Тепло, хорошо, чего еще надо. А что официант при всем честном народе надирается в хлам, так он тоже человек, умаялся за день, к нему друзья пришли, как их не уважить, тем более вот таких.

Мы попытались продолжить беседу, решив обсудить новой фильм «Интердевочка», но разговор не клеился, к тому же мы едва слышали друг друга. Близкое соседство с этой дружной компанией внесло свои коррективы. Мужик продолжал все так же басить, сотрясая помещение, его баба — подвизгивать. Лишь один Юрец не издавал ни звука и молча вливал в себя водку. Похоже, он вообще был немногословен.

Сейчас они обсуждали какое-то торговое место на Рижском рынке и человека, что им это место обещал устроить.

— Да я тебе точно говорю! Он олень, в натуре! В таких делах ни хрена не рубит! — объяснил мужик своей бабе, громко высморкался в салфетку и бросил ее на середину стола. — Если к марту бумагу не выправит, я его на уши поставлю!

— И правильно! — соглашалась та. — Бабки взял, пусть отвечает! А будет козлить, потом сам пожалеет.

И вот, когда графин у них на столе почти уже опустел, баба вдруг обернулась. Всю дорогу она сидела спиной к залу, а сейчас, потрясенная, стала оглядывать народ за столиками. Должно быть, запамятовала, где находится. Поморгала, пытаясь сфокусироваться, и оглядела всех еще раз. Пораженная увиденным, она повернулась к официанту и, не скрывая возмущения, истошно завопила:

— Юр! Я чё-то не поняла! Какие-то люди у тебя сидят! Это кто вообще???

— Где??? — вскинул голову Юра.

— Да вот!!! — Баба показала на всех, сделав полукруг толстым пальцем с огромным золотым кольцом.

Мужик тоже оглянулся, осмотрел публику, видно было, что и для него факт нашего присутствия был делом удивительным.

— Щас! — сделал успокаивающий жест ладонью Юра. — Щас все будет нормально!

Он пару раз глубоко вдохнул, помотал головой и все-таки, собравшись с силами, встал. Его немедленно повело вперед, но он успел обеими руками облокотиться об стол. Графин при этом опасно накренился, но тут же выпрямился будто неваляшка, а вот одна из рюмок покатилась по столу.

— Товарищи!!! — в наступившей тишине произнес Юра. — Кафе закрыто!!!

Качнувшись, он постоял еще немного, снова помотал головой, затем добавил:

— И вообще!!!!

Оторвав одну руку от стола, он описал ею в воздухе замысловатую дугу, движением от себя, будто сеятель:

— ПСССССС ОТСЮДА!!!!!!!!

Тут силы оставили его, он рухнул на стул и, уронив голову на грудь, отключился.

Украдкой я стал разглядывать тех, кто сидел за соседними столиками.

Что возмущения ждать не стоит — это было давно понятно. Но почему-то никто даже не подумал встать и просто уйти, не рассчитавшись. На лицах людей читались кротость и смирение. Все сидели, втянув головы в плечи, не издавая ни звука, в тайной надежде, что Юра этот, когда проспится, может, и передумает выгонять их из кафе, ведь оно если и должно закрыться, то часов эдак через шесть.

— Правильно, так их, Юрка! — хохотнул мужик. Он перегнулся через стол и начал трясти официанта за плечо, но тот не подавал признаков жизни. — Гляди-ка, Алка! Юрец-то наш сомлел!

— Да и хер бы с ним! — живо откликнулась Алка. Она приподняла графин, на дне еще плескалось. — Давай по последней, и валим отсюда!

Они допили остатки и, с шумом отодвинув стулья, поднялись. Мужик с хрустом потянулся, застегнул пуховик, баба обошлась без лишних движений. Пока они следовали через зал, их молча провожали глазами.

На выходе мужик обернулся и отвесил шутливый полупоклон:

— С Днем Советской армии, дорогие товарищи!

Баба, которая уже скрылась за порогом, взвизгнула напоследок:

— Пошли давай, вояка хренов!

А все продолжали сидеть и помалкивать.

Официант очухался часа через полтора и как ни в чем не бывало продолжил обслуживать посетителей. Надо полагать, человеком он был тренированным и даже принес нам антрекоты, на которые уже никто не надеялся. Еще немного погодя мы попросили счет. Удивительное дело, нас почти не обжулили, ну, может, на рублишко.

А уж когда я получил свою новенькую куртку в целости и сохранности, то от радости просто петь хотелось.

С тех пор по различным поводам с завидным постоянством я вспоминаю вот это «ПСССССС ОТСЮДА!!!!!!!!»

И мне почему-то неизменно становится весело. Ну а действительно, чего плакать-то?

Москва, июнь 2021

Нострадамус

Есть люди — не такие, как все. На них смотрят с восторгом, им пытаются подражать, на них равняются. В каждом большом коллективе обязательно найдется тот, к кому прикованы восхищенные взоры, кто всегда на высоте, о ком впоследствии слагают легенды. Некоторых таких, особо выдающихся, встреченных мною за жизнь, я помню до сих пор. В пионерлагере «Орленок» мальчик по имени Саша Волков потрясающе играл на трубе марш из оперы «Аида». В спортлагере «Юный торпедовец» чемпион Москвы по классической борьбе Петя Клюев запросто подтягивался тридцать раз на турнике. А мой однокашник по медицинскому училищу Сережа Вдовиченков сожительствовал с преподавателем по гигиене Аллой Сигизмундовной.

Что касается меня, то никакими особенными качествами я не обладал, сколько я помню, меня ни разу не ставили в пример, да и хвалили нечасто. Но однажды, много лет назад, я столкнулся по отношению к своей персоне с неподдельным и искренним восхищением, чтобы не сказать преклонением. И длилось это ни много ни мало целые сутки. Но обо всем по порядку.

Учась на дневном в Первом меде, я умудрялся дежурить ночами и сутками в той самой реанимации, где работал пять лет до поступления, что конечно же было не самым разумным решением, но на стипендию, имея семью, особо не разгуляешься.

Однажды, после окончания третьего курса, вернувшись из отпуска, я обнаружил, что мне влепили дежурство тридцать первого августа. Мало того что первого сентября мне придется ползти в институт не спавши, не евши, так еще, чтобы успеть к девяти, нужно умудриться сбежать до утренней конференции, а в реанимации с этим всегда было сложно. Ладно, разберемся.

Но не успел я зайти в раздевалку, как мне тут же ехидно сообщили:

— Ой, а ты сегодня с мальчиком!

С каким еще мальчиком? Давным-давно все медбратья отсюда сбежали. Дураков работать без сна, без отдыха, да еще за копейки с каждым годом становилось все меньше.

— Да! С мальчиком! С новеньким! — радостно подтвердили мне. — Со студентом! Он в сестринской сидит, тебя дожидается!

Вот это была настоящая подлянка!

Медсестры и медбратья в реанимационном блоке работали парой. Тут и вдвоем работы было выше крыши. Но когда один из двоих новенький, это даже хуже, чем работать в одиночку. Потому как новенький ничего не знает, не умеет, не понимает, что происходит с больными, и так далее. Обучая новенького, чтобы он все запомнил, сам начинаешь работать вдвое, если не втрое медленнее, новенький не знает, где лежат инструменты, лекарства, поэтому в экстренной ситуации мало того что от него пользы никакой, так он еще и путается под ногами. За новеньким нужно смотреть в оба, чтоб он чего-нибудь не учудил, по десять раз перепроверять, что он колет, в какой дозе, и все в таком роде.

Вот почему большинство медсестер из старослужащих первое время заставляют новеньких лишь бесконечно драить пол. Мне это всегда казалось неразумным, когда-то учить ведь все равно придется.

Но самый отвратительный вид новенького — это студент. Студент рассматривает работу как приработок к стипендии, как халтуру. Студент ненадежен, он в любой момент может уволиться. Студент высокомерен, считает себя почти доктором. Студент утром удирает на учебу, оставляя тебя одного сдавать смену и отчитываться на конференции.

Но студент-парень — это вообще зло в чистом виде. Он и пол толком мыть никогда не научится. Я это знал лучше всех, сам был таким.

В сестринской на диване сидел крепкий мордатый малый и покуривал. Я уже успел принять смену в блоке, справедливо решив, что проку от этого новенького не будет. Он показался мне смутно знакомым, даже не внешне, а каким-то общим своим обликом. Хотя это мне наверняка почудилось.

— Ты сегодня со мной в паре? — спросил я с порога и, не дожидаясь ответа, скомандовал: — Что сидишь, пошли работать!

Тот живо поднялся и отправился следом за мной.

— Тебя как зовут? Дима? А меня Леша.

Коридор у нас был длинный, а пол в нем выложен мрамором. Это еще к Олимпиаде так постарались.

— Мне сказали, ты студент? — оглянувшись, спросил я. — Где учишься?

— В Первом меде! — гордо ответил тот.

— И я в Первом меде! — сообщил я, чтоб он не очень-то задавался. — А на каком курсе?

— На четвертом!

— Надо же, и я на четвертом!

Наш институт был таким огромным, что можно было учиться с человеком на одном курсе и ни разу с ним не пересечься, особенно если обучаться на разных факультетах или потоках. И опять, как только он заговорил, мне почудилось, будто я когда-то его уже слышал. Теперь, помимо облика, мне показалась знакомой его манера по-особому, немного по-блатному растягивать слова, так иногда изображают урок.

— А на каком ты факультете? — продолжал я допытываться, когда мы уже вошли в блок.

— На втором лечфаке!

— И я на втором лечфаке!

В Первом меде было два лечебных факультета. Первый и второй. Образование они давали одинаковое, но на первый обычно попадали блатные с максимально серьезными связями и иностранцы. На втором блатных тоже хватало, но в целом там люди были попроще. Значит, я учился на одном факультете с этим Димой, но почему-то никогда его прежде не видел.

— А поток какой у тебя?

— «В»!

Все понятно! Я учился на потоке «Г». Туда загнали всех рабфаковцев, стажников и дембелей. Теперь ясно, почему мы не встречались. Хотя с этого года я как раз перевелся на «В», и мы будем с этим Димой учиться вместе. Я это сделал, чтобы занятия по терапии и хирургии проходили в моей же больнице. За столько лет, что я тут работаю, я отлично знал всех наших кафедральных хирургов и большинство терапевтов, а главное, мне совсем неохота было после дежурства тащиться через пол-Москвы в другую больницу. Жаль, что завтра у нас кожные болезни, кафедра эта была на Пироговке. Только как нам вдвоем раньше удрать, ума не приложу.

— Короче, так, Дима! Слушай и запоминай! Не запомнишь — ничего страшного, я еще сто раз это повторю! — начал я вводный инструктаж. — Сегодня у тебя первые сутки, после которых ты станешь другим человеком! И не смейся! Сам увидишь.

С новенькими главное не пережать, а то, бывало, придут в оцепенение, тогда от них вовсе никакого толку. Но Дима этот явно не из закомплексованных и зажатых. Крутит башкой с явным любопытством, и это хорошо.

— Смотри! Вот реанимационная палата. Здесь ее называют блоком. У нас три таких блока. Два работают, третий законсервирован на случай катаклизмов, катастроф и гражданской войны. В каждом блоке по шесть коек. И всех больных обычно обозначают не по фамилии, больные постоянно меняются, да и долго вспоминать, особенно когда что-то случается экстренное, а по номеру койки, на которой он лежит. Поэтому главное — запомнить, что койки считают по часовой стрелке.

И я быстро их пересчитал для Димы, обводя блок пальцем и выставив вперед руку, будто дуло пулемета.

— Вот шкаф с растворами! Вот ящик с лекарствами! Все полки подписаны, гляди. Это я сам подписал в прошлом году, чтобы тут же найти, если что.

Почерк у меня был так себе, но я подписал все большими печатными буквами, поэтому разобрать было легко, где «Антиаритмические», а где «Спазмолитики».

Видно было, что Дима оценил мое творчество.

— Вот набор для торакотомии, это если полезут на прямой массаж, но такое случается раз в два года. Главное — набор для интубации. Только обязательно в начале дежурства проверь, горит ли лампочка на клинке ларингоскопа, а то бывает.

Я с большим энтузиазмом открывал ящики, распахивал створки шкафов, вынимал и демонстрировал их разнообразное содержимое, смахивая на торговца в арабской лавке. Дима реагировал, то есть кивал, уважительно хмыкал и восхищенно таращил глаза.

Я и сам помню, как первый раз здесь на практике, восемь лет назад, все это разглядывал, передо мной тогда просто пещеры Али-Бабы раскрылись.

Все-таки где же я его видел? Может, на овощной базе, куда нас пару раз на первом курсе посылали? Или на стройке нового административного корпуса? В такие места обычно все потоки отправляли.

— Над каждой койкой монитор висит, он сердечные сокращения выписывает. А вот здесь на второй койке больной на ИВЛ, то есть сам он не дышит, в него аппарат дует. Видишь, аппарат дует шестнадцать раз в минуту, а больной продыхивает в два раза чаще аппарата? Нужно понять, по какой причине он не синхронизируется. Чаще всего достаточно его просто загрузить, например барбитуратами, и все будет хорошо.

— Ну это-то я немножко знаю, — вдруг произнес Дима.

— Знаешь? — удивился я. — Так ты что, работал в реанимации?

— Нет, не работал! — ответил он. — Я там лежал.

И тут я наконец вспомнил.

— Стоп! — приказал я. — Ни слова больше!

Дима моргнул от неожиданности, но тут же послушно замолчал.

Я сделал серьезное лицо и внимательно принялся его разглядывать. С кончиков его коричневых сандалий до маковки зеленого колпака. Затем в обратном направлении. Диме стало неловко под моим взглядом, и он начал переступать с ноги на ногу.

— Не шевелись! — тут же прикрикнул я, и он замер.

Я зашел ему за спину, положил ладонь ему между лопаток и провел к пояснице. Затем повторил это движение, только уже спереди. При этом я хмурился, кривил рот и еще всячески изображал работу мысли.

Затем я перестал его гладить, постоял полминуты и со вздохом произнес:

— Да! Не врешь! И правда лежал. Причем не с хронью какой-нибудь, а с ургентной ситуацией.

У Димы открылся рот.

— Как это? — прошептал он.

— Что как? — опять нахмурился я. — Напомнить, как в реанимации лежат? Очень просто, на койке, первые сутки на трубе.

— Ну да, — кивнул он в потрясении. — Так все и было!

— А то я без тебя не вижу! — достаточно грубо оборвал его я. — А ну повернись! Надоело вокруг тебя бегать!

Он безропотно повернулся, причем достаточно ловко, наверняка в армии служил, если так команду «кругом!» выполняет. Я снова медленно повел ладонь от лопаток к пояснице.

— Теперь лицом ко мне!

Он выполнил и это без промедления.

Я провел ладонью от яремной вырезки до пупка.

Закончив, прикрыл глаза, потом резко открыл их, посмотрев ему прямо в зрачки, тяжело выдохнул и произнес:

— Да, не болезнь, острая травма, причем не абдоминальная, в брюхе чисто, а торакальная.

Тут Андрюха Кочетков как раз притащил листы назначений. Пауза эта пришлась весьма кстати и обалдение, в котором находился Дима, лишь усилила.

И конечно, он не давал мне работать, а все только крутился рядом и поминутно спрашивал:

— Не, ну как это? Ты чего, и правда экстрасенс?

Я прервался с капельницами и шприцами, строго на него посмотрел и выговорил:

— Дима, все эти истории про экстрасенсов — сказки для дурачков. Надо не в такую ерунду верить, а быть врачом и клиницистом!

Тут он уже совершенно растерялся. Закончив с назначениями, я решил продолжить свои эксперименты, собственно, меня к этому и призывали. Дима просто сгорал от нетерпения, а я повторил, чтоб он не вздумал обмолвиться и словом, что с ним приключилось, где и когда.

— Ну хорошо, — смилостивился я. — Так и быть! Обычно я это никому не демонстрирую. Кстати, никто здесь из наших про эти мои дела понятия не имеет. Скажешь кому — убью! Не хватало еще, чтоб ко мне очередь выстроилась. Тут и так перекурить бывает некогда!

Дима, не думая ни секунды, согласился.

Я уже не стал его крутить, как-то стало лень, а просто поставил ладонь ему на грудину и долго думал.

— Какая-то не резкая картинка, — сообщил я спустя минуту. — Так бывает, когда прилично времени проходит с травмы! Значит, с тобой это приключилось года два назад, а то и три!

Дима опять открыл рот.

Я снова начал хмуриться, вздыхать, моргать.

— Ага! Вижу гемоперикард, понятно, что из сердца будь здоров ливануло! Края раны ровные, канала нет, поэтому не огнестрел! Тут либо ножевое, или что-то подобное, острое, типа стекла!

Дима раскрыл варежку на максимум возможного.

— Нет, не стекло! — помотав головой, определил я. — Точно ножевое!

Дима прикрыл на мгновение рот и судорожно сглотнул.

— Да! Говорю же! По всему понятно, что времени много прошло! — как бы извиняясь, развел руками я. — Обычно сразу можно увидеть, если ситуация свежая! Ножевое вообще спутать сложно!

Дима заморгал часто-часто.

— Давай-ка подойдем к окну, тут как-то темновато, — предложил я. — А то руками много не увидишь!

Дима послушно проследовал за мной к окну, словно ослик за морковкой.

Я развернул его к свету, пощелкал пальцами над его макушкой:

— Посмотри наверх, вот сюда! Так, да, хорошо, только не моргать! Говорю же, не моргай, сколько сможешь! Все, теперь моргай! А теперь снова наверх посмотри! Да! Вот так! А сейчас резко посмотри вниз, только головой не шевели, одними глазами!

Дима выполнил эту безумную пляску глазных яблок, чреватую развитием косоглазия.

Я потер ладонью лицо, изображая навалившуюся усталость:

— Ну что я могу сказать. Точно, сердце. Теперь по отделам. Не правые, это понятно. Левые. Не желудочек. Предсердие. Да, левое предсердие. Повезло тебе. Кровищи вылилось — мама дорогая!

— Подожди! Да как же это? Да это же охренеть можно! Нет, это ж чума просто!

Я терпеливо все выслушивал, слегка морщась от досады, мол, да, я знаю своему таланту цену, но зачем уж так шуметь!

— Ладно, хорош тебе! — оборвал его я. — Возьми тонометр в ящике, чем болтать, ходи и давление всем по кругу измеряй!

Пока он этим занимался, я успел выписать на бумажки назначенные анализы для лаборатории и нарезать пластыри на подключички.

Как только Дима закончил с давлением, он, вполне ожидаемо, тут же принялся выпытывать, каким образом я все это определил.

Приняв вид утомленного гения, потерев переносицу, намеренно снисходительным тоном я произнес:

— Слушай, Дим, да все это фигня! На самом деле дифференцировать болезнь от травмы легко. Определить локализацию и характер повреждения нетрудно. Топографию повреждения самого органа — это, конечно, увидеть малость сложнее, но возможно.

Дима, с одной стороны, кивал как прилежный ученик, а с другой — смотрел на меня с невероятным уважением. Главное сейчас — не заржать. А то все испорчу.

Я поднялся со стула, всем видом выражая решимость:

— Короче говоря, если бы у меня все этим ограничивалось, то и ладно, подумаешь. Но я и еще кой-чего умею.

Дима замер и перестал дышать.

— Ладно, бог с тобой. Могу сейчас на тебе попробовать! Хотя это такой концентрации требует, я после неделю ничего не смогу, даже температуру определить с расстояния метра. Но еще раз предупреждаю — чтоб никому!

Я усадил Диму, зашел сзади, обхватил его голову руками и замогильным голосом начал:

— Думай только о том, где ты тогда лежал! В какой клинике или больнице. Только об этом! Я сказал — только об этом!!! Не о том, как это у меня получается, а только о том, где ты лежал!!!

Через несколько секунд я отбросил руки и как бы в изнеможении опустился на соседний стул.

— Все, кончай уже мозги морщить!

Немного отдышавшись, я начал:

— Лежал ты три года назад. В Москве лежал, не в области. Не в центре, не на востоке, не на юге. Там все пусто, не вижу тебя. Север? Да нет, не север. Скорее запад. Да, точно, запад! Запад… запад… Ага! Кунцево!

Дима вздрогнул и глубоко задышал.

— Кунцево, ну конечно! Да! Семьдесят первая больница, голубушка! Десять дней в реанимации, три недели в отделении!

И все. Такого невероятного, такого искреннего, неподдельного восхищения я не встречал в свой адрес никогда. Да какой там! Даже на танцах в пионерском лагере, где я играл на соло-гитаре, мне не доставалось и сотой доли того восторга, который читался сейчас во взгляде Димы.

Когда в блок пришел Кочетков писать дневники, я отпросился у него покурить, и мы с Димой отправились в гараж.

Но не успели мы сесть на лавочку, как он начал:

— Леха! Ну как это у тебя получается? Я про такое только у Стивена Кинга читал! Да и то там чепуховина просто по сравнению с тобой! Это что, ясновидение? Или что-то другое?

— Слушай, и сам не знаю! — признался я. — Как это правильно назвать. Мне давно, еще в раннем детстве, были видны вещи в закрытых шкафах, я всегда до копейки представлял, сколько денег у моих родственников в кошельках, знал, куда прячут новогодние подарки, ну и все такое. Домашние были уверены, что я их дурачу, да мне и самому не очень хотелось их посвящать в подробности. Единственное применение моим способностям они находили в поисках сущей ерунды, типа потерянных ключей и вилок из сервиза.

Дима потрясенно качал головой, даже про сигарету в руке забыл. Поэтому я, вдохновившись, продолжал:

— Когда позже я стал видеть людей насквозь, а со временем и все события, что с ними случались в прошлом, мне и самому стало не по себе. Но постепенно я привык, как привыкают ко всему. Вот.

— Не, ну это же охренеть можно! Это ж кайф так жить! — воскликнул Дима. — Такие возможности открываются!

— Да? Ты так считаешь? Что это кайф? — горько усмехнулся я. — Вот ты, когда в метро сидишь напротив красивой девушки, о чем думаешь, когда на нее смотришь?

— Ну так это… — замялся Дима. — Думаю, вот телка сидит красивая, и все такое.

— Ну да, именно! — тут же согласился я. — Сидишь и думаешь, как бы с ней сейчас все такое. А я сразу вижу, что у нее, к примеру, хламидии, хронический гайморит, камни в желчном пузыре и что месяц назад она аборт сделала. Ну и как? Кайф так жить, по-твоему?

— Да-а-а! Дела! — посочувствовал мне Дима. — Я как-то о таком не подумал!

— С другой стороны, — стал я рассказывать про безусловно положительные стороны своего дара, — очень хорошо бывает в азартные игры играть, когда все карты, все расклады видишь. Но быстро надоедает, не игра получается, а поддавки. Или билеты экзаменационные. Но там, когда насквозь смотришь, все ведь наоборот написано, как в зеркале, поэтому не всегда успеваешь сообразить. Кстати, бывают дни, когда я ничего не вижу. Сам не знаю почему. Может быть, мозг отдыхает или ацетилхолин в синапс не в том количестве поступает.

Я сидел с серьезной рожей и молол все это, войдя во вкус. Вообще, когда верят каждому твоему слову и, что бы ты ни сказал, встречают это с экстатическим воодушевлением, попробуй тут остановись.

— Я ж еще и по радужке диагностику освоил, и тибетской медицине у монаха одного учился, он личным врачом китайского посла в Москве несколько лет работал, теперь только по запаху сотню болезней определить могу, а недавно по голосу научился диагноз ставить, могу даже по телефону. Но это если на линии помех нету. А то, когда треск в трубке, тут сам понимаешь, коарктацию аорты от митрального стеноза не отличить.

— Леха, это же какие бабки на всем этом можно делать! — Дима оказался человеком не лишенным прагматизма. — Чего ты здесь забыл, за гроши надрываться! Да и зачем тебе этот наш институт сдался!

— Я тебе еще вначале сказал, — строго напомнил я, — что прежде всего нужно быть врачом и клиницистом! Вот смотри, привозят больного, к примеру — падение с высоты. И я вижу, что у него в животе полтора литра крови, вижу, что селезенка в хлам порвалась. И что? Все равно, пока ему брюхо не вскроют, от моих способностей толку никакого. А то, что у него кровотечение, и без меня через пять минут станет понятно, с помощью примитивного лапароцентеза. А если опухоль? Тут и про виды опухолей все надо знать, и про химиотерапию, и про лучевую. Я уж молчу про гистологию, биохимию, патофизиологию и прочее. Короче говоря, тут нужно учиться и учиться, в том числе и руками работать, понял?

— Леха! Возьми в ученики! — преданно глядя в глаза, выдохнул Дима. — Не пожалеешь! Мы контору свою откроем, кооператив, деньги зарабатывать начнем!

— Контору мы еще успеем! — заверил его я. — Но сначала нужно институт закончить, диплом получить! А иначе к нам приличные люди относиться станут как к жуликам, как к Чумаку какому-нибудь. Мы же этого не хотим, правильно? А деньги что? Деньги никуда не денутся, можешь мне поверить! Как только статус получим докторский, так и начнем деньги лопатой грести!

И после этого, что бы я ни сказал, что бы ни сделал, все производило фурор, на все Дима реагировал с невероятным энтузиазмом. Я все-таки помимо болтовни не забывал его натаскивать. Показывал, как заряжать капельницу, как делать инъекции, как кормить в зонд, как перестилать. По ходу дела он продолжал восхищаться уже моими реанимационными навыками, особенно тем, что я помню все дозировки и процентовки лекарств, эх, знал бы он, что в училище я не был аттестован по фармакологии. А уж когда я вогнал больному на первой койке подключичный катетер, Дима и вовсе испытал катарсис.

Во время очередного перекура он мне поведал, что же с ним тогда произошло, летом восемьдесят седьмого. Я ведь неслучайно уведомил его перед последним сеансом, что после мне потребуется долгий период восстановления, поэтому Дима, не полагаясь на мое ясновидение, рассказал все сам.

Его замели в армию после первого курса. Так как Дима был боксером, чемпионом Москвы, кандидатом в мастера, он попал в спортроту, где выполнил норматив, став мастером спорта во втором среднем весе.

И вот уже после демобилизации сидел он дома, когда в дверь ему позвонил пацан сосед:

— Дим, слушай! Тут какие-то козлы ко мне ввалились! Я их первый раз вижу. Про какой-то старый долг говорят, а я без понятия! Выручай!

Дима ухмыльнулся, убрал пацана с дороги и отправился в квартиру напротив. Ударом с левой он мог проломить стену.

Войдя, он успел лишь сказать:

— Ну что тут за дела?

И получил ножом в сердце. Он даже рассмотреть никого толком не успел. Шатаясь, дошел до своих дверей и отключился.

В этот самое время мать Димы возвращалась с работы, возможно предвкушая ужин и увлекательный фильм по телевизору. Она была доктором, точнее, анестезиологом и работала заведующей отделением в большой московской больнице. Когда двери лифта открылись, оказалось, что вся площадка залита свежей дымящейся кровью. Повернув голову, она обнаружила, что дверь в их квартиру приоткрыта и заляпана кровавыми отпечатками ладоней. От ужаса у нее пересохло во рту и застучало в голове. На трясущихся ногах она подошла к двери и заглянула.

На полу в прихожей в луже крови лежал ее сын и агонизировал. И тут она мгновенно собралась и сделала невозможное. Сорвав телефон с полки на пол, одной рукой набрала номер скорой «03», другой затампонировала рану носовым платком, принялась дышать рот в рот и в паузах кричать в трубку, лежащую рядом:

— Проникающее ранение грудной клетки с ранением сердца! Присылайте бригаду реанимации! Предупредите семьдесят первую больницу, пусть разворачивают операционную для торакотомии, кровь вторая плюс!

Они жили в Кунцеве, и до семьдесят первой там было рукой подать. Реанимобиль домчался спустя какие-то минуты, и Диму успели взять на стол еще на работающем сердце. В больнице ему пришлось провести ровно месяц. Десять дней в реанимации, три недели в отделении.

Услышав эту историю, я живо представил себе в красках, что же перенесла его мать. И сразу пожалел о своих экспериментах. Но открыться прямо сейчас, когда он смотрел на меня, будто школьница на кинозвезду, тоже было невозможно.

А Дима продолжал петь мне дифирамбы по поводу каждого моего жеста и действия, тем более к вечеру один за другим начали поступать больные, и там было чем себя проявить. А еще, когда кто-нибудь из нашей бригады вел себя со мной, по мнению Димы, фамильярно, он тут же вскидывался и реагировал весьма возмущенно:

— Какой он вам Лешка? Вы еще всем потом рассказывать будете, что с ним работали!

На Диму смотрели странно, пожимая плечами. Мол, взяли на работу мальчика, а он сумасшедшим оказался.

Конечно, можно было тянуть так еще долго, и у меня бы хватило фантазии еще месяц-другой изображать из себя графа Калиостро. Но дежурство выдалось мало того что бессонное, так даже и все перекуры закончились. Первую ночь осени граждане решили отметить ударным травматизмом. Поэтому наутро я вымотался до такой степени, что продолжать все это было уже неохота. Зато я договорился с сестрами из соседнего блока, и нам разрешили вдвоем сбежать в институт до утренней пятиминутки.

И вот когда мы ехали от Зубовской в Кожную клинику на троллейбусе, а Дима продолжал смотреть на меня как на чудо природы, не прекращая строить планы по нашему совместному обогащению, предлагая разнообразные варианты использования моих сверхспособностей, я и решил признаться. В тот момент, когда троллейбус проезжал мимо памятника Пирогову, я не выдержал и ткнул пальцем в окно. Там на противоположной стороне улицы проплывало здание темно-красного кирпича:

— Узнаешь место?

— Ну да! — немного растерявшись, сказал Дима. — Детская клиника, а что?

Еще до начала учебы на первом курсе, а именно в августе, после вступительных экзаменов, как только моя фамилия обнаружилась в списках, я дал себе страшную клятву, что никогда не позволю больше использовать себя на халяву. Никакой общественной работы, никаких добровольных народных дружин, никакой художественной самодеятельности. Достаточно. Только учеба и работа. Учеба днем, работа ночью. И мне удавалось придерживаться своих принципов, правда, с некоторыми оговорками. Я мог включиться в общественно-полезный труд эпизодически, например съездить на овощную базу, но когда осенью перед третьим курсом всех студентов по традиции решили загнать куда-то под Можайск на картошку, причем на месяц, я понял, что настал повод вспомнить клятву, данную двумя годами раньше.

Я просто забежал в нашу эндоскопию, где Инка Гуськова настрочила на машинке протокол, по которому моя язва хоть и кровила, но оставалась надежда на консервативную терапию. С этим протоколом я поспешил в районную поликлинику, там мне выдали студенческую справку и направление на госпитализацию, если я вдруг начну загибаться. Язва у меня и правда была, так что я не особо и симулировал.

И вот в Клинике детских болезней на Пироговке устроили собрание для второго лечфака. Народу набилось — не продохнуть. Шум, смех, все темы разговоров были об одном: как я провел лето. Особенно было что рассказать тем, кто в «Сеченовец» съездил или в «Дружбу». Главные летние базы Первого меда, что вы хотите. А я хоть и провел несколько сезонов в «Дружбе» пионером и считал это место лучшим на земле, в разговорах этих участия не принимал, уж больно давно все было, да и не хотелось вот так, впопыхах, в суете, рассказывать о святых для меня местах.

Вместо этого я принялся вспоминать, как сто лет назад в этой аудитории, на новогоднем концерте выпиливал Shine On You Crazy Diamond на гитаре, будучи студентом медучилища. У нас тогда ансамбль был неплохой, мы даже вот из Pink Floyd играли.

Тут на трибуне возник декан Гостищев, все хоть не сразу, но замолчали и стали внимать. Декан рассказывал про предстоящую поездку на картошку, как все это будет выглядеть, в каких условиях предстоит жить и трудиться, про распорядок дня, про график приема пищи, про недопустимость алкоголя, про возможность при необходимости сгонять на день в Москву и прочее.

Я слушал вполуха, уже зная, что меня все это мало касается. С воспоминаний об ансамбле я переключился на события практики по педиатрии все в том же училище. Как я в этой клинике две недели пырял несчастных детей иголками, и некоторых из них до сих пор помнил по именам.

Тем временем Гостищев закончил, но под занавес все же не забыл сказать, мол, у кого есть медицинский отвод и прочие серьезные основания не участвовать в битве за урожай, пусть эти люди подойдут прямо сейчас к нему, и он выслушает их доводы.

Когда я спустился со своего верхнего ряда, перед Гостищевым уже успела собраться небольшая очередь из дезертиров. Я пристроился за последним, и мы начали потихоньку двигаться. Люди в основном показывали медицинские справки, но некоторые сообщали о разного рода важных событиях, например, о пожаре в доме тетки в Орехове-Зуеве или о предстоящей свадьбе брата в Гудермесе.

Гостищев расправлялся со всеми быстро, не прошло и десяти минут, как передо мной стояли лишь двое. Маленькая суетливая брюнетка и широкоплечий парень, за спиной которого я и пристроился. Брюнетка сообщила, что у нее беременность пятнадцать недель, и показала справку. Гостищев отправил ее в распоряжение деканата разбирать бумажки.

Оставался еще этот парень. И когда Гостищев задал ему стандартные вопросы, типа, а у вас какие проблемы, тот ему и сообщил:

— У меня в восемьдесят седьмом было проникающее ранение сердца. Левое предсердие. Кровопотеря. Я в семьдесят первой больнице с этим лежал. Десять дней в реанимации, три недели в отделении.

Он стоял ко мне затылком, говорил, немного по-блатному растягивая слова, и я видел только часть его уха. Гостищева я видел хорошо.

— Ну а как ты сейчас себя чувствуешь? — спросил у него Гостищев.

— Да нормально! — пожал плечами парень.

— Голубчик, ну я тебе как хирург скажу, — широко улыбнулся Гостищев. — Если тебя заштопали и не дали скоропостижно загнуться, значит, ты вполне здоровый человек, не хуже других. Так что поезжай-ка на картошку, как все, и если что, я туда заезжать буду, найдешь меня. Ну, давай.

Парень малость растерялся, я это почувствовал по его спине, он и отошел не сразу, еще несколько секунд мялся, за это время я как раз успел подумать, а вдруг у него, не дай бог, аневризма развилась после ранения, так она в два счета порвется, стоит ему мешок картошки поднять. Но Гостищев и правда хирург, доктор наук, ему уж точно виднее.

— А у вас что? — спросил меня Гостищев, когда этот парень отправился на выход.

— А у меня язва обострилась! — с тяжелым вздохом сообщил я, приложив руку к животу, и протянул ему справку. — Вот!

Гостищев пробежал ее глазами, кивнул и сказал:

— В распоряжение штаба по трудоустройству!

Именно это мне было и надо.

В штабе ожидаемо пошли мне навстречу, пообещав, что засчитают мою работу в реанимации за труд полезный обществу, и я на радостях тут же взял двенадцать суточных дежурств.

И когда спустя год Дима произнес свое: «Я там лежал!», мне стало понятно, где и когда я его видел.

Да, я решил его немного разыграть. А что, было воскресное дежурство, к тому же оно только началось, листы назначений еще не написаны, время на шутки есть, а больные в блоке все без сознания. И я всего-то запомнил несколько фраз, но мне хватило. Да вся мировая история полна примеров, как лишь пара слов может изменить ее ход, нужно только произнести их к месту и времени.

И тогда, проезжая на троллейбусе мимо Детской клиники, я взял и признался:

— Ровно год назад мы стояли рядом в очереди к Гостищеву, когда ты ему рассказывал про свое ранение в восемьдесят седьмом. Я не хотел тебя разыгрывать, прости, но больно уж случай подходящий представился.

Он все никак не мог поверить. Даже когда я ему повторил слово в слово, что он сказал нашему декану. И когда повторил, что тот ему ответил.

Знаете, а он на меня, в общем-то, и не обиделся. Просто очень расстроился, как расстраиваются дети, когда им сообщают, что никакого Деда Мороза не существует. Всем хочется верить в сказки.

И все-таки главное для студента — стать врачом и клиницистом. И я знаю, что у Димы это получилось.

А людей я больше не разыгрываю. Ну, почти.

Москва, январь 2021

Последний день

Татьяне Малкиной, изменившей ход истории

Ночь с 20 на 21 августа 1991 года.

Москва, Краснопресненская набережная

Сколько раз за сегодня я мимо этого свертка прохожу? Да уж не меньше десяти кругов нарезал, а все никак не решусь. Хотя непонятно, кого мне стесняться, ведь сейчас тут всем явно не до меня, к тому же стемнело, но все равно как-то неудобно. Ладно, вот еще пройдусь от баррикады и обратно, дождусь, когда народу рядом будет немного, может, тогда.

Хотя какой там немного, с каждой минутой люди только прибывают. И видно, что все основательно подготовились, правильно экипированы, на них штормовки, плащ-палатки, куртки и плащи, рюкзаки за спинами и тяжелые ботинки на ногах. А я в каких-то летних тапочках и тоненьком свитере, и под таким дождем все давно промокло насквозь.

Вечно завидовал людям с сильной волей и духом, они все делают основательно. Спокойно укладывают рюкзак, не торопясь и по случаю подбирают гардероб, плотно обедают, подходят к письменному столу, берут чистый лист бумаги и ровным почерком выводят: «Если не вернусь, деньги в верхнем ящике, всем все прощаю!»

Короче говоря, хорошо быть уверенным в себе человеком. Тут помимо убежденности в правоте своих помыслов и действий будешь и на баррикадах сражаться за свободу демократии сытым и сухим.

А я с утра заметался, задергался, все никак не мог понять, что же мне делать. В больницу, что ли, бежать, в реанимацию снова устраиваться, раненых принимать? И зачем я только оттуда месяц назад уволился? А все моя гордыня, решил, что впереди пятый курс, хватит уже полы мыть. Или в центр города ехать, где недовольный народ тысячами на улицы вышел?

И пока я так бестолково суетился, на коротких волнах по «Свободе» передали, что в Белом доме в ожидании штурма попросили покинуть здание всех женщин — депутатов и обслуживающий персонал. Тогда я сунул пачку сигарет в карман, какую-то мелочь, проездной на метро, подумал да и снял с себя часы с обручальным кольцом. Крикнул Лене, что за хлебом пошел, и сбежал. Даже пообедать не успел.

Сначала в больницу решил заскочить, набрать банок с полиглюкином, бинтов, жгутов да капельниц, но понял, что не успею. Еду в метро, а сам думаю: сейчас все пути к Белому дому перекроют суки эти, потом всю жизнь буду себя клясть, что сразу туда не рванул. А народ в вагоне кто книжку читает, кто анекдот соседу рассказывает, многие яблоки с дач везут, будто и не происходит ничего. Но на «Баррикадной» уже все было по-другому, плотная толпа бурлила и на платформах, и в вестибюле, а поезда все новых решительных людей подвозят, отважные женщины листовки и газеты, на ксероксе отпечатанные, раздают, кто-то флаг российский развернул, а мужик рядом на эскалаторе прямо в ухо как заорет: «Язова долой!», и толпа подхватила: «Ура!!!»

У Белого дома народу оказалось просто тьма, кто баррикады строит, кто радио слушает, а большинство, как и я, мотаются туда-сюда. К вечеру дождь как зарядил, так и не прекращается, меня уже выжимать можно. Кто-то слух пустил, будто народ тут кормят, вроде какие-то бизнесмены раскошелились, но где это происходит — непонятно, да и в такой густой толпе ничего не разобрать. И вот когда я начал круги нарезать, мокрый, холодный, голодный, чтобы хоть как-то согреться, тогда на каменном парапете Калининского моста я увидел хоть и подмокший, но нетронутый брусок шербета, словно привет из детства.

Раньше такой шербет продавался в каждом кондитерском отделе по рубль восемьдесят за кило. И вдруг сейчас он лежит бесхозный на граните словно золотой слиток, и почему-то кроме меня никто этому не удивляется, даже никто на него и не смотрит.

Видимо, всех отвлекают сообщения о передвижении колонн бронетехники, о возможном десанте с неба, о газовой атаке. Короче, все здесь готовятся геройски умереть, а я думаю о всякой ерунде. Я думаю, кто, интересно, умудрился купить этот шербет и где именно. Потому как ничего подобного в магазинах давно не продается. Уже и сигареты с водкой по талонам, и сахар по талонам, да и талоны эти удается отоваривать далеко не всегда, год как ввели визитки — так стали называть карточки покупателя с фотографическим портретом гражданина и печатью ЖЭКа.

Но несмотря на все отчаянные меры, еды с каждым днем в магазинах все меньше, а очереди за ней все длиннее, а тут такой клад на мосту. И ведь кто-то купил этот шербет, оставил на граните и ушел.

А может, это в КГБ решили народ губить по заданию ГКЧП? Напичкали шербет какой-нибудь отравой и в толпу подбросили, чтобы потом на Ельцина свалить — с них станется. Нет, скорее какая-нибудь старушка купила случайно сегодня с утра в знаменитом магазине «Хлеб» на Калининском, дошла до моста, а там… И что, интересно, там? Сама в речку сиганула, но перед этим шербет заботливо в бумажку завернула? Вот он и сейчас лежит на этой размокшей бумажке, меня дожидается.

В общем, непонятно, но жрать от этого меньше не хочется, ладно, еще кружок сделаю, и если никто такое добро не схватит, я все-таки решусь.

Я продрался к центральному подъезду Белого дома, тут толпа самая плотная, все лезут поглазеть на несколько машин БРДМ, на которых прикатили десантники во главе с генералом по фамилии Лебедь. И, как судачили в толпе, генерал этот заверил, что по людям его десантники стрелять не будут, ну и на том спасибо. На броню одной БРДМ вылез боец, из толпы ему кинули сигареты, батон хлеба, еще какую-то еду, парень ловко все это подхватил и снова скрылся в бронетранспортере. В тот момент, когда он повернулся в мою сторону, я успел разглядеть его улыбающееся лицо в свете прожектора.

Как же на нашего Лешу Гусева похож! Я даже вздрогнул. Тот ведь тоже десантником был.

Наш Леша Гусев.

Первое мая 1983 года.

Москва, Городская клиническая больница № 7

Хорошо косить от армии и при этом валяться в своей же больнице. Говоря откровенно, я не очень уж и косил, просто мне нужно было подтвердить диагноз язвенной болезни. А подтвердить это оказалось очень легко, так как бессонные ночи на дежурстве не способствуют заживлению язвы. Впрочем, бессонные ночи не способствуют никакому другому заживлению. Но все наши ко мне относились как к симулянту и говорили, что Паровозов закосил от армии и прохлаждается в терапии у Бронштейна, и лишь только я показывался в своей реанимации, меня тут же припахивали все кому не лень.

Персонала у нас вечно не хватало, зато если была охота чему-либо поучиться, тут никто не отказывал. Поэтому я здесь за первый свой неполный год работы научился делать такие штуки, какие не каждый врач за свою жизнь хоть раз увидит. И что ни день тут такое творилось, что потом можно было много лет вспоминать. По этой причине мне в терапии не сиделось, вернее, не лежалось.

Да и какая может быть терапия, когда в реанимации столько всего интересного, особенно по весне. Весной, если кто не знает, увеличивается световой день. А увеличение светового дня вызывает повышенный выброс гормонов в организме млекопитающих. Человек здесь не исключение. И если у большинства животных как у примитивных созданий изменение гормонального уровня приводит к всего-навсего брачным играм, то у людей все гораздо интереснее.

Люди по весне начинают придумывать всякие увлекательные занятия. Они пыряют друг друга ножами, прыгают с мостов в разнообразные и еще холодные водоемы, бьют себе подобных по головам и другим частям тела тупыми и острыми предметами, травятся, вешаются, вскрывают себе вены и артерии от несчастной любви, да и просто по пьяни.

Люди по пьяни угоняют автомобили, автобусы, мотоциклы и трактора и на них врезаются во всевозможные препятствия, по пьяни попадают под машины, под трамваи, под поезда и даже под автопогрузчики. Кроме того, частенько по пьяни они сгорают в банях на своих садовых участках, по пьяни лезут по водосточным трубам в женские общежития, да и вообще почти все наши пациенты попадают к нам по пьяни. Весной это особенно чувствуется, так как весной по пьяни не сидится дома.

А медсестра Томка Царькова поймала меня в коридоре, к стенке прижала и говорит:

— Ты, наглая рожа, один хрен ничего не делаешь, давай выходи вместо меня в субботу, я тебе четвертак плачу. Что значит не хочу, аферист, не хочет он! Как ты только не одурел в терапии своей сутками на койке валяться? Погляди на себя — урод, кожа да кости! Да любая нормальная баба от такого шарахаться будет! Не пойму, как жена твоя за тебя замуж пошла, наверняка она чокнутая. А ты на мои деньги пожрать себе купишь, может, и потолстеешь!

Ну как тут откажешь. Тем более за четвертак.

В общем, так получилось, что каждый вечер я приходил в реанимацию, а в терапию возвращался лишь под утро.

И через две недели этих бессонных ночей на контрольной гастроскопии у меня обнаружилась уже не одна, а две язвы. Заведующий отделением Александр Семенович Бронштейн нахмурился, спешно положил меня в блатную двухместную палату, прописал электросон и приставил ко мне нового врача, моего старинного знакомого Валю Седых, первейшего в институте гитарного виртуоза. Валя Седых пару раз заходил в медицинское училище, где репетировал наш ансамбль, и бескорыстно показывал секреты мастерства. Про Валю ходили легенды, не то он пил водку с самим Макаревичем, не то даже подрался с ним. В общем, мы с Валей постоянно трепались о гитарной игре и вспоминали молодость.

Моим соседом по палате оказался мужик с продувной мордой, заведующий складом кузовов для «Жигулей». Ему, видно, тоже стало скучно лечить свою язву, только в отличие от меня некуда было пойти, поэтому он на второй день начал бухать прямо в палате, не дожидаясь обеда. А так как бухать в одиночку было, прямо скажем, тоскливо, сосед быстро организовал себе приятное общество. Один его собутыльник звался Эдиком, это был паренек лет двадцати пяти с хитрой рожей, блатным прищуром и большой родинкой на шее. Он всю дорогу рассказывал, как в армии нес службу на складе ГСМ и продавал гражданским все что можно. А вторым был Гена, хотя все звали его Изотоп. У него была огромная, как глобус, голова и желтая кожа. Изотоп был, видимо, молодым, но никто точно не знал, сколько ему лет, на вопросы о возрасте Изотоп отвечал гордо, что сколько ни есть, все его. Я, конечно, мог подсмотреть данные в истории болезни, но было лень. Свою кличку он получил из-за того, что его водили на радиоизотопное сканирование в находящийся по соседству Онкологический центр. У Изотопа был алкогольный цирроз печени.

Зато бабушка Изотопа, что вырастила своего ненаглядного внука-алкоголика, была директором гастронома, что по тем временам считалось невероятным социальным и карьерным достижением. Как говорил сам Изотоп, мамаша бросила его еще в раннем детстве и уехала с хахалем куда-то за Урал, где и сгинула.

И вот это новоиспеченное трио принялось квасить с каким-то остервенением, как члены тоталитарной секты, которые ждут конца света. Водку им контрабандными тропами доставляли приятели заведующего складом кузовов, а закуску в количествах просто невероятных ежедневно подтаскивала бабушка Изотопа из своего гастронома.

Она навещала внука каждый божий день, всякий раз втаскивая в палату по две огромных сумки, больше похожие на рыболовные тралы.

Поставив их к стене у окна, бабушка, крупная рыхлая женщина, без сил опускалась на койку и, задыхаясь, произносила:

— Вот, Геночка, принесла тебе покушать!

На что благодарный внук неизменно отвечал:

— Да охота тебе сюда таскаться! Здесь же не зона, меня тут диетическим кормят.

На что бабушка с сомнением качала головой:

— Да разве ж я не знаю, как в этих больницах готовят! Тут и без того еда никудышная, так еще и своруют половину.

Отдышавшись, она начинала выгружать провизию. Всякий раз, оказываясь рядом, я, словно завороженный, не в силах был оторвать взгляд от этого зрелища, все смотрел и смотрел, не двигаясь с места. До этого мне казалось, что подобное разнообразие присутствовало лишь на страницах литературных произведений, где описывались залихватские будни купечества. Но нет, каким-то непостижимым образом осколки того разгула сохранились в подсобках некоторых московских гастрономов.

А эти бессовестные бухарики даже не отличались аппетитом. На столе у них царил скупой минимализм: банка селедки в винном соусе, черный хлеб и копченая колбаска. У Изотопа еда накапливалась в геометрической прогрессии, она была и в тумбочке, и под кроватью, и в холодильнике. Через какое-то время провизию пришлось складывать в тумбочку, под кровать и в холодильник Эдика. Потом и этого стало недостаточно, и запасы начали перекочевывать в холодильник и тумбочки нашей палаты. Можно было спокойно открывать в гастроэнтерологии что-то типа стола заказов, столь популярных в то время.

При этом все медсестры в отделении без перерыва жевали конфеты, шоколад и прочий кондитерский дефицит. Изотоп был хоть и пьющим, но не жадным.

У меня не было желания принимать участие в их оргиях, говоря начистоту, никто из них не обращал на меня никакого внимания, будто меня и не существовало вовсе. Но я частенько позволял себе немного отойти от предписанной мне диеты и слопать у Изотопа что-нибудь экзотическое, например стерлядь.

Наступил праздник Первое мая. И здесь у наших друзей не заладилось. Единственную бутылку водки они оприходовали еще до завтрака, а обещанную добавку по какой-то причине закадычные друзья директора склада кузовов не подвезли, более того, как выяснилось, они смотались на свои дачи, что было пределом коварства. В те времена водку в праздники, да еще на больничной койке лежа, человек мог достать себе лишь с превеликим трудом, а скорее не достать вовсе. Вместе с тем уже давно закончился обед, вот уже наступил вечер, и та единственная утренняя бутылка всех только раздразнила.

Тут наконец они вспомнили про меня.

— Леха, твою мать, ты же в этой больнице работаешь, достань нам спирта, не видишь разве — трубы горят!

На что я им сказал, насколько мог дипломатично, мол, идите вы козе на рог, ханыги проклятые, превратили палату в притон, находиться здесь нельзя. И в реанимацию отправился. Как раз в реанимации наши медсестры стол праздничный организовали, и как посмотрел я на это угощение, очень мне стало грустно.

Несколько кусочков серой докторской колбасы, квашеная капуста, картошка да кабачковая икра.

— Девчонки, — сказал тогда я, — хотите, я вам банкет организую, даже не банкет, а гастрономическую феерию? Слейте грамм триста спирта!

Девчонки, конечно, согласились на феерию и слили запрашиваемое количество в банку из-под глюкозы.

Я вернулся в терапию и произнес перед своими алкоголиками короткую, но пламенную речь.

— Так чего же ты молчал, — возмутился Изотоп. — Мне эта вся жрачка еще с детского сада поперек глотки стоит, да я всю ее отдам, вместе с бабкой, тащи свой спирт!

Но я был непреклонен:

— Сначала закуска, потом выпивка!

И тогда мы четверо, набив каждый по две наволочки под завязку отобранными мною деликатесами, кряхтя от тяжести, спустились по лестнице на второй этаж к дверям реанимационного отделения. Тут и состоялся торжественный акт приема-передачи к полнейшему удовлетворению сторон.

Пожалуй, никогда ни до, ни после в нашем отделении не было такого застолья, как в тот раз. Это действительно было гастрономической феерией, я не обманул. Хватило аж до Дня Победы. Мы сидели, оставив дежурных в блоках, которых сменяли каждые полчаса. Сидели так часа три, если не больше.

А потом привезли Лешу Гусева.

Когда скорая доставляла пациента в реанимацию, раздавался красивый музыкальный звонок с эстакады, ведущей на второй этаж. Вот и тогда, услышав его, мы побежали всей дежурной бригадой по направлению к гаражу. Заехавшая туда карета скорой помощи выглядела так, будто выбиралась из-под обстрела, — вся во вмятинах, с разбитыми фарами, подфарниками, у нее было высажено заднее стекло и даже отломана антенна. Выскочивший фельдшер мигом доложил, что везут они молодого человека, падение с высоты, успев добавить, что тот на удивление еще живой, хоть и девятый этаж.

Мы быстро переложили бедолагу с носилок на койку и принялись за работу, параллельно, как это всегда бывает, слушая рапорт врача скорой.

Как выяснилось, парень этот лишь позавчера пришел по дембелю домой, и не просто по дембелю, а из Афгана, где воевал в составе десантно-штурмовой бригады все полтора года после учебки.

Сегодня он в компании своих старых друзей-приятелей отмечал Первомай, и когда все вышли в очередной раз на балкон перекурить, вдруг сказал что-то типа: «А мне все по хрену, я Кандагар и Герат прошел!» — и выжал стойку на балконных перилах девятого этажа. До армии он занимался гимнастикой и даже был мастером спорта. Но сейчас, после застолья, стойка не получилась. У него занесло ноги, и он с огромной высоты плашмя врезался в газон.

Наверное, у его друзей случился шок от случившегося, поэтому подъехавшую скорую просто за считанные секунды разгромила пьяная толпа. Мы потом все будем часто сталкиваться с таким своеобразным проявлением заботы о раненых товарищах, особенно в девяностые. В то время стало хорошим тоном громить приемные покои больниц, забегать толпой в операционные, показывать врачам пистолеты и ножи, избивать их бейсбольными битами и велосипедными цепями. Видимо, это такой причудливый выход нашей особой духовности, о которой постоянно говорят патриотично настроенные деятели искусства и политики.

А парень был здорово скроен, примерно моего роста, но настоящий атлет с мощной и рельефной мускулатурой. Десантник, что вы хотите.

Мне доверили оформлять историю болезни, и поэтому именно я был первым, кто написал его имя на титульном листе:

АЛЕКСЕЙ ГУСЕВ, 20 лет.

Ночь с 20 на 21 августа 1991 года.

Москва, Краснопресненская набережная

Я снова сделал круг и подошел к своей баррикаде, поперек Калининского проспекта. Дождь только усилился, я так замерз, что у меня зуб на зуб не попадал, вот поэтому и залез под эстакаду СЭВа, там кто-то развел костерок, я и пристроился у огня.

Народ вокруг подобрался эрудированный, говорили обо всем, но главным образом о сегодняшней ситуации. Что народ уже попробовал вкус свободы и обратно в лагерь никто не хочет. Что если и начнут в нас стрелять, так всех не перестреляешь, что Новочеркасск до сих пор помнят, а тут Москва, и этого никто не забудет, говорили, что кретины они, ввели танки, обозлили даже самых твердолобых.

Еще говорили, что новоявленные спасители отечества собрали пресс-конференцию, где они выглядели карикатурно, журналисты не стеснялись смеяться им в лицо, а одна девочка встала и говорит этим мудакам: «Сегодня вы совершили государственный переворот», — и это в прямом эфире! Но все сидящие у костра сходились в одном, что в этом ГКЧП хоть и кретины, но дел наворочать могут будь здоров.

И словно в подтверждение этому, около полуночи со стороны Садового кольца прибежали люди и сообщили, что от площади Восстания сюда идет армейская колонна и скоро она будет здесь.

Тогда мы все вскочили и побежали к баррикаде, а потом вышли вперед и, сцепившись руками, встали шеренгой. И так и стояли, всматриваясь в темноту, пытаясь понять, что там происходит.

А там вдруг раздалась громкая и очень злая очередь, и ночное небо прорезала трассирующая лента, уходящая куда-то в сторону Зубовского бульвара.

И сразу же показались смешными все наши бутафорские палатки с красными крестами, все те кусочки марли, которые раздавали в толпе на случай газовой атаки, как только я представил, что же здесь будет, если хотя бы один танк, выйдя на оперативный простор, врубит по этой плотной толпе очередь из своего ПКТ.

Я стоял в первом ряду сцепившихся руками людей, ровно посерединке. Впервые так остро ощущая уязвимость собственного тела. А вокруг сновали какие-то сумасшедшие тетки с завядшими астрами, убеждавшие встречать атакующих солдат цветами, и мне хотелось их задушить.

В стороне Садового опять послышались выстрелы, на этот раз одиночными.

Лишь потом мы узнали, что именно в эти минуты пролилась кровь и погибли люди.

Когда все утихло и разведка донесла, что колонна ушла, протаранив в тоннеле троллейбусы, я добрался до заветных перил, взял уже почти раскисший брусок шербета и притащил его к костру под эстакаду. На вопрос восторженной публики, где я это взял, потупив взор, ответил скромно, что купил.

1983 год. Москва,

Городская клиническая больница № 7

У Леши Гусева все было очень плохо. Тяжелейший ушиб мозга, разрыв селезенки и ушиб легких. Он находился в глубокой коме, и только немногие оставшиеся рефлексы указывали на то, что некая деятельность нервных клеток еще продолжается.

Оставалось только надеяться на его молодой и сильный организм, но надежда эта была весьма слабой. Девятый этаж — это почти без вариантов.

Лешиного врача звали Владимир Сергеевич, он был человеком с тяжелым характером, но хорошим и педантичным доктором. Владимир Сергеевич возился с Лешей не покладая рук, требуя от других того же. Когда у Леши отросли волосы, он даже вызвал к нему мастера из парикмахерской.

У нас была передовая больница, ее готовили для московской Олимпиады, поэтому там все организовали по последнему слову. Сделали надписи на английском на всех этажах, сшили красивую форму персоналу и открыли парикмахерскую с женским и мужским залом. Когда эта девочка пришла со своими инструментами к нам во второй блок и увидела наших пациентов, то сначала она с грохотом уронила поднос со всеми ножницами и расческами, а потом уже упала сама на наш красивый мраморный пол.

Мы, конечно, быстро ее привели в чувство, все-таки реанимация, и отправили восвояси. И я сам обрил Леше голову.

Леша стал подавать признаки сознания только ближе к концу второго месяца, и с того времени с каждым днем у него был небольшой прогресс. Еще спустя месяц он начал говорить. Сначала односложно, потом все более длинными фразами. Один раз, когда все отвлеклись, он вдруг встал с кровати, сделал несколько нетвердых шагов, но, не дойдя до стола, рухнул. Позже Леша объяснял, что хотел позвонить домой маме, увидел на столе телефонный аппарат и отправился. Правда, номера он не помнил, а вот про маму не забыл.

Лешина мама жила в холле у дверей в наше отделение. Это была женщина с ввалившимися глазами, которая мало разговаривала, но того, что она произносила, хватало. Она говорила, что два года ждала сына из Афганистана, что каждый день, пока он был там, казался ей бесконечным. Когда он вернулся, она не отходила от него ни на секунду, даже ночью сидела на стуле у кровати, держала его за руку, пока он спал. Но этих ночей было всего две. На третий день он упал с балкона девятого этажа.

В августе я ушел в отпуск, опять поступал, и опять безуспешно, в институт, а когда вернулся в середине сентября, Лешу Гусева уже перевели в хирургическое отделение на восьмой этаж. Вечерами, когда от него уходила мама, он спускался к нам в реанимацию. Я еще издали, не видя его, знал, кто идет.

Такое впечатление, что ковылял глубокий старик. Леша осторожно брел, держась за стенку. От его мощной фигуры не осталось и следа. Голова, казавшаяся огромной, торчала на тоненькой шейке, как на стебельке, тоненькие ручки, тоненькие ножки. Наверное, он весил килограмм сорок, не больше. Он подходил и спрашивал закурить, даже не спрашивал, а свистел через трахеостомическую дырку.

— Сейчас у душманов «стингеры», — рассказывал он, затягиваясь, — вертушки наши сбивать научились, падлы. А без вертушек тяжко. Вертолет так квадратный километр обработать может — хер там потом от кого пряжку найдешь.

И он с шумом выпускал дым из дыры на тонкой шее.

Скоро Леша Гусев опять загремел к нам, на этот раз у него началась спаечная болезнь после удаления селезенки. Мы его подлечили и снова отправили в хирургию. Через месяц он попал к нам по причине стеноза трахеи. Спустя пару недель его опять подняли в отделение. В общей сложности из полутора лет, проведенных Лешей Гусевым в больнице, семь месяцев он находился в реанимации.

В редких случаях у нас лежат недели две. Реаниматологи с двадцатилетним стажем могут по пальцам перечислить пациентов, которых они лечили больше месяца. Таких помнят по именам, фамилиям, диагнозам и прочее. Семь месяцев, хоть и с перерывами, что провел у нас Леша Гусев, это был абсолютный рекорд.

Сказать, что мы к нему все привыкли, это ничего не сказать. Каждый в нашем отделении провел десятки бессонных ночей рядом с ним — и когда он был в коме, и когда он начал приходить в себя, и когда он задыхался от стеноза трахеи, и когда погибал от пневмонии, при этом мы все что-то с ним постоянно делали, я имею в виду физические действия. Мы его кололи, вешали капельницы, подключали ко всяким аппаратам, вводили ему пищу в зонд, а позже кормили с ложки, а главное — без конца мыли, перестилали, перевязывали.

Наверное, я не сильно преувеличу, если скажу, что Леша Гусев стал для многих из нас близким человеком.

Ночь с 20 на 21 августа 1991 года.

Москва, Краснопресненская набережная

Я даже умудрился задремать у этого костра — тепло, хорошо, какая-то добрая женщина налила мне чай из термоса, а бородатый мужик с гитарой очень увлекательно рассказывал про пионерский лагерь под Форосом, куда он ездил в детстве, а теперь в этих местах сидит под арестом Горбачев.

А я тоже было собрался рассказать про свой пионерский лагерь, хотя там, насколько мне известно, никого в застенках не держат, но в это время через репродукторы объявили, что к Белому дому стягиваются военные части, укомплектованные азиатами и кавказцами, и что нас скоро начнут резать.

Все напряглись, на какое-то время разговоры прекратились, и я снова задремал. А когда проснулся, уже стало светать, правда, никакого солнца не было, но небо просветлело, да и дождь прекратился. И как-то сразу стало спокойнее. Я встал, вылез из-под навеса эстакады, прикурил последнюю сигарету и решил размять ноги. Минут через десять меня вдруг окликнул мой однокурсник Мишка Будкин и сообщил, что, во-первых, он тут на баррикадах встретил нашего преподавателя Павла Андреевича и по этой причине надеется, что проблем с терапией на пятом курсе у него не будет, и во-вторых, что неподалеку раздают еду и сигареты, ну мы и двинули в этом направлении.

Действительно, какие-то веселые девушки ловко нарезали бутерброды с колбасой, а со стоящего рядом грузовика молодой паренек горстями кидал курево всем желающим в подставленные руки. Я слопал два дармовых бутерброда и поймал пачку «Космоса». Тем временем начался митинг, который хоть и не было видно, зато было хорошо слышно, так как выступающие говорили в микрофон через мощные усилители.

А потом, когда группа «Мистер Твистер» заиграла свои веселые песни в стиле ретро, я отправился в сторону метро. Вдруг стало понятно, что все закончилось.

Дежурные у турникетов метро «Баррикадная» кричали, чтобы те, кто в штормовках, проходили бесплатно. За неимением штормовки я показал проездной и меньше чем через час был дома, где моему появлению уж точно обрадовались.

А Леша Гусев, когда выписался из больницы, часто к нам забегал, тем более что влюбился в одну из наших медсестер Олю Николашину. Было очень трогательно смотреть, как он мялся, прежде чем всучить ей очередную шоколадку.

Лешина мама несколько раз звонила Владимиру Сергеевичу, чтобы тот образумил сына. Ее беспокоило, что Леша опять стал проводить время с той же компанией, с которой так славно встретил праздник Первое мая. По ее словам, он начал поддавать, и когда ему подносили очередной стакан, говорил: «Да по хрену все, я и Афган прошел, и реанимацию!» Владимир Сергеевич клятвенно обещал поговорить с Лешей и наставить того на путь истинный.

Последний раз я видел его поздней осенью восемьдесят шестого, через год после выписки. Леша здорово отъелся, у него опять появились широкие плечи и мощная шея. Он даже вставил себе белые красивые зубы взамен выломанных при первой интубации. И еще он все время широко и радостно улыбался.

Было в его внешности что-то плакатное. «Как дела, братуха, — снисходительно хлопал он меня по плечу, — что грустный такой, небось голодный?»

Он умер меньше чем через месяц, просто пришел домой после какой-то очередной попойки, рухнул на кровать и во сне захлебнулся собственной рвотой.

И тогда внутри у нас что-то сломалось, даже у самых циников. С тех пор его имя почти никогда не произносили вслух.

Он не должен был так уйти, наш Леша Гусев.

По телевизору показывали Ельцина, Руцкого, еще каких-то политиков. Я подошел к кухонной полке, нашарил склянку со спиртом, налил треть стакана, разбавил водой из-под крана и жахнул залпом. Я никогда так не делал раньше, тем более в одиночку.

А потом лег на диван и уснул. Никто еще не знал, что вчера был последний день советской власти.

Москва, 2008

Чудо

Юрию Владимировичу Буйденку, доктору и человеку

Мы стояли на высоком берегу Оки и щурились от многократно отраженного льдом и снегом яркого мартовского солнца.

В этом году ежегодный слет ветеранов Первого меда было решено провести здесь, в Тарусе, и идея эта оказалась весьма удачной. Главное, отель удалось выкупить полностью, поэтому гвалт, шум и вопли, не стихающие даже ночью, сейчас не мешали другим постояльцам.

Мы собирались большой компанией много лет подряд, подгадывая к Масленице, и за год успевали соскучиться. Удивительно, как все эти истории, песни, байки, бородатые анекдоты, что заставляли меня морщиться еще давным-давно, мало того что стали вдруг вызывать умиление, так еще и казались с каждым годом все остроумнее и актуальнее.

В ожидании экскурсовода разбитый на группки народ топтался на пятачке между рекой и Петропавловским собором, ведя оживленные беседы. Мною было подмечено, что самые веселые разговоры происходят в день заезда. Люди встречаются, многие не видели друг друга с прошлой Масленицы, все выпивают, шутят, хохмят, поют песни студенческой юности. Второй же день, особенно первая его половина, тяжкий, похмельный. И это настраивает людей на серьезный лад. Тут в ходу уже другие темы: политика, Крым, Украина, оптимизация здравоохранения.

Я очутился в той группе, где обсуждали войну, вернее, литературу о войне. Володя Гуськов утверждал, что нужно читать правдивые вещи, например воспоминания Николая Никулина, а Дима Иванов почему-то кипятился и возражал в том смысле, что какая разница, правда-неправда, главное, что итог неоспоримый, победа за нами, а таким вот многочисленным никулиным, видимо, очень жаль, что Россия не стала немецкой колонией и они не пьют баварское пиво с сосисками. Не успел я ему сообщить, что нынче с выбором баварского, саксонского, франконского и прочего пива, не говоря уж о сосисках, в Москве дела обстоят ничуть не хуже, чем в Берлине, как Дима вдруг прибегнул к железному аргументу:

— А я горжусь тем, что я русский и православный!

Он произнес это с явным вызовом, будто ему не книжки советовали читать, а собрались тащить на костер инквизиции. Тут, в этом месте, Диме следовало широко перекреститься на маковки собора, но вместо этого он вдруг оставил нас и решительным шагом направился налево к памятнику Цветаевой. Возможно, сообщить и Марине Ивановне о своем кредо. Таким образом, в дискуссии неожиданно была поставлена точка, и чтобы не торчать столбом, я прошел немного вперед, к черному на фоне снега памятнику Белле Ахмадулиной. Заложившая руки за спину поэтесса отсутствием оных напоминала Венеру Милосскую. Я тут же представил, как лунной ночью тут можно помереть со страху, если неожиданно натолкнуться на эту фигуру.

Неподалеку обнаружился доктор Мазурок, мой бывший комсорг. Он, переминаясь с ноги на ногу на узкой полоске снега у самого края обрыва, задумчиво смотрел окрест. Напротив, на самой середине реки, во льду образовалась основательная полынья, вдалеке угадывались крыши Велегожа, а к маю, когда окончательно оттают большие песчаные отмели на том берегу, склоны покроются цветами, а деревья листвой, здесь будет вообще красота.

Мне кажется, именно Ока — главная русская река, а никакая не Волга. Картинки по берегам самые что ни на есть пасторальные, осинки, березки, рябины, с ума сойти. Просто Волга огромная, судоходная, течет издалека, впадает, как известно, в Каспийское море, а русского в ней, особенно на юге, не сказать чтоб уж много. Нужно бы узнать, что по этому поводу думают патриоты, вот тот же Дима, хотя кто его знает, вдруг возьмет да обидится?

Тут мои размышления прервал Андрюша Орликов, подкравшись сзади, он гулко хлопнул меня по спине, обозначив тем самым свое присутствие. То, что Андрюша присоединился к нам с Мазурком, было логично. Мы вместе работали в одном отделении, придя в реанимацию почти одновременно, и также одновременно и уволились. Нам было что вспомнить.

Есть мнение, что свое прошлое любят вспоминать люди, у которых нет ничего хорошего в настоящем и вряд ли что-то интересное маячит в будущем. Но это конечно же преувеличение. Видел я множество неудачников, у них и по отношению к прошлому тотальная амнезия, ничего не помнят и вспоминать не желают, и в настоящем постоянно страдают и ноют, и от будущего ничего хорошего не ждут.

Словно читая мои мысли, Мазурок посмотрел на нас и вдруг проговорил:

— Я что хочу сказать. Вот мы часто вспоминаем случаи невероятных исцелений, как после многомесячной комы или часовой остановки сердца люди домой выписывались в полном здравии. Это все, конечно, смахивает на небылицы, но при желании даже такие вещи можно объяснить.

Да, мысленно согласился я, все можно объяснить. Действием препаратов, внешними воздействиями, физиологией и вообще медицинской наукой.

— Но однажды, мужики, — продолжил Мазурок и поднял воротник пальто, — при мне такое случилось, я это не то что объяснить, рассказать не каждому решусь. Короче говоря — чудо.

Если такой человек, как Юрий Владимирович — недаром он доктор наук и прочее, — говорит о чуде, не грех и послушать.

— Лежал у нас мужик, кардиохирургический больной, — начал он. — Ну как лежал — помирал. Ему, дай бог памяти, пару клапанов поменяли, и все с самого начала с ним было не слава богу. Сердце не качало, давление не держал, сам не дышал, а потом еще и рана загноилась. К нему каждый день мама приходила старенькая, а что я ей мог сказать, если ему с каждым днем только хуже? Так и говорил, что все плохо и надежды никакой.

— Виталик! — неожиданно для самого себя пробормотал я, вдруг сообразив, о ком идет речь. — Виталик Ведерников!

— Что? — спросил Мазурок, немного раздосадованный оттого, что я его перебил. — Какой еще Виталик?

— Больного так звали, — охотно пояснил я. — Я этого Виталика очень хорошо помню. Да и маму его тоже.

Хотя и правда удивительно, можно подумать, что за десять лет у нас больше никто не помирал после операций. Но я почему-то сразу понял, что именно Виталик герой этого повествования. И не только потому, что у меня память как у молодого. Как-то почувствовал.

И по мере того, как Юрий Владимирович рассказывал, в голове моей начали всплывать картинки той истории, что и правда произошла тридцать с лишним лет назад. Только я вспоминал уже тихо, про себя, дабы больше не перебивать.

Ну так вот. Дело было давно, в середине восьмидесятых. Лежал у нас больной во втором блоке на второй койке у окна по имени Виталий, по фамилии Ведерников. Такой обычный мужик, лет сорока. И действительно, как сказал Мазурок, помирал. Поступил он с сочетанным пороком сердца, и по этому поводу ему решили аортальный с митральным клапаном спротезировать, недельку-другую полечить и домой выписать. Но еще в операционной начались проблемы. Сначала он крованул, потом заводиться не захотел, а как привезли на давлении шестьдесят, так выше и не поднималось, даже на норадреналине. А мы уже знали: если норадреналина по тридцать кубиков за сутки вливать, так потом вряд ли живого снять получится.

Скоро у него анемия развилась, и даже частые переливания крови картины не меняли, дальше пневмония присоединилась, да с таким ослабленным иммунитетом немудрено. А тут еще послеоперационная рана загноилась, ну и как логичное продолжение начался сепсис, да такой, что в крови синегнойка с протеем высеялись. На меня еще в лаборатории нашей дурным голосом орать начали, когда я результат посева забирал, что такого быть не может, что человек с подобной инфекцией просто заживо гнить должен. Я им тогда предложил зайти и лично убедиться, что он именно заживо и гниет. Там запах стоял такой, что даже в коридоре ноги подкашивались.

Бедняга Ведерников, как и большинство больных его профиля, был жителем Архангельской области, у нашего отдела кардиохирургии существовал какой-то договор с их облздравом. Архангелогородцы редко приезжали в сопровождении родственников, тогда невероятно трудно было найти в Москве пристанище. Но маме Ведерникова удалось где-то у черта на куличиках снять угол, поэтому она ежедневно являлась для беседы с лечащим врачом к часу дня в холл у дверей в отделение.

Доктор Мазурок был мужиком душевным, хотя и скрывал это под маской внешней суровости. Да тут еще не таким будешь! Помимо того, что его назначили комсоргом отделения и он должен был бегать сутками напролет за всеми, вытрясать взносы, Юрий Владимирович в любую свободную минуту пытался проводить научные опыты с высокочастотной вентиляцией легких, несмотря на не самые лучшие для этого условия. И хотя ему даже выделили помещение внутреннего противошокового зала для его экспериментов, далеко не все сотрудники относились к этому храму науки с должным уважением. Так и шастали туда безо всякого дела, особо наглые дрыхли ночами там на койке, а некоторые, самые циничные, пытались на ней заниматься сексом.

И вот Мазурок каждый день выходил в холл и сообщал маме Ведерникова, что дела у ее сына хуже некуда, причем буквально с каждым часом ситуация только усугубляется, и это несмотря на все усилия.

Мама Ведерникова была тихой скромной старушкой, такой, какой я представлял себе сельскую учительницу на пенсии. Она всякий раз внимательно выслушивала Мазурка, кивала, вздыхала и отправлялась восвояси, до завтра.

Мне кажется, что беседа с родственниками, когда ты ничего утешительного не можешь им сообщить, самое тяжелое бремя реаниматолога, если он, конечно, не полная скотина.

Однажды, когда забыли запереть дверь в отделение, мама Ведерникова заглянула из холла в коридор и увидела стоящую у второго блока каталку, а на ней накрытый простыней труп. Это я был виноват. Танька Богданкина, сдавая утром смену, призналась, что у нее были сутки из тех, что ни присесть, ни перекурить, и слезно попросила меня отвезти труп умершего под конец дежурства мужика с какой-то непонятной пневмонией, а то у нее уже ноги подкашивались. Санитаров у нас не было, поэтому мы в морг покойников возили сами.

Я всегда сочувствовал нашим медсестрам, когда им приходилось отвозить в морг покойника. Везти на каталке труп по длинному, страшному, темному подвалу, часто в одиночку, это было еще то удовольствие. Да и в морге, когда далеко не всегда трезвые санитары тянули к молоденьким девушкам свои грабли с разнообразными и затейливыми предложениями, это тоже им радости не добавляло. Короче говоря, я легкомысленно согласился, но с самого утра такое началось, что стало не до поездки в морг.

Бедная мама Ведерникова увидела эту каталку, и у нее не осталось сомнений, кто там под простыней. Она стала расхаживать кругами и приговаривать:

— Вот и отмучился мой Виталик. Отмучился, родимый.

Она уже давно смирилась с неизбежным. Полчаса мы с Орликовым пытались ее переубедить, отпаивая валерьянкой и реланиумом. Честно говоря, Виталик если и чувствовал себя лучше того покойника, то ненамного. Наконец нам хоть как-то удалось успокоить маму пока живого Ведерникова и в состоянии полнейшей прострации отправить ее домой. Андрюша тогда на меня даже разорался, и был прав: нужно сразу в морг ехать. Кстати говоря, та странная пневмония у покойника оказалась дифтерией, и меня потом затаскали в районную санэпидемстанцию.

Прошла пара дней, и Мазурок в очередной раз отправился холл, чтобы сообщить о Виталике неутешительные новости. Его мама выслушала Юрия Владимировича, покивала, как обычно, и вдруг поведала историю. Какие-то сердобольные женщины в нашей больнице, то ли гардеробщицы, то ли буфетчицы, видя, как она мается, рассказали, что где-то далеко, в какой-то глухой деревне под Волоколамском, живет старушка-травница:

— Ты, милая, вот что. Поезжай-ка к ней, она и не таких на ноги ставила.

Дали адресок, объяснили, с какого вокзала ехать, как дальше автобусом добираться да еще с полчаса чистым полем идти.

Долго ли, коротко, изрядно поплутав по долам и весям, в куцем пальтишке, под злым ноябрьским ветром, мама Виталика уже ближе к ночи все же разыскала избу на краю села и старушку в ней. Та ее приняла, выслушала и на ночлег оставила.

А рано утром, после того, как они чай попили, сказала:

— У сына твоего две беды, одна с сердцем, вторая с головой. Дам я тебе и от того, и от другого средство, слушай внимательно, и чтоб потом все в точности исполнила.

Вручила ей снадобья, в тряпицу завернутые, прочитала подробнейшие наставления, продублировав собственноручно их письменно, перекрестила на дорожку и отправила в обратный путь.

И Мазурку были представлены: три липких кружка из сосновой смолы, что в народе называют живицей, хрустящий мешочек, вроде маленькой подушки, сухими травами набитый, и инструкция на неровном обрывке бумаги, написанная простым карандашом: «Живицу положить на лоб, траву под спину, более ничего не надобно».

Как я уже говорил, Мазурок был мужик хороший, добрый. Другой бы, скорее всего, выбросил все это еще по дороге в блок, но не Юрий Владимирович. Немного смущаясь, он лаконично поведал мне историю о поездке матери к этой травнице, о ее предписании, о последней надежде бедной женщины.

Я тоже не стал артачиться, вдвоем мы приподняли несчастного Ведерникова, подсунув ему под лопатки мешочек, а эти лепешки из смолы я прилепил бедняге на лоб. Отрадно, что живица своим хвойным ароматом хоть немного, но дезодорировала воздух в блоке, потому как от ужасного гнилостного запаха из раны можно было чокнуться, и ничего не помогало.

Лепешки отвалились при перестилании той же ночью, а мешочек еще пару суток добросовестно подкладывали сестры других смен.

К исходу третьих суток количество норадреналина, вводимого Ведерникову, уменьшилось вдвое. К концу недели после двадцати с лишним кубов за сутки он держал давление всего на полутора-двух. Вскоре норадреналин заменили более слабым алупентом. Еще через несколько дней прессорные амины отменили вовсе. Затем стал расти гемоглобин. Но самое удивительное происходило с раной. Сначала исчез густой зеленый гной, которым Ведерников просто истекал. Затем довольно скоро пропал этот жуткий запах, из-за которого мы старались не класть на эту половину блока больных в сознании. А рана стала так быстро затягиваться, будто у пушкинского Руслана, которого окропили мертвой водой. И вот Виталик задышал сам, без аппарата.

Мазурок замкнулся и никак происходящее не комментировал. И я его понимал. Нет более суеверного человека, чем реаниматолог, у которого безнадежный пациент вдруг пошел на поправку. Еще я догадывался, что такой человек, как Юрий Владимирович, отказывается поверить в то, что никак не объяснить, не замерить.

К слову сказать, то время было богато на всякие дремучие методики и панацеи.

Народ опрометью кинулся исцеляться от всех болезней разом, и обсуждение многочисленных способов этих исцелений занимало столько же места в светских беседах, сколько футбол, хоккей и фигурное катание, вместе взятые.

Не успела закончиться всесоюзная истерика по облепихе, как все кинулись доставать мумиё. После мумиё настала короткая эпоха живой и мертвой воды. Потом приключилось нашествие экстрасенсов. Женщина по имени Джуна видела всех насквозь. Ей в затылок уже дышали Чумак с Кашпировским и прочие жулики.

Короче говоря, такого добра хватало, и мы знали цену всему этому шарлатанству. Признать, что какой-то мешочек с бесполезным сеном и дурацкие смоляные нашлепки могут в короткие сроки изменить течение болезни, которую не смогли одолеть ни самые современные антибиотики, ни постоянные инфузии разнообразных препаратов, ни новенький, только что купленный за валюту аппарат ИВЛ, ни круглосуточный и качественный уход, ни многочисленные врачи от профессоров до интернов, мы просто не могли. И поэтому старались происходящее с Ведерниковым обсуждать только в аспекте цифровом. Давление такое-то, пульс такой-то, гемоглобин эдакий.

Лишь один человек ничуть не удивлялся этим поразительным метаморфозам, и, разумеется, это была мама Виталика. Ее интересовали сугубо практические вещи, а именно — насколько можно расширять меню в передачах и когда же приносить тапочки.

Ведерникова решили держать в реанимации до избавления от трахеостомической трубки, в обычных отделениях не умеют за такими вещами ухаживать. Трубку планировали дернуть днями, а до этого момента он весело через нее свистел и вовсю пытался разговаривать.

И уже самые отъявленные скептики признавали, что все плохое позади, снимки и анализы были на загляденье, гемодинамика как у космонавта. Виталик лежал розовый, веселый и с большим интересом пялился в окно и на наших медсестер. Оставалось дождаться перевода, а перед этим хорошо бы не забыть дать отмашку маме насчет тапочек.

Я тогда еще подумал, что зря не заключил пари на весь аванс с половиной отделения. И пусть подобные действия идут вразрез со всеми этическими и прочими представлениями, но я, конечно, упустил возможность невероятного обогащения, так как ставить на то, что Виталик выживет, дураков не нашлось бы. Кстати, у нас в больнице было двое молодых травматологов — Щёткин и Матушевский, которые все время друг с другом спорили, бились об заклад. Например, как-то на дежурстве вдруг принялись бурно дискутировать, читает ли хоть кто-нибудь истории болезни, причем даже самые важные записи. В результате Матушевский, поставив на кон три бутылки коньяка, взял и в посмертном эпикризе накатал:

Больному среди ночи стало хуёво, реанимационные мероприятия к успеху не привели.

Выждали неделю, и действительно, никто на эту запись не обратил ни малейшего внимания, а Щёткину пришлось с зарплаты выставить три бутылки, пусть и дешевой болгарской «Плиски», но все равно.

Короче говоря, Ведерников лежал и готовился к отправке в отделение. О том, что тогда произошло в одну из ночей, накануне его перевода, я старался никому не рассказывать.

Удивительное дело, но в нашей больнице не было санитаров. То есть санитарские ставки имелись, а вот санитары работали только в морге. Для такой огромной клиники требовалась целая орава санитаров, красавицу-больницу открывали спешно, с помпой, штат набрать не успели. Поэтому было решено санитарскую работу временно спихнуть на медсестер, благо в большинстве своем они приехали в Москву из глухой провинции и были девушками работящими и покладистыми.

Годы шли, но ничего не менялось. Никаких санитаров так и не появилось, многие медсестры из первого набора нашли себе работу полегче, но те, кто пришел за ними, все так же половину своего рабочего времени проводили в качестве поломоек за какие-то сущие копейки, жалкие проценты от санитарской ставки.

Сколько раз, когда я драил полы и стены, возил каталки с мертвецами, умывал и перестилал больных, таскал судна, я думал: какое бы потрясающее открытие сделали мои домашние, если бы они застали меня за этим занятием. Я даже посуду за собой дома мыл без энтузиазма, а тут такое вытворял, что самому вспоминать удивительно.

Тут надо с прискорбием признать, что количество у меня так и не переросло качество. Как я ни старался, у большинства уборка получалась куда лучше.

Но в ту ночь я захотел доказать всем, а прежде всего самому себе, что я и убраться смогу не хуже прочих. И добился такого великолепия, какое у меня до этого не получалось и близко. Я намыл все тумбочки, все кровати, все аппараты, все мониторы, все шкафы. Я поменял во всех емкостях растворы. Я натер все многочисленные металлические поверхности смесью нашатыря и перекиси, и все сверкало и переливалось, как увиденные много позже витрины знаменитых часовых магазинов города Цюриха. А пол я вымыл трижды и уже в финале в самых дальних и малодоступных углах протер его белоснежной, смоченной в воде пеленкой, которая осталась такой же девственно-чистой. Это был мой триумф.

Понимая всю зыбкость мною сотворенного, я решил зафиксировать свое достижение. А то еще привезут бедолагу, как это водится, в ночи, всего в крови, бензине и рвоте — и прощай мой сверкающий чертог. Поэтому я сбегал в соседний первый блок и призвал в свидетельницы медсестру Инну Жукову. У Инны Жуковой была длинная коса толщиной в руку, тяжелые роговые очки, она занималась большим теннисом и собиралась летом поступать в институт.

— Инка! — сказал я ей. — Злые языки утверждают, что я халтурно убираюсь. Должен тебе сообщить, что все это гнусная клевета. Пойдем, посмотришь, какую красоту я навел, и будешь еще всем про это рассказывать.

Как подобает джентльмену, я первой пропустил ее в свой блок, и лишь она сделала первый шаг, как тут же запнулась, застыла на пороге, не двигаясь с места. Сначала мне померещилось, что ее поразила невероятная красота, мною наведенная, но достаточно быстро я сообразил, что дело в чем-то другом. Инна Жукова явно смотрела в одну точку, и очки ее медленно поднимались на лоб.

Когда я ее все-таки отпихнул и влетел в блок, то мне бросилась в глаза пустота двух дальних коек. Первый больной, с панкреатитом и в алкогольном делирии, обнаружился немедленно. Он лежал на полу, привалившись к тумбочке, недовольно мычал что-то матерное, а одна рука его оставалась фиксированной к кровати специальной вязкой из эластичного бинта. Он все сутки напролет собирался сбегать в винный, вот, значит, и сподобился. А то, что на соседней койке не оказалось Виталика Ведерникова, было гораздо хуже. И увидел я его далеко не сразу. Он умудрился так ловко закатиться за хромированную финскую кровать, что полностью под ней скрылся.

Нет, конечно, наши больные периодически устраивают что-то подобное, но так вот, чтоб двое решили одновременно прогуляться, не сговариваясь, да еще всего за минуту моего отсутствия, такого еще не бывало.

Когда я подлетел, Ведерников лежал на животе, с мертвым черным лицом, конец его трахеостомической трубки упирался в пол, перекрывая доступ воздуха. Твою мать! Откуда только силы взялись! Секунды не прошло, а я уже и перевернуть его успел, и поднять, и бросить на койку, и включить и подсоединить аппарат ИВЛ. За эти мгновения в голове моей пронеслись хмурый доктор Мазурок, мама Виталика с тапочками и размытый образ неизвестной мне старушки-травницы с огрызком карандаша.

И только одна мысль крутилась в моей башке: «Как я буду объяснять его смерть, как???»

Но тут мне удалось разглядеть пульсовую волну на сонных, да и на локтевой пульс был хорошего наполнения, а уже спустя минуту Виталик явно порозовел, раздышался, пришел в себя и даже мне подмигнул. — Ах ты, сволочь! — злобно прошипел я, нарушая все деонтологические нормы, и поднес к его носу кулак. — Куда тебя еще черт понес? Дать бы тебе сейчас хорошенько!

Где-то спустя месяц в дверь сестринской вдруг постучали. К нам обычно входили без стука, тем более днем. Чаще всего дверь распахивали мощным пинком, а тут такая деликатность.

На пороге стоял высокий мужик в красивом синем костюме. Я не сразу сообразил, кто это, он держал в руке огромный букет чайных роз, где только взял в такую стужу, и цветы закрывали его лицо.

— Ведерников!!! — радостно воскликнула одна из сестер. — Ничего себе, каким ты франтом!

Он действительно выглядел отлично. Да еще и при галстуке.

— Все, девочки! — сообщил Ведерников и протянул свои розы. — Сегодня выписывают! Новый год дома встречу! Поезд вечером, вот пришел спасибо сказать.

К нам приходили сказать «спасибо» раз пять за десять лет.

Виталик повернулся ко мне, протянул руку:

— Ну, не поминай лихом!

Подмигнул, как в тот раз, и в самое ухо мне прошептал:

— Помню, как ты мне по носу обещал заехать.

И мы оба рассмеялись.

— Вот такая история, мужики, — произнес Мазурок. Мы с ним одновременно подошли к финалу, только Мазурок вслух, а я мысленно.

И когда появилась женщина-экскурсовод, чтобы повести нас по прекрасному городу Тарусе, Юрий Владимирович кашлянул в кулак и сказал напоследок:

— А зря я тогда адрес той травницы не попросил!

Москва — Таруса, 2019

Полет коростеля

Давным-давно дядя моего одноклассника Вовки решил стать владельцем автомобиля. Во всем себе отказывая, за несколько лет он накопил приличную сумму, присовокупил деньги от проданного дома в деревне, еще немного одолжил, дождался очереди и наконец приобрел «Москвич-412». С этой минуты он получил возможность осуществить то, о чем всегда мечтал. А именно ездить куда глаза глядят, выбираясь из Москвы в пятницу рано утром и возвращаясь поздним вечером воскресенья. Главное — ему хотелось мир посмотреть, а заодно найти то особенное место, куда потом всегда станет тянуть и так приятно будет возвращаться. Дороги в то время были пустые, бензин копеечный, страна большая.

Однажды в середине лета, погнав своего железного коня на юг, он миновал Коломну, въехал в Рязань, немного отдохнул, отобедал и отправился дальше.

Дорога летела под колеса, справа и слева мелькали поля и степи. Река Ока то показывалась, то исчезала за рядами кукурузы и подсолнухов, потом асфальт кончился, началась грунтовка, затем и она пропала, осталась едва заметная колея, которая спустя час вывела к сосновому бору и шлагбауму перед ним. Вовкин дядя решил не останавливаться. Будто почувствовав что-то, он отважно объехал шлагбаум и двинул вперед по широкой тропинке. И точно. Лес быстро расступился, открылся луг, а за ним берег реки. Машина въехала в густую траву и остановилась.

Красота, открывшаяся взору, была такая, что Вовкин дядя сразу же понял: он нашел тот самый заветный уголок, где не столько покупаться да порыбачить, сколько душой отдохнуть и глаз порадовать.

Уже через неделю он появился здесь, основательно подготовившись, с палаткой, удочками, как нельзя кстати и отпуск подоспел. Оказалось, что место это — охранная зона заповедника, но Вовкин дядя недаром был человеком компанейским, он моментально подружился с директором, клятвенно заверив, что не станет заниматься ни браконьерством, ни поджогом леса, ни прочими безобразиями.

Вернувшись в Москву, он так расписывал проведенные там три недели, что на следующее лето с ним отправились уже и Вовкин отец с матерью, прихватив маленького Вовку. Больше и у них не возникало вопросов, где проводить отпуск.

Мне впервые довелось попасть туда в середине восьмидесятых. Был июнь, я заканчивал массажные курсы, и практические занятия у меня проходили в Клинике нервных болезней, где Вовка к тому времени уже несколько лет служил массажистом. Он и предложил мне да еще одному своему приятелю, тоже массажисту, махнуть в выходные в одно хорошее место на его уже вторых по счету, новеньких «жигулях», подаренных отцом, водителем «Совтрансавто». Отдохнуть, развеяться, выпить, поговорить.

Мы неделю собирались: закупили провизию, выпивку и курево, нашли газовую плитку с баллоном, дабы не портить экологию, и даже маленький телевизор, чтоб на лоне природы не пропустить чемпионат мира по футболу.

Но как только мы добрались до заветного места, выгрузились, разбили палатку на берегу и в предвкушении ужина с видом на реку с радостными воплями сиганули в воду, как налетели тучи комаров и давай нас жрать. Сначала мы не придали этому особого значения, подумаешь. Сейчас костерок разведем, и они отстанут. Однако костерок их только привлек, и с каждой секундой полчища лишь многократно увеличивались. Они лезли в глаза и уши, жаля точно дикие осы. На смену каждому прихлопнутому прилетала сотня-другая сородичей с яростным желанием отомстить. Пришлось срочно влезать в свитера и нахлобучивать кепки. Очень быстро выяснилось, что комарам это не помеха, их хоботки прошивали любую ткань, словно стальные сверла бормашин. Я был эрудитом в биологии и знал, что у комаров кусают только самки, но у этих кусали все особи, включая грудных детей, инвалидов и престарелых. Они высасывали наши эритроциты с такой скоростью, что еще час-другой — и можно было ждать развития анемии с переливанием крови в перспективе.

Короче говоря, мы сопротивлялись как могли, но скоро сдались и малодушно спрятались в палатке, наглухо застегнув полог. Гул комариных туч над нами напоминал вой двигателя сверхзвукового лайнера, идущего на взлет. Разлив водку по кружкам, нарезав толстыми ломтями хлеб и колбасу, мы наскоро, по-простецки отужинали, не произнося никаких тостов, и повалились спать, забывшись тяжелым сном, в тайной надежде, что утро нового дня разгонит эту нечисть.

Но не тут-то было. Утром лучше не стало, а сил уже не было, чтобы даже отмахиваться от этих тварей. Вид у нас был такой, будто ночь мы провели в муравейнике, — наши отекшие физиономии были сплошь покрыты буграми, волдырями и шишками.

Делать нечего, мы собрались и позорно ретировались в Москву. Когда по дороге мы решили заглянуть в сельпо купить какого-нибудь лимонада, то продавщица, увидев наши рожи, тут же решительно замахала руками:

— Ребята! Вино и водка с двух часов!

Утешением, хотя и слабым, стал потрясающий футбольный матч Франция — Бразилия, увиденный тем же вечером, где Платини в серии пенальти позорно засадил мимо ворот. А комариный писк мерещился мне еще всю следующую неделю.

Мы сделали выводы и впредь стали приезжать в заповедник не раньше середины июля, запасаясь всеми возможными средствами от кровососущих. Комары в то время хоть и появлялись ближе к вечеру, но в количестве уже незначительном, да и вели они себя вполне пристойно. А место оказалось и правда удивительным. Извилистая речка с песчаными берегами и отмелями радовала чистой водой, которая из-за бурого торфяника была необычного коньячного цвета. В лесах было полно грибов, небо над головой поражало прозрачностью и обилием звезд по ночам, иногда можно было разглядеть даже спутники. Но главное, тут была такая тишина, что журчание воды в реке казалось излишне громким звуком.

Рассказывали, как однажды мать Вовки, расчувствовавшись, окинула благостным взглядом простор и, обращаясь к леснику, что вышел к стоянке на огонек поговорить со столичными жителями, воскликнула:

— Боже мой! Какое же это счастье здесь жить!

Лесник посмотрел тяжело, немного помолчал и произнес:

— Счастье — это как вы живете. У вас небось и вода в квартире из крана льется, и унитаз имеется. А мы здесь круглый год с недосером.

И, заметив недоумение, пояснил:

— Летом, только по нужде пойдешь, заголишься, и тут комары да мошки кусать принимаются. Зимой морозы, да такие, что того и гляди задница отвалится. Поэтому приходится все быстро делать: портки спустил, портки натянул. Вот и недосер. А вы говорите — счастье!

На въезде в охранную зону стоял маленький поселок, или, как его называли иначе, кордон — полтора десятка дворов, где обитали сотрудники заповедника, работники лесничества и практикантки с биофака, выгуливавшие маленьких журавликов — птиц, надо сказать, невероятно бестолковых, хотя и вызывающих традиционные романтические чувства. Журавлики любой движущийся предмет воспринимают как мать. И чем этот предмет крупнее, тем больше вызывает он у них сыновьего почитания. Идет практикантка, за ней, как за матерью, смешно ступая, вытягивая длинные свои шеи, послушно следует журавлиный выводок. Но если навстречу едет велосипедист, журавлики тут же разворачиваются и устремляются за ним. Корова пройдет — за коровой дружно шагают. Хорошо, в заповеднике слона не было. Хотя зубры имелись.

При кордоне был крохотный магазин с типичным ассортиментом сельпо. Соль, спички, свечки, пшено, ведра, кружки, хозяйственное мыло, папиросы «Север». Хлеб привозили раз в два дня. Консервы если и случались, то такие, специфические: их можно было употреблять в пищу лишь по приговору суда, типа кильки с перловой крупой в томатном соусе. Иногда появлялись конфеты, как правило «подушечки», от жары тут же слипавшиеся в единый вязкий комок. А вот с водкой была беда, за водкой приходилось пилить шестьдесят верст в город Спасск.

Основными источниками пропитания здесь были река и лес. Рыба и грибы-ягоды. Или егеря живность какую подстрелят. А за серьезными покупками — за макаронами или мукой — тут уж, хочешь не хочешь, надо было отправляться в Рязань. Обычно раз в две недели снаряжали посланца на местном газике да составляли списки, кому что купить. Но в Рязань не наездишься по такой дороге, три часа в одну сторону, а уж если по осени, когда дожди зарядят, то через раз приходилось газик трактором из грязи выдергивать.

Однажды в компании мужиков, съехавшихся сюда на рыбалку, среди которых был и отец Вовки дядя Витя, вдруг неожиданно закончилась водка. Брали, как всегда, много, с запасом, но то ли настроение вдруг случилось подходящее, то ли еще что, но до конца рыбалки целых три дня, а водки осталось всего пол-ящика. И это на четверых. Понятно, что нужно ехать в Спасск, а то и в Рязань, но для очистки совести на всякий случай решили заглянуть в магазинчик на кордоне, будто сами не знали, что там отродясь водки не бывало.

С трудом втиснувшись в узкое пространство перед прилавком, мужики стали вертеть головами, хотя здешнее изобилие было им давно знакомо. И можно бы уже гнать в Спасск, как вдруг дядя Витя ткнул пальцем в дальний угол, где угадывались жутко грязные бутылки, какие обычно наполнены олифой.

— А это что там такое?

Продавщица, баба в обычном своем состоянии неприветливая и хмурая, чрезвычайно вдруг оживилась, прижала руку к сердцу и заголосила:

— Ох, ребятушки дорогие, это ж погибель моя! Они мне, бутылки эти проклятые, от моей сменщицы-покойницы достались, который год я тут с ними кукарекаю, а меньше не становится. Чую, и меня с ними похоронят, так никто и не купит. Шутка ли, восемь целковых за поллитру! Да у нас тут ни у кого таких денег нету! А ведь бывает, здесь и крысы шастают, а что, если разобьют? Я ж вовек не расплачусь. И чего я только не делала, в трест письма писала, каждую инвентаризацию ревизору в ноги кланялась: заберите это вы от меня, я ж на весь район посмешище, всякий знает, и стар и млад, что у Люськи с кордона в магазине ящик коньяку по восемь рублей двенадцать копеек!

— Так это коньяк, что ли? — смог все-таки вставить слово дядя Витя. — Чего ж ты нам раньше про него не говорила?

— А чего вам про него говорить? Толку-то? — махнула было рукой Люська, но тут она вдруг внимательно посмотрела на визитера, на его красивый джинсовый батник Wrangler, на большие нерусские часы Orient, и в глазах ее тотчас зажглась сумасшедшая надежда и алчность коммерсанта. — Спорим, не купишь?

Дядя Витя спокойно щелкнул перламутровой кнопочкой на кармане, отсчитал восемь рублей с мелочью и положил на прилавок.

— Отчего ж не куплю? — произнес он, немного обидевшись. — Вот, держи! Одну возьму на пробу, понравится — еще приду!

Люська на секунду оторопела, но быстро пришла в себя, смахнула деньги в карман халата и с легкостью рыси вскочила на табурет, который под ее большим телом застонал и закачался. Схватив ближайшую к ней бутылку, она с той же кошачьей грацией спрыгнула и протянула покупку Вовкиному отцу.

Бутылка была засижена мухами так, что слой мушиного помета был толщиной сантиметра полтора, и разглядеть за ним ничего не удалось.

Что это за коньяк, как называется, Люська понятия не имела, коньяк и коньяк. По восемь двенадцать.

Бутылку принесли на реку, долго отмывали, терли песочком, пока наконец не проступила этикетка. На ней был изображен джигит на лихом коне, внизу надпись: «Чечено-Ингушетия», а вверху крупно название: «Вайнах». Приступить к дегустации было решено немедленно.

Мужики там были тертые, коньяки пробовали разные, у того же дяди Вити дома в баре мебельного гарнитура и «Камю» водился, и «Мартелль». Но все они, как один, пришли в дикий восторг. Никогда ничего подобного им пить не доводилось. Видимо, те экстремальные условия, в которых содержался этот «Вайнах», произвели с ним изрядные метаморфозы. Зимой он замерзал, летом нагревался, его хватали, взбалтывали, перетаскивали, проклиная, из угла в угол, и так много лет подряд. И все это его закалило, укрепило и придало удивительные свойства, впрочем, так часто бывает и с человеком.

Мужики, как только прикончили бутылку, гурьбой понеслись в магазин, будто опасаясь, что на всех не хватит, хотя конкуренции на этой необозримой территории у них явно не наблюдалось.

Когда Люська поняла, что с ней не шутят, а действительно разом берут весь ящик, столько лет висевший над ней дамокловым мечом, и кучу денег, что ей вручили, никто не собирается требовать назад, она вдруг отчаянно разрыдалась:

— Рябятушки, милые! Вы ж меня спасли! Избавили от этой заразы! Да мне за такую выручку рекордную, может, и премию в тресте выпишут! Век вас помнить буду, дорогие вы мои!

Она заботливо протерла все бутылки тряпкой, смоченной в керосине, полюбовалась ими напоследок и решительно произнесла:

— Вот что, я вам теперь хлеб продавать буду. Заходите с утра по нечетным, пока горячий, три буханки за мной.

Вот это действительно означало отблагодарить по-царски. Хлеба на кордон привозили немного и продавали только своим. А рыбалка без хлеба, как известно, не рыбалка.

В восемьдесят седьмом мы приехали туда на несколько последних дней августа. Я тогда поступил наконец в Первый мед и решил перед началом учебного года восстановить силы, подорванные сдачей экзаменов после бессонных суточных дежурств.

К полудню тридцать первого числа мы прибрали за собой на стоянке все следы нашего пребывания и двинули в Москву. До Рязани с нами напросился ехать крупный бородатый мужик в штормовке — егерь заповедника. Место в машине было, чего ж не взять? Егерь оказался человеком словоохотливым, дорогой он рассказывал всякие истории о местной жизни, почти все я забыл, а вот одну запомнил хорошо.

Однажды, в самом конце мая, ранним утром, к директору заповедника прикатил мотоциклист и вручил ему, еще толком не проснувшемуся, правительственную телеграмму из Москвы:

Срочно! Секретно! Завтра к вам с визитом прибудет важный американец тчк Встречайте тчк Не подведите тчк

И подпись министра сельского хозяйства.

Директор заповедника мигом проснулся, залез в газик и помчал в село Ижевское, где находился ближайший телеграф. На адрес министра была тут же отбита «молния»:

Прошу оказать содействие продуктами тчк Магазин пустой тчк Встречать нечем тчк.

Москва отнеслась к проблеме с пониманием, и следующим утром с какого-то спецсклада в заповедник был доставлен ценный груз, сопровождаемый уполномоченным из столицы. Судя по выправке и пристальному взгляду, товарищ был из серьезной организации. Именно он и пояснил, что к ним едет американский орнитолог. За неимением холодильника продукты сначала положили на ледник в подвале одного из домов, а затем торжественно перенесли в магазин и разложили там на полках. Изумленным жителям кордона были представлены: пять кило масла, пять кило сыра, несколько кружков краковской колбасы, десять пачек сахара-рафинада, дюжина печенья «Юбилейное», полблока сигарет с фильтром «Пегас» и пара плиток шоколада «Аленка».

Люди выходили из магазина, как из музея, качая головами, потрясенные этой встречей с прекрасным. Никогда раньше они не видели у себя такого изобилия. Тут не то что какого-то американца, тут саму английскую королеву впору было принимать.

Уполномоченный из Москвы попросил собрать всех, вышел к народу и произнес пламенную речь:

— Товарищи! На дворе гласность и перестройка! К нашей стране сейчас обращены взоры всего человечества. Я рассчитываю на вашу сознательность, товарищи! Не дайте опозорить нашу страну перед Америкой. Не заходите в магазин, пока здесь будут гости, не толкайтесь, не толпитесь, пусть думают, что у вас тут каждый день такой богатый выбор. Тем более что продать вам товар нет никакой возможности, на него и цены не установлены, потому как все проходит по статье представительских расходов.

Люди разочарованно загудели.

— Спокойствие, товарищи! — не дав разгореться народному негодованию, продолжил человек из центра. — Я даю вам слово коммуниста: все, что останется после американца, будет поровну разделено и выдано без промедления!

Пораженные люди разом притихли.

— Более того, товарищи! — решив закончить на торжественной ноте, произнес уполномоченный. — Мне поручено сообщить, что все это вам будет отпущено совершенно бесплатно!

Бурные аплодисменты были ему ответом.

Американец прибыл на лимузине с дипломатическими номерами посольства США ближе к обеду. Уважают орнитологов в Америке! Он был одет как на сафари, долговязый, с трубкой во рту. С любопытством оглянувшись, он что-то сказал своей свите. Те дружно засмеялись. Затем он перебросился парой слов с переводчиком. Тот сообщил, что Джеймс хочет посмотреть на птиц, ему это очень важно. Ага, понятно, орнитолог ведь. И его тут же было решено отвести к журавлиному питомнику.

Там американец провел некоторое время, немного раздосадованный, что журавлики еще маленькие и пока не летают. Ему, как оказалось, было очень важно запечатлеть птицу в полете и сделать отметку в специальной тетради.

Тогда ему показали зубров в загоне. Американец уважительно закивал, рассматривая этих представителей отряда парнокопытных. Видимо, они символизировали для него времена Дикого Запада, караваны переселенцев, стада бизонов, набеги команчей, золото Маккены.

Когда шли обратно, директор заповедника широким жестом пригласил американца зайти в магазин. Не зря ж готовились. А потом, нужно было показать, что у нас есть еще кой-чего, помимо богатств природы. Пусть там всем у себя расскажет, что здесь хоть и не столица, но живут не тужат. Джеймс любезно согласился. Местные тут же напряглись, в немалой тревоге представляя, как обалдевший от такого изобилия американец скупит, к чертям, всю краковскую колбасу и печенье «Юбилейное», с него станется. Но тот, к большой радости жителей кордона, вскоре вышел, причем с пустыми руками. Хотя по всему было заметно, что под большим впечатлением. Вот так-то, гражданин хороший, у нас тут не хуже, чем у вас в Техасе.

Затем Джеймсу этому было решено показать берег реки. Там было и в самом деле красиво. На полдороге, на небольшой прогалине, заморский гость вдруг разглядел в высокой траве коростеля. Тот шуршал, явно занятый какими-то своими делами. Увидев американца, коростель стал смешно трещать и косить на него глазом.

Американец встал как вкопанный, даже трубка вывалилась изо рта. Стараясь не дышать, он ткнул в сторону коростеля пальцем и негромко проговорил:

— I want to see it!

Переводчик вторично пояснил, что для Джеймса очень важно увидеть птицу в небе, а не на земле, чем немного всех озадачил. Дело в том, что коростель хоть и перелетная птица, но без нужды от земли отрываться не любит и жизнь проводит, бегая в зарослях. Было немного странно, что американский орнитолог не в курсе.

Но чего не сделаешь гостеприимства ради. Место в момент окружили полные решимости сотрудники заповедника и лесничества. Они неумолимо сжимали кольцо, сопровождая свои действия хлопаньем и свистом, а бедный, ничего не понимающий коростель крутил головой, продолжая трещать с каждой секундой все беспокойнее.

Наконец его все-таки допекли, и он, взмахнув крыльями, тяжело оторвался от матушки-земли и взлетел над прибрежным лугом.

Американец просиял, поставил галочку в своей тетради, быстренько попрощался и уехал.

Народ же ломанулся в магазин. Все начали приставать к продавщице, хотелось узнать в подробностях, как именно восхитился американец при виде такого несусветного богатства. Но от Люськи толку было немного. Она стояла, несмотря на жару, в самой своей дорогой мохеровой кофте, с большой брошью на внушительной груди, и пребывала в состоянии полуобморочном, что нередко бывает с людьми при виде высокого начальства или иностранцев.

— Отстаньте! Ничего не помню, ничего не знаю, все как в тумане. Зашел, улыбается, башкой крутит, лопочет-лопочет, а что, шут его разберет! Дайте хоть на улицу выйти, воздуха глотнуть.

А уполномоченный не обманул. Не успел лимузин американца скрыться за соснами, он дал отмашку, и тут же эти прекрасные продукты были по-братски разделены. И американца этого потом долгое время все вспоминали добрым словом. Хоть этот Джеймс вроде ничего и не купил в магазине, но при сдаче выручки Люська вдруг обнаружила монету в двадцать пять центов — «квотер».

Вот бы удивился егерь, рассказавший нам это, да и все участники той истории, если бы они знали, кого принимали в последних числах мая восемьдесят седьмого.

Этим странным орнитологом, не знающим повадки коростелей, был активный наблюдатель за птицами, член группы любителей дикой природы Birdwatching, а по совместительству бывший директор ЦРУ, бывший министр обороны США Джеймс Шлезингер. Прибыв в Москву для консультации по обеспечению безопасности помещений нового посольского комплекса, он, верный своему хобби, решил провести денек в каком-нибудь хорошем месте, где есть возможность посмотреть на редких птиц. Отказать ему не посмели.

Не знаю, оставила ли себе ту монету в четверть доллара продавщица Люська, но если да, то я за нее рад. Ведь с тех пор, несмотря на инфляцию, она лишь многократно выросла в цене.

Москва, июнь 2020

Синий троллейбус

Я в синий троллейбус сажусь на ходу…

Булат Окуджава

Навеяно решением московских властей отменить маршрут троллейбуса № 12

Одна моя знакомая еще в начале 70-х, обучаясь на младших курсах Первого меда, устроилась ночной лаборанткой в отделение морфологии на базе Боткинской больницы. По сути, она там ничего не делала, лишь вела какой-то журнал да иногда отвечала на телефонные звонки. Короче говоря, не работа, а мечта любого студента. И как-то раз, в канун Нового года, на одном из семинаров по анатомии она про эту свою синекуру проболталась преподавателю. Тот мгновенно сделал охотничью стойку, так как писал объемный труд по анатомии новорожденных.

— Слушай, да ведь ваше отделение при морге Боткинской? Мне бы пару детских трупиков с возвратом, на день, максимум на два! Сделай доброе дело, и я тебе гарантирую, что в этом семестре проблем у тебя с зачетами не будет.

А надо знать нашу кафедру анатомии. Тут за зачет не то что пару трупиков, весь морг Боткинской с секционными столами притащишь.

И вот девушка на следующем дежурстве, еще с вечера, за пол-литра договорилась с санитаром морга, забежала туда ранним утром, завернула трупики в больничные зеленые пеленки, сложила в красивую хозяйственную кожаную сумку, купленную по случаю в индийском магазине «Ганга», и отправилась в институт.

На Ленинградском проспекте мела поземка, за ночь подморозило, стоять в куцем пальтишке было холодно, но нужный ей троллейбус маршрута № 12 появился буквально сразу. Полчаса не пройдет, как она уже будет в анатомичке на Моховой.

В салоне было тепло, гудел и щелкал электродвигатель, фонарные столбы монотонно проплывали за окном, через какое-то время она прикрыла глаза.

— Девушка, девушка! — тряс ее за плечо водитель. — Просыпайтесь, конечная!

То, что сумка осталась в троллейбусе, она вспомнила только под конец лекции.

— Идиотка!!! — истошно орал преподаватель и бился головой об стол, отчего всякий раз подскакивал тяжелый микроскоп. — Ты хоть понимаешь, что с нами сделают? Понимаешь, что всех посадят??? Тебя так точно! Представляешь, что начнется в Москве, когда эту сумку найдут?

Он взъерошил волосы, закурил сигарету, причем с фильтра, жадно затянулся, закашлялся и на полминуты затих. Потом подскочил к соседнему столу, вставил в пишущую машинку бланк кафедры и резво отстучал текст, согласно которому Первый медицинский институт запрашивал материал для морфологического исследования у Боткинской больницы.

— Так, двоечница! Слушай меня! Ноги в руки, беги в троллейбусный парк! — немного успокоившись, велел преподаватель. — И молись, чтобы в твоей сумке не рылись!

— Я тут сумку в двенадцатом троллейбусе забыла, — умирая от страха, пролепетала она в окошко диспетчера. — Часа три назад. Коричневую такую, кожаную.

— И что там, в сумке твоей? — зевнула сотрудница диспетчерской. — Документы, ценности есть?

— Нет там ничего! — держась из последних сил, чтобы не грохнуться в обморок, прошептала та… — Только грязное белье!

— Держи, Маша-растеряша! — Через секунду ей просунули в окошко сумку. — С наступающим!

Хорошие были времена.

Москва, 2018

Пленница Эспаньолы

Когда в фармацевтической компании, где я работал все последние годы, наступили тяжелые времена, ее покинуло большинство сотрудников. Часть сократили, а другие, понимая, куда все катится, ушли сами. И в четырехэтажном особняке, доставшемся конторе когда-то на халяву, из трех десятков человек нас осталось всего четверо. Я — скорее в роли зиц-председателя, чем генерального директора, — секретарь, системный администратор и бухгалтер.

Наш бухгалтер Таня была родом из Воркуты. Этот суровый город я знал исключительно по тем книгам, что описывали лагеря эпохи культа личности. Только при одном этом слове — «Воркута» — становилось зябко.

— Да ладно вам! — говорила мне Таня. — Нормальный город, жить можно!

И, на секунду задумавшись, добавляла:

— Ну, вообще там тоска! Лета толком нету, и все бухают!

Из Воркуты в Москву Таню перетащил ее любовник, которого она называла «ненаглядный». Как объясняла сама Таня, чтобы не искать новую бабу в незнакомом городе. Еще живя в Воркуте, ненаглядный продвинулся по управленческой линии, одним из первых вступил в «Единую Россию», тем самым показав себя человеком дальновидным. За верность партийному курсу его со временем сделали каким-то мелким столичным чиновником, что позволило ему приобрести пятикомнатную квартиру в Замоскворечье для своей семьи и однокомнатную для Тани в Жулебино.

Где он именно работает, Таня толком не знала, в каком-то департаменте, да и какая разница. К законной супруге ненаглядного она никакой ревности не испытывала, ее и так все устраивало.

— Смотрю я на него и понять не могу, — делилась она сокровенным, — знаете, вот он вроде русский, а живет как еврей!

И на мой немой вопрос охотно поясняла:

— Ни хрена не делает, а деньги просто лопатой гребет!

Когда некоторые особо любопытные сотрудницы интересовались, зачем ей работать при таком солидном покровителе, она хмурилась и качала головой:

— Ой, девки, чует мое сердце, не сегодня завтра отправят моего ненаглядного обратно в Воркуту. Только уже под конвоем.

И все понимающе кивали и даже немного жалели Таню за такую зыбкость положения.

Но время шло, ненаглядный как ни в чем не бывало продолжал трудиться в своем департаменте, и, судя по всему, та лопата, которой он, по словам Тани, греб деньжищи, нисколько не тупилась.

Во всяком случае, каждый в нашей конторе знал, что за короткое время он купил Тане золотые часики «Омега», маленький автомобильчик «Рено», оплатил водительские курсы и парковку на год вперед, а также без проволочек регулярно выдавал деньги на очередную пластическую операцию. Таня обожала себя кромсать.

Как только ей стало известно о моем врачебном прошлом, она тут же принялась одолевать меня вопросами усовершенствования того, что дала ей природа. Хотя, на мой взгляд, улучшать там было абсолютно нечего.

Таня была стройной голубоглазой блондинкой двадцати семи лет. Бог одарил ее высокой грудью и длинными ногами. Наряды она выбирала специально такие, чтобы всем демонстрировать идеальный живот с пирсингом, тонкую талию и округлые бедра. Можно было только удивляться, как такая красота явилась на свет в зоне вечной мерзлоты, при отсутствии витаминов.

Но сама Таня постоянно переживала из-за собственного несовершенства.

— Вы же небось полно врачей знаете? — бывало, спрашивала она. — Вот хочу себе ноги удлинить! Такая операция есть, когда кости перепиливают! Не знаете, где в Москве это лучше всего делают?

— Таня! Вы хоть представляете себе ход такой операции и, главное, возможные последствия? — начинал я ее увещевать. — Чтоб из-за нескольких сантиметров так рисковать?

— Кто не рискует, тот не пьет шампанского! — весело отвечала она. — Зато какие у меня ноги будут! Все подохнут от зависти.

— Ну да, — бормотал я, — подохнут. Особенно если это все ампутацией закончится.

Таня хохотала, слово «ампутация» ее очень забавляло.

Проходило время, и она снова принималась за свое.

— Как думаете, — ожидая, пока я подпишу платежки, советовалась Таня, разглядывая свое отражение в окне, — мне грудь на размер увеличить или на два?

— Я думаю, Татьяна Александровна, — со вздохом отвечал я, — что грудь у вас в самый раз. А потом, хирургия дело серьезное. А загноится все к черту или швы разъедутся? Будете в лучшем случае с силиконовыми протезами ходить. Посмотрите на Майкла Джексона, до чего он себя довел этими пластическими операциями!

— Вам бы только пугать! — как обычно, отмахивалась она. — Все делают, и ничего! Я еще знаете, что хочу? Чтоб мне ребра нижние пооткусывали, знаете, какая талия тонкая станет!

Был ли я для нее убедителен — не уверен, но во всяком случае при мне она не прибегала к радикальным мерам и ограничилась лишь тем, что изменила разрез глаз, поменяла форму носа и сделала пластику скул.

Еще ненаглядный финансировал поездки в разные жаркие страны, куда Таня отправлялась обычно под Новый год. Покровитель легко отпускал ее в эти поездки одну, у него была семья, ясно, что он боялся спалиться, прекрасно к тому же понимая: в случае чего такую, как Таня, все равно не удержишь. Страны эти Таня всегда путала, с географией у нее было сложно.

Как-то раз я решил отредактировать свои парижские фотографии, фирма наша к тому времени уже стремительно загибалась, поэтому свободного времени было полно. Когда Таня вошла в кабинет с очередной порцией документов на подпись, на мониторе моего компьютера красовалось фото, где я стою на залитом солнцем Марсовом поле, крохотный на фоне огромной Эйфелевой башни.

— Это вы где? — бросив взгляд на монитор, спросила Таня. — За границей?

Я повернулся и внимательно на нее посмотрел. Мне казалось, что из-за этой башни Париж невозможно спутать ни с каким другим местом.

— Да нет, Таня, бог с вами! — сказал я, не отрывая от нее взгляда. — Какая заграница! Это я в Серпухове!

Таня снова посмотрела на фотографию, на этот раз внимательнее.

— Так я вам и поверила! — Она фамильярно ткнула меня локтем в плечо. — Я ведь вижу, что это не Серпухов!

— Да??? Неужели? — Мне уже самому стало интересно. — А что же это, по-вашему?

Я любезно развернул монитор, чтобы Тане стало лучше видно.

— Ну-ка, ну-ка, — прищурившись, она стала вглядываться в изображение, — что-то знакомое!

Я вытаращил глаза и задержал дыхание. Таня изучала фотографию как-то уж слишком долго. Пауза явно затягивалась. Но через полминуты она произнесла, хоть и неуверенно:

— Париж?

Я с огромным облегчением выдохнул. Таня, посмотрев на меня, расценила это по-своему.

— Да ладно вам! — Она немного рассердилась. — Сама знаю, что не Париж!

Таня часто заморгала, тем самым показывая невероятную сосредоточенность, и снова принялась за изучение фотографии. Открыв рот, я смотрел на нее в восхищении.

— Все!!! Я поняла, поняла, где это!!! — завопила она, когда я потерял уже всякую надежду, и даже подпрыгнула от радости. — Это Лондон!!! Лондон!!! Я по автобусу узнала!!!

Между мной и Эйфелевой башней на фотографии едва можно было разглядеть вдали красный двухэтажный экскурсионный автобус.

— Ну слава богу, Татьяна Александровна! — изо всех сил пытаясь сдержаться, сказал я. — Теперь я спокоен! Если вас в Лондон занесет нелегкая — точно не заблудитесь! Там это место отовсюду видно.

— Ага! Значит, все-таки сомневались во мне! — повторно ткнула она меня локотком. — Эх, вы!

Она собрала со стола подписанные бумажки и отправилась на выход.

— Меня не проведешь! Я Лондон знаю! — погрозила она мне пальчиком уже в дверях. — А вам бы все подкалывать!

Ближе к январю Таня решила со мной посоветоваться по поводу маршрута. Куда бы рвануть, но чтоб не повторяться. Мне стоило немалого труда выяснить, что она уже была в Таиланде, в Эмиратах, в Египте и на острове Цейлон.

Европа была безоговорочно отвергнута из-за риска провести все дни под пакостным холодным дождем, тем более Таня сразу оговорилась, что рассматривает исключительно пляжный вариант, не зря на распродаже в конце лета она приобрела три новых откровенных купальника. Я тоже согласился, что в этой слякотной Европе себя не покажешь.

В результате из всех возможных вариантов мы остановились на Гоа и Доминиканской Республике. И если жизнь на Гоа я представлял себе исключительно по отзывам в интернете на туристических форумах, то в Доминиканской Республике, куда в итоге решила ехать Таня, мне довелось побывать самому лет за пять до этого. И я тут же принялся вспоминать ту поездку.

Тогда один фармацевтический гигант задумал свозить своих постоянных партнеров в очередное хорошее место. Официально это называлось учебой, типа «Новые тенденции рынка безрецептурных препаратов», что на деле обычно означало: пляж, выпивка, флирт и танцы до упаду.

Сначала я никуда не собирался, конец года, начиналась бестолковая предпраздничная суета, настроения не было никакого. Но в один из вечеров по пути домой я вдруг живо представил себе, что под ногами через две недели будет не грязная холодная жижа, а белоснежный теплый песочек. Кроме того, коль скоро я уже побывал в Кадисе, было бы здорово посетить остров Эспаньола, то есть повторить маршрут Колумба. Я всегда любил закольцованный сюжет. И когда на следующий день мне снова позвонили, уговаривая ехать, я, недолго думая, согласился.

Самолет был битком. Мне досталось место в хвосте у окошка. Рядом со мной разместились две дамы габаритов столь внушительных, что, пока они усаживались, воздушный лайнер заметно покачивался.

Быстро выяснилось, что старенький ИЛ-62, зафрахтованный у МЧС, был совершенно не приспособлен для перевозки такой оравы и на столь дальнее расстояние. Главное, он был ужасно тесным. Я думаю, в этом самолете пассажирских мест было раза в два больше, чем положено по стандарту. Между мной и креслом впереди нельзя было втиснуть и спичечного коробка, а огромная дама, сидевшая рядом, мало того что приплюснула меня к борту, выгнув по дуге фюзеляжа, так еще вогнала свой локоть мне в левый бок, отчего все мои органы сместились вправо и стало трудно дышать. Я ощущал себя спеленутой египетской мумией, зачем-то отправленной в длительный полет.

Не успел самолет оторваться от земли, как представители приглашающей стороны, пройдя по проходу, заботливо вручили каждому по бутылке виски, никого не пропустив. Было предложено отметить всеобщее знакомство и начало путешествия. Я с немалым трудом вытащил книгу, заранее засунутую в карман переднего кресла. Полет предстоял долгий, книга была толстая. Часы показывали восемь утра, виски не хотелось совсем, к тому же в такой тесноте мне понадобился бы помощник, заливающий его в рот. Я протиснул бутылку куда-то в ноги, раскрыл книгу и попытался читать. А вокруг меня уже принялись праздновать.

Из разных концов самолета долетали тосты, поражавшие своим изяществом.

Сначала пили за хозяев:

— Выпьем за наш дорогой фармацевтический гигант!

— Спасибо сопровождающим, сотрудникам нашего дорогого фармацевтического гиганта!

— Дай бог процветания нашему дорогому фармацевтическому гиганту!

Потом пили вообще за аптечный бизнес:

— Чтоб прибыль наша росла, а расходы падали!

— Чтоб налоговики обходили стороной, а откаты не пролетали мимо!

— За бизнес и секс, что в переводе означает: за успехи в работе и личной жизни!

Затем пожелания переместились в чувственную плоскость:

— За прекрасных дам!

Кто-то завопил, что за дам обязательно пьют стоя. Сделать это было трудно, и многие решили не вставать, но чей-то громкий голос, перекрывая все прочие звуки, объявил, что кто не встанет, тот голубой. Началась дикая паника и свалка, мужики выдирались из своих тесных кресел, причиняя невероятные страдания и неудобства как себе, так и соседкам, то есть прекрасным дамам, лишь бы их ни в чем таком не заподозрили. Самолет при этом сдержанно вибрировал и опасно кренился на левое крыло.

Чтоб два раза не вставать, буквально через минуту был провозглашен еще один тост:

— За жен и любовниц, чтобы они никогда не пересеклись!

Это было встречено таким дружным хохотом, что подбодренные активисты стали соревноваться, чей тост вызовет самую бурную реакцию. Тосты были как в стихах, так и в прозе.

— Я поднимаю бокал за любовь! Нагрянет внезапно — и деньги готовь!

— За то, чтобы кусты всегда были густыми и мягкими!

— Чтобы нам самим ходить в аптеку исключительно за презервативами!

Победителем, судя по всему, был признан тост:

— Чтобы Света светила, Катя катила, Люба любила и Даша… просто молодец!

Соседка моя, услышав это, страшно развеселилась и во время припадка смеха, оглушительно повизгивая, врезала мне локтем с такой силой, что лишь чудом я избежал разрыва селезенки.

К тому времени языки у многих стали заметно заплетаться, ноги уже явно не держали. В общем, это было неудивительно, пили не закусывая, за пару часов опустошив не только те бутылки, что были выданы в начале полета, но и изрядный запас, приобретенный в Duty Free аэропорта Домодедово.

Поэтому, когда кто-то неугомонный предложил, несколько повторяясь: «Всех, кто когда-либо любил, прошу встать!!!» — это уже никто не поддержал, да его и самого хватило лишь на то, чтобы поднять над головой руку с пластиковым стаканчиком, не покидая кресла.

И только я снова приладился почитать, как все стали хором петь песни.

Сначала грянули сакральное «Из-за острова на стрежень». Затем «Ой, цветет калина». Почти без перерыва «Вот кто-то с горочки спустился». Строки «Парня полюбила на свою беду» и «На нем защитна гимнастерка, она с ума меня сведет» с огромным воодушевлением пели представители обоих полов, причем мужики намного вдохновеннее.

По мере того как иссякал репертуар взрослый, исполнители стали подключать песни юношеские, подростковые и даже детские. Были исполнены «Когда уйдем со школьного двора», «Крылатые качели», «Если с другом вышел в путь».

Во время хорового пения «Голубого вагона» парень на несколько рядов впереди, заранее где-то переодевшийся в шорты и гавайскую рубаху, вскочил на кресло и, воздев руки вверх, начал хлопать в ладоши и так отчаянно крутить головой, что я бы не удивился, если бы она у него оторвалась и укатилась в проход.

Эта песня отняла остаток сил, народ кто повалился спать, кто отправился в туалет. Я сидел и развлекал себя мыслью, что, начнись у меня диарея, со своего места мне не выбраться. Даже если суметь форсировать храпящих моих соседок, проблемы это не решило бы: в каждый туалет выстроилась очередь человек по сорок. Угнетающее действие алкоголя на выработку вазопрессина не заставило себя ждать.

Тут мужику через проход стало явно плохо. Он держался за живот, морщился и стонал от боли. Сочувствующие стали требовать стюардессу, но та, как истинный представитель МЧС, откровенно не торопилась появиться по столь пустяковому поводу. Спустя какое-то время к его креслу сумела пробиться Яна, мой знакомый менеджер из фармацевтического гиганта. Яна в прошлом была хорошим анестезиологом, и мы начали с ней переговариваться через моих спящих соседок, устроив таким образом импровизированный консилиум на высоте десяти тысяч метров.

Толком осмотреть беднягу не представлялось возможным, из-за этой давки в туалет его невозможно было уложить в проход, чтоб пропальпировать живот, но вид и жалобы страдальца говорили о том, что у нашего пациента либо острый панкреатит, либо желчная колика. Ну а чему удивляться, если с утра пораньше заливать в себя ханку литрами.

Яна отправилась за аптечкой, вернувшись, вернее сказать, протиснувшись сквозь толпу в проходе, минут через десять. В укладке — недаром ее собирал все тот же фармацевтический гигант, — на счастье, оказалась но-шпа в ампулах, четыре куба которой Яна вогнала мужику в мышцы плеча. В таких условиях спускать с него портки она не решилась, да и правильно. Еще Яна дала ему выпить омез, погладила по руке, успокоила, и тот быстро пошел на поправку, во всяком случае, перестал корчиться, а через четверть часа и вовсе заснул. Вот она, сила доброго слова.

Я снова раскрыл книгу и даже немного продвинулся в чтении, как тут стали разносить еду. Закуска эта очевидно запоздала, но, к моему удивлению, большинство из тех, кто стоял в туалет, бросили эту очередь и вернулись на свои места.

У меня давно затекло все тело, я не чувствовал ног, и все мысли были только о предстоящей посадке в Ирландии. До благословенного Шеннона, где нас обещали выпустить на пару часов в здание аэропорта, было уже недалеко.

Когда из-за облаков показались сочные, зеленые поля Ирландии, я едва не прослезился от счастья. Клянусь, мне померещились толстые красивые зайцы в этой изумрудной траве. И пока самолет катил по бетонной полосе, я уже воображал, как буду шагать по мраморному полу аэропорта, разминая затекшие члены, как зайду в нормальный красивый туалет, где четверть часа буду стоять у рукомойника, с наслаждением плескать себе в лицо холодной водой, фыркать, чистить зубы, а потом конечно же отправлюсь пить настоящий «Гиннесс» и расскажу об этом сыну Роме, который наверняка это оценит! Да, и обязательно куплю себе и всем своим домашним по футболке зеленого цвета на память об этой прекрасной стране и этих спасительных минутах или даже часах.

Нас не выпустили.

То ли экипаж решил денежки зажать, то ли организаторы — сэкономить, но для того, чтоб нас выпустили, нужно было заплатить какой-то сбор. Никто этого не сделал, видимо, решили — сядем, авось прокатит. Халява с ирландцами не прокатила, и все остались в самолете.

И те четырехчасовые мучения до Шеннона показались сущим раем. Выяснилось, что в стоящем без движения самолете находиться просто невозможно. Сначала смолкли двигатели, затем в салоне погас свет, а спустя минуту отключилась вентиляция. И наш ИЛ-62 тотчас превратился в душегубку.

Жара была как в Сахаре, в спертом воздухе, полном миазмов и перегара, казалось, совсем нет кислорода, и только пассажиры первых рядов еще как-то могли дышать. Экипаж упросили открыть дверь наружу, и к этим счастливчикам залетал спасительный ветерок.

Нас держали так пять часов. Уже через двадцать минут мне хотелось только одного — очутиться дома, выйти на балкон и жадно вдыхать этот чудесный декабрьский воздух, с запахом автомобильных выхлопов, такой родной, такой умопомрачительно бодрящий. Пошла она к черту, эта Доминикана, со своей жарой, солнцем, пляжами. Пошел он к черту, этот фармацевтический гигант, при своих миллиардах пожалевший каких-то копеек на нормальный самолет. Пошел он к черту, этот экипаж МЧС, начиная от капитана корабля, который не может договориться со службами аэропорта, кончая хамками стюардессами и хамами стюардами. И конечно же пошли к черту все эти мои попутчики, директора и топ-менеджеры аптечных сетей. Что с ними со всеми случается, когда они сбиваются в кучу? Почему им необходимо сразу же надраться и всю дорогу вести себя как полные кретины?

Каким-то чудом мне удалось растолкать и поднять моих храпящих соседок и вылезти наконец в проход. Кое-как наладив кровообращение в уже омертвевших конечностях, я отстоял гигантскую, вдоль всего самолета, очередь в туалет, захватив зубную щетку, но оказалось, что там нет воды. Затем занял такую же очередь в противоположный конец, протиснулся к открытой двери и немного подышал свежим ирландским ветром. Изголодавшийся по кислороду мозг тут же воспрял, и мысли стали не такими черными. А когда Яна угостила меня мандаринкой, мне и подавно все стало казаться милым и симпатичным.

Но вот двигатели взвыли, свет загорелся, вентиляция заработала, и мы покинули этот негостеприимный северный остров, взяв курс на остров южный.

Нам оставалось покрыть еще без малого каких-то семь тысяч километров.

Этот отрезок пути на удивление прошел безо всяких приключений, народ в большинстве своем дремал, было совсем тихо, настолько, что было слышно, как старенький лайнер над центром Атлантики подозрительно громко скрипит своим изрядно поизносившимся телом. В какие-то моменты казалось, еще немного — и он медленно развалится на части. Но ни у кого не было на этот счет беспокойства, все достигли какого-то странного умиротворения, в том числе и я.

Аэропорт Санто-Доминго встретил нас сотнями улыбающихся и смеющихся лиц. Там все были очень веселыми. Таможенники, пограничники, встречающие демонстрировали белоснежные зубы, красивые глаза и хорошее настроение. Они подмигивали нам и приплясывали.

И хотя дорога до противоположной части острова была долгой, многочасовой и ехали мы с черепашьей скоростью среди людей на мотороллерах, которые почему-то все время катили по нашей полосе, причем нам навстречу, все это казалось сущим раем по сравнению с тем самолетом, где мы провели шестнадцать часов. Автобусы были большие, современные, с кондиционерами, каждому выдали по паре бутылок воды, в таких условиях можно было спокойно колесить себе месяц-другой.

Проехав весь остров поперек, мы добрались до нашего Баваро, где нас встретили служащие отеля с коктейлями, отобрали у нас багаж, наклеили на него ленточки, выдали номерки, пообещав молниеносную доставку. И в несколько этапов развезли по бунгало на маленьких поездах, какие раньше ездили по территории ВДНХ.

Номер в бунгало был большой, можно сказать — огромный. Кроме того, там была вместительная терраса, и я пожалел, что бросил курить. Уж больно соблазнительно было, развалясь в плетеном кресле на этой террасе, пыхтеть сигарой и обводить взором окрестности. Хотя в тот момент стояла черная-пречерная тропическая ночь и в метре ничего не было видно, только звезды на небе светили необычно ярко.

Очень скоро я понял, что зря связался с этой дурацкой доставкой. Мне ведь ничего не стоило захватить сумку с собой, сдался мне этот сервис. Я решил не ложиться. Лучше немного потерпеть, чем тебя растолкают среди ночи, к тому же в багаже были все туалетные принадлежности. Доставка затянулась на пять часов. За это время я успел посмотреть фильм «Матрица» на испанском, «Зеленую милю» на французском, «Спасти рядового Райана» на китайском. Веселые карибские парни привезли мою несчастную сумку, когда уже занимался рассвет. Я забылся рваным сном на полтора часа, а когда проснулся и обошел бунгало, то вдруг увидел океан.

Доминикана оказалась просто рекламным роликом шоколадки «Баунти». Белоснежный песок, бирюзовая вода и пальмы, склоненные будто в истоме. Я валялся на пляже, бултыхался в океане, пил коктейли и ел лобстеров.

Русских было полно — как из России, так и из Америки. Эти разговаривали очень смешно, я обожал их подслушивать. Хотя «подслушивать» не совсем правильное слово в отношении тех, кто вечно орал на весь пляж:

— Рая, Рая! Чего ты так быстро вылезла? Иди обратно! Это же море! Я тебе говорю, что это море! Там же минералы! Минералы! Они полезные! Иди еще окунись! Иди, не спорь с мамой! Рая, если мама говорит «надо», значит, надо!

— Яша! Ты еще куда собрался? Куда?? Спать??? Поглядите на него! Он спать собрался! Он лучше места не придумал, как здесь спать! Яша, ты что, забыл? У нас же all inclusive! Сейчас Рая окунется, и мы все пойдем кушать! Что значит — не хочу? Вот почему ты дома всегда хочешь, а тут нет? Нет, почему, я не понимаю? Я все понимаю, Яша! Ты просто решил рвать мине сэрдце!

Территория отеля была огромная, покидать ее без нужды было совсем необязательно. Лишь однажды Яна упросила меня отправиться на шопинг в район лавочек, что находился в деревушке неподалеку. Как только мы приблизились к небольшой площади, где расположились магазинчики с наивной гаитянской живописью, сигарами, ромом и кофе, то есть всем тем, чем так славится эта далекая карибская земля, как все торговцы, завидев Яну, побросали свои прилавки и принялись наперебой голосить:

— Наташа, Наташа!

Яна, симпатичная блондинка с сине-зелеными глазами, очень похожая на Кэмерон Диас, невероятно оживилась. Пользуясь этим, ближайший же торговец затащил нас в свою лавочку, где я из вежливости купил пакет кофе, а он мне за это повесил на шею кулон в виде деревянной черепашки. От приобретения сигар и рома я отказался наотрез. И можно было бы уже смело возвращаться в отель, но на выходе нас уже поджидали остальные, на этот раз с криками не только «Наташа, Наташа!», обращенными к Яне, но и Suiza, suizo![2], обращенными ко мне. Их вводила в заблуждение красная футболка с белым крестом, купленная мною на вокзале Базеля.

Каждый норовил принудить нас к посещению своей торговой точки, хотя ассортимент там был как под копирку, а Яна, которую охватил особый охотничий азарт, упрямо искала подарок для дочери, тратя в каждой лавке непозволительно много времени.

Число торговцев, да и просто любопытных, поджидавших нас на выходе, раз от раза росло, причем темпами весьма заметными. Мы продолжали оставаться там единственными покупателями. А Яна впала в особое оцепенение, транс шопоголика.

После очередного долгого и бессмысленного осмотра полок с ромом и сигарами, выйдя на улицу, мы обнаружили себя уже в густой толпе. С каждой минутой люди все прибывали как на своих двоих, так и на тарахтящих мотороллерах. Новенькие живо интересовались, в чем дело, почему вдруг такая толпа и давка, а им, видимо, объясняли, что здесь какой-то ненормальный швейцарец ходит со своей бабой уже три часа по кругу, сам ничего не покупает, но уходить не собирается, а что хочет — непонятно, на испанском знает лишь три слова, и понять его нету никакой возможности.

Тогда очередной подъехавший парень достаточно бесцеремонно потянул меня за рукав футболки, подмигнул и начал усиленно заводить глаза, указывая на заднее сиденье и призывно хлопая по нему:

— Сеньор, чикитас, чикитас!

— Что он хочет, как думаете? — спросила Яна, на секунду очнувшись.

— Яночка, он хочет меня к шлюхам отвезти!

— С чего это вдруг? — удивилась она.

— А с того, Яночка, что никто не понимает, с какой целью мы столько времени тут толкаемся. Скоро нам начнут наркоту впаривать, ждать недолго.

Яна посмотрела на меня с явным недоумением, пожала плечами и отправилась в следующий магазинчик. Я понуро последовал за ней. Когда мы оттуда вышли, была полная темнота. В этих широтах ночь наступает сразу, без прелюдий.

Нас встретил гул возбужденных голосов, треск мотороллеров, во мраке сверкали зубы и белки глаз. Наверное, сюда сбежалось все мужское население побережья.

— Мне кажется, Яна, — сказал я максимально равнодушным тоном, — что пора возвращаться в отель.

— А мне знаете, что кажется? — насмешливо произнесла она. — Мне кажется, что вы боитесь!

Мы стояли, окруженные плотным кольцом разгоряченных чернокожих мужиков. Яна, не обращая на них внимания, смотрела на меня критически, а все тянули к нам руки, и улыбки их вдруг разом погасли, как и солнце.

— Конечно боюсь! — легко согласился я. — И даже не за нас с вами, а за вашу дочь-школьницу!

— Да с чего это вдруг, — с возмущением воскликнула Яна, — вам за нее бояться???

— Да с того, что это не ГУМ и не ЦУМ! — вздохнул я, обведя глазами пространство. — В Доминиканской Республике, Яночка, если вы не знали, высокий уровень преступности. И каждый год одиноких туристов тут грабят, а иногда и убивают. И не стоит тут более задерживаться, если не хотите в этом убедиться лично.

И только Яна собралась на это фыркнуть, как очередной парень на мотороллере, подъехав ко мне вплотную и оттеснив остальных, лишь на секунду отвел в сторону полу своей легкой куртки, но этого было достаточно, чтоб увидеть в свете витрин висящие там пакетики с порошком.

— А этот что хочет? — с интересом спросила Яна.

— А вот этот как раз наркотики предлагает, Яночка, — сказал я и решительно взял ее за руку. — Идемте, а то уже начнут перед лицом ножом махать.

Именно в этот момент другой, только пеший, как раз выхватил из-за спины мачете и принялся тыкать им в сторону конкурента на мотороллере. Он что-то орал со скоростью пулемета, а тот, не будь дураком, мгновенно достал свой тесак и, отъехав на безопасное расстояние, стал вопить, что он думает о своем визави. Все тут же отвлеклись и начали темпераментно, как на футбольном матче, комментировать ситуацию.

Пользуясь этой заминкой, я выволок Яну из толпы и устремился на шоссе. По счастью, она не стала артачиться, смиренно последовав за мной, мы так и шли по дороге, преследуемые галдящими возбужденными людьми и тарахтящими мотороллерами. Одной рукой я тащил Яну, а другой бережно прижимал к груди пакет с кофе. В отель мы с ней удачно успели к ужину.

Где-то день на третий или четвертый моим заботам поручили супругу одного важного чиновника.

— Очень вас прошу, — сказала Яна, — вы как-то умеете с такими разговаривать. А то она с самого начала ходит мрачнее тучи, а мы от ее мужа все страшно зависим.

Зависят они! Хотел было сказать, что этот муж-чиновник только за один такой авиаперелет должен навсегда лишить их контору лицензии, да передумал.

Вместо этого я произнес:

— Конечно, Яночка, какой разговор! Поговорю, мне не трудно. Она какая хоть, молодая, старая?

— Ну, такая, — немного замялась Яна, — не молодая. Короче, в возрасте.

— О! Мой любимый вариант! — вполне искренне сказал я. — Жду не дождусь!

На следующее утро часть нашей группы отправилась на юг острова, осматривать Карибское побережье. Яна все так удачно подстроила, что в автобусе мое место как бы случайно оказалось рядом с той самой женой чиновника.

Я принялся исподтишка ее разглядывать. Ну что сказать, женщина как женщина, действительно чересчур серьезная, чтобы не сказать хмурая. Но может, все дело в том, что с ней никто тут не общается, она одна, без мужа, без приятельницы. А сотрудники гиганта ее побаиваются, вот она и извелась в одиночестве, будешь тут хмурой. Надо бы ее развеселить, но как?

Автобус остановился на светофоре рядом с небольшим прилавком. Помимо фруктов и овощей там стояли бутылки с «Мамахуаной», местным снадобьем от всех болезней, афродизиаком, которому местные приписывали действие, не уступающее виагре. Про эту «Мамахуану» нам уже прожужжали все уши, и половина наших теток уже купила по паре бутылок в подарок мужьям.

— Я вам так скажу! — начал я вместо приветствия. — Эта «Мамахуана» — просто обман трудящихся. Лично мне — как мертвому припарки!

Женщина повернулась, уставилась на меня и вдруг расхохоталась.

— Зинаида, — представилась она, протянув руку.

— Алексей! — сообщил я, ответив рукопожатием.

— А вы, Алексей, кем будете? — спросила она с большим интересом. — Провизором, фармацевтом?

— Да боже упаси! — Я даже перекрестился. — А то вы не знаете, Зинаида, что чудней мужиков, чем провизоры и фармацевты, просто не сыскать!

Она снова рассмеялась.

— Я, Зинаида, по образованию врач, по специальности урогинеколог. Но последние годы работаю в одной фармацевтической компании.

Это всегда был беспроигрышный вариант — сказать про урогинеколога.

— А что, разве урогинекологам тоже несладко приходилось? — сочувственно поинтересовалась она. — Что, пришлось практику бросить?

— Всем тогда было несладко, — вздохнул я. — Но главное, Зинаида, что на этой работе — ну каждый день одно и то же, одно и то же! А так хочется еще и мир посмотреть.

И тут мы уже оба рассмеялись и всю дорогу болтали о разном. Яна была просто счастлива.

Дни пролетели очень быстро, в последний вечер был устроен большой ужин прямо на берегу океана. Как только зашло солнце и на черном небе загорелись яркие звезды, зажгли факелы, и после как дежурных, так и искренних благодарственных речей в адрес фармацевтического гиганта все приступили к трапезе.

На десерт, под дружные рукоплескания, шестеро официантов вынесли огромный торт со свечками, размером со среднюю московскую кухню, украшенный логотипом этого самого гиганта, и поставили на большой раскладной стол.

Несколько девиц повскакивали со своих мест и принялись фотографироваться на фоне такой красоты. Они строили глазки, скалили зубки, дули губки, принимали причудливые позы, извивались, приседали, вставали на колени. Все закончилось, когда одна из них своей внушительной задницей въехала в угол торта, отчего стол покачнулся, угрожающе накренился и медленно-медленно начал падать этим тортом в песок.

— АААААХХХХХХХХ!!!!!!!!!!!!!!!!!! — пронеслось дружным возгласом.

И бедный торт грохнулся, ломая свечки, вздымая облако песчинок.

Тут девицы наконец оглянулись, посмотрели на результат своих кривляний и быстренько разбежались.

— Вот проститутки! — сказал я без тени улыбки. Мне было очень жаль труда кондитеров.

— Алеша! — зааплодировала жена чиновника. — Умеете вы сказать!

Я уже было собрался напоследок прогуляться вдоль берега и по территории, как тут за нашим столом стали обсуждать ситуацию одной из сидевших там женщин. Я уже знал от Яны, что она владеет в Москве пятью большими аптеками с хорошим оборотом, что кормит мужа и трех сыновей, что купила им всем, за исключением младшего, по машине и что никто, кроме нее, в семье не работает, да и зачем.

Но дело было вовсе не в ее заработках, а в том, что она в первый же день по приезде, вернее в первые часы, сломала ногу. Когда с рецепции наконец привезли багаж, она уже спала. За то время, что эти ленивые ребята развозили чемоданы и сумки, можно было бы зарегистрироваться в Домодедове и долететь от Москвы до Шеннона.

Ну так вот, когда в шесть утра раздался стук в дверь, она, толком не проснувшись, побежала на звук, ничего не разбирая в полной темноте за плотными ставнями и забыв, что между зоной спальни и гостиной три основательные ступеньки.

Ей наложили гипс, выдали кресло-каталку, в котором она и провела все эти дни. Правил каталкой ее тринадцатилетний сын, и на это нельзя было не обратить внимания. С утра до вечера, оглашая воплями пространство, они разъезжали по огромной территории отеля, решив хоть таким образом проводить время. Загипсованная конечность торчала как пушка у танка КВ.

— Куда ты меня везешь, идиот! — постоянно надрывалась мать, распугивая стаи фламинго и попугаев. — Ты что, другую ногу мне сломать хочешь?

— Мам, да тут короче! — оправдывался сын, малый действительно немного чудной. — На фига крюк делать, если так ближе!

— Кретин! Ближе! Куда мне торопиться! — взрывалась она. — Ты что, не видишь — там же впереди канава, мы перевернемся!

— Да че перевернемся, ничего не перевернемся, подумаешь, — отвечал сын, продолжая движение в том же направлении. — Ты б видела, через какие ямы я на велике перепрыгиваю!

— Идиот! Я не велик, я твоя мать! — напоминала она ему на всякий случай. — А ну сворачивай на дорожку, пока я тебе тут не устроила!

— Мам, ну че ты начинаешь! — вяло отбивался тот. — Ну хочешь, давай по дорожке!

— Так и вези меня по дорожке! — голосила она. — Ты ж меня в пруд сейчас уронишь, идиот несчастный!

И вот прямо там за столом выяснилось, что ей назначили инъекции фраксипарина, но завтра она никак не успевает в медпункт, автобусы нам подадут за час до его открытия, а самолет — он ждать не будет. В другом случае я бы сказал, что ничего страшного не произойдет, если разок пропустить укольчик, не такая это и панацея, гепарин при переломах, но, учитывая то, что я видел и слышал, благоразумно не решился, живо себе представив реакцию типа: «Идиот! Ничего не будет! А если у меня случится тромбоз? И не просто, а легочной артерии? Я ведь могу от этого тут же умереть!»

Вместо этого я скромно поинтересовался, где находится сам этот фраксипарин.

— Какая разница где, — в своей манере отреагировала она, — если все равно колоть некому? Безобразие! Медпункт в таких местах обязан работать круглосуточно! Я просто уверена, что в полете у меня обязательно разовьется тромбоз! Удивительно, что у меня он не развился по дороге сюда от этого чудовищного перелета!

Минут пятнадцать мы все слушали ее возмущенные речи, а когда она ко всеобщему облегчению затихла, я еще раз попытался узнать, где же все-таки препарат — в медпункте или в ее номере.

— Ну конечно в номере! — с раздражением сообщила она, хотя почему «конечно»? — Лежит в холодильнике! Но какая вам разница, если до Москвы все равно никто не сможет мне его вколоть!

— Почему никто? — стараясь говорить мягко и спокойно, спросил я. — В нашей группе есть несколько врачей, да и я могу, не велика проблема.

— Вы??? — снова взвилась она. — Да вы хоть знаете, что это не просто колют, а в живот! Это же уметь надо! Это специальные уколы!

Вот же я идиот! Куда я лезу??? Кто меня просит? Но у меня всегда так: сначала предлагаю, потом думаю.

И я опять очень спокойно, хотя уже закипая от бешенства, принялся рассказывать, что имею большой опыт колоть во все места, даже в корень языка. Отчего жену чиновника заметно передернуло.

— Ну хорошо! — после длительного размышления милостиво согласилась она. — Колите хоть вы!

— Что значит «хоть вы»! — пришла мне в голову запоздалая мысль возмутиться. — Между прочим, я кандидат наук! Не хотите — не надо!

— О! Кандидат! — произнесла жена чиновника и посмотрела на меня с уважением.

— Это у меня случайно вырвалось! — поджав губы, сказала женщина с переломом. — Извините!

— Ладно. — Я сделал умиротворяющий жест рукой. — Скажите мне номер бунгало, и завтра в семь я буду у вас.

Получив эти сведения и изображая из себя светского человека, я пожелал всем хорошего вечера, откланялся и отправился в казино.

Я никогда не играл прежде в рулетку, да и сейчас не собирался, просто мой папа, человек весьма азартный, всегда поражался этому моему равнодушию и был немало удивлен, узнав, что, трижды побывав в Баден-Бадене, я ни разу не зашел в знаменитое казино. Поэтому я решил реабилитироваться.

В просторном пустом холле игорного заведения в красном бархатном кресле сидел огромный, толстый, абсолютно пьяный человек по имени Витя и отчаянно плакал. Витя был совладельцем крупной подмосковной аптечной сети, носил на шее золотую цепь невероятных размеров, а на запястье большой золотой «Ролекс», который на этой массивной руке казался крохотными дамскими часиками.

— Витя, что случилось? — подлетела к нему Лариса, главбух конторы, которой принадлежали аптечные киоски на всех московских вокзалах. — Почему ты плачешь?

— Я! Только что! В рулетку! — сквозь пьяные рыдания, заливаясь слезами, отвечал ей Витя. — Двадцать штук баксов проеба-а-а-а-а-а-а-л!!!

— Господи, Витя! — принялась утешать его Лариса. — Я уж испугалась, подумала — может, у тебя умер кто! А деньги — что деньги! Подумаешь — двадцать штук! Да ты их с твоими аптеками небось за месяц отобьешь!

— Да я и за неделю отобью! — плакал Витя, уткнувшись ей лицом в грудь. — Просто обидно, взял и за десять минут проеба-а-а-а-а-а-л!!!

— Ну, хочешь, — предложила Лариса, гладя Витю по голове, — я тебе дам эти двадцать тысяч долларов? У меня есть! Только не плачь!

— Не надо!!! — отказывался от помощи Витя и мотал головой. — У меня у самого есть!!! Просто, блядь, обидно!!! Работаешь, работаешь, а потом — бац! И за десять минут!!! Все проеба-а-а-а-а-л!!!

В семь утра я уже стучался в нужное мне бунгало.

— А мы никуда не летим!!! — вместо приветствия сообщила мне женщина со сломанной ногой, она лежала на животе носом в подушку, даже не думая повернуть ко мне голову. — Этот идиот все потерял! Все!!!

— Ма, я тебе говорю, это черные вчера мобильник сперли! — Ее сын сидел на стуле и, не отрывая взгляда от экрана телевизора, смотрел мультфильмы. — Я точно помню, он на столе лежал, а когда мы ушли, они его и сперли!!!

— Молчи, идиот! Вечно у тебя другие виноваты! — глухо в подушку отвечала мать, она лежала на животе и не собиралась поворачиваться. — Ты же вчера его из рук не выпускал, все играл, вот и выронил! И где его теперь искать??

— Да я щас пойду и всех на уши поставлю! — не двигаясь с места, отвечал он. — Эти козлы у меня весь песок на пляже просеивать будут!

— Куда ты пойдешь, ненормальный!!! — Она стала бить кулаками по кровати. — Нам же через час уезжать! Через час! А без телефона кто нас встретит? Ты что, не понимаешь, я же позвонить никому не смогу!!!

— Возьмете у кого-нибудь телефон да и позвоните, — сказал я, в очередной раз пожалев, что связался. — Наверняка вам не откажут!

И вдруг, быстро сообразив, достал свой мобильный.

— Ты номер помнишь? — спросил я сына, у матери выяснять было себе дороже. — Продиктуй!

Мелодия звонка была хоть и глухая, но явственная. Она шла из пузатого чемодана, что лежал на полу неподалеку.

— Ну вот и телефон нашелся! — радостно объявил я. — Давайте все же я вам укольчик сделаю и побегу, мне еще собраться нужно!

Мне никто не думал помогать, мамаша как лежала, так и продолжала лежать, а сын бросился к чемодану и принялся яростно в нем копаться, поэтому я сам открыл холодильник, взял там шприц-ампулу, салфеточку со спиртом и подошел к кровати.

— А мы все равно номер сдать не сможем! — сказала она в подушку, еле сдерживая рыдания. — Этот кретин ключ от номера потерял! Мы уже все обшарили — ключа нет!

— Ма! Смотри! — Сын тем временем наконец откопал мобильник в чемодане и, торжествуя, поднял его над головой. — Оказывается, он в твоей сумке лежал, а тебе бы все на меня наезжать!

— Да это ты меня довел, идиот несчастный! С таким все забудешь!!! — тут же ответила она. — Ключа-то все равно нет, куда мы поедем, без него же номер сдать невозможно!!!

— Знаете, мне пора! — теряя всякое терпение, сказал я. — Давайте я вас уколю и побегу. На рецепции скажете, что ключ потерян, в крайнем случае копейки заплатите. Поворачивайтесь на спину.

Она неохотно, делая одолжение, кряхтя, все-таки повернулась. В ее объемистый живот, словно пластиковая цифра в головку пошехонского сыра, впечатался ключ с биркой номера.

— Видите, как я удачно зашел. — Свободной рукой я выковырял ключ из ее рыхлого тела. — Можете и на завтрак успеть.

— Идиот! — завопила она, и в этот момент я вколол ей этот фраксипарин. — Это наверняка ты его вчера сюда швырнул!!!

— Всего доброго! — стоя в дверях, пожелал я. — Поправляйтесь!

— А укол??? — Она присела и уставилась на меня. — Вы что, забыли, зачем пришли?

— Так я его уже сделал, — вздохнул я. — Просто вы были заняты, мне вас отвлекать не хотелось!

На полдороге к Санто-Доминго автобусы сделали остановку. Рядом с заправкой обнаружился магазин сувениров, неожиданно огромный. Последний шанс туриста. На покупки всем выделили полчаса, не больше, поэтому сразу началась паника. Кстати говоря, в Доминикане если что и брать, так это исключительно ром, сигары и кофе. Все сувениры там совсем неинтересные, скверного качества и по диким ценам. Зачем покупать футболку, криво сшитую, с рукавами разной длины, с торчащими нитками, да еще за двадцать долларов?

Но наши люди ломанулись в магазин, устроив дикую давку еще на входе и принявшись драться за тележки. Особенно усердствовали женщины. Те, кто успел ухватить тележку, стали раскатывать вдоль полок и наваливать себе все, что подороже. Они толкались, пихались, боясь не успеть, и бурно переживали, когда кто-нибудь перед ними сгребал с полки всё без остатка. Это зрелище мне напомнило позднюю осень девяносто первого, когда голодные и отчаявшиеся люди так же бросались на еду, когда ее выкатывали из подсобки гастронома.

Даже те, кто не собирался тратить деньги, стали жертвами индуцированного психоза и бросились набирать сигары, ром и украшения из синего камня ларимара.

А я украдкой смотрел на потрясенный персонал магазина, на лицах продавцов читалась сложная гамма чувств. С одной стороны, они наверняка радовались такому ажиотажу, особенно если им платили с выручки. С другой — были явно смущены теми деньжищами, которыми так запросто разбрасывались эти русские. Действительно, возбужденный народ толкал тележки, доверху набитые коробками с сигарами и бутылками, в свободной руке зажав внушительные пачки долларов. Почти каждый оставлял на кассе две-три тысячи, а то и больше. Хорошая зарплата в Доминикане составляла долларов сто.

— Нина Николаевна, — подошел я к знакомой замдиректора завода по производству пластырей, — зачем вам столько сигар, вы же даже не курите?

Ее тележка напоминала одногорбого верблюда, такой горой в ней были навалены коробки с сигарами.

Она вздрогнула, как бы немного очнувшись, растерянно посмотрела на меня, на эту свою тележку, на внушительную пачку стодолларовых купюр в руке, перетянутую аптечной резинкой, и расстроенно и как-то жалобно произнесла, тяжело вздохнув:

— Алеша! Ну не домой же эти деньги везти!

Действительно.

В аэропорту на стойке регистрации я приложил руку к груди и с жаром произнес на ломаном испанском:

— Senorita, por favor, asiento en salida de emergencia[3].

Каким-то образом она поняла, что мне нужно, и я получил билет в ряду у аварийного выхода.

На таможенном контроле творилось страшное. Выяснилось, что за пределы Доминиканы можно вывезти лишь 50 сигар, а у многих несчастных теток их были тысячи. Ром же нельзя было вывозить вовсе, так как уже вступило в силу правило провоза жидкостей в самолетах. Женщины рыдали, вытаскивали свое добро и, продолжая стенать, выставляли на каменный пол. Бутылки отвечали печальным звоном, сигары прощались молча. На полу перед таможенным кордоном на глазах росли дивизии бутылок и небоскребы из сигарных коробок. Все эти деньжищи были потрачены зря. Странно, что это не объяснил ни один гид, а что до продавцов в магазине, так с них взятки гладки.

Каждые полминуты к этим штабелям подбегали местные и с веселым смехом хватали, кто сколько унесет. Ну хоть кому-то радость.

В Duty Free я решил купить что-нибудь в подарок. Так как ассортимент был невелик, мой выбор пал на парфюмерию. Чтобы помочь с покупкой, ко мне подошла креолка такой красоты, что я потерял дар речи. Решив не стоять столбом, я судорожно в голове составил фразу: Una hermosa flor en esta hermosa isla[4]

И едва я решил воспроизвести эту пошлятину, как к ней подошла коллега, тоже креолка, только еще красивее. Я так растерялся, что вообще ничего не сказал.

В ряду у аварийного выхода можно было сидеть вытянув ноги, так что возвращение на родину по сравнению с полетом сюда было просто райским наслаждением. К тому же я получил полноценных восемь часов богатырского сна, и даже посадка и взлет в Ирландии меня не разбудили.

Когда в Домодедове, подхватив свою сумку, я устремился на выход, мимо меня проехала та женщина со сломанной ногой. Ее сын правил каталкой, а сотрудники гиганта шли следом и тащили их багаж. — Идиот! Куда ты так разогнался! Смотри, ты чуть на чемодан не наехал! Хочешь, чтоб я еще и голову себе проломила?

Как рассказала мне Яна, их никто не встретил. Ни муж, ни двое других сыновей, которым та купила по машине. Оказалось, у них у всех были какие-то более важные дела. Поэтому им вызвали такси и отправили домой.

На следующее утро я уже был на работе, а через пару дней забыл, что куда-то ездил.

Но когда бухгалтер Таня озадачила меня своим зимним отпуском, я тут же все вспомнил.

Первым делом Таня спросила:

— Как думаете, оторваться-то там можно?

— Оторваться? — переспросил я. — Что вы под этим подразумеваете?

— Ну как это что? — несколько удивившись моей непонятливости, пожала плечами Таня. — Например, когда я в Таиланд прилетела, я только на четвертый день в отель заселилась!

— На четвертый? — не понял я. — Это еще почему?

— Да потому что я с одними ребятами усвистела прямо из аэропорта! С чемоданом! — рассмеялась она. — Мы тогда в Паттайе три дня отрывались! Да так, что до сих пор в себя прийти не могу!

Я сглотнул.

— Я вот и спрашиваю, — продолжала Таня, — как с этим в Доминикане? Ну в смысле ночная жизнь? Там покурить есть чего? А нюхнуть?

— Знаете, Татьяна Александровна, — принялся скучно рассказывать я, — самому мне не довелось, но вот мужики из нашей группы хвастались, как ходили по притонам, там и девочки, и покурить можно, и все остальное. Но если вы не хотите сгинуть, лучше вам в такие места не соваться.

— Да ладно! — махнула она рукой. — Ничего со мной не будет!

— Таня, Доминикана не Таиланд, — продолжал я занудствовать, — девушка такой внешности, как вы, сильно рискует, особенно в незнакомом месте, да еще после захода солнца.

— Бросьте вы стращать! — Она даже поморщилась от досады. — Не успею оглянуться, как мне тридцатник стукнет, и что тогда? Отрываться нужно сейчас!

Я махнул рукой и дал ей несколько практических советов, а именно: не покупать ничего у пляжных торговцев, в магазинах все вдвое дешевле. Сигары и ром, если приспичит подарить ненаглядному, приобретать только в Duty Free. Лосьоны и кремы от солнца брать с собой с самой высокой степенью защиты. Взять мелкие долларовые купюры. И ни в коем случае не пить воду из-под крана.

Она все это слушала безо всякого интереса, а скорей всего, не слушала вовсе.

В день, когда она улетела, я вспомнил, что забыл дать ей с собой переходник на розетку американского типа. Ладно, как-нибудь сама разберется, в конце концов, в отеле купит.

В обед мне позвонили из издательства, попросили забрать верстку на вычитку. Самому мне было ехать неохота, я малость приболел, договорился, что передадут верстку моей секретарше, а я с ней встречусь уже у себя на «Коломенской».

В тот момент, когда на платформе у первого вагона я получил в руки пухлую папку, у меня в кармане запищал мобильник. Я вытащил его и взглянул на дисплей. Это пришла эсэмэска от Тани.

Я в тюрьме Пунта-Каны срочно пришлите телефон НТВ.

Я шел скорым шагом, почти бежал к тому месту, где у автобусной остановки стояли бомбилы — подпольные таксисты. Мне срочно нужно было домой. Минутой ранее я набрал номер Тани. Где-то на четвертый гудок я услышал мужской голос:

— Lellaman[5].

И другой голос произнес откуда-то издалека:

— Apaga![6]

После чего телефон отключился.

Если ее задержали чуть ли не сразу по приземлении, скорее всего, это произошло на таможне или на погранконтроле. Не дай бог наркота. Она же все покурить да нюхнуть собиралась.

Наш системный администратор Юра, слава всевышнему, был еще на работе.

— Юра, — сказал я ему, как только оказался в машине, — срочно взламывайте почту Тани, мне нужна вся ее переписка с туркомпанией. Данные билета, счет-фактура, номер тура, бронь отеля. А главное — название конторы, которая отправила ее в Доминикану. Все, что найдете, отправьте мне на почту. Действуйте! Всю ответственность беру на себя.

Юра не стал артачиться, и когда я дома включил компьютер, там уже все было.

А времени почти не оставалось: шел вечер пятницы.

Телефон в туристической компании ответил почти сразу:

— Компания «Турголдентранс», Алина, здравствуйте!

— Алина, — весьма взволнованно начал я, — сотрудница компании, директором которой я являюсь, приобрела у вас тур в Доминиканскую Республику. Так вот. Полчаса назад она сообщила, что находится в тюрьме города Пунта-Каны. Соедините меня с кем-нибудь из начальства.

— Спасибо за ваш звонок! — ровным голосом произнесла эта Алина. — Наши специалисты свяжутся с вами в установленные сроки.

— Алина!!! — завопил я. — Какие специалисты? Какие еще установленные сроки? Вы что, не понимаете, там молодая девушка в тюрьме! А потом, как они со мной свяжутся, вы же даже не спросили мой номер телефона!

— Наши специалисты, — тем же голосом робота повторила Алина, — свяжутся с вами в установленные сроки.

— Алина! — теряя уже всякое терпение, заорал я. — Завтра же выходные! Это значит, что раньше понедельника никто не почешется. Ведь каждый лишний час в камере — это не шутки!

— Свяжутся с вами в установленные сроки! — Она решила стоять насмерть. — Могу ли я еще в чем-либо быть вам полезной?

Я нажал отбой и отбросил телефон на стол. Если когда-нибудь Силы Добра победят, первые, кого нужно будет расстрелять, — это сотрудников колл-центров.

Я потер виски. Нужно как-то по-другому действовать. Понахальней. Я нажал на повтор номера.

— Компания «Турголдентранс», Алина, здравствуйте!

— Алё, девушка! — развязным тоном произнес я. — УВД по Центральному округу Москвы беспокоит, полковник Кондратьев. Дайте-ка начальника вашей службы безопасности, да побыстрей!

И меня мгновенно соединили.

— Рязанцев Николай Сергеевич на проводе, — услышал я четкий голос человека, привыкшего жить по уставу. — «Турголдентранс», зам по безопасности!

— Здравия желаю, Николай Сергеевич! — стараясь говорить в той же манере, поприветствовал я его. — Зам по безопасности «Центуриофарм» беспокоит. У меня дело срочное, а девочка ваша, она просто насмерть стоит, не хочет с вами соединять. Но ничего, молодая, наверное. Вот пришлось к легенде прибегнуть, надеюсь на понимание.

Я намеренно представился безопасником, зная некоторое предубеждение, какое испытывают многие отставники по отношению ко всем этим бизнесменам. А мне сейчас была нужна цеховая солидарность.

— Да нет проблем! — произнес этот товарищ Рязанцев. — Слушаю внимательно!

— Сотрудница конторы нашей, Овсянникова Татьяна Александровна, восемьдесят четвертого года рождения, тур у вас купила две недели назад, а точнее — седьмого декабря. Транзакция от того же числа в пятнадцать ноль четыре. Вылетела сегодня в ночь, рейсом сорок шесть восемьдесят три, «Трансаэро». Приземлилась по расписанию.

— Я записываю! — послышался голос Рязанцева.

Ага, отлично, если записывает, то это уже результат.

— В листе бронирования — отель «Баваро Принсесс». В семнадцать ноль три получил с ее телефона сообщение: «Я в тюрьме Пунта-Каны», — продолжал я. — Судя по всему, в аэропорту приняли.

— Похоже, да! — согласился Рязанцев.

Соглашается, значит, контакт установлен.

— Так вот, Николай Сергеевич, нужно бы выяснить, что там за ситуация. А то сами понимаете, — вздохнул я, — когда делу ход дадут, тогда вытаскивать будет гораздо сложнее. Да и вам такая антиреклама ни к чему, особенно если это в прессу просочится.

— Это уж точно! — снова согласился он. — Сейчас попробую связаться с нашим представителем там и сразу вам отзвоню.

Я продиктовал ему номер, он мне оставил свой, я попрощался по-военному: «Конец связи!», а он мне ответил: «Добро!»

Следующий звонок я сделал Пете.

Петя был наш председатель правления. Его нужно было ввести в курс дела. Во-первых, работа бухгалтерии курировалась им лично, а главное, Петя распоряжался черной кассой, и в случае чего именно он должен был оказать финансовую поддержку.

— Петя, — сказал я без предисловий, — нашу Таньку в тюрьму посадили!

— Как посадили? — обалдел Петя. — Она же в отпуске с сегодняшнего дня!

Петя давно был в бизнесе и считал, что отправить на нары могут исключительно из рабочего кабинета.

— Вот прямо там и посадили, в Доминикане. Часа два назад. Не успел самолет приземлиться. Никаких подробностей не знаю, но мне должны отзвониться из той конторы, где она тур купила.

— Дела! — с каким-то даже восхищением произнес Петя, на секунду задумался и продолжил: — А кто же теперь баланс составлять будет?

Петя мыслил категориями практическими и сантименты не уважал.

— Вот поэтому и суечусь! — Я немного ему подыграл, пусть думает, что и мне не чужд прагматизм. — У нас из-за этого проблем будет — не оберешься!

Не успел я попрощаться с Петей, как мне перезвонил Рязанцев.

— Коллега, все ваши данные подтвердились! — Я услышал в его голосе явное уважение. — Хорошо работаете!

— Так ведь школа была хорошая, — не выходя из роли ветерана спецслужб, скромно ответил я. — Сами понимаете!

— Еще бы! — вздохнул Рязанцев. — Эти нынешние все больше дурака валяют, а для нас приказ — это был приказ!

Примерно такие же речи я постоянно слышал во всех клиниках и больницах от ветеранов здравоохранения.

— В общем, вышел я на нашего представителя в Доминикане. Девушка ваша прилетела, погранконтроль прошла, с таможней проблем не было. Гид их встретил, в автобус проводил, повез по отелям. Будем дальше выяснять. Конец связи!

Ничего себе. Значит, ее не в аэропорту повязали. А где тогда? Что же могло случиться? Ну не автобус же она попыталась угнать, в конце концов!

Позвонила мой редактор Ирина. Поторопила с версткой. Сказала, что нужно поскорее вычитать и отправлять файл в типографию. Напомнила, если вместо слова «рожа» я по рассеянности написал слово «жопа», как раз сейчас последняя возможность выловить и исправить. Я покосился на папку. Она раздувалась от огромной стопки листов. Читать это можно было неделю. Угораздило же Таньку именно сегодня в тюрьму загреметь.

Я развязал тесемки. На первой странице маленькими буквами была единственная строчка:

Моей жене Лене.

Я полюбовался с минуту, затем убрал этот листок обратно в папку, связав ее покрепче. Вот рядом лежит моя книга, а мне до сих пор не верится, что это все правда. Наверное, и читать это будет как-то странно, а уж тем более в такой суматохе.

Снова позвонил Рязанцев. Я моментально ответил, едва услышал первое жужжание вибрации.

— Здравия желаю! Дозвонился наш представитель до гида, — начал он на этот раз с явным оживлением. — Ну что, коллега, поздравляю! Дела там с девочкой вашей веселые — не то слово!

И он начал рассказывать.

Годы спустя мне уже трудно разделить, что сказал мне именно он, а что позже сама Таня, но, если сложить эти сюжеты воедино, история получалась такая.

Таня познакомилась с двумя мужиками из Новосибирска еще на регистрации в аэропорту. Наверняка те по достоинству оценили ее внешние данные и попросили сотрудницу за стойкой дать им места рядом. И хотя в самолете запрещалось раскрывать запаянные пакеты Duty Free, пить свое, но веселые сибиряки знали волшебные слова, и стюардессы решили не идти на принцип. Действительно, пусть ребята выпьют, расслабятся, полетный стресс снимут. Где одна бутылка, там и вторая, где вторая, там и третья.

Короче говоря, когда самолет сел, эти трое уже совсем не вязали лыка и с трудом понимали, где очутились. Пограничники придираться не стали: туристы из России в таком состоянии прилетали не так уж и редко.

Как только автобус тронулся, гид взял микрофон, поприветствовал сеньор и сеньоров и среди прочего сообщил, что произошла небольшая накладка и тех, у кого забронирован отель «Баваро Принсесс», доставят в другой отель, но он будет не только такой же звездности, но еще лучше, с большей территорией и современнее.

Таня, которая в этот момент мало что соображала, вдруг поняла, что ее, гордую дочь Воркуты, наследницу славных традиций, пытаются внаглую кинуть. Она поднялась со своего места, нетвердой походкой подошла к гиду и сказала:

— Слышь, ты, мерин трелёвочный! Повезешь, куда я тебе скажу!

И чтоб подкрепить слова делом, со всей силой врезала гиду по физиономии. Несчастный попытался как-то разрядить ситуацию и успокоить агрессивную сеньору, но это стоило ему расцарапанной руки и порванной рубахи.

Водитель, видя такое, вызвал по мобильному полицию, и буквально через километр те встретили автобус, перегородив машиной шоссе.

В салон ворвались двое дюжих полицейских, но повязать Таню было не так просто. Она отчаянно дралась, царапалась и даже кусалась. Когда им наконец удалось надеть на Таню наручники и они поволокли ее из автобуса, Таня продолжала оказывать яростное сопротивление и брыкалась так, что умудрилась каблуком высадить окно.

С немалым трудом полицейские втиснули ее на заднее сиденье, сами уселись по бокам, и машина рванула. Полицейские были в штатском, машина без опознавательных знаков и мигалки, поэтому Таня была уверена, что эти здоровенные чернокожие мужики с пистолетами за поясом, в темных очках и пестрых гавайских рубахах, конечно же бандиты, и везут они ее для того, чтобы, разумеется, убить, а перед этим вдоволь поглумиться.

Вдоль шоссе мелькал традиционный для этих мест пейзаж: огромные и кое-где горящие мусорные кучи, каждая высотой с пятиэтажный дом. В тот момент, когда машина свернула куда-то между очередных дымящих курганов, Тане вдруг сделалось по-настоящему страшно. И хотя ей наверняка ничего не доводилось читать ни про эскадроны смерти, ни про тонтон-макутов, она поняла, что прямо сейчас ей предстоит закончить жизнь на такой вот куче горящего мусора. Тане стало очень жалко себя, и она заплакала.

Когда машина на скорости въехала в какой-то двор и там с визгом затормозила, первое, что удалось разглядеть Тане, — это автомобиль, на борту которого большими буквами значилось: POLICIA.

Эти же буквы были на шевроне форменной рубахи у человека, стоящего на крыльце какого-то дома. И когда ее вытащили из машины, от радости, что убивать ее, видимо, не будут, она с дикой прытью подбежала к полицейскому, бросилась на него и стала исступленно целовать, обхватив его голову руками в наручниках и обнимая ногами.

Бедный полицейский! Представляю, что с ним было, когда на него бросилась расхристанная, зареванная, абсолютно пьяная блондинка, лопочущая что-то на своем диком языке, да еще всего обслюнявила.

Когда ее завели в участок и сняли браслеты, Таня воспользовалась крохотной заминкой, достала телефон и успела отбить мне сообщение. Я потом поинтересовался, зачем ей понадобился телефон компании НТВ, и она охотно объяснила, что на НТВ часто показывали сюжеты, как наши туристы сидят в аэропорту и не могут вылететь на родину. Вот Таня и решила, как только она им позвонит, они в тот же миг возникнут на пороге и по мановению волшебной палочки освободят ее.

Таню обыскали, препроводили в камеру, где кроме нее находился пяток местных проституток. Эти доминиканские жрицы любви, в большинстве своем несовершеннолетние, в свое время наводняли бульвар Рамбла в Барселоне, толпами высыпая после захода солнца к памятнику Колумбу, и местные называли их «таракашками».

Сокамерницы отнеслись к Тане хорошо, научили, как пользоваться дыркой в полу, и даже уступили место на нарах, чтобы та проспалась.

— Вот такие дела, коллега! — закончил свой рассказ товарищ Рязанцев. — Как сказал гид, ей шьют нападение, порчу имущества и сопротивление при аресте. Причем все это — при свидетелях. Тут десятка светит, а то и поболе, к гадалке не ходи.

Я снова позвонил Пете и пересказал всю эту историю.

— Ну дает! — изумился Петя. — Слушай, Леш, ведь она здесь себя так не вела!

Я на секунду представил, что было бы, если бы пьяная Таня била сотрудникам морду и рвала на них одежду.

— Это, Петя, закон всех традиционных обществ! — сообщил я. — Люди, воспитанные в строгих правилах, стоит им только вырваться на волю, мгновенно криминализуются!

Петя вздохнул.

— В общем, у нас один вариант, — продолжал я, — предложить им денег. Надеюсь, они возьмут.

Петя вздохнул снова.

— Страна бедная, половина населения живет хуже нищих, сто долларов считается у них достойной зарплатой, коррупция кругом, — принялся перечислять я достоинства Доминиканы. — Думаю, борзеть не станут.

Петя вздохнул в третий раз. Денег у нашей конторы почти не осталось.

— Николай Сергеевич, не спите? — набрал я Рязанцева. — В общем, мы готовы компенсировать, в разумных пределах. Можно с гидом еще раз связаться? Пусть с полицией переговорит. Ну посадят эту дуру, кому от этого легче. У нее мать-старушка в Воркуте. А дочери такой срок светит, что ведь может и не дождаться.

— Ну что ж, коллега, давайте попробуем! — ответил тот. — Попытка не пытка!

— Давайте! Русские своих не бросают! — вдохновившись, продолжал я. — Негоже такой девке сахарный тростник десять лет рубить за миску баланды.

— Это точно! — отозвался Рязанцев. — Это вы правильно сказали!

— Николай Сергеевич, да у меня дочь такого же возраста! — зачем-то соврал я. — Вот если она бы в такой переплет попала!

Мой сын Рома был старше Таньки на год.

Рязанцев позвонил ближе к полуночи.

— Короче, пять косарей зелени объявили! — сообщил он. — Перевод WesternUmon. Гарантируют — как получат сумму, сразу выпустят. Переводить на имя гида, все данные у меня.

Петя немного попереживал, пять тысяч — это почти все, что у нас было отложено на черный день. Но я его убедил, что пятьсот долларов за каждый год заключения — это еще по-божески, а по российским меркам — просто даром.

Петя пообещал, что будет в банке к самому открытию, благо у него он через дорогу.

Теперь можно было подключить официальные каналы. На случай, если кинут. Оказалось, что в самой Доминикане нет российского консульства и интересы наших граждан представляет консул в Венесуэле. Почему в Венесуэле, понять невозможно, наверное, потому что там нефть и Уго Чавес.

Телефон в интернете нашелся быстро, и я принялся звонить. Где-то на двадцатый гудок произошло соединение и ленивый женский голос произнес:

— Алё!

— Здравствуйте, — сказал я, — это консульский отдел в Венесуэле?

— Ну? — ответили мне, тем самым дав понять, что я попал правильно.

— Хочу поставить вас в известность, что гражданка Российской Федерации задержана на территории Доминиканской Республики и препровождена в камеру! — энергично, несмотря на позднее время, отбарабанил я. — Готов передать все данные!

— Ну? — снова раздалось в трубке. — А чего вы от нас-то хотите?

— Как это чего? — Я даже опешил. — Это же гражданка наша, молодая девушка, а ее в тюрьму сажать собираются.

— А чего она натворила, девушка эта? — безо всякого интереса спросила трубка. — Убила, что ль, кого?

— Да нет, не убила! — принялся я объяснять. — Просто выпила лишнего в самолете, а когда прилетела, гида стукнула. Нечаянно. А он взял и полицию вызвал.

— Пить надо меньше! — назидательно сказала трубка. — Ну и что теперь?

Я совершенно растерялся, как-то по-другому я себе этот разговор представлял.

— Я думаю, ей помощь нужна, — пробормотал я. — Хотя бы чтоб консул был в курсе.

— Ладно! — с превеликим одолжением зевнула трубка. — Какие там у нее данные?

Я медленно и четко продиктовал и в конце поинтересовался:

— И что теперь?

— Да ничего! — ответила трубка. — Сообщим консулу, а он уж — как сам решит.

— А как бы мне узнать о его решении? Давайте я вам свой телефон оставлю?

— Нет уж! — строго сказала трубка. — Вам надо, вы и перезванивайте.

— Когда, когда перезвонить можно? — не отставал я.

— Ну… — неуверенно произнесла трубка, — попробуйте часика через три.

— Через три часа, — уже по-настоящему обозлился я, — в Москве глубокая ночь будет!

— Это ваши проблемы, — строго перебили меня, — а у нас сейчас вечер!

— Очень рад за вас! — сказал я и закончил разговор.

Нет, первые, кого нужно будет расстрелять, это вовсе не сотрудников колл-центров. Этих мы оставим на потом. Первыми будут представители наших консульских служб.

Лишь под утро я смог заснуть. В начале одиннадцатого позвонил Петя, сообщил, что отправил деньги. Я передал это Рязанцеву, тот обещал связаться с гидом, но немного позже, так как в Доминикане еще ночь. С другой стороны, ради такой суммы гиду можно было и пробудиться. На такие деньги он много новых рубах себе сможет купить.

Уже зашло солнце, когда позвонил Рязанцев:

— Все, выпустили нашу красавицу! Полчаса назад. Как говорится — с вещами на выход!

С одной стороны, неслабая плата за сутки вытрезвителя, с другой — хорошо, что так. Зато Тане нашей будет потом что рассказать. Уж оторвалась так оторвалась.

— Николай Сергеевич, — произнес я очень серьезно, — спасибо вам за все! Если какие лекарства вдруг понадобятся или хорошего врача найти — обращайтесь! Всегда к вашим услугам.

— Да ладно, — немного смутился тот, — свои ж люди!

Спустя час мне пришло сообщение:

Сижу под пальмой с чемоданом. Пью мохито. В отель пока не заселили. Суки

Я выдохнул, длинно про себя выругался, уселся на диван и приступил к чтению верстки.

Москва, 2020

Тезка

Как-то утром моя жена Лена отправилась с Сонькой, нашей внучкой, гулять. День был хоть прохладный и ветреный, но ясный, солнечный. Сонька ехала в коляске, по своему обыкновению указывая пальчиком маршрут. В том месте, где дорога делала изгиб и шла дальше вдоль реки, Лена остановилась, вытащила Соньку из коляски, поставила и принялась одергивать на ней комбинезон, поправлять капюшон и шапочку.

Когда она оглянулась, коляска резво бежала под уклон к реке.

Недавно, как положено в цивилизованных странах, часть пологого берега забетонировали, изобразив что-то вроде пирса, выложили его плиткой, и вот по этой плитке катилась коляска, а попутный ветер дул ей вслед, неумолимо ускоряя ее ход.

Лена подхватила Соньку, побежала в отчаянной надежде догнать, остановить, но куда там! С каждой секундой расстояние лишь увеличивалось. Коляска, в большом кармане которой находился зонтик, кошелек и ключи от двух квартир, выкатилась на ровную площадку пирса, не думая останавливаться, подъехала к самому краю и с шумом грохнулась в воду с высоты полутора метров.

Все это произошло за какие-то секунды, как, собственно, и должно было быть.

— Боже мой! — вскричала Лена. — Соня! Какой ужас!!! Твоя коляска утонула!

— Бозе мой! — тут же повторила Соня. — Колясыка утонуля!

Но оказалось, что коляска чудесным образом не утонула, а покачивается на волнах и часть спинки возвышается над водой. Рукой не достать, но вот каким-нибудь багром, да и просто любой палкой подцепить — вполне.

Лена решила призвать на помощь людей. Но рядом никого не оказалось, день был будний, народ занимался общественно-полезным трудом, а не прогуливался вдоль речки. Тогда она с Сонькой на руках поспешила к бутафорской избушке неподалеку. Несколько лет назад эту часть Коломенского парка решили украсить. Под это дело подрядили таджиков, и они возвели объекты русского деревянного зодчества: мельницу, несколько башен, макет церкви и избушку под названием «Соколиный двор». Там, в «Соколином дворе», разместили персонал по уходу за территорией.

За забором перед избушкой румяная баба в ватнике, с тазиком в руках, через равные промежутки времени кидала куски мяса трем огромным алабаям. Псы тяжело подпрыгивали, огрызались басом и громко клацали зубами. Лена благоразумно остановилась у невысокого забора и окликнула эту собачницу:

— Простите! У нас коляска утонула! Здесь недалеко! Вы не позовете кого-нибудь? Пока она не уплыла! Мне бы грабли, лопату, да хоть любую палку!

Псы отвлеклись от бабы с тазиком и плотоядно уставились на Лену с Соней.

— Сябака! — сказала Сонька и показала пальчиком.

— Вы что, не видите разве? — высокомерно ответила баба. — Я кормлю животных!

Недокормленные животные подтвердили это свирепым рыком.

— Если вам надо, то сами заходите и просите! — посоветовала баба. — А потом, они там все спят небось!

Дверь, за которой располагались мужики из числа рабочих заповедника, которые должны были почему-то спать в разгар рабочего дня, находилась в полутора шагах от нее, а Лене с Сонькой, чтобы добраться до этой заветной двери, нужно было миновать голодных собачек величиной с теленка.

— Нет уж, я с ребенком! — отказалась от такого заманчивого предложения Лена. — А у вас собаки!

— Да, — не без гордости согласилась эта добрая женщина, — порвать могут!

И, повернувшись спиной, продолжила свое занятие.

Лена еще какое-то время постояла, но баба полностью утратила к ней интерес и уже не оборачивалась.

Плюнув, Лена побежала в другом направлении. Сонька оттягивала ей руки, дыхания не хватало. Через несколько минут она увидела одиноко бредущего навстречу восточного мужика в оранжевом жилете. Тот, надо сказать, вошел в положение и немедленно отправился к месту происшествия.

Вот не зря Лена так торопилась. Оказалось, что за это время коляску снесло течением на несколько метров. Она легла в дрейф, и ее красная спинка над водной рябью напоминала финал кинокартины «Алые паруса».

— Однако лодка нужна! — оценив обстановку, покачал головой восточный человек.

— А у вас что, лодка есть? — встрепенулась было Лена.

— У нас нету, — снова покачал головой тот. — Может, у полиции есть?

И указал на одинокую будку зеленого цвета.

В будке дремал одуревший от безделья сержант.

— Не! У нас лодки нету, да и не было никогда! — немного встряхнувшись со сна, сообщил страж порядка, услышав историю про коляску. — Нам она без надобности!

— А если кто утонет? Как же вы спасать будете? — поинтересовалась Лена. — Здесь же во время праздников и фестивалей тысячи людей!

Сотрудника полиции это самого настолько озадачило, что он даже вылез из будки. Сонька тут же обхватила Лену за шею. Она немного побаивалась незнакомых дяденек. Полицейский с хрустом потянулся и стал смотреть в сторону реки.

— Ну а ежели кто тонуть начнет, — наконец произнес он в задумчивости, — тогда уж мы будем МЧС вызывать.

Какое-то время он еще размышлял и вдруг решительно вытащил из кармана телефон:

— Вот что, звякну-ка я начальству! Мне-то что. Это они пусть думают!

А Лена в этот момент решила позвонить мне. Когда я прибежал, к месту событий уже прибыл начальник службы охраны музея-заповедника на черной «тойоте». Вместе с помощником.

Сонька сидела у Лены на руках и хмуро смотрела на незнакомцев.

Увидев меня, она даже не улыбнулась, а очень строго произнесла:

— Алёся! Бозе мой! Колясыка утонуля!

Немного подумала и добавила:

— Узяс!

Действительно, ужас. Хорошо хоть телефон не в коляске лежал, а у Лены в кармане.

Начальник охраны подошел, представился:

— Сергей!

Он подмигнул Соньке, отчего та сразу уткнулась носом в плечо Лене.

— Я связался с МЧС и с полицией на водном транспорте! — сообщил начальник охраны. — Теперь они должны решение принять, чья это ответственность, и отзвониться.

Тут показался полицейский, громко топая ботинками, как я потом понял, тот самый, из будки. Он был чрезвычайно воодушевлен, стосковался по настоящему делу, не иначе.

— Коляску уже не видать! — доложил он. — А вот игрушку желтую — засек! Она около бакена плывет сейчас.

Бакен был в трех сотнях метров от того места, где мы стояли. Значит, Сонькин пластмассовый желтый утенок вышел на стремнину.

— Соня! — пощекотал я ее. — Такими темпами твой утенок скоро до Астрахани доберется!

Сонька обернулась ко мне, подумала и сказала:

— Узяс! Колясыка утонуля!

— Давайте мы маму с девочкой отправим домой на машине! — кивнув на свою «тойоту», великодушно предложил начальник охраны. — А то они ведь устали!

— Я не мама, я бабушка! — гордо уточнила Лена. — Спасибо большое, но мы и сами дойдем!

И они отправились домой, а я остался ждать дальнейшего развития ситуации.

Сергей, начальник охраны, оказался мужиком хорошим. Мы с ним разговорились, и когда я поведал, что живу в этом районе уже сорок лет и десять из них отработал в Седьмой больнице неподалеку, он тут же отбросил всякие формальности, и мы с ним стали с жаром обсуждать недавние решения городских властей.

Дело в том, что новый мэр, исходя из собственных представлений о прекрасном, распорядился в каждом районе Москвы выделить места для отдыха горожан, оборудовать их мангалами, лавками и столами. И наша роща у шлюза в мгновение ока превратилась в жуткую помойку. Чад от мангалов и грохот музыки не позволял открыть окна в домах по соседству, земля ровным слоем покрылась использованной пластиковой посудой, обрывками грязной бумаги, пивными банками, бутылками из-под вина, водки и кетчупа. В туалет ходили тут же, демонстрируя тем самым единение с природой, и аромат миазмов не забивал даже тяжелый запах гари. А ночами оттуда доносились душераздирающие вопли и хоровое исполнение песен советских композиторов.

В выходные эта шашлычная под открытым небом функционировала круглосуточно, а в будни сюда десятками стекались работники коммунальных служб из Средней Азии и устраивали дастархан, пируя на каких-то тюфяках прямо на земле, не признавая лавок.

Как сообщил Сергей, не проходило дня, чтобы там не случалось драк, поножовщины, грабежей и прочих увлекательных криминальных событий. Но глава управы на всех совещаниях показывала пальцем в потолок, намекая, что распоряжения мэра не для того принимаются, чтобы их подвергать сомнению.

Не успели мы все это обсудить, как сначала позвонили из МЧС, а потом и из водной полиции.

В МЧС справедливо решили, что коль опасности для жизни и здоровья людей нет, то они вызов считают не по адресу, а в полиции сказали, что они бы и рады помочь, но чтоб их катер сюда прибыл, ему нужно пройти два шлюза, а на это полдня тратить неохота.

Таким образом наша Сонька лишилась транспортного средства, а Лена — нервных клеток. Еще обидно было покупать новую коляску — зимой Соне исполнялось два года, то есть пользоваться оставалось недолго. Да и с деньгами было не очень. Но с другой стороны — не самая большая потеря. И мы быстро смирились.

Это все произошло в пятницу, а утром понедельника меня разбудил звонок.

Незнакомый голос, звонивший с незнакомого номера, грубо спросил:

— Алексей Моторов?

— Да! Я вас слушаю!

— Полиция беспокоит! — пояснил голос, ничуть не смягчившись. — По Южному округу!

Сердце мое бешено заколотилось.

Ну все! Доигрался! С этой Болотной, со всеми этими маршами, прогулками по бульварам, митингами. А ведь предупреждали меня, не лезь никуда, сиди дома!

— Это у вас коляска пропала? — спросил человек из полиции. — У меня ваши данные значатся!

Коляска??? Ой, да, точно! Я же этому Сергею, начальнику охраны, свой телефон оставлял. Он попросил, чтобы официально вызов оформить.

— Да!!! — от счастья, что мне не шьют дело, радостно завопил я. — У меня!!! У меня коляска!!!

— Ну так нашлась коляска ваша! — сообщил мне невидимый собеседник. — Выловили сегодня!

— Нашлась??? — изумился я. — Ну ничего себе!

— Мы ж работаем! — снисходительно произнес голос. — Так что можете идти забирать!

— Идти? — По моим представлениям, коляска за эти три дня должна была добраться до Нижнего Новгорода.

— А как же! Причал у парка «Коломенское» знаете? Вот там у будки «Полиция» ваша коляска и стоит.

Ну я и отправился. Оделся потеплее, закутался и пошагал. Идти было всего километра полтора, но погода была настолько дрянная, что я полностью задубел, пока дошел. Пакостный мокрый снег, ослепляя, летел в лицо, а злой холодный ветер всю дорогу дул навстречу.

Интересно, а как же ее выловили? Наверняка катер водной полиции ее засек. Видимо, там были люди, которые в пятницу от начальника охраны приняли вызов, размышлял я по дороге.

Вскоре у дальнего края причала мелькнуло красное пятно коляски, благо снег на минуту стих. Она стояла, вполне целая на вид, у маленькой будки, сверху на двух языках значилось «ПОЛИЦИЯ. POLICE», и был нарисован желтый двуглавый орел.

Внутри, за стеклом угадывался человек, и когда я подошел вплотную и ткнул в коляску пальцем, он вылез наружу. Невысокий мужик, лет сорока, в темно-синем комбинезоне с нашивкой «Охрана». Сейчас таких, непонятно что и от кого охраняющих, полно повсюду. Они уже как часть пейзажа, на них и внимания никто не обращает. А этому по такой погоде тулуп бы не помешал.

Он на меня даже не посмотрел, а, мотнув головой в сторону коляски, спросил:

— Ваша?

— Да! — с чувством воскликнул я, пытаясь перекричать ветер. — Моя!

Он кивнул и снова полез в свою будку:

— Забирайте!

Я ему был абсолютно неинтересен, да то и понятно: когда на улице такой собачий холод, не до разговоров. Но когда он почти уже скрылся в своей конуре, я все-таки не удержался и спросил, больше для порядка:

— А где же ее нашли?

Мужик притормозил, обернулся и снова подошел ко мне.

— Она вот тут плавала, видно, зацепилась за что-то, — показал он рукой куда-то чуть ли на середину реки. — Когда шлюз воду сбрасывает, много всякого мусора всплывает. Я как на смену заступил, сразу ее разглядел. Сначала толком не понял, что за красное такое, а потом уж сообразил.

— И что? — Я все не давал ему залезть в будку укрыться от ветра. — Катер вызывать пришлось?

— Не, я сначала к рыбакам сходил! — с неохотой начал рассказывать он, видимо, вообще был из неразговорчивых, и махнул рукой вдаль. — Они там стояли утром, пока снег не повалил.

Да, у нас там в любую погоду стоят эти отчаянные любители рыбной ловли. Только ведь у них лодок не водилось, это точно.

— Я их попросил, они спиннинги закидывать начали, все зацепить пытались! — объяснил он мне. — Да какой там! Далеко!

Он улыбнулся, как обычно улыбаются люди, не привыкшие это делать. Поэтому улыбка получилась неловкой. Он еще постоял, переминаясь с ноги на ногу, и вдруг произнес:

— Пришлось самому лезть!

Мне показалось, что я ослышался.

— Лезть? Куда???

— Да в речку! — снова в каком-то смущении ответил он.

Я посмотрел на воду, где свинцовые волны ветром закручивались в барашки. Тут и снег снова пошел.

— Подождите! — воскликнул я. От волнения у меня все никак не получалось подобрать нужных слов. — Да как же это! Там ведь глубоко!!!

— Да ладно, чего там глубоко, — пренебрежительно пожал он плечами. — Мне вот по сих пор!

И провел ногтем большого пальца под кадыком.

— Так вы же промокли!

Нет, ну я совсем в какого-то дурня превратился. Как еще можно оказаться на середине реки и не промокнуть.

Но мужик взглянул на меня без особого удивления, то есть не так, как обычно смотрят на слабоумных.

— Не, ну я ж разделся! А потом еще и рубахой вытерся.

Действительно, под комбинезоном у него, похоже, больше ничего не было.

Я сглотнул. Теперь у меня вообще все слова пропали. Рубахой он вытерся.

— Вам же срочно в тепло нужно! — наконец-то сообразил я, как будто кто-то другой держал его на этом холоде. — Так ведь и заболеть недолго!

— Да ладно! — небрежно махнул он рукой. — Меня ж сменить скоро должны. В четыре.

На часах было начало одиннадцатого.

И опять, вместо того чтобы дать ему укрыться в этой будке, я в потрясении произнес:

— А как же вы ее из реки выволокли? Здесь берег-то какой!

Еще давно, чтобы отвадить купальщиков, берега сделали не просто крутыми, а еще специально насыпали острых булыжников, чтоб было невозможно в этих местах шастать в воду и обратно. А уж вытаскивать тяжелую от воды коляску, босиком, по обледеневшим и острым как бритва камням… такое даже представлять себе не хотелось. Меня аж зазнобило.

— Туда — еще нормально, — будто услышав мои мысли, рассказал он, — а вот вылезать тяжко было.

— Вас как зовут? — спросил я.

— Меня-то? Алексей!

— Значит, мы тезки с вами! — жалко улыбнулся я. — Алексей, да обошлись бы мы без коляски! Зачем же так было рисковать?

— Так мне ребята по смене передали, что женщина, у которой коляска в воду упала, расстроилась очень! — Он виновато развел руками. — Вот я и решил достать, как только увидел!

— Алексей! — сказал я. — Вы бы позвонили своим, может, вас раньше сменят?

— Да нормально! — ответил он. — Рубаха как высохнет, так совсем хорошо будет!

Тут я его отпустил, и он сразу спрятался в будке.

Я шел быстро, насколько позволяла мокрая и тяжелая коляска. Колеса немного подвизгивали, но в целом она не очень-то и пострадала.

Как назло, дома ничего путного не нашлось, да и с деньгами было туго. Я вытащил из шкафа коробку с «Золотым петушком», знаменитой настойкой из Пензы. Мне ее когда-то подарили бывшие сотрудницы. Прикинул и по дороге еще в магазин забежал. Купил самую здоровую бутылку «Хортицы» и припустил к причалу. Бегу и думаю, ну какой же я идиот, сдались ему эти бутылки. Нужно было один из моих свитеров подарить, они хоть и велики будут, зато теплые.

Прибежал — он сидит, смены дожидается. Часа четыре с лишним ему еще куковать.

— Алексей, вот, возьмите! — протянул я ему пакет. — Спасибо вам огромное!

Я ведь сначала и не поблагодарил его толком, но это все оттого, что в себя никак прийти не мог.

— Да ладно! — Он тут же смутился, принялся отнекиваться, я ему эти бутылки чуть ли не насильно впихнул. — Ведь женщина та, она, говорят, переживала сильно!

Я шел обратно и лихорадочно думал. Все представлял себя на месте этого Алексея. Нет, я бы точно не полез в реку. В такую погоду, в снег, ветер, чтоб так рисковать из-за чужой коляски? Да и летом вряд ли. Ведь нужно раздеваться, искать место для входа в воду, на дне железки и битые бутылки, отвесный берег в острых камнях, вытереться нечем, и еще весь день сидеть потом, смены дожидаться. Тут и по поводу собственного добра сто раз подумаешь.

Еще важный момент — публика. То есть когда на берегу стоит восторженная толпа, с явным преобладанием красивых девушек, и все скандируют: «Сигай в воду!», конечно, для многих появляется искушение, дабы не обманывать общественных ожиданий.

А когда в радиусе километра ни души, снег да туман? Когда некому оценить по достоинству твой подвиг? Да гори оно синим пламенем. Без свидетелей часто любой вызов становится непосильным, и только крайне веский повод может заставить плыть на середину реки в такую дрянную погоду.

Но Алексей мне назвал причину, очень простую: женщина расстроилась. Причем он Лену и в глаза не видел. Ему по смене передали.

Хорошо. Вот сижу я в будке, снег, ветер. И вдруг, во время короткого просвета, замечаю в полусотне метров от берега спинку коляски. Соображаю, что эта та самая, о которой недавно судачили мужики. Из-за которой еще женщина расстроилась. И вот я за полкилометра топаю за рыбаками, битый час с ними пытаюсь подцепить эту коляску на удочку, потом не выдерживаю, раздеваюсь, изранив о камни ноги, спускаюсь к воде. Плыву, с риском утонуть, если сведет мышцы, подгребаю, хватаю эту коляску, с невероятными усилиями доставляю ее к берегу, цепляюсь за ледяные камни. С третьей попытки, весь ободравшись, но все-таки вылезаю и вытаскиваю добычу. На меня, мокрого, холодного, летит снег, ветер сбивает с ног. Я кое-как вытираюсь рубахой, надеваю на голое тело комбинезон, наскоро обуваюсь, ботинки тут же становятся предательски мокрыми, противными. Залезаю в будку, набираю телефон полиции и, стуча зубами, сообщаю о находке.

Ладно, хоть и с превеликим трудом, но я могу себе эту ситуацию представить. Так сказать, с тысячей оговорок, но примерить на себя этот отчаянный поступок. А вот что я сделаю точно, так это, когда за коляской придут растяпы хозяева, я выйду и, лопаясь от гордости, строго скажу: граждане хорошие, в следующий раз будьте бдительны, не разевайте варежку, следите за своим имуществом. А то мне за ним в реку нырять пришлось и плыть аж на середину, и теперь я запросто могу простудиться, а то и вовсе помереть.

Но этот Алексей вовсе не собирался мне ничего рассказывать. Это я его вынудил. Своим любопытством и тягой к болтовне. Именно это и потрясло меня больше всего. Да такой домой придет и никому не расскажет, что он сегодня делал. Я почему-то считал себя большим знатоком человеческой природы, а тут выяснилось, что мне ровным счетом ничего не известно.

Лена надраила коляску, пару дней она сохла в коридоре, потом явилась Сонька, посмотрела, поморгала, потрогала и сказала:

— Бозе мой, колясыка!

А на следующее утро я отправился на причал. Но будка была пуста.

Тогда я решил зайти в отдел охраны музея «Коломенское». Начальника по имени Сергей, с которым я познакомился, застать не удалось, зато на месте был его заместитель. Я рассказал ему всю эту историю, справился про Алексея, а то вдруг и правда заболел после такого? Но, к счастью, с ним все оказалось в порядке, просто перевели на другой объект. Я попросил заместителя поблагодарить их героического сотрудника, даже оставил для Алексея свой телефон. Но мне никто не позвонил.

Почти сразу началась настоящая зима, и прогулочная коляска стала не нужна. А весной Сонька уже вовсю ходила сама.

Всякий раз, проходя мимо причала, я заглядывал в будку полиции, надеясь увидеть там Алексея, но там сидели другие люди. А вскоре и саму будку убрали, поставив на ее месте ларек с пряниками.

Но если вдруг Алексей прочитает этот рассказ, пусть знает: дорогой тезка, я про тебя помню, дай бог тебе здоровья.

Москва, январь 2021

Вовочка

Вовочка стал первым внуком Лазаря и Полины. Первым и самым любимым. Старики любили его так самозабвенно, что все просто диву давались. И если суетливую, круглолицую бабу Полю ее же собственные соседи всю жизнь держали за малахольную, то Лазарь Аронович слыл мужчиной суровым: никакие сантименты были ему несвойственны. А тут оба как с ума посходили.

Ну а как тут не чокнуться? Вовочка был таким красивым ребенком, будто он и не мальчик вовсе, а какой-то херувим с открытки. Златокудрый, пухлощекий, веселенький, глазки умные, нрав озорной, а когда подбежит и поцелует бабушку с дедушкой, то просто свихнуться можно. И что он ни придумает, все вызывало у них восторг. Вот положил Вовочка в ступку дедушкины золотые часы, истолок их в пыль, а старикам от этого одна только радость, и пока внучок пыхтел, орудуя медным пестиком, они смотрели на него и таяли от нежности. И правильно: главное, чтобы ребенок рос здоровеньким.

— Лазарь, нет, ты только посмотри, какие у Вовочки сильные ручки, от твоих часов даже стрелок не осталось!

Одна беда, Вовочку в последнее время отдавали им лишь на лето, и то всего на два месяца, а в Москву самим не наездишься, они там на восемнадцати метрах всемером, да и Лазарь надолго уехать не может. Главный врач — это тебе не шутки.

Вовочка прибыл в субботу, отправили поездом со знакомыми, те ехали до Киева, не отказали, Нежин — он ведь по дороге. И хотя Лазарь с Полиной, получив телеграмму, волновались так, что просто места себе не находили, Вовочку им доставили в целости и сохранности.

А в воскресенье немецкие бомбы уже падали на Киев.

И поначалу казалось, что война эта — на неделю-другую, в крайнем случае на месяц. Ну если не через месяц, так через два Красная армия обязательно будет в Берлине. Поэтому и Вовочку в Москву не отослали, пока еще можно было, а скоро стало и нельзя, все пути как отрезало, а тут еще почта в обе стороны работать перестала. Но Лазарь ведь не может больницу оставить, а Полина… она-то куда без Лазаря?

В сентябре те немецкие армии, что накатывались с севера на Киев, подступили к Нежину. Несколькими днями раньше пал Чернигов, и все равно так быстро не ждали. Лазарь, как главный врач, был в каких-то списках на эвакуацию, вернее, это была никакая не эвакуация, а паника, бегство.

В обед к дому подлетел грузовик, начав сигналить еще за добрую сотню метров. Кузов был уже битком, но для них троих еще оставалось место. Шофер, зябко поводя плечами, оглядывался назад, туда, где щелкали сухие автоматные очереди.

— Поля, машина пришла! — появившись на пороге, воскликнул Лазарь, берясь за ручку чемодана. — Вовочку в охапку и бежим!

— Лазарь, — спокойно сообщила Полина, не двигаясь с места, — Вовочка только что заснул.

Она сидела у кровати, на которой посапывал их внук.

— Поля, мне кажется, ты не до конца понимаешь! — произнес Лазарь, стараясь говорить убедительно, но вместе с тем как можно тише. — Машина ждать не будет!

В подтверждение его слов под окнами раздался истеричный гудок полуторки.

— Вовочка только что заснул, Лазарь! — обернувшись к нему просветленным своим круглым личиком, повторила Полина. — Все я прекрасно понимаю. Лучше посмотри, какая прелесть! А машина не будет ждать, и не надо!

— Поля! — пытаясь держать себя в руках, вздохнул Лазарь, он уже все понял, но попытался прибегнуть к последнему аргументу: — Сейчас здесь будут немцы, и они нас расстреляют.

— Пусть стреляют! — тихо, но твердо сказала Полина, не отводя умильных глаз от спящего Вовочки. — Я ребенка будить не дам!

Лазарь посмотрел ей в спину, еще раз вздохнул, вышел на крыльцо и отмахнул шоферу. Грузовик, взвыв мотором, сорвался с места.

Лазарь вернулся в дом, прошел в комнату и опустился на свободный стул рядом с Полиной. Он тоже принялся смотреть на спящего Вовочку.

Через полтора часа, когда стрельба раздавалась уже на соседней улице, к дому неожиданно примчался еще один грузовик. Списки на эвакуацию составлялись тоже в панике. К тому моменту Вовочка проснулся. Подхватив узлы и чемодан, они забрались в кузов. Им удалось проскочить за несколько минут до того, как немецкие танки перерезали шоссе.

Когда в сорок пятом они вернулись в Нежин, то узнали от очевидцев, что та первая машина нарвалась на авангард немецкого танкового батальона, бравшего город в клещи. Головной танк в упор расстрелял грузовик и на полном ходу протаранил то, что от него осталось, сбросив с дороги пылающие обломки.

Вовочка, мой дядя Вова, был самым веселым в нашей семье. Он стал биохимиком с мировым именем. И хотя ему часто приходилось мотаться по разным городам и странам читать лекции, дядя Вова выкраивал время, чтобы заехать в Нежин в память о бабушке с дедушкой, которых уже давно не было на этом свете.

В старинном семейном альбоме с медными застежками хранятся фотографии. На них мужчины, женщины, дети. Их много. Смуглые лица, необычный разрез глаз. Это те мои родные, что до войны жили в Киеве, Чернигове и Нежине. Я их никогда не видел. Все они попали под оккупацию. Всех убили. Никто не уцелел. Ни один человек.

Москва, ноябрь 2015

Суточное дежурство

День да ночь — сутки прочь.

А начиналось все вполне невинно. Конечно, опытного человека такое начало дежурства не могло не насторожить. Но в ту пору мы с Ваней были еще салагами. Салаги, они глупо радуются любой свободной минуте, не подозревая, что это лишь короткая пауза перед очередной подлянкой. В полной безмятежности мы слонялись по отделению примерно с час, если не больше. А ничто так не раздражает начальство, как праздность персонала.

Вот и старшая сестра нашего отделения Надежда Сергеевна, которую мы за глаза называли просто Надькой, увидела меня шагающим по коридору и ехидно так поинтересовалась:

— Я гляжу, вам заняться нечем, Алексей Маркович?

Как я сказал, в ту пору я был еще неопытным и наивным человеком, и вместо того, чтобы отбояриться, дескать, Лидия Васильевна попросила отнести историю болезни в патанатомию или Юрий Яковлевич приказал сгонять в канцелярию, начал сразу неумело оправдываться:

— Надежда Сергеевна, а что мне делать, если блок с утра пустой? Мы уже и койки застелили, и тумбочки протерли, и полы дважды надраили, и кварцевые лампы включили для дезинфекции!

Говоря между нами, реанимационный блок без больных такое же редкое явление природы, как солнечное затмение. И столь же непродолжительное. Во всяком случае, за мои три года тут — это впервые.

— Так, а судна в хлорке вы замочили? — явно выискивая, к чему бы привязаться, стала докапываться Надька. — Представляете, сколько там бактерий?

— Надежда Сергеевна, и судна замочили, и утки замочили, а сейчас пойдем с Ваней и друг друга замочим! — честно глядя ей в глаза, пообещал я.

— Все шутите, Алексей Маркович! — нахмурилась для вида Надька. — А ведь я серьезно. Хорошо, ступайте и приведите Ваню, я вам найду работу.

Только не подумайте, что Надежда Сергеевна относилась ко мне с большим уважением, чем к моему напарнику Ване Романову. Как раз наоборот. И ее исключительное обращение ко мне по имени-отчеству было частью той постоянной иронии, которую она направляла в мой адрес, отчего я всякий раз испытывал сильнейшее раздражение.

А вот вокруг Вани, где бы он ни появлялся, сразу же складывалось некое подобие культа. Он был степенным, немногословным, очень вежливым и рассудительным.

Ваня был моим однокашником по медицинскому училищу, куда меня занесла нелегкая после провала в медицинский институт. Годы спустя в своем воображении я неоднократно отправлял себе в прошлое открытку в виде известной картины Васнецова, где вместо витязя с копьем у камня я стою с папироской у входа в училище, а там на двери огромными буквами начертано: ДАЖЕ НЕ ДУМАЙ! Но это я сейчас такой умный, а тогда, летом восьмидесятого, получив в Первом меде на первом же экзамене свою, как мне казалось, явно незаслуженную двойку, вместо того чтобы подать на апелляцию, я наскоро собрал манатки и уже следующим вечером выпиливал на гитаре на танцах в пионерлагере, позабыв обо всем на свете. И вот тогда, чуть ли не в промежутках между песнями, я и выбрал училище в качестве временного пристанища. То, что по окончании этого заведения придется работать в качестве медсестры, я даже не задумывался. Зато училище было при том же Первом медицинском институте, куда я решил поступить во что бы то ни стало, и располагалось прямиком за ректоратом, а главное, как и в пионерлагере, я там играл на гитаре в ансамбле.

Впервые я попал туда в начале девятого класса, приехав к своим приятелям, только приступившим к занятиям. Накануне мы сговорились навестить в общежитии наших пионервожатых, студентов Первого меда, а от училища до общежития было рукой подать.

Не особенно надеясь найти нужное место сразу, уж больно мой друг Вовка всегда путано объяснял, я завернул в маленький дворик и моментально понял, что попал куда надо. Там стояли с полсотни девочек в халатах, они оживленно беседовали, смеясь и покуривая. Надо же, и никто их не гоняет, попробовали бы они вот так возле школы нашей закурить.

Мое появление вызвало у всех явный интерес, девочки тут же с любопытством уставились на меня, отложив на время разговоры. В то время я еще не знал, что в медицинских училищах был явный дефицит студентов мужского пола, на группу из тридцати человек было дай бог три мальчика, а то и меньше, поэтому ошибочно принял такое повышенное внимание за счет моих личных качеств.

— Привет! — улыбнулась мне ближайшая из них — симпатичная блондинка. Она стояла и стряхивала пепел себе под ноги. — И к кому ты такой красивый?

Произнесла она это просто, безо всякого идиотского жеманства и дурацкого хихиканья, как было заведено у девочек нашего класса.

— Я к Вовке Антошину и Вадику Калмановичу, — пробормотал я в некотором смущении. — Они здесь на первом курсе учатся!

— А, так он к первоклашкам! — оглянувшись на подружек, засмеялась та, и остальные от этого известия тут же развеселились. Затем, повернувшись ко мне, сообщила: — Слушай, у них там вроде собрание идет, но ничего, скоро выйдут! Хочешь, здесь подожди, хочешь — на первом этаже. В любом случае точно не пропустишь.

Эх, если бы блондинка стояла одна, я бы конечно же остался во дворе, но в этой галдящей толпе, да еще под насмешливыми взглядами я чувствовал себя неловко и поэтому быстро ретировался, пройдя чуть вперед, где была раздолбанная дверь с ржавым козырьком над входом.

Внутри было небольшое пространство под лестницей, уходящей на второй этаж, и там стояли два парня в расстегнутых белых халатах. У одного в руках был маленький магнитофон, из которого доносились вопли группы Slade, а второй держал гитару и халтурно пытался наигрывать мелодию одной из песен Джо Дассена. В этой какофонии они еще умудрялись вести непринужденную беседу, не вынимая сигарет изо рта. Я пристроился рядом, парни принципиально не обращали на меня никакого внимания, ну и ладно. Я снова позавидовал такой вольнице, представив, что было бы у нас школе, если кто-нибудь вздумал бы так проводить время под лестницей. Да, надо было не в девятый класс идти, а вот куда!

Тут девочки, закончив перекур на воздухе, стайкой стали подниматься по лестнице. Парень с магнитофоном, задрав голову, с большим интересом принялся наблюдать за ними. Через какое-то время он, обратившись к приятелю, подмигнул:

— Игорек! Знаешь, какого цвета сегодня трусы у Галки твоей?

Игорек охотно поддержал беседу и хитро прищурился:

— Ну и какого?

— Зеленого! — гордо сообщил сей наблюдательный студент.

— Точно! — одобрительно кивнул Игорек и снова принялся тренькать на гитаре.

Нет, конечно, надо было сюда поступать. Сдалась мне эта школа.

Во второй раз я появился в училище где-то через месяц. Вовка сообщил, что начальство закупило аппаратуру, чтобы организовать вокально-инструментальный ансамбль. Тогда чуть ли не в каждом уважающем себя учебном заведении должен был быть свой ансамбль. И вот в училище было назначено прослушивание, которое должен был проводить знаменитый Лобанов, руководитель институтского ВИА «Лель», и Вовка очень просил, чтобы я приехал после школы поддержать его, а то он как-то не уверен в своих силах, волнуется, да и вообще.

Честно говоря, я абсолютно не разделял его беспокойства. На все училище ребят было от силы два десятка, а уж тех, кто мог через пень-колоду играть на гитаре, там было вообще полторы калеки. Тем более что Вовка претендовал на бас-гитару, а как показывала жизнь, на бас-гитару желающих всегда немного. К тому же Вовка целый сезон на басу отыграл в нашем ансамбле в пионерлагере, поэтому у него конкурентов точно быть не должно. Но у дружбы свои законы, поэтому я хоть и опоздал немного, но все-таки прибыл.

Не успел я взлететь по лестнице на второй этаж, чтобы там разыскать Вовку, как ближайшая ко мне дверь распахнулась и на пороге возник парень лет двадцати, я чуть его с ног не сбил.

— Так! На гитаре играешь?

Я растерянно кивнул.

Тогда он вскинул брови и даже как-то возмущенно сказал:

— И чего ты тут в коридоре трешься? Заходи давай!

Я и зашел. Оказалось, что именно здесь и идет то самое прослушивание, которого так боялся Вовка. Собственно, он тоже там был, увидел меня, обрадовался. Вместе с ним на стульях и на партах расположились еще несколько претендентов. Там же стояли новенькие барабаны, колонки, усилители и гитары. Я, к своей большой радости, обнаружил, что гитары здесь точно такие же, на каких мы играли в лагере, — чехословацкие «Йоланы».

— Давай, сбацай что-нибудь! — попросил тот парень и уселся на стул напротив. — То, что самому нравится.

Я ломаться не стал, гитарку подстроил, усилитель подкрутил и сбацал.

— Ништяк! — обрадовался парень и одобрительно похлопал меня по плечу. — Вот и соло-гитара у нас есть! Короче, полный комплект, мужики! Все, я побежал, а то зачет завтра.

— Репетиция в пять, в следующий вторник! — раздался его голос уже откуда-то с лестницы.

Как потом выяснилось, это и был тот самый Лобанов, студент четвертого курса Первого меда.

Так неожиданно для себя я стал гитаристом училищного ансамбля. Два года мы только тем и занимались, что играли на танцах, праздничных вечерах, шефских концертах и даже на профсоюзных институтских конференциях. И не случайно тогда в пионерлагере мне пришла в голову эта идея насчет училища. Еще можно было пойти работать санитаром, но в училище к тому времени меня каждая собака знала, потом, все-таки какое-никакое, а образование, но главное — ансамбль, танцы, весело.

Два года учебы пролетели как один день, и это при том, что событий было хоть отбавляй. Дважды и оба раза неудачно я снова пытался поступить в институт, сломал в драке руку о чью-то крепкую голову, чуть не утонул в пруду у Новодевичьего монастыря, выпил не менее ящика водки с преподавателем фармакологии и даже умудрился жениться на втором курсе. И вдруг оказалось, что учеба закончилась, мне присвоена квалификация медсестры и в августе уже нужно выходить на работу. А я ведь никакой медсестрой работать не собирался, ни дня, ни часа. Но не станешь же говорить вслух, что это такая хохма была, что я таким образом просто время решил скоротать.

И когда мне на распределении сообщили, что будущее место моей работы — это Центральный институт травматологии и ортопедии, в сокращении ЦИТО, пожали руку и попросили позвать следующего, я малость опешил, настолько был к этому не готов. Но виду не подал, где-то расписался, сдержанно кивнул и вывалился в коридор.

Чтобы сбежать из этого знаменитого института, мне хватило всего нескольких недель.

В отделении ортопедии, где мне предстояло трудиться, было шестьдесят семь коек, шестьдесят семь лежачих больных.

Не успел я явиться пред очи старшей сестры, какой-то ведьмы с суковатой палкой, как тут же был поставлен перед фактом, что ходить и подписывать все многочисленные бумажки буду только я, так как сама старшая ходит с трудом, а лифта в корпусе нет и понятно, что не будет. А еще у нас буфетчица старенькая, больная, разносить по койкам еду не успевает, так что давай пошевеливайся, бегом в буфет, завтрак стынет. А потом живо в приемный покой, за бланками квитанций, да быстрее возвращайся, а то в перевязочную давно пора больных подавать.

Вот так началось мое обучение практической медицине. Во время завтрака я разносил шестьдесят семь тарелок с кашей, шестьдесят семь стаканов с чаем, шестьдесят семь кубиков масла на шестидесяти семи кусках хлеба. В те полчаса, пока шестьдесят семь пациентов стучали ложками, я успевал сбегать по различным поручениям и в статистику, и в аптеку, и в соседний корпус, и в приемный покой, и к черту на кулички. Тут не только буфетчица была старенькой и больной, но и остальной персонал отделения также не отличался молодостью и здоровьем. Как они справлялись без меня до сих пор, ума не приложу.

В обед я разносил шестьдесят семь тарелок супа, шестьдесят семь тарелок с котлетами и шестьдесят семь кружек с компотом.

Положа руку на сердце, все, что касалось возраста и здоровья персонала, было чистой правдой. Оказалось, что многие там еще и видят плохо, да и слышат не очень. Процедурная сестра часто требовала, чтобы я во время манипуляций находился рядом, так как она была полуслепая и хоть и чувствовала пальцами, что вроде попала в вену, но глазами не видела. Поэтому я стоял рядом и наводил на цель, словно корректировщик огня. Постовой сестре нужно было орать в самое ухо, да так, что стекла дрожали на всем этаже, а она еще вечно была недовольна и только и делала, что ворчала:

— Что ты там себе под нос шепчешь? Громче говори!

Самой младшей медсестре в этом отделении было сорок шесть лет, то есть на восемь лет больше, чем тогда моей теще. Мы с ней тайком курили на черной лестнице. С медсестрой, конечно, не с тещей. Остальным было крепко за шестьдесят, и им давно полагалось быть на заслуженном отдыхе. Вот они, эти остальные, быстро поняли, что в моем лице провидение послало им короткую передышку, и пользовались этим от души. Это, впрочем, не мешало бабушкам советской медицины относиться ко мне с подчеркнутым высокомерием, постоянно брюзжать и поминутно делать замечания.

Сами они с утра до вечера занимались тем, что в кабинете старшей сестры гоняли чаи с конфетами «Ассорти», коробки которых штабелями лежали в шкафу. Институт союзного значения, что вы хотите, больные в знак благодарности одаривали не скупясь.

— Ты чего тут отираешься? — обычно спрашивал кто-нибудь из них в тот момент, когда я проносился по коридору мимо кабинета.

— Да вот бегу в статистику, печати на больничные листы ставить! А потом на склад, за вещами, больной из пятой палаты выписывается, — оправдывался я неловко.

— Тогда вот что, — надкусывая очередную конфетку и внимательно разглядывая начинку, начинала постовая сестра, — как поставишь эти свои печати да вещи получишь, мухой в девятую палату, там капельницу блатному грузину поставили. Садись рядом, и пока все не прокапает, не вздумай сбежать! — Тут она с шумом втягивала в себя чай, давая понять, что разговор закончен.

— И не болтайся нигде потом! Больных скоро подавать! — нахмурившись, сообщала сестра перевязочная. — Сегодня двенадцать перевязок!

Все наши пациенты, как я уже говорил, не ходили сами.

— И чтоб уколы вовремя сделал! — напоминала процедурная, шаря пальцами в коробке, выбирая самую вкусную конфету. — А то ищи тебя!

— Обед не за горами, по палатам разнеси! — получив эстафетную палочку, напоминала буфетчица. Не торопясь, сложив губки бантиком, она наливала чай в блюдце и, не удостоив меня даже взглядом, добавляла сварливо: — И посуду грязную собрать не забудь!

— После обеда хватай каталку и бегом в аптеку, растворы получать! — спохватывалась старшая сестра. — Заодно истории болезни в архиве забери. Ну, что встал? — вспарывая ногтем новую конфетную коробку, недовольно спрашивала она. — Здесь тебе не курорт, а клиника!

И уже вместе эти заслуженные стахановки сокрушенно качали головами, осуждая в моем лице всю современную молодежь. А затем опять чайку. Понятно, что никто из них на пенсию не торопился.

Много позже я часто ловил себя на том, что бесконечные женские коллективные чаепития на работе раздражают меня куда больше, чем брутальное и скорое распитие водки в мужских компаниях.

А вот что потрясло мое воображение, так это профессорские обходы. Где бы я потом ни работал, никогда не наблюдал и десятой доли того великолепия, какое являл собой профессорский обход в ЦИТО. Пожалуй, что-то подобное я видел в кино, в фильме про египетскую царицу Клеопатру, когда она торжественно въезжала в Рим.

Первым стремительно шел профессор, не какой-нибудь, а всемирно известный. В нашем отделении это был Оганесян. Все, кто хоть мало-мальски изучали травматологию, знают про аппараты Волкова-Оганесяна. Затем выдвигалась парочка просто профессоров, без всемирной известности. Потом пяток докторов наук, без профессорского звания. Следом с десяток доцентов и просто кандидатов. За ними плотной волной накатывали интерны, ординаторы и аспиранты. И уже замыкающими семенили наши пожилые медсестры, с собачьей преданностью вглядываясь в профессорские спины. От их надменности не оставалось и следа.

В палате диспозиция немного менялась. Во время доклада рядом с Оганесяном, опершись на палку, вставала старшая сестра с блокнотом, и когда тот делал какие-либо распоряжения, тотчас в этот блокнот их записывала. А уж если профессор дотрагивался во время обхода до больного, то после осмотра он, не глядя, протягивал руку, куда перевязочная сестра мгновенно вкладывала смоченное водой полотенце. Профессор, обтерев руки, так же не глядя, это полотенце возвращал.

В конце обхода перевязочная сестра всякий раз вручала использованное полотенце мне. Выкинуть самой это полотенце в кучу грязного белья казалось ей делом недостойным. Этим она определяла мое положение в местной иерархии. Что, собственно, было чистой правдой.

Да, думал я, нужно срочно в институт поступать, а то так и буду всю жизнь за профессорами полотенца выбрасывать.

Кроме всего прочего, все наши прикованные к постели больные и их многочисленные родственники требовали к себе индивидуального подхода, постоянно засыпая меня просьбами то разогреть еду, то сбегать в киоск за газетой, то позвонить родственникам по телефону, то отнести еду обратно в холодильник, потом опять позвонить, только уже в другое место.

А как-то раз я несколько дней подряд читал одному эстонскому академику вслух журнал «Вокруг света». Он свои очки разбил. И даже название той повести, о расизме в США, запомнил: «Беги, негр, беги!»

* * *

И ровно через месяц я сбежал. Сбежал в Семерку из этой геронтологии, сообщив в отделе кадров ЦИТО, что меня осенью забреют в армию. От моих услуг тут же отказались, чтобы понапрасну не занимать ставку.

А вот Семерку, как в обиходе называли Городскую клиническую больницу номер 7, я полюбил еще на этапе строительства. Как-то раз весной, проходя по Коломенскому проезду, я увидел высокое и плоское как парус здание, окруженное цветущим яблоневым садом, красивое и вместе с тем какое-то заграничное. Я даже остановился и несколько минут стоял, любуясь фасадом.

Тогда я решил, что это строят какой-то космический институт. Почему космический? Наверное, потому что все мои ровесники в то время сходили с ума от фильмов «Москва — Кассиопея» и «Отроки во Вселенной», в которых подростки на космическом корабле долетали до далеких галактик.

И мне очень захотелось хоть когда-нибудь оказаться внутри этого красивого здания, наверняка там будет жуть как интересно. Может, меня даже в космос отправят. Как в воду глядел.

И вот семь лет спустя, вместо покорения далеких планет, выхода в открытый космос или управления звездолетом, я здесь таскаю судна, мою полы, перестилаю больных, вожу в морг покойников, короче говоря, занимаюсь тем, о чем никогда не мог и помыслить. Говоря другими словами, профессия астронавта представлялась мне в детстве куда реальнее, чем мое нынешнее поприще. При этом я толком не бываю дома, дежурств у меня стабильно на две ставки, уж и забыл, когда нормально высыпался. Ведь все приличные люди отсыпаются в отпуске, а я всякий раз во время отпуска очередной раз пытаюсь поступить в институт. И по возвращении мало того что приступаю к работе почти без сил, так еще и с поганым настроением после очередного провала.

К тому же тут мной тоже командуют все кому не лень. Ладно бы только врачи, заведующая да старшая Надька, так ведь нет, именно все. Конечно, дедовщина она везде, не только в армии. Но от этого постоянное чувство досады, в котором я пребываю, с каждым днем только усиливается.

Ладно, хватит себя жалеть, сам во всем виноват. Мне же Ваню найти нужно, а я в воспоминания ударился.

Ваня обнаружился в первом блоке, где он помогал перестилать мужика на аппарате. Мужик был с ног до головы покрыт татуировками и весил полтора центнера. Я присоединился. Когда мы закончили, я сказал:

— Все, Ваня, халява кончилась! Пошли к Надьке, она нам паскудство какое-то приготовила.

Интересно, почему у нас с Ваней так всегда получается — никто мимо нас пройти не может, обязательно припашут. Мало того что дежурств на две ставки — это помимо тех, что Томка Царькова продает, так она хоть деньги за это платит. Четвертак за сутки, есть за что страдать. А сволочная Надька так интересно табель в бухгалтерию подает, по нему что десять суток отработаешь, что четырнадцать — зарплата одинаковая. А суточное дежурство в реанимации — это тебе не в какой-нибудь терапии. Но кто сам не пробовал, не поймет.

Мы от этой работы и так скоро загнемся, а нас еще обязали вечерами ходить от отделения на патрулирование улиц в качестве народных дружинников. У остальных были веские причины сидеть после дежурства дома, а не бегать с идиотской повязкой на рукаве в мороз и слякоть по темным улицам. Да какие из нас дружинники, скажите на милость? Я в таком состоянии, ветерок дунет, тут же упаду.

И это не считая таких приятных мелочей, как постоянные просьбы задержаться на пару часиков после дежурства, помочь при запарке, или очередная донорская сдача крови непосредственно во время дежурства, на прямое переливание. А потом, несмотря на головокружение и тошноту, пахать до утра со всеми на равных.

Хотя я далеко не самый тихий и безропотный, но стоит мне только начать качать права, все становится только хуже. На меня либо смертельно обижаются, причем на всю жизнь, либо начинают вести себя в сто раз гаже, чем до этого.

Я уже давно понял, что все дело в совокупности качеств, которой обладает каждый индивидуум. Моя внутренняя бесхребетность чувствуется за километр. Представляю, если, к примеру, попросить нашу Тамарку Царькову напялить красную повязку дружинника и выгнать ее в ночь ловить бандитов, причем бесплатно. В лучшем случае облает, а в худшем можно по рылу получить, и будешь всю жизнь потом кругами ее обходить.

А может, дело в возрасте? Да наверняка. Вот постарею, и от меня наконец отвяжутся.

Надька сидела за столом и разглядывала себя в пудреницу. При нашем появлении она не прекратила своего занятия, я немного подождал для приличия, затем опустился на стул и принялся изучать потолок. Много чести перед ней навытяжку стоять. Покладистый Ваня остался в дверях.

— Иван, вы же курите? — то ли с вопроса, то ли с утверждения начала Надька, не замечая меня в упор.

— Надежда Сергеевна! — чувствуя подвох, осторожно повел разговор Ваня. — Я ведь только иногда!

— Да хоть иногда! — надменно произнесла Надька. — Это не имеет принципиального значения.

Надо же, «принципиального»! Надька и принципы — это очень смешно. Интересно, куда она клонит, точно не за здоровый образ жизни решила агитировать.

— А где, позвольте вас спросить, вы курите? — как акула сужая круги, подходила к своей цели Надька. И торжествуя, закончила: — Вы же в гараже курите!

Ну да, в гараже, глупо отрицать. Гараж при отделении был на втором этаже, и скорые в реанимацию въезжали по эстакаде прямо с улицы. Там было официальное место для курения, и для этой цели стояла лавка и ведро для окурков.

— Видите, в гараже! — обрадовалась Надька. — Вот вы там курите, а грязь потом оттуда на своих башмаках по всему отделению растаскиваете!

Нет, посмотрите на нее, опять мы с Ваней крайние. Курит у нас большая часть сотрудников, а грязь, оказывается, растаскиваем только мы. Впрочем, пора бы и привыкнуть.

— Так вот! — уже с непроницаемым лицом произнесла Надька и снова раскрыла пудреницу. — Берите пожарные шланги и хорошенько помойте гараж! Я видела, так санитары в приемном покое делают.

Хотелось мне ей на это возразить, что на то они и санитары, чтоб гараж мыть, да передумал. Все равно у нас санитаров отродясь не водилось. Вся санитарская работа в нашем отделении целиком была на медсестрах. Надька отличалась еще и тем, что реанимационную работу не знала вовсе, и поэтому вечно припахивала так, по хозяйству.

Мы с Иваном немного для порядка почертыхались, поплевались и отправились драить гараж. В любом случае это лучше, чем дружинниками в потемках бегать.

Почти сразу же выяснилось, что тот шланг, который смотанный валялся в нашем пожарном шкафу около ординаторской, никуда не годился. Скорее всего, его забыли просушить те, кто использовал до нас, поэтому он весь прогнил. И как только мы открыли вентиль, из многочисленных дыр в шланге стали стрелять веселые фонтаны, затапливая коридор, ординаторскую и противошоковый зал.

Мы быстро перекрыли воду, но все равно потоп был приличный. Нам было высказано все, что о нас думали, и больше всех досталось, конечно, от Надежды Сергеевны.

— Что же вы не проверили шланг, Алексей Маркович, вот давайте воду теперь собирайте! — сокрушенно качала головой Надька. — Разве же так можно!

Она стояла и всем своим видом показывала, как устала командовать остолопами.

— Я что, по-вашему, дунуть или плюнуть туда должен был, Надежда Сергеевна? — пытаясь хоть как-то отбиться, спросил я. — Как его можно проверить-то?

— Вы как ребенок, Алексей Маркович, честное слово! — с жалостью глядя на меня, печально сказала Надька и отправилась восвояси.

Да, для полного счастья только снисхождения от такой, как она, не хваталo. От злости я пнул ведро, оно красиво подлетело, врезалось в стену гаража и с грохотом покатилось, теряя окурки.

— Вань, согласись, есть что-то забавное, когда шалава разговаривает тоном школьного завуча.

Ваня не ответил, лишь пожал плечами, он никогда не употреблял бранных слов и сильных выражений, особенно в адрес женского пола. То, что Надьку, симпатичную и разбитную сестру травматологического отделения, во время вечернего административного обхода застали за сексом с пациентом, было известно половине больницы. Злые языки поговаривали, что грех этот случился ни много ни мало как с негром. Надьку сразу решили линчевать, а точнее, выгнать с позором, но тут вмешалось мощное лобби в лице многочисленных хирургов, вероятнее всего тоже за оказанные в недалеком прошлом услуги. Они толпами ходили в администрацию и уговаривали Надьку не трогать.

Надька привлекала мужиков своим особым авантюризмом и беспринципностью. Однажды, во время коллективной поездки в Ереван по линии профсоюза, еще в аэропорту ее заметили горячие местные парни, поцокали языком, сказали: «Вай, дэвушк!» — и она при всем честном народе прыгнула к ним в машину и унеслась куда-то в направлении горных хребтов, вернувшись лишь через неделю, за час до отлета в Москву, несколько утомленная, но весьма довольная.

И вдруг после такого скандала, вместо увольнения с волчьим билетом, Надька неожиданно для всех, и прежде всего для себя самой, стала старшей сестрой реанимации, то есть получила колоссальное повышение. Я понимал, что своим нынешним рвением она изо всех сил пытается реабилитироваться. Но чем сильнее был ее показной энтузиазм, тем чаще ей припоминали старые грехи, а чему тут удивляться. Береги честь смолоду.

Часа полтора мы собирали воду, а потом я пошел и украл новенький пожарный рукав в отделении эндоскопии.

С новым шлангом пошло куда лучше. Напор был таким, что держать его приходилось вдвоем. Шланг извивался, пытаясь вырваться, будто схваченная в джунглях Амазонки змея анаконда. Тугой столб воды бил в пол гаража, на котором возникали мощные водовороты и завихрения, напоминавшие океанские течения Гольфстрим и Куросио. Через пару минут мы с Ваней были уже мокрыми до нитки, а воды стало выше чем по щиколотку. Неожиданно обнаружилось, что пол нашего гаража устроен наподобие корыта, сантиметров на пятнадцать глубже уровня въезда и выезда.

И что же нам теперь делать с тоннами грязной воды, которая плескалась на площади в пятьдесят метров? Там плавали окурки, пустые сигаретные пачки, обрывки бинтов, газетные страницы и картонная коробка из-под реополиглюкина. В сухом виде пол был куда чище.

— Пойдем, Вань, на улицу, перекурим это дело, — расстроился я.

Воду можно было вычерпывать до конца дежурства. А все эта сволочная Надька, чтоб ее еще раз с негром застали.

Стоять и курить под противным холодным ветром, да еще насквозь промокшими, тоже был не вариант. Погода дрянь, несмотря на май месяц.

Но пока мы курили, вода чудесным образом ушла, не иначе как испарилась. Не успели мы возрадоваться, как коридор отделения заполнился людьми, которые все как по команде принялись истошно орать. Оказалось, что все это мутное озеро водопадом обрушилось на первый этаж, а именно в рентгеновский кабинет приемного покоя, и теперь хоть больницу закрывай. Минут через десять прибыли представители технических служб, которые пришли к выводу, что при строительстве была нарушена гидроизоляция.

— Какой идиот разрешил мыть пол из пожарного шланга??? — вопил заведующий приемным отделением Комаров, будучи сам полным кретином. Тем более что в его отделении поступали всегда именно так. Я посмотрел на Надьку и понял, что она будет отрицать свою инициативу до последнего вздоха. И точно, спустя мгновение она трусливо сбежала, закрывшись в кабинете, вот гадюка.

«Малодушие и подлость куртизанки», — мстительно думал я, глядя ей вслед.

Комаров еще немного поорал для порядка, но вскоре ретировался, так как явно побаивался нашу заведующую Суходольскую.

Я пришел в кабинет к Надьке. Вода стекала с меня струями. Встал со скорбным и строгим лицом на пороге и произнес:

— Все, Надежда Сергеевна, не удивляйтесь, но я после всех этих водных процедур на больничный сяду. На неделю, не меньше. А скорее на две. Посмотрите, меня выжимать можно! И Ваня не лучше выглядит! Между прочим, я уже чувствую, что простудился!

И для убедительности натужно закашлялся, приложив руку к груди.

Надька не на шутку перепугалась. Персонала катастрофически не хватало. Вот и сегодня по графику должно быть пять медсестер, а вышли на работу четверо. Больничный был вовсе не блефом.

— Алексей Маркович, — почти умоляюще заговорила она, — переоденьтесь в сухое, а потом идите с Ваней в сестринскую, поспите, пока у вас блок пустой! А с Лидией Васильевной я сама договорюсь!

Это действительно было благородно. Я тут же устыдился недавних плохих слов в Надькин адрес. Сразу вспомнилось, что она увлекается горными лыжами, прикатывает на работу на велосипеде, как-то раз и вовсе обсуждала со мной творчество Булата Окуджавы, тем самым показывая себя человеком безусловно нестандартным. Надька даже в интимные отношения тогда вступила не с традиционным алкашом-лимитчиком, как прочие, а с веселым чернокожим парнем. И тут еще среди бела дня поспать отпускает. Ведь сон в реанимации дороже всего, дороже денег. Особенно когда пашешь на две ставки. Далеко не на каждом дежурстве удавалось прилечь, а сейчас, когда бригады неполные, и подавно. Я радостно побежал сообщить эту потрясающую новость Ивану, напевая вполголоса:

Надежда — мой компас земной!

— Вань, давай мухой переодеваться, обедать и спать! Нас Надька отпустила. Только знаешь, у меня зуб на зуб не попадает, давай по пятьдесят грамм дернем, а то и правда как бы не заболеть!

И мы развели с Ваней в пустой аптечной баночке из-под гемодеза немного спирта и дернули с ним в обед по чуть-чуть под казенный куриный супчик.

Эх, если бы знать…

Режим и дисциплина в нашем отделении, как и во всей больнице, всегда были привязаны к ситуации в стране в целом.

Начало восьмидесятых, когда я приступил к работе в отделении, это был закат брежневской эпохи, вызывающий сейчас у многих такую нежную ностальгию.

В ту пору, хотя и не было никаких особых административных зверств, но субординация была не пустым звуком, никакого панибратства между сестрами и врачами не наблюдалось, каждый знал свое место и предназначение.

И связано это было даже не столько с политической ситуацией в стране и мире, сколько с особенностями кадрового устройства нашей больницы. Для того чтобы насытить такого гиганта, как Семерка, квалифицированным персоналом, был брошен клич по стране, и из далеких городов и областей десятками стали прибывать врачи, медсестры, санитарки. Особенно было много медсестер, простых девушек из маленьких городков, сел и деревень. Большинство из них тогда попали в Москву впервые. Огромная современная красивая больница их ошеломила так, что Царь-пушка и колокольня Ивана Великого поблекли на ее фоне.

В то время им виделись радужные картины из недалекого будущего, в котором все они начнут ходить по музеям, театрам и планетариям. Как положено столичным жительницам, оденутся во все заграничное, и уж конечно, в скором времени влюбленные московские парни гостеприимно распахнут перед скромными красавицами двери своих огромных квартир, разумеется, после узаконенных Дворцом бракосочетания отношений.

Действительность оказалась куда прозаичнее. Они быстро превратились в подневольных каторжниц, променявших семь лет жизни на московскую прописку. Управлять ими было чрезвычайно легко, никто из них не качал права, не жаловался, не роптал.

Годы шли, холостых москвичей, да еще с квартирами, на горизонте не появлялось, работа на полторы или две ставки забирала все силы, хорошо, если на дорогу от больницы до общежития оставалось. Тут даже познакомиться с приличным человеком времени не было. Вот почему некоторые пускались во все тяжкие прямо на рабочем месте, взять хоть нашу Надьку. Зарплаты хватало лишь на еду и скромную одежду. Оклад у медсестры был восемьдесят рублей. Только самые отчаянные могли залезть в долги и купить у фарцовщиков вожделенные фирменные джинсы, цена которым в то время была сто пятьдесят, а то и все две сотни.

Больничное руководство, обеспокоенное личной неустроенностью нескольких сотен молодых и здоровых женщин, пошло на экстраординарные меры. Вечерами в подвале было решено проводить совместные дискотеки со студентами МИФИ.

Будущие физики приходили большими компаниями, со своей аппаратурой и лихо отплясывали с нашими девушками. Но на серьезные отношения не отваживались, вероятно, из-за известного инфантилизма, свойственного людям из сферы точных наук.

На нескольких таких дискотеках побывал и я — сначала приезжал в гости к знакомым, пока сам еще там не работал, а потом и в качестве дружинника. Проводились они в помещении столовой, где во время дискотек даже продавали пиво. Пикантность ситуации заключалась в том, что в этом же подвале в паре сотен метров по коридору был морг.

Бывало так, что санитары, везущие труп на каталке, должны были проехать с покойником мимо десятка-другого студентов. Те вечно толклись в коридоре, курили и флиртовали с девушками. При виде подобной процессии у мифишников открывались рты, выпадали сигареты и подкашивались ноги.

В наши времена там бы точно организовали какую-нибудь сатанинскую дискотеку со зловещим антуражем и характерной музыкой, а тогда труп провозили под песни Юрия Антонова.

Мечта сбывается и не сбывается.

Любовь приходит к нам порой не та.

Но все хорошее не забывается,

А все хорошее и есть мечта!

Про то поколение медсестер сейчас слагают легенды, с большинством из них мне удалось поработать. Они были много старше меня, крепкие, работящие и пахали с самоотверженностью, которая сейчас всеми давно забыта. Надо отдать им должное, они многому меня научили. А вот общаться с ними было тяжело, как траншеи копать. Разговоры их были всегда об одном и том же. Во-первых, об отчаянных поисках мужика и смертельных разочарованиях, если этот поиск вдруг заканчивался уловом. Бесконечные истории, как сначала встречалась с одним, а он оказался женатым. Затем с другим таким же. А потом вроде с холостым, а тот ее соблазнил да и был таков. Наконец вроде нашла — плел про себя, что москвич с квартирой, но быстро выяснилось, что он лимитчик из серпуховской общаги, да еще и алкаш-пропойца, тридцатку в долг попросил — и поминай как звали. И вот я сидел с ними за ужином и в сотый раз обреченно слушал, как их бросили, продинамили, обрюхатили и даже обобрали.

Где-то через год мама сказала:

— Знаешь, а ты стал очень циничным!

Второй темой была картошка. Этот сакральный корнеплод занимал столько места в жизни наших медсестер, что у многих обсуждение урожая вытесняло переживания личного характера. Два сезона разговоры велись исключительно про огороды. Весной о том, что нужно выкроить недельку и ехать к матери подсобить сажать картошку, да кто эту недельку даст. Осенью сокрушались, что у матери на огороде пропадает урожай, вся картошка сгнила от проклятых дождей, надо бы помочь, да сил нет уже с этой работой.

Когда я сдуру поинтересовался, чем так мучиться, почему нельзя просто купить пару мешков этой чертовой картошки на зиму и успокоиться, на меня посмотрели как на слабоумного, совершающего акт невероятного кощунства.

— Так она ж своя!!!

Я постоянно думал: где же все эти веселые истории, забавные случаи, остроумные хохмы, задорные байки, которыми меня постоянно потчевали мои вожатые-студенты в пионерлагере от Первого меда? Я же скоро на стену полезу от этой девичьей тоски. Иной раз так и хотелось им сказать: «Дорогие мои, золотые, пожалейте меня, помолчите эти полчаса единственной передышки за сутки. Я не могу больше слушать про все эти ваши картофельные грядки, несбывшиеся надежды, тщетные поиски москвичей, тайные беременности, бесконечные аборты и пришедшие месячные. Дайте поесть спокойно».

На меня они не обращали ровно никакого внимания, быстро привыкнув к моему присутствию, как привыкают к деталям интерьера, каждый вечер заводя одну и туже шарманку. Да и чего со мной считаться. Молодой парень, если уж он работает в больнице, должен быть или студентом медицинского института, или на худой конец санитаром. А медбрат — это какое-то ходячее недоразумение, с таким и работать замучаешься, все самой лучше сделать, чем потом переделывать, да и поговорить с таким не о чем, он жизни не видел.

И главное, несмотря на московскую прописку, при самой смелой фантазии я не годился нашей старой гвардии в женихи. И не только потому, что был женат и значительно моложе, а как-то вообще, по совокупности.

Но была среди них одна, что отличалась ото всех и на которую просто нельзя было не обратить внимания. И коль уж пошел разговор про наших сестер, то не сказать о ней просто невозможно, что я и делаю при каждом удобном случае. Звали ее Тамарой Царьковой, родом она была из Абхазии, себя иногда называла Царица Тамара, и ей, кстати, это вполне подходило. Она была яркая, статная, насмешливая, быстрая и ловкая. Одевалась Тамара так, будто работала не медсестрой, а товароведом центрального магазина, у нее одних только дубленок было две штуки. На работу она прикатывала на «жигулях», жила в трехкомнатном кооперативе, на каждом пальце носила по кольцу, в ее ушах сверкали серьги, на шее цепочка. Пожалуй, не было в больнице мужика, который при появлении Царицы Тамары мог остаться равнодушным. Она только замуж выходила раз пять. Остальные сестры ей не завидовали, нет. Они просто умирали от зависти.

Со мной Тамара почему-то сразу сблизилась, можно сказать — подружилась, любила в моем обществе проводить перекуры, а также обедать в больничной столовой в подвале, когда не было запарки. Остальные лопали казенное, то есть то, чем кормили больных. Не только из экономии, но и по причине удобства — никуда ходить не надо.

— Так, наглая рожа, скажи мне честно, — любила выпытывать в эти минуты Тамара, — за что твоя еврейская родня тебя так ненавидит?

— Да ты чего! Как раз все наоборот! — пытался я ей жарко возражать. — Меня все просто обожают!

— Ага, конечно! — скептически поджав губы, кивала она. — Обожают его. А может, тебя таким образом решили воспитывать?

— С чего это вдруг, — удивлялся я, — меня воспитывать?

— Ну, не знаю, — начинала размышлять Тамара, — мало ли! Может, натворил чего? Иди родители недовольны, что ты в восемнадцать лет на страхолюдине женился!

— Ничего не на страхолюдине! — От неожиданности я закашливался дымом. — У меня жена красивая, даже очень!

— Так я тебе и поверила! Кто ее видел, жену твою? Правильно, никто! — радостно говорила Тамара. — Была б красивая, ты б ее без конца сюда таскал, всем показывал. А так каждому понятно — крокодил.

Обычно я тут же начинал веселиться.

— А ну кончай ржать, аферист! — хмурилась Тамара. — Мне вот все-таки интересно, им, родственничкам твоим, неужели все равно, что ты в таком месте работаешь? Что ты тут не жрешь толком, не спишь, а вместе с лимитой за копейки горшки таскаешь?

— Медбрат реанимации, Царькова, — пытался, по своему обыкновению, отшучиваться я, — это звучит гордо!

— Совсем ты дурак, Лешечка, — удрученно качала головой Тамара. — Медбрат реанимации — это негр на плантации. Смотри не надорвись.

Сама она точно старалась не надрываться, чуть что садилась на больничный, а чаще продавала дежурства желающим подзаработать, платя щедро, едва ли не по двойному тарифу.

Была в ней какая-то подкупающая непосредственность, не виденная мной ранее. Тамара абсолютно была лишена кокетства, держалась естественно и, похоже, никогда не врала, с какой-то детской наивностью отвечая на вопросы, в том числе и каверзные.

Однажды при мне к ней подкатил доктор Волохов в тот момент, когда Тамара сидела за столом и старательно заполняла сводки движения больных.

— Тамарка! — начал Волохов без особой разведки. — Когда ты мне дашь? А то уж полгода динамишь!

— Слушай, Вить, — спокойно ответила Тамара, не отводя глаз от бумаг. — Я сейчас не могу!

— Интересное дело! — возмутился Волохов. — А когда? Что, еще полгода ждать?

— Я ведь замуж недавно вышла, — тяжело вздохнув, напомнила Тамара. — Он человек пожилой, если расстроится, с сердцем плохо стать может.

Очередной ее муж, сосед по подъезду на пять этажей выше, был военным летчиком на пенсии, старше Тамары чуть ли не вдвое. Она его так и звала: «Моя пенсия».

— А мы ему не скажем! — воодушевился Витя. — Нечего старика расстраивать!

— Да ты чего? — удивляясь такой наивности, вскинулась Тамара, впервые за весь разговор удостаивая Волохова взглядом. — Я ему первая все расскажу!

Постепенно медсестры первого набора, получив после семи лет отработки вожделенную московскую прописку, из реанимации стали переходить в другие, более спокойные отделения, где можно было на дежурстве спать по ночам, а то и вовсе спать дома. На смену им приходили совсем другие, семнадцатилетние выпускницы училищ, москвички и жительницы ближайших пригородов. Начальство было малость обескуражено этой ротацией, со старенькими не было проблем, ну как с крепостными. Для них любой доктор был божеством по определению, а уж начальство, пусть даже и мелкое, божеством в квадрате.

У новеньких и близко не было такой обреченной самоотверженности, как у старой гвардии, прописка была им не нужна, выходить замуж они особенно и не стремились, но почему-то у них это получалось само собой. К врачам они относились хоть и с уважением, но без излишнего подобострастия. Почти сразу все дисциплинарные и прочие строгости значительно ослабли, всем стало куда веселее, мне в особенности.

К тому же эти изменения весьма удачно совпали с кончиной Андропова, который мало того что свихнулся с этой своей трудовой дисциплиной, а вслед за ним, как это водится, свихнулось и все начальство — тогда врачей и сестер после ночного дежурства днем хватали на улице и волокли в околоток как тунеядцев, — так он еще чуть до третьей мировой дело не довел. Такие передачи по ящику стали показывать про Америку, что любо-дорого. Президент Рейган представал просто кровавым чудовищем, а народ, традиционно доверяющий телевизору, глубоко проникался увиденным.

— Я бы этого Рейгана, — мрачно сообщала заведующая нашей лабораторией Олимпиада Семеновна, — собственными руками придушила бы!

Она была женщиной серьезной, и я был уверен: если что, Олимпиада Семеновна не подведет.

Сестер первого призыва новенькие удивляли и раздражали. Главное, что вызывало осуждение, — это что у новеньких была еще другая, не связанная с работой жизнь. Новенькие ходили по своим, не больничным дискотекам, носили штаны-бананы и майки с надписями, а в отпуск ездили не на мамкин огород, а в Ялту или в Геленджик.

А еще стареньких очень обижало, что доктора в нашем отделении тут же стали проявлять повышенное внимание к этим абсолютно несерьезным вертихвосткам в белых халатиках. Помимо понятной ревности, старенькие были родом из деревень, где серьезность испокон веков считалась основной добродетелью.

Больница наша была красоты невероятной. Как внутри, так и снаружи. Знающие люди говорили, что это был то ли финский, то ли шведский проект, во всяком случае, она выгодно отличалась от прочих объектов столичного здравоохранения.

Плоская, длинная, словно шоколадка, поставленная на ребро.

Не случайно Семерку выбрали для медицинского обслуживания московской Олимпиады. Она и так была на загляденье, а к Олимпиаде из нее сделали и вовсе что-то немыслимое.

Дабы не осрамиться, почти в каждой палате поставили цветной телевизор, были настелены мраморные полы, открыта парикмахерская с мужским и женским залом, конференц-зал по вечерам превращался в кинотеатр, где больным на большом экране демонстрировались лучшие отечественные и зарубежные кинофильмы. На всех этажах были прикручены оповещающие таблички на двух языках — русском и английском. И все желающие могли узнать, что круглосуточное обслуживание будет Round the clock service, медсестра — это nurse, реанимационное отделение — Resuscitation department. В киоске на первом этаже продавали дефицитные грампластинки и хорошие книги, а в столовой — сигареты «Мальборо» и финское баночное пиво «Кофф».

На больничном газоне были разбиты клумбы в виде пяти олимпийских колец, а персоналу была выдана новенькая болгарская форма. Каждой службе полагался свой цвет. Терапевты расхаживали в голубом, лаборанты в розовом, анестезиологи и реаниматологи в сером, а хирурги, те и вовсе щеголяли в ядовито-оранжевом. Если бы сейчас на машине времени переместиться в восьмидесятый год и заглянуть в операционную, то неискушенный наблюдатель наверняка пришел бы к выводу, что бригада дворников-таджиков решила попытать счастья на новом для себя поприще.

Ну и конечно, были усилены меры безопасности. Свелись они к тому, что всем были выданы пропуска, как на режимный объект, а неблагонадежный элемент был на время проведения Игр отправлен в отпуск, от греха подальше.

В отделении реанимации таким отщепенцем посчитали Татьяну Александровну Буковскую. Она была милейшей женщиной, никогда не призывала ни к чему такому антисоветскому, но по иронии судьбы у нее был однофамилец, злодей диссидент по имени Владимир, которого обменяли четырьмя годами раньше на главного чилийского коммуниста Луиса Корвалана. Не дай бог, прикинули товарищи с чистыми руками и холодной головой, если у какого-нибудь иностранца возникнут ненужные ассоциации с этой сомнительной фамилией.

В довершение всего была прекращена жизнь близлежащего села Коломенского, история которого насчитывала почти семь столетий. Это был причудливый анклав деревенской жизни в огромном городе. Богатое село, деревянные дома со ставнями, наличниками, русскими печками с изразцами, колодцами на улице. Причем все это было не бутафорское, а самое что ни на есть настоящее.

Нигде больше я не видел таких праздников, гуляний, свадеб, как там. Особенно запомнились масленицы. Все как положено: с блинами, плясками, ряжеными, сжиганием чучела на поляне.

Но партийное руководство Москвы, боясь ударить в грязь лицом перед коварными капиталистами, решило всему этому положить конец. Ну и на самом деле, понаедут иностранцы, увидят, как в Москве люди живут, печки топят, воду коромыслом носят, огороды свои пропалывают, и начнут тогда плести незнамо что в своей капиталистической прессе.

Отношения со своим главным идеологическим врагом — миром загнивающего капитала Советский Союз строил своеобразно. Обычно наличествовало два противоположных подхода: одно хамское и презрительное, второе — лакейское, холуйское. И то и другое обычно доходило до абсурда.

Вот и теперь всех жителей спешно выселили из их домов в типовые квартиры Орехова-Борисова. Но упрямые селяне чуть ли не ежедневно навещали свои осиротевшие дома и огороды. Их не смущало даже то обстоятельство, что село отрезали от электричества. Они жгли свечи и готовили еду на керосинках.

Тогда имеющие большой опыт по переселению людских масс власти приняли решение радикальное. Чтобы жители перестали возвращаться к своим корням, нужно было их этих корней лишить. В прямом смысле.

Срочно вызванные бульдозеры в короткий срок срыли ковшами сельское кладбище с пригорка в ближайший овраг. Советская власть применять бульдозеры любила и умела.

Ближе к зиме каждую ночь стали палить дома, когда по одному, а иной раз целыми улицами. Знающие люди утверждали, что поджоги устраивали милиционеры по прямому указанию свыше. Уверен, так оно и было, потому что ни по одному из многочисленных вызовов пожарные команды ни разу не выезжали.

Жители Коломны, те, что в тринадцатом веке, по преданию, бежали от Батыя по обледеневшей Москве-реке и здесь, на высоких холмах, нашли себе пристанище, в страшном сне не могли бы себе представить, как расправятся спустя много веков с их родиной. И сделает это не какой-то там очередной хан Золотой Орды, а благодарные потомки, что нынче стоят в храмах со свечками и произносят с экранов телевизоров пламенные речи о духовности и богоизбранности.

За все время Олимпийских игр на лечение в Семерку попало полтора десятка пациентов. Охраны было раз в двадцать больше. На каждом этаже стояли молчаливые люди в одинаковых серых костюмах с одинаковыми стертыми лицами.

А пока больницу готовили к Олимпиаде, всему неработающему персоналу исправно платили оклады, надбавки, отпускные. Два года ремонта, бесконечные комиссии, инструктажи КГБ, сумасшедшие деньги. И все ради нескольких, практически амбулаторных пациентов.

* * *

Когда меня спрашивают, с чего это вдруг меня занесло работать в реанимацию, я отвечаю, что причин несколько, и в зависимости от настроения и ситуации их озвучиваю. Например, я говорю, что в реанимации самое место тем, кто не привык долго ждать. Кто хочет получить быстрый и наглядный результат как от жизни, так и от лечебного процесса. Еще сообщаю, что в реанимации за довольно короткое время можно многому научиться, расширить знания и кругозор, было бы желание. Иногда неохотно признаюсь, что в реанимации я не мозолю глаза больным и посетителям в своем сомнительном качестве медсестры, отделение это закрытое, и сюда не допускают посторонних. Крайне редко сообщаю по секрету, что во время зимней практики я влюбился в нашу заведующую Суходольскую.

Но главной причины я не называю никогда. Мне очень хотелось стать таким, как Саша Макаров.

Сашу Макарова я увидел в начале восемьдесят второго, после новогодних праздников и зимних каникул, когда нашу группу в училище разделили на три части и отправили на практику. Одних на четвертую подстанцию скорой помощи, других в детскую поликлинику у метро «Спортивная», а меня и еще с десяток студентов в реанимацию Седьмой больницы.

Надо сказать, что практика в большинстве лечебных заведений для студентов медучилищ сводилась исключительно к мытью полов. Разница между практикой по кожным болезням и практикой по хирургии заключалась в том, что в первом случае ты драил пол в Клинике кожных болезней, а во втором — в хирургическом отделении больницы номер 61.

Но в реанимации Семерки все пошло иначе. В холл, где мы толпились в ожидании, вышла симпатичная кареглазая женщина с фонендоскопом на шее, невиданное дело — улыбнулась и пригласила всех пройти в кабинет.

Я уселся на диван, он был такой уютный, мягкий, что через минуту меня сморило. А та кареглазая женщина принялась с веселым любопытством меня разглядывать:

— Тебя как зовут?

— Меня зовут Алексей Моторов, — немного смутившись от такого персонального внимания, встрепенулся я и сразу проснулся.

— Вот что, Алексей Моторов, я вижу, тебе зевнуть хочется, так ты не стесняйся, зевай себе на здоровье. Лично я никогда себе в этом не отказываю, особенно после суточного дежурства!

Ничего себе, какой невиданный демократизм.

И я сладко зевнул, чему все дружно рассмеялись.

— Ну а меня зовут Лидия Васильевна Суходольская, я заведующая реанимационным отделением и буду вести у вас практику!

Ого! Заведующая отделением практику у нас будет вести? Обычно нас дальше старшей сестры не пускали, а то и вовсе прикрепляли к санитаркам и даже к буфетчицам.

И только Лидия Васильевна решила продолжить, как в коридоре раздался громкий звонок, при звуках которого она вся подобралась, встала и, схватив лежащий на столе фонендоскоп, стремительно направилась к двери.

— Ну и что, так и будете сидеть? — насмешливо бросила она, оглянувшись на нас. — На поступление с улицы не хотите взглянуть? Идите за мной, корифеи, будем вместе больного принимать, у вас же практика!

Сколько же раз потом я принял таких больных? Пятьсот? Тысячу? Две? Не знаю, не считал. Да и какая сейчас разница. Но того, первого, помню и сейчас.

Мы бежали по коридору за Лидией Васильевной, а скорая уже въехала в гараж, на мраморном полу коридора отражались синие сполохи мигалки. Машина еще не успела затормозить, как в ней распахнулись двери, оттуда выскочили врач и фельдшер, они с ходу вытащили носилки, на которых лежал крепкий мужик в строительном комбинезоне. Подкат с носилками тут же завезли в предбанник, и там совсем молодой парень в хирургической робе, чуть старше меня, мгновенно располосовал одежду на этом мужике большими портняжными ножницами. И тогда мы увидели, что на месте левой ноги у строителя было сплошное месиво мяса и костей. Нескольким девушкам нашей группы явно стало плохо, но они держались изо всех сил.

Пока бригада скорой докладывала, что мужик на стройке попал под копер — машину, которая вбивает в грунт бетонные сваи, в зале, похожем на операционную, его уже перекладывали на красивую хромированную койку.

— Так, быстро! Жгут… подключичку… группу… резус… полиглюкин. давление. какое? семьдесят? гидрокортизон туда. на монитор выводи. травматолога. хирурга. рентген. — отдавала короткие приказы Лидия Васильевна, их значение я по большей части не понимал. — Саша, вторую подключичку готовь, одной веной не обойдемся. два куба фентанила вдогонку!

И у нас на глазах стало разворачиваться действо, невиданное ранее. Не знаю, на что смотрели остальные, я же не отводил глаз от этого ладного, симпатичного парня по имени Саша. Вот он за полсекунды воткнул шприц в вену, причем без жгута, лишь рукой чуть сдавил предплечье. Вот набрал шприц крови, с поразительной скоростью что-то накапал на белую тарелку из каких-то флакончиков и стал размешивать эти капли с кровью из шприца. Вот одним движением ловко намазал йодом левое плечо мужика, затем правое, одновременно пинцетом кинул марлевый шарик со спиртом в подставленные ладони Лидии Васильевны, тут же подал лоток с набором для пункции центральной вены, включил наверху монитор, приладил от него провода, тот сразу запикал, и на зеленом экранчике стала выписываться кривая сердечных сокращений. А он уже тонометром давление начал измерять. У меня даже голова закружилась за ним наблюдать.

— Саша, давай инфузию во вторую вену! — снова отдала приказ Лидия Васильевна, она уже вставила пластиковые катетеры в вены справа и слева. — И к интубации готовим!

Ну и фокусник этот Саша! Я никогда не видел прежде, чтобы человек работал с такой быстротой. Как он ловко вскрыл коробку с ампулами, собрал шприц, сбил шприцом носик ампулы, набрал, вколол, подвесил наверх банку, воткнул в нее капельницу, и все это за секунду. Да как все уверенно у него получается! Наверняка это местный уникум. Многорукий бог Шива. Я так никогда в жизни не научусь.

— Все! Интубируем! — взглянув на больного, распорядилась Лидия Васильевна.

Саша подскочил к кровати, немного выдвинул ее вперед, одновременно достал из ящика стола какую-то штуку, щелкнул, нажал и мигом вложил этот инструмент с маленькой горящей лампочкой в протянутую Лидией Васильевной руку.

Она нагнулась, присела, ввела эту штуку с лампочкой в рот строителю.

— Трахея, какая здоровая! Саша, не спи, давай сороковку!

А он и не думал спать, выхватил изогнутую оранжевую трубку и подал Лидии Васильевне. Та прищурилась и продвинула трубку глубоко вперед.

Тут больной то ли кашлянул, то ли подавился, и Саша молниеносно присоединил трубку к гофрированному шлангу аппарата ИВЛ, который уже работал. Когда же он его включить успел? Я рядом стоял и все равно не заметил.

Ну точно фокусник.

— Саша, трубу закрепи и лаборантам свистни! Травматологов поторопи. АС, ПСС сделать не забудь. Давление еще раз измерь. И в холодильник кого-нибудь отправь бегом за кровью, литра полтора второй плюс! — взглянув на белую тарелку, определила группу крови заведующая.

— Лидия Васильевна, — на ходу спросил я, когда спустя час мы возвращались в ее кабинет, — а вот этот Саша, который с вами больного принимал, он кто?

Сейчас она наверняка скажет, что это гений, местная знаменитость и его все здесь на руках носят.

— Сашка? Макаров? Да это наш медбрат, — охотно ответила Лидия Васильевна. — Лоботряс каких поискать!

С Сашей Макаровым мы успели поработать вместе всего пару месяцев. В октябре он ушел в армию. Попал на какую-то дальнюю точку санинструктором. Тоска, хоть вешайся. Как-то, одурев от одиночества и безделья, он решил вколоть себе кубик промедола из армейской укладки. С одного кубика ведь ничего не будет. Демобилизовался он законченным морфинистом. Пару раз я его встречал, когда они с мамой приходили за помощью к Суходольской. Я даже его не узнал, так он выглядел. Лишь тень осталась от того человека, на кого я так хотел походить.

* * *

Когда мы с Ваней продрали глаза, было уже около пяти. Значит, удалось поспать часа три. Неслыханная Надькина щедрость объяснялась еще и тем, что я не заложил ее Комарову.

Интересно, неужели блок до сих пор пустой? Да, конечно, пустой, иначе нас давно бы растолкали, тут никто особо не церемонится.

Когда мы стали облачаться в форму, которая, слава богу, к тому времени просохла, дверь немного приоткрылась. Потом еще чуть пошире, и наконец в сестринской появился Виктор Григорьевич, то есть доктор Волохов, для многих просто Витя, собственной персоной. Заступил на ночное дежурство.

Витя Волохов был единственным врачом в нашем отделении, с которым любая субординация всегда летела к чертовой бабушке.

— Ага, Паровозов! — завопил он с порога, назвав меня кличкой, которая уже пару лет как намертво приклеилась. — Антисоветчик проклятый, чем это ты занимаешься здесь с Ваней? Почему постель разобрана? И не стыдно, а еще комсомольцы!

— Отстаньте от нас! — в тон ему ответил я. — Сколько можно говорить, у меня с Иваном серьезно, а вам бы все шутить над искренними чувствами!

Витя радостно заржал, а уравновешенный Ваня лишь улыбнулся.

— Куда больные все делись, Паровозов? Неужто всех вылечили? Что, и никому больше не нужна квалифицированная и бесплатная медицинская помощь?

Да мне и самому странно было, никогда такого раньше не случалось.

— Ну, пошли тогда чай попьем, расскажешь, что в мире творится, — предложил Волохов, — я вас в «харчевне» жду!

Сам не знаю почему, но каждый раз, встречаясь с Волоховым, я проводил что-то типа политинформации, где всякий раз сообщал, что живем мы все — хуже некуда, гнусная и фальшивая идеология губит и развращает народонаселение, а этот наш социализм убогий скоро окончательно загнется.

Витя всегда охотно со мной соглашался, особенно после того, как я начал потихоньку таскать ему самиздат.

И вообще с ним было легко, просто и весело. Он появился первый раз в нашем отделении всего через пару месяцев после моего прихода. Я к тому времени освоился до такой степени, что сделал уже свою первую самостоятельную операцию. И хотя операция была пустяковая — трахеостомия, это тешило мое самолюбие.

А все потому, что один из наших врачей, доктор Бухарин, решил стать кандидатом наук.

Выражалось это в том, что Бухарин всякий раз до обеда читал медицинскую литературу, потом из книг выписывал важные абзацы, потом обедал, а после обеда заваливался спать. Так у него лучше усваивалась информация.

И вот как-то раз, именно после обеда, он подловил меня в коридоре и поинтересовался, участвовал ли я когда-нибудь в трахеостомии.

— Участвовал! — горячо заверил я. — У Юрия Яковлевича на крючках стоял, аж два раза.

От тех двух раз, что я был ассистентом, меня так и распирало от гордости.

— Молоток! — обрадовался Бухарин. — Возьмешь себе кого-нибудь в помощь, вот хоть Сашку, и накинешь трахеостомку больной, на третьей койке.

— Я??? Сам??? Трахеостомию??? Так это… это ведь только врачи делают. А вдруг… — Я даже вспотел.

— Слушай, Леша, — сказал Бухарин, — ты же, как я слышал, врачом мечтаешь стать? Ну, так вот, что главное для врача?

— Для врача главное — сочетание знаний фундаментальных, специальных, а также богатый клинический опыт! — резво отбарабанил я.

Бухарин поморщился и взял меня за пуговицу халата. В нашем отделении он считался непревзойденным мастером по части различных хирургических манипуляций.

— Запомни, Леша! Главное для врача — не ссать! Ты только вместо трахеи в пищеводе дырку не прорежь!

Тут мне уже совсем поплохело.

— Короче, я спать в третий блок, меня не кантовать! — скомандовал Бухарин, скатал матрас и действительно отправился в третий блок, который тогда стоял законсервированный на случай гражданской войны.

Ну и что тут будешь делать? Ладно, не боги горшки обжигают.

Я позвал в ассистенты, как мне и было предложено, Сашку Козельцева, одного из наших медбратьев, он тут уже целых полтора года отработал после армии, но трахеостому сам еще делать не умел и на мое предложение с необычайным энтузиазмом согласился. Мы прикатили лампу, тазики поставили, намылись, облачились в стерильные халаты, надели перчатки и начали.

А я, с понтом главный, еще и командовал медсестре из нашей бригады, какой внутривенный наркоз давать. Все, кстати, очень грамотно, я спустя много лет, когда этот случай вспоминал, ни одной особой промашки не заметил.

Перед первым кожным надрезом я на секунду зажмурился, вдохнул поглубже и приступил!

Я резал, Сашка растягивал рану крючками, все шло как надо, кровило не сильно, глаза боятся, руки делают, мы быстро выделили трахею, я еще специально пальцем пару раз проверил, что это именно трахея, а то напугал меня Бухарин пищеводом. Потом по всей науке окошко в трахее выкроил, трубку вставил да к аппарату подключил. И мы уже почти закончили, как вдруг с эстакады раздался звонок, и Козельцев — а он в то дежурство был на приеме с улицы — заорал, чтобы я зашивал без него, и пулей умчался принимать скорую.

И тут мне ясно вспомнилось, что зашивать-то я и не умею. Совсем. Как-то не доводилось раньше.

Тогда я выскочил в коридор, пинком распахнул дверь в третий блок, подлетел к койке, на которой храпел Бухарин, и врезал по ней ногой. Подскочивший Бухарин спросонья не понял, кто такой над ним стоит в зеленом халате, с маской на лице, да еще с высоко поднятыми руками в окровавленных перчатках. Он даже заорал. Но я спокойно ему сказал:

— Юрий Георгиевич, это Моторов, мы наложили трахеостому, только я не знаю, как зашить рану, а Сашка от меня убежал! Зашейте, пожалуйста, а то действие наркоза вот-вот закончится!

Бухарин помотал головой, нашарил шлепанцы, в блоке смочил руки спиртом, в две секунды наложил швы и снова завалился спать. Он был виртуозом.

Наутро, во время большого обхода, ректор Первого меда, академик Петров, подойдя к койке, на которой лежала эта больная, произнес в полной тишине:

— Надеюсь, вы все в курсе, что эта больная — сестра министра здравоохранения Армении? Мне по ее поводу дважды звонили из ЦК КПСС. Так что, сами понимаете…

Тут академик оглянулся на свою внушительную свиту и многозначительно поднял палец.

Бухарин встретился со мной взглядом и тайком показал кулак. Через пару лет он защитился и ушел в другую больницу на повышение. Мне его сильно не хватало.

Сейчас, когда я рассказываю молодым, что свою первую операцию я провел, будучи восемнадцатилетним, и сделал я ее по приказу начальника сестре министра здравоохранения Армении, все начинают ржать, думая, что это один из моих розыгрышей.

А все это, между прочим, чистая правда.

А к чему я это все рассказывал? Опять меня в сторону увело. Я же про Витю Волохова хотел рассказать, как он в отделении появился.

Точно, когда Волохов появился, я уже немного адаптировался и в новом коллективе, и в новой обстановке.

В тот день я работал во втором блоке, заряжал капельницу, когда туда забежала Оля Николашина, самая эксцентричная медсестра из новеньких, похожая как две капли воды на молодую Маргариту Терехову, и, по своему обыкновению, принялась возмущенно голосить:

— Моторов, ты видел нового доктора? Сейчас в первом блоке пробует подключичку вставить. Не видел, так сходи, полюбуйся, он уже полчаса ковыряется. Говорят, до нас в дурдоме работал, очень похоже, во всяком случае по виду — полный псих!

В этот момент у нас в блоке проходил профессорский обход, народу, как обычно, яблоку некуда упасть, но такую, как Оля Николашина, это никогда не смущало.

Когда на нее стали оглядываться, она возмущенно фыркнула, уперев руку в бедро, и пошла на выход, всем своим видом демонстрируя негодование.

Не успел я подумать насчет нового доктора из дурдома, как он сам появился, и не один, а в сопровождении старшего ординатора Юрия Яковлевича. Профессорский обход уже закончился. «И правда, — думаю, — Николашина, хоть и истеричка, а доктор-то явно с приветом».

Он вошел весь почему-то перемазанный зеленкой, во всяком случае, руки были заляпаны до локтя и халат спереди уделан.

Юрий Яковлевич принялся ему рассказывать про устройство блока, про больных, про аппаратуру. За все это время новый доктор в зеленке не произнес ни слова, а лишь кивал. Все понятно, он еще и разговаривать не умеет. На вид ему было лет тридцать пять, хотя со своей залысиной он относился к тому типу людей, что выглядят старше своих лет. Когда он вместе с Юрием Яковлевичем пошел на другую половину блока, я обратил внимание, что на ногах у него обычные больничные тапочки без задников, а сам он босиком, без носков.

Ну что возьмешь с ненормального.

Буквально через несколько дней Виктор Григорьевич, как нам его представили на утренней конференции, стал дневным врачом второго блока. И уже спустя часа полтора с начала дежурства у меня было такое впечатление, что мы знакомы всю жизнь. Вопреки моему первому впечатлению Виктор Григорьевич разговаривать умел, любил, и делал это весьма темпераментно.

— Леха, салага! Почему ты мне такие иглы подсовываешь? Ведь невозможно подключичку поставить!!!

Волохов в то время стремился за короткий срок овладеть всеми манипуляциями в совершенстве. До прихода в наше отделение он работал вовсе не в психушке, как почему-то решила Николашина, а старшим врачом на скорой помощи. Кстати, в зеленке он вымазался тогда тоже из-за попытки катетеризировать подключичную вену, решив обработать поле почему-то зеленкой, а не традиционным йодом.

— Леха, твою мать, заканчивай полы мыть, давай помогай, видишь, вены куда-то делись у всех!

Тогда я бросал швабру и показывал Волохову, что вены никуда не делись, а иглы вполне пригодные для пункции. Тот никогда не обижался, а, наоборот, всегда выражал восхищение:

— Ну ты даешь, салага! Все, сегодня же на первом же трупе будешь меня учить, не отвертишься!

Его слова насчет первого трупа были весьма к месту — больные в нашем блоке, все как один, находились на тот момент в ясном сознании и затравленно прикидывали перспективы.

Отношения у нас с Волоховым быстро стали приятельскими, мы часто болтали во время перекуров, когда дежурства были спокойные.

Особенно нас сблизила встреча Нового, 1983 года.

* * *

Любое суточное дежурство, совпадающее с праздничным днем, безусловно, особенное. Обычно, когда дежуришь сутками, не всегда даже знаешь, какой сегодня день недели. Гораздо важнее число, так как график составляется именно по числам. А дни недели — это так, вторично. Хотя с опытом начинаешь чувствовать и эти косвенные различия. По большому счету, вторник ничем не отличается от среды, а среда от четверга. Четверг мало отличим от пятницы, но это только на первый взгляд. Дело в том, что пятничное суточное дежурство заканчивается утром в субботу. А это означает, что не будет никаких утренних конференций, можно и поспать лишних двадцать минут. И смена может припоздать минут на десять.

Самое халявное дежурство — субботнее. Причин несколько. Во-первых, начальство по субботам приходит крайне редко и то ненадолго. Во-вторых, в пятницу стараются перевести максимальное число больных в отделения, и в блоках даже случаются свободные койки. Ну а в-третьих, утро воскресенья неспешное, даже поступления с улицы утром в воскресенье — редкость. Народонаселение Москвы еще спит. Поэтому, если все идет по обычному сценарию, в воскресенье на дежурстве можно поспать лишних полчаса.

А само воскресное дежурство — всегда самое домашнее, ленивое. И всегда самое музыкальное. Потому что у врачей в ординаторской «Утренняя почта» идет по телевизору, а в лаборатории радио на весь коридор орет.

В воскресенье, правда, и больных больше, чем в субботу, и утро понедельника противное. У начальства после выходных начинается административный зуд, и оно вечно по понедельникам устраивает разбор полетов.

Но праздники — это праздники. К праздникам всегда стараются освободить койки, всех стабильных больных отправляют долечиваться в профильные отделения, поэтому есть возможность организовать застолье и посиделки, но, конечно, не в ущерб лечебному процессу.

Кроме того, праздники — это единственный случай, когда бригады комплектуют заранее, учитывая психологическую и прочую совместимость.

Многие любили выходить на дежурство именно в праздничные дни. С одной стороны, дежурство веселое и часто более легкое, чем обычно, а с другой — дежурства в праздничные дни оплачивались по двойному тарифу, а при наших скромных доходах это было весомым аргументом. Самое выгодное дежурство с коммерческой точки зрения было с первого на второе мая. А вот дежурство в Новый год, с 31 декабря на первое января, было в этом плане совсем не такое высокооплачиваемое. Двойной оплате подлежали только восемь с половиной часов первого января. 31-е декабря считалось днем рабочим.

Но именно Новый год являлся, безусловно, важнейшим из праздников, а дежурство на Новый год важнейшим из дежурств.

Наша новогодняя бригада была подобрана на совесть, ни одного случайного человека. Не бригада, а песня. От врачей выступали Бухарин, Волохов и Орликов. От лаборатории — симпатичная Людмила Геннадьевна Фишер, а от братьев и сестер — супружеская пара Бескровновых, Толя с Маринкой, Оля Николашина, ну и мы с Ваней. Вообще, я не очень уж, как и Иван, рвался дежурить на Новый год, и мы с удовольствием остались бы дома, но зловредная Надька заявила, что новеньким положено работать в Новый год, а не сидеть за столом с беременными женами, салатом «Оливье» и «Голубым огоньком».

Новеньких в том году пришло несколько человек, но даже если бы их пришло впятеро больше, уверен, что сволочная Надька обязательно припахала бы именно нас. Хотя, честно говоря, я об этом не пожалел.

Все тогда прошло очень здорово. Даже не всегда уравновешенная Оля Николашина была мила и спокойна.

Столы в ординаторской ломились, на двенадцати койках осталось всего трое больных, мы их свезли в один блок, чтобы не распылять силы.

После боя курантов Бухарин, как самый опытный в бригаде, вскоре отправился на боковую, зато мы веселились на всю катушку. Виктор Григорьевич, который в этот день стал для всех просто Витей, налегал на выпивку, Андрей Орликов, также ставший для всех Андрюшей, — на выпивку и закуску, мы с Ваней в основном закусывали, но и поддавали в меру своих скромных способностей.

Когда по телевизору начался концерт под названием «Мелодии и ритмы зарубежной эстрады», Маринка Бескровнова в танце стала изображать приемы карате, Андрюша Орликов делал вид, что знает от этих приемов защиту, мы с Ваней — что умеем танцевать. А Оля Николашина сидела на диване с Витей Волоховым и шептала ему что-то на ухо. Витя кивал и подливал себе одну за другой.

Потом Волохов и Николашина куда-то пропали, а мы с Ваней попытались заснуть, но Андрюше Орликову стало скучно, и он нас разбудил. Тогда мы втроем вломились в кабинет к Людмиле Геннадьевне Фишер и разбудили ее. Она не на шутку разволновалась от этого вторжения, увидев в дверях нашу троицу, и спросила испуганно:

— Мальчики, вам чего?

— Людмила Геннадьевна, а когда кровь на утренние анализы приносить?

— Да как обычно, в шесть утра, ребята! — настороженно произнесла она, натянув одеяло до подбородка. А было уже без четверти семь.

Потом проснулся Бухарин, а Орликов, тот, наоборот, решил вдруг поспать и отвалил. Зато отыскался Волохов, он прошел к опустевшему столу в ординаторскую и начал поднимать по очереди бутылки, пытаясь найти те, где еще осталось.

Нас сменили на удивление вовремя, бригаду первого января возглавляла лично Суходольская, и никто особенно не опоздал.

— Моторов, Романов! — закричала она, держа историю болезни в руке и одновременно показывая нам на пробудившегося Андрюшу Орликова. — Полюбуйтесь, до чего вы доктора довели!

Орликов выглядел явно утомленным, а его записи в истории болезни были все сделаны по диагонали, и если начальные предложения еще можно было разобрать, то последние представляли собой одну сплошную и ровную, как асистолия на мониторе, линию.

Выходили мы через морг. Я, Ваня, Волохов и Орликов. Не знаю почему, просто так решили, и все.

В подвале недалеко от грузового лифта Витя Волохов приказал всем нам остановиться.

— Похмеляться будем, салаги! — тоном, не терпящим возражений, заявил он.

Он раскрыл свой дипломат, а тогда все ходили с этими чемоданчиками, достал оттуда бутылку водки и заставил нас по очереди пить из горлышка. Меня мутило, водки совершенно не хотелось, хотелось чаю и спать. Но попробуй откажи Вите Волохову. Я глотнул и стал глубоко дышать носом, борясь с подступающей тошнотой. Ваню и Андрюшу стало тошнить сразу, как только они выпили.

— Ваня, Андрюха, — разочарованно протянул Витя. — Вы же гвардейцы!

Нужно ли говорить, что этот Новый год нас необычайно сплотил.

Был уже февраль, когда Витя на очередном совместном дежурстве подловил меня в коридоре и с очень озабоченным видом поинтересовался:

— Какое сегодня число, салага?

— Какое? — задумался я. — Вроде двадцатое. Да, точно, двадцатое.

— Так, значит, у нас праздник! — радостно потер руки Волохов. — Хорошо бы завтра отметить!

Какой, интересно, у нас праздник, думаю, не слежу совсем, нужно у Вити спросить.

— Ты чего, салага? — возмутился Волохов. — Самый лучший праздник! Аванс! Давай бери Ваню, и айда в кафе!

Я, окрыленный перспективой, побежал искать Ваню.

Еще бы, одно дело — посиделки на работе, а вот когда врач приглашает медбратьев пойти в кафе, он этим самым оказывает высокое доверие, можно сказать, впускает в свою частную жизнь, это совсем, совсем другое…

А в моей частной жизни к тому времени произошли качественные и количественные изменения. У меня родился сынок Рома, которому в то время исполнился месяц.

— Хорошо тебе! — сказал Ваня. — Ты хоть в костюме, не то что я! Пойду хоть голову помою!

Я все таскал свой свадебный костюм-тройку, с такой зарплатой, как у нас, не до разнообразия в гардеробе.

— Я тоже голову помою, — после минутного размышления сказал я, — вот сейчас зонд на пятой койке вставлю, а после в душевую сгоняю.

Было около десяти утра, мы стояли и ждали Витю в холле у центрального входа. Волохов в отделении дописывал переводной эпикриз.

— Наверное, в «Космос» пойдем, — вслух размышлял Ваня. — Или в «Московское»! А лучше в «Ладу», на Комсомольском, там народу поменьше.

Конечно, для Вани лучше в «Ладу», ему там до дома пара шагов. Да, впрочем, все это ерунда, главное — это то, что мы сейчас, три взрослых мужика, после работы зайдем в кафе, будем сидеть, есть что-нибудь вкусное, хорошо бы, не очень дорогое, пить кофе, курить и разговаривать. О медицине, о политике, о книгах. Витя, как всегда, будет громко хохотать от моих шуток, а Ваня — он редко хохочет — будет просто сидеть и улыбаться.

Витя появился из-за угла, быстро получил одежду в гардеробе, нахлобучил шапку и скомандовал:

— Побежали!

Мы пешком дошли до сберкассы — нам всю зарплату перечисляли на книжку. Отстояв примерно с час в очереди, вывалились на улицу. Я и Ваня получили по сорок рублей, а Виктор Григорьевич целых шестьдесят. Ну не зря же он шесть лет в институте учился.

— А теперь в гастроном! — взглянув при этом на циферблат своих карманных часов, отдал приказ Волохов, и мы скорым шагом двинулись в сторону продуктового магазина.

Зачем, интересно, Волохову в гастроном сейчас? Может, хочет домой продуктов купить перед кафе, вдруг мы там до вечера просидим.

А потом я и вовсе перестал думать. После суточного дежурства, особенно бессонного, вот чего меньше всего хочется, так это думать. И поэтому, когда Витя Волохов уже в магазине содрал с нас по три рубля, я даже не спросил зачем. Только немного удивился, когда он велел мне купить в отделе детского питания баночку с каким-то соком. А может, у него дети маленькие, а я даже и не слышал об этом. Вот сейчас в кафе это можно будет выяснить, а то мало мы еще знаем друг про друга.

— А как кафе называется, Виктор Григорьевич? — от торжественности наступающего момента снова полным именем назвал я Витю, когда мы вышли из магазина.

— Кафе? — переспросил он, почему-то углубляясь в сторону жилого массива. — Кафе, салага, называется «подъездное»!

И только тогда, когда мы кружком встали в каком-то подъезде, на площадке между вторым и третьим этажом, около мусоропровода, я понял, как собирается отметить аванс Витя Волохов.

Он ловко сорвал крышку с баночки, которую я всю дорогу бережно держал в руке, и вылил сок в мусоропровод.

Затем он всучил эту баночку мне:

— Так, Леха, не спи, держи стакан!

Затем он открыл дипломат. В нем лежали две бутылки водки. Одну Витя протянул Ивану:

— Ваня, наливай в темпе, пока жильцы не вышли!

Твою ж мать…

Даже неохота рассказывать, как мы выпили эти две бутылки водки, за десять минут, в вонючем подъезде, не закусывая, из баночки со щекастым карапузом на этикетке.

Почему мы тогда не отказались? Понятно почему. Нам с Ваней было очень неудобно, все-таки доктор пригласил нас, простых медбратьев.

Мы посадили Витю на трамвай, а сами нетвердой походкой поплелись к метро. Ване нужно было ехать на «Фрунзенскую», ну а мне в Тушино. «Эх, — думаю, — а ведь скоро еще один праздник. Через две недели. Пятого числа». По пятым числам нам выдавали зарплату.

В середине весны у доктора Волохова наконец-то появилась возможность самому сделать трахеостомию. Вообще он настолько быстро стал прожженным реаниматологом, будто не три месяца здесь отработал, а десять лет. А еще Витя здорово расшифровывал электрокардиограммы, и скоро уже все наши врачи бегали к нему консультироваться.

А трахеостомией за это время он так и не овладел, во втором блоке все никак не находилось подходящих больных. И вот только сейчас случай представился.

К нам доставили молодого мужика в коме, с тяжелейшей черепно-мозговой травмой. Вслед за скорой приехали люди на черных «волгах» с милицейскими номерами. И стало понятно, что пациент этот непростой.

Он работал оперативником, и его под видом уголовника внедрили в банду. Совсем как Шарапова в фильме «Место встречи изменить нельзя». Только реальность, в отличие от кино, оказалась гораздо суровее. Мужики с квадратными будками, вылезшие из своих черных автомобилей, говорили мало, но картина потихоньку прояснилась: бандиты беднягу разоблачили и выкинули из окна четвертого этажа. По мнению этих мужиков из черных «волг», он мог обладать очень важными для милиции сведениями, и посему нам была показана бумага, подписанная самим министром внутренних дел Федорчуком.

Согласно этому документу около постели данного больного следовало установить круглосуточный милицейский пост, а персоналу больницы оказывать всяческое содействие сотрудникам милиции.

Конечно, им объяснили, что при размозжении мозга — а именно такой диагноз был поставлен — вообще перспектив для жизни немного. И даже если произойдет чудо, способность к членораздельной речи вряд ли сохранится. Но если он и будет способен к беседе, у него между голосовыми связками стоит интубационная трубка, и никакого звука ему произвести не удастся. Кроме того, мы ему вводим в вену такое количество седативных препаратов, что тут и здоровый будет спать неделю, а не оперативные сведения о злодеях выдавать.

Но милиционеры были непреклонны, они еще раз показали нам бумагу и подпись на ней. Федорчук был выходцем из КГБ, соратником самого Андропова и слыл человеком без юмора.

Мы поставили для них стул во втором блоке рядом с койкой, на которой лежал искалеченный оперативник. Милиционеры были здоровыми двухметровыми дядьками в штатском, с пистолетами под мышкой. Они мужественно сидели на стуле, отходили только перекурить и в туалет и сменялись каждые восемь часов. Быстро освоившись, они даже помогали перестилать больных и двигать мебель во время уборки.

На третьи сутки Волохов решил поменять интубационную трубку на трахеостому. Ну и правильно, труба не должна долго стоять, а с размозжением мозга на аппаратном дыхании можно провести очень долго.

Решено было приступить к операции после завтрака. Я прикатил операционную лампу, притащил тазик для мытья рук и набор с инструментами. Пока совершались все эти действия, я обратил внимание, что тот мужик, заступивший на вахту сегодня, сильно нервничает. Он был подозрительно бледным и не сидел на своем стуле, а расхаживал взад-вперед.

Пять шагов от койки до двери, пять шагов от двери до койки. В одной руке он держал скрученную трубочкой газету «Правда» и каждый второй шаг бил себя этой «Правдой» по правому бедру. А примерно раз в десять минут он и вовсе выходил из блока перевести дух. Я даже гордиться немного начал, что работаю в таком месте, где и милиционеру страшно.

Мы с Витей намылись, облачились в зеленые халаты, обложили нашего больного стерильными простынями и решили приступать. Я раскрыл набор с инструментами и стал выкладывать, стараясь расположить их максимально удобно для себя, чтобы вовремя, как и подобает хорошему ассистенту, всучить один из них Волохову.

Набор для трахеотомии я знал так, что мог собрать его с закрытыми глазами. Вот скальпель, два пинцета, хирургический и анатомический, зажимы, иглодержатель, иглы. Я любовно перебирал их, позвякивала сталь. Вот крючки Фарабефа, крючки острые, элеватор…

Я вставил иглу в иглодержатель, зарядил нитку. Приготовил пару турунд из марли, собрал шприц.

И тут вдруг увидел лицо нашего постового, мы на него уже перестали обращать внимание, пусть себе расхаживает, главное, чтобы не мешал. Сейчас он стоял у окна и выглядел весьма паршиво. Он был даже не бледным, а зеленым, на лице проступила испарина. Еще он бросил считать шаги, встал как вкопанный и начал затравленно смотреть на наши приготовления. Каждый раз, когда инструменты стукались друг о друга, производя при этом характерное позвякивание, по его лицу пробегала судорога. Понятно — есть такие люди, которым становится дурно от одного только вида медицинских инструментов. Некоторым, особо впечатлительным, лучше вовсе глаза не открывать.

Через полминуты милиционер глубоко задышал носом и отступил в коридор. Ну и правильно, а то грохнется здесь, а в нем килограммов сто двадцать.

И тут Витя Волохов смалодушничал, хотя за это нельзя осуждать, по себе знаю.

— Давай-ка, Паровозов, сегодня ты за хирурга, а я пока посмотрю, что-то стремно мне!

Меня не надо было просить дважды, я лишь поменялся с Витей местами, чтобы было удобно резать под правую руку. Мы обежали вокруг койки и заняли каждый свою позицию, моя теперь была лицом к двери блока.

Я набрал новокаин в шприц, присоединил иглу и сделал первый вкол. Кожа тут же стала характерно вздуваться. Анестезия «лимонной корочкой». Еще трех лет не прошло с того самого дня, как я впервые увидел этот метод местного обезболивания в операционной 61-й больницы. Тогда, после окончания школы, я напросился туда бесплатно санитарить и месяц ошивался с дежурной хирургической бригадой, оставаясь с ними на всю ночь. А кажется, что не три года прошло, а вечность.

Хорошая у меня «корочка» получилась, тут главное — это чувствовать, на какое расстояние иглу вкалывать, чтобы правильно новокаин растекался, вот тогда кожа становится словно шкурка у лимона. Хотя с такой травмой, как у нашего больного, эффект от местной анестезии сомнителен, но специально для Вити мне приходилось делать все по правилам.

Ну, с богом! Я взял скальпель и приготовился. В этот момент товарищ в штатском решил вернуться на боевое дежурство. Видимо, он собрал в кулак всю свою волю, поэтому подошел совсем близко и бесшумно встал за спиной у Волохова. Он даже приподнялся на цыпочки, чтобы иметь возможность разглядеть всю картину. Витя и не подозревал, что к нему сейчас приставлен милиционер. В буквальном смысле.

Я сделал первый надрез, промокнул кровь, перемешанную с новокаином, которая потекла из раны.

— А вот скажи-ка мне, салага, — раздался в полной тишине веселый Витин голос, — на какой еще работе можно мента по горлу полосонуть, да еще за это деньги получать! — И он радостно заржал.

* * *

Что-то мой рассказ про доктора Волохова малость затянулся, чувствую, пора завязывать. Тем более что сам Витя стоит сейчас в сестринской и ковыряет, по своему обыкновению, спичкой в зубах, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.

— Давайте-ка быстрее приходите в себя, салаги, и я вас в «харчевне» жду! — сказал Волохов и вышел. Мы с Ваней наскоро умылись, благо в сестринской был рукомойник, и выползли в коридор.

Было непривычно тихо, только со стороны первого блока доносились звуки дыхательного аппарата. От этих РО-6 всегда столько шума, но вроде скоро их поменять должны, как сказала Суходольская, на что — непонятно, но наверняка на что-то более тихое и современное.

Так, нужно сориентироваться. Дверь в Надькин кабинет закрыта, и под дверью стоит цинковый ящик для лекарств размером с укороченный гроб. Значит, свалила, и по всему видно, что и Суходольская домой ушла. Во втором блоке до сих пор кварц горит и шесть пустых застеленных кроватей. Красота!

В «харчевне», комнатке с двумя кушетками и столом между ними, сидел Витя Волохов и читал журнал «Человек и закон».

Я включил электрический самовар, а Ваня достал из тумбочки три фаянсовых кружки. Витя, отложив чтение, стал следить за нашими приготовлениями.

— Ну что, Моторов, Романов, всех больных загубили, паразиты! — засмеялся он. — Блок-то пустой!

— Пустой-то он пустой! — задумчиво, еще не отойдя со сна, пробормотал Ваня. — Да свято место пусто не бывает!

Про свято место Ваня знал. Он был из церковной семьи. В реанимации об этом никто даже не догадывался. Сам Ваня о себе не распространялся, а я как-то не успел никому протрепаться, до сих пор удивляюсь.

Но особость Ивана была всем заметна, его манеры, поведение, речь — все было необычным. Он обладал уже давно утраченной в наше время степенностью, незлобивостью и чем-то еще таким, что притягивало к нему.

В училище про Ваню я услышал где-то на третий день после начала учебного года. У нас тогда был цикл по общему уходу, предмету, на котором учат правильно ставить градусник, подкладывать грелку, измерять давление и другим важным вещам. И вот тогда наш преподаватель сообщила по большому секрету, что в одной группе случилась забастовка. Оказывается, все девочки там не вышли в знак протеста на учебу. А причиной их бунта явился мальчик по имени Ваня, которого решили перевести в параллельную группу в целях правильной организации учебного процесса.

И вот тогда эти обделенные девочки пришли в учебную часть и заявили с порога, что если им не оставят такого замечательного Ваню, то они сегодня же заберут документы и переведутся в другое училище, благо в Москве их навалом. И для того, чтобы, не дай бог, никто не подумал, что угроза эта пустая, они всем составом вместо учебы отправились курить на стадион «Буревестник», тем более погода позволяла.

Превентивные меры, они ведь всегда самые эффективные, и уже на следующий день мальчик Ваня был торжественно возвращен в целости и сохранности, на радость однокурсницам.

Когда я узнал, что нам предстоит вместе работать, то очень обрадовался. Во-первых, мы были знакомы, а начинать работу в новом месте хорошо в компании, а во-вторых, как мне тогда представлялось, Иван, со своей уравновешенностью, должен был компенсировать мою некоторую безалаберность.

— Свято место пусто не бывает! — пробормотал Ваня, сел на кушетку и с хрустом потянулся.

Я закурил, а некурящий Волохов выудил из пепельницы обгоревшую спичку и, по своему обыкновению, снова стал ковыряться в зубах. Это означало, что он задумался.

— Вот что, салаги! — посмотрев на закипающий самовар, произнес он наконец. — Спирт есть у вас?

Спирт у нас, конечно, был. Зачем спрашивать? Здесь у каждого была своя заначка в виде пол-литровой банки в укромном месте. Когда банка заполнялась под завязку, ее уносили домой. Так все делали. И я прекрасно понимал, что Волохову он нужен не для дезинфекции. Но пить на дежурстве я и так особо не любил, а сегодня что-то было совсем неохота. Тем более что Витя постепенно наращивал обороты, а приключений совсем не хотелось. Лучше просто посидеть, чайку попить. Точно, сделаю вид, что не расслышал вопроса. Я плеснул в кружку заварки и подставил ее под кран самовара. Но не тут-то было.

— Ну так как насчет спирта, салаги? — повторил свой вопрос Волохов.

И вдруг Ваня Романов произнес:

— А мы уже в обед с Алексеем приняли по стаканчику, нормально!

Я даже онемел! Видимо, Ваня все еще никак не проснется, что такие вещи при Вите говорит! Но слово, как говорится, не воробей!

Волохов тут же принял охотничью стойку.

— По стакану, в обед? Ого, вот это я понимаю! — энергично потер он руки. — Ну что застыл, тащи спирт, салага, время идет!

* * *

Сколько будут стоять больницы, столько в больницах будут тырить спирт. Пока ему, конечно, не придумают замену. Но думаю, это произойдет еще не скоро.

А сколько персонал в больницах тырит спирт, столько с этим борется больничное руководство. Правда, без особого успеха. Может быть, потому что и начальство само любит спирт тырить. Все же люди.

В больницах спирт всегда был у старших сестер. У нас старшей была Надька. Надька должна была выдавать в день пол-литра. По двести на каждый блок и еще сотку на «шок». Но коварная Надька выдавала от силы граммов двести на все отделение. А то и того меньше. А расписываться всех заставляла за протокольные пол-литра. Когда я только начал здесь работать, то сдуру спросил:

— Почему это я расписался за пол-литра, а получил втрое меньше?

Тогда, помню, Надька с негодованием мне ответила:

— Алексей Маркович, что за допрос? Это Лидия Васильевна спирт сегодня попросила, хочет настойку себе сделать, вы что, против?

Потом я узнал, что в течение многих лет, кто бы ни интересовался у Надежды Сергеевны явным несоответствием между выдаваемым количеством и цифрами в журнале, она всегда возмущалась и говорила про Лидию Васильевну и настойку. И всегда добавляла:

— А вы что, против?

Никто, конечно, не возражал.

Бедная наша заведующая. Я тут недавно подсчитал, и у меня получилось, что за те годы, когда Надька выдавала спирт, наша практически непьющая Суходольская употребила не менее шестисот килограммов чистого этанола. А если пересчитать на настойку, так вообще получалось больше тонны.

Из того количества, что нам выдавалось, три четверти мы сливали, каждый в свою персональную банку.

Но видимо, Надькины аппетиты росли, и даже эту малую толику выдаваемого ректификата было ей очень жалко. Тогда прагматичная Надька покусилась на святое. Она решила лишить спирт его проверенной в веках репутации.

Призвав на помощь всю свою нездоровую фантазию, она начала подмешивать в спирт вещества, запрещенные к применению со времен Женевской конвенции.

Сначала йод. Ну, как осветлять спирт с йодом знает даже слабоумный. Берешь аскорбинку в ампулах и капаешь. Йод осаждается, а спирт становится таким же светлым и прозрачным. Правда, это немного меняет его вкусовые качества, но пить можно.

Короче говоря, спирт с йодом стали тырить немного меньше, но по-прежнему весьма интенсивно.

Тогда наша старшая посоветовалась со знающими людьми и начала добавлять в спирт зеленку. Получился изумительный бирюзовый цвет, зеленка не хотела осаждаться никак, и в таком виде его пили только сильные духом люди. Вроде Вити Волохова. Он называл спирт с зеленкой заморским словом «шартрез» и рассказывал, что моча после «шартреза» становится также бирюзовой.

Таскать этот спирт домой для организации банкета особого смысла не имело, но по инерции его тырили, на всякий пожарный.

И вот тогда Надька стала лить в спирт хлоргексидин. С хлоргексидином спирт был немного мутноват, но главное не это. Он стал отвратительным на вкус. Спирт с хлоргексидином пила у нас только Вера Павловна.

Не та Вера Павловна, через сны которой прогрессивный писатель Чернышевский предсказывал будущее справедливое устройство России, а наша буфетчица, женщина сложной судьбы.

Вера Павловна употребляла это зелье где-то неделю. Потом у нее явно надломилось здоровье. Она стала исходить поносами и прямо на глазах высохла и почернела лицом. От хлоргексидина у нее случился сильнейший дерматит и депрессия. Мы ее срочно стали лечить.

Спирт перестали выносить с работы даже для технических нужд. Тень, что осталась от Веры Павловны, стояла у всех перед глазами.

Надька упивалась победой. То количество урезанного спирта, которое она выдавала раньше на день, теперь не уходило и за неделю. Сама она за это время поживилась будь здоров. Витя Волохов стал всерьез задумываться о том, не жениться ли ему на нашей холостой Надежде Сергеевне. Он уже было собирался подкатить к ней с предложением, как тут все решил случай.

Юрий Яковлевич, старший ординатор отделения и одновременно с этим парторг больницы, решил прокапать больному с кахексией для восполнения потерь сложную смесь, в которой должен был присутствовать этанол. Юрий Яковлевич пришел в ярость, не найдя этого самого важного компонента в чистом виде ни в одной из трех банок в нашем отделении. Гнев нашего парторга был так убедителен, что подхалимка Надька с перепугу прекратила портить продукт и стала наливать под завязку, почти как положено.

И тогда спирт пошел навынос литрами.

* * *

— Тащи спирт, салага, время идет!

Я изобразил на лице смятение и выразительно взглянул на Ваню. Он ведь должен понимать, к чему это может привести! Но тут Иван опять меня удивил. Точно так же, как Витя Волохов, он возбужденно стал потирать руки, а самое главное, взгляд у него стал каким-то особенным, можно сказать — азартным. Никогда прежде я этого у него не замечал.

— Ага, точно! Время идет, Алексей! — воскликнул он. — Пока блок не завалили, давай по граммулечке тяпнем!

Вот не нужно было Ване в обед наливать!

И тут я проявил малодушие. Вообще, вступать в конфликт с большинством — это не мой сюжет. Я же не Чацкий, в самом деле!

И вообще чего уж такого, если я тяпну вместе с Витей и Ваней по граммулечке, пока нету больных. Когда такое еще будет.

А то пашешь как проклятый за копейки, света белого не видишь. Все ровесники давно на четвертом курсе, а я тут судна таскаю, полы мою. Сыну Роме уже полтора года скоро будет, а я с ним времени толком не провожу, что из него вырастет? Тут недавно вышел на улицу, все такие веселые, нарядные, а у меня тринадцать суточных дежурств в этом месяце, даже в кино некогда сходить.

А когда смена подходит к концу, я уже весь неживой, в животе дискомфорт от выпитых на дежурстве пяти литров пустого чая, и в глазах от вечного недосыпа рябит. И получаю я от своей любимой Суходольской отнюдь не благодарности, а исключительно тумаки на всех утренних конференциях. И зачем мне все это сдалось, да еще по доброй воле? Стал бы лучше химиком, как мечтал в восьмом классе, учился бы сейчас в МГУ, ни забот, ни хлопот.

А ехать после бессонного дежурства мне в Тушино, весь путь почти без сознания, да еще всегда в давке и стоя, потому что, даже если сесть удается, обязательно какая-нибудь сволочь уже на следующей остановке меня должна растолкать, чтобы я место уступил. И пока доберешься до дому, тут уже и вовсе ничего не соображаешь, а мне ведь еще нужно учебники, будь они прокляты, читать. Но какая тут подготовка в институт, если утром к половине шестого вставать и на очередные сутки на Каширку ехать? У меня от такой жизни каждую осень язва кровить начинает. С одной стороны, всякий раз на год дают отсрочку от армии, а с другой — ведь так и загнуться недолго.

И за все это время, что я тут работаю, первый раз такое, что блок пустой. Могу я, в конце концов, немного выпить и поговорить со своими друзьями? Я же не алкаш из подворотни!

Мое секретное место находилось в стояке, напротив второго блока. Там стояло ведро со шваброй и был сколочен стеллаж для пустых аптечных банок. А под потолком имелось небольшое пространство, и, если встать на нижнюю полку стеллажа и туда просунуть руку, можно нашарить мою банку, а сейчас даже две. Да, две пол-литровых стеклянных банки, полных спирта. Все никак домой не заберу. Я цапнул одну, опустил ее в карман халата, вздохнул и вернулся в «харчевню».

Витя так обрадовался, что даже запел на мотив модной песни белорусской группы «Сябры»:

Моторов! Моторов! Моторов!

Так птицы кричат!

Он резво разлил спирт по кружкам, каждый разбавил себе водой по вкусу, и мы залпом выпили безо всяких тостов. Брррр!!! Какая ж дрянь! Хоть мой спирт и не пах резиной. А то ведь бывает. Все дело в пробке. Самые вонючие пробки из резины кирпичного цвета. Этой пробкой затыкать — только продукт портить. Потом идут черные. А лучше всех белые пробки, к тому же они тугие и прыгучие и ими здорово играть в футбол на эстакаде. Такими затыкают раствор под названием «полиглюкин».

А уж если ты хочешь, чтобы спирт не отдавал резиной вовсе, нужно на горлышко натягивать полиэтилен от пакетика для одноразовой капельницы и плотно закручивать. Я именно так и поступал. С другой стороны, с пробкой возни меньше. Открыл — налил — закрыл.

Мы с Ваней закусили остатками черствого хлеба, а Витя просто запил водой из-под крана.

— Нужно повторить, Леха! — после минутной паузы потребовал Волохов.

— А может, не надо, вдруг сейчас больной поступит? Вот ты, Вань, как его принимать будешь?

Ваня сегодня совмещал работу и по блоку, и по приему с улицы, то есть, как у нас говорили, — по «шоку».

— Не боись, Алексей, прорвемся! — опять с большим воодушевлением ответил Иван. — Давай наливай!

И, не дожидаясь, сам разлил по кружкам.

Что-то интересное сегодня с Ваней творится, просто изменился человек. Никогда у него не было такого энтузиазма. Видимо, какие-то компенсаторные механизмы выключились. С такой работой неудивительно. Недавно в операционной одна анестезистка, обычно всегда спокойная, чуть не порешила всех. Не то фторотана нанюхалась, не то и правда сбрендила.

Мы хлопнули по второй. Вторая прошла чуть легче, но все равно гадость. Да еще без закуски.

Я по примеру Вити водичкой из крана запил, ну тоже вариант.

— Эх, хорошо пошла! — сообщил Ваня и энергично потер руки. — А теперь давай закурим!

Я с подозрением на него покосился.

Не хватало только, чтобы и Ваня фортель выдал, как та анестезистка, но я начеку буду. Сейчас мы последнюю, третью хлопнем, и достаточно.

По третьей я разлил сам. Хотел было предложить тост, да в голову ничего путного не лезло. Поэтому мы выпили молча, не чокаясь, как на поминках. В этот раз я даже запивать не стал, и так хорошо.

Первая колом, вторая соколом, третья мелкими пташечками.

Потом мы все отправились на эстакаду проветриться, там еще в банке оставалось немного, но это уже Волохов в одиночку прикончил.

Мы сидели на эстакаде, нас обдувал ветерок, погода улучшилась, даже немного потеплело к вечеру. Значит, завтра, может, и вовсе жарко будет. Пора уж что-нибудь на лето купить, а то ходить не в чем. Вот у меня есть в заначке рублей семьдесят, я их долго копил, все собирался японские часы приобрести. У настоящего врача обязательно должны быть настоящие японские часы. «Сейко» или «Ориент». Их фарцовщики продают за двести пятьдесят рублей, а то и за все триста.

Но Ванин старший брат Колька пообещал, что устроит мне такие часы всего за двести. Вот я копить тогда и начал. Но уже чувствую, что не накоплю.

Колька был большим человеком. Работал он в иностранном отделе Московской патриархии на какой-то хорошей должности. И эта самая должность позволяла ему вести красивый образ жизни. Коля просыпался к полудню, обедал исключительно в ресторанах, ужинал тоже в ресторанах, а завтрак пропускал.

Когда я приезжал в гости к Ване в их огромную квартиру на Фрунзенской набережной, то проводить время мне больше всего нравилось именно у Кольки в его комнате. Там я листал журналы Playboy, дегустировал содержимое многочисленных бутылок в баре, курил «Мальборо» и «Кэмел», смотрел фильмы на видеомагнитофоне и слушал разухабистые песенки из огромных колонок сверкающей хромом стереосистемы Akai.

Эх, хвост, чешуя!

Не поймал я ничего!

К ремеслу младшего брата Коля относился снисходительно, считая это временной блажью, и всякий раз грозился нагрянуть без предупреждения в больницу, поглядеть, чем он там занимается.

И вот как-то раз зимой Коля впервые решил заехать к Ване на работу. Так сказать, навестить братца. Он в очередной раз поцапался с женой и, понятное дело, решил развеяться. Сел в свои «жигули» и покатил. Был четвертый час ночи.

Подъехав, он бросил машину, быстро сориентировался и нашел вход в приемный покой. Там молодого парня в шикарной дубленке мало того что не остановили, но даже любезно объяснили, как ему попасть на второй этаж в реанимацию.

Когда Коля очутился перед дверью, над которой висела табличка на двух языках «Отделение реанимации. Resuscitation department», он потянул ее на себя и осторожно заглянул. Длиннющий коридор, полумрак, только вдалеке пищат приборы, и — никого. Интересно, где тут Ваня, направо идти или налево? Коля совершил робкое движение вперед и остановился. Тут он услышал тихие шаги и посмотрел в соответствующем направлении. К нему приближалась молодая девушка в белом халате и форменных брюках.

Вот она-то ему и расскажет, где найти братца Ваню.

Таня Богданкина выносила лоток со шприцами из второго блока в стерильную комнату. Ей осталось еще разок вымыть и без того чистый пол, и можно было идти будить Лешу с Ваней.

Тут Таня вздрогнула, испугавшись мужика, который неожиданно вырос перед ней в коридоре. Наверное, опять забыли дверь запереть. Но, несмотря на тусклый свет, она успела разглядеть его красивую одежду и поняла, что это вряд ли бандит с большой дороги. Скорее всего, чей-то родственник, в реанимации случалось, что родственники могли приехать и ночью. Особенно в первые сутки после поступления.

Нужно узнать, к кому он пришел, и попросить подождать за дверью.

— Мужчина, вы к кому? — как подобает в таких случаях, строго спросила Таня.

Тот уже сам сделал полшага в ее сторону. Совсем молодой, нервное лицо, бородка.

— Я к Романову, — сказал он и шмыгнул носом.

— А вы ему кто? — осведомилась Таня, как того требовал протокол.

— Брат! — ответил тот, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.

Вот этого Таня Богданкина в своей работе не любила больше всего. Уже полгода, как она здесь, а все никак не привыкнет. Днем в подобной ситуации легче — позвал врача, и порядок, врачи сами сообщают, но иногда, вот как сейчас, ночью, приходилось брать это на себя.

«Скажу сама, — решилась Таня, — точно, скажу сама, а если что, сбегаю и разбужу доктора Бухарина!»

Она подошла поближе и даже прикоснулась рукой к этому немного нервному молодому человеку. Надо бы ему валерьянки налить, вот растяпа!

— Вы только не волнуйтесь! — произнесла наконец Таня. — Но Романов умер несколько часов назад!!!

Так она и знала! Того сразу повело — видимо, голова закружилась, он отступил, пошатнулся и схватился за косяк.

— Что?! Как это — умер?? — сдавленно прошептал мужчина. — Когда???

Таня часто оказывалась рядом, когда сообщали подобные известия. Реакции были всякие. В этот раз она понимала, что горе неподдельное. Даже не горе. Потрясение. Ей и самой стало не по себе.

— Это случилось в двадцать три часа пятнадцать минут, — сообщила она, чувствуя подступающий к горлу комок.

Мужику от такой точности стало совсем паршиво. Он начал озираться, будто искал кого-то.

— Нет, подождите! Этого не может быть! — прохрипел он. — Ведь он молодой совсем! Как он умереть-то мог?

Тане уже очень хотелось опрометью бежать в ординаторскую и поднимать Бухарина, но она собралась с духом.

— У него сердце не выдержало! — ответила она самой распространенной фразой, которую многократно слышала в таких случаях.

А мужчина даже кулаком себя по бедру ударил, когда про сердце услышал, и пробормотал:

— Так я и знал! Все работа эта проклятая! — Он помолчал с минуту, а затем проговорил с каким-то отчаянием: — Но вы-то как такое допустить могли? Здесь, в реанимации?

Таня вздохнула. А что тут скажешь?

— И что мне теперь делать? — самого себя спросил мужик.

— У вас паспорт с собой? — поинтересовалась Таня. Тот рассеянно кивнул. — Вам нужно будет сегодня, к двенадцати часам, со своим паспортом зайти в наш морг! — объяснила она. — Там справку о смерти выпишут и скажут, что дальше делать!

Мужчина кивнул снова.

— А где он сейчас? — сдавленным голосом поинтересовался он. — На него взглянуть хоть можно?

Тут Таня совсем расстроилась. Действительно, нужно было сразу успокоительного принести. Сейчас пойдет и ампулу реланиума ему в чашке разведет.

— Он лежит… — Таня хотела сказать: «В морге», но опять горло свело судорогой, и она просто махнула рукой вдоль коридора в ту сторону, где был паталогоанатомический корпус.

Все, достаточно, сначала она возьмет реланиум в блоке, даст выпить ампулу родственнику умершего Романова, а потом сбегает за Бухариным. В конце концов, сообщать о смерти — это его работа.

Оттого что мы уставали как собаки, рефлексы у нас были тоже как у собак. Я проснулся и открыл глаза. Свет фонарей, идущих вдоль эстакады, освещал стену и висящие на ней часы. Надо же! Десять минут пятого, а нас не разбудили. Странно. На дежурстве пересменка всегда в четыре, ни минутой позже. Правда, Танька Богданкина еще салага, а салаги, они не так сражаются за каждую минуту сна, как старичье.

Можно бы еще поспать, да только блок полный, пятеро на аппарате, не успею к восьми всех перестелить. Пора подниматься. Я нехотя сел, потянулся, нашарил обувь, надел халат. Рядом на соседней койке во внутреннем противошоковом зале сопел Ваня Романов. Пойду умоюсь, а там и его растолкаю.

Я выполз в коридор и, хотя почти все лампы были погашены, увидел, что Таня Богданкина стоит рядом с каким-то мужиком, в уличной одежде и лохматой шапке. Но не успел я сделать и пары шагов, как она развернулась и полетела к себе в блок, а лоток со шприцами оставила около мужика прямо на полу. Интересно, что случилось? Да и вообще, чего это она еле чешется, шприцы до сих пор не вынесла. Понятно теперь, почему нас не будит. Небось прокурила на кухне всю ночь, вот теперь и не успевает.

Пойду-ка скажу ей, что она малость оборзела. Хотя Таньку обижать совсем не хотелось, она была девка веселая, и когда в настроении, с ней можно было помереть со смеху, так комично она изображала всех нас. Ей бы в цирк. Правда, у нас тут свой цирк, не заскучаешь.

Я решил ее догнать, но, подойдя ближе к стоявшему у дверей парню, вдруг обратил внимание, что на нем точно такие же сапоги, как у Кольки, Ванькиного брата. Такие сапоги назывались «казаки» и слыли большой редкостью даже у фарцовщиков.

Ба! Да это же сам Коля, только странный он какой-то, неужто пьяный? Глаза бегают, руки дрожат, меня видит, но не узнает!

— Коля, ты чего, не узнал меня? — спросил я. — Алё, гараж!

Коля посмотрел на меня взглядом, который человек художественного склада назвал бы затравленным.

— Где Иван? — выдавил он с усилием.

Ну точно, набухался и решил ночью добавить. Одному, видимо, скучно.

— Как где? Тебе что, разве не сказали? Иван лежит, — и я показал в соответствующем направлении, вдоль коридора, — во внутреннем противошоковом зале!

Тут уж Коля совсем стал чудной. Надо ему сказать, чтобы пить завязывал. Начал себе ладонью лицо тереть, так, что борода захрустела.

— А давно? — выдохнул Коля. — Давно это он.^

— Давно, — радостно объявил я, — уж пятый час пошел, как он отрубился. Наверняка брательник твой паутиной покрылся, пошли покажу!

И схватил Колю за рукав дубленки. Тот в ужасе отшатнулся. Эге! Похоже, он не пьяный, да и запаха нет от него. Уж не сбрендил ли Николай от своей загульной жизни?

Да, видно, плохо дело, глаза блестят, бормочет что-то, нужно пулей ему реланиум вколоть и Ваньку будить, срочно! Может, нам его вязать придется!

— Колька, стой здесь, никуда не уходи! — приказал я ему и побежал во второй блок. — Я мигом!

В блоке спиной ко мне стояла Танька и судорожно рылась на полке в шкафу.

— Богданкина, ты чего шаришь? Давай быстрей, мне твоя помощь сейчас понадобится!

— Леш, я реланиум никак не могу найти, — не оборачиваясь, ответила Танька, — придется в первый блок за ним бежать!

— Правильно, давай сбегай, — одобрительно сказал я. — Пойду тогда посторожу Ванькиного братца, пока он тут все не разнес!

Танька застыла, перестала шебуршать и медленномедленно начала поворачиваться.

— какого еще Ванькиного братца???

— Ну как это какого? Того самого, с которым ты в коридоре только что общалась! — нетерпеливо продолжал я. — Это же Колька Романов, родной брат Ивана нашего! Только он сегодня странный, похоже, свихнулся малость! Ну, ты ведь это и сама заметила, если решила его реланиумом ширнуть!

— Леша!!! — простонала Танька, обхватив голову руками. — Леша, я думала, это родственник того Романова, который с сепсисом! Того, который умер! Которого в морг отправили!!!

Когда мы с ней выскочили в коридор, Коля стоял там, где я его оставил, и будто зачарованный смотрел, как к нему навстречу, шаркая своими тапочками, брел брат Ваня. Одной рукой он вяло помахивал Николаю, а другой почесывал пузо.

С тех пор Колька странным образом полюбил приезжать к нам в реанимацию. Когда появлялся, то на вопрос, к кому он, Коля всегда отвечал четко и раздельно:

— Я приехал к своему брату Романову Ивану, он работает в вашем отделении!

* * *

Тут кто-то въехал мне локтем в бок. Я открыл глаза и понял, что сижу на лавочке в нашем гараже на эстакаде. Вероятно, я даже задремал. А вы сами как-нибудь попробуйте поспать днем и через десять минут после пробуждения шарахнуть пол-литра спирта на троих, без закуски.

— Скажи, Паровозов, — повторно пихнул меня Волохов, — а чего сегодня здесь такая грязюка? Все мои тапочки в каком-то навозе!

И в самом деле после нашей влажной уборки вся слежавшаяся за многие годы пыль намокла, взбухла и теперь ровным и глубоким слоем покрывала пространство гаража. Грязь начала жить своей, независимой и малоизученной жизнью.

На каждый шаг она реагировала чмоканьем, хлюпаньем, чавканьем. Видимо, ей хотелось с нами поговорить и, возможно, даже подружиться, но Витя Волохов был человеком прозаическим и обозвал нашу грязь навозом. Тогда грязь обиделась и ограничилась простым прилипанием к подошвам.

Я решил было рассказать Волохову про Надьку, про пожарный шланг, но не нашел в себе сил и просто закурил. Ваня Романов тоже закурил со мной за компанию. А некурящий Волохов, расположившись между нами, пассивно вдыхал дым. Мы все трое сидели прикрыв глаза и походили на буддистских монахов, ушедших в свою нирвану, в полном соответствии с последними доктринами махаяны.

Из транса нас вывел Борис Львович, заведующий отделением гемодиализа, пребывавший в своей постоянной меланхолии.

Он заметил нашу троицу на лавочке, встал над нами и довольно бесцеремонно, но вместе с тем очень печально произнес:

— Ребята, как хорошо, что я вас нашел. Мне тут одна баба пару бутылок коньяку притащила, у меня сегодня сутки, а компании нет.

И вздохнул так грустно-грустно.

Мы конечно же пробудились, как и положено буддистам — во благо всех живых существ, но не сразу поняли, что нужно от нас этому доброму человеку.

Первым, как всегда, сориентировался Волохов.

— Ну так в чем же дело, Боря! — еще не совсем выйдя из образа доброго монаха, воскликнул он. — Ты, главное, не дрейфь! Поможем!

Тут же выяснилось, что помогать Боре по мере сил вознамерился и Ваня, что совсем не входило в мои планы.

Я, конечно, начал препираться с ними, но без особого успеха. Тут уже их было целых трое против меня одного, и я быстро сдался. Взял с Ивана слово, что он только пригубит для соблюдения этикета, и втолковал, что основное его предназначение — это не дать расслабиться Виктору Григорьевичу. А сам остался в реанимации. Коньяк я никогда особо не жаловал.

И эта новоиспеченная птица-тройка весьма резво побежала на гемодиализ, находившийся на нашем же этаже, но только в противоположном конце. Потревоженная грязь зачмокала им вслед — наверняка что-то укоризненное.

Я посидел еще немного в гараже, потом из своего хирургического отделения спустился Леша Гусев, наш бывший пациент, которого мы приняли год назад и еле собрали после падения с девятого этажа.

Мы с Лешей немного поговорили, он спросил меня, когда будет дежурить Оля Николашина, его любимая медсестра, а я в который раз стал задавать ему вопросы про войну в Афганистане. Леша там два года был десантником и принимал участие в боевых операциях. Немного погодя он отправился к себе в отделение, а я — ужинать, меня девчонки позвали — Маринка Бескровнова и Ленка Щеглова. Ну а после ужина я стал ощущать нарастающую безотчетную тревогу. Блок наш все еще оставался пустым, не было ни скорых, ни вызовов в другие отделения, но волнение только усиливалось.

Наконец беспокойство мое зашкалило. Я попросил Маринку в случае чего прикрыть меня и ломанулся на гемодиализ.

Это отделение у меня всегда ассоциировалось с мифологическим царством теней. Вроде и больные есть, все ходячие, в сознании, а жизни нет. Коридоры пустые, из палат почти не доносится ни разговоров, ни тем более смеха. А в глазах у пациентов что-то такое, что понимаешь — они уже не совсем здесь. Это и понятно. Смертность в те годы в подобных отделениях была чудовищная.

Я почти бегом пролетел весь коридор и свернул направо, где недалеко от диализного зала находилась маленькая ординаторская. Одного взгляда хватило, чтобы понять, насколько мое «пригубить» отличается от Ваниного. Оставалось только вздохнуть.

— Ого, какие люди! — радостно воскликнул Иван, как будто не видел меня по крайней мере год. — Виктор Григорьевич, смотри, Алексей к нам пришел!

Но тот даже не отреагировал. Борис Львович выглядел хотя и лучше Волохова, но ненамного. Он поднял голову, скользнул по мне равнодушным взглядом и также без особых эмоций произнес:

— О, привет!

И снова уронил голову на грудь. Ваня, тот, напротив, был очень возбужден, активен и по-особому весел. Глаза его горели, усы топорщились.

Пустых бутылок я насчитал аж целых три.

— Так, Ваня, давай бегом в отделение и спать! — тоном, не терпящим возражений, приказал я. — Только поможешь мне Витю дотащить!

Тут дверь в ординаторскую открылась, на пороге нарисовалась Светка Крынкина, диализная сестра, и объявила:

— Там в реанимации случилось что-то, и вас всех зовут срочно!

Она внимательно оглядела всю нашу компанию, укоризненно покачала головой и вышла.

— Ты все слышал, Вань? — еще жестче проговорил я. — Давай приводи Волохова в чувства, наверняка у нас там аврал, я первый побегу, а вы оба потихоньку за мной, и если что, ныряй с ним в сестринскую!

Увидев, что Иван стал производить энергичные действия с Витиным телом, я очертя голову понесся в реанимацию.

В коридоре около второго блока меня поджидал Кимыч. Его поза не предвещала ничего хорошего. Он стоял насупившись, уперев руки в боки.

Кимычем здесь его называли для удобства. Вообще-то полное его имя было Виталий Кимович, он являлся старейшим доктором нашего отделения как по стажу, так и по возрасту. В ту пору ему было уже за сорок.

Знающие люди утверждали, что лет пять назад Кимыч пил по-черному, но нынче он находился в полной завязке. Как и все завязавшие алкоголики, Кимыч ненавидел пьяных, а чтобы не сорваться, у него всегда были полные карманы люминала. Он принимал его на ночь и спал богатырским сном. Растолкать его не удавалось еще никому.

В отделении у Кимыча была репутация интеллектуала, он курил трубку и много читал, обычно лежа на диване в ординаторской. По моему мнению, Кимычу недоставало литературного вкуса, он в равной степени восторгался как Трифоновым, так и каким-нибудь Пикулем. Но это ладно. Главное, что по дежурству он брал к нам больных только по абсолютным показаниям и не набивал отделение под завязку.

— Ты где шлялся? — начал он весьма злобно. — И куда делись остальные? Вас что, этот еврей к себе утащил?

Евреев Кимыч не жаловал.

— Быстро за Романовым и пулей в морг! — рявкнул он напоследок и пошел по направлению к ординаторской.

У первого блока стояла койка, накрытая простыней. Я подошел, уже зная, чей это труп. И, откинув простыню, убедился, что так оно и есть.

Неизвестный, поездная травма. Перебегал около Царицына ночью через железнодорожные пути, тут его и сбил состав. Поездные травмы, они всегда самые суровые. Тут даже если локомотив не переедет, а только ударит, сила удара такая, что шансов выжить крайне мало.

Этот неизвестный поступил к нам три дня назад, я его сам с улицы принимал. У него ни документов с собой не было, ни другой какой бумажки. Поэтому и Неизвестный. Только обилие блатных татуировок по всему телу. К нам часто такие попадают, в основном с ножевыми. Можно всю тюремную их жизнь по этим татуировкам проследить.

У нашего Неизвестного тоже — ни дня без строчки. Пять куполов на груди, на каждом пальце перстень изображен, звезды на коленях. А веса в нем центнера полтора, не меньше. Я когда его сегодня перестилать помогал, еще подумал: только бы не на моем дежурстве! Вот и сглазил. Уже почти два года как санитаров из больницы повыгоняли. Это заведующий приемником Комаров реформу такую провел, после чего трупы в морг стали отвозить сестры. Это было делом нешуточным. Подвал напоминал тоннель метро как по виду, так и по протяженности. Редкие лампочки еле освещали километровую дистанцию от роддома до морга. То есть путь, который, выражаясь фигурально, проходит каждый человек.

Подвал к вечеру пустел, и только эхо отражалось от его стен. Ночью было совсем жутко. Особо трусливые снаряжали настоящие экспедиции. В тех отделениях, где лежали молодые парни и мужики, сестры брали их с собой в качестве эскорта. Однажды я видел, как труп из неврологии сопровождала целая орава. Две медсестры и человек десять «военкоматчиков», как тогда называли молодых ребят призывного возраста, в большинстве своем абсолютно здоровых, но косящих от армии. К ним относились с сочувствием: про гробы из Афгана знали все.

Но я возил трупы один. Почти всегда наши дежурства были такими, что отправлять двоих с каталкой в морг казалось верхом расточительности. А для меня это было хоть и короткой, но передышкой. Поэтому я бояться как-то забывал, хотя особо отважным никогда не был. Еду себе, каталкой правлю.

Лишь иногда по пути в морг я вдруг очухаюсь, с удивлением обнаружив себя за этим занятием: «Неужели это я?» Встряхнусь и качу себе дальше.

Я, который плакал над книгой «Белый Бим Черное ухо», везу сейчас мертвое тело и думаю о совершенно посторонних вещах. Как такое могло произойти? Как так получилось, что глубокой ночью, в безлюдном и темном подвале, в компании с покойником, я не рыдаю, не дрожу от страха, а лениво размышляю, пойти ли мне завтра на утренний сеанс в кино или сразу домой — спать?

Иначе нельзя, пытался я сам себя уговаривать. Иначе можно запросто свихнуться. Невозможно работать в таком месте и остаться таким, каким был раньше. Все эти изменения — просто неизбежный результат эволюции.

Вот и в этот раз я каталку подогнал и стал в одиночку труп с кровати на каталку перетаскивать, занятый какими-то своими мыслями, но точно не о жизни и смерти. А что один, так у меня это уже отработанный прием. Ваню я решил не дожидаться, и потом, что его отвлекать, он должен Волохова доставить к месту дислокации.

Но такого здоровенного я еще не перекладывал. Наверное, поэтому у меня произошла осечка. Каталка, хоть и стояла на тормозе, отъехала от кровати, и в образовавшуюся щель проскользнуло огромное тело Неизвестного со всеми его татуировками. Это была катастрофа.

Я тут же призвал на помощь Ленку и Маринку, мы мужественно в течение четверти часа пытались оторвать покойника от пола, но все наши усилия были тщетны. И тогда Ленка Щеглова пошла за Кимычем. Вот Кимыч совсем был тогда не нужен в коридоре, совсем. Потому что, как только он вышел из ординаторской, причем в состоянии крайнего раздражения, в другом конце коридора нарисовался Иван Алексеевич собственной персоной.

Ваня приближался, и в его походке, прямо скажем развязной и дерзкой, был вызов и нахальство. Волохова с ним рядом не наблюдалось.

Кимыч озверел: он почувствовал запах за полусотню метров. Я же сделал страшные глаза и одними губами принялся артикулировать Ване все самые отборные непечатные выражения.

Это возымело неожиданный эффект. Иван моментально сгруппировался, собрался, нахмурился, подбежал к нашей дружной группе и быстро, а самое главное молча, взялся за работу. Получилось все как надо, не считая того, что у Кимыча вступило в спину.

— Моторов, — простонал он, согнувшись пополам, — если вы через пятнадцать минут не прибежите назад и не притащите Волохова, я вам не завидую!

Мы в полном молчании ехали по подвалу — я впереди, Ваня замыкающим. Только перед лифтом, который поднимал каталки в морг, я сказал ему очень четко и зло:

— Ваня, хватит на сегодня, у нас и так будет с тобой выше крыши. Сейчас скидываем труп и мухой в отделение, ты понял? Если, конечно, не хочешь в глаз от меня получить!

И нажал на кнопку звонка.

Иван ничего не ответил, но мне показалось, что он меня понял. Он стал тихим и виноватым. Мне его тут же стало жалко. Я его жалел целую минуту. Или даже полторы. До того момента, пока двери лифта не распахнулись.

Вышедший оттуда санитар Володька Цурканов увидел нас и весело воскликнул:

— Вот это я понимаю! Ваня с Лешей! Не люди, а подарок судьбы! Представляете, у меня сегодня бутылка спирта, а вот пить, кроме как с мертвецами, абсолютно не с кем!

И загоготал.

Чернокожий кубинец прижал нашего боксера к канатам и начал осыпать его ударами в рваном ритме. Левый, левый, правый, опять левый, уже по корпусу, потом подряд два правых в голову и левый апперкот.

— Видал, как месит! — одновременно восхищаясь и негодуя, воскликнул Володька. — Мы же их, гадов, обучили, а они теперь что хотят, то и творят!

Шла припозднившаяся трансляция каких-то соревнований по боксу. Мы втроем сидели в маленькой прокуренной комнатушке, где кроме телевизора умещались кушетка и покрытый липкой клеенкой стол. На столе стояла наполовину пустая аптечная банка со спиртом, два граненых стакана, пустая сахарница и пара щербатых фаянсовых кружек. А на подоконнике — старый раздолбанный микроскоп, одна целая пачка кефира и одна ополовиненная. Натюрморт эпохи позднего соцреализма.

Кефир в морге выдавали за вредность. Запивать кефиром меня научил Волохов.

— Спирт, салага, — говорил обычно Витя, — отлично запивать кефиром.

И на вопрос почему охотно пояснял:

— Мягко выходит.

Как только Володька поделился с нами своими планами, сразу же начались сложные переговоры, в финале чуть не перешедшие врукопашную. Стоит отметить, что как человек и гражданин за сегодняшний день я здорово поднаторел в искусстве дипломатии. Впоследствии я наверняка смог бы работать кем-то вроде третьего секретаря посольства.

Но легче предотвратить вооруженный конфликт, найти решение в вопросе о спорных территориях или достигнуть компромисса о совместных нефтяных разработках, чем помешать моему другу и напарнику Ивану хлопнуть спирта с Володькой Цуркановым, ночным санитаром морга Московской городской клинической больницы номер семь.

Я обозлился по-настоящему и даже решил плюнуть на все и оставить Ваню наедине с Володькой и мертвецами. Но гуманизм, присущий всем людям доброй воли, возобладал над сиюминутным и прагматичным.

— Хрен с вами, делайте что хотите! — в духе старых дипломатических традиций сказал я. — Только мне позвонить нужно. Где тут телефон, в вашем крематории?

В первом блоке сняла трубку Ленка Щеглова.

— Ленка, — спросил у нее я, — у нас все спокойно?

— Да все нормально, скорых не было, блок ваш пустой, только Волохов еще не приходил! — ответила она. — А ты где?

— Слушай, Щеглова, мы в морге, тут такое дело, короче, я типа патронажной сестры сегодня у Романова, не могу его одного оставить! — поделился я с ней. — Короче, ври Кимычу, что хочешь, но мы будем не раньше чем через полчаса! Скажи ему, что подвал затопило!

Тот участок подвала, что примыкал к моргу, действительно затапливался водой по нескольку раз в год.

— Скажи ему, если не верит, пусть сам спустится сюда и посмотрит! — продолжал я орать в трубку. Даже если бы Кимычу сказали, что в подвале лежит бесхозный чемодан, набитый облигациями внутреннего займа, он бы нипочем не сдвинулся с места. Нужно знать нашего Виталия Кимовича.

— Моторов, какой Кимыч? — засмеялась Ленка. — Как только вы уехали, он сразу на диван завалился. Его храп сейчас около эндоскопии слышно! Давай стереги Ванюшку, а если что, я тебе позвоню, только дай мне номер местного.

Это хорошо, если Кимыч спит, значит, он уже люминала наглотался. Может, и не заметит нашего отсутствия. Хотя было у него одно интересное свойство. Наутро он непостижимым образом оказывался в курсе тех событий, что произошли, пока он был в отключке. Видимо, ночью бессмертный дух Кимыча воспарял над его бренным телом и совершал облет отделения.

В полчаса уложиться не удалось, вот уже полночь скоро, а мы даже и не думаем закругляться. А все из-за Вани.

Что-то он сегодня не на шутку завелся, раньше я за ним такого не замечал.

«Эх, всем ты хорош, Ваня…» — вспомнил я ту знаменитую бухаринскую фразу.

* * *

Это было чуть больше года назад. Встал больной во втором блоке на первой койке. Встал — это значит, у него остановилось сердце. Мы сначала его покачали, а потом решили дефибриллировать. Эту процедуру я всегда уважал за ее брутальную эффективность.

Вот и в тот раз мы зарядили по максимуму и ударили. Я стоял около самого прибора, Бухарин держал в руках электроды, а Иван благоразумно отирался возле ножного конца койки. После разряда больной, как ему и было положено, подпрыгнул на полметра от кровати, а за моей спиной что-то мягко шлепнулось на пол. Оказалось, Ваня встал в лужу, которая касалась металлической ножки кровати, и принял на себя часть от этих сотен вольт.

Бедняга долго не мог понять, что это с ним, когда пришел в себя на кушетке нашей сестринской. Стоял в блоке, смотрел на процедуру, тут ему по затылку чем-то таким БАБАХ!!! И вот он уже лежит в другом помещении, ему по щекам бьют, водичкой в лицо брызгают… Многие писатели-фантасты того времени именно так описывали телепортацию.

Больной, кстати, восстановил ритм с первого разряда, его уже через три дня в отделение перевели. А Ваня начал избегать дефибриллятора. Этот прибор стал внушать ему священный ужас, подобный тому, что испытывал Пятница по отношению к ружью Робинзона Крузо. Когда Ваня видел, что кого-то собираются подвергнуть этой увлекательной процедуре, он впадал в странное оцепенение, взгляд у него становился затравленный, и, втянув голову в плечи, он бочком смещался в коридор.

Тогда раз в год в каждом необъятном уголке нашей родины проводили аттестации, другими словами — собрания, на которых каждый член трудового коллектива получал принципиальную оценку своих товарищей. Это было видоизмененное наследие эпохи культа личности, преломленное эхо судов над врагами народа.

Больше всех старались всегда старенькие сестры из деревенских.

— Я хочу сказать тебе со всей прямотой, Раиса! — к примеру, начинала свою речь медсестра Маша, пожилая девушка гренадерского вида. — Недорабатываешь ты в последнее время! А ведь это сразу заметно, не блок становится, а хлев! Раньше коечки-то блестели, а теперь?

Маша имела слабость к натирке блестящих поверхностей нашатырем.

Раиса понурив голову грех признавала и тут же брала на себя повышенные обязательства обрабатывать нашатырем не только металлические поверхности коек, но и хромированные ножки тумбочек.

Пикантность ситуации заключалась в том, что Маша с Раисой были подругами и жили в одной комнате общежития.

На последнем таком собрании все было как под копирку, то есть заслушали профорга, покивали словам Суходольской, выслушали критику товарищей, можно было и закругляться.

Но тут слово взял Бухарин. Он встал, покашлял в ладонь, поправил резинку на штанах и произнес:

— Я хочу поговорить о Ване Романове.

Все встрепенулись. Ваню любили, а что касается Бухарина, то он всегда был человеком лояльным и никого на подобных собраниях не топил.

— Эх, всем хорош ты, Ваня! — глядя на Ивана, задорно начал Бухарин. По глазам сотрудников отделения было видно, что они разделяют его мнение. — Вот я водку с тобой пил, нормально пьешь! — стал он перечислять положительные Ванины качества и, заметив смятение на лице Суходольской, успокоил: — На Новый год, по рюмочке!

Рюмок в отделении отродясь не водилось.

— И в личной жизни ты молодец! — Тут Бухарин согнул характерным жестом руку в локте и сжал могучий кулак. — Мужик! Дочка вот недавно родилась!

Все заржали.

— А дефибриллятора, — он оглядел всех внимательно, — дефибриллятора ты боишься! А врач, хоть и будущий, не должен ссать никогда!

Бухарина проводили на место под шквал аплодисментов.

«Да, всем ты хорош, Ваня, — с тоской повторил я про себя, глядя на Ивана, который продолжал находиться в перманентном возбуждении, — но лучше бы ты дефибриллировать любил!»

* * *

Тут в телевизоре, который стоял рядом на стуле, события для нашего боксера начали поворачиваться отнюдь не лучшим образом. Кубинец стал просто молотить его, как тренировочную грушу, и рефери прервал избиение, объявив победу кубинского боксера ввиду его явного преимущества.

Володька Цурканов немедленно пустился в рассуждения, как лично бы он уделал этого наглого кубинца и еще пяток таких же.

Он был ночным санитаром, которых набрали пару лет назад из числа студентов Первого меда.

Сам Володька учился на четвертом курсе, на котором и я мог бы сейчас оказаться теоретически. Поэтому он мне был очень интересен, но ни одного слова ни об обучении в институте, ни о медицине в частности я от него не слышал.

Зато с огромным воодушевлением он всегда рассказывал и даже показывал, как и чем шарахнуть человеку по кумполу, чтобы причинить этому венцу творения стойкое расстройство здоровья. Вполне достойное хобби для будущего врача. Вот и сейчас та же тема.

— Пацаны, я вам так скажу, с ножом пусть фраера ходят! Менты повяжут — устанешь доказывать, что не при делах! А я теперь, особенно если один в новое место собираюсь, толстую цепь вместо ремня ношу!

Володька даже привстал, показывая всем желающим, как именно нужно протаскивать цепь сквозь петли джинсов.

— Вот если так крепить, то и во время бега не соскочит, и вытащить можно на раз. И тогда или по ногам, или по башне. По башне лучше, тут, когда с таким замахом… — он показал, с каким, — удар как ломом получается. Хребет в трусы осыплется, гарантирую!

Володя Цурканов был родом с Урала и, судя по всему, там провел трепетное детство и романтическую юность.

Словно услышав меня, он произнес, резюмируя:

— Хотя что я тут вам втираю, у вас жизнь в Москве как на курорте. Пацаны не беспредельничают, да и менты не особо гоняют! Даже завидно!

За это решено было выпить. Володька стал разливать, но я тут же накрыл свой стакан ладонью. На это они так с Ваней завыли, что я опять дал слабину. Хотя и правда, больных нет, Кимыч храпит, Щеглова, если что, и позвонит, и прикроет. Теплый разбавленный спирт немедленно был запит теплым противным кефиром. А хорошо пошло.

Видел бы сейчас Александр Семенович Бронштейн, как я лечу свою язву, он бы за меня порадовался!

Тем временем начался следующий боксерский поединок в более тяжелой весовой категории.

Дрался опять наш боксер, но на этот раз с поляком, которому уже с начала первого раунда пришлось несладко. Он пропустил несколько тяжелых ударов с дистанции, а потом еще и левый крюк схватил в челюсть, отчего его заметно болтануло, а перед гонгом наш боксер поймал его на встречный вразрез, и поляк мигом сел на пятую точку.

Рефери принялся отсчитывать, поляк хоть и тяжело, но поднялся, тут и гонг прозвучал.

— Вот это грамотная работа! — восхищенно начал Володька. — До конца боя поляк не достоит, гадом буду!

В этот момент показали угол нашего боксера, тот сидел на табуретке, а тренер махал перед его лицом полотенцем.

— Пацаны, глядите, обычный с виду парень, даже рыхлый немного, типа Вани нашего! — Володька подмигнул Ивану. — А в торец зарядит — сливай воду!

Тут Ваня вдруг поднялся, утер с усов кефир и с какой-то незнакомой мне прежде блатной интонацией произнес:

— Я хоть и не боксер, но тоже, если в торец заряжу, мало не покажется!

И с силой пихнул Володьку, который к тому моменту, почуяв неладное, успел вскочить со стула. Зазвенела посуда, один стакан упал и покатился.

Вот черт! Только этого не хватало. Комнатка была тесная, не развернешься, я начал их растаскивать, а они в этот момент пытались дать друг другу по физиономии, но их удары не достигали цели, потому что все приходились по мне. Вдобавок они оторвали рукав у моего халата. Я было попытался призвать на помощь свое каратистское прошлое, но в узком пространстве, да еще когда мы все сплелись клубком, особенно ногами не помашешь.

Мы еще пихались так с минуту, но, видя сложившуюся патовую ситуацию, медленно и осторожно расцепились.

— Да, Ваня, ты, я вижу, помахаться любишь! — с неподдельным уважением сказал Володька, как только отдышался. — Молоток!

У него явно улучшилось настроение, видимо, он почувствовал себя очень уютно, как будто находился сейчас на своем, известном давними гуманистическими традициями, Урале, а не в инфантильной и выхолощенной Москве.

Мы присели и закурили. За всей этой баталией поляк успел продуть нокаутом, но это нам показали только на повторе в замедленной съемке.

Некоторые считают, что в больнице скучно работать. Какая глупость! Вот у нас просто удивительный сегодня день, сколько всего интересного произошло. И выпили, и поспали, и опять выпили, и снова вздремнули, и в гости сходили, и там добавили, потом в морг отправились, а там не только выпили, но и подрались. Эх, будет что детям нашим рассказать!

Тем временем Володька с Ваней решили выпить уже на брудершафт. Причем эти новоиспеченные братья мне даже не предложили. Затем они устроили, на этот раз на свежем воздухе, драку понарошку. А потом, когда Цурканова сморило, я все-таки убедил Ваню вернуться в отделение.

Мы выволокли каталку на улицу и через пару минут уже везли ее по эстакаде к нам в гараж. Тащиться по подвалу нам не захотелось из-за внезапно нахлынувшего приступа клаустрофобии. Было больше двух часов ночи, когда мы, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить Кимыча, прокрались в отделение, а каталку оставили в гараже, а то уж больно гремела.

Ленка Щеглова, увидев нас, мой оторванный рукав, поняла все без слов и, усадив нас на кухне, стала поить чаем.

— Блок пустой, а Волохов уже в ординаторской! — сообщила она. — Его Борис Львович полчаса назад на кресле-каталке привез! Давайте чешите спать, авось утром все уляжется. Я вам уже постелила. Только Маринку не разбудите, охламоны!

Ленка, она всегда человеком была.

Не дожидаясь Ивана, я тихонько, на цыпочках прошел в сестринскую. На кушетке спала Маринка Бескровнова. Двуспальная софа была разложена и заботливо застелена. Я снял рваный халат, лег на софу к стенке и тут же отключился.

Лучше бы я этого не делал!

* * *

Поговорим про сон. То, что сон в жизни человека занимает невероятно важное место, знают все. Человек на сон тратит уйму времени и делает это мало того что с постоянством, но часто помимо своей воли. Вместе с тем люди иногда заставляют себя спать. Также заставляют себя не спать. Человека можно ввести в состояние сна наркозом или гипнозом. Также человека из этого состояния можно вывести, то есть просто разбудить, а в случае наркоза или гипноза прекратить их действие.

Сну посвящены тысячи произведений живописи, литературы, кинематографа, философские работы, научные исследования, всего и не перечислишь.

Сон часто окутан мистической тайной, сон обладает могучим целебным действием, он восстанавливает силы, здоровье, а спящий человек, наоборот, представляется слабым и незащищенным.

Эпитетов у сна хватает. Сон бывает тревожным, сладким, детским, вещим, страшным, глубоким, легким, цветным, дневным, плохим, беззаботным, мертвым и еще бог его знает каким.

Многие культуры и религии даже смерть относят к частным проявлением сна.

Сон — это то, чего мне так не хватало долгие годы в молодости. Он для меня был важнее еды, развлечений и даже денег. Во всяком случае, деньги имели конкретную цену, а вот сон в реанимации не продавался. У нас его можно было либо заслужить, либо обменять на что-то тоже весьма важное.

Я частенько включался в подобные обмены, но неоднократно по молодости оказываясь в дураках.

Когда меня сейчас спрашивают, чего мне больше всего хотелось в пору юности, я честно отвечаю — выспаться!

Много лет назад в одной ночной телепередаче выступал профессор-невролог, крупный специалист по сну. Среди прочего он сказал одну интересную вещь. Ни одно ночное бдение не проходит бесследно для организма. Последствия разнообразны и неизбежны. Одна бессонная ночь требует не менее двух недель абсолютно спокойной и размеренной жизни.

Две недели полного покоя за одну бессонную ночь!

Бесстыжая Надька лепила нам, молодым, по четырнадцать суточных дежурств в месяц, прекрасно зная при этом, что часть из них не будет оплачена. Смену мы заканчивали не в девять утра, как полагалось, а нередко в обед.

— Вы же хотите стать врачами, — цинично заявляли нам. — Вот вам возможность проявить себя!

Те пару часов рваного сна, которые далеко не каждое дежурство нам доставались, всегда вызывали безумное раздражение начальства. Придумывались разнообразные запреты и поводы, чтобы украсть у нас и это немногое.

Доходило до того, что сестринская частенько запиралась на ключ, и тогда каждое утро устраивался допрос, не спал ли кто-нибудь несанкционированно, например, на каталке для транспортировки мертвецов.

Сон на дежурстве совсем не похож на сон обычный. Даже не потому, что он, как правило, очень короткий, поверхностный и тревожный, как у дикого зверя. Сон на дежурстве — как еда без запаха и вкуса. Часто от него еще больше усталости, чем от поддерживаемого усилием воли бодрствования.

Профессор, специалист по сну, почему-то ничего не сказал о пробуждении. А ведь этот момент очень важен. Хотя что здесь скажешь нового? Открыл глаза, потянулся, сел на кровати, нашарил тапочки, надел халат, зевнул, пошел в ванную, сполоснулся. Вышел из ванной, прошел на кухню, рассеянно выглянул в окно, опять потянулся, открыл холодильник…

Многие годы просыпался я куда динамичнее.

Дверь в комнату, где стояла кушетка, на которой я спал, распахивалась мощным пинком, раздавался требовательный и громкий окрик, и одновременно включался свет.

Я подпрыгивал, как от разряда дефибриллятора, успевая заметить, что в коридоре с грохотом проносится каталка с окровавленным месивом. Раньше чем мне удавалось сообразить, что со мной и где сейчас нахожусь, я уже стоял рядом с этим телом, руками уже в ней, этой каше из плоти и костей, срезая обрывки одежды, все перемазанные землей, кровью и рвотой…

Думаю, тот профессор из телевизора и не знает про такой плавный переход от грез к действительности.

Когда ночь проходила спокойно, меня будили деликатнее. Как правило, просто открывали дверь и громким голосом сообщали, мол, вставай, Леша, пора работать. Некоторые что-то добавляли ласковое, по своему вкусу. Например, Таня Богданкина неизменно требовала: «Хватит дрыхнуть, Моторов, сволочь!» И всем казалось, что, выходя, они просто обязаны изо всех сил садануть дверью. А особо паскудные, те еще и вовсе распахивали дверь в коридор, а там включали яркий свет. И будили на двадцать минут раньше.

Самые веселые побудки устраивала моя боевая подруга Тамара Царькова. Она заявлялась на работу очень рано, когда еще не было и шести. Энергично распахивала дверь ногой, так что осыпалась штукатурка, и очень радостно и как-то торжественно констатировала:

— Ага, спите, бляди! — И тут же добавляла: — Моторов, купи у меня ночь!

Трудно передать всю гамму чувств от такого предложения. Про Тамарку вообще нужно отдельную книгу писать.

Единственным человеком в реанимации, который мог по-человечески разбудить, была медсестра Маринка Бескровнова.

Она тихонько, без скрипа открывала дверь, неслышной кошачьей походкой подкрадывалась к кровати и, присев на корточки, начинала мурлыкать:

— Солнышко, просыпайся, уже пятый час! У нас все хорошо, больные давление держат, капельницы прокапаны, назначения сделаны. Не забудь только градусники в шесть поставить. Чайничек уже на плите, бутербродики на столе. Просыпайся, мур-р-р-р…

Больше так никто и никогда не делал, жаль, она проработала недолго, ушла медсестрой на мясокомбинат. Это, пожалуй, были единственные пробуждения, когда я чувствовал себя человеком, а не протоплазмой, через которую пропускали ток высокого напряжения.

* * *

Первой моей мыслью, когда я проснулся, было, что уже точно четыре часа. Не исключено, даже больше.

И мне сдуру показалось, что я дома. Уж больно тихо. И от этой мысли мне стало хорошо. Но уже через секунду я сориентировался, и хорошее настроение исчезло. Особенно после того, как я обнаружил, что нахожусь в полном одиночестве в нашей сестринской комнате.

Потом я долго лежал с закрытыми глазами и думал, что наверняка в наш блок поступили больные и Ваня благородно решил сам их принять. Но куда тогда делись Ленка с Маринкой? Наверное, смену друг другу сдают или Романову помогают, успокоил я сам себя. А мне, значит, можно еще поспать, если никто не будит. И хотя у меня в ту пору не было часов, я чувствовал наступление четырех утра всегда. И долгие годы спустя я буду просыпаться ровно в четыре — во время неофициальной реанимационной пересменки.

Но через некоторое время дверь тихонько отворилась, и проскользнувшая внутрь, как всегда бесшумно, тень Маринки Бескровновой вкрадчиво зашептала: — Заинька, блок ваш пустой, никто не поступал, еще только половина пятого, но лучше бы тебе проснуться! Умывайся, одевайся, мы тебя с Ленкой на кухне ждем и все тебе расскажем. Чайничек уже закипел!

Так я и знал!!! Не надо мне было одному спать ложиться, это было очень безответственно и недальновидно с моей стороны. Скорее всего, случилось что-то совсем из ряда вон!

Я выполз в коридор, меня немного мутило, а все этот спирт с кефиром.

На кухне меня ждали Ленка с Маринкой, и по их потрясенным лицам было видно, что им не терпится мне все рассказать. Я присел за стол, налил чай, закурил и приготовился слушать. По мере того как они рассказывали, я все больше и больше убеждался в том, что меня разбудили абсолютно правильно.

Когда я пошел спать, Ваня решил еще немного почаевничать. Не все же время водку пить, можно показать себя человеком широких взглядов.

И тут в нашем все еще пустом втором блоке зазвонил телефон. Ваня побежал отвечать на звонок, а Ленка Щеглова отправилась к себе в первый, делать назначения. Когда она закончила и прошлась по отделению, Романова уже нигде не было, и она справедливо решила, что тот уже дрыхнет без задних ног.

Тащиться в гараж было неохота, и она, как у нас это заведено по ночам, решила перекурить в буфете у лифтов.

Только она прикурила, как в буфет вбежал, даже не вбежал, а ворвался Кимыч, нажал на кнопку лифта, и все то время, пока ждал, он орал страшным голосом:

— Меня все знают! Я никогда и никого не закладывал! Я всегда отличался терпением, и меня трудно довести! Но всему есть предел!!!

Ленка очень перепугалась, не столько даже оттого, что Кимыч вопил, будто в него вселился нечистый, сколько от самого факта, что она видит Виталия Кимовича среди ночи стоящим на ногах, а не находящимся в своей традиционной летаргии на диване в ординаторской.

Она чуть не проглотила сигарету. А Кимыч продолжал надрываться:

— Когда Волохов, не успев приступить к дежурству, уже принял на грудь с этими нашими олухами, я терпел! Когда Борька утащил их к себе на диализ и напоил их, я терпел! Когда Моторов по пьяни уронил на пол труп и я сорвал спину, я терпел! Когда они с Романовым уехали в морг и проторчали там три часа, я терпел! Даже тогда, когда Боря привез на каталке Волохова в ординаторскую и сбросил его на диван, я и то терпел!

Тут подъехал лифт, Кимыч запрыгнул в него, ткнул кнопку, и за то время, что закрывались двери, он успел проорать:

— Но когда, только что, в ординаторскую позвонил Романов из нейрохирургии и заявил мне, что он берет там больного, моему терпению пришел конец!

Тут двери лифта захлопнулись, он тронулся наверх, но Кимыч прибавил громкости, и его вопль эхом разнесся по всем шестнадцати этажам больницы:

— Я их всех ЗАЛОЖУ!!!

Щеглова не успела переварить всю эту информацию: не прошло и пяти минут, как двери лифта снова распахнулись, и оттуда вылез все еще свирепый Кимыч. Вдобавок он выволок за собой Ивана, который хоть и вяло, но сопротивлялся. Ленка успела заметить, что на плече у Вани реанимационная сумка, а на шее фонендоскоп.

Она решила проследить за расправой и в случае чего вмешаться. Первым делом Кимыч вырвал из рук Вани сумку и забросил ее в пультовую. Затем он сорвал с него фонендоскоп. Так обычно в кино показывают расправу над теми, кто изменил присяге, когда перед строем с них срывают ордена и эполеты. По закону жанра Кимычу за неимением шпаги нужно было еще сломать над головой несчастного Ваньки швабру, но вместо этого Кимыч поступил неожиданно и вместе с тем очень разумно.

Оставив Ваню стоять в коридоре, он сбегал в ординаторскую, вернувшись с подушкой и одеялом. Быстро постелив в «харчевне», Кимыч подвел Романова к ложу и молча показал на кушетку пальцем.

Иван так же молча, благоразумно не вступая в дискуссии, разулся, лег, накрылся одеялом и моментально уснул. Намаялся за сегодня.

Кимыч, убедившись, что Ваня спит, сходил за своей трубкой, набил ее, раскурил и, уже успокоившись, поведал Ленке и проснувшейся Маринке о событиях, произошедших за последний час.

В нейрохирургии затяжелел больной. Его мы держали пару дней у себя в первом блоке после удаления гематомы мозга. Когда он стабилизировался, нейрохирурги забрали его к себе. Но сегодня к вечеру состояние ухудшилось: поползла температура, появилась одышка. Все нехитрые действия, что предприняли в отделении, эффекта не дали.

Ночью ситуация лишь усугубилась, и дежурный нейрохирург решил, что пора вызывать на консультацию реаниматолога.

В ту ночь дежурным нейрохирургом был Винокуров. Как и все врачи его профиля, он был человеком серьезным, чтобы не сказать — жестким. Наверное, когда каждый день копаешься инструментами в человеческом мозге, меняется отношение к жизни. Он позвонил в ординаторскую реанимационного отделения по номеру 266. Никто не подходил. Винокуров терпеливо слушал гудки, но ответа так и не последовало. Тогда он подождал немного и перезвонил. С тем же результатом.

«Странно, — подумал Винокуров, — никого нет, может быть, у них запарка?» В реанимации подходили всегда, в любое время дня и ночи.

Тогда Винокуров позвонил по следующему телефону, который был напечатан в справочнике, — 265. Это был номер второго блока.

Сначала тоже никто не подходил, но все же, хоть и не скоро, ему ответил приятный мужской голос:

— Реанимация, второй блок!

— Реанимация! — обрадованно воскликнул Винокуров. — Нужна срочная консультация в нейрохирургии, палата 1136!

Иван знал, что это серьезный звонок, и решил поступить по инструкции.

Он дошел до ординаторской и начал трясти Кимыча. Он тормошил его долго и интенсивно, но безуспешно: видимо, на тот момент концентрация барбитуратов в крови у Кимыча была еще высока.

Отчаявшись его разбудить, Ваня переключился на Волохова. На какую-то долю секунды ему даже почудилось ответное Витино движение, и тогда, поднатужившись, он выволок его в коридор и поставил у двери. Витя, не говоря ни слова и не открывая глаз, мягко стек по стене на пол. Иван почесал в затылке и, опять приложив немалые усилия, доставил Волохова в исходную точку, то есть на диван.

С минуту Иван постоял в задумчивости. Действительно, интересная какая ситуация! Будто злая колдунья из сказки явилась сюда и переколола наших докторов своим дурацким веретеном. А консультация в нейрохирургии не простая, а срочная!

И тогда Ваня принял решение. Он взял в «шоке» фонендоскоп, а в пультовой — реанимационную сумку-укладку для вызовов, не говоря ни слова Ленке Щегловой, которая копалась в своем блоке, вызвал лифт и нажал кнопку одиннадцатого этажа.

Вот не зря многие у нас считали Ивана настоящим мужиком.

Винокуров еще с вечера пребывал в состоянии сильнейшего раздражения. Одно дело, когда занимаешься своей работой, то есть сверлишь череп, вскрываешь твердую мозговую оболочку, обнажаешь мозг, доходишь до гематомы, убираешь ее, ко всем чертям, потом сверлишь второй череп, опять вскрываешь твердую мозговую оболочку…

Но когда его, опытного нейрохирурга, вынуждают заниматься всякой ерундой, тут и святой взбесится! Не надо было так рано забирать этого больного из реанимации. А все эти реаниматологи! Торопятся побыстрее койку освободить. Подержали бы его у себя еще несколько дней, уж не развалились бы. Вот что ему сейчас со всем этим делать? Всю ночь около больного сидеть с тонометром в руках?

Если хирург хочет до пенсии сохранить твердую руку и острый глаз, он должен ночью спать. Даже на дежурстве. На дежурстве можно не спать только по трем причинам. Если идет операция — это раз. Выпивка — это два. Бабы — это три.

Винокуров выпивал очень умеренно, а романов, даже мимолетных, в больнице не заводил.

А когда наступило три часа ночи, он решил, что пора и честь знать. Это в реанимации могут всю ночь куковать! К тому же они сами виноваты, перевели больного раньше времени. Сами виноваты, вот пусть теперь и отдуваются!

И он с чувством глубокого удовлетворения, как и всякий человек, который нашел единственно верное решение в сложной ситуации, снял трубку телефона.

Иван шел по коридору одиннадцатого этажа и судорожно вспоминал те слова, фразы, мимику и действия, которыми сопровождались все вызовы в отделения, когда он ходил на них вместе с врачом. Врач в паре с сестрой обычно были задействованы в особо тяжелых случаях, например при остановках сердца, но бывало, что врачу просто скучно идти одному, особенно если далеко.

Путь был неблизкий, сначала Иван прошел сосудистое отделение, потом отделение кардиохирургии, и когда он пересек границу нейрохирургического, он вспомнил все, вплоть до мельчайших деталей.

Винокуров, который все это время нетерпеливо расхаживал по коридору, был весьма озадачен, когда увидел спешащего к нему навстречу реанимационного медбрата Ваню с сумкой в руке и фонендоскопом на шее. Значит, послали медбрата вперед, а врач еле тащится, вот стой опять и жди.

— А где врач? — раздраженно спросил Винокуров. — Я что, до утра тут должен стоять?

— Находиться нужно около постели больного, а не в коридоре! И по мере сил оказывать ему квалифицированную помощь! — назидательно произнес Ваня. Именно так обычно разговаривали врачи-реаниматологи с коллегами из других отделений. — Пройдемте в палату!

Винокуров совершенно растерялся. Может, он чего не знает, может быть, этот медбрат уже институт окончил и в реанимации врачом стал работать?

Но разговаривать таким тоном с собой он больше не позволит! А самое главное, нужно обязательно выяснить статус этого Ивана.

— А все-таки где врачи? — решив немного видоизменить вопрос, переспросил Винокуров. — Ситуация ведь очень сложная!

— Врачи? То есть ситуация настолько сложная, что вам консилиум понадобился, коллега? — усмехнувшись, ответил Ваня. — Пожалуйста, докладывайте, не будем терять времени!

Тут уж Винокуров абсолютно перестал ориентироваться. Действительно, время идет, а задача одна — спихнуть больного всеми правдами и неправдами в реанимацию, тем более что почти уже утро.

Он стал докладывать, а этот, то ли доктор, то ли кто, тем временем присел на край кровати и уже измерил давление, пульс, потрогал лоб, послушал легкие и даже оттянул веко. Да нет, не медбрат, точно доктор.

— Могу ли я увидеть историю болезни пациента? — спросил Ваня. — И рентгеновские снимки попрошу!

«Да, неудобно как получается! — с досадой подумал Винокуров, выйдя в коридор. — Как же это я забыл историю в ординаторской, вот теперь бежать за ней приходится, да понятно почему, все от недосыпа!»

— Вот скажите, пожалуйста, — начал Иван, перелистывая страницы, — вы говорите об ухудшении гемодинамики, а я вижу, что последняя запись этих параметров сделана три дня назад, да и та в нашем отделении! И кровь не перебирали! А снимки? Зачем мне рентгенограммы черепа? Мне нужен свежий снимок грудной клетки! Ведь у вашего больного налицо клиника пневмонии!

— Вы хотите сказать, — совсем потерялся Винокуров, тем более что доктор из реанимации был абсолютно прав, — я должен ночью делать снимок?

— А кто же еще? Конечно! Вы же дежурный врач! — снисходительно ответил Иван. — Да! Видно, ничего вы без нас не можете!

Тут Винокурову стало очень обидно. Мало того что всю ночь не спишь, мало того что ждешь их по часу, так нет, приходят и еще поучают!

— Ведь я тоже могу на принцип пойти! — повысив голос, начал закипать Винокуров. — Вот возьму и без согласования отправлю его к вам, если вы все такие умные!

— Умные? — переспросил Ваня и утвердительно кивнул. — Да уж не без того!

Винокуров опять было полез в бутылку, но Иван вдруг поднялся со стула и вышел в коридор. С минуту он стоял в глубокой задумчивости, затем решительно и твердо произнес:

— Хорошо, я его беру, только мне позвонить нужно, наших предупредить! — и стремительно зашагал по направлению к ординаторской.

Никто не знает, как это произошло. Но действие люминала вдруг закончилось, хлорные каналы в нейронах захлопнулись, и тормозящее действие на центральную нервную систему прекратилось.

Ответственному реаниматологу Виталию Кимовичу почудился звук. Поначалу он был робким, тихим. Потом понемногу нарастал и смелел. Затем стал требовательным и резким. А под конец злым и нетерпеливым.

Что за черт! Кимыч открыл глаза. На тумбочке в изголовье надрывался телефонный аппарат. Рядом, на другом диване, лежал Волохов, его храп входил в резонанс со звонком, вызывая дрожание окон.

Телефон не думал умолкать, Кимыч, приподнявшись на локте, дотянулся до трубки.

— Вас слушают! — хрипло со сна ответил он. — Говорите!

— Алё, это вы, Виталий Кимович? — раздался в трубке веселый голос. — Романов говорит! Я тут в нейрохирургии больного взял. Сейчас к нам везу! Готовьте место!

Ошарашенный Кимыч послушал гудки отбоя, еще раз посмотрел на храпящего Волохова, потом на телефонную трубку в своей руке. Затем секунд десять он увязывал все эти элементы в единое целое, и когда ему это удалось, он побежал.

Врачей реанимации часто вызывают в другие отделения, как правило несколько раз за дежурство. Поэтому реаниматологов в нашей больнице знали все. И у каждого была своя репутация.

Виталий Кимович даже на самый срочный вызов шел неспешной походкой, он вообще никогда не суетился и никуда не торопился. Поэтому все знали, что лучше сделать самому, чем дожидаться Кимыча.

Но той ночью Кимыч установил абсолютный рекорд больницы по скоростному перемещению из реанимации в нейрохирургию.

Со стороны это выглядело так, что не успел Ваня повесить трубку на рычаг, как тут же в ординаторской нейрохирургии нарисовался Кимыч с перекошенным от злобы лицом. Не удивлюсь, если при этом запахло серой. Такая прыть очень впечатлила Винокурова, он знал Кимыча сто лет. Особенно удивился Винокуров, когда Кимыч потащил Ваню прочь из ординаторской.

— Постойте, куда же вы? — изумленно, пытаясь их догнать, кричал вслед растерянный Винокуров. — А как же больной? У него же пневмония! Вы же сами диагноз поставили!

— Пневмония? — злобно через плечо огрызнулся Кимыч. — Пневмония не реанимационная ситуация, вызывай терапевта! Диагноз ему поставили, ага! Ты еще буфетчицу нашу позови, она тут всем диагнозов наставит!

И уже все понявший бедный Винокуров остановился и отчаянно завопил:

— Я этого так не оставлю! И по поводу всей этой безобразной ситуации обязательно составлю подробный рапорт!

— Вольному воля! — объявил Кимыч, добежав до лифта. Он затолкал туда Ваню, и они уехали.

— Теперь, Моторов, сиди здесь и карауль Ванюшку, пока он опять на вызов не учесал! — без тени улыбки произнесла Ленка Щеглова и пошла в сестринскую передохнуть.

Маринка посмотрела на меня с сочувствием, но и ей нужно было идти. Отправилась своих перестилать. Так всегда, первая смена драит, вторая перестилает. Вторая смена, она самая тяжелая.

Вообще я про специфику нашей работы, особенно про санитарскую ее часть, мало кому рассказывал. Все хотел, да никак не соберусь. Потому как, кроме меня, боюсь, никому это не интересно. Ну что же, буду говорить сам с собой.

* * *

Целый день

Трезвонит Таня:

— Мы заведуем

Бинтами,

Мы с Тамарой

Ходим парой,

Санитары

Мы с Тамарой.

Если что-нибудь

Случится,

Приходите к нам

Лечиться.

Агния Барто

Медсестры и медбратья реанимационного отделения всегда считались самым квалифицированным средним медицинским персоналом больницы. Даже сестры операционные и анестезистки уступали своим коллегам из реанимации по широте умений и знаний. Я, например, только одних клизм умел поставить сто пятьдесят два вида.

Кроме того, в нашем отделении большинство сестер и братьев запросто могли производить кучу сугубо врачебных манипуляций, причем весьма специфических и сложных. В отделении стояла гора всевозможной аппаратуры, с которой тоже надо было уметь обращаться, и с этим ни у кого не возникало проблем. Хотя что касается нашей старшей Надьки, тут уж не поручусь.

Но мало кто догадывается, что львиную долю нашего повседневного труда составляли примитивные обязанности санитарки.

Не знаю, в чьей гнилой башке рождались циркуляры, расценки и нормативы, но количество санитарских ставок в реанимации было резко лимитировано. Собственно санитарок у нас было всего три. Две буфетчицы и сестра-хозяйка, представитель санитарской аристократии. Как раз именно они санитарской работой не занимались вовсе.

Всю грязную и тяжелую работу с самого начала спихнули на медсестер, а я уже говорил про их безропотность, которую, впрочем, нельзя было объяснить только ожиданием московской прописки. Почти все они были из деревень, а в колхозах жизнь если и отличалась от времен крепостного права, то лишь в худшую сторону. Управлять такими людьми было очень легко. Начальство привыкло к этой покладистости, и когда у нас, молодых, стали возникать вопросы и нарастать недовольство, это поначалу весьма жестоко подавлялось.

Основная проблема заключалась в том, что больные в реанимационном отделении не обслуживали себя, даже частично.

У большинства отсутствовало сознание и самостоятельное дыхание. Примерно как у пациентов в операционной во время наркоза, только там их пребывание было кратковременным.

Наши больные в подобном состоянии лежали у нас днями, неделями, а некоторые и месяцами. Уход за ними становился основной задачей. Тем более что это было время до массового внедрения в повседневную жизнь памперсов, не говоря уже о кроватях типа «Клинитрон».

За все мои десять лет работы в отделении я запомнил только двух больных, что на своих ногах дошли до туалета. Большинство не пользовалось даже суднами, потому что судно нужно еще и попросить. А так как работа была весьма интенсивная, кровавая и даже грязная, то драить блок и перестилать больных можно было бесконечно.

Мне представляется, что площадь вымытого мною пола в Семерке была куда больше той палестинской территории, которую, по мнению европейских либералов, оккупировал Израиль.

Основное действо разыгрывалось по ночам. Подготовка к утренней сдаче смены начиналась за много часов до самого события. С двенадцати ночи до четырех утра намывался блок, а с четырех утра до восьми перестилались больные.

Сначала намывалась мебель. Тумбочки, причем как внутри, так и снаружи, кровати, каждая планочка отдельно, и горе, если утром не будет блестеть! Стены, шкафы, полки, мониторы, аппараты — и все не просто так, все c ПОДХОДЦЕМ. Что-то с порошочком, что-то с нашатырем, что-то с перекисью, а что-то чистой водичкой.

Дальше нужно было перемыть целую груду лотков и склянок и по новой залить в них дезинфицирующие растворы.

И уже под конец святое дело — пол! Причем драился он тоже не просто так, а, как правило, дважды.

В финале стиралась, выжималась и вешалась на ведро тряпка.

Самая грандиозная уборка была конечно же в исполнении Тамары Царьковой. Можно было безошибочно определить, что сегодня в первую смену работает именно она, даже не заходя в блок. Да что там не заходя. Это было видно уже с эстакады. Потому что вся мебель, которую можно было сдвинуть с места, стояла в коридоре. Царькова натирала до блеска каждый квадратный сантиметр пространства.

Она никогда не говорила про это — уборка. Результат этого процесса у нее назывался красивым японским словом — икебана. В конце действа Тамара обычно объявляла:

— Все, Моторов, аферист, я икебану навела, пошли покурим!

В то время меня очень забавляло это несоответствие происходящего и японского искусства составлять букет. А сейчас я думаю, слово это возникло в ее голове не случайно. Просто Тамара Царькова по своему характеру была настоящим самураем.

Перестилание больных — занятие отнюдь не простое. Само это мягкое слово — перестилание — не отражает ничего из того, что приходилось делать.

Сначала больных мыли. Брался кувшин с водой, пеленки, и пошло-поехало! Больных, особенно тех, кто без сознания, мыли полностью. В воду в зависимости от ситуации добавляли шампунь или марганцовку и много еще чего. Потом обрабатывали полость рта. Потом места, подверженные риску образования пролежней, или сами пролежни.

Дальше нужно было поменять все пластыри и повязки. И не просто поменять, но и обработать поверхность под ними. Перечислять лень, но таких мест было много, даже очень.

И в завершение — смена постельного белья. Тут или с боку на бок больного поворачиваешь, или сверху вниз простыни протаскиваешь. Самое легкое — когда больной дышит сам, в сознании и вдобавок может двигаться. Да еще без ран, дренажей, трубок и с прокапанными капельницами.

Такой может даже рядом с койкой на стуле пересидеть, пока ему кровать застилаешь. Да поди найди такого. Это вообще не больной, а симулянт.

Самое трудное — когда больной на аппарате, то есть сам не дышит, а у него еще вдобавок какая-нибудь сложная система присобачена для промывания средостения, плевральной полости или что-то типа того.

Этих даже перевернуть с боку на бок проблема, тем более одному. Отсоединится что-нибудь, и все, сливай воду.

Да и габариты у всех разные, пациенты бывают по сорок килограммов, бывают и по двести.

Пока простыни чистые протаскиваешь, всегда трясешься, не дай бог, из дренажа капнет! Тогда все, можно по новой перестилать, утром смену не примут.

Помню, раз перестилал я огромного мужика, он на аппарате был, дренажей куча, а самое главное, два «вертолета», две бандуры скелетного вытяжения. Такие часто в кино показывают, к ним еще гири подвешивают.

Я сам бы не справился, позвал Таньку Богданкину. И не успели мы его перестелить — а с ним одним возни минут на двадцать, — как тут дренаж отсоединился, и все чистое белье залило. Мы поматерились, но еще раз простыню пропихнули, чуть не надорвались. Тут он решил в туалет сходить.

Тогда мы подождали, перекурили и в третий раз начали. И вот тут все пошло наперекосяк. Таньке слетевшей гирей шарахнуло по пальцу, а я себе спицей от натяжения бедро проколол. Но не время расслабляться. Мы быстро зализали раны, собрались с духом, и вроде все, перестелили. Танька похромала к себе в блок, а я стал кровь на шестичасовые анализы у всех по кругу из вены набирать.

И вот когда я у этого мужика кровь набирал, у меня в руках лопнул шприц. Кто не работал, тот не представляет себе, что такое десять миллилитров крови, когда в руках разрывается стеклянный шприц. Я уделал не только его и все чистенькое белье, но и ту половину блока, на которой стояла койка. И себя заодно.

— Сволочь ты, Моторов! — сказала мне покалеченная Таня Богданкина, когда я пригласил ее перестелить в четвертый раз. — Сдались тебе эти анализы! Неужели трудно было у кого другого их набрать!

А потом, ближе к восьми утра, это, конечно, опять мытье полов и выливание разнообразных дренажных банок со всякой гадостью.

При этом параллельно велась основная и достаточно интенсивная сестринская работа: измерялось давление, запихивались зонды и катетеры, подклеивались анализы и конечно же бесчисленные инъекции, инфузии. К тому же в любой момент могло случиться что-то экстренное.

В начале девятого приходит новая смена и принимает блок. Это серьезнейшее дело. Первое время я считал редкой удачей, если сдавал смену до двенадцати дня. Сестры первого призыва принимали блок так, что нередко я повторно перестилал всех больных, переклеивал им повязки и пластыри, перемывал заново блок, даже переснимал ЭКГ. Считалось, что так надо. Хотя, как я подозревал, таким образом мне, салажонку, демонстрировали свою, пусть и небольшую, но власть. Кроме того, для них, живущих в общежитии даже без телевизора, заставить такого, как я, по третьему разу перемывать пол было своеобразным развлечением.

А хорошо ли вымыт пол, проверяли так: смачивалось белое вафельное полотенце, и протирался пол в самом недоступном для швабры месте. Если полотенце теряло свою белизну, пол перемывался целиком. Нечто подобное я читал у Станюковича в его морских рассказах. Где педантичный до патологии адмирал так проверял чистоту в машинном отделении.

Когда поколение сестер сменилось, прием-передачу стали устраивать куда либеральнее. Самое интересное, что на качестве работы это никак не отразилось.

Пару раз мне попадались книги, в которых по сюжету герою снился один и тот же сон. Но я всегда считал это литературной фантазией, гиперболой. Сны же всегда разные. Но вот уже лет пятнадцать он посещает меня, абсолютно одинаковый, периодически повторяющийся сон.

Я стою во втором блоке нашей реанимации. Почему-то очень тусклое освещение. Зима, за окном темно, но я знаю, что скоро восемь. Значит, сейчас придет смена. К этому времени у меня должны быть все перестелены, но я почему-то еще не приступал. Я начинаю перестилать больных, они все очень тяжелые, все на аппаратах, у всех промокшие от крови и гноя повязки.

Мне никто не помогает, простыни, которые я подстилаю, пропитываются кровью и расползаются у меня в руках. Из всех банок, которые подвешены под каждой кроватью, начинают стекать на пол желчь, кровь и моча. Я подтыкаю рваные простыни под лужи, но понимаю, что мне не хватит, не хватит простыней, я же еще никого не перестелил. А время пересменки неумолимо приближается.

Нужно бежать в соседний блок за бельем, я выскакиваю в коридор, и в этот момент раздается резкий звонок со стороны эстакады. Я бегу по коридору, он очень длинный, гораздо длиннее, чем обычно, он почти бесконечный, но я должен, должен добежать, там привезли больного, и звонок не утихает ни на секунду. Пока я бегу, понимаю, что во всем отделении почему-то никого нет, кроме меня. И когда мне все-таки удается добежать до гаража, становится ясно, что сейчас самое важное — это открыть ворота и во что бы то ни стало увидеть того больного, которого привезли. Я начинаю открывать наши засовы. Сначала два верхних, затем два нижних.

И в тот момент, когда тяжелые ворота должны вот-вот распахнуться, они срываются и всей своей огромной массой падают на меня. Тут я понимаю, что я и есть тот самый пациент.

На этом месте я всегда просыпаюсь, дышу, пытаясь унять сердце. Встаю и подхожу к открытому окну. За окном часто что-нибудь хорошее. Туман укутал Титизее, синеют шварцвальдские холмы, фыркают невидимые кони на лугу за домом, а на часах четыре утра…

Платили за всю эту санитарскую работу тридцать процентов от санитарской ставки, которая в то веселое время была семьдесят рублей. Тридцать процентов от семидесяти рублей за такую работу. Двадцать один рубль в месяц. Семьдесят копеек в день.

* * *

Я подошел к «харчевне» и осторожно повернул дверную ручку. Уже начало светать, было хорошо видно, как на кушетке под одеялом спит сладким сном мой друг Ваня. С минуту я постоял над ним, разглядывая. Так саперы смотрят недоверчивым взглядом на снаряд, оставшийся с войны, пытаясь прикинуть, рванет он или это уже безобидная ржавая железяка.

Я вышел, на всякий пожарный придвинул каталку вплотную к двери и опустил тормоз. Подумал, подтащил цинковый ящик, что стоял около кабинета Надьки, и взгромоздил его на каталку.

Захочет Ваня выйти, так хоть услышу.

А сам отправился во второй блок, помогать Маринке перестилать.

Около половины восьмого пробудился Волохов. Я как раз выносил кучу грязного белья в моечную, когда увидел, что он стоит и озадаченно глядит на мою конструкцию. Ту самую, из каталки и цинкового ящика.

На Витю было страшно смотреть. Он был весь какой-то сизый. Похоже, он даже не мог разговаривать. По всем признакам я понял, что ему хочется пройти внутрь. Я откатил каталку в сторону и впустил Волохова в «харчевню». Первым делом я посмотрел на Ивана — тот спал сном праведника. Потом перевел взгляд на Витю. Лицо его выражало боль и запредельную, щемящую тоску.

Он выглядел, как выглядит человек, ясно понимающий, что фортуна нынче повернулась к нему спиной, но у него осталась последняя надежда, один шанс из тысячи.

И Витя прошелестел бескровными губами:

— Салага, спирт есть?

И хотя это было совсем не то, что я ожидал услышать, а услышав, не собирался колоться, я все-таки, еще раз взглянув на Витю, молча кивнул и даже глаза прикрыл со значением. И тогда Витя не произнес, а выдохнул:

— ТАЩИ!

Ту волоховскую опохмелку я буду вспоминать часто и не менее часто всем про нее рассказывать.

Я приволок из своего тайника вторую пол-литровую банку и поставил ее на стол. Волохов глазами показал мне на самую большую кружку, и я стал наливать. По мере наполнения я вопросительно смотрел на него в ожидании команды «стоп!». Так и не дождавшись, я, стараясь не расплескать, протянул Вите полную кружку, в которой уместилась ровно половина банки.

Волохов бережно, обеими руками, как драгоценный дар, принял этот наполненный живительной влагой сосуд. Я тут же стал суетливо наливать в другую кружку воду из остывшего за ночь самовара, но Витя отрицательно покачал головой.

Тогда я замер и приготовился наблюдать. Наверное, так смотрели на Роджера Смита, американского врача, когда он во имя науки вводил себе яд кураре.

Витя подошел к рукомойнику, тяжко вздохнул, переложил кружку в правую руку. Приоткрыл кран с холодной водой, открутив его лишь чуть-чуть. Видно, силы кончились. Вода потекла тоненькой струйкой. Волохов подставил ладонь левой руки, сложив ее ковшиком. Поднес ко рту. Опять вздохнул. Выпил воду, втянув ее губами. Затем, перестав дышать, начал вливать в себя спирт.

Он стоял ко мне спиной, и я видел, как при каждом глотке двигаются его уши. Когда движение ушей прекратилось, Витя повернулся и поставил пустую кружку на стол.

— Наливай! — уже человеческим голосом приказал он.

Без колебаний я наполнил кружку, влив в нее все, что оставалось. Пустую банку я сунул в карман. На этот раз Витя поменял последовательность, сначала выпил спирт, а потом запил из ладошки. А сам, между прочим, всегда меня предостерегал:

— Запивать, салага, — путь к алкоголизму!

Витя тщательно сполоснул кружку и, повернувшись ко мне, весело улыбнулся. От его синюшности не осталось и следа. Да и вообще с ним быстро стали происходить перемены, вроде тех, что я увидел много позже, в голливудских фильмах со спецэффектами. А помолодел-то как! Лет на двадцать. Просто какой-то портрет Дориана Грея.

— Вить, полегчало? — спросил я его, не скрывая восхищения.

— Ништяк! — коротко, по-солдатски ответил Виктор Григорьевич и упругой походкой отправился на административную конференцию. Несмотря на выпитый эквивалент литра водки, его даже не покачивало.

Ваня пробудился ровно через секунду после того, как за порог вышел Волохов. Жаль. Много потерял. Он приподнял голову и захлопал глазами. Потом сел на кушетке и помотал головой. Затем с неподдельным любопытством стал оглядывать помещение, странным образом не замечая моего присутствия. Мне даже стало немного обидно.

— С добрым утром! — с нажимом поприветствовал я его. — Как спалось?

— Спасибочки! — в своей обычной манере ответил Иван. — А почему я…

Наверное, он хотел выяснить, как здесь оказался, но либо вспомнил, либо передумал спрашивать. Он пружинисто вскочил, потянулся и опять помотал головой.

— Чайку бы, Алексей! — состроив жалобное лицо, попросил Ваня.

Вот ведь собака, даже не спросит ничего!

— У нас в блоке шестеро больных, все на аппаратах, я их еще не перестилал! — с каменным лицом начал я воспитательный процесс. — Но это уже твоя забота, алкоголик! Я пошел, у меня два поступления по эстакаде, оба сейчас в «шоке» лежат! Да, самое главное! Тебя Суходольская в кабинете ждет, да не одна, а с Винокуровым!

Бедный Ваня сел на кушетку и обхватил голову руками. Мне его стало еще жальче, чем Витю несколько минут назад.

Я вырвал из-под Ивана одеяло, взял подушку. Тот сидел не шелохнувшись. Уже на пороге я сказал:

— Расслабься, шучу! Сводки написал, наборы и биксы заложил, чайник на плите! Пол в блоке помыл, кварц выключил. Гляди веселей, скоро смена придет!

— Спасибочки, Алексей! — донесся мне в спину не совсем уверенный Ванин голос.

В ординаторской гудела электробритва Кимыча. Я затолкал в шкаф одеяло с подушкой и встал рядом. Кимыч перестал жужжать и недобро уставился на меня:

— Проспался?

Вместо утвердительного ответа я глубоко вздохнул и, сделав трагическое лицо, произнес:

— Виталий Кимович! Не говорите ничего Суходольской про Ивана! Если его погонят, я тут без него не останусь!

Кимыч посмотрел на меня с нескрываемой усмешкой и явным удовлетворением:

— Какой же ты глупый, Моторов! Да кому вы вообще нужны! Ты не меня обрабатывай. Ты лучше о Винокурове думай!

И снова бритву включил.

Минут через пять я уже был в нейрохирургии и скребся в дверь ординаторской. Сидевший за столом Винокуров что-то быстро писал. Он мрачно взглянул на меня, не отрываясь от бумаг и не говоря ни слова.

Да, плохо дело!

— Алексей Михайлович, — начал я, — я вас очень прошу, не подавайте рапорт, вы же знаете, какие могут быть последствия!

— А ты что, парламентер? — не удостаивая меня взглядом, продолжал писать Винокуров. — Раньше о последствиях нужно было думать! Они почему тебя послали?

— У нас поступление! — соврал я. — Они там больного принимают, отравление какое-то!

Про отравление я сказал намеренно, чтобы Винокуров не дергался сверлить голову. Мне почудилось, что он стал писать чуть медленнее, самую малость.

— Это безобразие так оставлять нельзя! — жестко объявил Винокуров. — Ты сам-то как считаешь?

Вот она, настоящая проверка моих дипломатических способностей, момент истины, так сказать!

— Алексей Михайлович, — пытаясь выглядеть достойно, произнес я, — вы же знаете, Кимычу начхать на любой рапорт, а вот у Ивана настоящие неприятности могут быть. Ивана… его могут, могут…

Тут Винокуров впервые заинтересованно посмотрел на меня, и я понял, что это шанс и выстрел должен быть без осечки! Эх, врать так уж врать!

— его из ИНСТИТУТА ВЫГОНЯТ!!!

— Из института??? — удивился Винокуров. — А я и не знал, что он учится!

Я смотрел на него и видел, что он лихорадочно думает.

— Нет, ну если так, тогда ладно! Это меняет дело!

Он заметно повеселел, даже жестом пригласил меня сесть.

— Ты бы его научил хорошим манерам, приятеля своего, а то сам студент, а гонору как у профессора!

Я понял, что мне удалось почти невозможное.

А когда я выходил, Винокуров поднялся со стула и, подойдя ко мне, сказал напоследок:

— Да, профессору своему передай, что снимок, как он велел, я сделал!

И добавил, усмехнувшись, как мне показалось, немного смущенно:

— Пневмония там очаговая, слева!

Как только я вышел из лифта, то сразу почувствовал запах яичницы, значит, кулинар Кимыч не изменил своей традиции. И точно, он в «харчевне», сидит с Волоховым. Они завтракают, переговариваются, самовар свистит, сковорода шипит, просто какая-то дачная идиллия.

Ваня, пока я в нейрохирургию носился, уже успел смену и в блоке, и в «шоке» сдать. Это и неудивительно, без больных кто ж привязываться станет?

— Ну что, студент, — весело сказал я ему, — давай быстренько перекурим, а там и отчитаемся!

Утренние конференции — или, как их называли, пятиминутки — в реанимации проходили в два этапа. Сначала отчитывались сестры, затем их возили мордой об стол, потом сестры уходили, и тогда отчитывались врачи. Сестер на врачебную пятиминутку не оставляли из соображений субординации.

Когда я следом за Иваном вошел в ординаторскую, оба дивана и все стулья уже были заняты, поэтому мы остались стоять. Наступал последний и очень важный этап. Если Суходольской уже успели настучать о наших безобразиях, все об этом узнают прямо сейчас.

Лидия Васильевна вошла, коротко кивнула, села за стол и скомандовала:

— Начали!

Пока отчитывался первый блок, по ее лицу я пытался определить, знает она или нет. Успели ей доложить или пронесло? На всякий случай я взял с Ленки и Маринки страшную клятву не рассказывать, по крайней мере, две недели никому о том, что случилось на дежурстве. Просто Лидия Васильевна должна была на днях уйти в отпуск, а Надьку я никогда особо не боялся. Хотя в этих предосторожностях не было никакого смысла.

Дело в том, что наша Суходольская наутро обычно знала все, даже не переступая порога отделения. Информаторов у нее хватало.

Сейчас она сидела с обычным выражением лица, серьезным, немного ироничным, и смотрела на стол перед собой, как всегда чуть наклонив голову. Вот попробуй тут понять, что она думает.

Щеглова тем временем продолжала докладывать:

— Температура, давление, пульс, внутривенно, диурез…

Наступил наш черед. Я весело отбарабанил:

— Во втором блоке движения больных не было! Произведена влажная уборка с кварцеванием помещения! — и пихнул Ваню, который был еще более краток:

— По «шоку» никто не поступал!

Суходольская внимательно разглядывала нас. Неужели знает? Вот черт!

— Да… Хороши, нечего сказать! — произнесла она, выдержав паузу. — Надеюсь, что вам не всегда будет так вольготно, корифеи!

— Я тоже на это надеюсь, Лидия Васильевна! — абсолютно искренне ответил я.

— Ну что, Иван, по коням!

Мы стояли на ступеньках у центрального входа больницы. Утро было — лучше не придумать. Тепло, деревья уже вовсю шелестели новыми листочками.

«Прошел день, ничем не омраченный, почти счастливый», — вспомнился мне вдруг «Один день Ивана Денисовича».

Эх, хорошо бы по такой погоде прошвырнуться. Жаль, завтра опять дежурить, поэтому уж не до прогулок, нам еще предстоял неблизкий путь домой.

Ваня двинулся было вслед за мной, но вдруг запнулся на последней ступеньке и растерянно оглянулся.

— Ты что, Вань? — спросил я своего друга.

— Эх! Только сейчас вспомнил! — в некотором замешательстве произнес Ваня. — А спиртик-то мы с тобой забыли слить, Алексей! А там грамм триста!

— Никто не забыт, ничто не забыто! — Я с воодушевлением похлопал по сумке. — Несу домой от греха подальше!

И, предвосхищая Ванин вопрос, строго добавил:

— Сегодня, чур, все мое! Ты свое вчера вылакал. Благородный Иван возражать не стал.

— Вань, у тебя рублишко есть? — спросил я его, заметив редкое явление — такси, стоящее около автобусной остановки.

Ваня порылся в карманах, обнаружив копеек тридцать. У меня было не больше. Такси до метро стоило рубль.

— Ничего, на следующей неделе у нас праздник! — торжественно объявил я. — Погуляем!

— Какой праздник? — удивленно поднял брови Ваня. — Почему не знаю?

— Аванс, салага!!! — хлопнув его по плечу, расхохотался я. — О таком забывать нельзя!

Ваня тоже засмеялся, и мы поплелись на автобус.

Самое халявное дежурство в нашей жизни наконец завершилось.

Москва, 2009–2020

Слова благодарности

Спасибо моим друзьям Алику Дорману, Роме, Ане и Тане Рудницким за долгие разговоры, за то, что по многу раз, с ангельским терпением, вы слушали все эти истории.

Благодарю Ирину Безруких за ее неоценимую помощь.

Выражаю свою признательность порталу «Такие дела» и лично Инне Кравченко.

Особое спасибо гениальному художнику Ирине Андреевой за невероятную возможность путешествий в детство.

Спасибо Эле Аракеловой за дружбу и веру в меня.

Спасибо Александре Пауль за неизменную поддержку.

Спасибо Тусе Ким за бесценные советы.

Сообщаю Ольге Вельчинской, что держусь изо всех сил и пока не нарушил клятву, данную много лет назад.

Спасибо Елене Гаркави и Кате Тарасовой за то, что не даете угаснуть традициям.

Спасибо моей семье за все сразу.

Дорогие, будьте здоровы и счастливы.

Примечания

1

Вы из Москвы! А у меня женщина в Малаховке! (франц.)

2

Швейцарец, швейцарец! (исп.)

3

Сеньорита, пожалуйста, место у аварийного выхода (искаж. исп.)

4

Прекрасный цветок на этом прекрасном острове (исп.).

5

Ей звонят (исп.).

6

Выключи! (исп.)

Content

Алексей Моторов
Шестая койка и другие истории из жизни Паровозова

Шестая койка

Петушок на палочке

Давай еще подождем

Свободу Луису Корвалану!

Отражение в зеркале

Единичка

Сертификат с желтой полосой

Бог из машины

Светофор у перекрестка

Дядька-дурак

Малаховка — Париж

Волшебная сила искусства

Синхронный перевод

Плач Ярославны

Нострадамус

Последний день

Чудо

Полет коростеля

Синий троллейбус

Пленница Эспаньолы

Тезка

Вовочка

Суточное дежурство

Слова благодарности

Примечания