Сара Уикс

Больше, чем я

Мальчику со Среднего Запада, который подарил мне идею для написания этой книги.

Это тебе.

Sarah Weeks

Soof

Перевод с английского А. Пеховой

Published by arrangement with Pippin Properties, Inc., through Rights People, London and The Van Lear Agency SOOF by Sarah Weeks (c) 2018 by Sarah Weeks

© Пехова A.C., перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2019

Глава 1

Больше, чем птица любит петь

Я увидела белого кролика с опущенным ухом. Он перепрыгивал через огромную ложку со взбитыми сливками. По крайней мере, так мне казалось. Все утро я пролежала на кровати в старом ржавом папином пикапе и смотрела на облака. Указательным пальцем я стукнула кончик своего носа один, два, три раза и вспомнила, что я забыла нанести солнцезащитный крем.

– Аврора! – позвала меня мама из дома. – Обед!

– Иду! – отозвалась я, но не пошевелилась. Я была занята. Я смотрела, как кролик превращается в девочку с пышным белым бантом в волосах. Линдси Тоффл, моя одноклассница, которая сидела за партой прямо передо мной, иногда носила такой бант. Он был такой большой, что мне приходилось наклоняться, чтобы увидеть написанное на доске.

Облака разорвались на части и уплыли, но я все еще лежала и думала о Линдси Тоффл. Она была самой популярной девчонкой в моем классе. Она меня совсем не любила. Возможно, это из-за того, что однажды в детском садике я ее ущипнула, но, во-первых, это было очень давно, и, во-вторых, у нее даже следа не осталось. Основной же причиной, почему Линдси Тоффл не любила меня, было то, что я была странной.

Иногда от нечего делать я скакала на одной ноге или размахивала руками словно птица. А бывало и так, что также от нечего делать я разговаривала с английским акцентом или на придуманном мной языке, который я назвала Няшный. Я надевала футболки наизнанку, потому что мне мешали бирки, даже если мама их отрезала. Мне нравилось все считать, у меня чесались руки закрасить все буквы О в словах, а еще у меня была дурацкая привычка делить предложения на две части, используя слова (первое) и (второе).

– Аврора! – снова позвала меня мама.

– Иду!

Я выбралась из пикапа и отряхнулась. Бяка был словно одержим, он энергично рыл яму в углу двора, выбрасывая грязную землю между своих задних лап. Когда я свистнула, он прекратил копать и тут же побежал ко мне. Бяка был самым милым, самым умным, самым преданным псом на свете, и если этого было недостаточно, чтобы любить его, то вот еще – внутренняя сторона его ушей пахла попкорном.

Я открыла дверь.

– Только после вас, господин, – сказала я, растягивая и коверкая звуки, чтобы звучать как иностранец. Бяка вошел вместе со мной на кухню и как обычно шлепнулся на пол возле моего стула.

– Думаешь, я не заметила, что вы там в сговоре? – сказала мама, ставя передо мной миску томатного супа и половинку зажаренного бутерброда с сыром. – Если бы каждый раз, когда ты «случайно» роняла кусочек еды на пол, мне давали монетку, я бы стала очень богатой женщиной.

Мой папа говорит, что мамины родители назвали ее именно Руби, потому что они сразу поняли, что она настоящая драгоценность, когда впервые увидели ее. Ей нравится, когда он так говорит. Я это точно знаю, потому что в этот момент ее глаза блестят.

– Как дела с одеялом? – спросила я, откусывая уголок бутерброда. У меня была целая система – сначала уголки, потом несколько маленьких равномерно расположенных укусов по краю бутерброда, чтобы это было похоже на волны. Я отсчитывала шестнадцать укусов, включая уголки.

Одеяло было для Хайди. Когда она была девочкой, она некоторое время жила с моими родителями, меня тогда еще не было. Хайди была уже не девочкой; она выросла и вышла замуж за очень высокого мужчину по имени Пол. Одеяло было для будущей дочки Хайди, малышка родится в июле.

– Я почти закончила с каймой, – ответила мне мама. – Не знаю, узнает ли Хайди ткань. Я сшила его из занавески, которая висела в твоей комнате, а потом в задней спальне. Раньше Хайди там спала.

– Я знаю, – сказала я, стукнув край стола один, два, три раза. Это было еще одной моей странностью. Я всегда стучала по чему-нибудь только три раза, потому что три – мое любимое число.

Я никогда не видела Хайди, но слышала много историй про нее. Была одна история про мармеладки и одна про монетки, которые застряли в пылесосе. Была еще история про то, как мама Хайди пыталась научиться пользоваться автоматическим консервным ножом и история про соседку Хайди Бернадетт, которая заключила пари с моим папой, что Хайди десять раз подряд угадает в подбрасывании монетки, не сделав ни единой ошибки. Я слышала истории про Хайди так часто, что выучила их все наизусть. Но моя любимая история была про меня. Мама всегда рассказывала ее вот так:

«Мы ждали своего малыша очень долго. Мы уже потеряли всякую надежду. Но однажды в городе появилась незнакомка, она точно упала с неба. Ее звали Хайди Так. Она выглядела как обычная девочка, но на самом деле внутри нее текла целая полноводная река удачи. Хайди была в городе совсем недолго, но ее появление навсегда изменило наши жизни. Перед тем как уйти, она оставила удачу твоему папе и мне, а следующей зимой, одним снежным утром понедельника, на свет появилась ты».

Вот так. Вот и вся история. Но ее посыл предельно понятен и очевиден: моим родителям подарили целую кучу удачи, а они все потратили на меня.

Бяка заскулил. Так он говорил мне, что устал ждать.

– Ним-ном-ним-ном-ням-ням, – сказала я.

– Перевод, пожалуйста, – ответила мама. Она привыкла, что я говорю на Няшном.

– Можно мне, пожалуйста, немного молока? – спросила я.

Мама открыла холодильник и достала коробку молока. Пока она стояла ко мне спиной, я воспользовалась случаем и бросила Бяке поджаренную корочку от бутерброда. Он быстро ее проглотил.

– Трудно поверить, что Хайди уже настолько взрослая, что скоро сама станет мамой, – тоскливо сказала мама, открыв шкаф и достав оттуда высокий стакан с нарисованными на нем веселыми ромашками. – Кажется, только вчера она сидела за этим самым столом и ела черничные блинчики.

– Это были не черничные блинчики, – поправила я, – а обычные блинчики с черничным сиропом.

– И правда, – ответила она.

– Это было в тот день, когда Хайди рассердилась на папу из-за того, что он поехал в «Хиллтоп Хоум» без нее. Но потом он вернулся и отвез ее туда. Тогда она впервые встретилась со своим дедушкой.

Мама кивнула и поставила напротив меня стакан и витаминки. На маме был желтый фартук, который я подарила ей на День матери в прошлом году.

– Мне кажется, тебе не хватает витамина Д, – сказала она. – Тебе надо его пить, чтобы твои косточки были крепкими.

– Не переживай, мам, – сказала я, стукнув пальцем по блестящей оранжевой таблетке три раза. – Мои кости в полном порядке.

– Мамам нужно переживать, – объяснила она, наливая молоко в мой стакан.

– Папа так не думает. Он говорит, что переживать – это все равно, что качаться на кресле. Ты это делаешь, просто чтобы как-то провести время. Бесполезное занятие.

Мама вздохнула. Она устала, что все постоянно говорят ей не переживать, особенно папа.

– Сделай мне небольшое одолжение, выпей свои витамины, хорошо? – сказала она.

Она сняла свой фартук и повесила его на крючок в чулане. Я закинула витаминки в рот и быстро сделала три глотка из стакана молока, чтобы они отправились прямо ко мне в живот. Мысли о Хайди, которая ела те блинчики, привели меня к мыслям о дедушке Хайди. Он был главным в том месте, где работала мама до моего рождения.

– Глаза Турмана Хилла были такого же оттенка голубого, как кусок морского стекла, что Бернадетт хранила в своей шкатулке с украшениями, – процитировала я как ни в чем не бывало.

Мама повернулась и уставилась на меня.

– Что? – сказала я. – Хайди сказала это, когда увидела его в первый раз, не так ли?

– Слово в слово. Почему ты запоминаешь такие маленькие неприметные детали, но забываешь наносить солнцезащитный крем, когда выходишь на улицу?

– Прости, мам, – сказала я и начала обгрызать новую череду волн по краешку моего бутерброда.

– После обеда зайду в аптеку и куплю лосьон с алоэ, – сказала мама.

– Ты могла сказать, что у Хайди есть целая куча удачи, только взглянув на нее? – спросила я, как только закончила делать волны. В этот раз четырнадцать укусов, потому что уголков уже не было.

– Нет, – ответила мама. – Но все-таки хорошо, что она у нее была, иначе бы у нас не было тебя.

Моя мама всегда так делала – связывала историю Хайди с моей. В большинстве случаев мне было все равно. Но иногда мне было интересно, каково это – иметь полностью свою собственную историю, а не делить ее с какой-то девочкой, которую я даже никогда не видела.

Я доедала последнюю ложку супа, когда папа вошел на кухню с целлофановым пакетом, полным замороженной рыбы. Он был все еще в своей рабочей форме, но оставил кепку в машине.

– Даже не думай засунуть эту рыбу в мою морозилку, Рой Франклин, – предупредила его мама.

– Они в двойном пакете, Руби, – сказал он и поцеловал ее в щеку. – Поверь мне, они почти не пахнут. Да и к тому же, они полежат всего лишь до завтрашнего утра. Мы с Рори завтра рано утром собираемся пойти на озеро. Так, малышка?

Мой папа был шерифом Либерти. Он был высокий и красивый, с густыми коричневыми усами, из-за которых иногда было сложно сказать, серьезный он или просто водит тебя за нос. Когда он дежурил, он носил пистолет в кобуре, а на ремень его брюк была прицеплена пара наручников. Он носил большую серую шляпу и золотой значок. Некоторые люди боялись его, когда он заходил в комнату или ехал по улице на своей черно-белой полицейской машине. Но все, кто знал его, понимали, что под этой сияющей золотой звездой скрывается нежное и теплое сердце, как обеденные булочки в столовой Либерти.

– Можно Бяка поедет с нами? – спросила я.

Услышав свое имя, Бяка оживился и его хвост несколько раз стукнул по ножке моего стула.

– Ни в коем случае. Он распугает всю рыбу, – жаловался папа, открывая дверцу морозилки и бросая внутрь пакет с наживкой.

– Рой! – проворчала мама, игриво крутя перед ним полотенцем. – Что я тебе говорила про эту рыбу?

Он улыбнулся и увернулся от полотенца.

– Поверь мне, Руби, это меньшее из двух зол, – сказал он, в танце убегая от нее. – Единственное, что может пахнуть хуже, чем замороженные мальки – это оттаявшие мальки.

Она рассмеялась и снова замахнулась на него полотенцем.

– Спаси меня, Рори! – кричал мой папа, прыгая за моим стулом в наигранном ужасе.

– Только если Бяка поедет завтра с нами на рыбалку, – сказала я. – Правильно, мальчик?

Бяка откинул голову назад и завыл в знак согласия.

Мама снова слегка ударила папу полотенцем. Но на этот раз, вместо того чтобы увернуться, мой папа схватил конец полотенца и потянул маму к себе.

– Семейные обнимашки! – закричал он, я спрыгнула со стула и присоединилась к ним. Мы сплелись руками вокруг друг друга и Бяка снова завыл, отчего все засмеялись.

Том самый момент, когда мы все вместе обнимались на нашей кухне, обрамлен в моих воспоминаниях в золотое свечение, как рамка на картине. В нашей семье не было чего-то необычного. Мы были самой обычной сплоченной семьей, но потом произошло кое-что, разрушившее мой мир. И все началось с серебряного браслета с подвесками Линдси Тоффл.

Глава 2

Больше, чем рыба любит плавать

– Руби, ты это видела? – спросил папа на следующее утро, указывая пальцем на статью с первой полосы воскресной газеты. – Они сносят Хиллтоп Хоум.

– Как жалко, – сказала мама, поглядывая на картинку через папино плечо. – В свое время там было очень красиво.

Папа усмехнулся.

– Они пишут, что на его месте скоро построят супермаркет. Вот как раз только этого нам и не хватало.

– Рой, тебе подлить кофе? – спросила мама. – Могу еще сварить.

Я уже давным-давно оделась и собралась.

– Пап, кажется, ты говорил, что утром первым делом мы поедем на рыбалку, – проворчала я. – Уже почти восемь!

Папа сложил газету и встал, отодвинув стул назад.

– Малышка, ты набери мальков, а я схожу за удочками, – сказал он.

Я помогла загрузить коробку для снастей, сеть и другие штуки в кузов пикапа, и в рекордно короткое время мы уже катились по дороге, а мама кричала нам вслед:

– Эй, вы двое, повеселитесь там хорошенько!

– Точнее трое! – я высунулась из окна вместе с Бякой и помахала маме на прощание.

Спустя двадцать минут мы сидели в лодке и смотрели, как наши красно-белые поплавки медленно качаются на блестящей зелёной поверхности озера Барлетт. Бяка внимательно следил за удочками, огрызаясь на пролетающих мимо слепней.

– Твоя мама сказала, что вчера вечером она проезжала мимо дома Тоффл, – сказал папа, крутя катушку и выпуская немного лески. – Похоже, у них была вечеринка.

– Вчера у Линдси был день рождения, – объяснила я.

– Я так и думал. А почему тебя не позвали?

– Позвали, – ответила я, – но мне не захотелось идти.

Когда я обнаружила розовый конверт на своей парте, сначала я обрадовалась. Линдси никогда не приглашала меня на свои вечеринки. В этот раз она позвала весь класс, даже мальчиков. Я слышала, что будет диджей и шоколадный фонтан с клубникой – я видела такой по телевизору и очень хотела попробовать. А потом во время физкультуры я случайно подслушала разговор Линдси с подружкой. Она пригласила меня только из-за того, что её попросила мама. Когда мы вернулись в класс, я порвала приглашение и выбросила его. Даже клубника в шоколаде не могла заставить меня пойти куда-то, где мне не рады.

У папы начало клевать, но когда он смотал леску, на крючке не было ничего, кроме клубка зелёных водорослей.

– Кажется, сегодня на ужин будет салат, – сказал он.

Я рассмеялась.

– Даже если мы и поймаем рыбу, мы не понесем ее домой, – сказала я. – У мамы будет истерика. По-моему, она собиралась приготовить мясной рулет с картофельным пюре.

– Я знаю, – сказал папа. – Это была шутка.

Мы посидели немного молча, лишь вода мягко билась о борта лодки. Затем папа откашлялся. Я поняла, что сейчас что-то будет.

– Как дела в школе? – спросил он.

– Как обычно, – насторожившись, ответила я.

– Ничего нового?

– На этой неделе болел Дэнни Лебсон, так что теперь у меня самая высокая посещаемость в классе. Мистер Тэйлор сказал, что если я продолжу в том же духе, то в последний день школы он испечет для меня вишневый пирог.

– Здорово, – сказал папа, но по нему было видно, что он все еще о чем-то думает. – Я говорил тебе, что когда я был твоего возраста, меня дразнили из-за зубов?

– Да у тебя же вроде вполне нормальные зубы, – ответила я ему.

– Конечно, они нормальные, но раньше я носил брекеты. Соседский мальчишка, которого звали Стиви Притчетт, называл меня Могильщик Франклин.

– Почему?

– Он говорил, что мои зубы настолько кривые, что мой рот выглядит как кладбище со старыми перекошенными надгробными плитами.

– Это жестоко, – ответила я.

Он кивнул и посмотрел на меня.

– Иногда дети бывают жестокими.

Я вздохнула. Ну вот мы и приплыли. Вот то что-то, что я чувствовала.

– У нас сейчас будет разговор в мамином стиле? – спросила я.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, ты знаешь. Когда она спрашивает, не задирают ли меня дети в школе, потому что я странная, а я отвечаю ей, нет, они просто не обращают на меня внимание, а она спрашивает, не обижает ли это меня, а я отвечаю, что совсем нет, но она не верит мне, поэтому снова спрашивает, а я отвечаю, что привыкла к этому, а потом она очень огорчается.

По выражению папиного лица я догадалась, что папа понял, о чем я говорила.

– Мы с твоей мамой очень хотим, чтобы ты была счастлива, – сказал он.

Ну и ну. Я уже привыкла к тому, что мама постоянно меня опекает, а теперь еще и папа?

– Вот в чем дело, пап, – сказала я. – Вы не можете переживать вдвоем, потому что это уже совсем перебор. Вспомни, когда на крыше скапливается слишком много снега, тебе приходится лезть наверх, чтобы почистить ее. Так уж вышло, что мама очень беспокойная, потому что по-другому она не умеет. Значит, тебе, наоборот, нужно быть спокойным человеком, который не переживает по любому поводу.

– Я попробую, – сказал он. – Можно теперь я закончу свой рассказ?

Я пожала плечами и он продолжил.

– Однажды по пути из школы домой я встретился со Стиви Притчетом, он шел навстречу мне. По выражению его лица было понятно, что ему не терпелось сказать что-то очень обидное. Но вместо того, чтобы как обычно развернуться или перейти на другую сторону дороги, я залез в карман и достал оттуда пакетик «Ригли».

– Что такое «Ригли»? – спросила я.

– Что-то типа жвачки.

– Почему она называется «Ригли»?

– Это неважно, – сказал он. – Короче, у меня осталась всего одна жвачка в упаковке. Я протянул ее Стиви и спросил, не хочет ли он. Он довольно удивился, но жвачку взял, поблагодарил меня и пошел дальше.

– Дай-ка угадаю. После этого ты и Стиви Притчетт стали лучшими друзьями?

– Может и не лучшими, но мы точно подружились, – сказал он.

– А где он сейчас? – спросила я.

– Не знаю точно. Его семья уехала из города после школьного выпускного, и мы потеряли связь друг с другом.

– Вот будет смешно, если Стиви Притчетт стал стоматологом! – сказала я.

– А? – папа наклонил голову.

– Ну он же говорил, что у тебя кривые зубы, – объяснила я. – Понял?

Не успел он ответить, как я почувствовала жесткий рывок, и кончик моей удочки опустился так низко, что я подумала, что она вот-вот сломается. Я знала, что нужно делать. Я вытянула руки и потянула удочку вверх и в сторону, чтобы вытащить крючок из воды.

– Умница, Рори! – закричал папа, доставая сачок. – Теперь мягко и медленно наматывай. Кажется, тебе попалась крупная рыбка!

Рыба уверенно боролась, но я не торопилась и ждала, когда она устанет, чтобы ее было легче опустить в сачок. Когда она была уже достаточно близко, папа наклонился за борт лодки и подхватил ее.

– Что это? – спросила я, морща нос от этой отвратительной коричневой штуки, что барахталась и вертелась в сачке.

– Сом, – ответил мне папа. – Думаю, килограмма на два потянет, а может даже на три.

Бяка был в таком восторге, что чуть было не опрокинул нас, пытаясь добраться до рыбы, чтобы понюхать ее.

– Что это за толстые штуки, что торчат у нее из морды? – спросила я.

– Усы, – ответил папа. – Не бойся. Это плавники, но их лучше не трогать. Они очень острые, особенно тот, что прямо за его головой.

– Как ты понял, что это он, а не она? – спросила я. – Из-за усов?

– Нет, у всех сомов есть усы. Только у самцов голова больше, а тело у них узкое.

К несчастью, сом проглотил крючок, поэтому папе пришлось вытаскивать его плоскогубцами. Я не знала, что рыба умеет разговаривать. Он громко возражал, издавая какой-то ужасный отрывистый звук, пока папа доставал из него крючок. Потом он выбросил рыбу обратно в воду. К тому моменту Бяка был так взволнован, что я думала, он прыгнет за рыбой в воду.

– Успокойся, парень, – сказала я, взяв его за ошейник и оттаскивая его от края лодки. – Ты что, забыл, что ты больше не щенок?

Мы не знали точно, сколько было лет Бяке. Ему уже точно должно было быть девять лет, потому что когда мы взяли его, мне было три. Это было накануне Рождества. Мой папа уже собирался уезжать с полицейской станции, как какой-то человек привел бродягу. Он сказал, что нашел его на Трассе 52. У собаки не было ошейника и медальона с информацией о владельце, и так как в приюте для животных на Рок Хилл никто не поднимал трубку, мой папа решил, что ничего другого не остается, кроме как забрать собаку домой.

– Бяка! – произнесла я, увидев эту собаку.

Моя мама опешила.

– Рой, ты это слышал? – закричала она. – Она почти сказала собака'. Аврора, скажи собака. Скажи собака.

– Бяка! – снова повторила я.

Многие дети в возрасте трех лет говорили уже целыми предложениями, но я всему училась медленнее остальных.

– Бяка! Бяка! Бяка! – кричала я, а моя мама радостно хлопала в ладоши.

Имя привязалось, и никто не вызвался поменять его. Бяка стал официальным членом семьи Франклинов. Ему не разрешалось спать на мебели, поэтому он спал на тряпичном коврике на кухне. Когда мои родители ложились спать, я часто прокрадывалась из своей комнаты, чтобы полежать с ним за компанию. Утром моя мама заходила на кухню, а мы с Бякой крепко спали на коврике в обнимку, свернувшись калачиком.

Я понятия не имела, чем занимался Бяка весь день, пока я была в школе, но он всегда ждал меня возле двери, когда я приходила домой. Жаль, что нельзя было приводить его с собой в школу. Ему бы понравилась столовая. Люди там всегда роняют что-то на пол. Кроме того, он бы составлял мне компанию. Бяка всегда понимал меня, а я его. Он не волновался, достаточно ли у меня друзей и никогда не докучал мне, что я не нанесла солнцезащитный крем. А я не ругалась на него за то, что он катался в чем-то липком или чуть не перевернул нашу лодку, пока мы рыбачили.

Ужасный старый сом – единственное, что мы поймали тем утром в озере Барлетт, но мне было все равно. Мне было радостно просто потому, что рядом со мной был Бяка и я могла провести немного времени наедине с папой. Обычно он уходил на работу, когда я еще спала, а приходил, когда я уже спала. Мне было легко общаться с ним, и нам нравилось смешить друг друга. Когда мы закончили рыбачить, мы затащили лодку на берег и заправили весла внутрь, прямо как моя мама заправляет внутрь кончики крыльев индейки, чтобы они не пересохли во время запекания. Папа бросил якорь – старая банка кофе «Максвелл Хаус», наполненная цементом – прямо на землю и накрыл лодку выцветшим синим брезентом.

– Он лежит неровно, – сказала я, показывая пальцем на уголок брезента, что висел немного дальше от края лодки, чем остальные.

– Достаточно? – спросил папа, подтянув его.

Я кивнула и стукнула по кончику моего носа один, два, три раза.

– Пап, если я задам тебе вопрос, ты обещаешь дать на него честный ответ? – сказала я, когда мы загружали всякие штуки в кузов пикапа. – Это была мамина идея рассказать мне историю про Стиви Притчета?

Папа повесил голову.

– Возможно, – сказал он застенчиво.

– Я так и знала!

– Она переживала, что ты можешь расстроиться, когда узнаешь, что Линдси не позвала тебя на вечеринку.

– Но она позвала, – ответила я.

– Я знаю. Может, в следующий раз ты пойдешь. Самый простой способ, чтобы подружиться – вести себя как друг.

– Как ты и Стиви Притчетт? – сказала я.

– Как я и Стиви Притчетт, – согласился он.

– Давай как-нибудь повторим, малышка? – сказал папа несколько минут спустя, как мы залезли обратно в пикап.

– Хорошо, – сказала я. – Вместе с Бякой, так ведь? Ты должен признать, он был хорошим мальчиком. Правда, Бякочка?

Я потрепала его по его гладкой черной морде, а он закрыл глаза от удовольствия. Те, кто говорят, что собаки не умеют улыбаться, не знают, о чем они говорят.

По пути домой мы включили радио на полную громкость и подпевали так громко, как только могли. Мы придумывали смешные слова к песням, которые мы не знали. Бяка лежал на сиденье между нами и мирно посапывал.

Я до одури любила эту собаку. Он был моим лучшим другом. Я даже не могла представить, каким бы был мир, если бы его не было рядом.

Глава 3

Больше, чем колокольчик любит звенеть

Утром понедельника Линдси Тоффл, вальсируя, зашла в класс. У нее на руке был серебряный браслет с подвесками, который подарила ей ее бабушка на день рождения. Он был куплен в каком-то модном ювелирном магазине в Нью-Йорке, и Линдси не переставая хвасталась, как дорого он должен был стоить.

Во время чтения про себя она сняла браслет и оставила его на столе, а сама пошла в туалет. Я не смогла удержаться и схватила его. Я не планировала своровать его – я просто хотела рассмотреть подвески поближе. Там был маленький морской конек, куриная грудная косточка, чашка и блюдце, сердце, пронзенное стрелой, музыкальная нота и маленький серебряный колокольчик. Подвески свисали как капельки росы с паутинки.

– Кто тебе разрешил это трогать? – закричала Линдси, вернувшись в класс и вырвав браслет у меня из рук. Перед тем как надеть его обратно на руку, она потрогала все подвески и проверила, все ли на месте.

Потом во время перемены я заметила, что на земле лежит что-то блестящее. Когда я наклонилась, я поняла, что это маленький серебряный колокольчик. Должно быть, сцепление ослабилось, и он отвалился от цепочки. С того самого момента, как папа рассказал мне историю про Стиви Притчетта, я все время думала, каково это – иметь еще одного друга, кроме Бяки. Кого-то, с кем я смогу поговорить, и кто на самом деле бы мог говорить. Может быть, серебряный колокольчик станет моей пластинкой жвачки «Ригли». Может быть, когда я верну подвеску Линдси, она поймет, что я не так уж и плоха и она захочет стать мне другом. Может быть, к тому времени, как мы перейдем в среднюю школу, мы даже станем лучшими подругами. Я была так взволнована, что у меня перехватывало дыхание.

По словам моей мамы, я всегда отличалась от остальных детей. Когда я была совсем крохой, я была чувствительна к громким звукам. Я могла закричать и закрыть уши руками, когда в продуктовом магазине делали объявление по громкоговорителю. Моя мама купила мне самую маленькую пару наушников, которую она только могла найти, и я носила их всегда, когда отправлялась с ней по магазинам или если она включала блендер или пылесосила.

По соседству с нашим домом не было детей моего возраста, поэтому мама загружала сумку всякими вкусностями и формочками для игры в песочнице и везла меня на детскую площадку в нескольких километрах от дома. Так как я была единственным ребенком в семье, я не привыкла находиться в компании других детей и я не очень их любила. Мама следила за мной как соколиха. Если я толкала маленькую девочку, которая подошла ко мне в песочнице слишком близко, или рычала на мальчика постарше, который пытался столкнуть меня с лестницы, она тут же вмешивалась, объясняя всем, кто слушал, что я не хотела никого обидеть, просто я сильно дорожила своим личным пространством.

Я не любила делиться и могла постоять за себя, если кто-то вдруг захотел потрогать мои вещи, пиная и размахивая руками. В конце концов люди начали избегать нас. Они вытаскивали своих детей из песочницы или качелей, когда видели, что идем мы. Я была абсолютно счастлива играть в одиночку. На самом деле, мне так даже больше нравилось, но моей маме было трудно принять это. Она перестала водить меня на площадку, но вместо этого купила качели и сделала песочницу во дворе.

Когда мне исполнилось пять лет, мама сказала папе, что мне лучше подойдет домашнее обучение.

– В конце концов, Хайди тоже была на домашнем обучении, и посмотри, какой она стала, – спорила она.

Я не могла себе представить ничего лучшего, кроме как быть целыми днями дома с моей мамой и Бякой, но папа решительно воспротивился.

– Она никогда не научится твердо стоять на своих двух ногах, если рядом всегда будешь ты, готовая поймать ее, даже если она не падает, – объяснял он ей.

Я не плакала, когда мама высадила меня в первый день у ворот детского садика. Но телефонные звонки начались почти сразу же. Я не только покусала Линдси Тоффл во время занятия, но еще я как по сигналу закатывала истерики. А еще я устраивала побеги.

Наш дом находился в пятнадцати километрах от школы, но это не мешало мне сбегать из школы. Когда что-то происходило не по моему сценарию, я бежала домой, не оглядываясь назад. Я бежала недостаточно быстро, чтобы убежать от взрослых, но некоторым точно пришлось попотеть, чтобы меня догнать. Как только кто-то замечал меня, они кричали: «Аврора убегает!» Спустя несколько минут меня возвращали в школу и вели в кабинет директора. В тот первый год я провела много времени, сидя на стуле в кабинете директора и разговаривая с миссис Строгейт, школьным консультантом. Именно она посоветовала, чтобы меня обследовали.

– Зачем? – спросил мой папа. – Рори уже читает целые книги, хотя ей всего пять.

Моя мама положила свою руку на папину и сжала ее.

– Это не будет лишним, Рой, – сказала она.

Я прошла тест на 10 и еще кучу разных тестов, со всеми из которых я великолепно справилась.

– Кажется, у нас тут маленький гений, Руби, – гордо сказал мой папа.

– Но у нее вообще нет друзей, – ответила она.

К концу этого года я перестала сбегать и научилась контролировать свои эмоции, но было уже слишком поздно. Либерти – маленький городок. В моем классе было всего лишь пятнадцать детей, одного из которых я покусала. У всех уже сложилось представление обо мне.

На следующий год моя первая учительница, миссис Раттнер, сказала на родительском собрании, что во время переменок я играю одна. И еще она заметила, что я часто трогаю свой нос и иногда разговариваю сама с собой.

Вечером после собрания мама сказала папе, что она записала меня на прием к психологу в Миддлтауне.

– Руби, ты что, серьезно? – спросил папа. – Она же просто ребенок.

Когда моя мама подошла к папе и сжала его руку, он понял, что спора не выйдет.

В кабинете доктора Харриса пахло смесью салями и пота. Пока он задавал мне кучу всяких вопросов, мы играли в настольную игру.

– Аврора, что тебе нравится в школе больше всего?

– Возвращаться домой, – ответила я.

– А что на втором месте?

– Питьевой фонтанчик, – сказала я.

– Почему? – спросил доктор Харрис.

– (Первое) вода очень холодная и (второе) если люди слишком сильно нажимают на кнопку, вода брызгает им в лицо. Если вам интересно, то третье, что мне нравится в школе – это Генриетта, а четвертое – Гордон.

– Генриетта и Гордон учатся в твоем классе? – спросил доктор Харрис.

Я хихикнула. Генриетта – это кролик, который жил в кабинете директора, а Гордон был сторожем.

– У него есть длинный шест с теннисным мячиком на конце, чтобы оттирать следы от ботинок на полу, – объяснила я. – Один раз он разрешил мне попробовать. Его любимая еда – сыр пименто, а моя – вафли. А ваша?

– Маслины, – ответил доктор Харрис и что-то записал в свой блокнот.

Когда мы закончили, доктор Харрис пригласил мою маму в кабинет.

– Ну как все прошло? – спросила она, усаживаясь на краешек дивана. Ее руки ерзали на коленях, как пара маленьких беспокойных птиц.

– Очевидно, Аврора очень умна, – ответил доктор Харрис моей маме. – Она ясно выражается и у нее тонкое чувство юмора, но, как и многим единственным детям в семье, мне кажется, ей гораздо комфортнее в компании взрослых, нежели детей.

– Вы сможете ей помочь? – спросила моя мама.

– Помочь мне с чем? – запротестовала я. – Мне всего шесть, а я два раза выиграла у него в настолки!

Доктор Харрис рассмеялся.

– Терапия – это очень долгий и затратный процесс, миссис Франклин, – ответил он маме. – Видно, что Аврора живет своей жизнью, но мне кажется, она вполне с этим счастлива.

– Я была бы еще счастливее, если бы здесь был Бяка, – сказала я. – Но вот только он может расположиться на вашем коврике и потом не захочет уходить.

– Учителя в школе говорят, что Аврора не общается со сверстниками, – объяснила мама. – И еще у нее есть некоторые странные привычки.

– Да, я заметил, что она дотрагивается до носа, – сказал доктор Харрис. – Повторяющееся поведение – обычная реакция на стресс.

Мне стало скучно слушать эту беседу.

– Можно я закрашу О? – спросила я, указывая на стопку журналов на столе доктора Харриса.

Он смутился.

– Что закрасишь?

Мама открыла сумочку и достала шариковую ручку.

– Вы не возражаете? – спросила она, взяв журнал «Психология сегодня» с верха стопки. – Это пока развлечет ее, а мы спокойно закончим разговор.

Я легла на коврик и начала закрашивать три глянцевые О на обложке, пока моя мама наконец-то решилась задать вопрос, из-за которого она не спала по ночам.

– Раньше я работала в одном месте в Либерти, которое называется «Хиллтоп Хоум». Может быть, вы слышали о нем? – начала она. – Там было много людей с аутизмом и синдромом Аспергера, поэтому я могу распознать их признаки. Я часто думала… Помните, мы обсуждали по телефону, что у Авроры есть значительные задержки в развитии, и она демонстрирует другое характерное поведение. Как вы считаете, возможно ли, что у нее…

– Особенности развития? – сказал доктор Харрис. – Нет, я так не считаю.

– Почему вы так уверены? – спросила моя мама и ее голос задрожал, словно она вот-вот расплачется.

– Ее взаимодействие со мной было вполне обычным, миссис Франклин. Она была заинтересована, она смотрела мне в глаза, она разговаривала с подходящей интонацией.

– Если это не СНА, то что это? – сказала моя мама. – ОКР? СДВГ? Ну у нее же должно что-то быть.

Я прервалась от закрашивания букв.

– Мам, ты с ума сошла? – спросила я. – Просто ты так говоришь, словно сошла.

– Нет, милая, я не сошла с ума. Просто разволновалась, – она снова повернулась к доктору Харрису. – Я хочу самого лучшего для своей дочери. Раннее вмешательство может помочь. Вы понимаете, что без постановки диагноза ей никогда не будет оказана должная помощь?

– Сегодня люди так хотят на все, что не соответствует стандартам, навесить бирки, – ответил он. – Не у всего есть имя.

– У меня есть, – сказала я, делая последние штрихи в красивой круглой О, что я нашла в рекламе каких-то таблеток. – Аврора.

Мама сводила меня еще к двум психологам и к одному физиотерапевту. Все они пришли к одному заключению: я была немного странной, но не с особенностями развития. А еще я стала очень хорошо играть в настолки.

– Всему есть предел, – сказал мой папа, когда увидел счета. – Больше никаких тестов, никаких психологов. Она такая, какая есть, Руби. Прими это.

Я всегда находилась в центре маминого внимания. Мы были очень близки. Она любила меня всем сердцем, а я всегда старалась угодить ей, даже если это означало подружиться с кем-нибудь, кто дал мне понять с первой же минуты встречи, что я ему не нравлюсь. Я покусала Линдси Тоффл в детском садике потому, что она сказала мне, что я не могу сидеть вместе с ней на одном коврике, потому что я некрасивая. Теперь, когда я бежала по школьному дворику, крепко сжимая браслет Линдси в руке, во мне затаилась надежда.

Линдси и ее друзья играли на площадке в мяч, разрезая воздух руками, отчего мяч крутился в воздухе, прокручиваясь вокруг себя. Если мой план сработает, скоро я смогу отбивать этот самый мяч туда-сюда вместе с ними.

– Чего ты хочешь? – спросила Линдси, когда заметила, что я смотрю на нее.

Вдруг я занервничала.

– Я только хотела… Я думала, м-может ты… – запиналась я.

– Может что я? – спросила Линдси, ударяя по мечу так сильно, что он вылетел за пределы корта. – Так не честно! Я переброшу. Аврора отвлекла меня.

– Линдси? – сказала я, делая шаг вперед.

– Чего ты хочешь? – рявкнула она, повернувшись на каблуках ко мне лицом. – Ты разве не видишь, что я занята?

– Я думала, то ты захочешь узнать… Я имею в виду, я хотела тебе сказать, что…

– Сказать мне что? Что ты чокнутая? – сказала она.

Затем она скосила глаза и три раза стукнула пальцем по своему носу.

Ее противное лицо напомнило мне того ужасного старого сома. Не хватало лишь усов.

Друзья Линдси перестали играть и теперь смотрели на нас, шепчась и смеясь. Начала собираться небольшая толпа. Как и все задиры, Линдси любила играть на аудиторию.

– Эй, Аврора Франклин! – закричала она мне. – Почему бы тебе снова не показать всему миру свои трусики в цветочек?

Я знала, что должна была уйти, но не могла пошевелиться. Словно мои ноги пустили корни в землю. Я хотела сказать Линдси, что (первое) благодаря ей я больше не ношу трусы в цветочек и (второе) тогда я не хотела, чтобы все их видели. Когда это произошло, мы были во втором классе. Как-то раз во время перемены я валяла дурака на шведской стенке. Я зацепилась ногами за одну из перекладин и отпустила руки, забыв, что в тот день была в платье. Следующее, что я помню – мое платье на ушах, а Линдси Тоффл смеется, запрокинув голову, и говорит всем посмотреть на мои трусы.

В тот день я сказала маме, что мне нужны новые трусы.

– Я купила тебе три пары на прошлой неделе, – сказала она. – Желтые с розовыми цветочками. Они на верхней полке, милая.

– С сегодняшнего дня я ношу только белые, – ответила я ей и мигом помчалась в свою комнату, не дав ей возможности опомниться.

– Аврора, вернись обратно на Землю. Такты хочешь мне что-то сказать или нет? – спросила Линдси и ее глаза засияли так, как должны были засиять стеклянноморские глаза Турмана Хилла в тот день, когда Хайди пришла в «Хиллтоп Хоум», чтобы задать ему миллион вопросов, на которые он не хотел отвечать.

Я хотела рассказать ей, что только потому, что человек ведет себя немного по-иному или случайно показал свои трусы на площадке, не означает, что у него нет чувств. Каково бы ей было, если бы никто не хотел играть с ней, или сидеть вместе за обедом, или никогда не выбрал, ни один раз, работать вместе над школьным докладом? Я многое хотела сказать ей, но слова застряли у меня в горле, накапливаясь там до тех пор, пока мне не показалось, что я наложила в рот камней.

– Ну и? – спросила Линдси.

Было ясно, что этот момент не стал моей историей со жвачкой «Ригли». Линдси Тоффл и я не станем друзьями. Никогда.

– Не бери в голову, – сказала я, опуская серебряный колокольчик в свой карман и уходя прочь.

Глава 4

Больше, чем колесо любит крутиться

Когда мы вернулись в класс после перемены, Линдси сидела за своей партой и плакала. Мистер Тэйлор рассказал, что случилось и спросил у класса, не видел ли кто-нибудь пропавшую подвеску. Я положила руки на парту и не сказала ни слова. Раньше у меня никогда не было секретов. В тот момент я почувствовала, словно у меня внутри банка, полная светлячков.

Когда я пришла домой, то сразу отправилась в гараж и нашла в мусорном ящике старую металлическую коробку от лейкопластыря с откидной крышкой. Заполнив ее ватными шариками – всего одиннадцать, – я спрятала в ней маленький серебряный колокольчик и закрыла крышку.

Я придумала несколько мест, куда можно было бы спрятать коробку. Но остановилась на собственной кровати. Каждое утро я сама застилала постель и раз в две недели сама меняла белье. Поэтому никто никогда не смотрел под мои простыни. Подняв матрас за один уголок, я подсунула под него коробку и аккуратно накрыла сверху простыней. Я улыбалась и наслаждалась тем особенным искрящимся чувством, бурлящим внутри меня.

К утру это особенное чувство растаяло, сменившись скрюченным кренделем вины. Хранить что-то, что тебе не принадлежит – не то же самое, что хранить секрет. Это воровство. Но это еще полбеды. Я наврала мистеру Тэйлору, моему любимому учителю на всем белом свете. Я не могла дождаться поскорее прийти в школу. Убедившись, что все чисто, я выронила серебряный колокольчик на пол возле парты Линдси, где она уж точно увидит его. Как только узлы в моем животе начали ослабевать, я поклялась собственной жизнью, что больше никогда-никогда в жизни я не возьму чужое.

Я нарушила это обещание довольно скоро.

Спустя несколько дней, во время пасхальных каникул, моя мама попросила меня выйти во двор, проверить, не пришла ли уже почта. Бяка решил проверить ее вместе со мной. Он рысью побежал по тропинке к почтовому ящику. Его язык болтался из стороны в сторону. Маленький красный флаг сбоку почтового ящика был поднят вверх. Я открыла дверку и поймала кончиком ботинка что-то тяжелое. Сначала я подумала, что это камень или ржавый выкрутившийся или отвалившийся от проезжающей машины болт. Но оказалось, что это сигаретная зажигалка, старомодная металлическая зажигалка, похожая на зажигалку дяди Джеймса. Он прикуривал ей свою трубку.

Бяка быстро ее понюхал, но ему были гораздо интереснее кузнечики, прыгающие в высокой траве. Собачье читос, как я их называла, потому что они были любимым перекусом Бяки. Естественно, когда он был достаточно удачлив, чтобы поймать одного из них.

Я поняла, что зажигалка пролежала там некоторое время, потому что она была полностью покрыта засохшей грязью. Я перевернула ее и соскребла ногтем донышко. Мой папа так же соскребал защитный слой с лотерейных билетов, которые он иногда покупал на заправке. Когда грязь отшелушилась, появились буквы. Z-I-P-P-O. Зиппо.

Однажды, когда к нам приезжал дядя Джеймс, я попросила его показать, как работает его зажигалка. Дядя Джеймс жил в Сакраменто и преподавал химию в частной средней школе для мозговитых ребят. Мы его почти не видели. Он был очень похож на моего папу, но только дядя Джеймс был рыжий и у него были тонкие усы. Он наносил какой-то специальный воск на их концы, чтобы они завивались. Мы сидели с ним на заднем дворе, потому что мама запретила ему курить в доме. Он откинул крышку зажигалки – пшшш! Внутри зажигалки было маленькое металлическое колесико, на которое он нажимал большим пальцем. Появлялась искра, от которой он зажигал фитиль трубки.

– Можно мне попробовать? – спросила я и потянулась к зажигалке.

Моя мама увидела нас через кухонное окно и пулей примчалась.

– Ты совсем рехнулся? – закричала она на дядю Джеймса.

– Руби, я просто показывал ей, как она работает, – объяснил он. – Ей было интересно.

– Если ты не знаешь, любопытной Варваре на базаре нос оторвали, – грозно сказала мама, выхватила у него зажигалку и вернулась обратно в дом.

– Ого, – сказал дядя Джеймс, покачав головой. – Раньше твоя мама была очень спокойная. С каких пор она стала такой паникершей?

– С давних, – сказала я.

Когда ночью папа зашел ко мне в комнату пожелать добрых снов, я спросила, почему мама так сильно переживает.

– Это один из ее способов выражения любви, – сказал он.

– Как когда Бяка лижет мне лицо? – спросила я.

Он улыбнулся и поцеловал меня в лоб.

– Да, – сказал он. – Только без слюней.

Мне было интересно, работала ли зажигалка, что я нашла в почтовом ящике, так же, как зажигалка дяди Джеймса. Я приподняла крышку кончиками пальцев. Внутри было такое же колесико, но когда я нажала на него большим пальцем, оно не пошевелилось. Я попробовала еще несколько раз, но оно было крепко зажато. Мне было наплевать, если она была сломана – она все равно крутая. Я хотела оставить ее себе, но знала, что родители ни за что на свете не разрешили бы мне ее оставить. Особенно мама. Она даже не разрешала мне готовить попкорн в микроволновке, я же могу обжечь пальцы, открывая пакет.

Я перевернула зажигалку. Она превосходно ложилась в руку, и я не могу понятно объяснить, но в слове Зиппо было что-то манящее. Может, не говорить родителям про зажигалку? В конце концов, она нерабочая, и я не могу вернуть ее владельцу. Наверно, это был какой-то приезжий из города или кто-то просто швырнул ее из окна, потому что она больше не работала. Почему я не могу ее оставить себе, если мне хочется? Какой от нее вред?

– Что упало, то пропало, – шептала я, пряча зажигалку в ладони. Снова появилось ощущение, что внутри у меня стайка светлячков. Но на этот раз у меня был самый настоящий секрет. Только мой секрет.

Я прыгнула с дорожки на крыльцо, соскочила назад по ступенькам просто на всякий случай, три раза постучала по перилам и вошла в дом.

– Ну что, сегодня есть что-нибудь? – спросила мама и я вручила ей письмо.

– Чтоб мне провалиться, ваша светлость, посмотрите сами, – ответила я с английским акцентом.

– Ура! – радостно закричала она, держа в руке бледно-желтый конверт. – Это письмо от Хайди!

Прошло почти тринадцать лет с тех пор, как Хайди самостоятельно переехала из Рено, Невада, в Либерти, Нью Йорк, на крыльях таинственного слова, которое разрешается говорить только взрослым. С того момента, как Хайди решила вернуться домой, она поддерживала связь с моей мамой. Они слали друг другу открытки на большие праздники или фотографии из интересных мест. На оборотной стороне карточек они неизменно писали одно и то же слово: Юфь.

– Что это означает? – однажды спросила я у мамы, когда я была еще совсем маленькой.

Она открыла цветочную открытку, которую она купила на день рождения Хайди, и сняла колпачок с ручки.

– Юфь было особенным словом мамы Хайди, с помощью которого она признавалась в любви, – объяснила она.

– Зачем ей понадобилось особенное слово? – спросила я и потянулась за ручкой, как только мама закончила. Мне нужно было закрасить этот большой красивый кружок в начале слова, напоминающий букву О.

– Потому что мама Хайди была особенной, – сказала она.

– А я особенная?

– Да, – она поцеловала меня в макушку. – Ты тоже особенная, но по-другому.

Когда моя мама работала помощником в «Хиллтоп Хоум», одним из пациентов, за которым она ухаживала, был отец Хайди, Эллиот. Мама Хайди тоже некоторое время жила в «Хиллтоп», но тогда моя мама там еще не работала. Я никогда не их видела вживую, только на фотографиях.

К счастью, мама была так занята новым письмом от Хайди, что не заметила маленький выпирающий комок в заднем кармане моих джинс. Я оставила ее на кухне и пошла в свою комнату. После того как я закрыла дверь, я достала зажигалку из кармана и стала натирать ее кромкой футболки, пока она не засияла, как жемчужина. У меня не было еще одной коробки из-под пластыря, поэтому я положила зажигалку в розовый носок, который потерял пару, и просунула его под матрас для сохранности.

В течение следующих дней я доставала ее всякий удобный раз, практикуясь в открывании крышки, чтобы делать это как дядя Джеймс, одним движением – пшшш! Если мои родители замечали, что я провожу больше времени в своей комнате с закрытой дверью чем обычно, они ничего не говорили. Мой папа был занят работой, а голова мамы была забита другими вещами, такими, как мытье окон и натирание серебра.

Хайди писала, что она скоро приедет, и моя мама хотела, чтобы все было идеально.

– Не забудь мне напомнить, чтобы я достала мармеладки с чердака до того, как Хайди приедет, – сказала она мне. – Она снова захочет увидеть их, я уверена.

История с мармеладками была еще одной из историй, которые я слышала миллион раз. Хайди выиграла бесплатную поездку на такси, угадав точное количество мармеладок в банке, когда впервые приехала в Либерти. Изначально там было 1 527 штук, но несколько она съела, так что осталось только 1 521. Я знаю это, потому что однажды, когда мне было скучно, я высыпала их на стол и пересчитала. Там было 422 красных, 392 оранжевых, 275 зеленых, 220 желтых, 114 черных и 98 розовых.

Пока мама была занята вытиранием пыли, мытьем полов и чисткой всего, что попадалось ей под руку, я тоже была занята. Я капала масло на маленькое колесико зажигалки, пытаясь сдвинуть его с мертвой точки, но оно и не думало двигаться. Я даже пробовала кокосовое масло, но все, чего я добилась – зажигалка стала пахнуть как печенье. Спустя некоторое время мое рвение починить зажигалку угасало, и особое сияющее чувство потеряло свою искорку, как стоящий на столе стакан лимонада, из которого вышли все газы. Ко времени начала нового учебного года я и вовсе забыла о ней.

Глава 5

Больше, чем искра любит летать

Тринадцатая годовщина свадьбы моих родителей пришлась на восемнадцатое мая. Папа неделями пропадал на чердаке, готовя для моей мамы сюрприз. Он ремонтировал антикварный чемодан, который принадлежал его прапрабабушке Альфе. Первым делом он снял потускневшие медные скобы и замочил их в уксусе. Затем он замочил лоскуты от старых футболок в льняном масле и часами до блеска полировал ими стенки из темного дуба. Он работал над чемоданом при любом удобном случае, в основном на выходных. И все это время я прикрывала его от мамы.

Если я видела, что мама идет по дороге из города или направляется в дом после того, как развесила постиранное белье на улице, я давала папе сигнал: стучала в потолок своей комнаты концом деревянной метлы. Из-за этого над потолком моей кровати образовалось созвездие черных точек.

В субботу утром мама провела несколько часов в гостиной за шитьем одеяла для малыша Хайди. По радио играла местная станция. Я проверяла маму примерно каждые пятнадцать минут, а потом возвращалась к папе. Он ремонтировал чемодан в гараже и ждал, пока горизонт станет чистым и он сможет подняться в свою мастерскую.

После обеда мама наконец-то отложила свое шитье и отправилась в «Стоп энд Шоп» купить гарнир для праздничного ужина. Как только она ушла, я побежала сказать об этом папе.

– Поднимайся ко мне на чердак. Мне нужно услышать, что ты думаешь, – сказал он.

Бяка пошел вместе со мной по узкой лестнице на чердак, где у него был кратчайший путь к мышиной норе, которую он нашел в прошлый раз, когда мы вместе поднимались туда.

– Как думаешь, ей понравится? – спросил папа, подняв грязный коврик и бросив его на кучу в углу.

– Клянусь, она расплачется, когда увидит, – сказала я.

Чемодан был красивый. Латунные петли сверкали как золотые рыбы в потоке солнечного света, который сочился с неба. Даже с открытыми окнами здесь было жарко.

Я три раза стукнула пальцем свой правый локоть, а затем левый, чтобы было поровну.

– Что-то не так? – спросил папа, посмотрев на меня.

Я знала, почему он это спрашивал. Я делала так, когда нервничала.

– Все в порядке, – сказала я, хотя это было неправдой.

– Ты же не переживаешь по поводу приезда Хайди? – спросил он, вытирая пот с лица рукавом рубашки.

Мой папа слишком хорошо меня знал. Все, о чем тогда говорила мама, было про приезд Хайди. Она даже продумала все блюда вплоть до десерта. Я знала все истории про Хайди вдоль и поперек, но я не знала ее саму. Я боялась, что я ей не понравлюсь. Или что мои родители поймут, что любят ее больше, чем меня.

– Из-за чего мне переживать? – сказала я, сдерживая желание снова дотронуться до чего-нибудь и вместо этого три раза прикусила щеку. – Она хороший человек, правда?

– Очень хороший, – ответил папа. – Она будет спать в твоей комнате. Ты не против?

– Она храпит?

Папа засмеялся.

– Думаю, скоро мы об этом узнаем, – он открутил крышку с бутылки льняного масла и налил немного на чистую тряпочку.

– Пап, – сказала я, так как больше не могла держать это в себе, – а Хайди знает, что я странная?

Он оторвался от своего занятия и посмотрел на меня. Он был одновременно грустный и жалостливый.

– Жаль, что ты так говоришь, малышка, – сказал он мне. – Ты не странная, ты удивительная, и Хайди очень хочет поскорее увидеть тебя.

– Откуда ты знаешь?

– Она написала это в письме. Спроси у мамы, если не веришь мне.

– А что, если я не понравлюсь ей?

– Как ты можешь не понравиться? – сказал он, завинчивая крышку обратно на бутылку масла и убирая ее в сторону. – А теперь беги и дай мне закончить, пока мама не вернулась домой, хорошо?

Сразу после ужина папа спустил чемодан вниз и показал его маме. Прямо как я и предсказывала, она расплакалась, как только увидела его.

– Боже, Рой! Это самое красивое, что я видела.

– А я говорила тебе, что она тут же расплачется, – сказала я.

– Боюсь, мой подарок померкнет на фоне твоего, – сказала мама, вытирая слезы счастья. – Я приготовила тебе пирог.

– Лимонный? – с надеждой спросил папа.

Мама кивнула, и папа воскликнул от счастья.

– Ты знаешь, как я люблю твой пирог, Руби.

– Еще она сделала настоящие взбитые сливки, – сказала я. – Не покупные.

– Значит, ты хранила не только мой секрет, да, малышка?

– Я придумала поставить вентилятор на окно, чтобы ты не почувствовал запах пирога, – призналась я.

– Подумать только, как я могла не заметить всех твоих приготовлений на чердаке, Рой? – спросила мама.

– Рори стояла в карауле, – гордо сказал папа, положив руку мне на плечо. – Она настоящий Джеймс Бонд.

– Джеймс кто? – спросила я.

– Бонд. Джеймс Бонд. Он известный шпион, – объяснил мне папа.

– Как инспектор Гаджет? – спросила я.

Мама засмеялась.

– Да, только Джеймс Бонд очень красивый.

– Эй, – сказал папа. – А как же я?

– Ты намного красивее Джеймса Бонда, а наша дочь – двойной агент, – сказала мама. – А я ни о чем и не подозревала.

– На самом деле, чемодан еще не до конца закончен, – объяснил папа. – Дерево старое и высохшее. Нужно нанести еще несколько слоев масла. Я займусь этим сразу же после ужина.

Я провела пальцами по гладкой поверхности чемодана.

– Я точно хочу что-то типа такого в свою комнату. Я могла бы (первое) зимой хранить в нем летние вещи и (второе) летом хранить зимние вещи. В таком случае у меня никогда не будут заканчиваться вешалки.

– О нет, зачем тебе, – поддразнила меня моя мама. – Ты можешь манипулировать своим папой сколько угодно, но этот чемодан мой. Даже если мне придется следующие тридцать лет готовить пироги, чтобы расплатиться перед ним.

Папа улыбнулся и притянул ее поближе к себе.

– Поздравляю с годовщиной, Руби, – сказал он и потянулся к ней за поцелуем.

Бяка залаял и закрутил хвостом, он всегда так делает, когда кто-нибудь обнимается или целуется в нашем доме. Я тоже была счастлива.

На ужин был стейк и дважды запеченный картофель. Еще был чесночный хлеб и масло с петрушкой, зеленые бобы и, конечно же, лимонный пирог на десерт. На столе даже стояли свечи и свежие цветы.

После того как все блюда закончились, папа открыл бутылку шампанского, а для меня – искристый сидр. Мы чокнулись бокалами и сказали тост за всех, кого знали, включая почтальона, хотя он не очень-то любил Бяку.

– А как же Хайдин малыш? – сказала я. – Разве мы не должны выпить и за нее?

– Естественно, – ответил папа. – Вы знаете, как они собираются ее назвать?

Это была идея Хайди – назвать меня Авророй. Потому что однажды Бернадетт сказала ей, как важно выбрать подающее надежды имя.

– Про имя я еще ничего не слышала, – сказала мама. – Но мне кажется, что она назовет свою дочь София, в честь ее мамы.

– Может, ей тоже будет везти, как везло Хайди, – сказала я.

– Да, это было бы здорово, – согласилась мама.

Папа поднял бокал.

– За малышку Софию, – сказал он.

– И за удачу, – добавила моя мама.

– И за Бяку! – сказала я. – Потому что похоже звучит!

Мы чокнулись бокалами. Спустя еще несколько тостов мои родители немного опьянели, а мне захотелось спать.

Я надела свою ночнушку, почистила зубы, выключила свет и недолго лежала, смотрев на луну из открытого окна. Мне было интересно, почему звезды вблизи такие круглые, а издалека – заостренные. Мне было интересно, почему одно и то же небо днем голубое, а ночью черное. Мне было интересно, волновалась ли Хайди перед встречей со мной, как волнуюсь я перед встречей с ней. И вспомнит ли она цвет мармеладок, которые она ела, а после отдала банку моей маме. В конце концов все эти мысли усыпили меня, я подтянула одеяло до подбородка и закрыла глаза.

Посередине ночи Бяка начал гавкать. Обычно он так делал, когда еноты воровали еду из птичьих кормушек или по двору бродил скунс, чтобы порыться в компостной яме. Но в этот раз было что-то не то. Он гавкал как-то испуганно.

– Рори! – закричал папа, врываясь в мою комнату. – Быстро собирайся! Дом горит!

Я выпрыгнула из постели и побежала в коридор. Темный дым развевался по чердачной лестнице. Бяка обезумел, он бегал туда-сюда и громко гавкал.

– Прикрой рот и нос вот этим, – сказала мама, протягивая мне влажную тряпку для мытья посуды.

Лампочка в креплении над нашими головами замерцала и загудела, а затем внезапно лопнула с громким хлопком. Я закричала, а папа подхватил меня на руки, как рыбу в сети. Я вцепилась в него, он нес меня через весь дом, а мама в халате и тапочках бежала за нами, вцепившись в свою сумочку и шкатулку с украшениями.

Внизу по улице уже была слышна пожарная сирена, вскоре грузовики привезли команду волонтеров с мутными ото сна глазами.

Мне казалось, что на самом деле я была за тысячу километров отсюда, словно смотрела на эту сцену из открытого космоса. Этого не могло быть на самом деле. Не с нами. Воздух был тяжелый от дыма, и казалось, будто огнедышащий дракон забрался на чердак и кидается ярким оранжевым пламенем через крышу. Нашу крышу. Одно за одним окна начали разбиваться.

– Все выбрались из дома, шериф? – спросил один из пожарных. Это был Дейв Тоффл, отец Линдси. Я заметила, что на нем была надета пижама поверх прорезиненного пальто.

– Да, – ответил ему мой папа. – Все здесь.

Когда я огляделась, то поняла, что он ошибся.

– Где Бяка? – спросила я.

Глава 6

Больше, чем мышка любит грызть

Когда ты включаешь напор брандспойта на полную мощность и направляешь его в окно горящего дома, вода сносит все встретившиеся на ее пути предметы. Одежда, книги, обувь, диски были разбросаны по крыше, как ракушки на галечном пляже. Прибыв к нашему дому, пожарные сразу же ворвались в дом через небольшое окно чердака, чтобы поднять дым и пламя вверх, подальше от дома. Двор быстро превратился в грязное месиво; осколки стекла и расколотая древесина валялись повсюду. Одна из соломенных шляп моей мамы, в которой она занимается садом, как-то оказалась в кустах, вместе с изогнутой палочкой от эскимо с рисунком оленей, которую я делала в детском саду. Коробки со всеми рождественскими украшениями хранились на чердаке вместе с нашими летними вещами и еще кучей других вещей, ни одна из которых ничего не значила в тот момент.

– Нам нужно вернуться внутрь, – всхлипывала я. – Нужно найти Бяку.

Мы стояли втроем на дороге и смотрели, как горит наш дом.

– Парни, – закричал папа паре мужчин, которые спешили с кирками за плечами. – В доме может быть собака.

– Его зовут Бяка! – крикнула я. – Он черный и у него красный ошейник.

Они кивнули и пошли дальше.

Когда мама заметила, что я стою босиком, она тут же дала мне одну из своих тапок, и мы вдвоем балансировали на одной ноге, как парочка фламинго. Дым превратился из черного в коричневый и в конце концов в серый. Один из соседей принес нам пару одеял и термос с горячим кофе. Мама отдала одно одеяло папе, а вторым замотала нас двоих словно в кокон. Она дрожала, но я слишком переживала за Бяку, чтобы заметить, что ей было холодно.

Когда огонь наконец отступил и пожарная бригада начала сворачивать брандспойты, Дейв Тоффл подошел поговорить с моим папой. На одной его щеке была полоска темной сажи, а его глаза окаймляла красная сеть.

– Очень повезло, что у вас было окно на чердак, шериф. Нам удалось быстрее прогнать огонь, а иначе бы пришлось прорубать дыру. Но крышу однозначно придется делать новую. Наш главный сейчас там все проверяет.

– Вы нашли Бяку? – с волнением спросила я.

– Бяку?

– Моя собака, – объяснила я. – Он черный и у него красный ошейник.

Дейв Тоффл помотал головой.

– Мы не находили никакую собаку, – сказал он, – насколько я знаю.

– Вы проверяли на кухне? – спросила я, постучав пальцем по своему подбородку. – Он там спит. Вы смотрели в моей комнате? Он мог быть там.

Папа Линдси вытер щеку, добавив еще одну полоску сажи.

– Как я сказал ранее, мы не находили никакую собаку, – в его ответе было что-то не очень приятное, и он тут же напомнил мне Линдси.

– Что нам теперь делать? – спросила мама, сиротливо глядя на наш дом.

– Вон Хауи идет, – сказал ей папа. – Он скажет.

Ховард Штраусс был капитаном пожарного подразделения Либерти. Он и мой папа вместе играли в футбол в старших классах школы и с тех пор остались хорошими друзьями.

– Извините за разгром, – сказал он. – Но кроме крыши ничего не повреждено, вам очень повезло. Вам только придется постараться, чтобы избавиться от дыма и воды в доме.

– У вас есть предположения, из-за чего начался пожар? – спросил мой папа.

– Пожар начался на чердаке, но точная причина не установлена, – ответил он.

– Не установлена? – спросила моя мама. – Почему?

– Все что угодно могло послужить причиной, – сказал он. – Может, была виновата голая лампочка. Или, может быть, проводка где-то прогнила. Даже мышка могла вызвать искру, прогрызая провод.

Я подумала про мышиную нору, которую нашел Бяка.

– Рой, мне нужно задать тебе один вопрос, – продолжил он. – В одном углу там остался след от ожога довольно большого размера. Догадываешься, что это могло быть?

Папино лицо осунулось.

– Прости, Руби, – сказал он, поворачиваясь лицом к маме. – Ночью, когда ты уже спала, я отнес твой сундук наверх, чтобы пройтись по нему еще одним слоем масла. В углу была куча тряпок.

– Масляные тряпки? – спросил капитан Штраусс. – Это объясняет черный дым.

– Я должен был знать, что так может выйти, – сказал папа, качая головой. – Это было глупо.

Мама положила голову ему на плечо.

– Не переживай, Рой. Главное, что все мы в порядке.

Она что, забыла про Бяку?

– Мы можем вернуться внутрь? – спросила я. – Чтобы поискать Бяку.

– Аврора, боюсь, что мы не можем тебе это разрешить, – сказал капитан. – Мы сделали все, что могли, чтобы отыскать там твоего пса. Ребята посмотрели в каждой комнате.

– Я смогу найти его, – сказала я. – Я знаю, что смогу.

Капитан Штраусс покачал головой.

– Мы выключим электричество и газ. Поиски бесполезны, потому что там кромешная темнота. Небезопасно.

– У нас есть фонарики в гараже, – сказала я. – Я принесу один.

Мама положила руки мне на плечи.

– Когда будет безопасно войти внутрь, Хауи? – спросила она. – Нам нужно взять какую-нибудь одежду и сердечные таблетки Роя.

Я не знала, что он принимает таблетки для сердца.

– Папа, ты болен? – спросила я.

– Ничего серьезного, – сказал он. – Просто шумы в сердце. Это с детства.

– Я могу зайти и проверить все первым делом с утра, – предложил капитан Штраусс. – До рассвета остается всего несколько часов. Мы накроем крышу, и, если структура строения не повредилась, вы, ребята, сможете зайти внутрь и взять все, что вам понадобится. А пока что вам нужно подыскать место, где бы переночевать.

– Я никуда не пойду без Бяки, – настаивала я.

– Мы можем остановиться у Джулии и Скотта, – сказала мама, сворачивая одеяла и освобождая меня из кокона.

Джулия Грэхэм и моя мама были подругами еще со школьных времен. У нее с мужем Скоттом был гараж в Янгсвилле.

– Черт. Я оставил телефон в доме, – сказал папа, похлопав по несуществующим карманам пижамы.

– У меня с собой, – сказала мама, потянувшись за своей сумочкой и шкатулкой с украшениями, которые лежали рядом на камне. – Я позвоню Джулии по дороге.

– Подождите, – сказала я. – А как же Бяка? Мы не можем просто так оставить его здесь.

– Мы вернемся и поищем его, когда будет светло, – сказал мне папа. – Все начеку. Со всей этой суматохой он наверняка просто испугался и спрятался в безопасном месте. Он придет, когда дым осядет.

– Клянусь тебе всем на свете, что утром он будет ждать нас на крыльце, – согласилась мама.

– Я никуда не пойду без него, – настаивала я, но мои родители уже пошли по дороге. Мама прихрамывала в одном тапочке. Я стояла под светом луны, а моя ночнушка развевалась на ветру, как рой белых мошек вокруг колен. Потом я услышала, как папа завел машину, а мама позвала меня.

– Не бойся, – прошептала я в холодный ночной воздух. – Я найду тебя, Бяка. Я обещаю.

Глава 7

Больше, чем бриз любит дуть

– Мне нужно идти на работу, дружок, – прошептала мне Джулия. Я приоткрыла один глаз и посмотрела на часы. Было семь тридцать. – Близнецы еще спят, у них была поздняя игра вчера, а Скотт в гараже. Обычно он не работает по воскресеньям, но кажется, что теперь вдруг всем на свете понадобилось поменять масло. Можешь перекусить всем, что найдешь в холодильнике. Mi casa es su casa.

Я выпрямилась.

– Где мои мама с папой?

– Они уже пошли в дом, – сказала она.

– Чтобы поискать Бяку?

– У них встреча с капитаном пожарного отряда, но твой папа захватил с собой пакет хот-догов. Я уверена, что твоя собачка прибежит тут же, как учует запах лакомства. Это я тебе точно говорю, он взял самые дорогие, говяжьи!

Когда Джулия ушла, я позвонила домой, но, видимо, электричество еще не вернули, потому что гудки даже не зазвучали. Я пробовала звонить на мобильные, но отвечал автоответчик. Моя спина болела, и я чувствовала себя, как выжатая тряпка для мытья посуды. Мне плохо спалось на сыром сдувшемся надувном матрасе, который Джулия положила для меня на полу в своей швейной комнате. Я сильно волновалась за Бяку.

Иногда, когда мне было грустно, я забиралась под стол нашего обеденного стола. Он был старый и сделан из темного дерева, а его завитые ножки были вырезаны в форме львиных лап. Потом ко мне приходил Бяка. Если я плакала, он слизывал слезы с моего лица, а если я просто тихо сидела, он ложился рядом со мной и тоже замолкал. Прямо сейчас у меня не было ни обеденного стола, ни Бяки, поэтому я отодвинула корзину с бумажными выкройками платьев и свернулась калачиком под столом для шитья. Клочок волос упал мне на лицо. Он пах дымом, как и моя ночнушка. Джулия предложила мне пару чистых пижам, из которых уже выросли ее мальчики, но и на футболке и на штанах них были бирки. У меня уже не было сил объяснять, что я не смогу надеть пижаму. Закрывая глаза, я мысленно послала молитву, что когда мои родители вернутся, Бяка будет с ними. Я представила, как он перепрыгивает через дверь и вприпрыжку несется навстречу мне, а потом лижет мое лицо. Я бы прижала свой нос к его пахнущим попкорном ушам и сказала ему, как мне жаль, что я не смогла сразу же за ним вернуться.

Шел дождь. Большие круглые капли плыли по оконному стеклу, как толстые головастики. Под швейным столом Джулии было намного теснее, чем у нас дома, а большая ножная педаль врезалась мне в спину. Когда мои ноги начали затекать, я вылезла из-под стола и направилась на кухню за завтраком. На холодильнике стояли разные хлопья. Не раздумывая, я быстро переставила их. Теперь коробки смотрели в одну сторону и стояли по росту. Немного подумав над тем, что выбрать, я насыпала в чашку фруктовые колечки и достала ложку из шкафа. На полке было много малиновых ручек с надписью Гараж Янгсвилла, которые стояли возле телефона в кружке с молотым кофе. Я схватила одну и, пока ела, стала закрашивать буквы О на передней стороне коробки с хлопьями.

Когда я закончила, я поставила свою пустую миску в раковину и заметила на полке мамину коробку с украшениями. Когда я была маленькой, я любила наряжаться и надевать пару золотых блестящих браслетов в виде колец, которые мой папа подарил ей. Я надевала их на свои запястья, а они болтались по всей моей тоненькой маленькой ручке. Я прополоскала миску и поставила ее в посудомойку, затем расстегнула застежку на красной кожаной шкатулке и подняла крышку.

В середине была секция, где мама хранила кольца, каждое из них было вставлено в мягкие проемы из вельвета. Я потратила минуту, чтобы разложить их, сортируя кольца с камнями в отдельную группу. На одной стороне этой секции лежали мамины сережки, соединенные вместе по парам, а на другой стороне была куча бус, свернутых в кольца, как цветастые змеи. Я начала также сортировать их, но вдруг вспомнила, что изначально я открыла шкатулку, чтобы взглянуть на золотые браслеты. Мне было интересно, где же они могли быть. После того как я покопалась в бусинах, я вспомнила, что в шкатулке был еще один слой – скрытое отделение в самом низу.

Я подняла верхнюю секцию и точно, там лежали мамины браслеты, включая те самые золотые. Было и еще кое-что знакомое: бледный желтый конверт. Первое, о чем я подумала – мама спрятала письмо, потому что то, что сказал мне папа, было неправдой. Может, Хайди не хотела со мной познакомиться, а мама не хотела, чтобы я об этом знала, потому что это может меня ранить. Я думала о том, что мама сказала дяде Джеймсу тогда, в нашем дворе. Любопытной Варваре на базаре нос оторвали. Потом я дотронулась до уголка желтого конверта один, два, три раза и подняла бумажку.

Письмо Хайди было написано на бумаге такого же оттенка желтого, как и конверт. Ее почерк был маленький и аккуратный, буквы наклонялись влево, как ряд маленьких парусников в сильный ветер. Я быстро пробежалась по первой странице и на половине второй нашла слова про меня. Папа говорил правду. Хайди писала, что очень хочет лично со мной познакомиться.

Я была уверена, что ее приезд будет отложен из-за пожара. Мама не могла бы позволить, чтобы гости приехали в дом, когда он в таком ужасном состоянии.

Я была расстроена, что Хайди не приедет, но в то же время я радовалась. Мне не хотелось делить свою комнату с незнакомым человеком. Да и к тому же я должна была направить все свое внимание на поиски Бяки.

Когда я засовывала письмо обратно в конверт, я обнаружила, что Хайди положила для мамы еще что-то. Фотография. Это было выцветшее изображение моей мамы в нашем дворе. Она обнимала девочку с короткими темно-русыми волосами.

Хайди.

До этого я никогда не видела эту фотографию, но я хорошо знала историю ее появления. На следующий день, когда Хайди узнала, что ее мама умерла, она была так несчастна, что обрезала свои волосы. Я внимательно изучала их лица на фотографии. Хайди улыбалась, но было заметно, что недавно она плакала. Мама тоже улыбалась, но было что-то странное в ее глазах. Что-то, что я никак не могла уловить.

Я услышала, как открылась входная дверь.

– Рори? – позвал меня папа.

Я быстро впихнула фотографию обратно в конверт, бросила его в шкатулку и закрыла крышку.

Влажные волосы папы прилипли ко лбу, а его джинсы испачкались от низа по колено.

– Вы нашли Бяку? – спросила я, с тревогой осматривая комнату.

Папа покачал головой.

– Мы звали и звали, но он так и не пришел. Я оставил объявление в приюте для животных, так что они будут начеку.

– Мне нужно домой, – сказала я. – Прямо сейчас. А что если Бяка вернется, а дома никого не будет, чтобы впустить его? А что если он голоден? Или ранен?

– Мы не можем пойти домой, – сказал папа. – Во всяком случае, не сейчас. Нужно поменять крышу. Проводка сырая, так что там нет электричества. И повсюду пахнет дымом. Все ковры, постельные принадлежности и занавески придется стирать или выбрасывать. И когда…

Его голос затих, не успел он закончить предложение.

– И когда что? – спросила я.

– Когда твоя мама хотела осмотреть кровати, чтобы понять, можно ли как-то спасти матрасы… – он снова засомневался и посмотрел на маму, которая тихо сидела в коридоре. – Сними свое пальто, Руби, – сказал он. – Ты капаешь на ковер.

Мама не пошевелилась, а ее лицо было спокойным как гладь озера.

– Что случилось? – спросила я.

– Аврора, нам надо поговорить, – сказала мама.

– О чем?

Она залезла в свой карман и достала зажигалку Зиппо.

– Об этом.

Глава 8

Больше, чем палец любит указывать

– А что в этом такого? – спросила я, растирая лоб костяшкой правого большого пальца. Эта привычка появилась у меня недавно. – Это обычая старая зажигалка. Я даже забыла про нее.

Папа наконец уговорил маму снять пальто, и они сели рядом друг с другом на диван в гостиной. Я села на деревянный стул напротив них. На мне была все та же ночнушка, в которой я была в момент начала пожара. Один из мальчиков, Джо или Джек, вышел из комнаты с сонными глазами, в тапочках и гигантских баскетбольных шортах. Он скрылся в ванной, и через минуту мы услышали шум душа.

– Откуда она у тебя? – спросила мама.

– Нашла в траве возле почтового ящика.

– Когда? – спросила она.

– Какая разница?

– Я просто хочу понять, – сказала она.

– Что понять?

– Зачем ты спрятала зажигалку под матрас? – спросил папа. – Почему ты не рассказала нам? Это не похоже на тебя, обычно у тебя нет от нас секретов.

– А почему ты не рассказывал, что у тебя проблемы с сердцем? – вспылила я.

– Потому что шумы в сердце – это не страшно, – ответил папа.

– Как и зажигалка, – настаивала я.

– Тогда зачем ты ее спрятала? – спросила мама.

– Потому что я знала, что вы не разрешите мне оставить ее. Особенно ты, мам. Все знают, какая ты паникерша.

– Паникерша? – переспросила мама.

– Дядя Джеймс так называет тебя.

– Дяде Джеймсу не стоит лезть не в свое дело, – огрызнулась мама, и кровь начала приливать к ее щекам. – Он не знает, что главное в воспитании детей.

– А ты знаешь? – спросила я.

– Как это понимать? – спросила мама, и я поняла, что задела ее.

– Я уверен, Рори не это хотела сказать, – сказал папа.

Я не знала ни что я имела в виду, ни почему я это сказала. Это просто вырвалось. После того как я увидела ту фотографию, мне было не по себе. Я запуталась, как ожерелья в маминой шкатулке. Я не могла нормально думать, да еще и родители засыпали меня вопросами про зажигалку.

– Зачем тебе вообще понадобилась такая старая зажигалка? – спросил у меня папа.

– Разве ты в детстве никогда не находил что-то прикольное и не хотел оставить это себе? – ответила я вопросом на его вопрос.

Он кивнул.

– Наконечники стрел и пробки от бутылок.

– Это не то же самое, – сказала мама, и цвет ее щек стал еще ярче. – Рой, скажи ей, что это не то же самое.

– Мам, к чему столько шума? Это просто обычная старая зажигалка. (Первое) она не работает и (второе) попробуй сама, если не веришь мне.

Не говоря ни слова, мама откинула крышку, и – пиши! Затем она положила большой палец на колесико и нажала на него. Раздался щелчок, появилась искра. Поднялось желтое пламя.

– Дай ей возможность все объяснить, Руби, – сказал папа.

– Объяснить что? – спросила я. Я почувствовала, что мои щеки горячеют.

– Давайте мы все успокоимся, – сказал папа.

– Я и так спокойна, – ответила я. – Это вы тут странно себя ведете.

– Ты была расстроена из-за чемодана? – спросила мама. – Из-за этого?

– Почему мне вдруг было расстраиваться из-за чемодана, мам? Я же наоборот, помогала папе держать это в секрете, ты что, забыла?

– Ты сказала, что хотела бы, чтобы он был твоим. Ты сказала, что хотела бы хранить в нем свои летние вещи зимой и зимние вещи…

– А это тут вообще причем? – прервала я.

Мама посмотрела на папу.

– Рой? – взмолилась она, и первая слезинка скатилась по ее щеке. – Мне нужна твоя помощь.

Папа встал и откашлялся. Сейчас что-то будет.

– Когда твоя мама нашла зажигалку, она была напугана – мы вдвоем были напуганы, что ты могла…

– Что? – встревожено спросила я.

– Иногда, когда люди очень расстроены из-за чего-либо или когда задевают их чувства, они совершают вещи, о которых потом очень сильно жалеют, – объяснила мне мама. – Плохие вещи.

О чем она говорила? Чего плохого, по ее мнению, я могла сделать?

Внезапно до меня дошло.

– Вы думаете, что это я устроила пожар, – сказала я.

– Это так? – мягко спросила мама.

Я чувствовала, что моя голова вот-вот взорвется.

– Вы с ума сошли? – закричала я, спрыгнув со стула так быстро, что он с грохотом упал назад. – Может быть, вы думаете, что я хотела, чтобы и Бяка тоже сбежал?

– Конечно, нет, – сказала мама. – Мы просто пытаемся понять.

– Понять что? Почему я захотела поджечь дом и напугать своего единственного друга?

– Давайте мы все успокоимся, – снова сказал папа.

– Нет! – закричала я на него. – Я не хочу успокаиваться!

– Возьми себя в руки, Аврора, – сказал он.

– Сам возьми себя в руки, – ответила я ему. – Она обвиняет меня в поджоге, пап.

– Не только я, – тихо сказала мама.

Я повернулась и посмотрела на папу.

– Ты же не думаешь, что я бы могла так поступить. Правда, пап?

Он опустил взгляд вниз и посмотрел на свои ботинки.

– Я не знаю, что и думать, – сказал он.

– Великолепно. Что же, тогда вы можете тут остаться и думать обо мне всякие ужасные вещи. Я иду домой искать Бяку, и даже не пытайтесь меня остановить.

Я схватила с крючка в прихожей желтый папин дождевик и выскочила за дверь прямиком в проливной дождь. Я точно не помнила, в какую сторону нужно идти, поэтому я побежала. Но я не успела убежать слишком далеко, потому что папа остановил рядом со мной машину и открыл окно.

– Запрыгивай, – выкрикнул он.

Я была босиком, а дождевик был слишком велик для меня. Дождь лил как из ведра, бил мое лицо косыми струями, точно так же, как рука Линдси била по мячу на школьной площадке.

– Пожалуйста, Рори, – просил папа. – Залезай в машину.

Возможно, я бы и так самостоятельно не добралась до дома, особенно без обуви. Но я не собиралась сдаваться так просто.

– Я сяду в машину только в том случае, если ты отвезешь меня домой к Бяке.

Он дотянулся через пассажирское сиденье до двери и открыл ее.

– Обещаешь? – спросила я.

– Обещаю.

Я залезла в машину, и папа включил печку на полную мощность. Но мои зубы все равно продолжали некоторое время стучать. Я начала потирать лоб костяшками пальцев, но тем утром я уже так часто это делала, что было больно. Вместо этого я постучала по углу сиденья.

– Твоя мама приготовила для тебя какую-то одежду и пару обуви, когда мы были в доме, – сказал папа, протягивая мне целлофановый пакет. – От них может немного пахнуть дымом, но, по крайней мере, они сухие.

Мне не хотелось переодеваться перед папой. Кроме того, что бы я ни надела, все равно промокнет. Хотя я была благодарна за ботинки и носки. Мои ноги были похожи на парочку мороженого эскимо.

– Рори, – начал папа, – то, что только что произошло…

Я тут же прервала его.

– (Первое) я не хочу обсуждать то, что только что произошло и (второе) если ты все равно продолжишь говорить об этом, я выпрыгну из машины прямо сейчас. Понятно?

– Понятно, – сказал папа. – Не возражаешь, если я включу радио?

Я пожала плечами.

В этот раз мы не подпевали. Насколько мне было известно, пока мы не отыщем Бяку, не могло быть никакой причины подпевать.

Глава 9

Больше, чем ключ любит поворачиваться

Дом был похож на гигантскую буханку хлеба, завернутую в целлофановый пакет. Середина крыши прогнулась, половина стекол была выбита, а двор выглядел так, словно по нему пронеслось стадо буйволов.

– Бяка! – закричала я, выпрыгивая из машины, не успел еще папа остановить ее. – Сюда, малыш!

Садовая шляпа моей мамы лежала перевернутой в грязной луже, а рисунок с оленями отклеился и развалился на части. Маленький красный помпон, который я надевала на нос, раздавился и покрылся черной копотью.

– Бяка! – снова закричала я.

Затем папа присоединился, и мы вместе обыскали все в окрестностях и во дворе дома, свистя и зовя Бяку по имени, пока мы окончательно не посадили глотки и не захрипели. Примерно спустя час поисков мы вернулись обратно.

– Нужно возвращаться, Рори, – сказал папа. – Твоя мама будет волноваться.

Мне было все равно, будет ли она волноваться… и если уж на то пошло, я все еще немного обижалась на папу. Он должен был заступиться за меня.

– Я не собираюсь возвращаться, – сказала я, – пока мы не найдем Бяку.

Мы обыскали всю нашу улицу вдоль и поперек раз десять, останавливая каждую проезжающую машину и спрашивая, не видели ли они черную собаку с красным ошейником. Боюсь представить, что думали люди, увидев меня, кричащую и размахивающую руками, в том гигантском желтом дождевике, из-под низа которого выглядывала моя грязная ночнушка. Все останавливались, некоторые даже предлагали помощь в поисках, но никто не видел Бяку.

В конце концов, замерзшие, мокрые и разочарованные мы залезли обратно в машину без него.

К тому времени мне было уже трудно продолжать обижаться на папу.

– Что, если мы никогда не найдем его? – спросила я, как только мы отъехали от дома.

– Это будет очень грустно, – ответил он. – Но мы можем взять другую собаку.

– Я не хочу другую собаку! – сказала я, еле сдерживая слезы. – Я хочу Бяку!

Он похлопал меня по колену.

– Я знаю, милая, – сказал он. – Но иногда, независимо от того, насколько сильно ты чего-то хочешь, это просто не суждено произойти.

– Он должен быть где-то здесь, поблизости, – сказала я.

– Возможно, кто-нибудь нашел его. Если так, я уверен, что о нем позаботятся. Мы продолжим поиски и будем звонить в приют. Но, малышка, кроме этого мы больше ничего не сможем сделать. Не сейчас.

Я убрала его руку и прислонила голову к окну. Я хотела спросить у него кое-что. Что-то, что не давало мне покоя с тех пор, как я нашла ту фотографию в маминой шкатулке с украшениями.

– Ты относишься к Хайди так же, как мама?

Раздался звук грома, и яркий желтый зигзаг молнии расстегнул небо. Переднее стекло начало запотевать, и папе приходилось протирать его рукой.

– Твоя мама и Хайди очень близки, – сказал он. – Между ними есть особая связь.

– И с тобой тоже?

– К чему это все, малышка? – спросил папа.

– Пожалуйста, ты можешь просто ответить на мой вопрос? – ответила я.

Он задумался на минуту. Дождь, бьющий по крыше машины звучал, как аплодисменты.

– Когда Хайди сюда приехала, она была очень милой маленькой девочкой, – сказал он наконец. – Но если честно, теперь я не очень хорошо ее знаю. Это твоя мама продолжает поддерживать с ней общение.

– Ты хотел, чтобы Хайди осталась и жила с вами так же сильно, как этого хотела мама?

– Конечно, – сказал он. – Мы думали, что здесь мы сможем обеспечить ей лучшую жизнь.

– Но она захотела вернуться домой и жить с Бернадетт, так?

– Мм… хм… – кивнул папа. – Твоя мама очень расстроилась, когда все вышло не так, как мы хотели. Но потом появилась ты и мы зажили долго и счастливо.

Вдруг я так рассердилась, что еще чуть-чуть, и я могла бы лопнуть.

– Бла-бла-бла! – сказала я, пиная бардачок своими грязными ботинками.

– Хей! – сказал папа. – Ты уже не малышка, используй слова.

– Бла и есть слово, – сказала я.

– Что ж, тогда подыщи слова получше и скажи мне, отчего ты так расстроилась. И поставь ноги обратно на пол, где им и положено быть – ты и сама это прекрасно знаешь.

Я послушалась его и убрала ноги с бардачка. Но я все еще была рассержена.

– Как ты можешь говорить, что мы зажили долго и счастливо, когда Бяка пропал, а ты и мама думаете, что я подожгла наш дом? – сказала я. – Ну прямо как в сказке.

Он повернулся и посмотрел мне прямо в глаза.

– Ты говорила правду, когда сказала, что зажигалка не работает?

– Провалиться мне на этом месте, если я говорила неправду.

– Не надо так говорить, – сказал он.

– Я не устраивала поджог, пап. Клянусь. Должно быть, это мышка прогрызла провод или что-то в этом роде. Как сказал капитан Штраусс. Я этого не делала, пап. Ты должен мне поверить.

Я потерла лоб костяшкой пальца, хотя мне было довольно больно.

– Остановись, – сказал он, взяв мою правую руку и крепко сжав ее. – Я верю тебе.

– Обещаешь?

– Обещаю.

– Но мама все равно не поверит мне, – сказала я.

– Я поговорю с ней, – сказал он. – Не переживай, она изменит свое мнение.

По пути домой мы остановились у Макдональдса, но папа попросил, чтобы я держала это в секрете.

– Ты знаешь, как твоя мама относится к фастфуду, – сказал он, окуная картошку фри в миску с кетчупом и с жадностью пожирая ее.

Я закрыла губы воображаемым ключиком и выбросила его.

Когда мы вернулись в дом Скотта и Джулии, мама встретила нас на пороге.

– Есть что-нибудь? – спросила она. – И пожалуйста, скажи мне, что это не кетчуп на твоей манжете, Рой Франклин.

Он скривил уголки рта в улыбку.

– Прости, Руби, – сказал он. – Мы были голодны и нет, мы не нашли Бяку.

Мама попыталась поговорить со мной о случившемся, но я уже и так достаточно наговорилась.

– Оставь ее, – сказал папа, обнимая маму за плечи. – У нее был трудный день. Может, приготовишь кофе, а я пока введу тебя в курс дела?

– Может ты приготовишь кофе? – сказала она. – У меня тоже был трудный день.

Я отправилась прямиком в свою комнату, чтобы снять мокрые вещи. Мама все устроила. Моя постель была застелена, а на столике для шитья лежала стопка свежестираных вещей. Как обычно, перед тем как сложить футболки, мама вывернула их наизнанку. Надев футболку и штаны от комплекта фланелевой пижамы, я легла на сырой надувной матрас и забралась под одеяло. За окном еще было светло, слишком рано ложиться спать, но я очень устала. Но каждый раз, когда я начинала проваливаться в сон, передо мной возникала та фотография, где мама обнимает Хайди. Что же я увидела в ее глазах? Дождь наконец перестал идти, а ветер усилился, стучась ко мне ветками деревьев за окном.

Юфь, шептали они. Юфь.

Должно быть, я спала очень долго, потому что когда я проснулась, за окном было темно, а в доме было тихо. Мне хотелось есть, поэтому я пошла на кухню перекусить. Когда я открыла холодильник, клин холодного желтого света пролился на полку, освещая застежку маминой шкатулки. Она стояла там же, где я ее оставила. В животе у меня загрохотало, словно через меня, как через туннель, проезжал поезд, но я оставила это без внимания. Оставив дверцу холодильника открытой, чтобы было видно в темноте, я открыла крышку шкатулки и достала фотографию.

Все спали, так что у меня было полно времени. Но мне не потребовалось его много, чтобы все понять. Деревья за окном пытались сказать мне это. Они знали правду, и я знала правду.

У меня не было ни капли сомнений. Это что-то в глазах моей мамы определенно было юфь.

Глава 10

Больше, чем часы любят тикать

Когда я проснулась на следующее утро, за окном ярко светило солнце, но погода не соответствовала моему мрачному настроению. Всю ночь я вертелась и не могла уснуть, все думала про фотографию. Почему мама рассказывала мне историю, якобы Хайди отдала ей свою удачу, когда она знала, что это неправда? В том, что я родилась, удача не причем. Хайди была тем ребенком, которого она ждала всю свою жизнь, не меня.

Я привстала, оперевшись на локти, и посмотрела в окно. Деревья затихли – они уже передали мне свое сообщение. Где бы ни был Бяка, теперь он не будет мокнуть под дождем. Так что, по крайней мере, спасибо за это. Я взглянула на часы. Было семь тридцать. Надеюсь, теперь кто-нибудь ответит в приюте для животных в Рок-Хилле. Когда Бяка стал жить с нами, мы поставили ему микрочип. Но на его ошейнике был написан номер телефона от нашего дома, и кто знает, работает ли теперь вообще автоответчик.

Ближайший телефон находился в спальне. Когда я зашла туда, я увидела, что мама и Джулия сидят на диване. Джулия вязала, а мама шила детское одеяло для Хайди, которое она, должно быть, успела принести из дома. Я почувствовала вспышку гнева. Неудивительно, что она спасла занавески из комнаты, в которой спала Хайди; все, что было связано с ней, было для нее особенным.

– Доброе утро, Аврора, – сказала мама. – Сладкая, как тебе спалось?

– Какая тебе разница? – пробормотала я.

Затем я отправилась на кухню, где был еще один телефон. Я нашла номер приюта в телефонном справочнике, но никто не поднимал трубку, и я даже не могла оставить сообщение. Так как я проспала ужин, теперь я была по-настоящему голодна. Я насыпала себе полную миску хлопьев – на этот раз «Лаки Чармс» – и понесла ее к себе в комнату. Наверное, в надувном матрасе где-то появилась дырочка, потому что он выглядел как брикет мороженого, который пролежал на солнце. Я поела хлопья стоя, отчасти наслаждаясь тем, что моя мама это бы не одобрила. У нас дома не было штук вроде фруктовых колечек или «Лаки Чармс». Вместо этого мама сама делала мюсли. Она рубила все виды орехов и сухофруктов, соединяя их в большой миске с овсяными хлопьями и кокосовым маслом или медом. Я зачерпнула последнюю ложку хлопьев и выпила сахарное розовое молоко со дна миски.

Вот так-то, подумала я.

В дверь постучали.

– Оставьте меня в покое, – проворчала я.

– Это Джулия, милая. Мне нужно взять пряжу.

– Извините, – сказала я, подбежав к двери и открыв ее. – Я думала, что это кто-то другой.

– О боже мой, – сказала она, когда увидела сдутый матрас. – Мы не можем позволить тебе спать на этом. Я скажу Скотту, чтобы он заделал дырку сразу же, как только он вернется домой, – она задумалась на секунду и осмотрела комнату. – Ты переставила полки или мне кажется? Все выгладит таким… опрятным.

– Надеюсь, вы не возражаете, – ответила я. – Я немного выровняла вещи и убралась наверху, чтобы на каждой полке было одинаковое количество предметов каждого цвета.

– Аврора, какая ты милая, – сказала Джулия.

Я смотрела, как она копается в одной из корзин. Наконец она пока нашла то, что искала – моток ярко-красной пряжи и моток белой.

– Я подумала, что могу связать для вас новые носки для Рождественских подарков, – объяснила она. – Твоя мама сказала мне, что все праздничные вещи были на чердаке. Как жалко, что вы потеряли все свои памятные вещи.

Я была так расстроена пропажей Бяки, что даже не подумала о том, что могло сгореть в огне. Рождество в нашей семье было большим праздником. В первую субботу декабря папа и я садились в пикап и ехали на ферму Краснера. Как-то раз мы нашли ну просто идеальную елку. Папа притащил пилу из пикапа, сел возле елки на колени и стал водить пилой, словно скрипач смычком. Однажды лезвие пилы врезалось в кору дерева и застряло. Тогда я взялась за другой конец пилы, и мы ритмично толкали пилу вперед и назад, пока в конце концов дерево не сдалось и не упало на снег, словно женщина в большом зеленом бальном платье упала в обморок. Мы бросили нашу добычу в кузов пикапа вместе с ароматно пахнущим венком для входной двери и поехали домой к маме, которая ждала нас с горячим шоколадом и имбирными печеньками.

Мама вообще была отличной мастерицей, но каждое Рождество она превосходила себя. Каждый год она делала новые украшения. У нас были стайки вязаных птиц, сидевших на палочках корицы и изящных эвкалиптовых листьях венков, каждый аккуратно привязанный красной лентой. В один год она сохранила оставшиеся от съеденных куриц грудные косточки, развесив их на оконном подоконнике, чтобы они высохли. Затем она раскрасила их серебряной краской и приклеила на кончик каждой палочки стеклянные бусины, чтобы потом продеть через них веревку и повесить как гирлянду. Она была моей любимой. Свисая с кончиков елочных веток, косточки с бусинами отражали свет от фонариков и блестели, как маленькие загаданные желания.

В отличие от моей мамы, я была далеко не мастерица. Начать хотя бы с того, что я ненавидела, когда мои пальцы липли от клея. Я также не любила блестки. Но каждый год, когда в школе на уроках труда нам задавали сделать украшения, мама всегда спасала меня. В нашей коробке на чердаке были вырезанные из бумаги снежинки, гигантская сосновая шишка, немного присыпанная зелеными блестками, несколько снеговиков из бутылок от средства для прочистки труб и изогнутая палочка от эскимо с рисунком оленей, которая развалилась на части после пожара.

Джулия смотрела на меня.

– У тебя все хорошо, сладкая? – спросила она. – Кажется, ты витаешь где-то в облаках.

– Извините, – сказала я. – Я просто думала.

Джулия направилась к выходу, но вдруг передумала.

– Я знаю, что это не моего ума дело, – сказала она, – но твоей маме сейчас очень больно. Она плакала все утро. Я думаю, ты можешь ей помочь. Сядь, поговори с ней.

Во мне снова вспыхнула искра раздражения, на этот раз еще ярче.

– Она сказала вам, что думает, что это я подожгла дом? – спросила я.

Было видно, что Джулии стало не по себе.

– Иногда она слишком эмоционально реагирует на происходящее. Она больше так не думает, Аврора. Ты должна понимать, что она была очень расстроена, когда нашла твою зажигалку. Ты же знаешь, как она за все переживает. Хочешь верь, хочешь нет, но это было еще сильнее, когда ты была маленькой. Твоя мама записывала каждый твой чих и отрыжку в свой дневник.

Джулия не преувеличивала. Как-то я нашла этот дневник на полке в спальне. Это была маленькая квадратная книжечка с потрепанной синей обложкой и тоненькой атласной лентой-закладкой, вшитой в корешок. ПЕРВЫЙ ГОД МАЛЫШКИ было выгравировано золотым цветом на обложке.

Несколько первых страниц были наполнены деталями о том дне, в который я родилась, включая маленький пластиковый браслет из роддома с надписью Девочка, Франклин. Там был список имен, над которыми думали родители до того, как Хайди предложила назвать меня Авророй. Затем был длинный список различных этапов, каждый датированный двумя числами. Первое число – мой возраст, а второе число – возраст, в который я должна была это сделать согласно множеству книг про детей, которые она хранила отдельной стопкой возле кровати.

Я не была простым ребенком. Из-за того, что у меня были колики, мама провела много часов над моей кроваткой, думая над тем, что неправильно вошло в один конец меня и вышло в другой. От папы было не очень много помощи – не потому, что ему было все равно, а потому, что его не было рядом. Моя мама осталась одна с капризным ребенком, и не было кого-то, кто мог бы помочь ей. По иронии судьбы, большую часть времени она переживала, сидя в большом дубовом кресле-качалке, которое до сих пор стояло в спальне. Она качалась и переживала, и выливала душу на страницы своего дневника, который нес ее, как состаренная синяя лодка по крутым волнам первого года жизни ее ребенка.

Джулия ушла со своей пряжей.

– Эй, – позвала я ее. – Вы знаете, где сейчас мой папа?

Я хотела спросить его, нет ли вестей из Рок-Хилла.

– Он на работе, милая, – сказала Джулия. – Ушел около часа назад.

Великолепно. И что мне теперь делать, весь день бродить по дому, избегая маму? Вдруг до меня дошло.

– Почему он работает в воскресенье? – спросила я.

Джулия ласково улыбнулась.

– Сегодня понедельник, милая.

– Понедельник? – я посмотрела на часы. Было все еще семь тридцать. Я не заметила, что шнур болтался на столе. Часы были выключены. – Сколько сейчас времени? – спросила я.

Джулия посмотрела на свои часы.

– Половина десятого, – сказала она.

Было уже слишком поздно для моей идеальной посещаемости. Я опоздала в школу.

Глава 11

Больше, чем ухо любит слушать

По пути в школу я почти не разговаривала с мамой. Когда я спросила ее, почему она, как обычно в будни, не разбудила меня в 6:45, она сказала, что подумала, что я не захочу идти в школу из-за сложившихся обстоятельств.

– Из-за сложившихся обстоятельств, ты подумала неверно, – ответила я, быстро стукнув три раза кончик своего носа. – Если ты забыла – хотя теперь понятно, что забыла, – то у меня идеальная посещаемость. По крайней мере, была. А теперь благодаря тебе у меня будет стоять большая жирная буква «Н». Стук, стук, стук.

– Прости меня, сладкая, – сказала мама. – Мне надо было посоветоваться с тобой. Если хочешь, я могу поговорить с мистером Тэйлором. Уверена, он все поймет.

По правде говоря, на самом деле я не очень расстроилась из-за опоздания. По сравнению со всем остальным это был сущий пустяк.

– (Первое) я не хочу, чтобы ты говорила с мистером Тэйлором. Я хочу, чтобы ты оставила меня в покое. И (второе) больше никогда не называй меня сладкой.

– Аврора, – сказала мама, и на ее глазах навернулись крупные свежие слезы. – Я знаю, что ты очень рассержена на меня из-за вчерашнего. Я не хотела тебя обидеть.

– Бла-бла-бла, – сказала я, зажав уши руками. – Бла-бла-бла-бла-бла.

Оставшуюся часть пути мы проехали в полной тишине, если не считать всхлипывания моей мамы. Она могла плакать сколько угодно. Она лгала мне всю мою жизнь, и я имела право сердиться на нее.

Когда я зашла в класс, Мистер Тэйлор оказал мне повышенное внимание. Он сказал, что утром у них было специальное собрание по поводу того, что случилось в нашей семье на выходных.

– Твои одноклассники и я хотим тебе чем-нибудь помочь, – сказал он.

– Вам нужна еда? – спросил Брайан Такер. – У нас дома в морозилке лежит целый кусок ветчины. У нас никто не любит ветчину, так что я могу спросить у мамы, можно ли отдать ее вам. Там еще была замороженная лазанья.

Я была уверена, что Брайан Такер никогда со мной не разговаривал, не то чтобы предлагать замороженную ветчину.

– Спасибо, не надо, – сказала я. – Нас приютили друзья семьи в Норт-Бранч, и у них полно еды. На завтрак я ела хлопья «Лаки Чармс».

– Я их тоже люблю, – сказал Брайан.

– На вас попал огонь? – спросила Кристи Минор, одна из девочек, которая играла на школьной площадке в тот день, когда я нашла подвеску с браслета Линдси. – Потому что однажды на моего дядю попал, и им пришлось снять немного кожи с его зада, чтобы пришить его на лицо.

Все стали смеяться, и мистер Тейлор хлопнул в ладоши.

– Здесь не над чем смеяться, – сказал он классу. – Представьте, что такое случилось с вами. Представьте, что вы потеряли дом и все свои вещи.

Класс затих.

– Извини, Аврора, – сказала Кристи. – Я не хотела посмеяться над тобой.

Линдси Тоффл подняла руку.

– У тебя есть вопрос? – спросил мистер Тэйлор.

– Нет, просто комментарий, – сказала она. – Мой папа был в команде, которая тушила огонь. Я уверена, что он одним из первых справился с огнем, так что можно считать его своего рода героем.

Я думала над тем, как папа Линдси разговаривал со мной, когда я спросила про Бяку. Мы не видели никакую собаку. И вдруг я поняла: мне была нужна помощь с кое-чем. С чем-то очень важным.

– Мне нужно помочь сделать объявления, – сказала я. – Чтобы развесить их по городу. Моя собака Бяка сбежала во время пожара, и я пытаюсь найти ее.

– У тебя есть фотография твоей собаки, чтобы мы могли поместить ее в объявлении? – спросил мистер Тэйлор.

Я отрицательно покачала головой.

– У меня есть много фотографий дома, но пока нам не разрешают заходить внутрь без разрешения капитана пожарной службы.

– Думаю, раз фотографий нет, нам придется нарисовать его, – сказал мистер Тэйлор.

Я кивнула.

– Что думаете, ребята? – спросил он у класса. – Поможем Авроре сделать объявления?

Поднялся шум и рука Линдси.

– Ты будешь предлагать награду? – спросила она.

Я не думала об этом. В моей копилке не было ни монетки. Я потратила свои последние карманные деньги на красный ошейник Бяки и подходящий к нему поводок.

– А что насчет ветчины? – предложил Брайан.

– Да никому не нужна твоя глупая ветчина, – огрызнулась Линдси. – Нужно предлагать деньги.

– Мистер Тэйлор, – сказала я, – вы будете отмечать мое сегодняшнее опоздание?

Мистер Тэйлор покачал головой.

– Сегодня не считается, – сказал он. – Мы рады, что ты пришла. Не переживай, твой рекорд сохранен.

– Спасибо, – сказала я. – Но я спросила потому, что может быть вишневый пирог может стать хорошей наградой за нахождение Бяки?

Мистер Тэйлор улыбнулся.

– Елки-иголки, да это просто ошеломительная идея, – сказал он.

Краешком глаза я увидела, как Линдси скорчила лицо. Она пыталась подлизаться к мистеру Тэйлору на протяжении всего года, но у нее так и не получилось.

– Аврора, пожалуйста, опиши свою собаку, – спросил мистер Тейлор, выдавая классу листки бумаги и фломастеры.

– Он полностью черный и у него красный ошейник, – сказала я. – Он весит двадцать восемь килограммов, а внутренняя сторона его ушей пахнет попкорном.

Линдси закатила глаза.

– И как нам рисовать это?

– Линдси, она не сказала это рисовать, – прокомментировала Кристи. – Она просто рассказывает, какой ее Бяка. Так, Аврора?

Мне было сложно уложить в голове тот факт, что Кристи Минор встала на мою сторону против Линдси Тоффл.

– Да, – сказала я, – так.

У нас было недостаточно черных и красных фломастеров, поэтому некоторые нарисовали зеленых собак с синими ошейниками или оранжевых собак с розовыми ошейниками. Стефани Моррис почему-то нарисовала в объявлении единорога, перепрыгивающего через радугу. Мистер Тэйлор попросил ее выбросить рисунок и начать все заново. Все в классе сделали минимум по одному объявлению. Работа Линдси была одной из лучших. Она нарисовала Бяку на переднем плане, он смотрел через свое плечо на дом в ярком оранжевом пламени, который вылезал из окон. Она смогла изобразить его очень напуганным.

– Спасибо, – сказала я, когда она показала мне его. – Это очень красиво.

– Я знаю, – ответила она. – Поэтому я, наверно, оставлю его себе, не буду никуда вешать. Рисунок испортится, если пойдет дождь.

– Ох, – произнесла я. – Ладно.

– Взамен этого ты можешь одолжить мой браслет, если хочешь. Но конечно не домой, я имею в виду поносить его немного в школе. Но сперва тебе нужно будет вымыть руки, и тебе нельзя трогать подвески или снимать их, или катать по парте, потому что они хрупкие. Ты же помнишь, что случилось до этого.

– Я помню, – сказала я.

Но я не хотела брать ее дурацкий браслет. Все, чего я хотела – поскорее найти Бяку.

– Ребята, – сказал мистер Тэйлор, когда мы закончили рисовать, – для выполнения второй части задания вам нужно будет сегодня после школы повесить свое объявление рядом со своим домом, где его могло бы увидеть как можно больше людей.

Я посмотрела на Линдси, чтобы убедиться, слушает ли она. Но она была слишком занята игрой со своим браслетом.

Во время обеда Джоанна Крисковски спросила, можно ли ей присесть рядом со мной.

– Если хочешь, можешь взять мой бутерброд, – сказала она.

Сегодняшним утром, в спешке собираясь в школу, мама забыла положить мне обед, а у меня не было денег купить горячее. Другие дети все подходили и тоже предлагали мне свою еду. Брайан Такер дал мне свой фруктовый рулет.

Я знала, что должна быть очень благодарна всем, кто был так добр ко мне, но я не была благодарна, я нервничала. Я привыкла обедать в одиночестве. Я не могла придумать, что бы им сказать, поэтому я трогала и царапала свои ноги под столом и покачивала ими. После обеда, когда все наконец пошли на игровую площадку, я поспешила в кабинет миссис Строгэйт.

– Аврора! – сказала она, выпрыгивая из своего кресла, когда увидела меня. – Я так рада, что ты зашла. Я думала о тебе.

Она задала мне кучу вопросов про пожар и про то, как я себя чувствую. Мне нравилась миссис Строгэйт – у нее в кабинете всегда стояли живые цветы, и она умела слушать. Но тогда я пришла к ней, потому что я хотела задать ей один вопрос.

– Какая разница между секретом и ложью? – спросила я.

Она на минуту задумалась.

– Это очень интересный вопрос, – сказала она. – Первое, что приходит в голову – секретом называют что-то очень личное, что ты никому не рассказываешь, а ложь – это что-то, что ты говоришь другому, хотя знаешь, что это неправда.

– А что, если кто-то одновременно и хранит секрет, и лжет? Как это называется?

– О, это очень сложно, – сказала она.

В тот день я не могла сконцентрироваться на занятиях, поэтому мистер Тэйлор сказал мне, что я могу пропустить оставшиеся уроки и вместо этого нарисовать еще объявления.

Иногда, когда я очень серьезно на чем-то концентрировалась, я издавала звуки языком – щелк и щелк. Я не осознавала, что делаю это. Но когда пара ребят пожаловались, что я отвлекала их от чтения про себя, Линдси Тоффл решила воспользоваться случаем и попросила мистера Тэйлора переставить мою парту в коридор. На что он вежливо улыбнулся и сказал, что если она испытывает затруднения с выполнением задания, она может переместиться вместе с партой в коридор.

Некоторых моих предыдущих учителей раздражало, что я не могу спокойно сидеть на уроках. Зная, что они наблюдают за мной, я становилась еще более непоседливой. Мистер Тэйлор был не такой. На его рабочем столе была корзина со спиннерами. Детям разрешалось брать их, когда нужно. Иногда мистер Тэйлор и сам пользовался ими.

В тот день, когда мы собирались уходить домой, мистер Тэйлор сказал, что нашим единственным домашним заданием на вечер было развесить объявления.

– Елки-иголки, давайте вернем Бяку домой! – сказал он, и все засвистели и закричали.

Даже несмотря на то, что я переживала за Бяку, злилась на маму и вообще чувствовала себя разбитой, мне было радостно, что мои одноклассники кладут объявления в свои папки с домашними заданиями. Возможно, хотя бы одно из них сработает.

Когда я вышла из школы, мамы еще не было. Я присела на тротуар подождать ее. Наконец через двадцать минут она появилась.

– Извини, что я опоздала, – сказала она. – Нужно было купить новую черепицу на крышу, но она оказалась длиннее, чем нужно. Как дела в школе?

Я пожала плечами.

– Мы сделали объявления о пропаже Бяки.

– Это замечательно! – сказала она.

Сначала мы ехали в тишине. Потом, к моему удивлению, мама свернула на «Дэйри Квин» и заглушила машину.

– У тебя есть домашка на сегодня? Я просто подумала, что мы можем купить по мороженому, – сказала она. – Я угощаю.

– Мам, я не глупая, – ответила я. – (Первое) мы обе знаем, что единственная причина, по которой ты приглашаешь меня на мороженое, это чтобы поговорить, и (второе) я не хочу с тобой разговаривать. Я хочу повесить объявления. Вот. Все. Больше ничего.

– Как знаешь, – сказала мама. – Я пойду возьму себе в дорогу мороженое с ирисками. Скоро вернусь.

Так как она все равно решила взять себе мороженое, я подумала, что могу заодно взять «Дилли Бар». К кафе нельзя было подъехать на машине, поэтому мама предложила поесть мороженое в самом кафе, а не в машине. Парень за стойкой был медленнее улитки, и даже несмотря на то, что наш заказ был простой, он дважды ошибся.

– Спасибо за мороженое, – сказала я маме, когда мы сели друг напротив друга за стойкой. – Но это еще не означает, что мы с тобой будем разговаривать.

– Хорошо, – сказала она. Затем она взяла вишню с верха своего мороженого и положила ее в рот.

На входе в кафе я заметила доску объявлений, завешанную рекламой и информацией о распродажах в городе. Когда я доела свое мороженое и помыла руки в туалете, я пошла к машине и взяла один экземпляр объявления, чтобы повесить его на доске. В «Дэйри Квин» приходило много людей. Может один из посетителей видел Бяку.

Мама сдержала обещание и не разговаривала со мной, пока мы ели. Если не считать вопроса, не хочу ли я еще мороженое. Я не хотела. Когда мы возвращались в машину, у мамы зазвонил телефон. Это было сообщение от Джулии. Когда мама закончила читать, ее глаза блестели.

– Думаю, одно из твоих объявлений сработало, – сказала она. – Джулии только что звонили.

Мое сердце запрыгало.

– По поводу Бяки? – закричала я.

Она кивнула.

– Пойдем, заберем твою собаку.

Глава 12

Больше, чем хвост любит вилять

– Бип-бип-бопити-бип-БУМ! – кричала я.

– Перевод не нужен, – смеялась моя мама. – Может, я и не сильна в Няшном, но я уверена, это означает примерно следующее: «Я счастлива, что Бяка возвращается домой».

– Нам далеко ехать? – спросила я.

– Это на другом конце города. Мы будем там примерно через десять минут.

Я не могла поверить. Всего лишь через десять минут я смогу обнять Бяку. Через десять минут я смогу поцеловать его в лобик и понюхать его ушки и – о боже мой! – десять минут тянутся, как миллион лет, когда ты не можешь дождаться поскорее увидеть свою собаку.

– Тапок в пол, ветер в уши! – счастливо закричала я.

Мама снова рассмеялась.

– Откуда ты этого нахваталась? – спросила она.

– Мистер Тэйлор постоянно так говорит. А еще он говорит включайся в работу, могучий Иосафат, Боже правый и елки-иголки.

– Елки-иголки?

– Я точно не знаю, что это означает, – сказала я, – но это точно что-то крутое.

Мама улыбнулась.

– Мистер Тэйлор тоже крутой, да?

– Он самый лучший учитель во всем мире, – я чуть было не захлебнулась от переизбытка чувств. – Он не заставляет меня работать в группе, если я не хочу, он разрешает мне раскрасить все О на доске объявлений, а сегодня он сказал Линдси Тоффл, что она может переместиться в коридор, если ее раздражают мои звуки.

– Какие твои звуки? – спросила мама, взглянув на меня.

– Ничего нового, чего бы ты не слышала раньше. Мы уже должны были приехать. Ты можешь ехать побыстрее?

Мама проигнорировала вопрос и ехала с той же скоростью – пятьдесят пять километров в час.

– Как хорошо снова с тобой разговаривать, – сказала она. – Я скучала по тебе.

– Мам, – простонала я. – Не сейчас.

Я наконец-то, спустя долгое время чему-то обрадовалась – неужели ей так хочется снова все разрушить каким-то сюсюканьем о том, как она скучала по мне?

– Пожалуйста, выслушай меня, – настаивала мама. – Мне нужно сбросить камень с души.

– Ладно, – сказала я, скрещивая руки и тяжело вздыхая. – Я слушаю.

– Мне было ужасно стыдно, когда я сказала тебе те слова после того, как я нашла зажигалку, – начала мама. – Я знаю, что ты никогда бы не сделала ничего подобного, ты бы никогда не подвергла такой опасности нашу семью. Ужасно, что я вообще могла подумать такое о тебе. Я перед тобой очень виновата.

Я знаю, что должна была сказать, что прощаю ее, или все нормально, или проехали… Но я была рассержена на нее не за то, что она обвинила меня в поджоге дома. Если бы я сказала, что прощаю ее, то это бы означало, что я прощаю ее и за все остальное. Я не была к этому готова. Я не знала, что вообще когда-нибудь смогу ее простить.

– Как скажешь, – вместо этого сказала я.

Было понятно, что она ожидала не такого ответа, но это лучшее, что я могла ответить в сложившейся ситуации. Спустя несколько минут мы притормозили, свернули с трассы и поехали по узкой грязной дороге. Дома были маленькие и они стояли близко друг к другу, на участках было полно травы и пластиковых игрушек.

– Джулия написала, что нам нужен дом пятьдесят четыре по улице Брайер-Роуд. Ты вообще видишь номера на домах? – спросила мама, вытягивая шею, чтобы рассмотреть номера.

– Вот он! – закричала я, показывая на зеленый дом с выцветшими номерами на почтовом ящике. На подъезде к дому, на шлакобетоне, стояла старая машина и снегоход с надписью ПРОДАЕТСЯ, припаркованный посередине переднего двора. Я осмотрелась, но нигде не видела Бяку.

– Дай-ка я еще раз проверю, что мы приехали в то место, – сказала мама. Но не успела мама открыть сообщение на своем телефоне, как входная дверь дома распахнулась и оттуда вышла худощавая женщина с сигаретой. На ней были короткие шорты и топ с большим красным языком на нем.

– Ребят, это вы собаку потеряли? – крикнула она нам.

– С ним все в порядке? – спросила я, выпрыгивая из машины. – Он не ранен?

– Вроде нормально. Мой муж поймал его, когда он копался в мусоре сегодня утром. Наверное, искал куриные кости, я выбросила их вчера вечером.

Бедный Бяка. Должно быть, он очень проголодался после трех дней без нас. Вечером я накормлю его чем-нибудь очень вкусным – может теми особыми хот-догами, про которые говорила Джулия.

– Мы так рады, что вы позвонили, – сказала мама. – Мы все испереживались из-за него. Понимаете, в нашем доме был пожар предыдущим вечером, и…

– Где он? – прервала я. – Где Бяка?

– Он привязан на заднем участке, – сказала она, указывая той рукой, в которой она держала сигарету. Она оставила после себя тонкий шлейф из белого дыма, как самолет, который пишет сообщения в небе.

Когда я забежала за дом и увидела его виляющий хвостик, я почувствовала, что мое сердце вот-вот выпрыгнет из груди.

– Бяка! – закричала я. – Бяка!

Он счастливо гавкнул, развернулся и побежал навстречу мне, пока его не остановила привязь. Это был не Бяка. Эта собака была облезлой и старой, ее зубы были желтые, а вместо красного ошейника вокруг его шеи была обернута грязная шкурка банана.

Мне показалось, будто меня ударили в живот.

– Думаю, тогда мы лучше позвоним в приют, – сказала худощавая женщина, когда она узнала, что это была не наша собака. – Наверняка его кто-то ищет.

– Зачем это должно было случиться? – завопила я, когда мы отъехали с пустыми руками от того зеленого дома. – У меня такое ощущение, будто я снова потеряла Бяку.

– Я понимаю тебя, милая, – сказала мама. – У меня такое же чувство.

– Нет, – зарыдала я. – Ты ни капли не понимаешь, что я чувствую. Это я виновата, что он сбежал.

– Ты не виновата, что Бяка сбежал, – сказала мама. – Никто не виноват.

Я покачала головой.

– Мне надо было убедиться, что он с нами, когда мы выходили из дома.

– Не вини себя, – сказала она. – Ты была напугана. Мы все были напуганы. В тот момент никто не мог трезво думать.

Я закрыла лицо руками и зарыдала.

– Не надо было вообще делать эти дурацкие объявления. Рисунки даже не похожи на Бяку. Нам не хватало фломастеров, поэтому цвета не те что надо.

– Мы можем купить нужные фломастеры, – сказала мама. – Сколько угодно. Мы прямо сейчас поедем в магазин.

– Мам, ты не понимаешь. Фломастеры тут не помогут. Нужна фотография. Но у меня нет ни одной фотографии Бяки. Они все в доме. Или может они вообще все сгорели, пропали навсегда как и все остальное, что я когда-то хранила и берегла.

Мои слезы стали тяжелыми и горячими, словно гигантская рука сжимала меня. Вдруг без предупреждения мама нажала на тормоза так сильно, что я бы вылетела через переднее стекло, если бы не была пристегнута.

– Что ты делаешь? – закричала я.

– Мы возвращаемся.

– К Скотту и Джулии?

– Нет, – сказала она, так быстро разворачивая машину, что шины завизжали. – Мы возвращаемся домой.

Глава 13

Больше, чем метла любит подметать

– А у нас не будет проблем? – спросила я, когда мама открыла входную дверь.

– Нет, – сказала она, заходя внутрь. – Мы уже один раз заходили в дом, и так как мы не будем подниматься наверх, нет причин не находиться здесь сейчас. Крышу уже начали чинить, и она полностью закрыта. Кроме того, мы не собираемся задерживаться здесь надолго.

На стенах были темные следы сажи. Пластик на потолке намок и слез.

– Что за ужасный запах? – спросила я, морща нос.

– Плесень, – сказала мама. – И гарь. Нужно будет очень постараться, чтобы привести здесь все в нормальное состояние.

Моя комната выглядела почти так же, как и до пожара, не считая грязных стен и выбитого окна, которое закрыли листом фанеры. Черные точки, которые появились, когда я стучала ручкой метлы, были на месте. Мама успела снять постельное белье с кровати и отнести его в прачечную. На матрасе лежал розовый носок – я положила в него зажигалку перед тем, как спрятала ее. Казалось, что с того дня прошло сто лет. Так много всего уже произошло – и ничего хорошего.

На доску перед моим столом было приклеено несколько фотографий Бяки. К счастью, ни одна из них не пострадала. Я не могла решить, какая лучше подойдет для объявления, так что я взяла сразу все и пошла на кухню, чтобы положить их в целлофановый пакет.

Мама стояла на табуретке и снимала кухонные занавески.

– Ты нашла что хотела? – спросила она, снимая последнее колечко. Она бросила занавески в плетеную корзину для белья, где уже лежали ее желтый фартук и куча тряпок для мытья посуды. Все это она хотела постирать у Скотта и Джулии. Коврик Бяки – тот, на котором он обычно спал – лежал на полу. Я подняла его и дала маме.

– Это тоже нужно постирать, – сказала я. – Чтобы он мог лечь на него, когда придет домой.

Она кивнула и положила его в корзину.

После того как мы отнесли все в машину, я попросила маму подождать меня, пока я пробегусь по двору и позову Бяку. Вдруг он где-нибудь поблизости.

– Сюда, мальчик! – кричала я. – Сюда, Бяка! – но мне ответила только голубая сойка скрипучим чириканьем, наблюдающая за мной с соседнего дерева.

Если во всей этой жалкой ситуации и был хоть один луч надежды, то это было то, что Хайди не приедет. Мы не можем принять гостей, когда у нас даже и дома-то нет. Я вздохнула с облегчением, когда узнала, что мне не придется спать с ней в одной комнате, но больше всего я была рада тому, что мне не придется с ней видеться. Зная теперь о чувствах моей мамы к ней, я была бы счастлива вообще никогда ее не видеть.

На следующее утро Джулия помогла мне сделать новые объявления, наклеивая на каждое по одной фотографии, что я принесла из дома. Я выбрала фотокарточку, которую я сделала в тот день, когда купила Бяке красный ошейник. Мы сделали кучу копий в библиотеке. А когда вечером папа вернулся с работы, я объехала с ним всю Либерти, развешивая объявления.

За следующие три недели нам позвонили в общей сложности три раза, но все три раза оказались ложной тревогой. Я продолжала звонить в приют для животных, пока они наконец не попросили меня больше не беспокоить их. Они пообещали, что дадут мне знать, если Бяка появится. Моя минута славы в школе закончилась, и большинство ребят опять перестали замечать меня. Кристи и Джоанна все еще пытались проявлять участие ко мне. Они приглашали меня обедать вместе с ними, если я хотела. Но я никак не могла найти, о чем бы с ними можно было поговорить, и спустя некоторое время они перестали придерживать для меня место. Каждый раз, когда я сталкивалась в коридоре с миссис Строгейт, она напоминала мне, что ее двери всегда для меня открыты, но с ней я тоже не хотела разговаривать. Как-то раз мистер Тэйлор учил нас, как делать стихотворения из корешков книг. После этого я провела много времени в школьной библиотеке, доставая книги с полок и переставляя их местами, чтобы составить стихотворения из названий. Я даже придумала одно про Бяку.

Одна хорошая собака

Трещина во времени

Прочь из головы

Мечта

Я пыталась найти книги со словом Бяка в заголовке, но не нашла ничего толкового. Пока я искала на полках книги для стихотворений, я заново открыла для себя серию «Бокскар Дети» и пролистала все выпуски. Те истории были одними из первых книг, которые я прочла. Было что-то успокаивающее в том, чтобы снова провести время с детьми Альден, даже несмотря на то, что казалось, на долю мальчиков было выдано больше приключений, а девочки оставались дома и мыли посуду.

Скотт заделал дыры в надувном матрасе, поэтому на этот раз мне спалось намного лучше. Днем, пока я была в школе, мама занималась делами в нашем доме. Через нее прошел целый парад маляров и плотников, они ходили по дому как муравьи на пикнике. На выходных мы могли бы все вместе пойти туда, и пока мои родители работали в доме, я могла бы поискать Бяку.

Мы жили у Скотта и Джулии в общей сложности три недели, и когда мы наконец переехали домой, отношения между мной и мамой стали понемногу налаживаться. Нужно иметь много выдержки, чтобы злиться на кого-то долгое время, даже если для этого есть веский повод. Дом снова стал красивый; в моей комнате появилось новое окно и свежая краска на стенах. Точки на потолке исчезли. Мы еще ждали доставку некоторой мебели, включая новый диван и ковер. Но жизнь снова приходила в почти привычное русло. Почти, потому что Бяки не было с нами.

Потом мама получила еще одно письмо от Хайди.

– Хорошие новости, – сказала она, когда закончила его читать. – Хайди приедет в следующее воскресенье!

Я не могла поверить собственным ушам.

– Как, она все равно приедет? – сказала я. – Ты разве не сообщила ей про пожар? У нас даже нет дивана, чтобы предложить ей посидеть.

– Она не станет обижаться, если не все будет идеально, – сказала мама. – И так как ребеночек появится в июле, сейчас – самое удачное время, чтобы приехать. Иначе мы еще очень долго не сможем увидеться.

Второй вариант мне очень даже подходил.

– Я не буду спать с ней в одной комнате, – запротестовала я. – Я даже не знаю ее, и кроме того…

– Кроме того что? – спросила мама.

– Бип-бам-быш, бум, – сказала я, стуча кулаком в ладонь.

– Перевод, пожалуйста, – сказала мама.

– А ты сама пойми, – ответила я. Затем я ушла в свою комнату, хлопнув дверью.

Фотографии Бяки снова висели на моей доске, а мама сделала новые занавески с цветами и бабочками. Сначала мне они понравились: как летняя поляна, свисающая с моего окна. А сейчас мне было интересно, сделала ли она их для меня или на самом деле для Хайди.

В тот вечер папа поздно возвращался с работы, поэтому мы с мамой ужинали вдвоем за кухонным столом. Я немного потыкала вилкой куриную котлету в панировке, а затем попросилась идти делать домашнюю работу. В классе мы читали Эсперанса. Я была уверена, что мистер Тэйлор выбрал эту книгу специально из-за меня, потому что в повести дом Эсперансы тоже страдает от пожара. Как-то раз я задумалась, почему так много детских книжек написаны о чем-то грустном. Но теперь я понимала, что иногда они помогают понять, что грустные вещи тоже случаются с людьми, даже если они вымышленные.

Позже, когда я уже чистила зубы, папа пришел с работы. Я промыла свою зубную щетку и вышла в коридор сказать ему привет. Он был в гостиной вместе с мамой. Она сидела в кресле спиной ко мне. Она плакала и что-то вертела в руках, качая как ребенка.

– Не плачь, Руби, – говорил ей папа, стоя напротив нее на коленях. – Мы можем купить другую.

Я затаила дыхание, когда он потянулся за чем-то, что она держала в руках.

– Мне не нужна другая, – сказала она. – Она будет не такая.

Я не могла разобрать, что там было, пока папа не встал. Он держал банку с мармеладками Хайди. Огонь расколол стекло и растопил мармеладки в единую клейкую массу.

Она была права. Уже ничего и никогда не будет как раньше.

В ту ночь мне снова приснился Бяка. Он крепко спал на своем коврике на кухне. Когда я вошла, он открыл глаза и помахал кончиком своего хвоста. Я легла на пол рядом с ним и положила руки на него, прижимая нос к одному из его мягких черных ушей. Я проснулась в обнимку с подушкой и могу поклясться, что я все еще чувствовала запах попкорна. Я закрыла глаза и постаралась вернуться обратно в сон, но ничего не вышло, так что я просто лежала и плакала в темноте.

Глубоко внутри меня что-то заболело, как синяк, который никогда не заживет. Когда я была в детском садике, у меня часто болел живот. Мама говорила мне, что эта болезнь называется тоской по дому. Только тогда я скучала по маленькому белому домику, где жила черная собака с красным ошейником, где был красивый папа в большой серой шляпе и любящая до безумия мама в желтом фартуке, которая любила свою дочь больше, чем что-либо на свете. Маленький белый дом был так же на своем месте, у него даже была новая крыша, но все краски внутри пропали, потому что семьи, которая там жила, теперь не существовало.

Глава 14

Больше, чем кошка любит царапаться

Когда приехала Хайди, был конец июня. Школа уже закончилась, и я официально перешла в шестой класс. В последний день школы мистер Тэйлор обнял меня на прощание.

– Удачи, Аврора, – сказал он, – и новых тебе летних знакомств.

Обычно я просто сгорала он нетерпения начала летних каникул, но я знала, что буду скучать по мистеру Тэйлору, а особенно по привычному ходу дел дома, когда Хайди вот-вот приедет. Я боялась ее приезда.

Никогда в жизни у меня не было ночевки, так что раскладушка ни разу не использовалась. Мама раскрыла ее и застелила свежими простынями за день до того, как должна была приехать Хайди. Я не скрывала свои чувства.

– Если надо, я буду спать в гамаке, – сказала я. – Но я не буду спать в одной комнате с незнакомым человеком.

– Хайди не незнакомый человек, – настаивала мама, разворачивая наволочку. – Она нам как семья.

– Все равно, – сказала я и начала ковырять старый комариный укус на задней стороне коленки.

– Пожалуйста, сладкая, не надо. Ты занесешь инфекцию.

– Это моя коленка, не твоя, – сказала я. – И хватит называть меня сладкой.

– Девочки, вы опять? – спросил папа. Он косил газон во дворе, и к его шее и рукам прилипли маленькие кусочки травы. – В последнее время вы так себя ведете, что у меня складывается ощущение, будто у нас в доме завелась пара бродячих котов.

– Я ничего не могу поделать, если мама постоянно надоедает мне, – ответила я.

– Рой, Аврора только что мне сказала, что она собирается спать в гамаке, пока Хайди здесь, – сказала мама, причесывая прядь волос, которая упала ей на глаза. – Но, конечно же, во всем виновата только я одна.

Мне было жаль папу. Он был похож на мартышку, что застряла посередине и пыталась поддержать мир между мной и мамой с того самого момента, как я узнала, что Хайди все равно приедет. Меня раздражало, как она обо всем беспокоилась, заранее планировала блюда и старалась, чтобы все было хорошо для драгоценной, идеальной маленькой Хайди.

– Что такое с тобой происходит, малышка? – спросил меня папа в тот же день, когда мама ушла в магазин за черникой, чтобы сделать пирог, любимый пирог Хайди. – Мне кажется, или кто-то грызет душу?

– И что это должно означать? – спросила я, закрывая книгу.

Я лежала в гамаке на заднем дворе и читала Тайну плавучего дома, номер двенадцать в серии «Бокскар Дети».

– Это выражение, которое использовал мой папа, – сказал он. – Говорят, если человек грызет душу, он мучает себя подозрениями, то есть ревнует.

– И почему это мне вдруг ревновать? – спросила я и почувствовала, как раскраснелась, потому что он конечно же был прав.

– Ой, да я не знаю, – сказал он. – Может потому, что твоя мама поднимает столько шума.

– Пап, она купила специальную туалетную бумагу, – сказала я. – Мягкую.

Папа засмеялся.

– Твоя мама иногда перебарщивает, но это – особый случай.

– Не для меня, – сказала я. – Я даже не знакома с Хайди.

– Что ж, тогда я думаю, что сейчас как раз самое время.

Они могли заставить меня познакомиться с ней. Но они не могли меня заставить полюбить ее. Никогда в жизни.

На следующий день мама зашла ко мне в комнату и спросила, хочу ли я поехать вместе с ними в аэропорт в Ньюберг за Хайди. Я закончила читать Тайну плавучего дома и решила взять передышку от серии «Бокскар Дети» и снова прочитать Эсперансу. В повести с Эсперансой случилось много неприятных историй, включая уход ее папы. Но, по крайней мере, ее мама не вела себя так, словно к ней в гости приезжает английская королева. Моя мама готовилась к встрече последние две недели.

– Почему бы Хайди не остановиться у своей собственной семьи? – ворчала я.

Турман Хилл и папа Хайди Эллиот, переехали во Флориду несколько лет назад, когда закрылся «Хиллтоп».

Мама села на край моей кровати. Я заметила, что она накрасилась и надела обувь, которую я раньше не видела.

– Я знаю, что ты не рада приезду Хайди, – сказала она. – Но я надеюсь, что ты по крайней мере будешь вежлива. Она очень хороший человек, и эта поездка очень важна для нее.

– Почему? – спросила я.

– Она хочет навестить свою маму перед тем, как появится ребенок.

Я была так сосредоточена на той части письма, в которой Хайди писала обо мне, что я пропустила все остальное. Я даже не задумывалась, почему она так хочет приехать. Мама Хайди была похоронена на кладбище за холмом от нашего дома. Впервые в жизни мне стало стыдно за свое поведение.

– Ты уверена, что не хочешь поехать? – спросила мама.

Я отрицательно покачала головой и вернулась к книге.

Примерно в три часа дня я услышала, что к дому подъезжает машина. Когда мама заглянула ко мне в комнату сказать, что Хайди приехала, я притворилась спящей. Я еще не была готова ее увидеть. Когда мама закрыла дверь, я на самом деле заснула, и мне снова приснился Бяка. На этот раз была зима. Мы с папой были на ферме Краснера, рубили там рождественскую елку. Бяка бегал рядом и гавкал что есть мочи. Но вдруг он провалился в гигантский снежный сугроб и исчез. Я выкрикивала его имя снова и снова, но он не вылезал. Поэтому я прыгнула в сугроб за ним.

После этого сон стал очень странным. Я попала в необычный мир, сделанный изо льда. Воздух был такой холодный, что я едва могла дышать. Там была мама, на ней был надет ее желтый фартук, а в руках она держала банку с мармеладками. Я посмотрела на свои руки. Они стали синими, а затем один за одним мои пальцы начали отваливаться, разбиваясь о землю, как разбивались окна нашего дома во время пожара. Мне стало страшно, что если я останусь в ледяном мире, я могу замерзнуть до смерти. Но я не могла уйти оттуда без Бяки.

– Вернись! – кричала я. – Вернись!

– Рори, милая. Просыпайся.

Папа потряс меня.

– Бяка все еще в снегу! – закричала я, сев на кровати.

– Малышка, это всего лишь сон, – сказал папа. – Всего лишь плохой сон.

Я спрятала лицо в его футболку, а он обнял меня.

– Я так больше не могу, – прошептала я. – Это слишком больно.

Живот Хайди был такой большой и круглый, что казалось, будто она прячет под футболкой пляжный мяч.

– Я так рада наконец-то лично с тобой познакомиться, Аврора, – сказала она, когда папа наконец убедил меня выйти поздороваться. – Дома на холодильнике у Берни висят все твои школьные фотографии. Кажется, что ты выросла прямо на нашей кухне.

Я сказала ей, что тоже рада познакомиться, но это было неправдой. Она принесла большую буханку бананового хлеба, который испекла Бернадетт, и огромный карандаш с надписью РЕНО. Мое сердце так громко стучало, что я слышала его.

– Что надо сказать, Аврора? – подсказал папа.

– Спасибо за карандаш, – тихо сказала я. Я не могла посмотреть на маму. Я боялась, что я вновь увижу в ее глазах тот же взгляд, что был на фотографии. Боялась, что я могу исчезнуть, как пушинки от одуванчика на ветру. Юфъ.

За ужином Хайди съела две порции жаркого, а я хотела лишь чашку имбирного чая. Сон казался таким реальным, я смотрела на свои пальцы и следила, все ли они на месте.

Хайди чрезвычайно обрадовалась, когда папа принес черничный пирог. Я сказала, что мне нехорошо и попросилась уйти в свою комнату.

– Где она будет спать? – спросила я у папы, когда вскоре он зашел проверить, как у меня дела.

– Если под она ты имеешь в виду Хайди, то она поступила очень вежливо и попросилась остаться спать на диване, пока тебе не станет лучше. Нам повезло, что его доставили вчера.

– Очень повезло, – сказала я.

Он направился к двери, но вдруг остановился.

– Рано или поздно тебе придется объяснить нам, из-за чего ты так расстраиваешься, – сказал он. – Я понимаю, что ты переживаешь из-за Бяки, но чувствую, что тебя тревожит что-то еще. Что-то, связанное с Хайди и твоей мамой. И если ты не прольешь на это свет, это укоренится внутри тебя и разрастется сорняками.

– Бла-бла-бла, – сказала я, накрываясь с головой одеялом.

Он постоял еще немного, как будто ждал чего-то. Когда я ничего ему не ответила, он погасил свет и закрыл дверь.

Глава 15

Больше, чем ива любит плакать

Когда я проснулась, папа уже ушел на работу, а Хайди и мама сидели на заднем дворе и пили чай с банановым хлебом.

Я оделась, быстро сделала себе тост с маслом и отнесла его к себе в комнату вместе со стаканом апельсинового сока. Живот уже не болел, но я не собиралась говорить об этом маме. Если мне нужно будет притворяться больной целую неделю, я буду. Только бы не видеть Хайди.

В конце концов, мама зашла в дом, чтобы проверить, проснулась ли я. Когда я сказала, что живот все так же болит, она потрогала мой лоб тыльной стороной ладони.

– Ты вроде совсем не горячая, сладкая, – она опомнилась, – Аврора. Может тебе просто надо выйти подышать? Я подумала, что сегодня подарю Хайди одеяло. Ты присоединишься ко мне?

– Зачем?

Мама вздохнула. Она выглядела уставшей, а под ее глазами были темные круги.

– Уже несколько недель между нами есть какое-то напряжение, – сказала она. – Честно говоря, Аврора, я не знаю, как долго еще смогу это терпеть. Если у тебя есть что сказать мне, пожалуйста, скажи это и прекрати мои страдания.

– Хорошо, – сказала я. – Ты хочешь знать, что я думаю? Я думаю, что вам вообще не стоило меня заводить, если вы меня никогда не хотели.

Мама положила руку на грудь, как будто в нее выстрелили. Неожиданно я вспомнила подвеску в форме сердца, пронзенного стрелой, с браслета Линдси Тоффл.

– Да что такое случилось, – сказала она, – чтобы ты могла подумать, что мы тебя не хотели, Аврора? Когда Хайди передала мне свою удачу…

– Хватит! – закричала я. – Я больше никогда не хочу слышать эту дурацкую историю!

– Я не понимаю, – сказала она.

– Бла-бла-бла, – сказала я и закрыла себе уши.

Она оставила меня в покое на остаток того утра. Обычно суббота была моим днем у телевизора, но он стоял в спальне, и я не хотела случайно столкнуться там с ними. К обеду я проголодалась, и у меня не было выбора, так что я прокралась на кухню, чтобы сделать себе бутерброд с ореховым маслом и мармеладом. На столе лежала записка от мамы, что она ушла в продуктовый магазин, а рядом с запиской на тарелке был бутерброд с ореховым маслом и мармеладом, завернутый в пекарскую бумагу. Она подписала записку вот так: Скоро вернусь. Вдруг мне перехотелось есть и я отодвинула тарелку.

– В холодильнике осталось немного еды, – сказала Хайди. Она стояла в дверном проеме, на ней было длинное платье в цветочек и кожаные сандалии. Ее темные волосы были собраны в рыбий хвост, который лежал на плече. Мне не хотелось признаваться себе в этом, но она была красивая. – Хочешь, я разогрею тебе? Или я могу приготовить тебе суп. Что ты хочешь? – предложила она.

– Спасибо, не надо, – ответила я.

Она улыбнулась.

– Суп всегда напоминает мне о маме. Берни так смешно приговаривала, когда пыталась научить маму пользоваться консервной открывашкой…

– Подними, положи банку под низ, слушай шум, готово, – сказала я.

Хайди удивилась.

– Откуда ты это знаешь? – спросила она.

– Я знаю все истории про Хайди, – сказала я. – Если ты еще не заметила, мама без ума от тебя.

Я подняла записку в качестве доказательства.

– Скоро вернусь, – сказала Хайди. – Мама обычно так говорила.

– Я знаю, – сказала я. – Ты хранила листок со всеми ее словами на дверце шкафа. Мне повезло, я тоже знаю все те слова наизусть.

Хайди наклонила голову набок.

– Что-то не так? – спросила она. – Мне кажется, что ты из-за чего-то сердишься на меня, Аврора.

– А ты бы не сердилась? – я бросила ей вызов.

– Если я чем-то обидела тебя, извини меня. Я знаю, что сейчас у тебя трудный период. Мне рассказали про Бяку.

– А тебе рассказали, что мама обвинила меня в поджоге дома?

– Я уверена, она не хотела тебя обидеть, – ответила Хайди.

– Она все равно много чего обидного говорит. Может быть не тебе, но мне точно.

Хайди посмотрела на меня. Кажется, я никогда раньше не видела таких голубых глаз.

– Пожалуй, я оставлю тебя наедине с собой, – сказала она, натягивая на платье мешковатый зеленый свитер. – Когда Руби вернется, пожалуйста, скажи ей, что я пошла прогуляться.

– Хорошо, – сказала я.

У меня было чувство, будто я знала, куда она собралась пойти. Мама как-то раз водила меня на кладбище, когда я уже была достаточно взрослая, чтобы начать задавать вопросы о том, что случилось с мамой Хайди.

– Маму Хайди звали Юфь? – я помню, как задала этот вопрос, когда увидела надгробный камень с выгравированным на нем розовым мрамором списком названий.

София Линн Де Мут

Да будет так

Драгоценный букет

Юфь

– Иногда, когда человек действительно кого-то любит, он придумывает для него специальное слово, чтобы дать ему понять, как сильно он его любит, – сказала мама.

– Как ты, когда называешь меня сладкой? – спросила я.

– Да, – сказала она, дотрагиваясь до моей щеки. – Как я. Эллиот называл маму Хайди Юфь, потому что он любил ее.

– Юфь означает любовь, – сказала я.

– Да, – ответила она. – Юфь означает любовь.

Мне было немного неспокойно, потому что я все утро просидела дома, притворившись больной. Так как больше мне было нечего делать, я решила проследить за Хайди. Я хотела узнать, права ли я была в своих догадках. Я знала короткую дорогу к кладбищу, так что к тому времени, когда она пришла, я уже спряталась в высокой траве под ивой недалеко от места, где была похоронена мама Хайди.

По пути туда Хайди собрала букет из диких цветов: васильки и дикая морковь. Она наклонилась и положила букет на землю, а затем склонила голову. Дул легкий ветер, который струился через цветки клевера и помогал ее словам долетать до меня.

– Привет, мама, – сказала она. – Это я, Хайди, – она замолчала и положила одну руку на живот. – Мне надо так много тебе рассказать, мама. Я вышла замуж за удивительного мужчину по имени Пол, и скоро у нас будет ребенок. Маленькая девочка, прямо как я была у тебя. Помнишь, мама? Берни передает тебе привет. Она скучает по тебе.

Мне стало немного неловко, что я слежу за ней. Но прямо сейчас я не могла уйти, потому что тогда она бы заметила меня и узнала, что я следила за ней. Ветер поменялся, и теперь было сложнее разбирать ее слова. Наконец она закончила и села на траву, расправив вокруг себя юбку. Она сидела так некоторое время и водила пальцами по траве. Затем вдруг неожиданно она запрокинула голову назад и засмеялась. Я видела, что она держала что-то в руках, но я была слишком далеко и никак не могла рассмотреть. Она встала, поцеловала свои пальцы и дотронулась до розового камня.

– Скоро вернусь, мама, – сказала она. – Юфь.

Я увидела, что она положила этот предмет в карман свитера. Потом она развернулась и направилась обратно домой.

Я обогнала ее и первой оказалась дома. Когда она вошла, я сидела на кухне и ела крекеры.

– Хорошо погуляла? – спросила я, откусывая уголок печенья и завершая узор из одинаковых маленьких волн. Десять укусов, включая уголки.

– Да, – сказала она. – Но я немного устала. – Она сняла свитер и повесила его на спинку одного из стульев на кухне. – Думаю, что я, наверно, немного полежу.

– Если хочешь, можешь полежать на моей кровати, – тут же сказала я. – Там удобнее, чем на диване. И ты можешь закрыть дверь, чтобы тебя не разбудил телефон или мама, которая включит блендер или еще что-нибудь.

– Это очень мило с твоей стороны, – сказала она. – Ты уверена, что не против?

– Уверена, – на меня накатил приступ вины, потому что я не была такой милой, какой она про меня думала. Я завершила все ряды волн на своем печенье и проверила, закрыта ли дверь в моей комнате. Потом я побежала обратно на кухню посмотреть, что же Хайди положила в свой карман.

Я не могла там ничего найти. Может быть, что бы там когда-то ни было, оно выпало по дороге? Я проверила еще раз, на этот раз тщательнее, проверяя пальцами все углы. Вдруг на самом дне кармана я почувствовала что-то мягкое и влажное. Я вытащила это, с моих пальцев свисал увядший клевер. Он поник от путешествия в кармане Хайди, поэтому я положила его на свою ладонь и стала осторожно распрямлять лепестки. Я считала – один, два, три. И тут я заметила что-то зеленое, выглядывающее из-под одного лепестка. Я аккуратно оттащила его, и из-за него показался другой лепесток. Это был четырехлистный клевер! И вдруг я поняла.

Хайди не отдала свою удачу моей маме.

Она хранила ее при себе.

Глава 16

Больше, чем сердце любит биться

Я не могла дождаться, когда Хайди проснется. Я еще не решила, сказать ли прямо, что я знаю про четырехлистный клевер или сначала подготовить ее. В конце концов, я решила, что не могу это больше терпеть, пошла в свою комнату и открыла дверь. Хайди лежала на кровати, но ее глаза были открыты.

– Извини за беспокойство, – прошептала я. – Мне нужно взять свой свитер.

– Проходи, – сказала она. – Я все равно собиралась вставать.

Это был просто предлог, чтобы войти, но я все равно подошла к шкафу и достала оттуда свитер.

– Эта комната навевает у меня так много воспоминаний, – сказала Хайди. – Когда я спала здесь в первый раз, я сказала твоей маме, что простыни пахнут небом.

– Как пахнет небо? – спросила я, стукнув себя по кончику носа один, два, три раза. Я стала дотрагиваться до него чаще с тех пор, как Хайди приехала.

– Вот так, – сказала она, поворачивая лицо в подушку. – Я думаю, они так пахнут, потому что Руби сушит вещи на улице, а не в сушилке.

– Я думала, так все и делают, – сказала я, дотрагиваясь до своих локтей – сначала до правого, а затем до левого.

Хайди улыбнулась.

– Только не в Рено. И никто там не умеет готовить такое вкусное жаркое, как получается у твоей мамы. Я не понимаю, что она делает, чтобы морковь была такой вкусной. Я могу съесть целую тонну.

Мама скоро должна была прийти домой, поэтому я не хотела тратить время на разговоры о простынях и морковке.

– Если бы тебе пришлось угадать, где сейчас Бяка, что бы ты сказала? – спросила я, стараясь не показать, как я была взволнована.

Мне показалось, что Хайди не ожидала такого вопроса.

– Боже. Я совсем не разбираюсь в собаках.

– Это неважно. Просто угадай, где он сейчас.

– Когда Бернадетт что-то теряет, она говорит: Кем ни найдется – пусть ко мне вернется; светит лучик золотой, освещает путь домой.

Мое терпение лопнуло. Настало время поймать ее на крючок.

– Слушай, – сказала я, – не сердись, но я знаю про четырехлистный клевер. Я видела, как ты положила его в карман.

Хайди приподнялась на один локоть.

– Что ты видела? – сказала она.

Я почувствовала, что мои щеки загорелись.

– Извини, – ответила я, – что следила за тобой. Но за клевер я не извиняюсь. Я рада, потому что это значит, что ты можешь помочь мне найти Бяку!

– Ox, – сказала Хайди. – А я думаю, почему ты вдруг стала такой дружелюбной.

– Я уже извинилась, – сказала я, потянувшись рукой к задней стороне шеи, чтобы почесать ее. Я забыла вывернуть свитер наизнанку, и теперь шея чесалась из-за бирки. – Но ты же поможешь мне найти Бяку, да?

– Я бы помогла, если могла, Аврора. Правда, помогла бы. Но я больше не везучая.

Я подбежала к полке и схватила копилку. Я потрясла ее, чтобы из нее выпала монетка.

– Орел или решка? – сказала я, подбросив монетку и поймав ее на тыльной стороне ладони. Так всегда делал папа, когда рассказывал мне историю, как Хайди угадала в подбрасывании монетки десять раз подряд.

– Я больше не умею угадывать, – настаивала Хайди.

– Нет, умеешь, – сказала я. – Просто попробуй.

– Хорошо… орел.

Я подняла руку.

– Да! – закричала я.

Я снова подбросила монетку.

– Решка? – угадывала Хайди.

Я подняла руку, но там снова был орел. Я подбросила монетку еще восемь раз, но она отгадала только один.

– Ты хочешь обмануть меня, – сказала я. – Ты бы смогла угадать, если захотела.

– Нет, – сказала она, – не смогла бы. Мне не везет уже много лет. С тех пор, как…

– Бла-бла-бла, – перебила я. – Я знаю, что ты хочешь сказать, но эта история ненастоящая.

– Какая история?

– Та самая, в которой ты передаешь свою удачу моей маме. По правде говоря, ты ведь так и не передала ее, правда?

– Нет, – сказала Хайди. – Не передала.

– Видишь! Я знала! Как только я увидела клевер, я поняла, что ты не отдавала ей свою удачу.

– Нет, – сказала Хайди, – я больше не удачливая. Я не отдавала ее – она сама ушла. Тот клевер ничего не значит.

– Тогда зачем ты хранишь его?

– Я думала, что это мог быть знак от мамы. Чтобы я знала, что она присматривает за мной и ребенком. Я потеряла удачу в день, когда умерла мама. Я очень скучаю по ней. Прости, Аврора. Я не могу тебе помочь.

Я упала лицом вперед на кровать.

– Теперь я никогда не найду Бяку! – завопила я. – Он никогда не вернется.

Зазвонил телефон, и Хайди пошла ответить. Звонила моя мама. Она сказала, что у нее спустило колесо и она припозднится. Хайди не сказала ей, что я была расстроена.

– Все хорошо, Руби, – я слышала, как она отвечает ей. – Не переживай. И не беспокойся по поводу ужина. Я сделаю омлет, или мы доедим то, что осталось в холодильнике. Ты же знаешь, что я могу хоть каждый день есть твое жаркое. И Рой тоже.

Она повесила трубку и вернулась в комнату.

– Послушай, – сказала она. – Может, я больше и не везучая, но это не означает, что я не могу тебе помочь с поисками Бяки.

– Мы уже везде смотрели, – сказала я, вытирая нос рукавом. – И развесили миллион объявлений.

– Везде – это довольно большое место, – сказала она. – А парк? Вы там смотрели?

– Поблизости нет ни одного парка, – сказала я. – Только игровая площадка и общественный сад. Но вход собакам туда воспрещен.

– А что по поводу друзей Бяки? Может он пошел к одной из знакомых собак?

– Разве что только немецкая овчарка, она жила около озера Бартлетт. Они с Бякой иногда обнюхивали друг друга, но в последние разы, когда мы ездили на рыбалку, я не видела его там.

– Стоит попробовать, – сказала Хайди. – Озеро очень далеко?

– Пешком – да, далеко.

– Мы могли бы поехать на велосипедах, если у тебя есть еще один.

Я посмотрела на огромный распирающий живот Хайди.

– Ты можешь кататься на велосипеде?

– Мне нельзя только кататься на лошади. Но мне все равно, я ведь и так не умею на ней ездить. Давай, пошли.

Я поехала на моем велосипеде, а Хайди на мамином. Мы ехали до озера почти час, потому что приходилось часто останавливаться, чтобы Хайди отдохнула.

– Как ты назовешь свою малышку? – спросила я на одной из остановок.

– София, – ответила она. – В честь мамы.

– Мы так и думали, – сказала я. – София – многообещающее имя?

Хайди улыбнулась и сморщила нос.

– Откуда ты это знаешь? – спросила она.

– Моя мама помнит все, что ты когда-либо сказала, – ответила я. – И я вместе с ней, даже несмотря на то, что я там не была.

– Нам с Полом очень нравится имя София, и мы никак не могли назвать ребенка в честь его мамы. Ее зовут Этель.

Я хотела бы продолжать злиться на Хайди, но (первое) она оказалась очень милой и (второе) она помогала мне найти Бяку.

– Я рада, что вы не собираетесь назвать ребенка Линдси, – сказала я. – Я не знаю ни одного человека по имени Линдси, кто бы мне нравился.

Мы еще немного проехали и снова остановились, потому что Хайди надо было отдышаться.

– Пол все время катается на своем велосипеде, – задыхалась Хайди. – Его икры крепкие, как ствол дерева.

– Это хорошо? – спросила я.

– Хорошо, что он сильный, – сказала она. – Еще он хороший мастер. Когда мы заходим к Бернадетт, она всегда просит его помочь ей что-нибудь отремонтировать в доме.

– А почему вы с Полом не живете у Бернадетт? Наверно, ей очень скучно жить совсем одной.

– Ни капельки, – засмеялась Хайди. – У Бернадетт есть кавалер.

– Кава что? – спросила я.

– Парень. Его зовут Харрисон, и он играет на саксофоне в джаз-группе.

– Я не знала, что у старушек могут быть парни, – сказала я.

– Если ты когда-нибудь встретишься с Бернадетт, ни в коем случае не называй ее старушкой! – предупредила Хайди. – Из нее прямо льется энергия. Они с Харрисоном ходят на занятия по бальным танцам.

– Я думала, что она никуда не выходит.

– Да, так и было, но все поменялось после смерти мамы, – объяснила Хайди.

– Как с твоей удачей, – сказала я.

Хайди кивнула.

– Кстати, еще Харрисон учит Берни играть на саксофоне. Вот по чему по чему, но по этому я не скучаю. У нее получается такой звук, как будто где-то умирает лось.

Мы прошли мимо дома, где раньше жила немецкая овчарка. Но окна дома были заколочены и Бяки там не было.

– Может посмотрим у воды? – сказала я. – Когда мы ходим на рыбалку, он любит плавать вместе с нами в лодке.

Мы оставили наши велосипеды на дороге и пошли по грязной дорожке к озеру.

– Подожди, – сказала Хайди. – Давай вместе это скажем.

Она взяла меня за руки, мы закрыли глаза и сказали: «Кем ни найдется – пусть ко мне вернется; светит лучик золотой, освещает путь домой».

Мне кажется, никто не услышал наших просьб, потому что мы все звали и звали, а Бяка так и не пришел.

– Скоро надо будет возвращаться домой, – сказала Хайди. – Твоя мама наверно уже дома. Я оставила записку, что мы вернемся через час.

– Мы можем остаться здесь еще ненадолго? – спросила я. – Пожалуйста.

Хайди пошла по дорожке.

– Я подожду тебя здесь, – сказала она. – Возле велосипедов. Но нам правда надо собираться обратно, твоя мама будет переживать.

Я дошла до берега, где стояли лодки, и закрыла глаза.

– Кем ни найдется – пусть ко мне вернется; светит лучик золотой, освещает путь домой, – шептала я. – Кем ни найдется…

– Аврора! – закричала Хайди. – Быстрее!

Я была уверена по ее голосу, что она что-то нашла. Может отпечаток лапы или красный ошейник Бяки, или может, а вдруг…

– Бяка! – завопила я. – Бяка! – я бросилась бежать и чуть было не сбила Хайди. Она сидела на земле, а из ее туловища торчали две тонкие ровные ноги, словно кукольные.

– Ты нашла его? – закричала я. – Ты нашла Бяку?

– Еще слишком рано, – сказала она, как-то весело скорчив лицо.

– О чем ты? Что рано?

– Ребенок, – сказала она. – Началось.

Глава 17

Больше, чем люлька любит качаться

Я попыталась убедить Хайди, чтобы я поехала домой за помощью или, по крайней мере, вышла на дорогу и поймала кого-нибудь, но она запаниковала.

– Не оставляй меня, – просила она. – Я не справлюсь одна.

Я попыталась помочь ей подняться, но она сказала, что ей очень больно идти. Я заметила, что перед ее платья был мокрым, и я очень испугалась.

– Не переживай, – сказала мне Хайди. – Так и должно быть.

Но мне все равно было страшно.

Так как Хайди все равно не могла двигаться, я помогла ей устроиться как можно удобнее. Я собрала листья и сосновые иголки и сделала из них постель, накрыв ее брезентом с лодки. Потом я сняла свитер и скатала его в рулет. Получилась подушка. Хайди потела и стонала, а иногда боли становились такими сильными, что она кричала.

– Скажи мне, что надо сделать, – сказала я. – Я не знаю, как тебе помочь.

– Никуда не уходи, – молила она.

– Я буду с тобой, – пообещала я.

Я держала ее руку и не отпускала, а когда она кричала, я кричала вместе с ней. Боли стали все чаще и чаще. И вдруг Хайди запрокинула голову назад и начала смешно дышать.

– Готово, готово, готово, Хайди, тсссс, – сказала она. – Готово, готово, готово, Хайди, тсссс.

Я знала, что эти слова говорила ее мама. Потом Хайди начала говорить какие-то абсолютно бессмысленные слова.

– Хайди… Долг… Привет… – стонала она.

– Что? – спросила я.

– Суф… Тсс… Чай…

– Извини, Хайди, – сказала я. – Я не понимаю. Ты хочешь пить? Могу принести тебе воды из озера, но она может быть грязной.

Хайди помотала головой и снова застонала.

– Выхожу… Больше… Скоро вернусь…

И тут я поняла, что она делала. Она говорила слова из списка на дверце шкафа! Хайди знала их наизусть, и я тоже.

– Иди… Хорошо… Снова… – сказала я.

Хайди посмотрела на меня и кивнула. Ее глаза казались еще голубее, чем были до этого. Как будто сквозь них бил свет.

– Голубой… Милая… Сейчас… – сказала она.

Всего в том списке было двадцать три слова. Мы с Хайди повторяли их по кругу друг за другом. Спустя некоторое время она так устала, что больше не могла ничего говорить, поэтому я продолжала одна. Я знала, что сейчас ей нужна была ее мама больше, чем когда бы то ни было.

Ребенок скоро должен был появиться, но я не знала, что с ним надо будет делать. Потом я услышала, что кто-то идет по дороге.

– Мама! – выкрикнула Хайди.

Но это была не Хайдина мама. Это была моя мама.

– Аврора! – кричала она. – Где вы?

– Здесь, мам! – закричала я. – Скорее!

Она подоспела как раз в самый подходящий момент, потому что после этого все начало происходить очень быстро. Мама вызвала скорую, но было понятно, что ребенок ждать не хочет.

– Ты чувствуешь, что готова начать тужиться? – спросила мама.

Хайди кивнула и положила подбородок на грудь.

– Поддержи ее сзади, сладкая, – сказала мама. – И помоги ей немного привстать.

Я присела сзади Хайди, и она оперлась на мои ноги. Я не могла вспомнить, на чем из списка мы остановились, поэтому продолжила с самого начала.

– Хайди… Долг… Привет… Юфь… Тсс… Чай… Выхожу… Больше…

– Ты хорошо справляешься, – сказала мама. – Вы обе. Потужься еще пару раз и все получится.

– Скоро вернусь… Иди… Хорошо… Снова… Голубой… Милая… Сейчас…

– Дыши глубже, – сказала мама.

– Горячо… Поцелуй… Плохо… Нет… Ой-ой… Ай… Готово.

Было бы слишком идеально, если бы ребенок родился, как только я дошла до конца списка, но именно так и случилось.

– Да будет так, – сказала я, и в теплые мамины руки скользнула красивая маленькая девочка.

Готово, готово, готово, Хайди, тссс.

Глава 18

Больше, чем луна любит восходить

Хайди с ее малышкой повезли в карете скорой помощи, а мы с мамой поехали за ними на машине. По пути мы позвонили папе. Когда мы приехали больницу, он уже ждал нас там.

– Почему ты не позвонила мне сразу же, Руби? – спросил он у мамы.

– Рой, я уже говорила тебе, – сказала она, – что я не знала, куда они ушли. Слава богу, они оставили велосипеды на видном месте, и я их заметила. Когда я их нашла, Хайди уже начала тужиться.

– Мне было так страшно, – сказала я. – Я боялась, что она…

– Рой, ты должен был видеть нашу девочку, – сказала мама. – Аврора была так спокойна.

– Это снаружи, а внутри нет, – сказала я.

Папа так крепко меня обнял, что я еле могла дышать.

– Я горжусь тобой, малышка, – сказал он.

– И нас таких двое, – добавила мама.

– Бла-бла-бла, – сказала я, и не знаю почему, но мы все вместе засмеялись.

Когда доктора проверили и помыли Хайди и ребенка, нам всем разрешили зайти к ним. Хайди лежала на кровати, а запеленатая София мирно спала у нее на руках.

– Я даже не знаю, как могу тебя отблагодарить, – сказала Хайди.

– Мы так счастливы, что у тебя и у малышки все хорошо, – сказала мама.

– София в порядке? – спросила я. – Ну, в смысле, в порядке в порядке?

Родители Хайди были умственно отсталыми, хотя сама она была в порядке. Как-то раз я подслушала, как мои родители переживают по поводу того, не будет ли у ребенка проблем с развитием.

– Рори, – сказал папа, положив руку мне на плечо, – мне кажется, сейчас самое не лучшее время для таких вопросов.

– Ничего страшного, – сказала Хайди. – Аврора, это первое, о чем я тоже спросила. Доктор сказал, что еще слишком рано говорить наверняка, но…

– Ты будешь любить ее несмотря ни на что, – сказала моя мама.

Хайди посмотрела на свою малышку и улыбнулась.

– Несмотря ни на что, – согласилась она.

– Сколько София весит? – спросила я.

– Ровно три килограмма.

– Прямо как тот сом, которого я поймала, да, пап? Только София гораздо милее.

Все засмеялись.

Мы не стали надолго задерживаться в палате. Когда мы уходили, Хайди попросила меня остаться с ней наедине на минутку.

– Хочу рассказать тебе один секрет, – сказала она. – Но ты должна пообещать, что никому не расскажешь.

– Хорошо, – сказала я.

– Раньше я мечтала быть тобой.

– Правда? – спросила я, удивившись.

Хайди кивнула.

– Твоя жизнь казалось мне идеальной по сравнению с моей.

– Это бы и была твоя жизнь, если бы ты осталась с мамой и папой, – сказала я. – Они именно этого и хотели, ты же знаешь. Особенно моя мама.

– Но это было бы несправедливо. Твоя мама хотела собственного малыша, а у меня уже была мама. И Бернадетт. Если бы я осталась с твоими родителями, они бы остановились на мне. Но они ведь так долго ждали именно тебя.

Я позволила этим словам вылиться на меня, смывая с меня всю боль, потому что я знала, что Хайди говорит от чистого сердца.

– Если бы ты осталась, мы могли бы стать сестрами, – сказала я.

– Мы можем стать ими сейчас, – сказала Хайди. – София будет называть тебя тетушкой Авророй.

Мне надо было сбросить камень с плеч.

– Прости меня, что поначалу я была такой гадкой, – сказала я. – Я увидела фотографию, которую ты отправила моей маме, и очень рассердилась. В ее глазах был юфь.

– Аврора, я вижу то же самое, когда она смотрит на тебя. Но я не сержусь, а радуюсь. Каждый заслуживает иметь маму, которая любит его больше всего на свете.

София проснулась и начала суетиться. Зашла медсестра и сказала, что часы посещения окончены. Я обняла Хайди на прощание и поцеловала Софию в лобик. Ее волосы пахли весной.

– Юфь, – прошептала я в ее прекрасное крошечное ушко.

Родители ждали меня в холле. Я точно могу сказать, что им было очень интересно, о чем Хайди хотела со мной поговорить, но они не давили на меня. Я бы все равно не знала, что им сказать. Мне надо было немного подумать обо всем.

Папа свернул у озера, чтобы забрать велосипеды, а я с мамой поехала прямиком домой. Когда мы доехали, мы не сразу зашли в дом, а немного посидели в машине.

– Ты была просто бесподобна сегодня, – сказала она.

– Я знаю, ты мне это уже говорила, – ответила я. – И кстати, откуда ты знала, что надо делать?

– Я кое-чему научилась в школе для медсестер. Но это было очень давно. В основном я полагалась на свою интуицию. Да и вообще, когда я приехала, вы с Хайди уже почти со всем сами справились.

Мы обе замолчали. Потом мама расстегнула ремень безопасности и повернулась ко мне лицом.

– В последнее время я довольно часто размышляла, – сказала она.

Я почувствовала, как напрягся мой живот.

– О чем? – спросила я.

– О тебе, – она наклонилась и взяла меня за руку, сплетая свои длинные гладкие пальцы между моих. – Когда ты родилась, мне было сорок восемь лет. Существуют определенные риски, когда ребенок рождается так поздно. Я приняла эти риски, не задумываясь, что они могут значить для тебя. Это было очень эгоистично.

– Мам, что ты хочешь сказать? Что это ты виновата в том, что я странная?

– Ты не странная, – сказала она.

– Нет, я странная! Именно поэтому ты водила меня по всем тем докторам, разве я не права? Ты хотела, чтобы они сказали тебе, что со мной не так.

– Из твоих уст это звучит так ужасно, – сказала она. – Я хотела, чтобы жизнь стала проще для тебя.

– Помнишь, что ты сказала Хайди несколько минут назад про Софию? Ты сказала, Ты будешь любить ее несмотря ни на что.

– То же самое я чувствую к тебе, – сказала она. – Всегда чувствовала.

– Я знаю, – ответила я. – Так что перестань обвинять себя и хватит уже быть такой паникершей. Я такая, какая есть, поэтому, пожалуйста, просто прими это.

– Помнишь, когда мы пришли на прием к доктору Харрисону, он сказал, что не у всего есть имя? – спросила мама. – Ты сказала, у меня есть. Аврора.

– Я была довольно смышленой для того возраста, да?

– Да, – сказала она. – Это точно.

Я отстегнула ремень безопасности и собралась открыть дверь, но остановилась.

– Эй, мам, – сказала я. – Если я задам тебе один вопрос, обещаешь честно ответить на него?

– Я обещаю, – сказала она.

– Как ты думаешь, я странная?

Она посмотрела на меня, и ее глаза блестели.

– Немного, – сказала она.

Непонятно почему, но мы обе расхохотались и долго не могли остановиться. Слезы катились по нашим щекам. Когда приехал папа с велосипедами, мы задыхались от смеха. Он постучал в окно, и мама спустила его.

– Что там у вас происходит? – спросил он.

– Ничего необычного, – ответила она. – Просто пара дворовых котов, которые весело проводят время.

Глава 19

Больше, чем собака любит рыться

Хайди и София улетели домой через неделю. Папа вез их в аэропорт, а я сидела на заднем сидении вместе с Софией. Она росла очень быстро. После выписки из больницы мама подарила ей маленький костюмчик, а он был уже тесноват. По радио играла песня, что-то очень звонкое и в стиле кантри. Слова из той песни застряли у меня в голове: «Я люблю тебя больше, чем птица любит петь».

Спустя несколько дней папа после работы достал свой телефон.

– Посмотри-ка, Рори, – сказал он.

Он пролистал фотографии на своем телефоне и показал мне изображение маленького черного щенка с белой полосой посередине мордочки.

– Сегодня на фермерском рынке была женщина с корзиной щенков. Когда я увидел этого щенка, я попросил женщину пока никому его не отдавать, чтобы посоветоваться с тобой. Он будет твоим, если ты захочешь, малышка.

Тот щенок был именно тем щенком, которого я взяла, если бы хотела щенка. Но я не хотела.

– Я не готова, – сказала я. Папа в своем стиле кивнул и убрал телефон.

День рождения моей мамы выпало на июль, и я была рада подарить ей свой подарок. Это была большая стеклянная банка, внутри которой было 1 527 мармеладок. Перед отъездом Хайди я успела у нее спросить, помнит ли она, какого цвета были шесть мармеладок, что она съела.

– А сколько там было цветов? – спросила она.

– Шесть.

– Вероятно, я съела по одной каждого цвета, – сказала она.

– Я бы сделала точно так же, – сказала я.

Мне надо было заранее попросить у папы денег на покупку банки и десяти больших пакетов с мармеладками, чтобы наполнить ее: 423 красных, 393 оранжевых, 276 зеленых, 221 желтых, 115 черных и 99 розовых.

Мама, как я и надеялась, тут же заплакала, когда я вручила ей подарок.

Всю неделю было жарко и очень парило. Мама сказала, что ей не хотелось организовывать веселый праздничный ужин, поэтому она попросила папу купить по пути с работы пару куриц-гриль.

На следующее утро я увидела, что на подоконнике сохнут куриные грудные косточки.

Прошло много времени с тех пор, как мне снился Бяка, но иногда я видела его в облаках. Я все еще дико по нему скучала, но постепенно боль начала проходить. День за днем дыра в моем сердце, оставленная его уходом, стала становиться меньше. Она никогда не затянется полностью, а я и не хотела, чтобы она исчезла. Беречь воспоминания о Бяке было единственным, что я могла сделать после всего того, что он мне подарил. Терять лучшего друга никогда не было просто.

Так как я не могла похоронить Бяку, я выбрала одно из его любимых мест, куда он обычно что-то закапывал, и сделала из камней небольшую горку, чтобы отметить место, где всегда будет лежать кусочек моего сердца. Я сорвала несколько диких цветов, но не собрала из них букет. Я оторвала лепестки и листья и выложила ими слово юфь. Я чувствовала, что мне надо что-то сказать, но я не знала что. Я закрыла глаза и представила Бяку, в голове всплыли слова из той песни.

– Я люблю тебя больше, чем птица любит петь, – нежно сказала я.

Я чувствовала, что этого недостаточно, поэтому я продолжила и придумала еще несколько строчек.

– Я люблю тебя больше, чем собака любит рыться. Я люблю тебя больше, чем рыба любит плавать. Я люблю тебя больше, чем колокольчик любит звенеть…

Слова продолжали приходить ко мне, потому что, когда ты любишь кого-то так же сильно, как я любила ту собаку, в мире не хватит слов, чтобы выразить свои чувства.

Глава 20

Больше, чем страница любит переворачиваться

Однажды утром в середине августа я лежала в багажнике старого пикапа, смотрела на облака и думала ни о чем. Вдруг я услышала, что кто-то зовет меня.

– Эй? Эй?

Я села и увидела девочку, которая стояла на дороге и держала велосипед. В ее волосах была прядь синего цвета, а на голове торчали два кошачьих уха.

– Извини, – сказала она, поднимая свои фиолетовые очки костяшками пальцев. – Ты не против, если я попью воды из вашего шланга? У меня все горло пересохло.

– Ты потерялась? – спросила я.

– Нет, – сказала она. – Просто хочу пить.

– Может лучше вынести тебе стакан воды? – спросила я.

– Нет, спасибо. Кстати, меня зовут Розмари. Розмари Джордан. Мы недавно переехали сюда из Калифорнии.

Я вылезла из пикапа и открыла кран, чтобы Розмари могла попить.

– Мм… – сказала она, вытирая рот тыльной стороной ладони. – Нет ничего вкуснее летней воды из шланга.

– А как же лимонад? – спросила я.

– Дело говоришь, – сказала она. – Скажи мне по правде: как ты думаешь, мои ноги толстые?

Я посмотрела на ее ноги, они были длинные и невероятно худые.

– Нет, – сказала я, стукнув себя по кончику носа один, два, три раза. Мне было очень странно, что человек задавал такой вопрос полному незнакомцу. Но это не очень меня удивило, принимая во внимание, что у этого человека синяя прядь в волосах и кошачьи уши.

– Это была проверка, – сказала она. – Я знаю, что у меня худые ноги. Я просто хотела послушать, что ты скажешь.

– Я прошла проверку? – спросила я.

– Тебе не надо было, – сказала она. – Ты уже мне нравишься, потому что ты разрешила мне попить из вашего шланга. Кстати, как тебя зовут?

– Аврора Франклин.

Она на секунду задумалась об этом.

– Четырнадцать букв, – сказала она. – Прямо как у меня!

Я удивилась, как быстро она подсчитала.

– Я чертовски хорошо считаю, – сказала она, ответив на вопрос, который я даже не успела задать. – И разбираю слова по буквам. Но вообще не разбираюсь в лицах.

– Ты имеешь в виду, что не умеешь рисовать их? – спросила я.

– Нет, читать их, – сказала она. – Это ужасно. Я никогда не могу понять, что человек чувствует. Если ты не заметила, у меня особенности развития. В Калифорнии все такие.

– Правда?

– Ну, может не все, но многие. Ты же знаешь, что это означает, да?

– Да, – сказала я. – Моя мама раньше думала, что я тоже такая, но оказалось, что я просто странная.

– Хорошо, – сказала Розмари. – Мне нравятся странные люди. Ты знаешь, что твоя футболка вывернута наизнанку?

– Да, – сказала я.

– Дай-ка угадаю. Из-за бирок, да?

– Даже когда мама обрезает их, я все равно их чувствую, – сказала я. – Они колются.

– Мне не мешают бирки, – сказала Розмари, – но я ненавижу носки. Мне кажется, что они душат мои ноги. Кстати, ты в каком классе?

– Перехожу в шестой, – ответила я.

– Я тоже! Хочешь прийти ко мне домой сегодня днем? Моя мама делает шоколадное печенье, а во дворе у нас есть батут. Я смогу научить тебя, как приземляться в сидячую позу.

– Я не могу, – сказала я. – Я под домашним арестом.

Однажды, спустя примерно неделю после того, как Хайди вернулась в Рено, я столкнулась с Линдси Тоффл в «Дэйри Квин». Я уже направлялась к столику со своим «Дилли Бар», но она заметила меня и решила прогуляться до меня, чтобы поделиться несколькими мудрыми словами.

– Говорю тебе это для твоего же блага, Аврора Франклин, – сказала она. – Мой папа эксперт, и он говорит, что твоя собака наверняка пострадала в огне и убежала умирать в лес. Он говорит, что собаки так всегда делают, а потом за ними приходят стервятники. Я думала, что смогу сделать тебе одолжение, рассказав это. Так что теперь ты можешь не тратить свое время, развешивая объявления. Когда поработают стервятники, ты уже все равно никогда не найдешь его.

У меня не было времени подумать, была ли идея выругаться на Линдси Тоффл хорошей. Думаю, было неправильно так выражаться, особенно в общественном месте. Но это было одним из самых приятных моментов в моей жизни, даже несмотря на то, что я на месяц оказалась под домашним арестом.

Розмари снова принялась пить из шланга. Я тоже попробовала, но на вкус это было больше похоже на резину, чем на лето.

– Кстати говоря, – сказала Розмари, – у тебя случайно нет корма для собак?

Я почувствовала внезапную острую боль.

– Ох, – сказала я. – У тебя есть собака?

– Нет, – ответила она, – но я видела худого пса. Он хромал по дороге, и он вроде бы выглядел голодным.

Я боялась спросить.

– Он был черным с красным ошейником?

Она удивилась.

– Да, – сказала она. – Ты его знаешь?

Мне было все равно, хоть меня посадят под домашний арест до конца моей жизни. Я вырвалась оттуда, как кролик из своей норки. Это должен быть он. Просто должен.

– Подожди меня! – крикнула Розмари.

Даже несмотря на то, что я не хотела, я замедлилась и подождала, пока она меня догонит, потому что, ну, так поступают друзья, да?

Мне часто бывает интересно, если то, что происходит с нами – хорошее или плохое – все равно должно было произойти, то значит, что удача, или судьба, или участь, или карма, или как мы еще это называем, уже не кажется таким случайным.

Я не знаю, удача ли помогла Хайди угадать десять монеток подряд много лет назад. Я не знаю, удача ли доставила меня прямо в руки моей мамы, которая ждала меня всю свою жизнь. Все, что я знаю – это когда новый друг появляется на пороге твоего дома в тот же самый день, когда старый друг наконец-то возвращается, ты не задумываешься над тем, каким словом это назвать.

Не у всего есть имя.

Content

Сара Уикс
Больше, чем я

Глава 1 Больше, чем птица любит петь

Глава 2 Больше, чем рыба любит плавать

Глава 3 Больше, чем колокольчик любит звенеть

Глава 4 Больше, чем колесо любит крутиться

Глава 5 Больше, чем искра любит летать

Глава 6 Больше, чем мышка любит грызть

Глава 7 Больше, чем бриз любит дуть

Глава 8 Больше, чем палец любит указывать

Глава 9 Больше, чем ключ любит поворачиваться

Глава 10 Больше, чем часы любят тикать

Глава 11 Больше, чем ухо любит слушать

Глава 12 Больше, чем хвост любит вилять

Глава 13 Больше, чем метла любит подметать

Глава 14 Больше, чем кошка любит царапаться

Глава 15 Больше, чем ива любит плакать

Глава 16 Больше, чем сердце любит биться

Глава 17 Больше, чем люлька любит качаться

Глава 18 Больше, чем луна любит восходить

Глава 19 Больше, чем собака любит рыться

Глава 20 Больше, чем страница любит переворачиваться