Иван Юрьевич Ланков

Красные камзолы. Капрал Серов: год 1757

Автор благодарит Михаила Андреева и Полину Каменецкую за помощь в работе над книгой.

© Иван Ланков, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022

Пролог

«Здравствуйте, мама и папа!

У меня все в порядке. Условия на вахте хорошие, есть столовая, душевая, теплые бытовые помещения. Работа интересная, мне нравится. К сожалению, сотовой связи здесь нет, потому устроить конференцию по видеосвязи не получится. А выходить через спутник я смогу, только когда стану большим начальником и буду почаще бывать в городе. Но это и к лучшему. Ведь когда еще в наше цифровое время появится возможность получить настоящее бумажное письмо!

Так как это бумажное письмо, то, по законам жанра, я должен вам сейчас написать про погоду. Но не буду, потому как иначе мама будет волноваться. Да и какая тут может быть погода? Полярная ночь – и этим все сказано. Причем ночью на точках народу очень много. Практически все работы происходят зимой, в полярную ночь, когда по замерзшему грунту можно раскатать зимник, по которому большие тягачи смогут таскать большие грузы. Трансформаторы там всякие, столбы, катушки с проводами… ну что я вам рассказываю, сами все знаете.

На самом деле со стороны, в описаниях и на фотографиях все это выглядит гораздо страшнее, чем если жить здесь и смотреть своими глазами. Север – он не злой. Со своими особенностями, которые могут показаться городскому жителю неприятными, но в целом очень приятная земля.

Зарплату платят исправно, спецодежда качественная, натуральная, теплая и экологически чистая. Места здесь тоже очень даже полезные для здоровья. Первозданная природа, свежий воздух. Знаете, здешние старожилы говорят, что, если приехал на Север и не сбежал через неделю – значит, это на всю жизнь. Местные говорят, что бывших полярников не бывает. И я их понимаю. В покорении Севера есть что-то такое… завораживающее, что ли. Все эти зимники, вертолетные площадки и наглые, разбалованные местные олени… я словно в другой мир попал. Да, пожалуй, так и считайте – ваш сын, мол, попал в другой мир. У меня появилась интересная работа, новые друзья. А еще у меня теперь есть возможность похвастаться, что я оказался там, где никто из моих знакомых никогда не был и вряд ли когда-нибудь будет.

Хочу сказать, что я благодарен вам за все те знания и умения, что вы успели вложить в мою бестолковую голову. Как выяснилось, я далеко не самый бездарный человек, и это целиком и полностью ваша заслуга.

Когда вернусь – не знаю. Вахты по моей должности идут полгода и полтора года. Людей не хватает, сами понимаете. Потому руководство настоятельно упрашивает меня остаться еще на один сезон. Но за меня не беспокойтесь, у меня все хорошо. И в чем-то я даже счастлив. Ведь я участвую в большом деле, о котором потом много лет подряд будут писать в учебниках истории.

Буду писать по возможности. Если от меня полгода нет вестей – не переживайте. Отправка корреспонденции тут нерегулярная. Да и на тему писать письма я не большой умелец, уж извините.

Желаю вам крепкого здоровья! Привет брату!

Ваш сын Георгий».

– Осторожно, двери закрываются! Следующая станция – Синево! – провозгласила женским голосом электричка, и вагон дернулся, набирая ход.

Я свернул листок и положил его обратно в конверт. Глянул адрес отправителя и с удивлением посмотрел на толстого мужика напротив.

– Это где вообще?

Толстяк махнул рукой.

– А, не бери в голову. Если вдруг попробуют нагрянуть в гости – то переведу тебя на другой адрес. Мало ли таких точек на Севморпути? Но в целом-то как? Нравится письмецо-то? По стилю похоже будет?

Я пожал плечами:

– Ну, почерк точно мой. А стиль… не знаю. Никогда не писал бумажных писем.

– Ну ничего. Научишься. Было бы желание. Да, малец? Есть оно – желание-то?

Мне стало немножко стыдно. Все-таки родня. Как они там?

– И сколько ты уже таких писем послал?

– Это уже второе. Как и договаривались, письма буду слать каждые полгода.

Я отвернулся к окну вполоборота и спросил, стараясь, чтобы голос не дрогнул:

– А какой-нибудь ответ получить можно будет?

Молчит.

Вздохнул, повернул лицо и напоролся на тяжелый взгляд желто-карих глаз. Добродушная улыбка с лица мужика куда-то пропала.

– Нет.

– Почему?

– Потому что.

Вот как?

– Очень информативно.

– Они еще не родились, малец. И от тебя зависит, родятся ли вообще.

Я вскинул брови и покосился на конверт.

Мужик махнул рукой и выхватил у меня письмо.

– Ты, малец, голову-то себе парадоксами не забивай. Говорю – с твоими все в порядке, письмо они получат. Веришь?

Мне стало как-то неприятно. Грубо отвечаю:

– А ты не Господь Бог, чтобы тебе верить.

Мужик поперхнулся, быстро достал из нагрудного кармана грязный носовой платок и шумно высморкался. Откашлялся в сторону, протер ладонь платком и сказал:

– Ну смотри сам. Я свою часть уговора блюду. Ты уж тоже постарайся, хорошо?

Пожимаю плечами. Будто у меня выбор есть, ага.

– Куда ж я денусь. Что там? Шпиона поймать надо или еще чего?

Думал – заржет в своем фирменном стиле, ан нет. Он изобразил на толстой морде нечто вроде смущения и, глядя в сторону, проговорил:

– Да я и сам не уверен. Видишь ли, какая штука. Один из игроков сделал ход. Да такой, знаешь, на тоненького. Ну вот как я Чичагова от воспаления легких твоими руками спасал, так и этот что-то такое делает. Что-то мутит, мутит… А я все в толк не могу взять, что именно. Если честно – я бы даже не догадался, что на моей земле играют. Просто недавно обратил внимание, что у меня появилось право на ответное вмешательство. Ответное, понимаешь? А на что отвечать, скажи мне? Это не дуболом Юнас, не боевик с кучей приметных инородных вещей. Какой-то уж очень хитрый субчик…

Мужик допил банку, одним движением смял ее и бросил под сиденье. М-да. Все-таки он не меняется. Аккуратность и чистоплотность – не его стиль.

– От меня-то чего хочешь, старый? Я, знаешь ли, намеков не понимаю. Молодой, глупый, все дела. Ты уж как-нибудь поконкретнее цели ставь, что ли!

Толстяк снова не принял шутливый тон. Посмотрел все так же тяжело, придавливая взглядом. Потом залез во внутренний карман куртки, достал смятую бумажку, небрежно расправил ее и показал мне.

– Знаешь его?

На листке синей шариковой ручкой был сделан достаточно неплохой шарж. Знакомое лицо. Круглое, щекастое, в парике с буклями…

– На генерала нашего похож, Василия Абрамовича. Я, правда, его только издалека видел…

– Верно, малец. Он самый, Василий Абрамович Лопухин. И племянница его, Машка. И еще зятек, Петрушка Черкасский. Где-то рядом с ними трется чужак. Они его знают в лицо. Они с ним разговаривали. Он уже как-то влияет на их судьбы. И мне это очень не нравится, малец. Очень.

Чего он хочет-то, не пойму?

– Мне что, этого чужака найти, поймать и убить?

Мужик поморщился.

– Ишь какой боевик-убивальщик нашелся! Ты хотя бы просто мне информацию какую-нибудь дай. Что да как, да почему. Я, малец, никак в толк взять не могу, что происходит. Нутром чую, что какая-то муть вокруг Лопухина творится, а что, к чему да почему – не понимаю. И мне это, знаешь ли, совсем не нравится.

Ого! Это он серьезно?

– И как я, простой солдат, буду следить за генералом? Ты в своем уме, старый? Тем более он даже не в нашем городе!

Мужик невесело усмехнулся в грязные засаленные усы:

– Помнишь анекдот? Ну этот, где сова такая: «Мыши, станьте ежиками»? Я, малец, стратегические вопросы решаю. А ты уж как-нибудь постарайся, очень тебя прошу. Поможешь?

– Станция Синево! – объявил женский голос, и электричка начала сбавлять ход.

Глава 1

Стаканчик с костями с глухим стуком ударил по столешнице. Столпившиеся вокруг люди невольно подались вперед, чтобы рассмотреть выпавшие на гранях кубиков значения. Раздался вздох разочарования.

– Три плюс два! – довольно осклабился ундер-офицер Максим Годарев и подгреб к себе банк.

Ундер-офицер Ефим Иванов в сердцах шлепнул своими огромными ладонями по столу.

– Да чтоб тебя!

Заскрипели скамейки, вскочившие было игроки с ворчанием рассаживались обратно по своим местам.

В большом и просторном зале кухмистерской было холодно, душно и накурено. Света от масляных коптилок едва хватало, чтобы рассмотреть лица друг друга, а от часто открываемой входной двери регулярно сквозило. Но зато здесь была возможность сдвинуть несколько столов один к одному и устроить посиделки ротных ундер-офицеров, которые за эту зиму стали уже традиционными. Хозяин заведения – одноногий калека, не так давно списанный из армии по увечью – был хорошим знакомым Архипа еще по свейской войне. Потому капралы и ундера всего нашего батальона столовались именно тут. Да и готовили здесь хорошо, чего греха таить. Даже картошку подавали. Мелкую, как по мне, но – картошку! Как же я по ней соскучился! А местные ее не жаловали. Они вообще консервативны в плане еды, экзотика у них не в чести. Не только картошку не едят, но и яблоки.

Яблоневые сады сейчас активно высаживают по всей России. Сами яблоки стоят дешево, потому что их особо никто не покупает. Нет привычки. Думают, мол, очередная блажь власть имущих, нехай они это все и едят. Я ж не буду им говорить, что яблоки станут главным фруктом в стране. Это сейчас они мелкие и кислые. А через двести лет будет ого-го! Как и картошка окажется главным овощем, а эту вашу репу позабудут, как страшный сон. Впрочем, пусть их. Мне больше достанется.

Да, я стал завсегдатаем таких посиделок. Нет, я не пристрастился к игре, хоть и играл вместе со всеми. К выпивке и табаку тоже пока оставался равнодушным. Просто… Солдатам нужен отдых. Хотя бы пару часов вечером. А при начальстве, знаете ли, не расслабишься. Особенно если это начальство – капрал. Капрал – он злой. Он муштрует. Он бьет. Он постоянно придирается к каждой мелочи, от пуговиц и выправки до знания артикула и экзерциций. Даже если капрал покровительственно похлопает по плечу и скажет: ну чего ты, мол, Степа, жмешься? Мы ж с тобой из одного котла ели! Степан, разумеется, вежливо улыбнется и даже поддержит разговор. Но все равно не расслабится. Конечно же мы со Степаном ели из одного котла. Только вот тот криворукий калич из Шлиссельбургского полка, над которым Степан поставлен «дядькой» – он сегодня снова накосячил. И ему влетело. И Степану неудобно. А еще Степан знает, что шлиссельбургский накосячит и завтра. И послезавтра. Это полено еще тесать и тесать, такого за день не воспитаешь.

Поэтому Степан напряжен. И разговор ведет так, чтобы и меня отвлечь рассказом о том, чему научился у пушкарей, и в то же время загородить спиной бестолкового новичка. Чтобы я не увидел, значит, как он снова рукавом нос вытирает.

Да и Сашка тоже. Я ж ему тут втащил недавно. Потому что… Короче, между мной и ребятами моего прошлогоднего шестака образовалась дистанция. И по вечерам я ухожу, оставляя их наедине с собой. Чтобы они могли расслабиться и спокойно поужинать, не опасаясь очередной выволочки. Да уж. А ведь прошлой весной, там, в учебном лагере в Луге, я еще удивлялся. И куда это, мол, старые солдаты с капралами сваливают после обеда? И еще радовался, помню. Наконец-то ушли, хоть ноги отдохнут! А теперь вот и я ухожу. И другие капралы и ундера роты тоже уходят. Потому что у остальных капралов ситуация в капральствах примерно такая же. Эти шлиссельбуржцы… они ж никакущие! Настолько унылые солдаты, что Степан – вместе со мной в рекрутской команде был год назад, если что – становится «старым солдатом» над шлиссельбуржцем пятого года службы. И да, Степану есть чему учить этого недоумка. Вот же порадовали нас пополнением, а?

А ведь еще летом наша рота числилась лучшей. Да и без ложной скромности можно сказать, что и являлась таковой. Лучшей.

А потом… В октябре его сиятельство граф Шувалов объявил о создании Обсервационного корпуса. В который было велено собрать лучших солдат со всех полков. Если учесть, что в марте уже собирали лучших солдат в гренадерские роты взамен тех лучших солдат, что были отобраны на формирование гренадерских полков… А все равно, найди да пред оставь. Будто у нас тут фабрика по производству лучших, ага. В полках и так некомплект из-за того, что рекрутский призыв пятьдесят четвертого года оказался с недобором, а внеочередной призыв пятьдесят шестого года и вовсе провалился из-за эпидемии в этих новомодных учебных лагерях графа Шувалова. Причем в другом лагере, том, что в Великих Луках, так и вовсе случилось восстание рекрутов, которое пришлось давить войсками. Это нам один из киевских кирасиров по секрету рассказал, про восстание-то. Да и вообще слухами земля полнится.

Нет рекрутов – нет пополнения. Людей не хватает даже заполнить штат. Но при этом – вынь да положь, да непременно лучших, ага.

Проблему некомплекта людей в линиях граф Шувалов придумал решить простым переводом нестроевых в строй. А че? Людишки – они и есть людишки, какая разница-то? Так что вот этих всех возниц, денщиков, мастеровых – и в строй. На бумаге это почти полторы сотни человек. Хватит, чтобы закрыть большую часть штата. Ага. А то, что в реальности нестроевые – это или бестолковые недоросли, которым по молодости лет еще рано в линии стоять, или совсем уж седые старики, постарше нашего Семена Петровича… Его сиятельству графу Шувалову такие мелочи неинтересны. Решение он нашел, а дальше вы как-нибудь сами. Взамен он обещал в качестве нестроевых прислать малороссов гетмана Разумовского. Мол, договоренность уже есть, так что ждите, все будет… когда-нибудь. Ну-ну. А в памяти-то еще свежи рассказы о летних событиях в Польше, когда слобожанские и малоросские казачки начудили так, что генерал Апраксин приказал их срочно отвести на восток, во избежание. И вот теперь их же сородичей поставить к нам на полковой обоз? Прекрасное решение нашел его сиятельство, ага. Дивизионное начальство прям ножками сучит от восторга.

И так-то вроде все эти рескрипты Конференции выходили постепенно, по чуть-чуть. И там, в Лифляндии, дивизия особо и не нервничала по их поводу. Так же по чуть-чуть исполняли или не исполняли. Спокойно, в рабочем режиме. А вот мы… На нас все это счастье свалилось разом, в один момент, в январе, вместе с явлением в полк нового командира, полковника Вильгельма Лебеля. Полковник пришел, сделал назначения на должности и повышения в чинах, а потом достал из сундука толстую пачку накопившейся корреспонденции и… полк затрясло в лихорадке реформ.

Шлиссельбургский полк, который летом развалился на куски из-за проблем с руководством, большие начальники из Петербурга решили сделать учебным, а опытных солдат из него раздать на пополнения. К нам из того полка пришло почти четыре сотни человек. А две с лишним сотни людей – лучших, разумеется, в нашем полку негодных нет – отправились служить в Обсервационный корпус. Еще обещали прислать на пополнение полсотни ландмилиционеров из Нижнего Новгорода, но, как известно, обещанного три года ждут.

Итого по личному составу в целом нарисовалась следующая картина. Полк весной потерял две сотни своих гренадеров, взамен летом получил три сотни рекрутов – это та команда, с которой прибыл и я. Потом потерял три сотни рядовых, отданных Шувалову, обратно получил еще четыре сотни «шлиссельбуржцев». Получается, что каждый третий солдат в полку – новичок, зимующий в полку первую зиму. Да и качество новичков… Или бестолковые рекруты, или горькие пьяницы и прочий сброд, от которых их прежний полк избавился без малейшего сожаления.

А я, например, хоть и капрал, но все равно по сравнению со старослужащими еще зеленый салага. Хотя бы потому, что для меня это тоже первая зимовка не только в полку, но и в армии вообще. А зимой солдаты живут не совсем так, как летом. Есть некие особенности, знаете ли.

Так вот. С рекрутами-то все ясно. Новички – они всегда новички, и есть устоявшийся шаблон, как именно их обтесать под службу. А вот шлиссельбуржцы…

Те, кого нам отдали из Шлиссельбургского полка – это, конечно, что-то с чем-то! Больные, тощие, битые-перебитые, глаза у кого потухшие, у кого одичавшие, одеты все в обноски… Имущество полка они в полку же и оставили, пришли к нам без ничего. При том, что те наши, кого граф Шувалов забрал в Обсервационный корпус, – они обязаны были идти уже полностью упакованными. Так не принято, ведь полковое имущество принадлежит полку, а не солдату… Но кто воспротивится графу Шувалову? Полковник Макшеев? Так ему до нашего полка уже и дела нет, он теперь гражданский чиновник. Новый полковник? Так он иностранец, еще не вник в местные особенности. Потому сейчас играет педанта. Что велено – то и делает.

Но это еще не все наши несчастья. Есть еще одно, имя которому – капитан Алексей Андреевич Нелидов. Новый командир роты. Произведен из гвардейских сержантов в капитаны и выслан в войска. Такой вот подарочек. Преображенец с лицом и повадками горького пьяницы – прошу любить и жаловать, ваш новый командир. В роте он появляется нечасто, почти все время проводит в штабе батальона при майоре Небогатове. Наверное, учится и стажируется. Все ж капитанская работа – ее знать надо. Ну или пьет. Или и то и другое сразу. А ротные дела все так же решает поручик Нироннен. Разве что с поправкой на редкие набеги Нелидова с ворохом сверхценных советов и спесивой критики. Ох, намучаемся мы еще с ним, нутром чую!

М-да. А мое капральство…

– Как дела, Жора? – спрашивает меня крестный. С заботой так спрашивает, с участием.

Он – ундер-офицер, у него полномочий побольше, чем у меня. Может по-свойски подсобить, если вдруг надо чего, да не доводя до ушей поручика Нироннена. Ну там, мало ли что. Но я пока его ни о чем не просил. Эта глупость еще успеется.

Встречаемся мы, считай, каждый вечер. Кроме тех случаев, когда мое капральство заступает в караул. Над нашей полуротой за старшего – ундер-офицер Годарев, капральства из полуроты Ефима заступают в другую смену. Потому видимся вот на таких ундерских посиделках в кухмистерской знакомца Архипа.

Собираемся, ужинаем, обсуждаем текущие дела и планы на завтра, решаем рутинные вопросы – ну, мало ли, кто из солдат занемог и его подменить надо на работах или в караулах. Играем в кости по малым ставочкам. У нас тут все по-свойски. Кто выиграет – тот за всех и платит. В целом выходит вроде каждый за себя расплатился, а вроде и поиграли с азартом. Я, правда, не выигрывал еще ни разу. Обыгрывать по комбинациям мне по сроку службы не положено, а шанс выпадает редко, и, как правило, не в тему.

Шанс – это комбинация, когда из пяти костей у всех разные значения. В тех правилах, по которым играем мы, шанс – самая высокая комбинация. Выше, чем пять одинаковых значений. Правда, только в том случае, если выпадает с первого броска. Если со второго или третьего – то считается лишь одна костяшка старшего значения.

Так и играем. Ставка, потом бросок, оставляешь на столе понравившиеся костяшки и можешь сделать еще два броска. Потом отдаешь стаканчик следующему. Те, у кого одинаковые значения – играют между собой, пока не останется только один. И вот самый смак игры, когда в финале человек с трех бросков собирает, к примеру, четыре одинаковых, а его оппонент с первого же броска выбрасывает шанс. О, какой тут случается всплеск эмоций! Крики, вопли, обида, восторг, зависть, восхищение, требование пересмотреть правила… Шанс – он такой. Кто-то старается, разрабатывает стратегию, выполняет суеверные ритуалы перед каждым броском, а кому-то просто повезло.

В паузах между партиями травим байки. Максим Нилыч Годарев, как человек образованный и дворянин, рассказал мне, что слово «азарт» произошло от слова «зар», что означает – «игральная кость». Оно проделало длинный путь от арабов к испанцам, от испанцев к французам, а оттуда уже к нам. Я в ответ рассказываю, что слово «шанс» по французски означает всего лишь – «бросок».

Я самый младший из тех, кто сидит за столом. Не по званию, по возрасту. Потому больше слушаю и запоминаю, сам же говорю мало. Редко когда удается вставить свои пять копеек, чтобы было в тему и не напрягло старших. Ну а старые капралы с удовольствием дают советы и травят наставительные байки. Оно же приятно, когда вроде бы за столом все равные, но есть тот, перед кем можно выпендриться, рассказывая поучительную историю. А я что? Мне несложно. Киваю в нужных местах, восхищаюсь там, где от меня этого ждет рассказчик. Знания лишними не будут.

Стаканчик передают мне. Встаю, двигаю в банк в центре стола медную монетку. Трясу костяшки, переворачиваю, бью об столешницу. Убираю стакан. Ага, две единицы оставляем, остальные кубики обратно в стакан. Еще. И еще. Ну вот, две тройки выпало. Два плюс два – ничего так, средняя комбинация. Передаю дальше и сажусь на место.

Спрашиваешь, как у меня дела, крестный? Так и хочется сказать, что хреново у меня дела. Проблем вагон и маленькая тележка.

Вот, к примеру, из вечного: деньги. Жалованье, еда, дрова, солома – на все нужны деньги. А потребности капральства зимой чуть выше, чем позволяет жалованье. Летом-то мы никаких приготовлений не сделали. А даже если бы и успели чего – новички все равно бы все свели к нулю. Да и тем, кто уходил, надо было с собой чего-нибудь в дорогу собрать. Знаем мы интендантов графа Шувалова, наверняка там в этом новообразованном корпусе из имущества только обещания.

В общем, туго с деньгами. В декабре даже думал пойти к Стродсу и попросить своих денег, чтобы из них покрыть нужны капральства, но Семен Петрович отговорил. Не надо, говорит, свое вкладывать в служебное. Во-первых, не окупится. А во-вторых, то, что ты сегодня делаешь просто, чтобы помочь – завтра от тебя будут требовать. Так что будь любезен, изыщи возможность в рамках службы. Да и майор Стродс был злой как собака. Полковая казна пуста, долговых расписок хоть печь топи. Так что мне за то мое золото большая человеческая благодарность. Впрочем, я не в обиде. Легко пришло – легко ушло. Да и не мое оно было, если быть совсем откровенным. Послужило хорошему делу – и то хлеб.

Но тем не менее, кроме большого человеческого спасибо, майор Стродс нашел для меня еще и чуть-чуть возможностей. Починять крыши – не самое прибыльное дело, зато в наших силах. Так-то самое прибыльное – это стоять постом у переправы через реку Великая, на входе в город. Зима, снег, реки встали, дороги превратились в отличный санный путь, по хозяйству хлопот почти нет – самое время для торжища. Купцы, купчишки и просто деловитые крестьяне стекаются в Псков со всей окрестности, а то и из других регионов. Разумеется, нужно следить, чтобы никто торговый люд не обидел. Внимательно так следить, ага. А торговый люд – он такой, благодарный. Обязательно вознаградит служивого за старание. От чистого сердца, так сказать, прими, не побрезгуй.

Но это место было крепко занято ундер-офицером Фоминым и ундер-офицером Ивановым, который Ефим. Другим там ловить нечего. Разве что плетей, если поймают вдруг за руку какого-нибудь гада окаянного, что смеет с честного торговца мзду вымогать.

В январе наконец-то раздали жалованье, секунд-майор Стродс и его каптенармусы быстро подсуетились, сменяли на звонкую монету многочисленные долговые расписки, и вроде как жить стало легче. В плане финансов и снабжения.

Но вот пришли шлиссельбуржцы, и началась большая полковая реформа. С трех батальонов о пяти ротах полк уменьшался до двух батальонов с четырьмя ротами каждый. Третий батальон полулегально теперь считался учебным и, по предварительным планам, на кампанию должен был остаться во Пскове, вместе со всеми негодными к походам старыми солдатами. Плюс отдельно инженерная полурота и одна полурота в помощь и охрану пушкарям. То есть полк теперь состоял из девяти рот. Зато полного штата, по двенадцать дюжин мушкетеров и полным комплектом капралов и унтеров. Разве что офицеров некомплект, но эту проблему обещали решить к весне. А мне выделили под командование свое собственное капральство. В его состав вошла дюжина солдат из бывшего капральства Ефима, Семен Петрович и дюжина этих, пришлых. Наслаждайся, Жора.

Проблема денег снова встала в полный рост. На амуницию каждого солдата положено выделять сорок рублей в год. А это на дюжину моих шлиссельбуржцев – без малого пять сотен. Камзол, кафтан, башмаки, епанча, мушкет, огнеприпас по стандарту военного времени. Даже если бы я стребовал у майора Стродса свое золото – все равно не хватило бы. Но полковой квартирмейстер помнит добро, и ротный каптенармус пообещал, что первыми, кто получит мундиры от полковых портных, будут мои сиротинушки. Но когда это еще будет? Скоро февраль, мороз вдарит так, что и в кафтане-то околеешь, а мои оборванцы до сих пор по Крому шляются в драных армячках. На солдат они похожи только потому, что у них на головах треуголки, а не шапки-литовки или треухи, как у обычных горожан. Впрочем, в зимнее время года вполне позволялось дополнительно утепляться. Надеть меховую жилетку под кафтан или на кафтан не считалось нарушением формы одежды. Если, конечно, в городе нет каких-нибудь важных шишек из столицы.

А еще у меня сразу не заладились отношения с одним из моей шлиссельбургской дюжины, с Кирилой Белкиным. Он такой… наглый, в глазах постоянно насмешка, говорит все время со шпильками да подколками. За одиннадцать лет в армии это у него уже третий полк. Сначала был во Владимирском, потом его под благовидным предлогом – лучший солдат, а как же! – перевели в Шлиссельбургский, где он и демонстрировал свой неуживчивый характер еще пять лет. А тут вдруг такая оказия – можно снова помочь хорошим людям, предоставив им лучших солдат!

Белкин… И формально-то вроде его даже упрекнуть не в чем. Ну мундир на нем сидит чуть-чуть расслабленно, но в рамках приличий. Во фрунт тянется вроде бы, как положено, разве что самую малость голову наклоняет эдак… И вроде все нормально, но все равно остается впечатление, что он постоянно надо мной насмехается. И смотрит так, будто он все знает и умеет, а я молокосос и недотепа, и его просто забавляют мои потуги показаться большим начальником… Иногда даже артикул воинский цитирует, как заправский Капитан Очевидность. Не мне, конечно, а как будто рядом сидящему солдату… Но все равно эдак с подковыркой. Грамотный, ишь ты. Прибил бы гада.

И еще Сашка. Я ж ему за что в лоб засветил-то фирменным ударом Ефима? А у меня просто выбора не было. Сашка – он же маленький, но вредный. Хулиган и забияка. Когда шлиссельбуржцев зачислили в мое капральство, Сашка сразу начал показывать пришлым, что он вроде как со мной на короткой ноге и что в капральстве он не прыщ, а шишка.

Ну и как-то раз сидели в доме, шили, всякой вечерней мелочью занимались, и вдруг вздумалось ему начать пришлых задирать. В своем фирменном стиле – дерзко, обидно. Да еще и при мне. И еще так оглядывается исподтишка – вижу ли я? Ну мало ли, вдруг его выручать придется, успею ли?

А я смотрю – придирается-то по пустякам. До столба докопался. Где вас таких, мол, учат, что шило в руках держать не умеете. У нас в Кексгольмском полку таких вот, как вы… И понес, и понес! Язык что помело!

И Белкин этот, смотрит так… В общем, чую, сейчас Сашку будут бить. На глазах у меня и у остальных. Причем так-то бить за дело, но… пришлые бьют местного? Нельзя такого допустить. А что, разрешить мелкому шкету разводить дедовщину только на том основании, что он с капралом вась-вась и типа приближенное лицо? Тоже нельзя. Вот и пришлось мне прописать Сашке в лоб до того, как он прохватится от Белкина с шлиссельбургскими и спровоцирует большое побоище внутри капральства.

Сашка встал, утерся, вытянулся во фрунт и испросил разрешения выйти. Ну иди, чё. Обиделся, ишь ты. На обиженных воду возят! А в комнате тишина повисла. Ни старички, ни новички ничего не говорят. Даже Семен Петрович промолчал. Только у Белкина такое насмешливое выражение на лице, будто я все равно ошибся. Ведь получается, что я бил своих на глазах у чужих.

И можно, конечно, начать слова говорить, мол, какие они мне чужие, вроде ж мои, моего капральства. И можно было вообще пытаться весь этот конфликт словами решить. Меня так все детство учили – все, мол, нужно решать словами.

Да только вот ведь какая закавыка. Чтобы словом можно было что-то решить – это самое слово должно вес иметь. Слово не должно само по себе висеть в воздухе. Оно должно быть альтернативой чему-то. Тогда да, тогда можно будет словом решать. А в этой ситуации что делать? Наябедничать кому-нибудь из офицеров и прогнать сквозь строй и правых и виноватых? Отличное решение, ага.

Сложно все это. И так плохо, и эдак плохо, и перешептывания по углам.

Поэтому я начал по вечерам ходить в кухмистерскую, играть в кости с капралами. Давать отдохнуть ребятам. А еще я завел себе настоящий шпицрутен. И на следующее утро даже пару раз пустил его в ход. Белкин тогда еще посмотрел так насмешливо – мол, чего, молокосос, в начальника играешь, ща всех запорешь до смерти? Вай, баюс-баюс! И я, может быть, и сорвался бы. Если бы не одобрительный взгляд Семена Петровича, нашего бессменного «дядьки». Хорошо, что поручик Нироннен перевел его в мое капральство. С ним как-то спокойнее. Он мужик тертый, опытный. Не даст натворить совсем уж очевидных глупостей.

Да уж.

Спрашиваешь, как у меня дела, Ефим? Зачем спрашиваешь? Ждешь, что я начну жаловаться на своих солдат, на нищее хозяйство обеих артелей капральства, на безденежье, морозы, хреновое снабжение, свары в коллективе, просить помощи и поддержки? В другой раз, Ефим. Как-нибудь в другой раз.

Улыбаюсь радостно, протягиваю руку для приветствия и отвечаю:

– Нормально, крестный. Как сам?

Глава 2

Кафтанов – двенадцать штук, на каждый кафтан двадцать пять пуговиц, всего триста. Камзолов двенадцать, на каждый шестнадцать пуговиц, итого сто девяносто два…

Я сидел и заполнял имущественный формуляр для каптенармуса. То, чего мне не хватало для полного счастья. А не хватало мне… «Пуговиц штиблетных»… сколько их надо-то? Сверился с табелем о вещах в капральстве, щелкнул пару раз костяшками на больших деревянных счетах.

Моим шлиссельбургским сироткам нужны мундиры. Но учет и контроль – вещь такая. Нельзя просто написать – вот, мол, нужны мундиры, столько-то комплектов. Нет уж, будь любезен все имущество подробно распиши. Пуговицы каждого вида – отдельно, пряжки каждого вида – отдельно. Ремни, пояса, бляхи на сумку… Хорошо хоть аршины сукна на камзолы считать не надо… наверное. Если надо – то мне придется всю табель переделывать. А ротный каптенармус сейчас работает в режиме приема заказов. Большая полковая реформа привела к авралу по линии интендантов, у писарей всех уровней, от полкового до ротного сейчас тоже полный завал. Потому, если я хочу, чтобы мое капральство не ждало обещанного до морковкина заговенья, то надо бы немножечко облегчить и ускорить, так сказать.

Впрочем, заполнять ведомости и формуляры – это тоже часть работы капрала. Это офицер может быть неграмотным, ему по штату писарчук положен. А нижним чинам личные писари не полагаются. Из-за этого, например, при производстве в капралы преимущество отдается грамотным. Да и вообще, в одном из наставлений сказано: правление капральства уподобляется правлению роты, а ротное уподобляется полковому и так далее. Поэтому теперь я в своей капральской сумке постоянно таскаю кучу бумаг: послужной, ранжирный и малый перекличной списки, сокращенный строевой устав, табель о вещах в капральстве…

Прав был Ефим, когда говорил, что работа капрала сродни работе деревенского старосты. Казалось бы, самая младшая командная должность. Однако если капрал владеет только тростью и шпицрутеном, а перу не уделяет должного внимания – то у такого капральства могут начаться проблемы. За решением которых придется обращаться к ундер-офицерам. А эту дурость я всегда сделать успею.

Так что рисуй циферки, Жора, рисуй. Капрал – должность творческая, высокохудожественная. А для муштры можно своей властью назначить любого старого солдата мелд-ефрейтором и экзерцмейстером, самому же только щеки надувать и критику разводить. В перерывах между написанием бесконечных цифр в формуляр.

Хлопнула входная дверь, и вместе с морозным облаком в комнатенку ввалился Федька Синельников, денщик поручика Нироннена.

– Жора, привет! – с одышкой говорит Федька. – Тебя Мартин Карлович к себе кличут!

– Ща в лоб дам! – спокойно отвечаю, не поднимая головы.

Федька еще летом пытался быть со мной запанибрата, когда я находился на излечении и замещал должность ротного писаря. И пробовал всячески угодить. Наладить, так сказать, отношения. Впрочем, в плане угодить – это Федька пытается проделать с каждым. И что-то угодить у него не очень-то получается, все равно постоянно шпыняют. Вроде до поры до времени смотрят на него благосклонно, а потом все равно бьют. Есть в нем что-то такое…

А ведь если так подумать, без лишних эмоций, то Федька выходит очень даже полезный человек. К примеру, чернила, которыми я пишу – его изготовления. Хорошие чернила, удобные. Не сильно жидкие, не сильно густые, в самый раз. Он их варит только для своих, хитрым образом смешивая сажу, водку и толченый сахар. Получается хорошо. Те, что продаются в городской канцелярской лавке, куда как хуже будут.

В общем, Федька пытается быть хорошим для всех и сразу. А сейчас так особенно. Потому как вопрос перевода в строй на данный момент подвис в воздухе. То ли переведут, то ли замнут, то ли переведут, но не всех… Вот он и шуршит, как электровеник, пытаясь оказаться незаменимым на своей должности при господине поручике. Вон, и как посыльный работает, и как денщик, а еще конюх, кучер, повар, прачка и назойливый радиовыпуск вечерних гарнизонных новостей.

Но осаживать его надо. А то если близко к себе подпустишь – прилипнет, как жвачка к ботинку, так и будет тарахтеть над ухом, пока в лоб не засветишь.

– В смысле это, как его… Господин капрал, тебя вызывает господин поручик. Велит немедленно явиться!

– Ну вот, другое дело! – одобрительно хмыкнул я.

Кто-то наверху услышал мои молитвы и сотворил мне легальный повод отдохнуть от рисования циферок. Все-таки писать пером – не самый быстрый процесс. Моя бабушка запрос в поисковик вбивала быстрее, чем я тут этой военно-складской каллиграфией занимаюсь. А она это делала одним пальцем, подолгу вглядываясь в клавиатуру.

Да и спина что-то затекла. Так что перо в сторону, пойду прогуляюсь.

Кстати!

– А чего это вдруг ты прибежал? – спрашиваю Федьку. – При роте же сейчас от моего капральства Никита вестовым стоит. Господин поручик мог и его отправить.

– Так это… – развел Федька руками, – оне же сейчас это, вот… А я как раз ничем не занят!

И лицом дергает, будто пытается подмигнуть.

– Понятно. Отлыниваешь под благовидным предлогом, – проворчал я и выпрямился. Ноги от долгого сидения на неудобном табурете изрядно затекли. Надо будет раздобыть где-нибудь меховую подстилку, что ли…

Надел кафтан, неспешно застегнулся. Бросил взгляд на исписанный наполовину лист. Как-то все-таки нехорошо бросать это все недоделанным. Пуговицы для шляп, на погон камзольный одна штука и прочие там пряжки башмачные вечером особо не сосчитаешь, при свече писать – только глаза портить. Так что…

– Кирила! Поди-ка сюда!

В соседней комнате скрипнула скамейка, зашаркали башмаки по доскам пола и появился Белкин с недовольным лицом. Расправил плечи, изобразил вытягивание во фрунт. Я уловил легкий запах перегара.

– Ты ж вроде хвастался, что грамоте обучен?

– Угу.

– Садись вот, заполни формуляр на сироток.

– Угу.

– Да не угукай, филин! И без тебя знаю, что это интендантские писарчуки делать должны. А морозы грянут – чувством собственной правоты греться будешь?

– Угу, – снова гукнул Белкин, сел за конторку и с презрением уставился на перо.

– В общем, вот список того, что в наличии, вот – что должно быть по штату. Разницу сосчитай и впиши сюда. Вернусь – отнесу всю эту макулатуру к каптенармусу. Усек?

– Угу. А это на весь день, или потом еще приказания будут?

Это он с насмешкой или всерьез спрашивает?

– Ты, главное, успей до темноты. А там видно будет.

– Угу.

Как дал бы! Но нет, он на меня уже не смотрит, взял в руки перо и внимательно изучает списки. Гляди-ка, и правда грамотный!

Ну вот и славно. Давай, брутальный мачо с прокушенной щекой, принеси немножко пользы капральству. А я пойду, разомну косточки в сторону Довмонтова города, где в Приказных палатах расположилось правление нашего батальона и всех его четырех рот.

Перед выходом крикнул в сторону лежащего на деревянных нарах старого солдата:

– Семен Петрович! Я к ротному. Побудь снова мелд-ефрейтором, ладно? Как ребята отобедают – Степана поставь над ними экзерцмейстером. Нечего попусту время терять.

* * *

Снег хрустел под ногами. Я шел широким, размашистым шагом по протоптанной в снегу тропинке, рядом семенил Федька, все время пытался поравняться со мной, но постоянно сбивался с ноги. Тропинка узкая, по натоптанному рядом со мной не уместиться, он то и дело проваливается в сугробы или спотыкается об укрытые снегом кочки. Но Федька готов пойти на такие муки ради еще одной порции полковых сплетен.

– Там вчера вечером к господину полковнику княжич из Новгорода приезжали. Сын губернатора Черкасского. О чем-то они там поговорили, и полковник прямо-таки в бешенство пришел, представляешь! Ругался на чем свет стоит!

– Сам слышал, что ли?

– Ну сам не сам, ребята сказывали, что в полковом учреждении в карауле стояли. Опять же, как княжич уехал, так господин полковник собрал господ майоров и ротных командиров. И уже на них ругался. Да так яростно, будто зверь дикий, веришь ли?

Пожимаю плечами.

– Ну. А мне что с того? Где господин полковник – и где я!

– Так я ж объясняю! Когда господин капитан Нелидов оттуда, от господина полковника пришел – злой был очень. И нашему Мартину Карловичу, значит, взялся высказывать. Вот, мол, разболтались мы тут совсем. Надо, мол, порядок навести.

– Ну так навел бы. Что, руки отсохли? Забыл, с какой стороны за метлу браться?

– Да не, я ж не в том смысле! В этом-то у меня все нормально, ты же знаешь. Все чистенько, прибрано, сверкает! Я о другом! Ну это…

Федька споткнулся в очередном сугробчике и приотстал. Вот и славно. А то ж он сейчас за эту порцию сплетен потребует ответную. Ему ж, блин, все интересно!

– Жора! Господин капрал! – запыхавшимся голосом кричит он мне вслед. – А что с Сашкой случилось? Говорят, побили его!

Поздно, любезный. Я уже дошел.

У белого каменного двухэтажного дома, что стоял у самой крепостной стены, было многолюдно. В дальнем флигельке обитали каптенармусы, у Смердьей башни, которая была совсем рядом с Приказными палатами, был оборудован склад, там же неподалеку разместились полковые мастерские. С парадного входа в доме есть широкая лестница на второй этаж, там обитает командир батальона майор Небогатов и его ротные. У входа зябко переминаются с ноги на ногу двое солдат. Капральства всех рот раскиданы по разным домам по всему Крому и Довмонтову городу, потому от каждого из них сейчас присутствует по одному солдату в качестве вестовых – для связи, и одна целая дюжина для несения караульной службы.

Те солдаты, что не заняты работами на складе или в мастерских, отдыхают в доме, в крыле для прислуги. Греются. Некоторые сидят в комнате истопника, курят трубки и дуются в карты.

Квартира Мартина Карловича находится там же, с задней стороны дома. Он не гордый, его не особо коробит, что в его квартиру с черного входа попадать надо. Зато сейчас там теплее, чем в барских помещениях. Да так и к хозяйству поближе.

Во дворе ротные возницы и денщики ковыряются с телегами, готовят их к сезону. По зимнему времени сани – это, конечно, хорошо. Но зима скоро кончится, и телеги должны быть готовы к многомесячному ралли по грязевым дорогам. Не знаю, что они там делают, но явно что-то нужное и трудоемкое. Вон, все взопревшие, по земле разбросана свежая стружка, сильно пахнет дегтем.

Деготь – это такая местная смазка. Сначала я думал, что это просто сажа от березовых дров. Как бы логично предположить, что если деготь добывают углежоги, значит, это сажа, да? Оказалось, что не все так просто. Местные – ребята домовитые и экономные, тупо сжигать ресурс – не в их правилах. Да и профессия углежог – это не то же самое, что истопник. Углежоги здесь выполняют роль химкомбинатов из моего времени. В районе Пскова углежоги из березы добывают березовый деготь, древесный уголь, канифоль, поташ, скипидар… Еще углежоги поставляют бочками сосновую смолу и сосновый деготь, похуже сортом. Деготь используется как смазка, пропитка для деревянного бруса, клей и много чего еще. Из дегтя местные умельцы даже мыло делают. Универсальное сырье, в общем. По значимости – примерно как нефть в мое время. Основа основ, база местной экономики.

А я сначала думал, что это просто местные коптильни для рыбы так странно оборудуют. Еще обратил внимание – что-то уж очень большие коптильни делают. А оказалось, что это не коптильня, а яма углежога. И пахнет она одновременно и как железнодорожная станция, и как химкомбинат.

В общем, во дворе кипела работа. Обоз у нас большой, одних только ротных повозок почти два десятка, не считая офицерских. А со всех рот да плюс батальонные – уже серьезно так за сотню телег будет. В общем, возницам и мастеровым до весны времени впритык.

Обошел работающих сторонкой, вдоль стены дома, чтобы не мешать. Добрался до черного входа. Спросил стоящего в карауле солдата, указывая на дверь:

– У себя?

Тот кивнул:

– Мартин Карлович у себя. А этот, – неопределенный кивок вверх, – недавно отбыл куда-то. Наверное, теперь до утра не появится.

Этот. Ну да, «этот». Рота пока еще не решила, как относиться к назначенному командиру. Потому между собой мы его даже по имени стараемся не называть. Нет какого-то понимания, кто он: капитан, господин Нелидов, Алексей Андреевич, Алешка, Андреич или еще как. Так что пока он у нас – «этот».

Потянул на себя дверь, вошел в тесные сени. Пару раз шумно топнул, отряхнул от снега башмаки и штиблеты. Открыл следующую дверь. Приветственно махнул рукой солдатам, что сидели за столами в просторном зале, и пошел прямо, к комнате Нироннена.

Двери у комнатки нет. Это как бы приемная. Есть большой стол, деревянное кресло для господина поручика, колченогий табурет и несколько длинных скамей вдоль стен для всех остальных.

Постучал согнутым пальцем по дверному косяку. – Разрешите?

Поручик Нироннен и его неизменный спутник ундер-офицер Фомин занимались своим любимым делом – пили чай. Все никак не привыкну, что чай здесь не рассыпчатый листовой, к которому я привык дома, а плиточный. Спрессованные плитки чая привозят не морем из Англии, а прямиком с китайских ярмарок через всю Сибирь. И фунт чая здесь не объемистый пакет байхового листового, а лишь несколько пачек плотно спрессованных плиток. А еще так очень удобно рассчитывать порцию. Делов-то – одна плитка на заварочный чайник.

Фомин заметил, как я пялюсь на чайник, налил в пиалу – настоящую фарфоровую, а не глиняные кружки, какие в ходу в здешних кухмистерских, – бросил вопросительный взгляд на Нироннена, дождался его одобрительного кивка и сказал:

– Проходи, садись. На вот, согрейся.

А я и правда замерз, надо же. Хотя на улице был всего ничего. Сколечко тут идти-то от моего дома до ротной управы! Да уж, поскорей бы пошили форменные кафтаны моим. А то околеют в драных армячках-то! Мне простудные заболевания в капральстве не нужны. Грипп и ангина здесь – серьезные болезни. Не говоря уж о смертельно опасном воспалении легких.

Стянул с рук перчатки, сел. Пиала приятно согрела руки.

Любят они с Фоминым вот так вот. Вызвать и молчать некоторое время. То ли для солидности, то ли у них мысли медленно прогружаются. По доброй традиции перед тем, как дать мне задание, ради которого они меня и вызвали, сначала за что-нибудь сделают нагоняй, к гадалке не ходи.

И точно. Нироннен кивнул Фомину, и тот начал:

– А скажи-ка нам, капрал Серов! Что у тебя там с солдатом случилось, что он в лазарет попал?

– С лестницы упал, – ответил я не моргнув глазом.

– Ага, с лестницы, значит. – Фомин не улыбается. Лицо серьезное, как у каменного истукана. – А второй, который из новеньких. Он тоже того, с лестницы?

– Точно так, господин ундер-офицер. С лестницы. Фомин посмотрел на Нироннена и хмыкнул:

– А что у него отметина такая на щеке, будто его укусил кто?

Я пожал плечами:

– Случайность. Так-то он когда падал – умудрился лицом по перилам прокатиться, вот заноз и нахватался. Выковыривали потом весь вечер. Крыльцо какой-то криворукий плотник сколачивал. Велел ошкурить, чтоб гладенько было.

– Вот как, значит. Занозы. И так ровненько, полукругом… Ну ладно, допустим. И долго еще у тебя солдаты будут с лестницы падать?

– Не могу знать. Приказал лед весь отбить, крыльцо и прилегающие к квартирам дорожки посыпать песком. Но зима длинная, мало ли что еще приключиться может. Вот если бы интендантские службы поскорее кафтаны моим новичкам построили, то я бы мог экзерцировать сразу обоими дюжинами. Тогда и навыка хождения по скользкому у солдат станет больше. Глядишь – и падать перестанут.

Поручик Нироннен улыбнулся своими тонкими губами и хлопнул ладонью по столу.

– С солдатом вроде разобрались. Так, Александр Степанович? – Фомин усмехнулся и согласно кивнул. Нироннен продолжил: – Теперь к делу. Ты солдата Кривича когда с излечения собрался забирать?

Я развел руками:

– Ерему-то? Так говорят, он уже поправился. Можно хоть сейчас. Я уже поднимал этот вопрос. Вон, у Александра Степановича спросите. Мы на посиделках, там, у этого каличного обсуждали, как это вообще принято делать.

Нироннен кивнул и продолжил:

– Понятно. Смотри, какая ситуация складывается, Жора. Ты у нас парень простодушный, потому я тебе прямо скажу, как есть, без всяких там этих. В общем, Архипом и его «обсчеством» сейчас сильно недовольны. Денег они собрали сумму немалую, а отдачи с того – шиш да маленько. По традиции, знаешь ли, «обсчество» собирает деньги как раз для того, чтобы ухаживать за ранеными и увечными солдатами. Во время войны, к примеру, так было и у нас там, и здесь тоже. А тут сейчас что? – Нироннен недовольно поморщился. – Люди Архипа говорят – мол, раз господин майор Стродс солдата Кривича на лечение в Печорский монастырь определил – пусть он с этим и разбирается. Мы, мол, тут ни при чем. Или вот твой этот солдат. Там ему лекарь мазь назначил от вывихов. Говорит, плечо помазать недельку и будет здоров. Так Архиповы молодцы отвечают: это, мол, не боевое какое ранение, в бою во славу государыни полученное, а обыденное. Потому, мол, пусть мазь покупает артель этого солдата.

Я удивленно вскинул брови. Не сказать, что я был действительно удивлен. К Архипу у меня с первой встречи было некоторое предубеждение. Уж очень такие замашки у мужика… цыганские, что ли? Обозначаю свою позицию вслух:

– Нормально так мужики коммерцией занялись! А не жирно им будет, Мартин Карлович? У нас в полку четыре сотни сироток раздетых, а эти… Небось, перед самым выступлением полка спишется по увечью и исчезнет со всей кассой. Может, он уже с дружком-то своим договорился кабачок открыть или еще что!

Фомин поморщился. Нироннен бросил на него взгляд, повернулся снова ко мне и продолжил:

– Ну, такими-то словами ты попусту не бросайся! Это пока еще только твои предположения. Но то, что «обсчество» в эту зимовку занимается мироедством, а не помощью – это не один я заметил, знаешь ли. Так вот слушай дальше. Полковнику нашему, Вильгельму Францевичу, вчера знакомец твой, Петр Петрович Черкасский, сообщил список людей, которых бы желал произвести в офицеры. А Генрих Филиппович Стродс, квартирмейстер наш, уведомил, кого на освободившиеся места «обсчество» хочет видеть ундер-офицерами. Полковник уже тогда был на взводе, а от заявления Генриха Филипповича и вовсе взорвался.

– Генрих Филиппович так-то большой дипломат, – удивился я. – И чтобы он вот так запросто сказал полковнику, что какой-то солдат уже решил, кому в его полку быть капралом?

– Верно мыслишь, Жора. Мне тоже думается, что господин секунд-майор не случайно использовал подобные грубые оговорки. Я так думаю, что наш квартирмейстер решил под шумок реформации полка всю эту солдатскую вольницу за мошну потрясти. А то и вовсе под свою руку принять.

Пожимаю плечами:

– Не очень понимаю, при чем здесь я.

– Да так-то ни при чем. Просто в курс дела ввожу, что да как, – Мартин Карлович посмотрел на меня в упор своими синими глазами: – Возьмешь шестак солдат и сегодня же выдвинешься в Печоры, сопровождать нашего ротного каптенармуса. Он там с монастырскими расторгуется кое-чем, а ты нашего солдата, Кривича, с собой заберешь. Ну и заодно посмотри, может, беглых солдат по деревням где поймаешь. Приказ вышел, ежели беглый солдат попадется – то сдавать такого на гарнизонную службу. А взамен нам с гарнизонов обещают перевести других, один за одного. Лучших солдат обещают. Ну это уж как водится.

– А много их, беглых-то?

Нироннен пожимает плечами. Вместо него отвечает Фомин:

– На удивление мало, Жора. В иные зимы и поболее бывало. А так – у нас в полку вообще ни одного. В Лифляндии, говорят, со всей армии около сотни недосчитались. Да и то неясно, беглые ли или просто фуражные команды в зимнем лесу сгинули. Разве что Киевский кирасирский… Но про них пока только слухи всякие и ничего толком.

Нироннен встал из-за стола, парой движений отряхнул штаны, взял со стола свернутую в рулончик цыдульку и протянул мне:

– Собирайся. В полдень тебе надо выступить, чтобы успеть до станции затемно добраться. Каптенармуса, ундер-офицера Рожина, вместе с санями встретишь у Смердьей башни. Они сейчас там как раз грузятся. И это… Покумекай с Ефимом да вон, с Александром Степановичем. Пока господин полковник шуметь будет да с вольницей бороться – не надо вам у Архипова дружка столоваться. Найдите себе другое место для вечерних посиделок. Например, на немецком берегу где-нибудь. Мало ли кухмистерских во Пскове?

* * *

Уже через четверть часа я снова был в своем капральстве. В комнате сильно пахло перегаром. Семен Петрович и Белкин спали вповалку на нарах беспокойным пьяным сном. И когда только успели? Я же отсутствовал немногим больше часа!

И ведь Белкин наверняка же, скотина такая, формуляры не заполнил! Ну вот и появился легальный повод всыпать ему палок. Ну-ка!

Подошел к столу, посмотрел на сохнущие листы бумаги, прижатые по углам камешками.

Ведомость была только одна: вещей, что положено по штату. Формуляра с недостающими вещами не было. А на скамейке у стены стояли аккуратные берестяные коробейки, наполненные пуговицами разных размеров и пряжками. Рядом лежали несколько туго свернутых рулонов зеленого и красного сукна.

Заглянул в соседнюю комнату. Ну точно. Вон под столом стоит пустой квадратный штоф водки. Видимо, эти двое всю бутылку и уговорили. Степан-то вон, во дворе все капральство экзерцициями мучает.

М-да. Формально получается, не за что мне Белкина пороть. Задание он выполнил, бумагу заполнил. А вот откуда… Что, я ему еще теперь и спасибо говорить должен? Не дождется. Палок не всыплю – вот и вся награда.

Не знаю, чего меня так зло разобрало? Ладно, надо забрать со двора шестак ребят, собраться и выступать.

Глава 3

Люди каптенармуса Рожина грузили несколько саней различным скарбом, а белый то ли от мороза, то ли от злости секунд-майор Стродс импульсивно тыкал стеком по желтоватому листку в своей планшетке и что-то выговаривал тучному каптенармусу. Когда я подошел, Стродс жестом отослал Рожина к саням и махнул стеком в мою сторону:

– Эй, капрал! Подойди-ка сюда!

Я кивнул шедшему за мной шестаку, отправляя их на помощь возчикам, подошел к господину майору и вытянулся во фрунт.

– Отойдем-ка, не будем людям мешать, – Стродс сделал несколько шагов к стене башни и повернулся ко мне, – Помнишь, сколько отсюда до Печор?

Я пожал плечами.

– По осени за день добирались. Но то на телегах. На санях, я думаю, побыстрее выйдет.

– Верно. То есть запас по времени у тебя есть. Значит, слушай, что надо сделать. – Стродс выдохнул сквозь зубы, выпуская облачко пара, и понизил голос: – Ну, во-первых, вот, возьми этот конверт. Если Рожин с монастырем нормально расторгуется – попробуешь эти векселя у церковников сменять на монету. Один, без Рожина. Он по другой части, с другими людьми меняться будет. А во-вторых… Будешь заглядывать по пути в деревеньки да усадьбы. Посмотришь, есть ли у кого отставшие от конных полков на излечении. Если излечились – поможешь добраться сюда, во Псков. Также будет хорошо, если словишь сколько-нибудь беглых. Хотя бы пяток наберешь – отлично. В Печорах сменяешь на тамошних ландмилиционеров. Вот тебе список с рескрипта, по которому беглые направляются в гарнизонные роты и в ландмилицию. Оно понятно, что речь-то в рескрипте о беглых крестьянах, но тут, как видишь, его сиятельство не уточнял. Так что ты дураком прикинься да права качай. Это ясно?

Неясно, конечно, но…

– Так точно!

Стродс недовольно поморщился.

– Если получится наловить беглых, то ландмилиционеров у церковников бери таких, знаешь… злых. Которым там тесно, которые копытом землю роют. Их таких легко найти, в зимнее время их все время наказанными держат. Ясно? Так, теперь дальше. Возьми с собой бумагу, да в пути пометки делай. Какая дорога, постоялые дворы, где какие мосты, деревеньки, где материалы да фураж в дорогу брать. Когда полк выдвинется, рота господина Нелидова головной пойдет. Стало быть, для себя дорогу разведываешь. Потом Нироннену это все покажешь, он тебя научит, как правильно маршевые листы составлять. Это понятно?

Ну… понятно, наверное. Делаю уверенный кивок. Парадный, касаясь подбородком шейного платка. Стродс пристально посмотрел мне в глаза и продолжил:

– Хорошо. Записывай все внимательно, бумаги не жалей. Сам понимаешь, если наш полк на марше развалится, как Киевский кирасирский на Рождество – мало никому не покажется. Нам подарили лучшую зимовку во всей армии, и явиться в армию полк должен таким, чтобы не было стыдно перед генералом Лопухиным. Василий Абрамович должен видеть, что не зря для нас старался. Вот, держи, – Стродс вытащил из поясной сумки лист, быстро свернул его в трубочку и ловко перехватил бечевой, – это тебе напоминание, что следует в пути примечать. Внимательно изучи и делай все, как тут написано. Вопросы?

– Это ж сколько времени уйдет, ваше благородие! За день могу не обернуться!

Стродс тонко улыбнулся и сказал:

– А вот в этом и состоит твоя главная задача, Серов. Выходите сегодня, тотчас же, и во Пскове тебя не должно быть самое меньше три дня. Три дня, капрал! А лучше даже и все четыре. Это понятно?

Не понял. А это зачем? Ладно, потом разберемся. Вытягиваюсь и киваю:

– Так точно!

Стродс посмотрел куда-то поверх моей головы. Спросил вкрадчиво:

– Скажи-ка, Серов, не случалось ли последнее время что-нибудь необычное по части снабжения?

Я пожал плечами.

– Вроде с мундирами для сироток дело сдвинулось с мертвой точки. Вот, буквально полчаса назад материалы на мундиры появились. Проверить не успел, но вроде бы выдали все, что выписывал.

Стродс кивнул.

– Очень хорошо. Три дня, Серов. Думаю, мне этого хватит. Вопросы есть?

Да он надоел одно и то же спрашивать. Волнуется, что ли? Вряд ли. Наверное, просто подготовил какую-то умную начальственную шутку и хочет ее ввернуть в поучительных целях. Ну ладно, мне не жалко. Коли так хочешь – шути, начальник.

– Так точно, есть! – И глаза немного выкатить, чтобы поглупее выглядеть.

Ага, я угадал. Стродс удовлетворенно хмыкнул, хлопнул стеком по перчатке и язвительно произнес:

– Это хорошо, что вопросы есть. Порасспросишь елки по пути. И им не скучно, и тебе полезно.

Ну да, ну да. Ты начальник, я дурак, что ж непонятного-то? Субординация!

* * *

Снег скрипел под полозьями саней. Пыхтела крупная мохнатая лошадка – близкий родственник чуда отечественного автопрома, воронежского битюга. По словам возницы, эти самые битюги – чудо, а не лошади. Породу выводят специально для нужд армии повелением графа Шувалова, и, по слухам, через пару-тройку лет они придут в войска. И вот тогда у всех интендантских служб наступит райское житье. Если судить по словам возницы, эти будущие кони могут такое, что решат все проблемы с доставкой грузов. Они и в холод, и в жару, и в грязи хороши. Ну прямо как КамАЗы в моем времени. Хорошо, если так. По правде говоря, я в тонкостях извоза и коневодства не силен. Хотя для себя подметил: это, пожалуй, первый случай, когда при мне про графа Шувалова было сказано что-то хорошее.

Я сидел, закутавшись в шерстяное одеяло, и делал карандашом заметки на листе. Все, как написано в предоставленной мне шпаргалке. Интересный такой документ. Явно переписан десяток раз с других списков, с кучей орфографических ошибок, к которым я уже привык, но весьма полезное чтиво.

«Инструкция офицерам, отправляющимся для разведки. 2 сентября 1756 года».

Хорошая инструкция. Подробно, прямо по пунктам расписано, на что мне следует обратить внимание. Например, вот такое: «Дорога какой ширины и около оной какой лес, по сухим ли местам и равным ли положением продолжаетца, или какие горы, болота, реки и озера есть, через которые переправы не могут ли быть трудны и чем именно – описывать. При дорогах тех, не упуская ни одной, какие есть речки или озера, так же везде ль есть луга, сколь возможно от места до места, описывать так же». Или вот: «какая дистанция от места до места, и дорога пряма или где кривизна есть, все то аккуратно записывать».

Мне и правда по этому шаблону достаточно просто стало делать заметки. И даже появилось примерное понимание, что за маршевый лист надо будет потом составить господам офицерам. Но, честно говоря, я думал, что разведка – это когда крутой брутальный мужик, в камуфляже и раскрашенный под Рэмбо, с одним ножом, а его противники гибнут тысячами… Ну или там «языка» взять в эсэсовской форме, или там как Штирлиц, чемодан с документами по радио передать. Как-то не вязалось у меня в голове, что разведка – это «дорога пряма или где кривизна есть». Вроде же все эти вещи у них, у командиров, на карте должны быть записаны. Хотя… карта – она там, в штабе. А телеги толкать по тракту – это именно нам, своими руками. Так что пиши, Жора, пиши. Пригодится.

По зимнему времени через реку Великая псковичи оборудовали ледовую переправу. Прямо на лед уложили доски, сверху присыпали снегом для саней. Несколько раз в день работники переправы подбрасывали и утрамбовывали снег.

Трафик зимой очень большой. Поток саней с грузами в город и из города не замирал. Иногда даже случались самые настоящие пробки. Груженых саней было множество по всей дороге на Ригу и даже в сторону Печор. Сани везли все то, что никак нельзя было довезти летом на телегах. Телега – она что? И сама деревянная, и оси у нее деревянные, и ступицы даже если медью обить – все равно большой нагрузки не выдержат. Не та смазка, не те материалы. Скромненькие маленькие пушчонки, которые здесь гордо именуют словом «артиллерия», ни в какое сравнение не идут с той техникой, которая ходила по Дворцовой площади на параде в мое время. И то, как вспомню, сколько поломок случалось у пушкарей за время марша к Риге, – так сразу радуюсь, что мне повезло не попасть в артиллерию. А что делать с такими гражданскими грузами, как камень, бревна, железо? Летом их возить можно только малыми порциями, по полтонны на телегу. А что такое полтонны? Пара скромных камешков или три-четыре нормальных бревна.

Потому все промышленные грузы возят летом, баржами по рекам. А зимой уже сани развозят все это богатство потребителю. Снег здесь служит вместо железной дороги. Да и с рабочей силой у купцов проблем нет. Зимой деревня может выделить больше рабочих рук на погрузочные работы. Летом-то у них в нашей зоне рискованного земледелия каждый день на счету, заберешь невовремя артель мужиков на работы – и тогда деревня опоздает с посевной, уборочной или еще с чем. Не понимаю в сельском хозяйстве, но мужики мне как-то пытались на пальцах объяснить, что лето у крестьян все по дням расписано, что и когда делать, в зависимости от погоды и народных примет. Малейший сбой в этой программе – и все, проблемы с зимовкой деревне обеспечены. Может даже и вовсе от голода вымереть. Ну, насчет того, что вымрет – это, наверное, мужики специально нагоняют жути в мои барчуковские уши, но так или иначе летом крестьян без надобности из деревень не тягают.

Да и тот же рекрутский набор и тот стараются делать зимой.

Вот и получается, что экономическая жизнь зимой кипит и бурлит. И, казалось бы, воевать тоже неплохо бы зимой. Ведь зима решает все проблемы логистики, ведь так?

Подобным образом, наверное, рассуждал граф Шувалов, когда отдал приказ кавалерии вести войну против пруссаков малыми группами. В ноябре, помню, через Псков проходил Киевский кирасирский полк. Постоял пару недель, привел в порядок амуницию своих чахлых лошадок, оставил зимовать два эскадрона безлошадных кирасиров и горстку нестроевых, сгрузил ненужный хлам из обоза на арендованный в городе склад и отправился воевать. В январе, говорят, они уже были в королевстве Польша.

До Восточной Пруссии кирасиры так и не добрались. По крайней мере, если бы у них были успешные боестолкновения с пруссаками – вряд ли бы они стали об этом молчать. Все эти обмороженные, изможденные люди обязательно бы рассказали пару-тройку баек о том, как они героически сражались, пока мы тут прохлаждались, крысы тыловые… но нет. Молчат. Разве что иногда сквозь зубы ругают старого начальника, скоропостижно убежавшего в чиновники, и нового, молодого генерала Румянцева. Которому по возрасту эскадроном бы командовать, а поди ж ты – генерал над целыми четырьмя кавалерийскими полками! В итоге молодой генерал так наруководил «малыми группами» конницы, что… впрочем, это уже не мое дело. Кто я такой, чтобы злорадствовать над трудностями ребят из других полков, когда сам-то еще толком в деле не был.

В общем, попытка вести войну зимой по какой-то причине вышла неудачной. Надо бы расспросить, узнать подробности. Потому как я почти уверен, что наш полк выйдет из Пскова еще по снегу, пока не разобрали переправы. По доскам-то телеги и сани пройдут, а когда лед станет слаб – придется ждать месяц, пока река успокоится и будет пригодна для наведения наплавного моста. Новый командир полка на такое длительное ожидание не пойдет.

Потому что наш полк сейчас лихорадит, и «новой метле» требуется крепко взять власть в свои руки.

Взять в свои руки. Казалось бы – полковник он же и есть власть, чего ему брать-то?

Ага. Если бы все было так просто. Вот что такое власть? Не, ну понятно, когда власть в общем смысле. Некая абстрактная. Ну там – король сидит на троне в столице и управляет, ага.

А управляет – это как? Взять наш полк, к примеру. Кто в нем власть? Теоретически – это, конечно, господин полковник, его офицеры, ундера, капралы… Вертикаль власти, так сказать. Сверху вниз по цепочке идет приказ, снизу вверх обратно идет отчет. Колесики крутятся, система работает, армия непобедима, легендарна и так далее. Вся суть этой самой системы в том, что власть делегируется. Не будет же полковник лично командовать каждому солдату, как это пытался делать кавалерийский генерал Румянцев. А как? Ну, в том смысле – как они определяют предел доверия, кому сколько власти можно отвалить? И как определить момент, когда власти у тебя много, а когда ее и вовсе никакой нет?

Когда мы находимся в квартирах – ну то есть стоим в поселении, – то каждый командир капральства обязан знать, где находятся его солдаты. Ведет поименный список, ставит пометки – этот солдат там-то, этот вот тут… Солдат обязан испрашивать разрешения на каждое свое перемещение. Или – если оно из разряда само собой разумеющихся вещей – просто уведомлять старшего. Пошел за водой – уведомил. Пошел за дровами – уведомил. Это въедается в привычку настолько, что встать из-за стола, гулко рыгнуть и громогласно объявить: «Ну, пойду до ветра прогуляюсь!» или даже как-нибудь более грубо – это не какая-то пошлая шуточка школоты, мол, приятного аппетита, ага. Крестьянин-отец за такое крестьянину-сыну тут же ложкой в лоб зарядил бы, наверное. Мол, соображай, всякому слову свое место, не к столу такое говорить. А для солдата же в порядке вещей. Пойти куда-то – пусть даже в свое свободное время – и не уведомить коллектив, это что-то ненормальное. Ненормальное настолько, что, если кто-то молча встал и пошел – на него сразу оборачиваются все присутствующие. Ты куда, мол? Да и вообще. Солдаты линейных войск поодиночке не ходят. Как-то это все быстро въедается в рефлексы. Даже до ветру ходят «за компанию». Один встал из-за стола «до ветру» – и остальным тут же приспичило.

Так-то, конечно, это все хорошо. Дисциплина, да к тому же непрерывная разведка. Полк тысячами глаз смотрит вокруг себя и контролирует обстановку.

Но это же несвобода, верно? Это же как-то связано с властью? Вот встал солдат молча из-за стола и пошел – кто первый его окликнет, мол, ты куда? Тот, у кого есть власть спросить. Некто старший. Я поначалу – год назад – от таких вещей дистанцировался. Еще нос презрительно морщил. Вот вы стадо, мол. Рабы, фу! А я ж не такой, я ж уникальный и неповторимый. И не понимал, за что меня Ефим в лоб бьет. А он, в свою очередь, не понимал, как можно не ударить. Это же основополагающий вопрос. Встал солдат и пошел. Да еще и один. Куда?

Вопрос каждому встречному-поперечному – мол, ты куда это? – это вопрос контроля территории. Ну вот как собака столбы метит, так и прохожих окликают. Гришка, ты куда топаешь? К себе топаю, Федька. А, ну ладно. Солдаты такие вопросы задают не потому, что «это моя улица, я тут живу», а просто потому, что привыкли так. Все обо всем должны докладывать – и точка.

Но ведь квартируют солдаты по всему городу. Где-то в один дом много солдат заселилось, целое капральство. Там все просто. Вот капрал, вот его люди, вопросов о старшинстве и делегировании полномочий не возникает, все строго по артикулу. А ведь есть и такое, когда в дом берут на постой шестак, а то и вовсе тройку солдат. И полномочия делегируются дальше. Назначается старший, который раз в день докладывает капралу, кто, где, куда, зачем.

Вот тройка солдат живет у вдовы Авдотьи. Старший там – прям ни дать ни взять Прошка-генерал! Строгий, суровый, распоряжается парой своих бойцов. Он – ответственное лицо. Он здесь власть.

Помню, летом, когда меня первый раз назначили старшим над шестаком – я все вертел головой, пытался «контролировать обстановку», вел себя, как наседка с цыплятами. Гиперопека, все дела. Смех, да и только.

Сейчас все гораздо проще. Солдат идет мимо – я просто на него смотрю, еще даже ничего не спрашиваю, – а он уже отвечает. Мол, за дровами. За водой. К Петровичу на работы. Или вдруг споткнется солдат о мой взгляд, глаза к полу опустит, вздохнет, развернется и пойдет обратно, откуда шел. Не знаю, куда он изначально собирался, и мне это даже не интересно, но надо немедленно наказать. Хотя бы капральской тростью погрозить. А то ж пока не накажешь – солдат так и будет совестью мучиться. Станет ходить, поджав хвост, и втягивать голову в плечи в ожидании расправы. Страдать станет от того, что на него капрал злобу затаил.

И вот интересно получается. Везде контроль, постоянно докладываешь о том, где ты и что ты. Вроде бы подчиненный через всю цепочку всем семерым дивизионным генералам, а через них – матушке-императрице. И палками солдат наказывают, и если кто сбежит из солдат – наказание жуткое следует и бег лому, и той артели, откуда он сбежал. Но при этом могут отправить нижнего чина в командировку за тридевять земель – и ничего. Вон, тот же ундер-офицер Фомин из Луги ходил в Кексгольм за рекрутами. Считай, почти на месяц из полка отлучался. Один, без офицеров, сам был за старшего. И командой рекрутов управлял. А если кто из рекрутов заболеет – такому выписывал цыдульку да разрешал самостоятельно в полк добираться по выздоровлению. И ведь что интересно – добирались же рекруты! Не все, конечно, и не сразу, но ведь добирались! Ну то есть, когда идет команда рекрутов – так они все под охраной, под неусыпным и бдительным контролем. И при этом отстающие могут идти сами, своим ходом, ничего страшного.

Вот как они определяют, кому можно, а кому нельзя?

Взять тех же крестьян. Так-то вроде они крепостные, с ограничениями и все такое прочее. И это никак не мешает им кататься на груженных тяжелым грузом санях по своим делам. Спокойно ездят из далекой деревни в город Псков и обратно. Я сначала думал: ничего себе, сколько здесь купцов! Оказалось, что купцов-то здесь куда как меньше, чем катается саней с грузом. Тут, чтобы записаться в купеческое сословие, нужна особая процедура. Купцы – это «регулярные граждане», туда так запросто не попасть. Есть всякие непонятные гильдии, цеха, есть «торгующие крестьяне». А есть еще крестьяне обычные. Которые вот так запросто катаются, возят и торгуют. Причем не как бабульки у метро, горсточками, а вполне себе значимыми объемами. Двое, трое, пятеро саней с грузом. Бочки, мешки, тюки, камни, бревна…

А как же правила, согласно которым люди не купеческого звания могут торговать лишь предметами «по описи»? А как же крепостничество и прочее? Почему тут все вот так? Потому что так надо, вот почему. Если все делать по написанному, да на каждый чих разрешения спрашивать – все дела встанут. Деревня голодать будет, барин денег недополучит, в итоге всем плохо. А так – барин смотрит сквозь пальцы, солдаты Ефима на въезде в город относятся с пониманием, дела делаются, а в случае чего есть кого наказать. Вон, мол, кто виноват. Своевольничает, ну-ка тащите его на конюшню да плетей ему!

Примерно так получилось и с Архипом.

После войны со шведами пятнадцать лет назад полк надолго осел в одном регионе. Все летние полевые выходы в лагеря, все зимние квартиры происходили недалеко от одного города. Оно и понятно, почему. Земля только-только вошла в состав России, надо и местных чухонцев подводить под руку матушки-императрицы, и переселенцев охранять от различного лихого люда, да мало ли хлопот? Потому и офицеры были заняты делами как с местными, так и с понаехавшими помещиками да купцами, и солдаты носились по району с заданиями. Когда ротой, когда командой в пару капральств, а иной раз и вовсе шестками. У офицеров свои хлопоты – шутка ли, столько новых дворянских угодий враз появилось! И везде надо обустроить хозяйство, производство, торговлю. И для других, и для государства, ну и для себя немножко. Солдаты не отставали, и особо смышленые и непоседливые тоже нет-нет да и делали свой маленький гешефт.

И так пятнадцать лет подряд. Полковое «обсчество» – оно ведь такое же неформальное объединение, как крестьянин с подводой дегтя, что приехал в Псков расторговаться. Вроде бы и нужное дело, а вроде бы как бы и нельзя. По идее «обсчества», какими они сформировались при императоре Петре Великом, должны были заниматься тем, что впоследствии назовут «социальное обеспечение». Уход за ранеными, помощь немощным… сплошная благотворительность. Но потихоньку, помаленьку, гешефтик за гешефтиком, плюс никаких особо походов за тридевять земель. Некоторые солдаты уже и семьями обрастать начали. А значит, у них стали появляться интересы и потребности за пределами полка. Плюс каждую зиму солдат и офицеров дворянского сословия отправляли в отпуск на два-три месяца. Короче говоря, теневая экономика полка сформировалась, окрепла и обросла неформальными связями. И не только по горизонтали, от солдата к солдату, но и по вертикали, пустив корни к командирам рот и батальонов.

Полковника Макшеева такое положение дел вполне устраивало. Тем более что оно в основном его стараниями и было создано. За эти годы он стал больше гражданским бизнесменом в Кексгольме, нежели военным начальником. И наверняка так или иначе получал долю с оборотов «обсчества», которое благодаря харизматичному и деятельному солдату Архипу превратилось в нечто большее, чем родительский комитет при школьном классе. Архип в полку потихоньку стал как дон Корлеоне. Пусть хуторского масштаба, но все же.

И все бы ничего, но к хорошему быстро привыкаешь. Вот и Архип привык. Забронзовел.

А тут здрасьте вам, какая вдруг незадача приключилась. Война. И ладно бы тут, на шведской границе, так ведь нет. Собирайтесь в поход в далекую сторону, служивые.

Полковник Макшеев сразу же запросился на гражданскую службу – и получил ее. А Архип радостно потирал руки. Ведь теперь-то можно развернуться во всю ширь! Война! Это же окно возможностей для человека, у которого есть связи, деньги и обученный персонал!

Так, о чем это я? А, ну да. Это я о власти.

В общем, в один прекрасный день только что назначенного командира полка, полковника Вильгельма Лебеля поставили перед фактом: все назначения в полку – платные, и согласовывать их надо со вполне определенными людьми. И ладно, когда это говорит сын губернатора Новгорода, княжич Черкасский. И говорит со всем политесом, показывая, что он не столько уведомляет, сколько хлопочет. Но вот когда подобные вещи полковнику заявляет денщик, помогающий с утра облачиться в мундир…

Полковник был в бешенстве. Полковник рвал и метал. Полковник порывался кого-нибудь убить, растерзать, четвертовать, запороть до смерти на конюшне. Но… человек он в полку новый, солдаты его не знают. А если вдруг полк плохо себя покажет? И станет должность командира полка для амбициозного выпускника Сухопутного кадетского корпуса не трамплином в генералы, а крахом его карьеры. А там и в Шлиссельбург можно угодить, да не в ссылку, опальным помещиком, а в саму крепость…

А потом к нему на чашку чая заглянул сухощавый казначей полка, квартирмейстер секунд-майор Генрих Филиппович Стродс.

Так полковник узнал, что в полку, вообще-то, кроме стандартных больных, простуженных и травмированных при работах, есть еще и один настоящий раненый солдат. Который в самом настоящем бою был ранен самой настоящей пулей. То есть болезнь у него очень даже солдатская. Страховой случай, как бы сказали в мое время. И находится этот самый солдат пусть и недалеко, но все же в другом городе. И за все время, прошедшее с сентября, когда мой Ерема схлопотал пулю в ногу, люди Архипа палец о палец не ударили, чтобы оказать ему, раненому солдату, какое-нибудь вспоможение. А ведь старшие артелей и нижние чины заносят свою долю в кассу под предлогом именно такой вот военной взаимопомощи.

Архип – он ведь тоже не дурак, понял, откуда ветер дует. Ерема – мой солдат. Тот бой случился в присутствии майора Стродса. А еще Архип прекрасно помнит, что мои капральские галуны произошли по рекомендации сразу нескольких больших людей. Поэтому он взял пару бутылок на проставу, собрал по каким-то своим каналам хабар для мундиров, которые я неделями выпрашивал в канцелярии, и пошел ко мне. Решать вопросы, так сказать. А он мужик обаятельный, с харизмой и подвешенным языком. Что бы он там себе ни задумал – наверняка бы смог меня на это что-то уговорить. Но совершенно случайно он со мной разминулся.

Случайно ли? Псков – он ведь город тесный. Ведь когда Архип собирал короба с хабаром, он наверняка был уверен, что я у себя. Но… именно в этот момент меня вызывали к Нироннену. И не по стандартной процедуре – через солдата, стоящего в управлении вестовым от капральства, а через Федьку. Который не только денщик Нироннена, но еще и у каптенармусов на побегушках, и вообще такой, слуга всех господ с ветром в голове.

В общем, я еду в Печоры, забирать своего излечившегося солдата. С настоятельной рекомендацией по пути вляпаться в какое-нибудь приключение, совершить подвиг, сделать разведку… В общем, потеряться под благовидным предлогом. А за моей спиной остается вставший на уши полк, где интриганы всех мастей дерутся за власть.

И вот они там дерутся за власть, а я в командировке. И все бы хорошо, но… мне следовало сделать втык Белкину за то, что напился не вечером, в свободное время, а посередине дня. Да еще и с посторонним, не из нашего капральства. А я сразу не сделал, отложил на вечер. Теперь вот вернусь дня через три-четыре. И все это время власть в капральстве будет у другого человека. Хорошо если капральством будет рулить Ефим. Он все-таки сержант. А если у Ефима не будет времени и командовать станет Семен Петрович, то по приезде мне придется устраивать массовые репрессии в своем капральстве и восстанавливать свою пошатнувшуюся из-за нечаянной поблажки власть.

И вроде бы глупость, да? Буря в стакане воды, страсти хуторские… Можно, конечно, обойтись без этой всей ерунды с дипломатией и интригами. Просто взять и устроить муштру по прусской системе, ломая о спины по десятку палок за неделю. Так проще и эффективней. Так делали в Шлиссельбургском полку.

Глава 4

– Хватит так зыркать на каждого мимохожего, Жора! – подначивает меня развалившийся в санях каптенармус Рожин. – Никаких разбойных людей ты сейчас не найдешь, и не надейся!

– Это почему вдруг? – спрашиваю. – На дороге народу много, все с грузом. Самое раздолье для грабительских набегов. Это ж сколько тут потенциальных жертв!

Рожин всхохотнул поповьим басом, сложил руки в варежках на своем объемном пузе и объяснил:

– Это кто ж тут жертва, скажи-ка? Не вон те ли, что деловой лес везут? Так у них и руки что твоя лодыжка, и топоры при себе. Или ты про тех громил, с кем час назад разминулись? Ну, которые бочки везли?

Ну да, как-то на таких мордоворотов нападать как-то…

– Ага! Смекаешь? Вот то-то и оно. Ну и, опять же, время пока не то. Рановато еще для разбоя.

Я удивленно вскидываю бровь, и Рожин снисходительно поясняет:

– Ну, во-первых, сейчас все на виду. Снега видишь сколько? Случись какой разбой – ландмилиция тут как тут. Из Пскова ли, с Изборска, или еще откуда, но, считай, уже через день здесь появится крупный оружный отряд и варнаков начнут ловить. А по такому снегу ты следы никак не заметешь. Выследят в момент. Ну а во-вторых, мало еще тех, кто на разбой пойдет.

– В смысле – мало?

– Вот так вот – мало. Ты что, думаешь, разбойные люди – это будто бы войска, где варнаки пожизненную службу несут? Э, нет, братец. Те, которые убежденные разбойники – они в основном в городах живут. Там и люди побогаче, и жизнь поспокойнее, и в толпе затеряться можно. Здесь же все на виду. Ежели вдруг шайку обнаружат – куда ты зимой спрячешься?

– А откуда тогда берутся разбойники на дорогах? Или налеты на торговые обозы это редкость?

Рожин развел руками.

– Да нет, почему. Иногда случается. Только их время наступает весной, ближе к ледоходу. Сейчас-то в деревнях все на летних запасах живут. А те, у кого год не задался – даже у них пока амбары не опустели. Вот когда опустеют, когда голодать начнут – тогда такие шалопаи и начнут в шайки сбиваться да на дорогу выходить. Ну и еще смекай такой момент. Разбойники – они же тоже не дураки. Соображают, что если на обоз напасть по последнему снегу да по талому зимнику, перед самой распутицей, то когда до них доберется крупный оружный отряд? Все, баста! Жди, месяц, а то и больше. Пока ледоход переждут, пока половодье сойдет, пока дорога окрепнет… – каптенармус в задумчивости почесал рукавицей щетину на подбородке. – А нападать они будут, Жора, на таких же шалопаев, как они сами. Какой-нибудь купец не так посчитал, не успел за зиму расторговаться, как хотел, ну или жадный слишком, решил еще денюжку срубить, еще разок сани прогнать, пока снег весь не истаял… Опять же, последний снег много не выдержит, так что и караваны будут не как сейчас – в десяток тяжелых саней, а маленькие, по одному-два возочка, чтоб только дорога выдержала. Вот такие обычно разбойникам и попадаются. Жадные или нерасторопные. Так что успокойся. И людей своих уйми, чтоб не тыкали ружьями во все стороны.

Никита, услышав слова Рожина, с готовностью отложил ружье в сторону и тут же получил по рукам моей капральской тростью.

– Ты на боевом выходе, Никита. Они вон, – кивнул в сторону возницы и Рожина, – рассчитывают, что ты всегда и ко всему готов. Усек?

Усек. Все, ружье снова под рукой. Ничего, пусть привыкает. Степан привык же. Сидит, вон, ловит солнечные зайчики стволом своего отполированного до блеска мушкета и вполне доволен жизнью.

Дорога непростая. Осенью-то я особо не обращал внимания. Чего там? Едем и едем. А сейчас, имея приказ делать разведку и тщательно записывать «дорога пряма или кривизна есть», начал подмечать разные мелочи.

Вот, например. У погоста Камно на холмах вдоль дороги располагалось множество ветряных мельниц. Целый агропромышленный комплекс, а не деревня. Я почему-то думал, что в каждой деревне есть своя мельница. А поди ж ты, оказывается, что не в каждой. Во многих деревнях мельниц нет вообще, а в Камно их чуть ли не десяток. И еще, говорят, летом на реке Каменке водяные мельницы запускают. Видимо, есть какие-то причины, по каким выгоднее везти свое зерно на помол в другое место, чем молоть самому. Интересно, почему так? Впрочем, то не мое дело. Мое дело – обратить внимание на то, что у этого самого погоста Камно дорога сильно сужается. Холмы по правую руку, болото по левую, все пространство между ними застроено жилыми домами, сараями, овинами, амбарами и иными сельскохозяйственными постройками. Да и не все ветряные мельницы занимаются только помолом. Некоторые используют ветряной привод для создания пилорамы и распускают бревна на доски. А зима – самый сезон для заготовки древесины.

А это значит что? Это значит, что перед самым ледоходом движение повозок и саней здесь будет весьма даже плотное. Потому как наверняка разгильдяи решат на мельницы наведаться в последний момент, пока дорожная обстановка позволяет пользоваться санями и перевозить большие грузы. Что бы там ни говорил Рожин про разбойников и шалопаев, все равно надо рассчитывать на худшее. То есть на то, что сани здесь работать будут до последнего клочка снега на зимней дороге. И значит, будут всячески мешаться нам под ногами.

Это надо записать и даже нарисовать схемку. А там уже пусть господа офицеры думают, как через это узкое место полк протащить.

А еще интересно, что все эти земли от Пскова и до самого Изборска назывались – Завелицкая засада. Я, собственно, потому свой шестак и привел в боевую готовность, когда услышал от Рожина это слово – засада. Но нет, засада – это не потому, что здесь в кустах притаились злобные злодеи. Засада, исада, посад – здесь это все синонимы слова «поселение». Вот собрались колонисты заселить и засадить всякими полезными культурами землю за рекой Великая, сели на землю своими поселками и хуторами – и назвали это все дело словом «засада». Засилье то есть. Вообще засад на псковской земле много. Если на торжище слушать беседы возниц из торговых и купеческих обозов – местный аналог дальнобойщиков, – то можно подумать будто находишься в партизанском крае. Заклинская засада, Бельская засада, Мелетовская засада… Бррр! Аж мурашки по коже. А им нормально. Где заселились – там и засада. А если селение на берегу реки находится, да еще и с рыбацкими помостками – то это уже называется словом «исада». В общем, темный я какой-то барчук, элементарных вещей не знаю. И чему только нас, городских, учат?

Ехали мы неспешно, останавливаясь в каждой придорожной деревеньке. Пообщаться, записать информацию насчет колодцев и водопоя для тяглового скота, справиться о наличии больных солдат на постое, если таковые есть. А если есть – то проведать, пообщаться и записать на отдельном листе, кто таков и так далее.

Больные из Киевского кирасирского полка начали попадаться уже в Камно, всего лишь в часе езды от Пскова. Сколько их всего, больных-то? Говорят – много. Киевский полк, совершая в декабре – январе марш из Пскова в Якобштадт, оставил в придорожных местечках почти две сотни человек простуженными.

А почему так? Вроде же народная медицина, мудрость предков… мне в детстве говорили, что мудрые предки жили по тысяче лет и никакие болячки их не брали…

Ага. Как же.

Мне было девять лет, когда наша футбольная команда начала проводить тренировки не в зале, а на улице. Чемпионат города традиционно стартует в апреле, потому тренер готовил нас к старту всю зиму. И вполне нормально тренировались. На улице, под открытым небом. Снег, мороз, оттепель со слякотью – без разницы, тренировка состоится в любую погоду. Бывало, что занимались даже в густую метель. Так забавно, вроде поле было расчищено, а к концу полуторачасовой тренировки бегаем уже по щиколотку в снегу. Мяч по сугробам низом не передать, старались играть верхом. Даешь пас партнеру, он, смешно подпрыгивая на снегу, пытается его принять, а тот нырнул в сугроб – и с концами. Ходим потом всей толпой несколько минут, пинаем сугробы, ищем. Под конец тренировки гетры и термуха насквозь мокрые, с сосульками и наледью по внешней части, бутсы деревянные, заледеневшие, а мы – распаренные и довольные. За все зимние тренировки до моего семнадцатилетия – первые юноши, выпускной год – я не простужался ни разу. Нет, не потому что у меня железное здоровье или пил какие-нибудь волшебные таблетки. Все гораздо проще. Тренер намертво вбил нам в голову железное правило: во время тренировки не стоять, все только в движении. И самое главное: после тренировки бегом в раздевалку и сразу переодеться в сухое. Полностью.

Гетры, термо, футболка, перчатки, шапка, даже трусы – все под замену. Растереться сухим мохнатым полотенцем, одеться в сухое, нырнуть в теплую куртку – и тогда уже можно домой. На выходе из раздевалок стоит тренер и проверяет, чтобы все надевали шапку и перчатки. Кто жалуется, что ему жарко – тот весь ближайший матч будет остывать на скамейке.

Меня простуда не брала. Большинство моих товарищей тоже не простывали. А те, кого родители привозили на машине и так же на машине же забирали – вот у них бывали неприятности. Они думали, мол, чего время терять в раздевалке? Лучше быстро добежать до машины, а дома уже переоденутся. Угу. Вот такие умники, которые экономили четверть часа на переодевание – потом теряли по две недели из-за простуды. В машине размяк, мокрая одежда вытянула тепло, и все, готово. От машины до подъезда идет уже простуженный ребенок.

Сухая одежда зимой – это важно.

А что делать, если нет теплой раздевалки? И если с собой нет пушистого махрового полотенца? И, самое главное, что делать если профилактика простудных заболеваний существует только в форме «на все воля Божья»?

Вот идет по декабрьской метели конный полк. С телегами, санями, всяким обозом. Доходит до Камно с его холмами и оживленной хозяйственной деятельностью, и начинаются простои колонны. То тут телеги и сани пробку создадут, то там… А если еще после метели местные не успели вешки вдоль дороги выставить, то обязательно кто-нибудь особо хитрый вляпается в скрытую снежной шапкой ямку или овражек.

Не, ну так-то чего, обычная дорожная проблема. Возница спрыгивает с облучка, скидывает тулуп и начинает ликвидировать неприятность. Тут подцепил, там подтолкнул, здесь подкопал, раз-два, взяли! Уф! Готово, движется повозка. Ветер бросает в лицо снежинки, довольный возница утирает со лба трудовой пот… Утром его шквадрон двигается дальше, а он остается в деревне с диким кашлем и температурой. Хорошо еще если старший команды не забудет договориться с местным старостой по поводу кошта. А то ведь может и забыть, и живи потом как знаешь, солдатик.

Те, кто в Камно – к ним раз в неделю приезжали снабженцы их полка из Пскова. Благо ехать недалеко. Тем, кто остался чуть дальше, в Подграмье – уже слегка похуже. Там и местность не очень, и жилищные условия так себе. Основной промысел в этом городишке был связан с Грамским болотом. Не знаю, чего они там на болоте добывают, но выглядел поселок совсем не богато. А из пяти строевых кирасиров и двух нестроевых, которые остались тут на излечение месяц назад, двое поправились и с попутными обозами отправились дальше в сторону Изборска, двое еще болели, а одного недавно похоронили, еще даже девяти дней не прошло. Простуда, воспаление легких, смерть. Обычное дело!

Записали их имена, взяли письмо, чтобы передать с какой-нибудь оказией в Якобштадт, покормили лошадей, едем дальше.

Снег, вешки, накатанная санями дорога, всхрапывание мохнатой лошадки, лист бумаги в планшетке, карандаш и бесконечные записи «дорога пряма или кривизна есть».

* * *

Когда человек болеет – он сразу становится проще и демократичнее. Спесь и гонор прячутся куда-то на задворки сознания, и даже совсем агрессивный и злой человек становится покладистым и миролюбивым. Нет, настроение у больного плохое, как же без этого. Он ворчлив, он вечно всем недоволен, ему все не так и все не эдак. Но при этом если вчера он мог запросто протянуть крестьянина плетью лишь за то, что тот помешал его коню проехать, то сегодня он – «братец, подай водицы, будь любезен!» Больной человек не ищет конфликта. Он ищет участия и сострадания.

Кавалерия – элитный род войск, вроде десантуры из моего времени. А кирасиры – они даже среди кавалерии элитой считаются. В иное время я, пехотный капрал, к нему, унтеру тяжелой кавалерии, и близко бы не подошел. Мы из разных вселенных. Он – элита, а я так, массовка.

А сейчас, когда он провалялся почти две недели с жестокой простудой – запросто общаемся. Стоим на крылечке купеческого дома, где местный помещик расположил на постой больного кирасира, и болтаем за жизнь. Здешний купец из старообрядцев, табак на дух не переносит, поэтому кирасир в доме не курит, а выходит на крыльцо. Здесь считается, что хлебное вино и табак – это полезно. Водка согревает кровь, а это по здешним представлениям хорошо для застуженных. А курение табака прогревает легкие и конопатит их сажей изнутри. Нынешние лекари считают, что это тоже полезно. Да и вообще курение табака здесь – это такой же ритуал, как и питье вина. В одиночку ни пить не принято, ни курить. И здесь нет такого, как в мое время, когда смолят сигареты на ходу. Тут все степенно, компанейски, с ритуалом. Вот и позвал меня кирасир на крылечко, за компанию. Впрочем, может, дело не в ритуале. Может, все дело в той намертво въевшейся привычке: солдаты по одному не ходят. Даже если это солдаты элитных кирасирских войск.

Мы остановились на ночлег в Изборске, на постоялом дворе в посаде у большой старинной крепости. Пока готовился ужин на всю нашу команду, каптенармус Рожин убежал шептаться с каптенармусом изборской гарнизонной роты, ну а я пошел навещать очередного размещенного на постой больного солдата. Такое у нас с Рожиным разделение труда. Он общается со снабженцами о своем снабженческом, а я – со строевыми, о солдатском.

– Как же это вас так угораздило?

Закутанный в теплый купеческий полушубок кирасир пожимает плечами и пыхтит трубкой.

– Да вот же ж. Зима – она всегда свою жатву соберет. Не бывало такого, чтобы вдруг зимой да никто не захворал. Теперь вот зима меня на прочность пробует. Врешь, не возьмешь! Мы, Строгины, всегда крепкие были!

– Дай бог здоровья! – соглашаюсь я.

– А скажи-ка мне, пехота, вы когда на войну выступать собираетесь?

Я пожал плечами.

– Думаю, перед самым ледоходом. Чтобы пушки еще по льду переправить, но при этом побольше зимы на квартирах переждать.

Кирасир посмотрел на меня с сочувствием.

– Да уж, хлебнете лиха.

– Так война же… – начал было я, но кирасир замахал руками.

– Я тебе сейчас не про пруссаков говорю. Там-то понятно, что все лиха хлебнут. Я тебе за другое говорю. – Он откашлялся и с видом знатока пояснил: – Смотри, какая штука. Мы вот, к примеру, хоть и вышли в самый разгар зимы, да еще и по самой стуже марш делали, однако наш полк, даст Бог, уже к середине февраля встанет на зимние квартиры в Якобштадте. И по всему выходит, что Великий пост наши на квартирах встретят. А вы, получается, в самый разгар поста маршировать пойдете. Потому и говорю, капрал, что не завидую я вам.

А и правда. Скоро же пост! Я невольно вспомнил, как мы прошлой весной страдали в Луге. Муштра, постоянные экзерциции, весенняя слякоть, авитаминоз и вдобавок ко всему – Великий пост, будьте любезны. А сейчас нам предстоит все то же самое, но только еще и на марше. Ну замечательно. Настроение немножко испортилось, и я попробовал приподнять его неуклюжей шуткой:

– Понятное дело. Когда такое было, чтобы кавалерия пехоте завидовала?

– Да вот сейчас прямо такое и есть, – поморщился кирасир. – Из нас нынче такая кавалерия – хоть плачь! Треть полка на слабых драгунских конях ходит, у остальных так и вовсе извозные клячи. Полк на марше медленнее пехоты движется. Добрых кирасирских коней даже у начальства нету. Смех один, а не кони. А даже если бы и были… Генерал наш новый, молодой граф Румянцев, всю жизнь в пехоте прослужил, с кавалерийским делом раньше не сталкивался. Еще прошлым летом у Василия Абрамовича Лопухина генеральскому делу учился, под его приглядом сводные гренадерские полки формировал. А по осени уже гляди-ка, над всем рижским кавалерийским корпусом наиглавнейший командир. Ни одного смотра кавалерии не провел, зато приказы писать мастак. Марши задает такие, будто мы не конница, а птицы. Эх! Хлебнем мы еще с ним горя, попомни мои слова!

Ну да, действительно. Где ж еще зубоскалить над начальством, если не в курилке?

* * *

Ужинали теплой ячневой кашей со шкварками. Я со своими за одним столом, Рожин со своими – за соседним. И, как водится, обсуждали планы на завтрашний день.

– Господин капрал, а как вообще мы их узнаем – беглых солдат?

Я поморщился и выставил перед собой ладони:

– Чего ты так официально, Степа? Мы ж все-таки за столом, а не в линии.

Степан чуть выпрямился и продолжил:

– Я просто чего думаю, Жора. Ладно если беглый в мундире полка будет. А если он его, мундир то есть, на крестьянскую одежу сменять успел да бороду отрастил? Как теперь его узнать-то? На человеке же не написано, беглый он или нет. Как их вообще находят – беглых? Крестьянина-то, бывает, какой-нибудь помещик уведет с дороги в свою деревню, и поминай как звали, годами найти не могут. А если даже и найдут – то потом между помещиками тяжба на несколько лет. Вон, у нас история была, мужик на Купалу девку умыкнул да женился на ней. Уже и хозяйство у них, и дети пошли, а баре все за них судятся. А с солдатом-то как быть?

И правда, а как? Я вот, если честно, тоже никакого понятия не имею. Но что-то ответить надо. Я капрал, мне нельзя показывать солдату, что я чего-то не знаю. Хоть мы со Степой и служим вместе одинаковый срок, а все одно – нельзя. Так что делаю суровое лицо и говорю, уверенно так:

– А с чего это вдруг ты решил, что на беглом не написано, что он беглый? Еще как написано! Вот смотри.

Солдаты посмотрели. Я коротко кивнул и, не меняя выражения лица, резко и отрывисто гаркнул:

– Встать! Смирно!

Деревянная миска с остатками каши летит на пол, шестак мгновенно вскакивает и вытягивается в струнку.

Улыбаюсь и показываю рукой за соседний стол, где точно так же застыли по стойке «смирно» возницы Рожина. Стоят, тянутся, а на лицах написано недоумение. Они, конечно, нестроевые, но у господина Стродса не забалуешь. Вон, и сам каптенармус вроде бы и служит уже десяток лет, и по званию каптенармус старше капрала и равен ундер-офицеру, и при мне всю дорогу пытается быть «дядькой», а вон, чего-то переминается на скамейке. Видно, что даже его тянет подняться.

– Вольно! – и уже спокойным голосом: – Садитесь, чего вскочили-то.

Успокаивающе машу рукой рожинцам – не тянитесь, мол.

Парни переглянулись с каким-то недоумением, и я поясняю:

– Вот примерно так это и работает, братцы. Муштра меняет человека. Вспомни, сколько времени мы потратили на экзерциции в прошлом году? А это у нас еще очень гуманный полк, от нас солдатики не бегают.

О, вроде поняли. Загалдели все сразу:

– Ну да, считай, только этим и занимались! Особенно в Луге!

– Я думал, пятки до колен стопчу на всех этих поворотах да перестроениях!

– А этот вот «выпад» помнишь? А потом еще «замри»?

– Шутить изволите, господин капрал, – ворчит один из рожинских возниц.

Поворачиваю голову, смотрю на него пристально, подражая ундер-офицеру Фомину. Возница утыкается глазами в стол. Это он правильно. Разглядывать остатки ячневой каши в миске – оно полезно. Развивает внимательность, оказывает успокаивающий эффект, а в данный момент еще и бережет от сотрясения мозга.

Рожин с сомнением качает головой и говорит мне через стол:

– Не, так не получится. Нешто каждого встречного будешь заставлять во фрунт тянуться?

Это он просто так сказал или защищает своего слегка оборзевшего подчиненного?

Поворачиваюсь к нему и немножко с вызовом говорю:

– А что ты предлагаешь?

Тот вскидывает ладони. Мол, ничего такого, Жора.

– Дело твое, конечно. Хочешь отличиться – я ж разве против? Да и фокус хороший показал. Только все равно так ты беглых не найдешь.

– Это почему же? Что, для беглых сейчас тоже не время, что ли?

– Ну почему. Армия, считай, уже две недели как потихоньку тянется от Дерпта в сторону Ковно. Если кто из молодых задумал бежать – то примерно сейчас они и побегут. Только вот – куда они побегут-то?

Пожимаю плечами:

– Ясно куда. Домой к себе, куда же еще?

– Э, нет, Жора. Домой им путь заказан. Они уже из крестьянского сословия выписаны, община им пашню не выделит. И в город тоже не пойдут. Ты это верно заметил, муштра издалека в человеке видна. Так что в городе его любой гарнизонный солдат враз определит как служивого.

– И куда они пойдут?

Рожин растянул толстые губы в ухмылке:

– В монастыри они пойдут, Жора. Грехи замаливать. Опять же, кто в монастырские земли попал – того уже светские власти, считай, никак не достанут.

Хм… То есть, получается, бумага о том, что беглые солдаты подлежат отправке в ландмилицию – это не столько указание, сколько легализация существующего порядка вещей? Надо будет подумать на эту тему.

– Ну ладно. Значит, для поиска беглых солдат будем с батюшками разговаривать. Вот прямо завтра и начнем.

Ладно, совещание можно считать удачным. Отправил ребят перед сном поболтать с местными о всякой всячине, а сам достал бумагу, карандаш и пухлую пачку своих заметок. Аккуратно поправил веревочный фитиль на масляном светильнике, чтобы хватало света, и начал приводить записи в порядок.

Год назад, когда я был еще рекрутом и ундер-офицер Фомин вел нашу команду из Кексгольма в Лугу, я все удивлялся, чего это там Фомин каждый вечер пишет. Вроде бы ундер-офицер – не такая уж и высокая должность, а поди ж ты – каждый вечер он сидел и вдумчиво работал с бумагами. А теперь вот у моих бойцов свободное время, а я точно так же сижу и оформляю дневные заметки на скорую руку в нечто более осмысленное и понятное. Потому что дорога пряма или где кривизна есть – все то аккуратно записывать.

Глава 5

Кони месили копытами пушистый снег. Лес раздался далеко в стороны, давая разгуляться ветру. День был ясный, солнце отражалось от снега и слепило глаза. Будто мало мне ветра в лицо.

Я закутался поглубже в тулуп, набросил на ноги одеяло и дал себе небольшую передышку. Откровенно говоря, устал делать пометки о дороге. И так уже чертову уйму бумаги исписал. И что-то как-то мне совсем не хочется в разведчики. Лучше уж куда-нибудь в середину колонны и ни о чем не думать. Топай себе и топай, не забивай лишним голову. Ну отлично же, да?

Или вон тот же Рожин. Устроил себе на санях лежанку из мешков и одеял, подложил под толстую щеку рукавицу и спокойно спит. Может, и мне так же сделать? Дорогу возница знает, ехать осталось недалеко. А тут как в поезде. Мягко, тепло, укачивает и конские копыта такие – тудух-тудух, тудух-тудух…

Сердце вдруг забилось чаще. Я распахнул глаза, резко выпрямился и крикнул вознице:

– Ну-ка придержи!

Быстро окинул взглядом наш небольшой караван. Да не, вроде все нормально. Саней – три штуки. Возниц – тоже три. Каптенармус – вот он лежит. Моих солдат тоже комплект, все шестеро в наличии. Не филонят, старательно крутят головами во все стороны на всякий случай. На дороге пусто. Разве что… вон там какой-то одинокий всадник удаляется по дороге. Весь такой суровый, конь черный, сам в черном… Да не, это так кажется. Солнце в глаза, снег бликует, на этом фоне любой силуэт – темное пятно.

Спрашиваю чернявого Никиту:

– Это кто проехал? Я что-то слегка задремал, не обратил внимания.

Никита шмыгнул замерзшим носом и ответил:

– Да вроде дворянин какой-то. Одет солидно, но не военный. Выбрит чисто, усы такие пижонские. Черные, без седины. Инея на усах нет, наверное, смазал ихней дворянской помадой для волос.

Я удивился:

– Это ты все с одного беглого взгляда запомнил?

Никита вдруг покраснел.

– Да не. Он вон оттуда ехал, с той своротки. И когда вот сюдой подъехал – что-то на наши сани уставился. Ну и я на него в ответ. Ну так… выставился, в общем. Мол, чё смотришь? Думал, скажет чего, а он со мной в гляделки поиграл и дальше поехал. – Никита выпрямился, запустил руку в отворот тулупа, поправил шейный платок и официальным тоном заявил: – Виноват, господин капрал. Надо было тебя разбудить. Спросил бы его… ну, как всяких других по дороге спрашивали.

– Поясни.

Сбоку прокашлялся Рожин, растирая заспанное лицо:

– Прав твой солдат, Жора. Глянь. Он же один едет. Ни слуги, ни заводной лошади, ни спутника какого. Нельзя так в зиму ездить. Дорога есть дорога, мало ли что.

– Думаешь, это злодей?

Рожин расхохотался в голос.

– Ага! Злой разбойник! Упустил ты свой подвиг, Жора! Иди, догоняй быстрее!

Я не поддержал шутку:

– А если без этих твоих подначек?

Рожин осклабился, обнажив свои желтые от курева зубы:

– Да городской он, не ясно, что ли? И вряд ли из дворян. Дворяне да помещики нынче все в войсках. Сам же видел, в какую деревню ни заедем – везде или супруга барина заведует, или вообще нанятый приказчик. Раньше-то офицеры по зиме часто в своих поместьях бывали, в отпуску, значит. А нынче, сам видишь, со службы считай что никого из благородных домой не отпустили на зимовку. Да и вообще. Благородные – они в деревнях часто бывают. Потому знают, что зимой всякое случается. А городским невдомек. Вон, пожалуйста, сел и поехал.

– И что? Ну остановил бы я его, расспросил бы. Может, даже документ какой спросил бы почитать. А он же не злодей, сам же сказал. Зачем тогда?

– Затем, чтобы знать, кто это был, когда он сгинет в зиме без следа. Мало ли, вдруг кто искать станет. Смекаешь? Сколько их таких по весне находят, когда снег сойдет! И вот что непонятно. Вроде же в городах и обслуга из вчерашних деревенских, и конюхи все тож… А все равно найдется какой-нибудь молодой барчук, кто и слыхом не слыхивал, что нельзя в дорогу в одиночку пускаться. Особенно зимой. Эх!

Мне показалось, или он это сказал с теми же интонациями, с какими мы с парнями прошлой весной зубоскалили про дурачков из соседней роты?

От задних саней, утопая по колено в снегу, к нам подбежал Степан.

– Уф! Господин капрал! Жора! Вовремя ты остановился!

Я попытался вскинуть бровь в стиле ундер-офицера Фомина, но вспомнил, что надвинул зимнюю шапку чуть ли не до переносицы, и спросил прямо, без всяких там этих штучек:

– Что такое?

– Так вон оно, Таилово! Видишь, там церквушка виднеется каменная? Я ее еще осенью заприметил. Она тут одна такая, в остальных местечках все больше деревянные. Чуть не проехали своротку!

Рожин выругался и с досадой крикнул вознице:

– Карпыч, разворачивай!

Да уж, отличный из меня разведчик. Тот дед из электрички, небось, совсем разуверился в моих умственных способностях, раз уж сигналы на нужный поворот дает. Блин горелый! И когда местные додумаются дорожные указатели на трассе ставить, а? Здесь не то что повороты никак не отмечены, но даже и названий населенных пунктов нет. Деревня и деревня, какая-нибудь очередная Ивановка, похожая на десятки точно таких же. И то, Ивановка это или Иваново – узнаешь, только если какого аборигена расспросишь. Да еще и убедишь, что тебе это важно знать, и неча тут зыркать исподлобья и хамить в стиле «тебе какое дело, служивый?».

В общем, мне стало гораздо понятнее, как один Сусанин смог целую армию поляков сгубить. Я и сам запросто могу стать таким поляком, без всяких сусаниных.

Достаю бумагу с опостылевшим карандашом и наспех записываю:

«У погоста Таилово дорога разветвляется. Большак сворачивает к югу, две отмеченные вешками тропинки в поля и своротка на северо-запад, на Печоры. Заметные места: церковь каменная, колоколенка, охрой выкрашенная, рядом с ней приметы следующие…»

* * *

К полудню мы достигли крепостных стен Печорского монастыря. У ворот охрана из солдат в светло-серых кафтанах. Капрал ландмилиционеров каптенармуса Рожина знал в лицо, потому пропустил наш скромный обоз без всяких препятствий.

Дорога к белым стенам монастыря была занесена слоем грязи прямо поверх укатанного снега, и сани покатились заметно тяжелей. В тесном проходе под надвратной башней снега совсем не было, и нам пришлось спешиться, чтобы протолкнуть сани по грязным камням брусчатки. По ту сторону ворот истоптанный снег был тоже покрыт грязными разводами желтого глиняного цвета.

– Ничего, дотолкаем как-нибудь, – сказал Рожин, обнажил голову, смахнул рукавицей со лба выступившие капельки пота и размашисто перекрестился на купола Успенской церкви. Потом нахлобучил обратно шапку и повернулся к нам. – Так, братцы. Я к складам, вон у той башни. Вы пока своими делами занимайтесь, я вас потом найду. Вон то здание, которое с покатой крышей – это у них нечто вроде постоялого двора для гостей и паломников. Мы обычно там на ночлег встаем. Хотя тут каждый раз по-разному, монастырские могут и за ворота попросить, в деревню, тут уж как договоришься. И это… За тулупами – глаз да глаз. Нигде не оставлять, все время чтобы при себе. Люди тут простые, подумают, что пожертвовали. Да и вообще, старайтесь не терять друг друга из вида, лады?

Лады. Пойдем, осмотримся, что тут да как.

В скромной монашеской обители на крышах домов курились белыми дымками печные трубы, на солнце ярко сверкали золотом слегка припорошенные снегом три маковки церкви, а метрах в ста от нее, рядом с хоромами архимандрита разворачивалась причина повсеместной грязи: большая стройка. Десятки мужиков в потасканных серых армяках копошились у огромного котлована. Рядом высились штабеля тесаного камня, бревна и горы вынутой из котлована земли. Понятно, откуда грязь на дороге у ворот. Вон, туда-сюда катались волокуши, которые мужики с носилками грузили грунтом из котлована.

Вот тоже проблема. Копать котлован под фундамент зимой – то еще удовольствие. Но, елки-палки, летом не найти столько свободных рук, все мужики в поле будут. Да и материал для строительства летом таскать – это ж насколько больше телег пустить нужно будет!

– Я так думаю, Ерема где-то там, – кивнул я в сторону стройки. – Сходите, поищите. А я пока по делам зайду к местному начальству.

Парни понятливо кивнули и потопали. Красиво идут, черти. С ружьями на ремне, в ногу, ровной колонной… Только тулупы поверх форменных кафтанов немножечко портят вид. И зимние шапки. Кстати, надо бы мне себя привести в божеский вид.

Повернулся к Степану, который так и остался стоять рядом.

– А ты чего?

– Так это… по одному же не ходим. Ну я и вот.

Действительно. Ну ладно, побудешь, значит, моим вестовым, сам вызвался.

Я снял тулуп, засунул в рукав шапку-треух и скинул это все на руки Степану. Достал из ранца аккуратно сложенную треуголку, расправил по мере сил смятый фетр. Ну, вроде нормально. В таком виде можно и к начальству.

– Куда? – грозно спросил меня у крыльца хором смиренный плечистый монах на голову выше меня.

Отвечаю уверенно, казенным голосом:

– Его преподобию архимандриту Иосифу письмо от квартирмейстера Кексгольмского полка секунд-майора Стродса, Генриха Филипповича.

– Еще один… – пробасил монах с легкой тенью раздражения. – Не велено.

Ба, а я ведь тебя помню! Мы ж с тобой по осени битый час в гляделки играли в приемной, когда наш квартирмейстер с местным начальством вопросы решал.

Удерживаю бесстрастное лицо и флегматично заявляю:

– А ты доложи.

Смотрит на меня в упор, где-то в район переносицы. Ну-ну. Матч-реванш решил устроить, что ли?

Однако пауза надолго не затянулась. Где-то через полминуты гляделок он отвел взгляд и гулко пробасил куда-то себе за спину:

– Иоанн!

– Ась? – отозвался кто-то из сеней.

– Проводи служивых, – и сделал шаг в сторону, демонстрируя, что дорога свободна.

Вот так просто? А, нет. Когда я поравнялся с монахом, тот придержал меня за локоть.

– С оружием в дом не ходи. Не оскверняй. Тут оставь, – объяснил он в ответ на мой вопросительный взгляд.

Пожимаю плечами. Ладно. Кивком указываю Степану встать по другую сторону крыльца, напротив амбала. Отдаю ему мушкет и снимаю с перевязи шпагу. Ну вот, теперь у нас Степан похож на пушистый трактор. Груженный тулупом, ранцем, ружьями, шпагами… Ничего, сам вызвался. Пусть поиграет в гляделки с этим типом, как я минувшей осенью.

Каменные ступени покрыты тоненьким ледком. Башмаки плохо цепляются за поверхность. Не навернуться бы. Чувствую я, под взглядом местных смиренных мордоворотов надо держать осанку и маршировать безупречно ровно. Мы не дома. Не хватало еще, чтобы местные потом зубоскалили, что в Кексгольмском полку солдаты косолапые да неуклюжие, на ровном месте падают.

Кто-то из челяди доложил о нашем явлении, и уже через несколько минут меня провели в скромный кабинет архимандрита Иосифа.

С осени здесь ничего не изменилось. Все такие же голые кирпичные стены, все тот же большой полированный стол, все так же аскетично и без каких-либо украшений. Разве что на столе лежат стопки бумаг и пара больших книг в простых черных переплетах.

Подошел поближе, представился и протянул его преподобию перетянутый бечевой пакет от Стродса.

Архимандрит быстро вскрыл конверт небольшим ножичком, вынул письмо и погрузился в чтение. Сесть мне он, конечно же, не предложил. А я и не напрашивался. Хорошо хоть вообще сюда допустили. Архимандрит – это должность, примерно соответствующая генеральской. А я кто? Даже не офицер. Так, нижний чин. Потому стою навытяжку и выражаю смирение на лице и внутренне радуюсь, что меня не заставили целовать руку его преподобию. По ритуалу вроде бы положено…

Его преподобие дочитал письмо, отложил в сторону и с едва заметным раздражением забарабанил пальцами по отполированной поверхности стола.

– Может, еще что-нибудь в дополнение к этому? – с ноткой язвительности кивнул архимандрит на лежащее письмо.

Недоволен. Ну извини, дядя. У меня приказ. Сейчас буду требовать больше. Чтобы или дал хоть что-то, или в открытую послал нас лесом, без всяких этих дипломатических словоплетений. Все равно я эту высокую дипломатию не понимаю. Вот он скажет что-нибудь вежливое, а мне потом только майор Стродс растолкует, что это меня так грубо отшили.

– Так точно. Еще взамен тех беглых, что вы у себя укрыли, согласно вот этому рескрипту, – достаю бумагу из сумки и аккуратно кладу на стол, – мне велено забрать у вас такое же количество справных и обученных ландмилиционеров. Из лучших.

Архимандрит дернулся и со злым прищуром спросил:

– Это кто ж тебя надоумил, солдат, обвинять нас в укрывательстве беглых? У нас тут, знаешь ли, монашеская обитель, а не казачий стан.

Как там Стродс говорил? Морду поглупее сделать и побольше наглеть?

– Никак нет, ваше высокопреподобие. Напротив, вам же на благо. Беглые-то все одно к войне не годны. И духом слабы, вы для них заместо отца родного будете, на руках вас носить будут, ежели милость к ним свою явите. А взамен избавитесь от солдат злых и буйных, кои непотребствами всякими да нравом необузданным портят тут это… – я сбился, сглотнул и закончил фразу уже не так куртуазно, как планировал: – Короче, борзых и наглых мне, и вам же спокойней это самое… Они, наглые, на войне, ну, чтобы… а у вас тут гарнизон, вот.

Чувствую, как лицо заливается краской. Ну как так-то, а? Не возьмут меня в дипломаты. Хорошо же начал фразу заворачивать и потом так лажанул в конце! Эх, надо было в школе в театральный кружок ходить. Научился бы на одном дыхании пафосный спич задвигать, сейчас так пригодилось бы! Ну или хотя бы бумажку с речью приготовить…

Архимандрит побарабанил пальцами по столу, посмотрел еще раз на векселя, вложенные в письмо Стродса, затем уставился на копию рескрипта Конференции, о чем-то размышляя.

– Список с рескрипта кто делал?

– Полковой писарь. Вон там, внизу заверено полковой канцелярией.

– Ваш полк к Рижской дивизии относится?

А это тут при чем? Хотя, может, он заметил мое смущение и просто хочет, чтобы я расслабился и перестал так отчаянно краснеть? Потому и задает очевидные вопросы, чтобы я просто что-нибудь говорил и успокаивался. Наверное.

– Ну да. Командир дивизии – генерал Василий Абрамович Лопухин. Очень его люди хвалят, вот.

Его преподобие коротко глянул мне в глаза и погрузился в свои мысли. Через какое-то время он, казалось, начал думать вслух:

– А у Петра Борисовича Черкасского супружница – дочь Петра Матвеевича Апраксина. Но при этом у сына Петра Борисовича супруга из Лопухиных… Да еще и фон Мантефель бригадиром поставлен… И зачем сюда молодой двор лезет? Ничего не понимаю. – Повернулся ко мне и вдруг спросил: – Скажи, солдат, ты что-нибудь понимаешь?

Э-э-э… что?

– Виноват, ваше преподобие!

Архимандрит поморщился и махнул морщинистой ладонью.

– Да не кричи так, уши давит. Вот скажи, много ли немцев в ваш полк по зиме пришло?

Я задумался.

– Ну, так выходит, что господин Лебель с собой целую команду привел. С десяток уж точно будет.

– И все как один немцы?

– Нет, ну почему. Вот наш новый ротный, господин капитан Нелидов – он наш, православный природный русак.

– Нелидов? – встрепенулся архимандрит. – Из Шлиссельбурга?

– Точно так, ваше преподобие, – недоуменно протянул я.

На лице архимандрита проявилось облегчение, будто разгадал какую-то загадку и принял наконец-то решение.

– Ну, тогда все понятно. А то как-то письмо этого твоего немца, – он кивнул на письмо Стродса, – не складывалось со словами еще одного, тоже немца. Набился тут поутру ко мне на прием один… Все что-то темнил, юлил… Лучше бы сразу так и сказал. Из Отрепьевых, мол, по протекции Черкасских в дивизии Лопухина. И сразу понятно, при чем тут дочка Петра Матвеевича и его сводный брат. Ты-то сам, солдат, православной веры будешь?

Ага. Когда-то Ефим меня учил, как правильно отвечать на этот вопрос. Я перекрестился и забормотал речитативом:

– Верую во единаго Бога Отца, Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым. И во единаго Господа Иисуса Христа, Сына Божия…

Архимандрит перекрестился вместе со мной, дождался, пока я дочитаю Символ Веры, и с одобрительной улыбкой сказал:

– Хочу дать тебе совет, как человек поживший человеку молодому, – он встал из-за стола, подошел поближе и положил руку мне на плечо. Хм, а ведь он еще совсем не старый. Лет сорок – сорок пять, вряд ли больше. А в глазах у него – стужа и февраль. Завораживает так, что где-то в позвоночнике холод… ой, а что он мне говорит-то?

– Держись, отрок, подальше от людей веры латинской. Военное дело они, быть может, знают туго. Но вот к человеческим делам относятся без души. А без веры истинной, от сердца идущей, благого дела не сотворить.

А, понятно. Обычная высокая мудрость, от которой надо трепетать. Ну ладно, трепещу, чего уж тут.

Архимандрит вернулся к столу, прихлопнул раскрытой ладонью письмо Стродса и закончил:

– Писарь подготовит бумаги и сопроводительное письмо на то, что твой начальный человек просит. Все не дам, пусть не обессудит, но и не обижу. На словах передай – приезжал человек от Черкасских, тоже хлопотал. Перекличной и ранжирный список на передаваемых тебе гарнизонных забияк подготовят через час. До заката вы должны покинуть стены нашей скромной обители. У нас нынче ночью, – архимандрит кивнул в сторону окна, – молитва всенощная и освящение первого камня в основании церкви Покрова Пресвятой Богородицы. На этом таинстве мирянам быть не дозволяется. Помолись истово перед дорогой, преклони колена пред Отцом Господа нашего, очисти душу и в добрый путь. Все, ступай.

Ну, ступай так ступай. Развернулся через плечо и пошел на выход. Немножко смутило, что в приемной никого не оказалось. Странно, как же так? Вроде должность у его преподобия генеральская, власти и ресурсов в его руках ого-го сколько, а охраны никакой. Впрочем, то не моя печаль.

* * *

Ерема быстро запихивал себе в рот горячую, парящую кашу и жадно глотал, почти не жуя.

Да уж, исхудал боец. Кожа да кости остались. А ведь летом у него там даже мышцы были. Не как у Шварценеггера, конечно, но нормальные такие тугие жгуты сильного человека. А сейчас… Тяжко ему пришлось. Неужели это все от обычной пули в ногу?

– Знаешь, Жора… то есть господин капрал, конечно…

– Не господинкай тут. За столом же сидим, – поморщился я.

– Ага, – кивнул Ерема, проглатывая еще ложку. – Я это… Ни капельки не жалею, что вечером выходим. Будь моя воля – вот прямо сейчас бы ушел, веришь? В чем есть, хоть босиком!

– Ты кушай давай, кушай.

Столоваться нас посадили в том доме, что Рожин обозначил как постоялый двор. Готовили здесь дурно. Жидко, без мяса и масла, обычная распаренная сечка. Как не своим стряпали, право слово. Интересно, это здесь всех так кормят или только пришлых? Не, ну тот смиренный амбал из канцелярии его преподобия – тот наверняка мяса много кушает. С пареной сечки таких мощных плеч ни у кого не будет.

Я ел не торопясь, ребята тоже. Все норовили побольше подложить добавки Ереме. А еще ему бы в баньку. Волосы грязные, светлые засаленные кудри местами свалялись в колтуны. И, кажется, в его прическе завелась жизнь. Ничего. Потерпи, родной, скоро будешь дома. Там мы тебе вернем божеский вид.

– А эти, которых нам местное начальство передаст из ландмилиции, – они какие вообще? Ты с ними общался? Знаешь кого?

– Эти-то, из башни решеток? – переспросил Ерема. – Диковатые, конечно, но в целом правильные парни. Прямо как у нас на севере. Есть, конечно, с тухлецой парочка, но здесь трудно не стухнуть, с такой-то жизнью.

– В целом годное пополнение? Лучше, чем… а, ты же их не знаешь.

Ерема кивнул.

– Нормальные. Твой крестный их причешет – золото будут, а не люди.

– А как же они тогда в тюремную башню угодили?

– Не, ты не путай, – помотал головой Ерема. – Тюремная башня – это вон та. А эти в башне Нижних решеток стояли. Ну и работали. Весной там речушка Каменец сильно фундамент подмывает, потому когда лед встает – работы по низу много. А еще вон там, тоже у оврага, есть башня Верхних решеток. Там, значит…

В столовую вошел давешний смиренный амбал и направился прямиком к нашему столу.

– Ладно, Ерема, потом расскажешь. Дорога длинная, успеешь еще. Степан, что там наш каптенармус?

– Ворчал, конечно, – отозвался Степан, – Но обещал, что будет готов. Пешком идти не придется.

– Хорошо. Все, заканчиваем трапезничать. Вон, за нами уже пришли.

* * *

Красное закатное солнце уже коснулось крепостных стен. Холодало. Прямо перед главными воротами монастыря – выстроились по ранжиру полтора десятка мужиков разного возраста. Только вот… на ногах – бесформенные поршни, штаны и армяки – грязные и драные, шапки у большинства – войлочные литовки. Нормальный меховой треух есть только у одного. Рукавиц – ни у кого, только плохонькие муфты, да и то не у всех.

Я повернулся к высокому, чуть сутулому переписному дьяку, который держал на весу планшетку с бумагами.

– Это как так понимать? – пар со свистом вышел через стиснутые зубы. – Где их зимняя одежда? Поморожу же людей!

Дьяк пожал плечами. Лишь в глазах плясали отблески закатного солнца и плохо скрываемая непонятная эмоция. Злорадство?

– Военное имущество, что было на них записано – то осталось в гарнизоне. А они, – тут дьяк слегка повысил голос, чтобы слышали люди в шеренге, – из ландмилиции выписаны. О чем вот, пожалуйста, ранжирный и перекличной списки, а вот приказ. Когда вот здесь и здесь будет стоять печать канцелярии вашего полка – тогда они станут вашими солдатами.

Мужики в строю завертели головами, переглядываясь.

– А сейчас они, значит, ничьи, да? Пусть мерзнут? – ко мне начало подступать бешенство.

И чего Рожин молчит? Вмешался бы, авось и выторговал бы что-нибудь теплое. Но нет, стоит такой поближе к воротам, гладит морду черной лошадке и что-то ей на ухо нашептывает. Будто до нас ему и дела нет.

От здания местной канцелярии четверо служек притащили два тяжелых деревянных сундука. Дьяк знаком приказал поставить их на грязный снег и откинул крышки у обоих.

– Вот, пожалуйста, все по заявке. Пять тысяч рубликов монетой. Восемь с небольшим пудов серебра, все как просили ваши начальные люди.

Ну что ж ты так голосишь, родной? Хвастаешься своим поставленным оперным вокалом? Мало ли, вдруг кто не в курсе, что у меня тут сотня с третью килограммов серебряной монеты!

– Дай сюда, – выдираю у его из пальцев бумагу. Пробегаю глазами.

– Грамотный? – в глазах дьяка появилось легкое беспокойство. – Тогда вот здесь, в формуляре, поставь свою роспись.

– Я и пересчитать могу. Мне не лень, – зло бросаю я. – Да и вон, наш ротный каптенармус в арифметике силен.

– Ваше право. У нас все точно. Никто и никогда нас не мог упрекнуть, что обжулили при расчете.

Можно, конечно, позвать Рожина и пересчитать. Но тогда уж точно закончим в темноте.

Посмотрел на Ерему. Тот понял мой взгляд и уверенно кивнул. Ну ладно, поверим на слово. С гулким стуком захлопываю сундуки и киваю Степану – грузите, мол.

Дьяк слегка улыбнулся и таким же громким голосом сказал:

– В деревне один мужик нечто вроде постоялого двора держит. Там тепло, можете поужинать. И еще, – он лукаво подмигнул, – он ставит чудную брагу. Наши бывшие гарнизонные солдаты могут показать его дом.

Ну что ты так стараешься, родной? Я, конечно, не самый умный человек на свете, но все же понял, что ты все это говоришь не по доброте душевной, а по чьему-то наущению.

Кручу пальцем над головой – подсмотренный в каком-то фильме жест, означающий «заводи машину», и командую выдвигаться. Фыркнула лошадь, заскрипели полозья саней, глухо затопали по натоптанному снегу поршни и башмаки.

Ночь, четверо нестроевых, капрал, шестеро солдат, пятнадцать людей без статуса и нормальной теплой одежды, от которых с радостью избавилось гарнизонное начальство, и сотня с лишним килограммов наличных серебряных монет. Которые все кому не лень видели своими глазами. А кто не видел – тот уж точно слышал громкий, густой, поставленный голос дьяка.

Главное в такой ситуации – прекратить столь нервно теребить курок мушкета. А то разболтается и вылетит курковый винт, хрен его потом найдешь в снегу.

Глава 6

В темное, усыпанное звездами небо тянулись высокие светлые столбы дыма от кирпичной дымовой трубы помещичьей усадьбы и от волоковых окон многочисленных крестьянских изб. Я поежился. Будет холодно. Да что там – будет? Уже холодно!

Сани, скрежеща полозьями по песку, выехали за ворота. Возницы шустро пробежались вокруг коней, проверяя сбрую и упряжь перед дорогой, а мой небольшой отряд разбился на две отдельные кучки, используя возникшую паузу для спешного перекура.

– Рожин, что там по приметам? – киваю на небо. – Как оно там будет сегодня-завтра?

Каптенармус не встречается со мной взглядом. Делает вид, что рассматривает бумаги из своей сумки. Буркнул в сторону:

– Карпыча спроси. Он мужик поживший, бывалый. Лучше него никто не скажет.

Поворачиваюсь к вознице. Карпыч слышал вопрос. Потирает усы рукавицей и с готовностью задирает голову, разглядывая небо.

– Ну? – немножко резковато звучит. Но мне холодно. Не снаружи, нет. Чего мне мерзнуть, я ж в тулупе. Что-то другое в спине морозит. Изнутри будто печенку холодом прихватывает.

– Глянь, капрал. Дым кверху идет – значит, мороз.

– Это я и без тебя знаю. Это надолго?

Карпыч неодобрительно покосился на меня и ткнул рукавицей в почти полный диск убывающей луны, что огромным желтым диском поднимался из-за горизонта.

– А вон, видишь, колечко туманное вокруг месяца? Значитца, метель будет. Когда именно – не скажу, надо чтобы он повыше поднялся. Если, когда в зените будет, колечко сохранится – значит, быть метели к утру. Если рассеется – значит, опосля заметет, попозже.

Метель, значит. Я оглянулся на свое притопывающее на укатанной дорожке воинство и на плавно закрывающиеся ворота монастыря. Потом на сани. Рожин расторговался удачно. Обратно двое саней идут почти порожними, вместо объемистых тюков везет лишь несколько связок узких кожаных ремней да стопку опустевших мешков.

– Рожин.

– А? – глухо отозвался каптенармус, все так же старательно отворачивая от меня лицо.

– Дай мне расклад по подвижному составу. Сколько конь может бежать без передышки, чтобы не загнаться, через сколько его нужно будет кормить и поить, какие перерывы на остановку.

– Карпыч! – снова отфутболил меня к вознице Рожин и ткнулся лбом в шею коня, прижимаясь плечом к хомуту. Судя по вырывающемуся из-за плеч пару – он там коню что-то шепчет.

Да и пес с ним.

– Карпыч, – поворачиваю голову к вознице. – У нас трое саней, груз и люди. В среднем нагрузка выходит по сорок пудов на сани. Докуда нас утащить сможешь?

Тот посмотрел на Рожина, потом на меня. Быстро окинул взглядом разбившуюся на две кучки остальную публику и тихим серьезным голосом проговорил:

– Два часа. Потом четверть часа перерыв. Потом еще два часа, вечерняя кормежка с паузой в час. Если ехать быстро – то потом каждый час остановка, так же на четверть часа. Георгий Иванович! Коням нельзя больше шести часов в день бегать. Особенно по зиме! Если очень надо, то полдня – это совсем край. И овса мало, мы думали в деревне прикупить, а завтра уже поутру…

Я внимательно посмотрел в глаза вознице. Он, взрослый мужик за полтинник, и ко мне, малолетке, у которого-то и усы еще как следует не растут – по имени-отчеству. Впервые за всю нашу поездку. Смотрит прямо и серьезно, без подколок, ехидства и прочих веселых прибауток, которыми мы коротали время во время дороги.

– Овес принципиально? Ячмень, пшеница – пойдет? – спросил просто так, лишь бы что-то сказать и потянуть время на выслушивание ответа. Командир умный, командир совет держит со знающими людьми, командира не отвлекать.

Каптенармус так-то ундер-офицеру равен. То есть старше меня по званию. Но он – вспомогательный, а я – линейный. Да и слился наш Рожин, прямо говоря. Вон, к нестроевому отфутболил вопросы решать.

– Зерно только дома, – говорил тем временем Карпыч. – После зерна коню поспать надо всю ночь, очень уж тяжко переваривают они это дело. А овес легкий, после овса уже через полчаса бегать можно.

Из-за спины раздался чей-то ворчливый голос:

– Да что ты там раздумываешь на ночь глядя, малец! Айда заночуем у Федота, а там – утро вечера мудренее!

Холода внутри меня вдруг стало больше. Ну вот и все. Время вышло. Пора принимать решение. Пытаюсь еще раз поймать взгляд упитанного, солидного внешне каптенармуса.

А Рожин все так же чешет шею черному тяжеловозу и шепчет ему всякую хрень на ушко. Жирный зоофил.

И еще чуть-чуть начали подрагивать руки. Нервы или холод? Ага, вот сейчас мне б еще нюни распустить.

Резко оборачиваюсь. Вот они стоят, столпившись. Четко видна линия разделения, вот мы, а вот они. Свои-чужие. Сейчас кто-нибудь крикнет «наших бьют» – и они пойдут одним слитным организмом. Они пока еще одна семья. Они пока еще четко чувствуют, что они – свои, а мы – чужие.

Еще утром их будущее было расписано на много лет вперед. Пусть они были не на самом хорошем счету у начальства, но все-таки у себя дома, в своем привычном мирке, в своей пусть не самой хорошей, но размеренной жизни. А сейчас у них – растерянность. Впереди – неизвестность. И еще страх. Их ведь не просто из гарнизонных переводят в действующую армию. Их на войну отправляют. И я – олицетворение этого страха. Вот такой как есть – с розовыми от мороза щеками, со слабыми молодежными усиками над губой, в мундире ярких, не застиранных еще красно-зеленых цветов. Не самый представительный, прямо скажем. И выбор у них есть. Идти на войну вместе с этим глупым щенком – или на волю с вон тем сундуком серебра.

Сомнут. Их больше. Они старше, опытнее и злее. А у меня… Рожин с лошадкой обнимается, старик Карпыч, двое возниц тех же лет и шестак парней моего возраста, а то и помоложе.

В этот момент я решился. И сразу вдруг пропал холод из позвоночника, а к ушам прилила кровь.

Будем вас атомизировать, господа пополнение. Превращать вас из минерала в отдельные атомы. Разделяй и… чего там дальше? Вот это самое. Пока вы едины – мне останется только ножками сучить от негодования. Если они при мне останутся, эти самые ножки-то.

Не знаю, дали вам какие-либо указания насчет серебра или просто намекнули – то уже дело десятое. Уверен, самый борзый из вас сейчас только пробный камень закинул. Провокация, после которой вы всем миром будете совещаться и раскачиваться, соображая, как жить дальше. Вон, те двое с краю тоже глазки в пол прячут. Не одобряют резкость своего заводилы. Остальные вроде как тоже переминаются с ноги на ногу в некоем смятении. Мол, чего сразу-то борзеть, на виду у крепости? Надо отойти подальше, где никто не видит, и вот уже тогда…

А вот вам шиш с маслом. Нате вам еще кусок смятения.

Делаю несколько шагов к столпившимся мужикам, на ходу вытягивая из-за кушака тулупа капральскую трость.

– Болтать команды не было! – И сразу, с ходу бью тростью по плечам дерзкому, с оттягом с обеих сторон – хрясь, хрясь!

Один, тот, что справа, открыл было рот, чтобы крикнуть вечное «наших бьют», но я резко направил на него свою трость, и он осекся.

Говорю быстро, яростным, злым речитативом, пытаясь выгнать из себя тот мороз, что сидел в печенках всего миг назад.

– В полку нехватка людей. Когда придем, отцы-командиры будут стараться растащить по разным командам. Я должен знать, кто вы такие есть. Кто справный солдат, а кто лодырь. Кто ловкий, а кто пень трухлявый. Кому в мундире на параде блистать, а кому в инженерной команде по колено в воде заживо гнить. Поэтому слушай мою команду… – Я окинул кучкующихся монастырских бешеным взглядом, набрал воздух в легкие и гаркнул: – В колонну по два становись, перед санями по дороге легко бегом – марш!

Нет, братцы-кролики, не когда-нибудь потом, а вот прямо сейчас. Подталкиваю тростью первого, второго… Замечаю, что с другой стороны мне помогает Ерема. Хватает монастырских за шкирку и чуть ли не швыряет одного за одним на колею дороги.

– Пошел, пошел! Команда была – бегом марш!

Зашевелились, смотри-ка. Побежали. Тяжело, вразвалочку, но началась движуха. Да и мой шестак вон, вслед за Еремой ускоряет их в нужном направлении.

Дерзкий, который получил тростью, последний из всех монастырских не побежал. Спорить взялся:

– А зачем бежать-то, капральчик? Ну хочешь пороть – здесь пори!

Бросаю шпагу и мушкет в сани к Карпычу. Поверх кидаю тулуп. Расстегиваю и снимаю кафтан, оставшись лишь в ярко-красном камзоле и панталонах. Киваю Степану – пригляди, мол. Поворачиваюсь к дерзкому:

– Твои люди там, дядя, – и показываю рукой на бегущих монастырских. – Присоединяйся.

И резко, с криком и ударом трости:

– Бегом!

Под шапкой полыхнули огнем глаза, но… сдвинулся. Бежит. Ну и я рядышком, как пастуший пес. Двигаюсь легко, с шутками да прибаутками.

– Давайте, смутное народонаселение, покажите свою физподготовку! Бегом, бегом, православные! Не останавливаться!

Эх, как бы сейчас пригодился Сашка! Эта заноза страсть как охоч до вот такого – гонять кого-нибудь!

Мои парни расселись по саням, только Ерема, слегка прихрамывая, бежит рядом со мной. Уже переоделся в мундир, что мы с собой привезли. Как застегнул на все пуговицы свой красный камзол – так у него даже осанка поменялась. Вот еще только что был изможденный заморыш со впалыми щеками и торчащими ключицами под тощей шеей – а вдруг гляди-ка, он уже поджарый боец с сухим хищным лицом.

– Ну что, Фома? Вот оно как обернулось все! – зло крикнул он одному из мужиков, что перешел было с бега на шаг.

– Команда была – легко бегом! Марш, марш! – и протянул хлыстом поперек спины.

Тот послушался, побежал, втянув голову в плечи.

И когда только Ерема успел возницу на хлыст раскулачить? Изменился он за зиму, сильно изменился. Был скромный, местами даже застенчивый…

– Дышим, дышим! Два вдоха, два выдоха, под каждый шаг! Покажите мне, какие вы солдаты! От этого зависит, быть вам гренадерами с лучшим пайком или до конца своих дней копать ямы в инженерной команде!

* * *

За прошедший год я часто вспоминал ту свою встречу с деревенскими «охотниками за головами», что поймали меня когда-то под Кексгольмом и сдали в рекруты. Вспоминал, крутил в голове и пытался понять, как же это у них получилось – сделать так, чтобы я их беспрекословно слушался и делал, что они велят. В чем вообще секрет гопников, как они умудряются брать на испуг? Размышлял, прикидывал, сопоставлял… Насколько я понял – тут есть некая грань, на которой важно удержаться. Чтобы жертва думала, что драка еще не началась. Что вот-вот, ну ты только скажи, и вот тогда я…

Я не знаю, правильно ли уловил рецепт. Пробую так. Первое: отвлекать. Пусть думают о чем угодно, только не о серебре и о том, что я моложе их всех. И что в моем шестаке все молодые, ни одного старого солдата. Щенки. Никто по патриархальным меркам нынешнего времени. Потому – грузим их умными словами. Гренадеры, ретраншемент, фурштат, в тему и не в тему, главное чтобы отличалось от того, что они слышали в своем гарнизоне. Ефим летом частенько рассказывал, что у них, в ландмилиции, была принята другая терминология, заметно ближе к гражданской. Многое армейское для него, прослужившего уже пять лет, было такой же экзотикой, как и для меня, безусого рекрута.

Потому – дуем в уши.

Второе. Пожалуй, самое главное. Хамство. Хамство на грани фола. И тут же извинения. И снова дерзость – и снова извинения. Мне надо, чтобы они потерялись, как я потерялся тогда, год назад.

Ты, дядя, рот открыл, что-то сказать хочешь мне, щенку безусому? Н-на тебе стеком по ноге. Потерял равновесие, начал было заваливаться – подхватываю под руку, поддерживаю и так голосом:

– Прощения просим, неудобно вышло. Извините великодушно!

Да, с издевкой. Но – извиняюсь же!

И рукой подталкиваю бежать дальше. Он вроде только согласился не обострять, плечи, напряженные было в преддверии удара, расслабились… и я перетянул его стеком по хребту:

– Бегом, псина! Бегом!

Удар, извинения, удар. По плечам, по спине. По ногам было ошибкой, захромал мужик. Присушил я ему ногу. Подсаживаю его на передние сани, перед которыми мы бежали, и говорю:

– Продышись немного, братец. Никита, прыгай сюда, пробежимся!

Да, я назвал его «братец». Потому что третье – делить коллектив. Лепить ярлыки, не останавливаясь. Этот – рохля, бери пример вон с того, который молодец. Ты, побитый – брат мне названый, я тебя, любезного, в тулуп и на сани, беречь буду, а ты куда лезешь? Беги давай, чучундра! А еще мы тут все равны. И Никита запросто спрыгивает с саней и бежит наравне со мной и получше этих увальней. Посмотрите, как легко двигаются мои парни, пусть даже в этих неудобных башмаках! Справитесь с такими, а?

А еще не давать им сбиваться в кучи. Вижу, что кто-то на бегу начинает переглядываться, угадываю заводилу и переставляю местами. Разбивать кучкование, атомизировать. Удар, извинения, удар, оскорбление, умная фраза на армейском с кучей непонятных слов и похвала. Хвалить тоже важно. Этого хвалим – этого ругаем.

Бежим.

Физподготовка у них ни к черту. Уже метров через триста начали тяжело дышать. Через полкилометра – задыхаются. Ага, теперь можно в голос подбавить немножко ласки.

– Давайте, родные, еще чуть-чуть! За деревню уже выбежали, вон там, у той сухой коряги привал. Давайте, братцы-мушкетеры, дотерпите вон дотуда! Дышим, дышим!

Бегут. Ага, вон те вроде поймали ритм бега, пошли чуть полегче. А эти – увальни.

Ребята на санях спешно застегиваются. В лицо дует холодный неприятный ветер. Мне-то что, у меня под ярко-красным камзолом термобелье, я и при минус пятнадцать не замерзну. Хорошая термуха, фирменная. Мамина забота. Да и бегаю я всю свою жизнь. Потому бегущие по колее две колонны мужичков успеваю обогнать, пропустить мимо, снова обогнать… И все – с этими подленькими штучками, с ударами, извинениями, оскорблениями, подначками… Все-таки капрал – распоследняя скотина. Убил бы гада, если бы это был не я.

Луна поднялась повыше. Светит ярко. Вместе с бесконечной россыпью звезд все это хорошо освещает снежную равнину и голубоватые шапки на деревьях. Отчетливо видна укатанная колея дороги и заботливо расставленные вдоль нее вешки. Пока луна не сядет – идти можно. А она сейчас на убыль идет, недавно после полнолуния… То есть на небе считай почти что до утра. Это нормально, это устраивает.

Ерема ощутимо захромал уже к пятой сотне метров, и я посадил его на сани. Запомнил тех двоих, что были объектами его особенного внимания. У него к ним явно что-то личное. Да уж, тяжело пришлось моему бойцу. Кажется, у меня теперь есть, что высказать в лицо Архипу при личной встрече.

Добежали до примеченной мной коряги.

– Стоп! Остановились. Ваша колонна: ломайте сушняк, вон там, чуть в сторонке, вы двое – разводите костер. Ты, ты и ты – наковыряйте мне камней вон оттуда. Видишь, на склоне овражка из-под снега виднеются? Вот их. Да побольше, греть в костре будем. Быстрее, быстрее, православные! Двигаемся, не мерзнем! Большой костер, дров не жалейте! Рожин! А, черт с тобой. Карпыч! Доставай масло. Да не жмись, нам прямо сейчас большой огонь нужен. Давай, давай, не стоим!

Уже через минуту затеплился огонек костра. Тяжело дышащие мужики вместе с моими солдатами быстро сложили достаточно большую кучу веток, Карпыч щедро плеснул конопляного масла, что взяли с собой для светильников, и скромный огонек быстро превратился в большой пионерский костер.

– Никита, возьми полотенца и проследи, чтобы все вытерлись насухо. Бойцы, поближе к костру. Греемся, греемся! Чтобы просушились и тепла впрок набрали! Ночка будет холодной!

Ага, все озадачены, что-то делают, тяжело дышат. Не думают – и то славно. Так… что еще…

– Степан! Кто у нас в команде из охотников? Помнишь, Максим Годарев говорил, что в Кексгольме промысловиков много?

Степан кивнул и сразу уточнил:

– Что нужно?

Я покрутил головой. Так, мы отбежали от Печор где-то чуть меньше чем на километр. Стены монастыря скрылись вон за тем поворотиком, а крайняя изба деревеньки отсюда еще видна. До Таилово и поворота на псковскую трассу примерно километр. Ну или верста, если по-здешнему. Ага, нормально, сориентировался.

– Сани сейчас протянем подальше, а вот тут, у костра, для подходящих вон с той стороны нужно накидать капканов, кольев, ловушек… ну ты понял.

– Зачем? – с удивлением спросил Степан. Ну как ребенок, право слово! Вон, Рожин – так тот все понимает. Ходит такой, лошадку свою тряпочкой протирает да шепчет вперемешку чертовщину, молитвы и нежное «ты только вынеси, родной» красавцу-тяжеловозу. И упорно избегает встречаться со мной взглядом. Куда делся его покровительственный тон, которым он меня пытался поддеть всю дорогу?

– За надом, Степа, – кладу ему руку на плечо и заглядываю в глаза: – Просто сделай, брат. На совесть. Хорошо?

– Сделаю, Жора. – Взгляд серьезный, будто в прорубь нырять собрался.

Сделает.

– Карпыч!

Возница перестал трогать руками полозья и повернулся ко мне.

– Что это ты делаешь?

– Морозно. Снег шершавый очень, плохо скользит. Вот, сальцом полозья смазываю. Хоть малость, да снимет тяжесть с коня.

– Хорошо, молодец, – искренне похвалил я его. – Слушай, такой вопрос к тебе. Если мы мужиков ща уложим по семеро на сани, запрессуем, как рыбу в бочки, да укроем всем, чем есть – это поможет?

Тот почесал под шапкой:

– Насчет уложим не знаю, а вот рядком, спина к спине, вполне поместятся. Да еще ноги сеном закидать ежели…

– А есть куда камни горячие покидать? Ну, знаешь, как сапоги сушат? Камень в костре нагреют да в сапог кидают. Вот нам бы такую же грелку смастерить, а?

Карпыч расплылся в улыбке:

– Ага, мысль уловил, Георгий Иванович. Сделаю. Только немножко по-своему, уж не обессудь.

Ну и отлично.

– Рожин!

Каптенармус вздрогнул, но все-таки повернулся от коня ко мне. Только глаз так и не поднимает, смотрит куда-то в район перевязи от шпаги. А еще у него едва заметно подрагивает нижняя губа. Неужели замерз? Такой плотный, упитанный мужчина – и чтобы замерз? Впрочем, то не моя печаль.

– Любой ценой, Рожин. Слышишь? Любой ценой мы должны проехать за Изборск. Это задача-минимум. В лучшем случае до метели надо быть во Пскове. В худшем – заночуем в Подграмье или даже в Камно. Но Изборск мы должны миновать.

– Двадцать верст до Изборска, – глухо ответил каптенармус. – И потом еще двадцать до Пскова. По ночам ехать – кто ж так делает?

– Если ночевать здесь, рядом – вижу, сам все понял. Изборск – он все-таки город, а про городских теневых ребят ты же нам и рассказывал. Что их там больше, чем на дороге. Так что надо протянуть обоз дальше. Луна, звезды, белый снег – ночь светлая. Все получится. Только это… Возьми веревки да перевяжи сундуки поперек. А то у них крышка вон, гляди, даже на запор не закрыта.

Рожин криво усмехнулся и поднял взгляд чуть выше, посмотрев мне ажно в подбородок. Вот, уже прогресс, а то ишь ты, ссутулился, голову в панталоны спрятал!

– Думаешь, веревка убережет от этих? – и дернул щекой в направлении костра.

– Веревка убережет, если сани опрокинутся. Не придется до самой весны все рассыпавшееся монетки в снегу искать. Давай делай. Не раскисай, Рожин! Ты же опытный обозник, нешто не довезешь мальцов до Пскова?

– Дурость все это. Блажь юношеская, – донеслось в мою сторону от костра.

Поворачиваюсь. Ба, а это все тот же дерзкий! Все никак не уймется.

Делаю шаг в его сторону и делаю приглашающий жест:

– Продолжай.

Продолжает:

– В ночь людей вести – просто сгубишь всех. И сами сгинем, и серебро твое метелью занесет так, что никто уже никогда не найдет. Ни себе, ни людям. Дурость творишь по малолетству.

Спину выпрямил, смотрит прямо в глаза, с вызовом. А что его коллектив? А его коллектив… вон, двое сучья ломают под присмотром Еремы да в костер кидают. Четверо под руководством Никиты разминаются. Двое вместе с Алешкой помогают возницам полозья смазывать. Оставшиеся шестеро вроде бы и рядом с ним, но как-то неуверенно, головами по сторонам крутят. Нет такого, как там, у ворот, единой кучкой. Может, устали. А может, и… Ладно, что уж теперь. Давай уж сойдемся лоб в лоб, пока кто-нибудь из нас не сдаст назад.

– Вот как. Ну так я ж тебя не держу. Пока во Псков не прибудем – ты птица вольная. Можешь идти.

Тот криво усмехнулся:

– Ну что, братва…

Я его резко прервал:

– Ты можешь идти. За других не говори, они вон, делом заняты. Ты лодырь, ты не нужен. Иди.

Мужики в недоумении закрутили головами, переглядываясь. Это каким они делом вдруг заняты? Но результат этой секундной заминки есть, между дерзким и остальными появился зазор. Крохотный и во многом случайный – но зазор.

– И пойду. Заночую в деревне вон там, – кивок в сторону Печор, – а потом дойду до Пскова и скажу, как вы все впустую сгинули из-за…

– Иди! – я повысил голос и оскалился.

Двое монастырских дернулись было в его сторону, но уперлись в тяжелый, исподлобья взгляд тощего Еремы и остановились.

Мужик махнул рукой, развернулся и сделал пару шагов прочь. Но решил все-таки оставить последнее слово за собой:

– Но я тебе это еще припомню!

Да-да, конечно. Он не хочет уходить один. Солдаты по одному не ходят. А чего он хочет – так это продолжить беседу и довести конфликт до логического завершения. Чтобы, значит, самому было понятно, как встречать завтрашний день.

– Иди! Запомнит он, ишь ты. Памятник!

Тот дернулся, повернулся спиной и сделал несколько шагов в сторону копошащегося в снегу Степана.

Я спокойно взял из рук Никиты мушкет – мой-то остался в санях. Без присмотра – мелькнула истеричная мысль. За такое отношение к оружию надо палок всыпать! Спокойно приложил приклад Никитиного мушкета к плечу и щелкнул курком на полувзвод.

Дерзкий остановился. Я потянул курок дальше, на боевой взвод. Толпа мужиков у костра вдруг заволновалась, зашепталась. Никита побледнел и отшатнулся от меня.

– Болтать команды не было! – взвился в морозный воздух яростный крик Еремы. Щелкнул кнут, и вчерашние ландмилиционеры, ненужные монастырю забияки и хулиганы, вдруг на мгновение стали толпой растерявшихся крестьян.

Мужик плавно обернулся. Глаза его смотрели прямо в ствол мушкета. Шепот Никиты: «Ты шутишь?» и такой же тихий шепот Еремы: «Этот может и пальнуть, я его в бою видел».

Пауза в несколько стуков сердца. Только отблески костра пляшут в его глазах.

Памятник медленно наклонил голову на малую долю кивка. Тихо прошептал:

– Виноват, господин капрал. Больше не повторится.

Я аккуратно подвинул курок, снимая его с боевого взвода. Дернул щекой, стряхивая с лица какой-то прилипший ко рту хищный оскал. Блин, кажется, на щеке слюна замерзла. Весь образ испортила, гадина.

– Раздели своих людей на семерки, Памятник. Утром познакомлю тебя и всех твоих с новым домом. Слышишь? Всех.

Отдаю мушкет Никите. Привал окончен, пора ехать.

* * *

Ландмилиционеров тесно, в обнимку, рассадили в первые и последние сани. Средние, те, что с сундуками, остались для меня и моих бойцов. На передних санях рядом с возницей уселся Никита. А на последних из наших – никого. Сбегут мужички – да и пес с ними, пусть бегут.

Карпыч и другие возницы придумали что-то вроде жаровни с нагретыми в костре камнями. Ее поставили в самый центр и плотно обложили телами монастырских. Сверху мужиков закидали всем, что есть – рогожа, мешки, мой тулуп, запасной драный армяк, который любящий уют Рожин использовал себе как подстилку. Вроде нормально. Полозья смазаны, костер тушить не будем. Некогда, да и незачем.

– Теснее, теснее обнимайтесь, православные! А кто с людьми не обнимается – тому Снежная Королева невестой будет!

Поехали.

Ночь и правда была светлой. А мороз крепчал. Или это в нас тепло заканчивается? Карпыч посмотрел на восходящую луну, окутанную заметной туманной дымкой.

– Будет метель, господин капрал. Как есть будет. Хорошо зарядит.

– А как по метели сани с таким грузом ездят?

– Дурной? – изумленно покосился на меня возница. Потом осекся и уже полушепотом: – Прощения просим, господин капрал.

Мы уже миновали Таилово и вывернули на Рижский тракт, когда откуда-то издалека донесся истошный вопль и заполошные крики.

Каптенармус Рожин вдруг выпрямил спину, улыбнулся во весь рот и занес было руку, чтобы хлопнуть меня по плечу, но потом передумал. Просто впервые с тех пор, как мы вышли из монастыря, посмотрел мне прямо в глаза:

– Сработали твои ловушки, Жора. – Странно говорит. Будто с облегчением.

И хорошо, что он не стал меня по плечу хлопать. Меня как накрыло там, у ворот, так и хожу с шальной головой. Могу и втащить. А так сказал просто:

– Рот закрой. Не мешай слушать.

Степан вдруг заволновался.

– Так, может, это просто крестьянин какой мимохожий или вообще посыльный был? Может, надо вернуться и помочь?

Я покачал головой:

– Это вряд ли. Хорошие люди по ночам не ходят. А если и ходят – ну что уж теперь. Не ходи босой!

* * *

Сани весело катили по морозному снегу. Каждый час устраивали короткие привалы, возницы смазывали полозья, ухаживали за конями, люди по моему приказу бегали вприпрыжку вокруг костра, запасаясь теплом на следующий час. Прогревались заново камни. Я подробно расспросил Ерему о людях, что едут с нами, сделал кое-какие выводы и продолжил работу по атомизации этой группы людей, лишь слегка подправив тактику. Уже меньше капральской тростью, а все больше шутками да подколками в стиле ундер-офицера Фомина. Кто нерасторопно выполнял мои команды – тех подгоняли Ерема и Памятник.

С каждым часом копилась усталость. Я уже особо и не задумывался о том, что делаю. Была ли за нами погоня? Понятия не имею. В эту светлую лунную ночь видимость, конечно, хорошая, но прямоезжая дорога – она у нас такая, семь загибов на версту. Так что если вдруг погоня и была – то за многочисленными поворотами мы ее не увидали. Но я исходил из того, что все вокруг – враги. И даже эти, монастырские – тоже пока не свои. Потому и не стеснялся. Хамил, грубил. Проезжая деревни – залихватски свистел, распугивая собак и тех, кто мог проявлять свое любопытство из темных изб. Иногда ловил себя на мысли, что меня как-то совсем уж понесло. Но так, с матерком, ветерком, а иногда и тумаком – глядишь, доедем и не замерзнем.

Уже далеко за полночь мы объезжали по широкой дуге домики, выросшие вокруг крепости Изборска. Там, в глубине застройки вдруг истошно залаяли собаки. В свете луны было видно, как к нам было направился одинокий всадник со стороны крепостных ворот.

А хорошие люди по ночам не ходят, так ведь? Опять же, в детстве я часто слышал байки о том, как инкассаторы запросто стреляли или ломали челюсти прикладом всякому, кто по неосторожности приближался к группе при исполнении. Так вот я – инкассатор.

– Слушай мою команду! Товсь! – Щелкнули взводимые курки. – Целься!

В ночи щелчки должны были быть хорошо слышны. Хотя о чем это я? Топают и фыркают лошади, скрипит снег под санями… А всаднику еще и ветер в уши дует. Да и далеко он слишком, чтобы намеки понимать.

– Пали!

Ночь разрезали вспышки выстрелов. В воздухе повис пороховой дым с красные искорками догорающих пыжей.

Всадник развернулся и галопом поскакал обратно к башням изборской крепости. Вот, такой намек он понял. Осознал, что мне неинтересно знать, кто он такой и что хотел нам сказать. И что ему нет никакого дела до того, кто мы, куда едем и что везем. Что у вас там, в крепости? Тревога? Пф! Да ради бога! Пусть гарнизонные ландмилиционеры растрясут свои жирочки! Ночные тревоги полезны для службы.

Проехали Изборск и снова остановка, снова пробежка у костра. Заканчивается масло. Никто ж не планировал, что мы его не на светильники будем тратить, а на костры. А еще очень хочется спать. Скоро уже сутки как без сна.

Коллектив тоже устал. Бегают медленнее, двигаются тяжелее. У кого-то уже потекло из носа. Но никто не ропщет. Сказано бегать вокруг костра – бегают. Греются. Еду готовить времени нет, но каких-никаких сухарей погрызли.

– Как кони, Карпыч? Доедем? Или пора подыскивать кантонир-квартиру?

Возница отвечает с каким-то восторгом в глазах:

– Доедем, Георгий Иванович! Уже сколько отмахали, а коням хоть бы хны! А ведь это еще полукровка, а не битюг! Что же будет, когда граф Шувалов чистопородных битюгов в войска поставлять начнет? Золото, а не кони, уж поверьте старому обознику!

Тяжелые тучи потихоньку скрыли звезды и заходящую луну. Мы уже ехали на одних морально-волевых. На последней остановке нескольких пришлось силой вытаскивать из саней и заставлять бегать. Приморило мужиков. Впору хоть оставляй в какой-нибудь деревне от греха… Но я упертый. А они – терпеливые, вот уж чего не отнять.

Через ледовую переправу у реки Великая мы проезжали вместе с первыми зарядами вьюги, засыпанные с головой свежим рыхлым снегом.

У ворот в карауле стояло капральство Ефима. Я спрыгнул с саней, бегом опередил обоз и крикнул изрядно осипшим голосом:

– Открывай ворота!

– Стой, кто идет… Батюшки! Серов, ты? А чего в одном камзоле? Где кафтан потерял?

– Открывай, говорю! А то болталку набок сверну, а твой унтер еще от себя добавит!

Заскрипели ворота, из теплой караулки вместе с клубами пара выскочило несколько солдат и медведеподобная фигура начальника караула.

Я обнялся с Ефимом.

– Нешто всю ночь ехал? Дурной ты, крестник!

– Потом объясню. Скажи-ка, сегодня с ночи у кого-нибудь баня осталась еще не остывшая? Ребят пропарить надо.

Ефим на мгновение задумался, потом окрикнул одного из караульных:

– Эй, солдат! Слышал вопрос господина капрала?

Тот стряхнул рукавицей снег с седых усов и ответил:

– Точно так. У Филина на немецком берегу. Он сегодня до рассвета топит.

Ба! Так это же… Архип! Во дела! Архип – под началом у Ефима? Архип – стоит в карауле, ночью, на морозе? К Архипу обращаются «эй, солдат»? Кажется, пока меня не было, в полку случились большие перемены. Но об этом мне расскажут потом. Обязательно расскажут, вряд ли тот же Федька Синельников упустит возможность погреть мне уши. Сейчас же…

– Рожин!

Каптенармус выдохнул и попытался втянуть живот, имитируя стойку во фрунт, и посмотрел мне куда-то в район шейного платка.

– Пропарь монастырских. Прямо сейчас и как следует. За мой счет, я к вечеру рубль занесу.

– Так это, Жора, у меня…

– Просто сделай, Рожин. А к Генриху Филипповичу я сам заеду.

Каптенармус уныло кивнул и потянул сани с семеркой людей Памятника налево, на немецкий берег реки Псковы. По пути я стянул с одного из мужиков свой кафтан, а с третьих саней, с другой семеркой, забрал свой тулуп. Тут уже недалеко, теперь не замерзнут.

– Карпыч, гони к полковой управе. Последний рывок остался.

* * *

Полковой квартирмейстер, зажав в руках недопитую утреннюю кружку чая, стоял посреди комнаты и смотрел на раскрытые сундуки. На столе при свете трех свечей лежали формуляры, ведомости, перекличной список и прочие сопроводительные бумаги, что мне всучил с собой архимандрит. По доскам пола расплывались мокрые грязные лужи от растаявшего на башмаках снега.

– Серов, – тихо проговорил секунд-майор Стродс, – я мог бы разжаловать тебя в рядовые и приказать забить батогами. А еще я мог бы запереть в карцере и пытать до смерти. Или обвинить в краже и повесить на ближайшем дереве. У меня есть такие полномочия. Ты меня понимаешь?

Он обошел сундуки и встал передо мной, глядя прямо в глаза:

– Мне нет нужды убивать тебя вот так вот заковыристо. Да еще и с такими рисками. Я любитель простых решений. В своем письме я лишь спрашивал у его преподобия, есть ли такая возможность. Вот это вот, – он кивнул на сундуки, – я бы доставил сам. Попозже и с соответствующим задаче оружным отрядом. Ты мне веришь, Серов?

Голова гудела. Я, конечно, мог сказать многое, уверить его, что и в мыслях не было, задать кучу вопросов… Но сказал лишь:

– Сутки без сна, Генрих Филиппович. А еще собачий холод и тяжелая дорога. Разрешите идти?

Глава 7

Кабинет поручика Нироннена был освещен теплым светом от нескольких плошек масляных светильников. На улице бушевала метель и маленькое оконце было залеплено пушистым снегом.

Передо мной на столе стояла пиала с уже порядком остывшим чаем и ворох бумаг с моими путевыми заметками, а перед Мартином Карловичем на большом листе потихоньку рождалась аккуратная схема. Сидящий в уголке новый ротный писарь прилежно записывал под диктовку описание маршрута и словесную расшифровку обозначенных на схеме приметных мест.

В углу стоял мольберт, который еще летом смастерил Федька Синельников. Во время занятий французским языком с господином поручиком я на нем размещал свои наглядные пособия, а сейчас Мартин Карлович собирался взять его с собой в полковую канцелярию и на нем вывесить собственноручно нарисованную схему. Презентацию хочет устроить, что ли?

– Так, вроде все? – спросил Нироннен через некоторое время.

Я еще раз бегло осмотрел листы со своими каракулями. Мосты, мостки, холмики, овраги, изгибы дорог, приметные дома во встречных деревнях, особо запоминающиеся элементы местности, имена старост и помещиков… Оказывается, записал-то я очень даже много. Листов эдак тридцать извел с двух сторон. А Мартин Карлович превратил все это в одну схему и два столбца аккуратных строк со словесными пояснениями. И у него описание маршрута вышло более емкое и понятное, чем мое вот это все… Что-то мне в голову закралась крамольная мысль, что господа офицеры в штабе не только пьянством занимаются.

Поручик стянул со столика писаря лист с примечаниями, пробежал взглядом.

– Ну да, все. Так, Жора. Через два часа… – поручик сверился с гулко тикающими настенными часами, – нет, уже через час, подходи со своим излеченным солдатом сюда. Во всем параде. Пойдем в полковую управу. Все как положено: я буду докладывать, вы с Кривичем стоять столбами по краям от планшетки, а господин капитан – похвалы получать.

Я растянул губы в вежливой улыбке и поднялся с табуретки.

– Ну куда вскочил-то? Время еще есть немножко. Вот, чай допивай. И… – Мартин Карлович с усмешкой посмотрел на меня, – расскажи промежду делом, как у тебя вдруг еще один солдат к лекарю угодил. Вроде только-только все выздоровели – и тут на тебе, какая незадача!

Я чуть наклонил голову и изобразил из себя эталон слова «вежливость» из Парижской палаты мер и весов. Чай холодный и несладкий, ну да что ж теперь. Допил одним глотком, отставил глиняную пиалу на край стола, откуда ее тут же забрал подскочивший Федька.

– С лестницы упал, ваше благородие.

– Батюшки! Так-таки с лестницы? – притворно всплеснул руками Мартин Карлович.

– Точно так. С лестницы. Меня вот не было, эти лентяи забыли крыльцо песком посыпать.

– Вот беда! Но, надеюсь, на этот раз этот твой Заноза никого за щеку не кусал?

– Никак нет! Крыльцо ошкурено, обработано, солдат Белкин никаких заноз не получил. Только синяк небольшой от падения. Лекарь сказал – уже завтра может вернуться к экзерцициям.

Мартин Карлович спрятал невольно мелькнувшую ухмылку в своих рыжих усах. А потом посерьезнел и строго произнес:

– Ну-ну. Ты вот что. Внимательнее все песочком посыпай, капрал Серов. Полковник Лебель у нас сторонник прусской системы муштры. Ежели солдаты и впредь так с крыльца падать будут – то он все ваше капральство сквозь строй прогонит. Чтобы, значит, все сразу к занозам привыкали. Ступай.

* * *

Псков утопал в снегу. Метель никак не успокаивалась. Когда я дошел до дома, выделенный моему капральству под кантонир-квартиру, весь кафтан был покрыт толстым слоем налипшего снега.

В сенях ко мне подскочил Степан и быстро прошелся по кафтану веником, стряхивая снег. Я еще пару раз топнул башмаками о половицу и вошел в дом.

Было дымно. Снег забил трубу плохо сложенного дымохода, дым валил из печи внутрь и скапливался под потолком. Хозяин открыл волоковое окно вверху стены, чтобы дыму было куда уходить. Это не сильно помогало, потому хозяин с ворчанием елозил в узком оконце длинной палкой, выталкивая наружу налипшие на бревна сугробчики.

Волоковое окно – это такая прямоугольная дыра в стене под самым потолком. Туда должен выходить – выволакиваться – дым, когда помещение топится «по-черному». Я был сильно удивлен, когда узнал, что отопление «по-черному» – это не значит, что весь дом будет прокопчен сажей. Если правильно топить печь – то не только стены, но и потолок будет без сажи. А еще вдоль потолка местные на тонких бечевках развешивали рыбу, мясо и спокойно коптили ее холодным дымом. Чего ж добру пропадать? Два в одном – и отопление, и коптильня. И что удивительно – нет никакой вони. Так, легкий запах протопленной бани и горячего дерева, не более того. Но это если топить правильно. Я правильно топить не умел, у меня получалась какая-то газовая камера, а не отопление «по-черному». Тут ведь надо не только правильно играть с вентиляцией, вовремя пододвигая задвижку на волоковом окне, увеличивая или уменьшая зазор, но и как-то по-хитрому подбирать дрова вперемешку с древесным углем. Этому искусству местные учатся с детства. И если как-то работать по хозяйству здешние дети начинают чуть ли не сразу, как научатся ходить, то к печи хозяйка дома станет подпускать дочь разве что годам к двенадцати. Считай, на десятом году обучения этому искусству – топить «по-черному».

Камины и печи с трубами появились здесь совсем недавно. Говорят, что в одно время с царским указом брить бороды, то есть при императоре Петре Великом. Такие печи были очень дорогими, их надо было уметь правильно складывать. В деревнях печи с трубами не любили. И неудобно, и расход дров больше, и жар не тот. В городах печные трубы старались делать обязаловкой. Пожаров меньше, да и дома можно ставить теснее друг к другу, когда дым вытягивается наверх через печную трубу, а не вбок через волоковое окно. Но, как и всякая инновация, внедрялось это дело административно-командными методами. И втихую саботировалось населением. Потому что новое запросто может оказаться очередной временной блажью понаехавших немцев, которую вскоре отменят, а своя методика – вот она, годами отработанная, простая и понятная.

Пользуясь тем, что в доме и так дымно, солдаты беззастенчиво курили прямо в большой обеденной комнате. Собрались в тесный кружок вокруг выбритого налысо Еремы и вели неспешную беседу.

Ну как – беседу? Ерема рассказывал, а остальные слушали. Судя по их лицам, рассказ был совсем не веселый. Белкин так и вовсе был смурной и лишь в бессильной злобе стискивал в кулаки свои длинные жилистые ладони. Уже вернулся из лазарета, надо же! Быстро он. А я-то думал, воспользуется возможностью легально уйти в запой. А где Сашка? А, вот он. Сидит наша заноза спокойно, слушает Ерему. И, что интересно, сидит рядом с Белкиным. И ничего, не вижу на их лицах никаких признаков смертельной вражды. И куда пропало то бешенство, с которым они смотрели друг на друга еще неделю назад?

Ерема заметил меня и замолчал. Остальные солдаты тоже притихли, и только Белкин проронил, хмуро глядя куда-то в пол:

– У нас в Шлиссельбургском полку так же было. И не пару месяцев, а все семь лет, что я там был. И, говорят, до меня так же было. Считай, всю жизнь. Вот говорят – немцы, немцы, прусская муштра… – Белкин в сердцах хлопнул себя ладонями по коленям. – Так их у нас и не было вовсе, немцев-то этих. Раз-два и обчелся. Остальные все свои, православные, природные русаки. И у тебя в монастыре тоже – откуда немцам-то взяться? А вот поди ж ты…

Тут он заметил, что все замолчали, и поднял голову. Увидел меня, вскочил и вытянулся во фрунт. Я поморщился и кивнул на обеденный стол, заставленный пустыми деревянными мисками. Старый солдат Семен Петрович по-своему истолковал мой жест и слегка поддел ногой одного из новых солдат, из шлиссельбургских сироток. Тот подскочил и начал убирать со стола. Похоже, при мне они продолжать этот разговор не хотят. Только вон Никита косится как-то диковато, исподлобья. Ну, нет так нет.

– Чего расселись, воины? Лясы точите, а человек вон, – кивнул в сторону копошащегося у волокового окна хозяина, – работает. А вы чего, белоручки, что ли? Возьмите лопаты да идите снег вокруг дома убирать. Навалило так, что скоро уже не пройти будет. Никита, Алешка. Помогите Ереме облачиться в парадное. Парик, камзол чтобы чистенький, все дела. Мы с тобой, брат, пойдем в полковую канцелярию, поработаем немножко мебелью при поручике Нироннене.

– А я? Возьми меня с собой! – вскинулся Сашка. Ишь ты. А я по тебе скучал, оказывается.

– А тебе, Заноза, особое повеление от господина поручика. Крыльцо от снега очистить да песком посыпать.

У Белкина вдруг на лице появилась ехидная ухмылка, и он, подмигнув, хлопнул Сашку по плечу.

* * *

Мы с Еремой внесли мольберт в большой зал, установили и в четыре руки закрепили на нем нарисованную поручиком Ниронненом схему. После чего синхронно сделали шаг назад, встали вплотную к стене и застыли как изваяния.

В центре зала, подальше от окон и сквозняков, за длинным столом сидели офицеры полка и неспешно трапезничали. Командиры батальонов – два секунд-майора и пример-майор, командир нашего батальона Небогатов, полковой квартирмейстер секунд-майор Стродс, командир полковых пушкарей, сам полковник Лебель с одним из двух своих адъютантов и наш ротный – капитан Нелидов.

Поручик Нироннен отошел на пару шагов, посмотрел еще раз схему, убедился, что все в порядке, и слегка растерянно повернулся к столу, откровенно не зная куда себя девать. Полковник Лебель, увидев его растерянность, поднялся из-за стола и подошел к схеме. Осмотрел, провел пальцем по линиям и благосклонно улыбнулся Нироннену.

– Хорошо сделано. Люблю такое! Писарчук оформлял?

Нироннен покраснел и ответил:

– Сам делал. Писарчук только приложения записывал. Вот, пожалуйста, – и протянул полковнику стопку листов, которые до этого крутил в руках.

Хотя с чего это я вдруг решил, что он покраснел? Он же рыжий, как морковка. Может, мне просто показалось из-за цвета его усов и желтого света свечей.

Полковник бегло проглядел бумаги, изредка сверяясь с размещенной на мольберте схемой и, по-видимому, остался доволен.

– Хорошо! Меня, милейший, в Шляхетском корпусе за геометрию и тригонометрию всегда хвалили. Могу, знаешь ли, отличить хорошую работу от халтуры.

Говорил он с заметным акцентом, практически не используя мягкие согласные и очень коротко проговаривая гласные. Впрочем, понять его было можно. Или просто я уже привык к такому количеству разных версий разговорного русского языка?

– Благодарю вас, господин полковник! – потупился Нироннен.

А ведь они с полковником Лебелем почти ровесники, обоим уже лет под сорок. Только Нироннен более тяжеловесный. Широкое лицо, широкие плечи, крупные кисти рук с раздутыми пальцами. Лебель же сухопарый, подтянутый. Чем-то похожий на гончую. А Нироннен, соответственно, на бульдога. М-да. Осторожнее надо с такими мыслями. Ишь чего удумал – высокородное начальство с брехливыми псами сравнивать!

– Пожалуй, пора начинать!

Полковник Лебель хлопнул пару раз в ладоши. В зал тут же прибежали слуги. Пока они убирали со стола, офицеры подошли к нашему импровизированному стенду и принялись осматривать схему, вполголоса обмениваясь комментариями. Только капитан Нелидов остался за столом, вольготно развалившись на спинке стула.

– Вот, Вильгельм Францевич, об этих нижних чинах я вам рассказывал. Солдат Кривич, которого… ну вы знаете. И капрал Серов. Это он привез серебро от преподобного Иосифа.

Полковник мазнул взглядом по мне и внимательно осмотрел с ног до головы Ерему. Переглянулся со Стродсом, кивнул каким-то своим мыслям, развернулся и провозгласил:

– Прошу садиться.

Офицеры заскрипели стульями, располагаясь за столом, и Лебель начал:

– Господа! Я внимательно изучил марш полка минувшей осенью из Риги в Псков. В связи с чем уведомляю вас, что считаю неприемлемым совершать предписанный нам марш таким же порядком. Погодные условия не простят нам такого количества накладок и погрешностей. Ночевки солдат в палатках, шатрах, шалашах и что вы там себе еще придумывали – не для зимы. В нынешних условиях мы с вами должны разработать маршрут таким образом, чтобы все солдаты имели ночевку в крепких деревянных домах с печью и никак иначе. Это понятно?

Полковник окинул взглядом собравшихся офицеров.

– Вроде бы я не сказал ничего для вас нового, однако в осеннем марше подобного исполнено не было. По какой причине и по чьей вине – это уже дело прошлое. Нынче же полку предписано совершить марш на Митаву для соединения с основными силами армии. Об этом самом марше мы с вами сегодня и поговорим. Силами роты капитана Нелидова была разведана дорожная обстановка по первой части маршрута следования. – Вильгельм Францевич плавно опустился в свое кресло во главе стола и обратился к Нелидову: – Прошу вас, Алексей Андреевич. Начинайте.

Капитан Нелидов привстал, благосклонно кивнул поручику Нироннену и плюхнулся обратно на стул. Нироннен откашлялся, сделал шаг к мольберту и начал:

– От переправы через реку Великая Рижский тракт круто забирает на север, к берегу Псковского озера. Затем у погоста Камно идет по Каменецкой губе. Протискивается между речкой Каменкой и Грамским болотом и поворачивает на юго-запад, через село Подграмье на Изборск. Дорога проходит по хорошо заселенным землям Завелицкой засады, затем идет по землям Никольской губы Изборского уезда. Местность холмистая, с большим количеством оврагов. Почти вся дорога проходит по лесу, иногда встречаются небольшие луга, сейчас замерзшие, а по летнему времени – заболоченные. Вот здесь, – Нироннен указал на первый столбец сбоку от схемы, – перечень деревень и хуторов с примерным расстоянием между ними по пути следования. Приметные места, колодцы и обширные поляны указаны на схеме и подробно расписаны в примечаниях. Так же к схеме прилагается лист с именами владетелей деревень и земель.

Рассказчик из Нироннена аховый. Дикция монотонная, постоянно дергает рукой к схеме, будто не знает, куда ее деть. Левая-то у него лежит на рукояти шпаги, а вот правая все время дергается. Видно, что он не в своей тарелке.

К середине его рассказа я начал сосредоточенно считать снежинки, налипшие снаружи на окно, и придумывал, будто у них там морской бой. Увлекательно и весело. Главное – не двигаться и не заснуть. Вон, капитан Нелидов уже откровенно клюет носом. А майоры и полковник – ничего так, внимательно слушают, в глазах интерес. Один из секунд-майоров делает себе на листке какие-то пометки карандашом, а Небогатов ему вполголоса что-то комментирует.

Говорил Нироннен не так уж и долго, но далось ему это тяжело. Вон, аж потом покрылся. Жаль, нельзя повернуть голову и посмотреть, как там мой Ерема, не уснул ли? Я ж мебель, мне нельзя двигаться.

– Вот тут, в десяти верстах от Изборска, у погоста Таилово, в самом центре Таиловской губы большая развилка дорог. Есть своротка с Рижского тракта на север, на Печоры, и на юго-запад, на Ротово и Лавры. В пяти верстах от Лавр большак поворачивает на Мариенбург. – Мартин Карлович не удержался и почесал-таки правой рукой нос. Вон, значит, чего у него рука все время так дергалась!

– Спасибо, поручик Нироннен, – полковник Лебель благосклонно улыбнулся, и Нироннен едва заметно выдохнул. – Прошу садиться. Вон, по правую руку от Алексея Андреевича есть местечко.

Вильгельм Францевич дождался, пока Нироннен займет свое место за столом, и продолжил:

– В прошлом году в Лифляндии случился неурожай. По этой, а также по некоторым иным причинам армейские магазины по линии от Дерпта на Митаву и Ковно через Валк, Вольмар, Венден и Ригу не полны. Потому наше соединение с действующей армией непосредственно на марше считаю нецелесообразным, – Вильгельм Францевич остановился и, тонко улыбнувшись, сказал: – Оно, конечно, хорошая идея – отдать вопросы снабжения провиантом генералу фон Мантейфелю и канцелярии Василия Абрамовича Лопухина. Но, думаю, у них и без нас хватает головной боли.

Послышались сдержанные смешки и чей-то тихий комментарий про голодную зимовку армии в Дерпте.

– Благодаря усилиям… – полковник Лебель коротко переглянулся со Стродсом и продолжил: – Благодаря усилиям капитана Нелидова у нас есть возможность двигаться на Митаву отдельно от основных сил армии. Потому нам с вами надлежит разработать следующий маршрут: у погоста Таилово полк свернет с Рижского тракта и проследует через Ротово и Лавры на Мариенбург, Шваненбург и далее. Через Двину переправляться будем в районе города Якобштадт. Я настаиваю, чтобы в Якобштадт мы прибыли до начала весенней распутицы. В данный момент там стоит на квартирах Киевский кирасирский полк. По предварительной договоренности с их полковником они удержат квартиры для нас, сами же до ледохода переправятся через Двину и отправятся дальше, на Ковно. Мы же там, в Якобштадте, переждем распутицу и переставим обоз с полозьев на колеса. По окончании ледохода переправимся через Двину и совершим оставшуюся треть марша – от Якобштадта в Митаву. Чтобы избежать скучивания солдат на дороге, а также в деревнях и селах по пути следования, выступать будем отдельными ротами. Головной ротой выступит рота капитана Нелидова. Вы, Алексей Андреевич, к нам перешли из гвардии. Кому как не вам доверить такую честь?

– Вообще-то головной ротой всегда гренадеры выступали, а у нас гренадерская рота даже не сформирована, – проворчал один из майоров.

– Положено сформировать – значит, сформируем, – ответил Лебель. – Ее у нас отберут, а мы сформируем еще раз. Сколько потребуется – столько формировать и будем. А головной ротой пойдет рота капитана Нелидова.

– Виноват, господин полковник! – поднялся майор.

Полковник Лебель жестом велел майору садиться и улыбнулся:

– Конференция уже четыре месяца как требует от армии решительных действий. Этих самых решительных действий нет, потому армии срочно потребны виноватые. И, будьте уверены, виноватые найдутся. Вопрос только в том, какая именно вина будет на виноватом. В наших с вами интересах, господа, когда нас будут бранить – а бранить будут обязательно, – чтобы никто не смог поставить нам в вину медлительность и плохое состояние полка. Так что приступим. Все ознакомились со схемой? Впредь прошу именно так и оформлять маршевые листы. А поэзию и многословие оставьте господину Макшееву. Он ныне гражданский губернатор, у них такое в чести.

За следующие несколько часов мои снежинки по ту сторону окна успели провести штук двадцать морских баталий и полста воздушных. Очень боевитые такие снежинки. Бодрые, задорные. Не то что эти штабные. Всякой нудятиной занимаются. Считают пуды, версты, ведра, мешки… О, а вот и Симанского упомянули. А, понятно. Это его будут выспрашивать на тему, где найти хозяев тех деревень, где роты будут на постой останавливаться. И снова пуды, версты… Что интересно, про деньги было сказано лишь один раз, да и то вскользь. Кто-то из майоров спросил разок, а Стродс важно кивнул – мол, все в порядке.

Нет, я, конечно, иногда пытался слушать и мотать на ус. В конце концов, когда еще представится шанс посмотреть на штабную работу? Но для стороннего зрителя все это невыносимо скучно. Может быть, если бы они считали пуговицы для штиблет или аршины сукна… В этом я неделю назад хорошо разобрался, понимаю, что к чему. А эти бесконечные пуды, версты и телеги…

Но вот совещание подошло к концу.

– И доведите до сведения каждого офицера в своих батальонах. Офицеру в обоз дозволяется брать не более двух телег личного имущества. Лично пересчитаю, прямо на марше. Увижу лишнее – прикажу немедленно сжечь к песьей бабке. Так что пусть все ненужное отдают на хранение в третий батальон. Закончим летнюю кампанию, встанем на зимние квартиры – тогда пусть получают свое барахло обратно. На этом всё. Не смею вас более задерживать.

Полковник Лебель встал, попрощался с майорами и проводил их до порога. Стродс аккуратно снял схему с мольберта и расстелил на опустевшем столе. Я с большим наслаждением отлип от стены и шагнул вперед, собирать треногу мольберта. Два часа вот так стоять – сомнительная радость, знаете ли.

Мы вышли вслед за вспотевшим Ниронненом и откровенно сонным Нелидовым. Теперь у нашей роты никаких работ нет и не предвидится до самого выхода. Только экзерциции. Будем срабатываться с новичками. Их у нас в роте много. Очень много.

* * *

Когда мы донесли мольберт до квартиры Нироннена, на улице уже стемнело. Звонили колокола церквей, горожане расходились по домам после вечерней службы. Я хлопнул Ерему по плечу и отправил домой, ужинать. А сам, пожалуй, пройдусь по морозцу, подышу свежим воздухом. По заведенной традиции вечер капральство проводит без меня.

А вон и Ефим идет от церквушки в окружении монастырских сироток. Те уже переодеты из рванины в красные камзолы. Кафтанов у них пока нет, потому поверх камзолов – обычные гражданские армяки да прочие курточки. А… Точно! Их же сегодня вечером к присяге приводили! Теперь это, значит, полноправные солдаты полка. Скорее всего, Ефим их ведет праздновать.

Подхожу и радостно приветствую:

– Здорово, крестный!

– Здоровей видали, – хмуро отозвался Ефим, – отойдем-ка в сторону, пошепчемся. Есть что сказать.

Чего это он? Наверное, по поводу Архипа? Или что?

– Ну? – в лоб спросил я, когда мы отошли от монастырских на пяток шагов.

Ефим стянул рукавицу, остервенело почесал щетину под шейным платком и с легкой заминкой начал:

– Знаешь, тут про тебя говорят всякое… И так, и сяк… В общем, я человек простой, Жора. И тебе, как родному, напрямик скажу, без всяких этих самых. Так что слушай. И давай без обид, лады?

– Слушаю. Излагай. – Кажется, ничего хорошего он мне не скажет.

– Ты, крестничек, что-то не то вытворяешь. Власть тебе голову вскружила, над людьми измываться стал. Заставляешь людей бегать по морозу, издеваешься по-всячески… Глупости ты делаешь, крестник, вот как есть тебе скажу. Заставлять людей бегать, просто чтобы покуражиться и власть свою показать – это не дело. Такого люди не примут. И в капралах так долго не задержишься. Смекаешь, что я говорю?

Начинается… Да, конечно, смекаю, крестный. В моем детстве это называлось – «страна советов». Когда зрители с трибун кричат, как нам лучше играть. Особенно когда проигрываем более сильному сопернику вроде тех же «Коломяг» – там только и успевай ловить полезные советы.

Настроение было безнадежно испорчено.

– Будь здоров! – я хлопнул по плечу крестного, повернулся и пошел домой, к своим.

Спать лягу. Мне ж так и не дали как следует выспаться после сегодняшней ночной гонки. Надо отдохнуть, завтра много работы.

Мужики поработали на славу. Вокруг дома были расчищены аккуратные тропинки, ровные сугробы возвышались по сторонам, и кто-то даже слепил снеговика. Наверное, Сашка. У него вечно детство играет. Сейчас, небось, ужинают с чувством выполненного долга и нагулянным аппетитом.

Захожу в дом и, стараясь быть незаметным, тихо прохожу к себе в каморку. Пока мы сюда не заселились – это был чулан. А потом Семен Петрович лично переоборудовал его в отдельную комнату для господина капрала.

А вот и он, легок на помине. Слегка навеселе, выпил с устатку. Я сажусь на свою лежанку, начинаю расстегивать замерзшими пальцами пуговицы мундира.

– Давай помогу, – говорит Семен Петрович.

В четыре руки с кафтаном и камзолом справляться сподручнее.

– А все-таки эти ночные покатушки ты зря устроил, Жора. Не в обиду говорю, а просто с высоты своей немалой жизни. Ночь – она, знаешь ли… всякое может случиться. Ну подождали бы день-два где-нибудь на почтовой станции, а потом, как метель улеглась – выступили бы посветлу. Так оно спокойней. И людей бы риску не подвергал почем зря… Я тебе так скажу. Все неприятности, которые с людьми случаются – они вот от такой молодой поспешности и горячности. Сам подумай, ну если бы конь в темноте ногу сломал? Что бы тогда делать стали?

И этот туда же.

– Спасибо тебе, Семен Петрович. Надоумил. Теперь буду знать.

– Вот то-то и оно! – довольно улыбается в седые усы старый солдат.

Он, походу, не уловил иронии. Да и пусть.

Мы вдвоем развесили мундир на вбитые в стену колышки, я аккуратно положил парик на притолоку и с наслаждением растянулся на лежанке.

– Спокойной ночи!

Дверь прикрылась. Проваливаясь в сон, я слышал доносящийся из-за стола спор. Ну да, все, как я и ожидал. Гретые на костре камни – глупость, надо было иначе. Стрельбу устраивать под Изборском – совсем капрала бес попутал. А ну как попали бы в кого? Спотыкач из кольев, что наспех соорудил Степан – тоже на дурака рассчитано, будь на месте мнимых преследователей хоть кто-нибудь поумнее – ни за что бы не вляпался. И вообще оно так не работает, надо было все совсем-совсем по-другому сделать. Хорошо хоть Степану хватило ума не влезать в спор и не оправдываться. Их там не было. А они хотели бы там оказаться. Вот и весь секрет этих многомудрых советов.

А снеговика, кстати, слепил не Сашка, а Степан. Надо же!

Глава 8

У дородного доброго молодца

ретиво сердце испужалося.

Крепки мысли помешалися.

Ах, послышало ретиво сердце,

ах невзгодушку великую.

Грозну службу да государеву!

Песня неспешно лилась над марширующей ротной колонной. Хорошо так, красиво, с многоголосием. Здесь люди вообще любят петь. И умеют. Правда, без какого-либо разнообразия. И за столом, и во время работы, и в походе – в большинстве своем примерно один и тот же мотив. Поют медленно, неспешно, успевая сделать на один слог два шага. Больше всего мне здешние песни напоминали старую застольную «Черный ворон». Ну этот, который «что ж ты вьешься, над моею головой!». Здесь поют примерно так же. Тягуче, раскатисто…

Большинство мужиков ведут одну вокальную линию с небольшими колебаниями вверх и вниз в пределах терции. Несколько солдат с низкими голосами дают басовую партию, а молодые парни с высокими голосами задают весь песенный колорит, украшая основную линию вокальными импровизациями, эханьем, оханьем и лихим посвистом. Особенно выделялся Сашка, который умудрялся своим звонким голосом выдавать такие трели – закачаешься!

Славная слава королевская,

того ли короля прусского.

Ах, нам слышно, подымается,

к нам в Россию он собирается.

Вы, друзья, братцы-товарищи,

вы российские солдатушки,

Не робейте, не пугайтеся, не робейте,

не пугайтеся.

Сашка в азарте даже выскакивал из колонны в сторону и широко размахивал руками в такт своим вокализам. Думаю, если бы он не стоял на обочине по колено в снегу – так еще бы в пляс пустился. И ведь не думает о том, что силы зря тратит. У него, видите ли, душевный порыв!

Мы осмелимся, мы изготовимся,

и рассердимся, и освирепимся…

Текст незамысловатый. Рваный ритм стиха певцы выравнивали тем, что какие-то слоги проговаривали быстро, как бы проглатывая, а какие-то растягивали. Корявость рифмы укрывали хулиганскими выкриками. Будь здесь какой-нибудь худсовет музыкального училища времен маминой молодости – наверняка бы сказали, что классическая киношная «Эх, дубинушка, ухнем» шедевр по сравнению вот с этим вот. Но худсовета здесь не было, а были полторы сотни мерно шагающих крепких мужчин, с удовольствием поющие во весь голос.

К самому королю в презент пошлем,

а министрам-то по подарочку,

Офицерам-то по гостинечку.

Сами придем к нему с докукою —

Барабанным боем и музыкою.

Мы пехотою будем в гости звать,

артиллерией станем потчевать.

Честно сказать – завораживало. То ли от басов, то ли от резких высоких подголосков, – но почему-то под песню и шагалось легче, и плечи будто сами расправлялись, и ритмичный хруст снега под сотнями ног давал ощущение чего-то такого… величественного, что ли.

Я, правда, не пел. Вроде бы даже и хотел, но как-то стеснялся, что ли… Было дело, еще в прошлом году на марше ребята предложили мне спеть что-нибудь, ну я и попробовал было исполнить «Марусю» из фильма «Иван Васильевич меняет профессию»:

– Зеленою весной, под старою сосной…

Как у нас говорили – не зашло. И я ведь пел не так чтобы быстро, ритм задал где-то в сто бит вместо традиционных для моего времени маршевых ста двадцати бит. Не учел, что здесь скорость песен – сорок бит, а то и меньше. Кто-то разочарованно зашептал: ну чего ты тараторишь, мол. Куда торопишься? А Ефим так сразу прямо и сказал: ну ничего, мол. Не умеешь – так сразу и скажи, за это не бьют. Слушай лучше, как другие поют, подтягивай вполголоса, авось так и научишься. И еще по плечу снисходительно похлопал – мол, как же тоскливо вы там жили, в том месте, откуда ты родом. Разве ж это жизнь – с такими-то корявыми песенками? В песне ведь главное что? В песне главное не вот это твое «тыр-пыр-пыр», а чтобы душа была. Чтобы вот так – эх! И сразу хорошо!

С тех пор и не пытаюсь.

Путь познает молодечество,

Не пожалеем мы здоровьица.

И друг за друга мы все помрем,

За Россию свою кровь прольем…

И вот тоже интересно. А как так вышло, что вся рота слова знает, а я – нет? Этой-то песни я точно не слышал, это какая-то новая. И откуда ее все знают? Кто написал, когда разучить успели?

Впрочем, когда мне было интересоваться свежими песнями? Я же целыми днями вместе с ротой занимался экзерцициями. А там солдаты молчат, лишь барабанщики ритм отбивают, да капрал отсчитывает движения. Делай раз! Делай два!

Да и по вечерам не до песен. При свете масляных светильников проверял и дополнял вещевые табели капральства, все эти ранжирные списки, перекличные списки… Все три ротных ундер-офицера – Фомин, Ефим и Максим Годарев – тоже целыми днями пропадали по хозяйственной части, выцарапывая штатное снаряжение на всю роту. Капитан Нелидов не вылезал из псковских кабаков или блистал на приемах у местных дворян, а поручик Нироннен сутками пропадал в батальонной или полковой канцелярии. От дома секунд-майора Стродса постоянно мотались посыльные то к предводителю дворянства Симанскому, то сразу к домам различных местных дворян и купцов. Договаривались о постое рот, о провианте и куче других мелочей, чтобы избежать накладок с жильем на первой части маршрута, той, которая идет по псковской земле. Опять же, Стродс смог договориться с горожанами и взять взаймы теплую одежду, в которой полк дойдет до Якобштадта, а оттуда старые и нестроевые солдаты, переведенные в третий батальон, по последнему снегу вернут сани с тулупами, шапками и варежками обратно во Псков. Ну и сам третий батальон останется в городе, дожидаться новых рекрутов для обучения.

Псковские пекарни вовсю пекли хлеба и тут же пересушивали их на сухари. Ротные каптенармусы и фурьеры со всеми нестроевыми бегали взмыленные. Готовили запас провианта на всякий случай, затаривались овсом для коней, ремнями, мешками и шанцевым инструментом, полковые артиллеристы и примкнувший к ним Степан день-деньской крутили патроны для мушкетов и перешивали мешки в картузы для пушек. Под Митаву полк должен прийти полностью боеготовым. А рассчитывать на армейские магазины – так себе идея. Говорят, что там, в Лифляндии, цены подскочили чуть ли не втрое, потому закупить все необходимое для летней кампании старались во Пскове.

И маневры, маневры… Каждый дневной час большое поле в псковском Кроме постоянно топтала ногами какая-либо рота.

Получалось так себе, если честно. Заметно хуже, чем в прошлом году. За эти две недели полковник Лебель основательно перетряхнул все роты полка. Старых и увечных перевел в третий батальон, перераспределял по ротам молодых и недавно пришедших опытных солдат, по каким-то своим мотивам менял ротные знамена вместе с номерами рот, переводил с места на место капитанов и поручиков… В общем, заново пересобрал все команды полка по своему усмотрению. Не в последнюю очередь еще и для того, чтобы полностью разбить ту систему хозяйствования, которую создавал солдат Архип и старшины артелей. Сам же солдат Архип нынче был в капральстве у капрала Силы Серафимовича, под бдительным присмотром ундер-офицера Ефима Иванова. К нему же определили и тех гарнизонных солдат, которых я привел из Печор.

Мы теперь – первая рота. И, как положено первой роте, у нас теперь ротное знамя белого цвета с черным полковым гербом и красными фламмами по углам. Остальные четырнадцать ротных знамен – желтые, того же цвета, что и знамя полка. Такая традиция – если у других рот флаги кто во что горазд, то у первой роты любого полка знамя всегда белое. И при построении в линию первая рота стоит с правого фланга. Так сделано специально, чтобы генерал мог во время сражения видеть, где закончился один полк и начался следующий.

К знаменам здесь отношение двоякое. С одной стороны, все, как и в мое время – утрата знамени ведет к расформированию части, потерявшего знамя прапорщика немедленно казнят и тому подобные драконовские меры. Но при этом если знамя полка безусловная святыня, которой присягают, целуют и на которое чуть ли не молятся, то ротные знамена – это просто знаки. Вот поменяли нам ротное знамя – ну и что? Никто и не ропщет. Хотя кому там роптать! Из тех, с кем мы провели прошлое лето на Двине, в роте осталось человек шестьдесят. Остальные девяносто переведены из других рот, а то и вообще из другого полка.

Полковник Лебель и майор Небогатов приходили смотреть на маневры рот чуть ли не каждый день. И каждый раз из каких-то своих соображений они меняли нам задачи прямо по ходу перестроений.

Отрабатывали маневры ротой, полуротами и капральствами. Причем конкретно наша рота, как первая, тренировала несколько сценариев: голова роты атакована на узкой лесной дороге, голова роты атакована в деревне, вся рота атакована до побудки в деревне, хвост роты атакован на узкой лесной дороге и тому подобное. Задача капралов – быстро выстроить людей около ротного знамени и обеспечить линию для плотного залпа.

Прапорщик у нас в роте тоже новый. Перевелся из гвардии вместе с капитаном Нелидовым, его старинный друг и постоянный собутыльник.

Прапорщик – он же знаменосец – человек особый. Его задача – развернуть ротное знамя там, где укажет командир роты, быстро и без суеты. После чего спокойно держать знамя, будто статуя, и не отвлекаться ни на что другое. Говорят, что есть даже такое испытание для кандидатов в знаменосцы. Уважаемых в полку капралов и унтер-офицеров выстраивают рядом с артиллерийской батареей, дают залп… и знаменосцем становится тот, у кого от выстрела на лице не дернется ни один мускул.

Прапорщик уже не считается нижним чином, к нему надо обращаться на «вы» и «господин прапорщик». С точки зрения нижних чинов он имеет привилегии офицера. Это в моем времени прапорщик совмещает на себе функции каптенармуса и фурьера, здесь же у него нет никаких других задач, только знамя. Такие правила.

Флаг показывает отцам-командирам общее состояние роты. И если вдруг какой-нибудь охламон в суматохе собьет прапорщика с ног и знамя даже не рухнет, а просто задрожит – командир может посчитать это знаком и принять неверное решение. Потому во время маневров и перестроений к прапорщику близко не подходи. Если он почувствует угрозу знамени – сработает на опережение и вломит солдату просто так, на всякий случай, зато от души. Еще до того, как тот успеет поколебать флаг роты. Примерно так же должны работать и барабанщики, но они у нас парни молодые и застенчивые – на вид оба моложе восемнадцати, совсем еще подростки. Потому барабанщики частенько сбивались с ритма, когда их толкали под руку бестолково перестраивающиеся солдаты. А тут уж знай, не зевай, господин капрал. Вмешивайся в дело своей капральской тростью, ставь нерадивого солдата на его место в строю, выручай барабанщика.

Так это примерно и выглядит. Командир роты принимает решение. Барабанщики дают дробь, передавая это решение командирам капральств, а прапорщик держит знамя так, чтобы его мог видеть командир батальона, если мы в батальонной линии, или, если рота работает отдельно – просто показывает общее настроение команды. Если вдруг капрал не разобрался в барабанной дроби, не услышал приказ ундер-офицера или просто растерялся – смотри на знамя. Тогда сразу станет понятно, что делать – стоять, идти, перестраиваться или атаковать в какую-либо сторону.

В бою именно от спокойствия знаменосца зависит – будет ли рота воевать как часть единого полкового организма или в хаосе сражения превратится в отдельную боевую единицу, а затем и просто в растерянную толпу одинаково одетых мужиков.

Поэтому прапорщик должен быть абсолютным флегматиком.

Наш таким и был. Впрочем, нести белое знамя первой роты доверяют только лучшим. Хотя как по мне, быть главной мишенью для стрелков противника – крайне сомнительная привилегия. Да и вообще, считаться лучшим – это не самая хорошая затея. Надо бы освоить это замечательное воинское умение – вовремя прикинуться чайником, чтобы в должность лучшего вляпался кто-нибудь другой.

Но всякий аврал рано или поздно заканчивается. И вот, в середине февраля, на следующий день после начала Великого поста наш полк наконец-то выступил в поход. Стояние на зимних квартирах закончилось. Началась военная кампания 1757 года.

Интересно, кто же все-таки написал эту песню, которую так лихо распевает марширующая рота? Сами сложили? Или в этом времени уже придумали пропаганду и агитацию?

* * *

За первый же день мы отмахали без малого сорок верст. Очень хороший результат, особенно если учесть снег и мороз. К наступлению темноты мы успели пройти ажно за Изборск, где и разместили роту на постой в двух рядом стоящих деревнях. В сам Изборск сегодня на ночлег вставали пушкари и батальонная канцелярия. Чтобы не создавать заторы на дороге, каждая рота выступала через два часа после предыдущей. Так что последняя, десятая рота, покинет Псков только на следующий день после нас. Впрочем, это уже не особо важно. Каждая рота двигалась по индивидуальному графику, и теперь всем полком мы соберемся лишь в Митаве. На промежуточных стоянках – в Мариенбурге и Якобштадте – полк будет так же располагаться на большом пространстве, занимая десяток с лишним населенных пунктов. Это, конечно, вряд ли одобрит высокое начальство, потому офицеры и ундер-офицеры полка были проинструктированы: если вдруг на марше повстречается какой-либо генерал со свитой – отряд должен тут же притвориться фуражной командой, от греха подальше.

В целом результатом дневного марша были довольны все – и поручик Нироннен, и ундер-офицер Фомин, и каптенармус Рожин. А уж капитан Нелидов-то как радовался… ну, он-то вообще еще в полдень верхами рванул вперед и к нашему прибытию уже изрядно попраздновал в усадьбе местного помещика.

Помещики здесь все как один служивые. Мы, когда еще ездили в Печоры, посетили немало деревень и усадеб. И везде примерно одна и та же картина. Имением и деревнями управляет либо нанятый приказчик, либо жена барина. Сам же помещик – «отбыл на службу». Обычно баре по зимнему времени получают отпуск и зимуют в своих имениях, а сейчас время военное. Все баре – в войсках. Причем если человек – собственник целой деревни с кучей крестьян, это еще не значит, что он и в армии служит в больших чинах. «Начальные люди», как их называют в протоколах – они могут быть и рядовыми солдатами. Причем не только в коннице, в которой дворян больше половины, но даже в обычной линейной пехоте. Как у нас, к примеру, тот же ундер-офицер Максим Годарев.

Иногда бывает, что имением управляет старый барин, отправленный в отставку по возрасту, а в армии служат его дети и внуки. Но такое я встречал нечасто. Здесь мало кто доживает до шестидесяти. Если дети в этом мире умирают от тифа и оспы, то людей старше пятидесяти каждую зиму выкашивают простудные заболевания и воспаление легких.

Так что из представителей дворянства в деревнях на пути следования были в основном женщины.

Вот к одной такой жене помещика встал на постой наш капитан. Причем, по слухам, об этом он договорился еще во Пскове на одной из дворянских вечеринок. Эх, гвардия… Федька Синельников поделился слухами, что его из столицы-то выперли в действующую армию потому, что заядлый ходок. И выделялся этим даже на фоне остальных гвардейцев. Тоже, как говорят, ни разу не скромных.

Ну да и ладно, пусть его. Нам так даже лучше, под руководством Нироннена роте привычнее.

На постой по домам нашу полуроту распределял Ефим, как в старые добрые времена. Три ротных унтера занимались общехозяйственными вопросами – ну там, горячая еда, теплый ночлег, все дела. А капралы уже непосредственно застраивали людей. Так что я чувствовал себя почти как на курорте. Сашка, Ерема и Семен Петрович и без меня прекрасно справятся со своими шестаками. А я пока погреюсь, покушаю горячей каши с луком и с умным видом поговорю разговоры.

– Зря в первый же день так жилы рвем, – сказал Ефим, ковыряясь ложкой в парящей каше. – По-хорошему надо бы по чуть-чуть, чтобы силы равномерно на весь поход разложить.

– Не, не зря, – возразил ему ундер-офицер Фомин, – в пост силы все равно тают. И нет никакой разницы, дома ты сидишь или в походе. Так что пока жирок после мясоеда есть – надо пройти подальше. Потому что к шестой седмице, раскладывай ты силы или не раскладывай – все равно все будут еле ноги носить.

– Еще и барахла с собой столько везем… Ну ладно амуницию. А зачем еду-то со Пскова тащить? Нешто в деревнях дешевле не закупимся? – решил я вставить в разговор свои пять копеек.

– Так надежнее. Да и дешевле выходит.

– И что? В полку что, денег мало, что ли? Вон, нам две недели тому назад монастырский дьяк почти восемь пудов серебра выписал. Это разве мало? Оно же всяко легче везти пару сундуков серебра, чем сотню саней с мешками.

Ефим покосился на меня и усмехнулся.

– Совсем ты мои уроки забыл, крестничек. Вот откуда в монастыре дьяк? Дьяк – это, я тебе скажу, статский чин. А у монашества, да еще и у черного, казначея называют «отец келарь». Таких простых вещей не знаешь, а еще про кормежку полка берешься рассуждать. – Ефим положил ложку на стол и, сдержанно жестикулируя, принялся объяснять: – Вот сам посуди, сколько там того серебра? Пять тысяч рублей? Во Пскове месяц жизни солдата обходился артели в пятьдесят копеек. А в Лифляндии по тамошним ценам – уже, считай, рубль с полтиной. Коня кормить здесь, на Псковщине – два рубля в месяц. А там, вдоль Двины – уже целых четыре выходит. Вот и посчитай сам, сколько это в серебре, если провиант брать тут, и сколько – если брать там. Да еще учти, что в полку нас без малого две тысячи душ. Смекаешь?

Фомин поднял бровь и с иронией произнес:

– Я смотрю, Ефим, на тебя уже дядька Архип повлиял? Говорил я тебе – не стоило его на поруки брать. Аукнется еще.

– А что в итоге с Архипом-то решили? – спросил я.

Почему-то фигуру Архипа последние недели обходили молчанием. Даже Федька Синельников, неутомимый разносчик слухов – и тот болтал о чем угодно, только не про опального солдата.

Ефим с Фоминым странно переглянулись. Крестный тут же принялся сосредоточенно жевать, а Фомин отхлебнул горячего чая из кружки и поморщился:

– Все-таки ерунда эта копорка. Жора, ты бы лучше поспрошал бы там у своих, – Фомин указал пальцем на потолок, – где бы нам по пути если не кяхтинского, так хотя бы кантонского чаю найти, а? Будет тебе за то наша с Мартином Карловичем благодарность!

– Сбитень пей! Он тоже целебный, – проворчал Ефим.

Ясно, понятно. Не мое дело, значит. Ну, не очень-то и хотелось. Никого не казнили – и то ладно.

Скрипнула дверь, и в дом вместе с облаком пара вошел здешний деревенский староста. Стащил с головы шапку, перекрестился на красный угол и, подслеповато щурясь, подошел к нам.

– Доброго вечеру, служивые.

– И тебе здравствовать, мил человек. Садись вот, поужинай с нами чем Бог послал, – ответил ему Фомин.

– Благодарствую. Уже отужинал, – отказался тот. – Я к вам чего подошел-то?

Мы все трое вопросительно вскинули бровь. Все-таки мимика ундер-офицера Фомина заразна. Ладно я, у меня это возрастное – чужие привычки перенимать. Но Ефим-то чего?

– Так это… Ночь уже, значит. Мы сейчас рогатки ставить будем, чтобы вы знали, значит. И это… раз уж вы тут на постой встали – стало быть, ваш человек с билом ходить будет? Или мне все же своих выводить?

Било – это такая доска или железка, по которой стучат колотушкой. В каждой деревне есть большое било – бюджетная замена дорогому сигнальному колоколу – и малые, переносные. С малым билом каждую ночь по деревне ходит человек и стучит. Зимой в лесу холодно и голодно, всякий зверь тянется к деревне, к теплу. А хищники еще и на запах скота идут. Резкий звук била, как правило, отпугивает дикого зверя. В деревне по ночам нет тишины. Если вдруг в деревне тихо – это верный признак того, что случилась какая-то неприятность.

Да и вообще на ночь оставлять деревню без присмотра – плохая идея. Топят ведь по-черному, мало ли что? А так можно и пожар вовремя углядеть, или наоборот, если у кого дым идет не как надо – так может, они там угорят сейчас все…

В Лифляндии я такого не замечал. То ли там хищного зверя в лесах давно повыбили, то ли другая культура, то ли просто летом другие порядки…

Фомин кивнул старосте, быстро допил чай из кружки и поднялся.

– Серов, за мной.

И кто бы сомневался? Ну ладно, пойдем, посмотрим, где тут с билом ходить и что на ночь рогатками перегораживать.

– А что, отец, места у вас здесь спокойные? Разбойники не шалят по ночам? – спрашиваю просто так, поболтать по пути.

– Да всякое бывает! – охотно отвечает староста. – Вот, к примеру, пару недель тому назад было. Посреди ночи вдруг слышу – свист, улюлюканье, пальба! Какая-то шайка варнаков прямо ночью по тракту шла, а за ними целый отряд военных. В погоню, стало быть. Уж не знаю, чем там у них дело кончилось, но страху натерпелись – жуть!

– Правда? А чего страху натерпелись, если они мимо шли?

– А ну как лиходеи деревню подпалят мимоходом? Им же это раз плюнуть! Просто так, чтобы удаль свою показать! Кто знает, чего они там себе думают?

Фомин отдал нужные распоряжения, и я пошел поднимать дюжину своих, выставлять рогатки, где указано. Староста еще оправдывался – мол, если они сами своими рогатками тут все перегораживать будут – вдруг мы подумаем, что это бунт? Ага, обязательно так и подумаем, конечно. И деревню подпалим, как же без этого.

В середине деревни, там, где каптенармус Рожин составил сани ротного обоза, ходила караулом пара солдат из капральства Силы Серафимовича.

О, знакомые все лица!

Подхожу и приветствую одного из солдат:

– Как дела, Памятник?

Думал, после той ночи он будет на меня волком смотреть. Зло затаит. Я ж его тогда чуть не пристрелил.

К моему удивлению, Памятник мне улыбнулся. Искренне. Странно было видеть улыбку на его злом лице.

– Доброго вечера, господин капрал!

Я даже слегка растерялся. Подтрунивать сразу расхотелось, и я ляпнул невпопад, просто для поддержания разговора.

– Ну и как тебе у нас? Как муштра?

– Да муштра как муштра. Что я, муштры не видел, что ли? – Памятник повел плечами. – А вообще… Я ж тогда, знаете… Батюшке на исповеди уже все как на духу выложил. Всякое в голову приходило, господин капрал. И дурное тоже. А теперь вот даже и рад, что все так случилось.

– Вот как?

– Тут… Ну, вот это все… Не как там, понимаете?

– Лучше? Или хуже?

Памятник покрутил головой, словно подбирая нужные слова, окинул взглядом заставленную обозными санями тесную деревенскую улочку.

– Оно вроде и на войну идем, господин капрал. А все равно как будто даже и дышать легче.

Глава 9

Дорога шла вдоль берега озера, и раскинувшийся на противоположном берегу городишко Мариенбург можно было рассмотреть во всех подробностях.

Первое, что бросилось в глаза, – это развалины когда-то большой каменной крепости. Они находились на небольшом острове неподалеку, и от острова с руинами к берегу был перекинут длинный узкий мостик. Разрушена крепость была довольно давно, и чинить ее, по всей видимости, никто не собирался. По крайней мере, никаких признаков стройки на островке я не заметил. Вот на берегу – там да, там виднелось большое здание, все укутанное строительными лесами. Делали с размахом что-то длинное и трехэтажное. И делали, по-видимому, давно. Леса и подмостки уже успели почернеть от времени, а территория вокруг пребывала в состоянии многолетнего строительного бардака. То ли чья-то усадьба будет, то ли монастырь какой-нибудь. Или так и останется долгостроем, когда заказчик от старости помрет.

А крепость так и стоит заброшенными обломками, и никому до нее дела нет. Лишь снежные шапки на руинах башен, зияющие проломы стен да вороны, кружащие в вечернем небе.

В целом Мариенбург производил унылое впечатление. Дороги, которые никто не чистил от снега, маленькие одноэтажные домики, хаотично раскиданные вокруг бывшей городской стены.

Каменных домов совсем мало. Ратуша, гостиный двор и несколько скромных особнячков. Как-то совсем не солидно для города. Здешние обыватели живут так, будто они беднее деревенских. Или это просто зимний вечер окрасил городок в такие тоскливые цвета?

– А чего это тут так мрачно, крестный? Даже вон на монастырских землях вроде того же Таилово дома побогаче…

Шагающий рядом Ефим пожал плечами.

– Такой хозяин, значит.

– Погромче кричи, господин Иванов, – вполголоса проговорил шедший по левую руку от Ефима солдат Архип, – пусть все слышат.

Ефим вопросительно глянул на опального солдата, и тот пояснил:

– Этот город пожалован матушкой-императрицей его сиятельству вице-канцлеру. Так что ругай усерднее. Глядишь, тогда и на войну идти не придется. Отправишься в Эстляндию, болота осушать.

– Если с тобой вместе, то можно и в Эстляндию, Архип, – отшутился Ефим. – Будем там мох лягушкам продавать, да с прибылью!

– Как знаешь, – пожал плечами Архип.

– Странно, – задумчиво сказал я. – Вроде если хозяин – сам канцлер, так его имение должно в золоте купаться и все окрестности под себя подминать. Или я чего-то не понимаю?

Ефим нервно дернул плечом, а Архип все так же вполголоса ответил:

– Не канцлер. Вице-канцлер. Здесь хозяином не его сиятельство граф Бестужев. Здешний владетель – граф Воронцов.

Как будто это что-то объясняет, ага.

– А разве город может быть чьим-то частным владением?

– Потому стены и снесли. Не положено в личном имении крепостных стен, – вполголоса проронил Архип.

– А как же тогда…

Ефим поморщился и слегка толкнул меня в плечо:

– Жора, не ко времени сейчас твое любопытство. Других хлопот, что ли, нет? Вот расположимся в городе – тогда местных обо всем и расспросишь, хорошо? Только от нас отстань, ради бога!

Ну ладно, чего уж там. Не хотят говорить – не больно-то мне оно и надо. А Архип еще добавил почти шепотом:

– Не советую к здешним обывателям с расспросами лезть, капрал. Не то место.

Ой, больно мне оно надо! Я что, этнограф, что ли – к аборигенам с расспросами лезть? Просто так спросил, а они тут развели секреты. Да и пес с ними! В любом случае в городе – пусть даже и таком захудалом – жить лучше, чем в деревне.

В Мариенбурге наша рота задержится примерно на неделю. Первая треть пути пройдена. Шутка ли – сотня с лишним верст! Будем дожидаться, пока в окрестностях соберется весь полк. Командир полка и командиры батальонов проведут смотр, оценят, подумают, сделают выводы, а потом уже выступим на следующие сто верст.

Так-то прошли мы очень даже хорошо. От Пскова до Мариенбурга наша рота пролетела за три дня – замечательный результат! Только силы на постной каше и сухарях быстро закончились, я это прочувствовал на себе. Отдых и правда нужен.

Сзади послышалось дробное чавканье копыт по снегу. Капитан Нелидов с адъютантом и поручик Нироннен верхом на конях обогнали голову колонны. Ротный вскинул руку:

– Стой!

Ефим вскидывает ундер-офицерский протазан, который в походе использовал как посох, и дублирует команду:

– Стой!

– Стройся, братцы, – громогласно объявил капитан. – Нам в этом городе стоять долго, так что войдем красиво. Как говорится – по одежке встречают. Мартын, гони сюда обозных, пусть возьмут к себе на сани армяки да тулупы.

Я отошел пару шагов от колонны, снял ранец, бросил туда теплые рукавицы и достал задеревеневшие на морозе положенные к мундиру кожаные краги.

Ротная колонна смешалась, люди спешно снимали с себя партизанскую форму одежды «кто во что горазд, лишь бы тепло», поправляли кафтаны и шейные платки, разматывали скатанные епанчи. Я глянул еще раз на город. Да, тут недалеко. До ближайшего дома метров двести, а до узнаваемых арок гостиного двора меньше километра будет, даже с учетом того, что мы крюк вдоль берега озера заложим. Замерзнуть не успеем. Хотя снимать армяк было жалко. Он теплый, на меху…

Вдоль смешавшихся на обочине дороги солдат протискивались сани ротного обоза.

– Карпыч! Давай к нам! – кричу знакомому вознице.

Через пару минут выстраиваю свое капральство и внимательно осматриваю. Вроде нормально. Шарфы, треуголки, кафтаны – все в порядке. Правда, чулки у всех спрятаны в ранцах до лета, вместо них от башмака до колена – теплые обмотки. Но если не присматриваться – их особо и не увидишь, они у всех скрыты аккуратно застегнутыми на все пуговицы штиблетами. Нормально. Разве что парики растрепанные, ну да время вечернее, вряд ли кто будет присматриваться. Хотя, конечно, надо будет озадачить ребят привести парики в порядок. Город все же, не деревня. Надо хорошо выглядеть.

Тем временем капитан продолжал раздавать указания.

– Мартын! Доходим парадным маршем до площади, потом я к бурмистру, поболтаю с ним насчет квартир для господина полковника, а ты отправляй людей занимать гостиный двор. Весь, до последнего закуточка. Если есть какие купчишки на постое – вышвырни их вон. Людей согреешь, накормишь – ну сам знаешь, чего я тебя учить буду.

– Сделаю, Алексей Андреевич.

– И вот еще что. Видишь вон тот мосток, что идет на остров? Выстави там караул. Если кто из местных по развалинам крепости шарится – гони к чертовой матери. Завтра посветлу оглядимся, как там и что. Как завтра пушкари подойдут – может, их туда поставим, чтобы подальше от домов свое хозяйство расположили.

– Чтобы не взорвалось чего невзначай? – понимающим тоном вставил свои пять копеек молодой подпоручик, что всю дорогу был при капитане за адъютанта.

– Чтобы не сперли ничего, дубина! – усмехнулся Нелидов. – Местные обыватели – народ бедный, а потому ушлый. Чуть что без пригляда оставил – утащат, как пить дать!

– Извините, Алексей Андреевич, – стушевался молодой офицер.

– И вот еще, Мартын, – снова повернулся капитан к Нироннену. – Как весь обоз внутри гостиного двора расположишь – гони нестроевых снег убирать. Солдаты пешком шли, им отдыхать. А те, кто на санях катился, – пусть свои жирки растрясут да наведут порядок.

– Угу, – поморщился Нироннен.

Нелидов добродушно рассмеялся.

– Да не дуйся ты, черт рыжий! Заставлять людей после марша в ночь работать – это не зверство. Порядок надо наводить сразу, пока глаз свежий. А то потом привыкнут, решат, что все так и должно быть, а мы с тобой потом перед полковником стыда не оберемся.

– Угу, – все еще хмурясь, кивнул поручик.

– Давай, двигай роту, – сказал капитан и развернул коня.

– Семенов! Разворачивай знамя. Барабанщики, товься!

* * *

Капитан Нелидов, конечно, пижон, но получилось и правда красиво. Ровной колонной, в зелено-красных мундирах, с развернутым знаменем и под барабанный бой… Правда, снег на кривых улочках сильно мешал. Я все украдкой озирался, не сбился ли кто из моих с ноги, пока на меня Ефим не цыкнул зубом. И правда, нечего мне головой вертеть. Несолидно это.

Рота втянулась на занесенные снегом кривые улочки городишки, а через четверть часа начала строиться на небольшой площади перед городской ратушей, прямо напротив гостиного двора.

Со всех сторон потянулись городские обыватели. Шутка ли – такое событие!

Наверное, так и надо. Теперь если вдруг кто будет спрашивать – все скажут, что Кексгольмский полк вошел в город строем, под барабанный бой, красивыми ровными рядами и в полном порядке. А когда завтра подойдут измученные форсированным маршем пушкари и остальные роты – горожане их пристально рассматривать не будут. Все, первое впечатление произведено, прибывающие в город солдаты больше не новость.

Опять же, бурмистра не надо искать по всему городу. Вон он, услышал барабаны и вышел навстречу из небольшого особняка, выходящего окнами на площадь.

Ундер-офицер Фомин выстроил роту поперек площади, спиной к гостиному двору, лицом к ратуше. Ровные шеренги солдат застыли, вытянувшись во фрунт. Барабаны дали последнюю быструю дробь и затихли. Три ротных офицера верхом на конях двинулись к бурмистру.

Гостиные дворы здесь есть в каждом населенном пункте, претендующем на статус города. И все они похожи друг на друга, будто строились по одному проекту. Гостиный двор – это, как правило, одно или несколько двухэтажных каменных зданий с галереями, занимающие целый городской квартал. Внутри квартала – подсобные помещения, конюшни, склады. В самом здании – жилые помещения и места для торговых лавок. Галереи иногда с характерными полукруглыми арками, иногда просто с колоннами, но все равно чем-то друг на друга похожи. Если видел один гостиный двор – значит, видел их все. Архип рассказывал, что раньше в каждом городе в каждом гостином дворе располагался таможенный чиновник, взимающий с купцов пошлины. Хорошее время было, да вот беда – три года назад эти самые таможни отменили, оставили только там, где торговля идет с иностранными государствами, а со своих, природных русаков граф Шувалов повелел пошлин не взимать. Вот же нехороший человек, а? У Архипа там, в Кексгольме, столько договоренностей с купчишками из-за этого повеления расстроилось!

Я чего взялся вдруг разглядывать здание местного гостиного двора? Да ничего, просто у арки стоял знакомый мне дормез с гербом князей Черкасских на дверце.

Капитан, гарцуя на коне, закончил что-то говорить бурмистру, и тот склонился в поклоне:

– Исполним все в строгости, господин капитан. Будьте уверены!

Все, показательные выступления окончены, уважаемые горожане. Расходитесь.

Поручик Нироннен развернул коня и галопом промчался к нашему правому флангу.

– Вольно, разойдись.

Ундер-офицер Фомин вышел на два шага вперед, развернулся вдоль строя и зычным голосом продублировал:

– Вольно! Разойдись!

Ровный строй распался. Вторая полурота пошла помогать обозным нестроевым загонять сани внутрь гостиного двора, ундер-офицер Годарев пошел расставлять свои капральства в караулы и патрули, а Ефим повел команды мою и Силы Серафимовича в гостиный двор. Занимать и располагаться, так сказать. Я с Ефимом отправился к тому входу, где стоял дормез Черкасских, а Сила со своими пошел с другой стороны.

Все-таки мир тесен. Мало того что в захолустном Мариенбурге я встретил карету Черкасских, так еще и у входа в здание столкнулся лицом к лицу с княжной Марией Абрамовной Черкасской, в сопровождении слуги и кучера.

– Добрый вечер, сударыня! – поздоровался с ней Ефим.

Она остановилась.

– О, кексгольмцы! Здравствуйте! Так это вы здесь парад устроили?

– Мы, ваша светлость. А вот скажите, сударыня, вы здесь на постой остановились? – неловко потупившись, спросил крестный.

Черкасская бегло осмотрела галерею и площадь.

– Пожалуй, что уже нет. Ночевать под одной крышей с ротой солдат…

– У нас приказ господина капитана освободить здание от обывателей, уж простите великодушно.

– Ну что вы, капрал! Разве ж я не понимаю? Придется, видимо, принять предложение бурмистра и встать на постой у него, – она стрельнула взглядом в мою сторону. Узнала. – Здравствуйте, Гоша!

Почему-то вдруг стало тепло. Как будто лично президент страны приказал остановить кортеж в спальном районе и вышел из машины специально, чтобы поздороваться со мной.

Ефим смущенно откашлялся в кулак:

– Вообще-то я уже ундер-офицер. А капрал – вот он, да.

– Такой милый мальчик – и уже капрал! Ундер-офицер, а вы не могли бы выделить мне человека, чтобы он помог мне перенести вещи?

Президент не только остановил кортеж поздороваться, а еще и автограф попросил.

– Жор… Капрал Серов! – скомандовал Ефим. – Помогите боярыне.

Ха! Молодого нашел? Я тоже так умею! Делаю шаг в сторону и молча киваю стоящим за моей спиной Степану и Никите. Они устремляются вперед, вслед за слугой Марии Абрамовны, а я остаюсь ждать рядом с ней на улице, около кареты.

На улице темнело. Площадь галдела разными голосами, скрипел снег под ногами суетящихся людей, фыркали лошади.

– Судьбе было угодно свести нас снова, Гоша, – сказала княжна и заглянула мне в глаза.

– Рад вас видеть в добром здравии, Мария Абрамовна, – отвечаю слегка охрипшим голосом, – прекрасно выглядите!

Выглядела она, конечно, не очень. Круги под глазами, осунувшееся лицо, заляпанные грязью кожаные сапожки…

– Спасибо, мой милый мальчик. Значит, уже капрал? Сделал шаг к генеральскому чину?

– Вашими молитвами, сударыня! – обозначаю я легкий поклон.

Черт! Что-то резануло это «милый мальчик». Она и сама-то не шибко взрослая, лет на пять старше, а то и меньше.

Видимо, что-то такое промелькнуло на моем лице.

– А ты возмужал за эти полгода, Гоша! Пожалуй, тебя уже и мальчиком не назвать! Ну-ну! Не надо скромничать! Конечно, Петр Петрович похлопотал, но если бы ты не был достоин чина – никакие хлопоты бы не помогли!

Я, кажется, краснею. Да что ж такое-то! Она что, издевается надо мной? Комплименты отвешивает, а я млею, как барышня. Хотя вообще-то все должно быть наоборот. Это я должен комплименты девчонкам говорить. Эх… кхе-кхе… блин, что-то на язык не ложится ничего из того, что положено говорить барышням.

– Честно говоря, совсем не ожидал вас здесь встретить, – попытался я сменить тему.

Княжна лукаво улыбнулась. Похоже, ей доставляет удовольствие мое смятение. Вот зараза!

– Да уж, как тесен мир! Сегодня встретила господина Альбрехта, хотя совсем не ожидала его здесь увидеть. Теперь вот ты. Прямо день встреч какой-то!

Я попытался изобразить вежливую улыбку.

– А знаешь что? Мне ведь пригодилась твоя наука, Гоша! – княжна чуть сместилась, чтобы свет масляного фонаря осветил ее лицо. – Помнишь, ты мне в прошлом году про мёд рассказывал и про общие силы организма? Этот совет тогда сильно помог капитану Чичагову. А недавно, как на беду, заболел помощник моего дядюшки, граф Румянцев. Так и написал: мол, Василий Абрамович, крепко болею, инспектировать Киевский кирасирский не могу. Вот я и вызвалась помочь. Отправилась прямо из Риги в Якобштадт, привезла Петру Александровичу меду и чаю. И знаешь что?

– Что?

– Помогло! Три дня назад граф Румянцев полностью выздоровел и отправился в Динабург. Ну а я домой, в Новгород. Остановилась здесь заночевать, а тут вдруг барабаны, солдаты – и ты!

Нет, красавица, ты прекращай так глазками хлопать! Мне уже жарко! И вообще, ты же замужняя барышня!

– А где Петр Петрович? – хрипло выдавливаю из себя.

По лицу Черкасской промелькнула тень.

– Как всегда. Занят на службе. Помогает Петру Борисовичу. Из-за этой войны в губернии хлопот сильно прибавилось, знаешь ли.

У здешнего дворянства что, другие имена вообще не в почете? Петр Петрович, Петр Борисович, Петр Александрович… Так и запутаться недолго!

Из здания вышел слуга Черкасских с круглой коробкой в руках, а за ним Никита и Степан с тяжелым на вид дорожным сундуком.

Княжна кивком указала своему кучеру на карету, а сама пешком направилась через площадь к особняку бурмистра. И правда, чего лезть в карету ради сотни метров? Потопали.

Навстречу попался денщик господина капитана, ведущий в поводу двух лошадей. Капитанскую и еще одну незнакомую, черную. А вон и сам капитан. Стоит у стены ратуши, курит трубку и болтает с каким-то дворянином. Почему дворянином? Потому что в сапогах и со шпагой. Сапоги здесь – вещь статусная, не у всякого купца есть, а про мещан и говорить нечего. Интересно, кто это?

Я уже порывался спросить у княжны, но она меня опередила.

– Кто это, Гоша?

– Сам хотел спросить, Мария Абрамовна. Кто это рядом с нашим капитаном стоит?

– Это господин Альбрехт, саксонский дворянин. Ты его мог видеть зимой, он во Псков приезжал с Петром Петровичем. А ваш капитан это…

– Нелидов, Алексей Андреевич. А почему вы интересуетесь?

– Нелидов?

Игривое выражение в момент слетело с ее лица.

– Пойдем скорее, Гоша. Холодно на улице.

А вот теперь это не флиртующая девчонка, а княжна. Голос властный, холодный, привыкший повелевать.

Я повернулся к своим и кивнул – быстрее, мол. Марии Абрамовне эта заминка пришлась не по душе, и она ухватила меня под локоть, подталкивая вперед.

Меня. Под руку. Жена княжича. Пусть в вечерних сумерках, но все равно – на глазах у горожан и всей роты. Интересно, а что говорит местный этикет по этому поводу? Можно ли княжне вообще касаться нижнего чина, выходца из поротой солдатни? Елки-палки, да чего я замер-то, девочке же неудобно мою тушу тянуть!

Я задвигал ногами чуть быстрее.

Капитан повернул голову, встретился взглядом с княжной, растянул губы в фальшивой улыбке и приложил пальцы к треуголке в приветствии. Я сквозь кафтан почувствовал, как в мой локоть впились пальцы княжны. Глупая девчонка, на улице мороз, а она без варежек. Пальцы поморозит…

Княжна натянуто улыбнулась и чуть наклонила голову в ответ.

Да иду я, иду, хватит меня подгонять, а то так сейчас вообще на бег перейдем.

Бледный от волнения бурмистр почти бегом догнал нас у входа в свой особняк, скомандовал слугам отобрать у моих бойцов дорожный сундук и склонился в поклоне перед княжной:

– Рад приветствовать вас, ваше сиятельство! Господин капитан предупредил, что вы остановитесь у нас. Ваши покои уже готовят. Не желаете ли отужинать?

Она спохватилась, отпустила мой локоть и отошла на шаг.

– Спасибо за помощь, Гоша. Составишь мне компанию за ужином? А то где я еще в этой глухомани найду интересного собеседника!

Бурмистр вполголоса отдал распоряжение возникшему рядом с ним слуге. Я повернулся к Степану с Никитой.

Блин, как-то все быстро произошло. Что я, что они так и ходили с ранцами, ружьями и при шпагах, при всем параде. Да и когда бы мы успели разгрузиться? Чувствовалась какая-то неловкость – барский особняк с коврами, резными лестницами и прочей роскошью, и мы такие – усталые, с ружьями, в грязных башмаках…

– Ступайте, парни. Располагайтесь. Если что – я здесь, скоро буду.

Не, ну отужинать с красивой девушкой, да еще и княгиней – это, конечно, хорошо, грех от такого отказываться. Только кто б мне еще сказал, как по этикету положено в таких случаях обращаться с моей солдатской обувью. Тапочки-то дадут?

* * *

Тапочки не дали. Пока княжна ушла в выделенную ей бурмистром комнату «одеваться к ужину» – прибежал слуга со щетками и небольшой скамейкой, на которую надо ставить ногу, сноровисто вычистил мои башмаки и наскоро натер их ваксой. Другой слуга помог снять кафтан, принял солдатский ранец, треуголку, краги и перевязь со шпагой. Теперь я готов изящно восседать за барским столом, ага.

Когда она там, на площади, схватила меня под руку – у меня в голове вихрем пронеслись всякие романтические мысли. Девчонка молодая, и – что скрывать? – красивая. В момент вспомнились всякие байки из интернета. Ведь мутила же Екатерина Великая с Орловым? А он вроде как изначально был простой драгун, солдатня. А вдруг?

Ожидая возвращения княжны и пока накроют на стол – понял, почему я не Орлов. Не знаю, как там что у Екатерины Великой было, а я вот остро чувствовал себя не в своей тарелке. Тут на стульях салфетки постелены. А у меня одежда – какой она и должна быть после трехдневного похода. Камзол пахнет сеном, потом и костром. Голова под париком вонючая. Я хоть и стригусь коротко, но все равно если голову не мыть – запах дает о себе знать. А где ее тут помыть, на марше-то? Еще мушкет мешается. Вот что с ним делать, а? Прислонить к столу? Зацепить ремень за высокую спинку стула и пусть так стоит? Ага, а если я со стула встану, мушкет перевесит и опрокинет стул? Стыда не оберешься! Ну не слуге же отдавать, в самом деле. Я парням из своего капральства за такое обращение с оружием палкой бью поперек спины.

Вот на фига она меня позвала с ней ужинать, вот такого вот, да еще и сейчас?

Дура.

А на фига я согласился? Ведь мы же ни разу не ровня. Я обязан был сказать «покорнейше благодарю» и откланяться.

Дурак.

Вошла дородная служанка, принесла на деревянном подносе чугунок с парящей горячей кашей.

А чего я загоняюсь, собственно? Тут вон даже князья кашу едят, а не круассаны в шампанском и всякое там фуа-гра. Да и обстановочка… Нет, это не мраморный дворец. Простой деревянный стол, пусть и полированный. Простой деревянный пол. Неровно оштукатуренные известковой штукатуркой стены. Слегка облупившаяся побелка. На стенах даже не ковры, а нечто вроде штор. Как оно там правильно называется? Гобелен? Ну вот. Освещение, конечно, от свечей, а не от масляных светильников, но все три подсвечника простые, оловянные, без шика.

Короче, нечего себя накручивать. Не такой уж здесь великосветский прием, чтобы блистать. Не дала оправиться с похода и привести себя в порядок – сама дура.

А мушкет я просто поставлю прикладом на пол, обопру на спинку стула, а ремень вот сюда зацеплю, за вот эту резную хреновину в спинке. Вот так вроде не упадет, никуда его не перевесит.

Заскрипела лестница. Из прихожей послышалось невнятное бормотание бурмистра с вот этими всякими «нижайше прошу» и «не изволите ли». И строгий голос Марии Абрамовны: «оставьте нас, любезный».

Вошла княжна. Она успела сменить дорожное платье на другое, умыться, расчесать волосы и сделать хитрую прическу с платком и лентами. А я… ну, вот, придумал, как мушкет к стулу прислонить.

По идее, я сейчас должен поздороваться, отодвинуть стул от стола и помочь ей сесть. Только ведь если я к ней приближусь – она почувствует, как от меня воняет…

– Ах, брось, Гоша! – сказала она, заметив мою нерешительность. Сама отодвинула стул и села. – Я смертельно устала от всех этих светских условностей. Есть хочу. Ты же не расскажешь мадам Черкасской, что я в дороге ужинаю не как пристало даме с моим положением? Она и так не очень довольна моими частыми поездками.

Каша вкусная. Горячая, с луком и чесноком. Хорошо пошла, особенно с мороза. Она тоже проголодалась. Сосредоточенно жует и думает о чем-то серьезном. Ну хоть перестала хлопать своими бездонными синими глазками – и на том спасибо. А то, знаете ли, чертовски отвык краснеть за последние полгода.

А еще она успела замазать какой-то пудрой усталые круги под глазами.

Я сосредоточенно жевал, а она светским тоном рассказывала мне про здешнюю крепость Мариенбург, про то, как в Великую войну граф Шереметев вынудил ее капитулировать, а свейский капитан Вулф подорвал крепость вместе с собой, и с тех пор в полнолуние в руинах можно встретить его призрак. Я только поддакивал в нужных местах. Ну еще пожаловался, что у господина Нироннена закончился кяхтинский чай, а от копорки живот крутит. Да, я интересный собеседник! Звезда вечера, блин.

– Скажи-ка мне, Гоша. Ты хорошо знаешь своего командира? – спросила она где-то через полчаса разговора.

Ну вот, вводная часть закончилась, сейчас начнется то, ради чего она меня пригласила. Наконец-то.

Я пожал плечами.

– Не очень. С Рождества у нас новый ротный, капитан Алексей Андреевич Нелидов.

– Все-таки Нелидов! – утвердительно сказала она со странным блеском в глазах. – Значит, я не обозналась.

– Ну да, Нелидов. А что такое?

Она отложила ложку в сторону и сложила руки домиком.

– Я здесь, в этой глухомани, совершенно случайно. Проездом. И вдруг – Нелидов! Знаешь ли ты, кто он?

Я поправил пальцами ставший вдруг тесным шейный платок, откашлялся и ответил:

– Был в гвардии. В начале зимы его из гвардейских ундер-офицеров произвели в армейские капитаны и отправили к нам, ротой командовать. Ходят слухи, что у него тяжелый характер. Не знаю, не было случая удостовериться. Он все время среди господ офицеров. Мы, нижние чины, никакого мнения о нем мы еще не составили.

Да, я специально указал ей на то, что я нижний чин. Вдруг она от меня отстанет? К своим хочу, в роту. В этом доме, конечно, тепло, но на дворе все-таки февраль. Могла бы ты, красавица, надеть платье потеплее, без вот этого вот декольте, а? Замерзнешь же!

Княжна пропустила мимо ушей мои толстые намеки. Повернула голову, будто любуясь пламенем свечи:

– Нелидов из рода Нелидовых покинул столицу. Вот так просто?

– Ну это… война, Мария Абрамовна. В войсках нехватка офицеров. Вроде как это обычное дело – пополнять полки до штата в военное время.

– Скажи-ка, Гоша. Он действительно командует ротой? Скажи мне, как нижний чин. Кто в вашей роте командир? Настоящий, а не на парадах с барабанами?

Я замялся.

– Ну… господин капитан в роте недавно, еще не освоился… Ему чуть-чуть помогают.

Она отвернулась от свечи и пристально посмотрела мне в глаза.

– Я поясню, Гоша. Нелидовы – это Отрепьевы. Они подали прошение государю Алексею Михайловичу сменить фамилию. С тех пор Отрепьевы во всех книгах записываются Нелидовыми.

Пояснила, молодец. Стало вот совсем понятно, ага. А кто такие Отрепьевы-то?

Она заметила недоумение в моих глазах. Чуть привстала на стуле, подалась мне навстречу, оперлась ладонями на стол и тихо прошептала:

– Отрепьевы – проклятый род. И живут они в проклятом месте, в Шлиссельбурге. Подчиняются только потомкам государя Михаила Федоровича, который пощадил их род, несмотря на проклятье. С тех пор так повелось, что если государю или государыне нужно сделать дело, за которое проклянут – на это дело посылают Отрепьевых. Им не страшно, их род и так проклят.

Проклят, тайные дела, государь… А от нее пахнет духами. И это ее платье…

А от меня воняет.

Я судорожно выпрямился на стуле и дернул головой.

– Да ну! Мы ж пруссаков всяких идем бить. А они не православные. За что проклинать-то?

Она откинулась обратно на стул и обняла себя за плечи. Спасибо, родная. Дала немножко дух перевести… А то кровь в висках стучит, как перфоратор человека-соседа.

– Моему дядюшке нужна охрана, – сказала она ровным голосом через некоторое время. Строго, по-деловому, без этих своих женских штучек.

Пожимаю плечами.

– Понятное дело. Генерал – ключевая фигура, без охраны никак. А что случилось с нынешними охран никами?

– Они не кексгольмцы, Гоша. А я считаю, что в охране Василия Абрамовича Лопухина, – она сделала ударение на фамилии генерала, – должны быть солдаты его любимого полка. Верные, умелые, отважные, понюхавшие пороху. Особенно сейчас, когда один из Нелидовых покинул столицу. Я боюсь, Гоша. Понимаешь?

Я кивнул:

– Да, у нас хорошие ребята. Могу порекомендовать…

– Гоша! – строго прервала она. – Признаюсь честно – мне доставляет удовольствие беседовать с тобой. И, видя твою скромность, воспитанность, я могу предположить, что…

За окном где-то неподалеку грохнул мушкетный выстрел. И еще один.

Она замерла. Казалось, я слышу стук ее сердца.

Отвратительно заскрипел отодвигаемый стул. Хрустнули распрямившиеся колени. На плечо лег ремень с привычной тяжестью мушкета.

Какие у нее все-таки красивые глаза…

За окном темно.

– Маша… – будто со стороны слышу я свой голос, – мне на работу пора.

Глава 10

– Где стреляли? – крикнул я на бегу нестроевым, которые толпились с лопатами у входа в гостиный двор.

– Там! Где мостик на остров с руинами! – загалдели мне в ответ. – На караул напали, убили кого-то! Солдат прибежал сейчас!

Стягиваю ранец со спины, сую в руки ближайшему из возниц:

– Отнеси внутрь, где мои расположились. Крикни там, чтобы туда все бежали!

– Дык это, господин капрал… Ваши-то в том карауле и стоят… Час назад смирновских сменили… А вторая дюжина вот только что из караулки на шум побежала.

Так… Это сколько времени я с княжной ужинал? Казалось-то – всего ничего!

– Остальных поднимай, значит. Да чего ты встал, баран? Беги!

Подталкиваю нестроевого ко входу и бегу вдоль здания. Вот здесь за угол повернуть и дальше к мостику по прямой, он как раз сбоку от большой стройки.

Морозный ветер холодил пальцы. Краги-то я еще там, на ужине в ранец запихнул. Да и не нужны они мне сейчас. Неудобно в перчатках порох на полку сыпать, просыпаю много. Не наловчился. На бегу снимаю с пояса штык и пристегиваю к стволу.

Вон и мостик виднеется. На снегу лежит распростертое тело, вокруг, ощетинившись штыками во все стороны, толпятся солдаты. Зимняя ночь светла из-за белого снега, но лиц в ночных сумерках все равно не разглядеть. Из освещения – один только тусклый масляный фонарь, что сейчас стоит на снегу рядом с упавшим солдатом.

– Стой, кто идет! – вскинулся в мою сторону один из солдат.

– Свои, Степан! – кричу в ответ запыхавшимся голосом.

Черт, что-то я как-то сдал из-за этого дурацкого поста. От особняка бурмистра до мостка пробежал всего-то метров триста, да еще с короткой остановкой, а дыхалка уже подсела.

Степан узнал мой голос и отвел в сторону ствол со штыком. Я с разбегу растолкал толпу и припал на одно колено около лежащего солдата.

– Никита, – раздался голос Семена Петровича из толпы, – ему варнак кистенем голову проломил.

Треуголка и парик валяются на снегу чуть в стороне, снег под головой набух кровью. Касаюсь пальцем губ Никиты. Вроде дышит.

– Вы двое! – тыкаю пальцем в ближайших. – Скидывайте кафтаны, сообразите носилки. Быстро!

– Я Памятника в роту отправил, тревогу поднимать и чтоб факелы принес. У него ноги легкие, быстро обернется, – сообщил Семен Петрович.

Будто услышав слова старого солдата, где-то в глубине гостиного двора барабаны забили тревогу. М-да, реакция на стрельбу прямо мгновенная, ага. Сколько прошло времени? Пять минут? Больше?

Открываю ранец Никиты, шарюсь в поисках полотенца. У моих у всех должны быть. Я им всю зиму плешь проедал на тему, что в морозы надо всегда быть сухим, чтобы не простыть. И вот, купил каждому за свой счет. В Пскове это недорого. Хотя, конечно, такое транжирство ткани для местных – барские замашки.

Ощупываю рану. Плохо дело. Голову действительно проломили, четко прощупывается вмятина у виска и острые края осколков кости под кожей.

– Как все случилось? Почему сразу не перевязали?

– Ну как… Поручик Нироннен, значитца, принял решение менять караулы каждый час. Чтобы, получается, люди не успели замерзнуть и не задремали на постах от усталости. Дюжина греется в караулке, по паре стоит у каждого входа в гостиный двор, пара во дворе, две пары у моста – одна на этой стороне, другая на той. Еще одна пара ходит рундом вместе с Ефимом от площади вокруг гостиного двора и обратно. Первыми Ефим поставил дежурить смирновских, через час отправил их спать и вывел свое второе капральство, наше то бишь. Где-то через полчаса как заступили это все и случилось, да!

– Семен Петрович, ну что ты мне жилы тянешь? Быстрее говори! – обстоятельное мямленье старого солдата выбешивало.

Со психу дернулась рука, и Никита тихо захрипел. Тише, тише, родной! Потерпи, я сейчас, уже почти закончил.

– Я как пальбу услышал – дюжину сюда из караулки привел, – быстро заговорил Ерема. – Вон оттуда, от тех домов пришла шайка, Петровича просто в снег толкнули, а Никиту гирькой по голове. Мушкеты отобрали. С той стороны Степан и Алешка стояли. Они, значит, и пальнули.

– Попали?

– Я попал, – хмуро сказал Степан. – Алешка – мимо.

– Шайка сразу наутек. Подстреленного под руки и туда махнули, за стройку, вон к тем лачугам. Мушкет Петровича бросили, второй с собой утащили. Ефим с Букой и Занозой вдогонку бросились. А вон они, гляди, возвращаются.

Я закончил перевязку.

– Носилки сюда!

Пара солдат положили на снег рядом с раненым конструкцию из двух ружей и своих кафтанов. Я приподнял Никиту одной рукой под голову, второй перехватил под спину.

– Ноги берите. Раз, два, взяли! Все, тащите к цирюльнику, братцы. Нежно, не растрясите! Авось обойдется!

Выпрямился, протер окровавленные руки снегом и в упор посмотрел на Семена Петровича.

– Петрович! Ну как так-то?

– Виноват! – буркнул старый солдат. Глаз не видно, треуголка бросает тень на лицо.

Делаю шаг к нему.

– Ты почему не стрелял? Первый раз в карауле?

– Стой, кто идет? – окрикнул Степан подошедшую тройку солдат.

– Свои!

Ну да, Ефима трудно не узнать. Его медвежий силуэт хорошо виден на фоне снега. Но Степан молодец, службу знает. А вот Петрович…

Резко поворачиваюсь и шагаю навстречу Ефиму.

– За факелами послали? – спросил тот с одышкой.

– Скоро будут. А у вас как? Не догнали?

– Да где там! Они вон, за стройкой, к тем батрацким лачугам свернули. А там… Теснота, мусор, под снегом всякого хлама навалено, только ноги себе в темняках переломаем. А они там где-то заныкались, нутром чую!

Барабаны вдалеке смолкли. От гостиного двора в нашу сторону трусцой бежали два десятка солдат капрала Смирнова. Из-за их спин вынырнул всадник и во весь опор погнал коня к нам, обгоняя цепочку солдат.

– Ефим! – зло бросаю я в лицо крестному. – Как так вышло, что мои люди заступили в караул, а я про то не знаю?

– Хорошо спросил, Жора! – в тон мне ответил Ефим и ухватил меня своей лапищей за шею. – Как так вышло, что у тебя людей убивают, а ты шляешься незнамо где?

– Остыньте, мужики! – оттеснив стоящего рядом с Ефимом Белкина, между нами ужом ввернулся Ерема. – Вон, Памятник факелы тащит! Ща найдем душегубов!

Мы расцепились. Ефим зло сплюнул под ноги. Я быстро огляделся. Ага, вон пара солдат топает на ту сторону моста, к руинам. Правильно сообразили, караул-то никто не отменял. Остальные кучкуются плотной группой, растопырив штыки во все стороны, и галдят, как чайки. Шумно. Забытый всеми масляный фонарь так и стоит одиноко в сугробе рядом с кровавым пятном.

Всадник опередил набегающее капральство Смирнова и приблизился к нам. Узнаю фигуру капитана Нелидова.

Командую:

– В две шеренги стройся! – и занимаю свое место на правом фланге.

– Доклад! – рычит осадивший коня Нелидов.

Одет он легко. Один только не до конца застегнутый камзол и легкие красные панталоны. Видимо, в чем был – в том и выскочил. Да и конь без седла. Торопился наш капитан, не то что этот увалень Семен Петрович…

Ефим делает шаг к коню:

– Нападение на караульных. Шайка, около пяти человек. Местные. Видимо, из батраков со строительства. Караульные палили, подранили одного и обратили в бегство. Догнать по темноте не смогли, там черт ногу сломит, а они среди этих бараков все лазейки знают. Думаю, никуда не ушли, там затаились.

– Подробности!

Ефим повернулся к наспех построившейся шеренге. Степан сделал шаг вперед:

– Они тут еще при прошлом карауле крутились. Когда мы менялись, стояли вон там, у той кучи камня и в нас пальцами тыкали. Потом ушли. Я на той стороне моста стоял, все в сторону замка смотрел. Услышал крик, оглянулся – а тут они наших опрокинули и ногами пинают. Мы пальнули – они на утек.

Шумно топая по снегу, подоспело капральство Смирнова. Нелидов спрыгнул с коня и не глядя бросил повод в сторону, который тут же поймал выскочивший из строя Семен Петрович. Ишь ты! Шустрый, когда не надо!

– Ну, что, Иванов. Ты, говорят, в ландмилиции был? Давай рассказывай, как нам лиходеев ловить! – Меня обдало перегаром. Похоже, капитан примчался сюда прямо со своих традиционных вечерних посиделок.

Ефим поскреб затылок.

– Наверное, надо позвать следопытов ундер-офицера Годарева. Есть у него там пяток смышленых солдат из промысловиков. А еще можно вломиться в ближайшую хату и вдумчиво потрясти обывателей. Кто-то что-то да знает. Хотя это ненадежно. Дурачками прикинутся или нарочно путать начнут.

Капитан зло оскалился.

– Дурачками, говоришь, прикинутся?

Поддел ногой позабытый всеми притопленный в сугробе масляный фонарь.

– Жгите факелы, – сказал капитан и, повысив голос почти до крика, прорычал: – Если виновные не найдутся – спалю весь город к чертовой бабушке!

Ефим одобрительно выругался и потянулся к Памятнику с охапкой факелов.

Вот же. А ведь эти могут. Эти сожгут. И, если быть совсем откровенным, мне нравилась эта идея.

В крови забурлил нехороший, злой азарт. Я уже мысленно прикинул, как сподручнее подпалить, скажем, вон ту кривую лачугу.

Хотя… Кивнул Степану на Памятника с охапкой факелов и на фонарь, с которого кто-то уже снял защитное стекло – поджигай, мол. А сам обошел лошадь капитана и направился к смирновским.

– Архип! Отзовись!

– Ну? – из столпившегося смирновского капральства выделился седоусый опальный солдат.

– Пойдем-ка, пошепчемся.

Увлекаю его за собой, подхожу к капитану Нелидову.

– Разрешите, ваше благородие?

– Ну что еще? – резко повернулся ко мне тот.

– Если эти варнаки приютились в бараках среди городской бедноты, Архип укажет, в каком доме их искать.

Капитан, хищно оскалившись, отрывисто бросил:

– Бывал тут? Знаешь местных забияк?

Архип быстро глянул на меня, потом на опешившего Ефима и шагнул вперед.

– Здесь я впервые, ваше благородие. Но поискать могу. Неспокойные городские кварталы и зимовья лихих людей – они везде похожи. Знающий, что искать – найдет.

– А ты знающий? – в упор спросил капитан, покачнувшись.

– Есть мало-мало, – еле заметно ухмыльнулся в усы свергнутый глава полковой мафии.

– Ну пойдем, знающий!

* * *

И мы пошли. Ефим быстро разбил людей на тройки для городского боя. Первый – со шпагой и ножом, второй – с мушкетом наготове и третий с ножом и факелом. Впереди шел капитан и освещающий ему дорогу Архип. По левую руку от него тройка Ефима, по правую – моя тройка, замыкающими – тройка Еремы. На расстоянии десяти шагов цепочкой растягиваются еще две дюжины солдат, но они идут не широкими тройками, а плотными шестаками для линейного боя. На всякий случай.

Далеко идти не пришлось. Пройдя метров сто вдоль недостроенной усадьбы – или даже дворца, судя по размаху – у одного из кособоких бараков Архип указал во дворы.

– Там.

– Уверен?

– На стене знак приметный. Даже если не там варнаки схоронились – то есть кого расспросить.

Дом… ну как дом? Больше похоже на длинный сарай. Эдакий барак вроде того, в котором мы жили в Луге прошлой весной. В один этаж, без крыльца, с небольшим навесом над тесными сенями и высокой двускатной крышей. Из волокового окна тянулся легкий дымок, так что внутри точно кто-то есть.

Капитан оскалился.

– Иванов! Ну-ка давай, постучись вежливо, со всем нашим уважением!

– Это можно! – выдохнул Ефим.

Он жестом указал всем разойтись по краям, переглянулся с капралом Смирновым… Бывшие ландмилиционеры махнули прикладами, одним движением перебили хилые петли, и хлипкая дверь вывалилась наружу. Стоящий рядом Белкин тут же закинул внутрь факел.

Внутри грохнул выстрел. Ну да, как нас учил Ефим – те, кто внутри, ожидаемо пальнули прямо в центр дверного проема.

Капитан нырнул в дом первым. Без шпаги, даже без пистолета, с голыми руками.

За ним бросились Ефим и Смирнов.

– А-а-а! – заорал я и ломанулся вперед. Как там нам говорили? Выставить мушкет как щит, в правую руку нож…

В тесных сенях почувствовал плечи товарищей по бокам, сплошным потоком вваливаемся в распахнутую настежь внутреннюю дверь, в нос бьет запах сгоревшего пороха, тяжелого дыма сырых дров, грязных тряпок и немытых тел.

– А-а-а! – загалдели вломившиеся в просторную залу солдаты.

– А-а-а! – заорали в ответ неясные тени, столпившиеся внутри.

Кричу:

– Бука, свет!

Белкин поднял повыше факел и прижался к стене справа от входа, влево симметрично нырнул Степан. Мимо меня взбесившейся шавкой метнулся Сашка и с ходу прыгнул на одного из местных.

– А-а-а!

Я крутанулся посередине комнаты, пытаясь найти себе соперника. Справа широкими замахами валил людей Ефим, слева – Смирнов. А по центру Нелидов прижал к противоположной стене толпу неопрятно одетых заросших мужиков и крушил.

Именно крушил. Сшибал затянутыми в перчатки кулаками одного за другим, играючи уворачиваясь от кистеней и палок, или укрываясь от атак очередным нокаутированным разбойником. Да уж, у капитана удар поставлен даже лучше, чем у Ефима. На каждого из оборванцев Нелидов тратил ровно по одному удару. И этого хватало. А говорили, что столичные гвардейцы – бездельники и пропойцы… Хотя, может быть, там, в столичных кабаках и появилось такое мастерство драк в замкнутом помещении?

Меньше чем через минуту все было кончено. Грязная солома на полу тлела от опрокинутых масляных светильников, густо чадила плохо сложенная печка, воняли какие-то тряпки, тлеющие рядом с лежащим на полу факелом.

Среди побитых мужиков деловито сновал Архип и шарил руками по телам, то и дело бросая к опрокинутому столу в центре комнаты найденное оружие. Каменные гирьки на ремнях или веревках, деревянные колья с подкопченным острием, короткие ножи…

Рядом со мной стоял Семен Петрович и деловито подсчитывал вполголоса:

– Заноза – один. Ефим – два. Смирнов – два. Господин капитан – восемь. Моща!

С гулким топотом вдоль стен выстраивались солдаты. Скоро здесь будет очень душно.

Капитан тем временем поднял за шею одного из мужичков, прижал к стене и бешено прошипел ему в лицо:

– Кто? Отвечай, мразота! Кто? – и разок пристукнул затылком об стену так, что посыпалась закопченная побелка.

– Си… Симон! – прохрипел мужичок, выплевывая кровь на всклокоченную бородку.

Нелидов разжал руку, и мужичок сполз по стене.

Повернулся к опрокинутым оборванцам.

– Кто здесь Симон! Встать!

От такого властного рыка и мертвый бы встал. Шевеление, и из груды тел, пошатываясь, поднялся один.

– Капрал! – крикнул Нелидов.

Так-то капралов в комнате несколько, но я вдруг понял, что обращаются ко мне.

Подхожу ближе.

– Вот этот нашего солдата убил. Что делать будем с душегубом? – повернул ко мне голову Нелидов.

В глазах его плясало бешенство. Или это багровые отсветы факелов и занимающегося в сарае пожара?

– Повесить! – отвечаю севшим голосом.

– Неверно. Повесить – это казнь. А наша всемилостивейшая матушка-императрица запретила людишек смертию казнить. Так что будем делать?

И хищно оглядел собравшихся в комнате солдат.

– На каторгу? – разочарованно протянул кто-то.

– Верно! Именно на каторгу душегуба.

Нелидов левой рукой схватил за волосы поднявшегося Симона, развернул спиной к себе и потянул на себя. Тот выгнулся дугой и захрипел.

Я даже не успел заметить, когда в правой руке капитана появился нож и как он успел ударить этим ножом под ребра, прямо в печень.

Пальцы Нелидова разжались, и Симон безжизненной куклой рухнул на пол. Капитан повернулся к тому мужику, которого хватал за шею, и указал на него окровавленным ножом:

– Вот он, душегуб! Взять его!

Ефим и Ерема технично заломали руки оборванцу.

– Да что ж такое делается! – начал было вопить тот, но тут же получил удар под дых и поперхнулся.

– Тут ведь разговор простой, мил человек, – дыхнул ему в лицо капитан, – или ты на каторгу едешь, или мои солдаты прибыли на пожар слишком поздно.

Мужик опустил голову и проронил:

– Грешен. Из корысти сгубил друга своего. Моя вина.

– Вот так-то. Говорят, мои орлы одного вашего подстрелили. Где он?

– Там, у печки, за занавесочкой, – мотнул головой мужик.

– Тащите этого в городскую тюрьму. И того, подстреленного – тоже. Пусть там дохнет. – Капитан развернулся и пошел сквозь дым к выходу, бросив напоследок: – Потушите здесь все. А то еще угорят почем зря людишки.

– А где она тут, городская тюрьма-то? – послышался чей-то неуверенный шепот.

Но то уже не моя печаль. Я подхватываю с земляного пола какую-то грязную тряпку и командую:

– Пожар!

Через пару минут где тряпками, армяками и суконными куртками, а где и башмаками солдаты сбили занимающееся пламя. Сашка поставил перевернутый в суматохе стол обратно на ножки, выдвинул его в центр барака и издевательски провозгласил:

– Извиняйте за непорядок, люди добрые. Мы с дороги усталые, потому неуклюжие.

Архип тем временем завернул в холстину все собранное с оборванцев оружие и деловито поволок к выходу.

– Возвращаемся!

Нестройная толпа солдат вывалилась на улицу, жадно хватая-вдыхая свежий морозный воздух, и потопала к гостиному двору, шумно обсуждая произошедшее.

Ко мне сбоку тихо подошел Архип.

– Услуга за услугу, Жора, – и протянул мушкет Никиты. Тот самый, что утащили с собой напавшие и из которого стреляли в дверной проем перед нашим штурмом.

– Спасибо, Архип.

– Квиты.

Быстрым шагом опережаю галдящих солдат и иду напрямки к гостиному двору. Я, конечно, капрал, мне, конечно, командовать… но сейчас есть дело поважнее. Отмечаю краем глаза, что ундер-офицер Фомин заново расставил посты и караулы – уже из своих солдат. Ефим стоит рядом – видимо, задним числом выполняет формальности сдачи караула, а скрученного «душегуба» ведут уже другие солдаты. О, а вот и поручик Нироннен. Держит под уздцы пританцовывающую от возбуждения лошадь капитана и, глядя снизу вверх, что-то страстно ему втолковывает.

– Ну вот сам этим и займись, педант чухонский! – небрежно отмахнулся капитан. – Поутру бумагу подашь – я подпишу. А сейчас отвали, у меня там ужин стынет!

* * *

Одну из кухонь гостиного двора старый ротный лекарь отвел себе под госпиталь. На дровяной плите кипятился чан с водой, на веревке сушились наспех выстиранные тряпки. В тесной комнатушке было жарко и пахло смолой. Я тихонько ругался, молился и протирал вымоченной в кипятке тряпкой голову Никиты. Английская опасная бритва, которую я взял мимоходом у Ефима, лежала рядом в плошке. После того как мы в четыре руки сбрили Никите волосы, проломленный череп стал выглядеть еще страшнее.

– Не хочу тебя расстраивать, Георгий Иванович, но парубок твой не жилец. Прости.

– Доврачебную медицинскую помощь следует оказывать до прибытия медицинской бригады, – невпопад буркнул я.

– Что говоришь? – переспросил старый лекарь.

– Чудеса случаются, Никанор Михайлович. Если их, чудеса эти, приближать своими руками.

Никита застонал, его тело дернулось в судороге. На какой-то момент мне показалось, что у него пропал пульс. Уф, вроде нет. Пусть еле-еле, но что-то прощупывается. Я поелозил на корточках, устраиваясь поудобнее у лежанки раненого, и смочил ему еще одной тряпкой губы.

Это ведь голова. Тут не поможет просто насыпать сахару в рану и заштопать кожу. А я ничего другого и не умею.

Старый лекарь положил мне руки на плечи.

– Я позову попа. Иванов сказал, что если нужен будешь в капральстве – он за тобой пошлет. Так что делай, что считаешь нужным. Если хочешь, можешь здесь прилечь, вот там еще одна лежанка есть. Задремлешь вдруг – к зоре тебя разбужу.

Потрескивали дрова в печи, прерывисто и тихо дышал Никита, бурлила в чане вода. А еще хотелось выть в голос от собственного бессилия.

* * *

– Осторожно, двери закрываются! Следующая станция – Синево!

Я устало прислонился горячим лбом к холодному стеклу окна. Сидящий напротив толстый неопрятный мужик смотрел с сочувствием.

Привет, родная электричка. Давненько меня здесь не было. И тебе привет, толстый.

Мужик молча достал из полиэтиленового пакета банку пива и открыл ее, слегка забрызгав пеной свои тонкие серые брюки.

– Привет, старый, – сказал я.

Он редко начинает разговор первым. А я могу вообще молчать, и тогда беседа не состоится. Посидим, посмотрим друг на друга и все. Время ограничено, ехать от Отрадного до Синево всего ничего. Такое было один раз, во Пскове, незадолго до моей командировки в Печоры. Хотя – кто знает? Может, в тот раз это не видение было, а просто дурной сон.

– Здравствуй, малец. На вот, держи, – толстый протянул мне банку пива. – Хлебни, попустит.

Я покачал головой, но банку взял.

Теплое. И пахнет кислым, как просрочка.

– Старый, спаси Никиту.

Тот откинулся на спинку сиденья и помотал головой.

– Нет.

Вот так. Коротко, ясно, без всяких этих своих вывертов. Просто – нет.

– Почему?

Мужик сунул руку в пакет, достал оттуда беляш, завернутый в бумажную салфетку, и начал жевать, пачкая жиром густые неопрятные усы.

– Могу и помочь. Если попросишь. Право на ответный ход у нас с тобой есть, – промямлил толстый набитым ртом, – но прежде чем попросишь, хочу рассказать тебе кое-что. Выслушаешь?

Я покрутил банку пива в руке. Когда-то она меня спасла, если верить старому. Или это просто такая визуализация, а на самом деле происходило нечто другое? Если отхлебну – вдруг тогда именно этого глотка не хватит Никите?

– Говори.

Толстый бросил надкушенный беляш обратно в пакет и вытер жирные пальцы о брюки, размазав не до конца впитавшиеся в ткань хлопья пивной пены.

– Я тебя тогда предупреждал. А он, – мужик ткнул пальцем куда-то за окно, – предупредил своего. Вы встретились. Вы были совсем рядом друг с другом. И оба слышали наше предупреждение. Помнишь?

Это когда такое было? Неужели там, у Таилово?

– Я думал, что ты мне про развилку посигналил. Так это значит… – я резко выпрямился. – Да как так-то! Я ж его только со спины видел, и то издалека! Ты не мог хоть на минуту раньше свой дурацкий гудок дать, старый?

Какое же у него мерзкое лицо. Вроде бы мужик как мужик, но эти нечесаные седые лохмы, грязные усы…

Толстый издевательски захихикал в ладошку:

– Вспомнил, ну надо же! – и тут же продолжил уже серьезным голосом. Ритмично, монотонно, слегка покачивая толстым пузом в такт словам: – Он дал сигнал своему. Я дал сигнал тебе. Он понял, что ты рядом. Он смотрел на ваши сани и запомнил Никиту. А Никита запомнил его. А ты лежал, закопавшись в тулуп, и дрых как сурок. Глазами тебя не увидели. Но его игрок прочитал твой сигнал и понял, что ты начинающий стабилизатор. Я прочитал его сигнал и понял, что он опытный баламут. В следующий раз он увидел тебя с Никитой на той площади и узнал его. Теперь понимаешь?

Я помотал головой, и толстый продолжил:

– Если Никита умрет – он будет уверен, что мой стабилизатор погиб. Если выживет – его добьют. Ну или поймут, что ошиблись, и стабилизатор кто-то другой.

– И что, если поймут, что ошиблись, – будут снова искать меня? Так пусть ищут, делов-то!

Мужик отрицательно махнул головой:

– Если они подумают, что тебя больше нет – они станут делать ходы без оглядки на мои права. Толку-то с моих прав, если мне ходы делать некем, верно? А мы с тобой не самые богатые люди в этой гонке, малец. Запас ответных ходов мне позарез нужен!

Я расстроенно посмотрел в окно.

– А что он делал в Мариенбурге? Специально на меня охотился, что ли?

Толстый мужик усмехнулся, выпрямился и даже как-то немного подбоченился.

– Приехал узнать про меня побольше, малец. Вишь какая штука… Это место силы. Моей силы. Когда-то давно там воевал мой любимчик, мой первый баламут, моя гордость. В те годы Юнас – помнишь этого неудачника? – послал стабилизатора против моего баламута. И там, в Мариенбурге, они сошлись в поединке. Был большой взрыв, крепость обратилась в руины. Какая ирония судьбы! А его баламут, которого он ввел вместо своего погибшего стабилизатора, – тоже погиб от взрыва. Два-ноль в нашу пользу, малец. Мой баламут поверг их стабилизатора, мой стабилизатор поверг их баламута. Чистая победа.

Я задумался.

– Как-то не звучит, старый. «Баламут» и «стабилизатор» – слова из разных словарей. В слове «стабилизатор» и слогов больше, и по стилю никак не выходит антонимом к «баламуту».

Толстый мужик заржал во весь голос.

– Вот теперь я тебя узнаю, малец! Гуманитарий! Как есть гуманитарий! Нет чтобы спросить: а что прочитал их баламут на месте моей силы? Как это делается? Что это вообще означает – место силы, баламут, стабилизатор? Спросил бы, кто был до тебя, что творил, как умер. Ну или хотя бы посоветовался, что делать с Лопухиной. Но нет! Тебе это неинтересно! Ты лучше будешь придираться к терминологии. Я ему не то слово выбрал, гляди-ка! Не звучит оно, ишь ты как! Здорово, малец. Изумительно, можно сказать!

– Станция Синево! – раздалось из динамиков, и электричка начала сбавлять ход.

– Я все сказал, малец. Решай.

Глава 11

Никита умер через три дня. Старый лекарь тогда еще сказал:

– Обычно с такими ранами отходят уже в первую же ночь. А он вон сколько протянул. Я уж было подумал – случилось твое чудо, Георгий Иванович. Мнилось мне, что кризис миновал, что выкарабкается солдат. А оно вишь как… На все воля Божья!

Похоронили Никиту на городском кладбище, прибывший с пушкарской командой полковой священник прочитал заупокойную, водрузили на могилу деревянный крест работы Семена Петровича, помянули.

Ефим, глядя на мою смурную рожу, старался поддержать, искал нужные слова…

– Вот теперь ты начальный человек, крестник. Научись с этим жить. На все воля Божья.

И от всех такое – на все, мол, воля Божья. Эх, знали бы вы, чья это воля на самом деле… Тоскливо, братцы.

А им чего? Они здесь все фаталисты. Сказал: на все воля Божья, перекрестился, и все стало, как раньше. Будто и не было никогда человека, а его место в строю занял солдат из десятой роты.

Хотя… Все-таки после той ночи что-то поменялось. Люди перестали относиться к караульной службе как к пустой формальности. И если еще неделю назад заступающие в караул в первую очередь пудрили парики, делали их белоснежными и нарядными, то теперь сначала проверяют мушкеты. А капралы и ундер-офицеры постоянно обходят рундом пары постовых и раз за разом заставляют солдат повторять статьи воинского артикула.

Днем поручик Нироннен осмотрел тот барак для строителей, где мы устроили погром, и обнаружил среди батраков двоих беглых солдат. Прибывший в город вместе со штабом полка секунд-майор Стродс тут же записал их в полк и зачислил в десятую роту, где на марше случились наибольшие санитарные потери. О том, чтобы вернуть этих солдат в Нарвский полк, откуда они бежали, никто даже и не подумал.

Вот так вот. Пройдя всего лишь сотню верст, полк уже недосчитался нескольких нижних чинов. И если у нас солдат погиб в бою, на боевом посту, во время схватки с бандитами, то в десятой и восьмой ротах людей свалила простуда. Троих – насмерть, еще где-то десяток оставили в придорожных деревнях на излечение.

Семен Петрович все это время носился по делам капральства как ужаленный. И подменял меня у постели Никиты, когда надо было на службу, и еду готовил на обе артели, и новичкам помогал усердно и вдумчиво, а не тяп-ляп, как раньше… Выслуживался как мог, в общем.

– Жора, Христом Богом тебя молю, не посылай в нестроевые! – сказал он мне наутро после тех событий.

Так-то я подумывал не о том, чтобы в нестроевые списать, а о том, чтобы пропустить его через строй. Написать Нироннену все честь по чести, на бумаге да с подписью… Правда, тогда влетело бы не только ему. И ко мне были бы вопросы – где я шлялся, мол. И к Ефиму, как к начальнику караула, который людей инструктировал, проверял и расставлял.

У Семена Петровича мушкет был вообще не заряжен. Я когда осмотрел его – ахнул. Снаружи-то все красивое, начищенное, блестит. А винт, на котором полка двигается, – заржавел напрочь. И ствол грязный, и затравочное отверстие ржой заросло. Такое впечатление, будто этот мушкет не то что не чистили, а будто с него и вовсе не стреляли много лет. Вот мне еще одна наука на будущее. То, что солдат старый и опытный, тридцать лет в строю – это совсем не значит, что его не надо проверять и инструктировать.

И вот стоит он передо мной, немолодой уже мужик, и виноватится, как школьник перед учителем.

– Не отдавай, Жора! Я отслужу. В капральстве не только стрелки нужны, еще много всякого дела есть. И я делаю, Жора! Лучше всех в полку делаю, вот те крест! – и перекрестился. Смешно так, неуклюже, двумя пальцами. Будто старческий артрит не дает ему нормально пальцы в щепоть собрать.

Может, у него какая-то беда с большим пальцем правой руки? Травма какая или еще что. Так-то я не помню, чтобы Семен Петрович при мне из мушкета стрелял. Он ведь постоянно как наставник, всем все объясняет, поправляет, подсказывает. Когда самому-то стрелять? Хотя плотницким ножом работает нормально. Резьба по дереву-то у него ловко выходит, такие узоры по дереву создает – залюбуешься.

А еще за него вступился ундер-офицер Фомин. Отозвал меня в сторонку вскоре после того, как мое капральство сменилось с очередного караула, и тихо так, вполголоса начал:

– То, что ты солдат гоняешь – это правильно. Солдат службу знать должен, и капрал за то главный ответственный. Только вот как я посмотрю – ты после ночного происшествия самого виноватого ищешь.

– Не бывает происшествия без виноватых, Александр Степанович.

– Понятное дело, что не бывает. А когда беда уже случилась – тогда виноватого найти совсем просто. Это ты верно заметил. Если есть беда – есть и виновный, куда ж без него!

– Ну ведь он и есть виновный. Халатность, пренебрежение к оружию и к обязанностям караульного. Сегодня такое спущу одному – назавтра всех пороть придется.

– Перед тем как судить – прими во внимание обстоятельства, Жора. Видишь ли… на его месте мог оказаться любой. Даже я, – сказал Фомин и пристально посмотрел мне в глаза. – Ты в полку второй год, не привык еще. А я тебе так скажу. Последний раз в карауле какое-либо происшествие случалось у нас… дай бог памяти… да уже десять лет тому минуло. И вот так получается, что год за годом, добрый десяток лет в караул заступали просто для красоты. Постоять истуканом, посверкать начищенными пуговицами, и чтобы офицер мог мимохожей барышне похвастаться – вот, мол, мои орлы. А то, что караульный стрелять должен, если вдруг… Да когда оно такое было, чтобы стрелять? Тем более что мы еще на своей земле, ни пруссаков, ни каких-нибудь башкир восставших даже близко нет.

– Но Степан же стрелял.

– Стрелял. И Алешка стрелял. И другие молодые, что вместе с тобой в полк пришли – все были к стрельбе готовы. А те, кто старше и опытней, кто в караулах годы жизни провел – у них уже все по накатанной колее идет. Вот потому все и случилось.

– Вы сейчас серьезно, Александр Степанович? С незаряженным ружьем да в караул – это не из ряда вон выходящее, а обыденное дело? По накатанной?

Фомин отвернулся.

– Порох да пуля – они, знаешь ли, денег стоят. Каждый раз патрон рвать, в караул заступая – это сколько ты в неделю их изведешь? А в месяц?

Пожимаю плечами.

– Так оно не мое. Казенное. Для того и отпущено, чтобы я не крохоборствовал, а делал, что должно и что в артикуле записано. Не, если бы мне сказали, что вот, мол, с порохом беда, экономь… Ну так я бы тогда патрон на баталию сэкономил, а в караул ружье с натруски заряжал бы. Или вон, озадачил бы того же Семена Петровича, пусть бы смастерил пару берендеек специально для караульных. Простите, Александр Степанович, это не оправдание.

Фомин вздохнул и принялся чистить докуренную трубку.

– Сейчас у нас со снабжением все хорошо, спасибо нашему квартирмейстеру, Генриху Филипповичу. И прошлое лето хорошо было, а во Пскове перезимовали так вообще отлично. А еще год назад, когда мы на границе со свеями стояли… знаешь, сколько раз молодой рекрут стрелял?

Я прикидываю в уме.

– Ну, мы прошлым летом в тех деревнях на Двине по полста патрон отстреляли. Но это за все лето. Так, если грубо подсчитать – то по пять штук в неделю выходит. А в мирное время – ну, наверное, половину от того.

– Угу, – хмыкнул Фомин, – три выстрела на все обучение молодого рекрута. За год. И в позапрошлый год так же. И до того. Считай, пока реформа в пятьдесят пятом не началась, так случись что – мы не мушкетерами бы воевали, а словно пикинеры. Ученье все больше знаками происходило. Думаешь, почему полки отказываются на новый шуваловский устав переходить? Говорят, мол, не успеваем людей обучить! Да когда такое было, чтобы начальных людей волновало, успеваем мы обучить или нет. Только вот если положения нового устава досконально исполнять – где на то денег взять? С тех работ, что солдаты летом делали, денег полковнику приходило еле-еле амуничные расходы покрыть. Вот и выбирал полковник Максим Иванович – порох закупить или башмаки.

В смысле – здесь что, солдаты сами для своего полка деньги зарабатывали? Серьезно? И полк без пороха годами жил?

– Как-то не вяжется, Александр Степанович. Сами же рассказывали, что полковник Макшеев за свою карьеру серьезно переживал. А ну как узнал бы кто?

– А ты думаешь – не знали? – дернул щекой Фомин. – Думаешь, чего на той на мызе после смотра генерал взялся с твоего ружья палить? Просто из пьяной удали? Нет, братец. Генералы – они ничего просто так не делают. Он тогда хотел показать, что не годен наш Кексгольмский полк к тому, чтобы его отдельно от дивизии зимовать ставили. Княжич да княжна Черкасские уже всех уговорили, один только генерал Хомяков держался. Вот он и решил последний свой довод привести, почему не годится наш полк жить во Пскове. А тут вдруг – выстрел. И княжна при том присутствовала, и охрана генеральская. Никак не переиграть.

– Да ну, – продолжил сомневаться я, – кто б в охрану генералов с незаряженным-то заступил? Это же…

– А помнишь, твой шестак тобольским драгунам навалял? А они, знаешь ли, рундом ходили. Обязаны были палить. Так почему же не палили? Пожалели пехоцких?

Я вдруг отчаянно покраснел. И про это знает. Откуда? Неужели кто-то из ребят стуканул? Впрочем – это же Фомин. Он всегда все знает, просто не всегда говорит. Вот мне очередной урок на будущее. Я тоже все знать должен. Пожалуй, не стоит совсем уж шпынять Федьку Синельникова. Надо бы как-нибудь так подставиться, чтобы он и у меня со стола что-нибудь спер. Оно полезно.

– А теперь – все, – продолжил Фомин. – Каждый солдат встряхнулся, слух о нападении по всему полку прошел. Да ты и сам видишь. Если раньше караульные статуями прикидывались – то сейчас все как один по сторонам зыркают, словно пастух, прознавший про волчью стаю рядом со своими коровками. Больше такого не повторится, Жора. А Петровича ты прости. Мужик он толковый и пользы принесет немало. Опять же, уважает он тебя крепко.

– Да мне как-то без разницы, кого он там уважает и как, Александр Степанович, – я упрямлюсь скорее по инерции, чем искренне. – Ружье в карауле должно быть заряжено.

– Вот за это и уважает. Что о деле думаешь, а не о том, как ты в глазах других выглядишь.

– Выходит, если я его прощу и даже плетей не выпишу – уважать перестанет. Так, получается?

Фомин изогнул бровь и покачал в воздухе указательным пальцем.

– А вот на слове меня ловить не надо, Жора. Ты же понял, что я сказать хотел, верно?

– Точно так. Понял, Александр Степанович.

– Вот и славно. А за чай тебе большое наше спасибо. Заходи вечером к Мартину Карловичу. Посидим, почаевничаем.

Чай перед отъездом подарила княжна Черкасская. Она уехала ранним утром, а перед тем от нее приходил слуга, спрашивал меня в гостином дворе. Ребята сказали, что я вместе с нашим цирюльником Никанором Михайловичем врачую раненого солдата и что нас никак не можно от этого отвлекать.

Слуга ушел ни с чем, а вскоре явился и передал Ефиму для меня тяжелый цибик кяхтинского чая и письмо.

Цибик – это такая специальная тара для транспортировки чая. Коробка, выложенная изнутри вощеной бумагой, а снаружи плотно обшитая кожей. Недешевая такая упаковка, и труда в нее вложено ого-го сколько. Трудолюбивые кяхтинские торговцы смогли добиться полной герметичности коробки. Цибик не боится ни влаги, ни жары, ни стужи. И чаю туда напихано… По весу выходит как бы не полпуда. При здешних ценах на чай – царский подарок. Когда поручик Нироннен увидел меня с этим цибиком – у него глаза на лоб полезли.

– У меня нет столько денег, Жора. Ты это… угости, сколько не жалко, а я потом у тебя по чуть-чуть выкупать буду, хорошо? – сказал он, ходя кругами вокруг водруженной на стол коробки.

– Зато у вас есть личные офицерские сани, Мартин Карлович. А мне где такую тяжесть таскать? Ну и опять же… Мало ли, вдруг рота в чем нуждаться будет – вот нам с вами будет обменный фонд.

– Да здесь и настоящей цены на чай не знают. Глухомань! Нет уж. Опять же, когда этот цибик закончится – где другой брать? В Пруссию идем. А это, знаешь ли, от Сибири совсем в другую сторону. Там, в Пруссии, чаю и вовсе не найти.

А потом пожал мне руку. Искренне, с чувством.

– По вечерам как с делами управишься – заходи испить чашечку. И я тебе рад буду, и Фомин.

А я что? Я заходил. Сидели по вечерам на квартире у Нироннена, пили чай из китайских фарфоровых пиал и молчали каждый о своем.

И вот не знаю, то ли в мое время чай был другой, то ли еще что, но с ним голодуху Великого поста было переносить заметно проще. Этот чай тонизирует и бодрит похлеще заварного кофе из будущего.

Или, может, дело в том, что я его здесь редко пью? Это там, в мое время, чай пьют каждый день, да по нескольку кружек. И даже не заварной, из чайника, а такой, пошленький, из бумажных порционных пакетиков. Дошло до того, что чай в одноразовых пакетиках заваривают даже президентам и королям на официальных приемах. Будто это и не чай вовсе, а какая-нибудь там вода.

Здесь же потребление значительно меньше – одна маленькая пиала, да еще и не каждый день. Крепкий, на чистейшей колодезной воде, настоянный как положено… Совершенно иначе воспринимается. Не будничный напиток, а настоящая роскошь, которой положено наслаждаться.

* * *

Как судили старшего из батраков, обвиненного в душегубстве, – я не знаю. Что случилось с раненым разбойником – тоже не интересовался. Так, сорока на хвосте принесла слухи всякие…

Ну как сорока? Федька Синельников, наш главный сплетник, журналист и бессменный ведущий вечернего выпуска ротных новостей.

– Там ведь этот, ну, которого господин капитан под суд отдал, – он все конвойным рассказывал, что они не сами придумали на наших нападать. Говорит, к ним человек пришел, иноземец, посулил большие деньги, сказал, что нужно сделать. Они таких денег раньше и не видали вообще. Ну вот. А скажи, что там в бараке-то было? Они и правда разбоем промышляли, батраки-то эти? Вы же там все осмотрели. Ну хоть ты скажи, Жора, что там было-то?

Он, Федька, так и не смог узнать подробностей. Хотя увивался с расспросами не только около меня. Уверен, он подходил к каждому участнику погрома в бараке. Вот так вот. А еще говорят, мол, что знают двое, то знает и свинья. Угу. Только не в нашем случае. Люди болтали о чем угодно, только не о событиях той ночи.

Думаю, что солдаты-то так или иначе все в курсе. Но они видели капитана в деле и приняли его. Теперь капитан Нелидов – свой. А значит, его не выдадут. Ни бестолковому Синельникову, ни уж тем более каптенармусу Рожину или иному какому нестроевому.

Ну и от меня Федька подробностей не дождется. Все молчат – и я промолчу. Лучше вон, перескажу ему байку княжны Черкасской про призрак капитана Вулфа в руинах крепости Мариенбурга. Федька – он такой. Чтобы он отстал – ему нужно скормить хоть какую-нибудь историю.

А еще потихоньку-помаленьку стало пропадать кольцо отчуждения вокруг опального солдата Архипа. Когда он выходит на галерею покурить – стоит уже не один, как раньше, а в компании с другими солдатами. Да и в дневных караулах появляться стал, а не только в ночные смены, как это было во Пскове.

Разбирательство по нападению на караул и устроенный нами в ответ погром было чисто символическим. Капитан Нелидов подал в прибывшую полковую канцелярию составленную Ниронненом бумагу, полковник с ней ознакомился – и на этом всё.

Ну разве что нашу роту выстроили на площади, и писарь майора Небогатова зачитал нам указ Конференции о необходимости соблюдать строгую дисциплину. Причем, походу, писарь и сам не особо вникал в то, что читает. Ему сказано – прочитать всей роте, ну вот он стоит на морозе и старательно выговаривает слова по бумажке:

– …Строгая дисциплина, конечно, наблюдаема, за все исправно плачено, и обиженным скорое и справедливое удовольствие показано будет…

Если перевести с канцелярита на нормальный язык – это означает местных не задирать, не грабить, за фураж и постой платить честно, девок не сильничать и бесчинств не устраивать. А то накажут.

Вот, собственно, и все оргвыводы. Всего наказания – постоять пять минут в строю да послушать запинающийся голос писаря.

Ах да. После похорон Никиты меня прямо на улице подозвал к себе капитан Нелидов. Окинул хмурым взглядом с ног до головы, поморщился и сказал, кивнув в сторону кладбища.

– Вот так вот оно бывает, капрал.

Стою, молчу. Господин офицер изволит говорить – мое дело маленькое. Всеподданнейше внемлеть и молчать.

– Чего молчишь? – рыкнул капитан.

Хм, похоже, я не угадал. Мое дело – всеподданнейше согласиться с господином офицером.

– Так точно, господин капитан. Бывает. Служба.

И снова не угадал.

Капитан в один шаг придвинулся ко мне и ухватил рукой за ворот кафтана. В нос шибануло крепким перегаром.

– Ты меня не понял, капрал. Не ту ты себе мамзелю выбрал. Думаешь, получится так карьеру сделать? А вот шиш тебе без масла!

Молчу. Мне плевать, что ты там себе надумал, пьянь. Протрезвей сначала, тогда, может, и обсудим.

Капитан обнажил прокуренные желтые зубы в оскале:

– Она Лопухина, капрал. Понимаешь?

– Черкасская, ваше благородие! – не выдержал я.

Капитан потряс головой и по слогам повторил:

– Ло-пу-хи-на. Из рода Лопухиных. Через них тебе не добыть белый шарф. Через них только вот так. – Нелидов мотнул головой в сторону кладбища. – Кресты, капрал. Кресты.

Капитан разжал пальцы и сделал шаг назад. Слегка толкнул в грудь раскрытой ладонью:

– Ступай. И держись подальше от Лопухиных. Та еще семейка. Проклял их кто-то, что ли?

* * *

Здесь принято нумеровать письма. Почта работает нерегулярно, потому корреспонденцию зачастую передают то с курьером, то с оказией. Из-за этого часто бывает, что какое-нибудь одно письмо может идти несколько месяцев, а другое его опередит и прилетит за пару недель, а третье может и вовсе затеряться навсегда. Поэтому на письме ставят номер. И потом обязательно ссылаются на эти самые номера. «Пишу тебе письмо номер столько-то в ответ на твое письмо номер такое-то, писанное там-то и тогда-то».

Письмо от княжны было обозначено номером один и написано на французском языке красивым каллиграфическим почерком. Так, ничего особенного. Одна страничка крупными буквами. Просто пожелала мне всяческих благ и просила писать в ответ, как будет возможность или произойдет какое-нибудь увлекательное приключение. Написала еще, что попробует в пути поговорить с полковником Лебелем насчет «того, о чем мы с тобой договаривались». Это она зря, конечно. Лебель все еще пребывал в бешенстве от выходок когда-то всемогущего Архипа. Так что, думаю, если кто-то посторонний снова будет чего-то требовать от полковника – он закусит удила и поступит вопреки. Впрочем, это уже пусть они сами там разбираются.

В конце Мария Абрамовна перечислила адреса, куда посылать письма. Если в Новгород – то на ее имя в имение Черкасских, если в Ригу – то короткий список имен из канцелярии генерала Лопухина. Они, мол, люди надежные и имеют много возможностей для пересылки писем, потому так даже быстрее будет.

Вот и дело появилось к Федьке Синельникову. Надо бы у него разжиться бумагой, а заодно узнать, каким способом здесь письма отправляют.

* * *

На седьмой день наша рота первой выступила маршем дальше на юг, на Якобштадт.

Шли ходко, не щадя сил. По приметам весна должна быть ранняя. Где-то в первой декаде марта вскроется лед на Двине, к этому времени мы должны успеть перескочить реку и помочь переправиться пушкарям.

Личный состав роты задачей проникся и старался вовсю. Стимул хороший: если все успеем, то наградой нам будет две недели жизни без начальства. На том берегу и Пасху встретим, и разговеемся как следует, а остальной полк будет стоять в Якобштадте и страдать от постоянных полковничьих смотров. Потому мы топали не щадя сил.

А еще я придумал поить чаем самых усталых солдат. Вечером – чашечка для восстановления каждому капралу и унтеру. Утром – чашечка для тех, кого наш ротный лекарь обозначал как выбившихся из сил. И это помогало. То ли чай и правда тонизирует непривыкшие к кофеину тела местных, то ли волшебная сила убеждения. Шутка ли – лекарь по совету шибко умного барчука дает какую-то горькую микстуру!

Я предложил было поить чаем не избранных, а вообще всю роту, но Нироннена от такого расточительства чуть удар не хватил. Так-то он обычно флегматичный, но как только речь заходила о чае – в Нироннене включалась такая жадность, будто он не карел, а еврей из плохого анекдота. Когда Федька Синельников убегает с чайником отпаивать тех, кого ротный лекарь обозначил как особо усталых – господин поручик становится красный как рак и злобно скрежещет зубами. А Фомин его еще и подзуживает, пряча ехидную ухмылку в усы. Нироннен же чуть ли не орет в ответ:

– Только на время марша! И только тем, кто взаправду выбился из сил! Пока Никанор Михайлович не подтвердит – ни капельки не наливать! Пусть лучше вон, водку пьют!

Мы успели. За четыре дня пролетели от Мариенбурга до Якобштадта, по последнему льду переправили пушкарей через Двину, отправили обозных с зимней одеждой обратно во Псков и расположились в прибрежной деревне на долгую стоянку.

Теперь весь ледоход и всю мартовскую распутицу будем стоять здесь и переставлять повозки с полозьев на колеса. В последнюю часть марша – от Якобштадта до Митавы – полк выступит, лишь когда пройдет весенняя распутица, по первой траве.

Глава 12

С третьей частью марша не задалось. Не успел полк собраться в Крейцбурге – это такой город-крепость на противоположном от Якобштадта берегу Двины, как из Риги прискакал курьер с приказом встать на форпосты на курляндском берегу реки и ждать. Ну мы и ждали.

Вместе с нами ждали подошедшие из России Вологодский и Пермский полки, которые зимовали в городе Великие Луки.

Начался март и оттепель. Весеннее половодье скрыло многочисленные островки на русле Двины, потом зарядили затяжные весенние дожди. Наша рота вместе с пушкарями и головной ротой Вологодского полка пережидала непогоду в Якобштадте, а остальные войска – на том берегу, в Крейцбурге. Сообщения, считай, не было никакого. Сначала переправе через Двину мешал ледоход, потом – весенний паводок.

Было невыносимо скучно. Заниматься экзерцициями на раскисших грунтах не было никакой возможности – только людей бы почем зря замучили. Работ по весне тоже не было, ушлые купцы Якобштадта и сами не знали, чем озадачить тех батраков, что остались с зимы в городе на заработки до весенней посевной. Библиотек в городе не было. Книги можно было только взять в аренду за дикую плату, будто это не книга, а «Феррари» напрокат. Только и оставалось, что играть в карты и бесконечно перечитывать письмо Марии Абрамовны. Хоть какое-то занятие. Опять же – сенсорный голод. Вот уж не думал, что я могу так изголодаться по обычному художественному чтению. А вот поди ж ты. Письмо – это вам не ранжирный и малый перекличной список. Его можно читать по многу раз, да с удовольствием!

В конце марта через Двину перебрался курьер на лодке и привез мне еще письмо, заодно забрал ответ. В начале апреля – еще одно. А в остальном – скука. Унтер-офицерский состав развлекал себя тем, что бродил по домам и пресекал пьянство среди солдат, которые на Пасху получили все зимнее жалованье. Ну и сами тайком выпивали, как же без этого. Для того, наверное, чтобы ротные поручики имели возможность ловить пьяных унтеров и капралов. Им же, поручикам, тоже скучно.

Лучше всех устроился наш капитан. Он еще в марте быстренько подрался на дуэли с капитаном первой роты Вологодского полка и пробил тому шпагой плечо. Разъяренный полковник Лебель по факту происшествия прислал лодку с того берега реки и увез Нелидова под арест в крепость Крейцбурга до тех пор, пока капитан вологодцев полностью не выздоровеет. Солдаты шутили, что Нелидову того и надо было. По слухам, там, в Крейцбурге, в подвалах были солидные запасы иноземных вин. А здесь, в Якобштадте – только пиво и водка. А еще капитан Нелидов забрал с собой на тот берег Архипа, чему обрадовались любители азартных игр. Как-то так получалось, что Архип из-за игрового стола выходил всегда в выигрыше. А кому оно надо, чтобы Архип всю нашу роту раздел? Пусть лучше вон, пермяков и вологодцев без жалованья оставит, а выигрыш в роту принесет.

В начале апреля на лодках и паромах начали переправляться остальные роты полка. А мы выдвинулись на несколько верст южнее и встали форпостом в небольшой деревеньке с придорожной корчмой. Появилось хоть какое-то развлечение – копать под дождем дренажные канавы, а в редкие погожие дни солдаты учились на скорость устанавливать и разбирать палатки. Ну как палатки? По мне так это целые шатры, в которых может разместиться десять человек. Только брезент у них был плохонький и они нещадно протекали. Но хоть какое-то занятие людям – и то дело.

Еще у нашей роты была задача внимательно проверять всех иностранцев, проезжающих по дороге в Якобштадт. Если иностранец вызывает подозрение – то его следует конвоировать пред ясны очи представителей Тайной канцелярии, что с января поселились в городе.

Так себе приказ, конечно. Кого считать иностранцем-то? Не, ну так-то понятно, что речь идет о подданных Англии, Пруссии, Швеции… то, что называется «дальнее зарубежье». Потому как ближнее зарубежье – оно уже здесь.

Город Якобштадт, расположенный на левом, южном берегу Двины, относился к герцогству Курляндия, которое формально входило в состав королевства Польша. Город-крепость Крейцбург, стоящий напротив Якобштадта, на правом берегу Двины – относился к Инфлянтскому воеводству королевства Польша. То есть формально здесь каждый житель – иностранец. А фактически… герцог Курляндии Иоганн Бирон уже много лет как живет в городе Ярославль в России. А королем Польши и вовсе является курфюрст Саксонии Август Третий. Который, наверное, и в Польше-то ни разу не был.

В общем, формально королевство Польша, конечно, заграница, но на этот факт не обращают внимания ни наши военные, ни сами жители Курляндии. Ну стоят войска в городе, ну и что? Ну понаехала гражданская администрация из Риги – вроде тех же представителей Тайной канцелярии… кого оно волнует? Главное, чтобы деньги платили и не грабили.

Вопрос грабежей – дело особое. В прошлом году по осени в Польшу вошли легкие кавалерийские отряды для ведения войны с пруссаками. Вести борьбу малыми группами, как было сказано в приказе, ага. Ну и… в общем, поляки собирали шляхетское ополчение, чтобы отбиться от распоясавшихся слобожанских казаков, а из Смоленска спешно выдвинулись отряды гусар, чугуевских казаков и калмыков, чтобы защитить Польшу от слобожанцев. После чего казаков вообще решили от греха подальше увести на юг, под Чернигов.

Хотя кто его знает, как оно было на самом деле. Застольные байки, что местные жители по вечерам рассказывают моим солдатам, – тот еще источник. А в художественной обработке Федьки Синельникова они и вовсе приобретают особый колорит.

В середине апреля в первый же ясный день я плюнул на опостылевшую ежедневную ловлю пьяных, собрал всех ротных капралов и унтеров и увел в лес, на шашлыки. Коллектив был не против. Видимо, не одному мне поперек горла сидели однообразные вечерние посиделки в корчме.

Я замариновал говядину в сметане с луком и чесноком и разжился у местных углежогов березовыми углями. Ефим набрал местного латгальского пива, ундер-офицер Годарев добыл где-то красного вина, Фомин приволок целую связку баранок – свежих, только что с пекарни… в общем, гулять так гулять.

Проволоку на шампуры я взял у местного кузнеца с корчмы. С возвратом, ясное дело. Железо здесь – дорогое удовольствие. Но для хорошего человека кузнецу ничего не жалко. А мы за месяц стояния на одном месте уже и подружиться с местными успели, и подсобным хозяйством стали обрастать. Потихоньку пускаем корни.

Ох, что-то я задумался. Шашлыки подгорают.

Быстренько переворачиваю шампуры, пробую ножом один кусок и кричу:

– Первая партия готова. Налетай, народ!

Максим Годарев воткнул в пень нож, которым нарезал лук, и первым потянулся за шампуром.

– Да уж, это ты хорошо придумал. Ведь, казалось бы, какая простая штука. Зачем на вертел насаживать целую тушу, когда можно взять десяток вертелов поменьше и жарить мясо кусками? А поди ж ты, до тебя никому в голову не приходило. Быстро и удобно.

Я покачал головой:

– Не, это не моя придумка. Это с юга пошло. Там просто воды мало, мясо жесткое, его даже если парным жарить – все равно как подметка будет. А как целую тушу мариновать? Вот и придумали такое.

Подошел Ефим, ухватил себе сразу пару шампуров, стащил зубами кусок мяса и блаженно улыбнулся.

– А мы кусками в глине запекали. Тоже хорошо получается.

– Эка невидаль – в глине! Ты бы еще про горшки рассказал! – ответил ему Годарев.

Следующие полчаса мужики наперебой спорили о том, как лучше готовить мясо, не забывая при этом запивать шашлык пивом или вином.

Погода стояла теплая, мы все скинули кафтаны и грелись под весенним солнышком в одних камзолах, а Ефим так и вовсе в одной нательной рубахе. Я украдкой вытащил из кармана новое письмо от Марии Абрамовны и еще раз пробежал глазами.

Весь март и апрель на тот берег Двины, в Крейцбург, ездили всевозможные генералы и полковники из штаба армии. То приедет инспектор от генерала Трейдена, то – от генерала Салтыкова, то лично командир бригады генерал Циге фон Мантейфель. И каждый смотрел, проверял, инспектировал, а то и норовил передать какое-нибудь приказание. А вместе с ними приезжала целая свита адъютантов, денщиков и просто слуг. И каждый щедро делился слухами и байками. Вот там, на том берегу – жизнь! У нас же – скука смертная. Только один раз через Якобштадт проезжал со своей свитой генерал Румянцев. Смешной такой. Вроде бы природный русак, и зовут его вполне нормально – Петр Александрович, а поди ж ты, по-русски и двух слов связать не может. Говорит по-немецки, а если на русском, то с сильным немецким акцентом. Даже наш полковник Вильгельм Лебель и тот по-русски лучше говорит. Зато я с одним из его слуг смог письмо в Ригу передать. И то дело.

«Письмо № 3 в ответ на твое письмо 2, писано в Риге 10 апреля 1757 года.

…Погоды у нас никак не хотят налаживаться. Дождь льет как из ведра. Дороги раскисли, армия вся завязла в болотах на всем протяжении от Вольмара до Риги. Обоз большой и очень громоздкий. Каждый офицер и даже нижний чин из дворян имеет с собой по десятку повозок и множество слуг, что утяжеляет движение полков. Дядюшка в ярости, ругается скверно каждый день, порой даже и меня вовсе не стесняясь. Генерал Апраксин в очередной раз перенес дату выдвижения армии из Риги на Митаву. Раньше дата выдвижения была назначена на завтра, 11 апреля, а когда теперь скажут выступить – того уже никто точно знать не может…»

– Что пишут? – отвлек меня Максим Годарев.

От неожиданности я дернулся, и на пожелтевший лист плюхнулась капля жира с шампура.

И правильно. Нечего читать за едой. А то и мясо остынет, и письмо вконец угваздаю.

Я быстренько прожевал кусок и ответил:

– Да все то же, Максим Нилович. Много больных, плохо с провиантом, телеги в грязи ломаются, а чинят в первую очередь личный офицерский обоз. Армия до сих пор не дошла не то что до Митавы, а даже в Риге еще собраться не может. Бардак там у них.

– Бардак, – согласился Годарев, – до сих пор радуюсь, что нам там зимовать не пришлось.

– А если там бардак – так чего ж мы здесь стоим? Может, если бы туда пришли – так хоть обустроили лагерь для всех, помогли бы…

– По работе соскучился, Жора? – ехидно спросил подошедший Ефим.

Я усмехнулся.

– Ну, не то чтобы прям совсем соскучился. Но как-то не очень понятна логика главнокомандующего.

Ефим развел руками.

– Чего ж непонятно? Все очень даже разумно. Бардак, Жора – он, знаешь ли, заразен. И если мы туда придем – мы не то что их от бардака исцелить не сможем, а очень даже сами в том бардаке утонем. Так-то вроде кто-то из генералов хотел нас в Ригу отправить? Ну, в прошлом письме тебе что-то такое писали, помнишь?

– Угу.

– Ну вот. А генерал Лопухин грудью встал. Мол, у нас сейчас всего три полка боеспособных есть, случись что – будет кому воевать. А так вообще никого, все будут в грязи и в простудах.

– Не совсем так, Ефим, – вмешался в разговор ундер-офицер Фомин.

– А как по-твоему?

– Мы зачем форпосты выставили, как думаешь?

Ефим пожал плечами.

– Ясно зачем. Для порядку.

Фомин кивнул и указал на меня пальцем:

– И чтобы шпионов не пропустить.

Все замолчали и с любопытством уставились на Фомина.

– Ну не томи уже, Александр Степанович! Поясни для совсем дремучих! – прервал затянувшуюся паузу капрал Смирнов.

Фомин довольно улыбнулся и помахал в воздухе шампуром:

– Поясню, чего ж не пояснить. Вот смотри. В штабе армии сейчас запросто крутится штатская девица, болтает обо всем с генералами и о том пишет своему знакомцу за тридевять земель. Ровно так же по всей Риге ходят жены и домашние офицеров, прислуга и друзья, а из-за дождей все они изнывают от скуки и вовсю сплетничают. Так?

– Ну, – неуверенно ответил кто-то, – и что?

– А то, что все прусские шпионы, которых Жора не успел поймать, – совершенно уверены в том, что рижская часть армии не может не то что воевать, но даже и в поход выступить. А другой армии будто и нету. А значит, ихний, прусский генерал, сейчас запросто может ударить малыми силами, совершенно не опасаясь быть разбитым.

– Куда ударить-то?

Хм… интересная мысль. Что-то такое в письме мелькало…

– Ковно.

Все повернулись ко мне.

– Мария Абрамовна писала, что штаб опасается удара прусского генерала Левальда на Ковно. По первой траве ожидали выступление его конницы.

Фомин снова указал на меня пальцем.

– Вот так. Этот ихний… Как ты его назвал? Левадий? В общем, если вдруг он придет на Ковно и выставит заслон на север, от Риги – то с востока тут же придут три наших полка, а из Динабурга выступит генерал Румянцев со своими гренадерами и кавалерией. Генералы – они, знаешь ли, ничего просто так не делают. Это вам, братцы, не абы что. Это стратегия!

– Стратегия – оно, конечно, понятно, – проворчал Ефим, – только генералов много и всякий свою линию гнет. Так послушаю, что люди говорят… То одни, то другие… И мне порой казаться начинает, что один только генерал Лопухин о России думает. Остальные же только свои интриги интрижат да друг на дружку свои ошибки спихивают. Вот, спрашивается, если надо Ковно защищать, то почему мы его отсюда защищаем, а в само Ковно не идем?

Я посмотрел на письмо.

– Там это… Мария Абрамовна, вон, пишет, что какой-то там Понятовский обещал зимой магазины для армии заготовить. И не заготовил. Пока до Ковно дойдем – или голодать начнем, или придется местных на провизию трясти.

– Много ты сейчас с деревенских натрясешь, по весне-то! – буркнул капрал Смирнов. – Они сами сейчас, небось, последнее из амбаров выскребают.

– Вот. Сами все понимаете, – довольно улыбнулся Фомин, – если этот Левит…

– Левальд, – поправил я, махнув в воздухе письмом, и получил тычок в бок от Ефима. Не перебивай, мол, старшего.

– В общем, если этот Левит нападет на Ковно – его армия будет впроголодь стоять. А наши полки – свежие, с хорошим запасом. Опять же, думаю, твоя Мария Абрамовна не просто так тут на карете каталась. Докладывала генералу, в каком состоянии полк да как двигается. И видишь, как оно получилось – увидела княжна наш самый удачный марш. Сотня верст за три дня, да еще в пост! А еще говорят, что вологодцы и пермяки тоже не оплошали.

– Ну, то, что мы так лихо марш отмахали – это надо псковичам спасибо сказать, – рассудительно произнес Максим Годарев, – у нас-то провиант в сухарях, а не в муке. И возить легче, и готовить. А там, в Дерпте, где столько пекарен наберешь, чтобы хлеб испечь да на сухари сразу пересушить? Так что легкий обоз – то не потому, что мы такие лихие, а потому что с зимовьем повезло. Ну и полковой квартирмейстер у нас – голова, тут не отнять. Всех офицеров в кулаке держит, никто себе лишнего в обоз не взял, весь хлам там, с третьим батальоном оставили.

– А чего вдруг Лопухин племянницу свою послал разведывать? Ему что, полковники рапорта не шлют?

Сидящие у костра расхохотались в голос.

– Ну ты как маленький, Жора! Какой командир про свой полк в рапорте что-нибудь плохое скажет? В рапортах да на бумаге у каждого – уж будь уверен – все солдаты как чудо-богатыри, и все в лучшем виде, только пришлите еще денег да амуницию, да скота какого-нибудь на прокорм, да не водите нас никуда, мы тут и так неплохо обустроились. Потому хороший генерал обязательно должен как-то еще новости узнавать, а не только через рапорты. Вот ты, к примеру, на письма княжны ответы пишешь?

Я вдруг покраснел. Так она что, это… Да нет же, вон как красиво пишет. Что, мол, рассказы ей мои интересны и ни разу не скучны, потому что мой французский язык ей приятен, пишу не как во французских книгах, а будто прямо перед ней стою и лично все говорю. Что, мол, ей нравится такие вот упражнения в языке, живые да с простыми оборотами, без всяких там книжностей. Особенно приятно, что я пишу ей о бытовых вещах, о которых во французских романах никогда не напишут, а значит, и в языке упражняться через романы возможности нет.

Вот же блин горелый!

– Да ты не красней. Пиши, конечно. Черкасские нашему полку много чего хорошего сделали. Да и генерал Лопухин – он такой, ему не вредно побольше знать.

– А кому вредно? – на автомате спросил я.

– Да как тебе сказать… Вот, к примеру. Думаешь, просто так полковник нашего капитана в казематы заточил?

– Так за дуэль же!

– Не, ну это ты перегибаешь, Александр Степанович! – вмешался ундер-офицер Годарев. – Капитан Нелидов – нормальный офицер! Свой, пусть даже из гвардейских!

Мужики загалдели на все лады, оправдывая капитана Нелидова, а Фомин лишь загадочно разводил руками. Мол, я сказал, вы услышали, пояснять ничего не буду.

Спор утих сам собой, потому как я снял с мангала вторую партию шашлыков, и ундер-офицеры активно заработали челюстями.

День потихоньку клонился к вечеру. Небо снова затягивало тучами.

– Ну, братцы, хорошо посидели, но пора и честь знать, – провозгласил конец застолья ундер-офицер Максим Годарев. – Спасибо за мясо, Жора. Следующее угощение с меня. Пойду сейчас кликну Силу Серафимовича, будем с ним сегодня тетеревов на вечернем току бить. Кто со мной?

– Тетерев – дело хорошее, – одобрительно хмыкнул капрал Смирнов – только их в августе бить надо. Сейчас они с зимы уж больно тощие.

– Так кто его знает, где мы в августе будем. Может, там, на неметчине, и вовсе тетеревов не водится. А так Сила их приготовит – пальчики оближете. Будет не хуже, чем этот Жорин…

– Шашлык, – подсказываю я.

– Да, вот он.

И правда. Хорошо посидели, но пора и в роту. За парнями нужен глаз да глаз. Дожди закончились, зато весна началась. Душа у людей радуется, а рядом деревенские бабы, а у солдат какое-никакое жалованье есть… Не время ребятам сейчас семьями обрастать. Так что на вечер их надо озадачить чем-нибудь эдаким.

Не, ну Черкасская, конечно… Неужели она вот ради этого со мной ужинала? Вот же коза! Так ей и напишу. Или… вообще писать не буду! Тоже мне, нашла тут осведомителя. За кого она меня принимает вообще? Точно. Не буду писать! Пусть себе другого такого дурачка ищет.

По возвращении в деревню, в которой наша рота стояла форпостом, нас встретил денщик Нироннена, Федька Синельников.

– Господа… это… Тут господин Нироннен просил передать, что в Якобштадт прибыл курьер из Риги. Если кому вдруг какие письма передать надо или еще как – в общем, он завтра утром уезжает, может с оказией это самое…

– А что курьер? Что привез, с какими вестями?

– Да я ж откуда знаю? – фальшиво изумился Синельников.

– Федька, не выделывайся, чай, не девка на выданье. Что за приказ курьер привез?

– Так это… Все, кончилось наше стояние. Выступать сказано. Не прям завтра, конечно, но уже скоро. И еще это самое… Жора, господин поручик просил напомнить, чтобы ты как на чай к нему придешь – не забыл письмо забрать. Только что с оказией передали. Вот.

«Признаться, не думал, что будет возможность вам написать, уважаемая Мария Абрамовна, но выдался счастливый случай.

…сегодня был первый погожий день за долгое время. Я уже и забыл, что весеннее небо может быть таким красивым. Глядя на эту бескрайнюю синеву, мне невольно вспоминался взгляд ваших бездонных глаз…»

* * *

– Жора! Жора, что это? – взволнованным шепотом спросил меня Сашка.

– Не что, а кто. Верблюд, – отвечаю я.

– А что он тут делает?

– Пасется.

Такой ответ его устроил. Шагает, строй держит, смотрит прямо. Хотя по напряженному выражению лица видно, что ему стоит больших усилий не вертеть головой и не глазеть на верблюда. Но молодец, справляется.

И правда, что такого-то? Ну пасется пара коричневых мохнатых верблюдов рядом с дорогой. На нас внимания не обращают, головой не вертят, не спрашивают друг друга на своем верблюжьем – это, мол, что за рота такая марширует? Какого полка, почему раньше не видали? Вот и нам так надо. Идем себе и идем. Реабилитированный полковником капитан Нелидов и командир батальона майор Небогатов – впереди, на конях. За ними – полковой знаменосец с двумя подпрапорщиками по бокам, затем наш Семенов со знаменем роты, и пара барабанщиков, тихо задающие ритм. Один короткий удар на четыре шага. Рота – следом, в колонну по четыре.

От Якобштадта до предместий Митавы наш полк дошел всего за неделю. Маршировалось легко. Дорога была хорошая, не разбитая, погоды – теплые. В общем, никаких особых хлопот. Ну, по крайней мере у нас, у головной роты. Как там обстояли дела у замыкающих – то не моя печаль.

Генерал Лопухин загодя предупредил наше командование, что после марша будет смотр, потому после переправы через реку с забавным названием Аа мы встали на стоянку прямо на берегу реки, разбили лагерь, полночи чистились, пудрили парики и наряжались. После короткого завтрака выстроились и в погожий майский день выступили на смотр. Погоды стоят теплые, потому кафтаны у всех в обозе, а обоз вместе с десятой ротой далеко позади. Им теперь до вечера собирать палатки и грузить в телеги. И упаси господь им не успеть доставить палатки до заката… хотя служба в последней роте и так не сахар. Зато солдатам стимул – стать лучше всех и добиться перевода в нормальную роту. Такое совсем не редкость. Десятая рота – она как бы и вовсе не имеет постоянного состава.

На смотр мы вышагиваем налегке, девять рот в ярко-красных камзолах с синими скатками епанчей на ранцах. Адъютант генерала на серой лошадке нервно крутится в стороне, явно желая ускорить прохождение полка пред ясны очи Василия Абрамовича. Но что-то кричать проходящей колонне не решается. То ли стесняется откровенно насмешливого взгляда капитана Нелидова, то ли на него благотворно влияют пасущиеся рядом флегматичные верблюды.

А Сашке все же неймется. Молчания его хватило ровно на восемь шагов.

– А что это за зверь такой – верблюд? Его едят?

– На нем ездят. И что ты прицепился к верблюду? Почему тебя, к примеру, не интересует тот загорелый пастух рядом? Чего не спрашиваешь, кто он и откуда?

– Так что тут спрашивать. Ясно же – калмык. И он не загорелый, они с рождения такие. Такими их Бог создал.

– Точно калмык? Не башкир и не татарин?

– Не. Точно калмык. У него шапка калмыцкая.

– Ну вот. А калмыки – они откуда?

– Ясно откуда. Из Сибири.

– Вот видишь. А теперь делай выводы. Верблюды – они откуда?

Сашка недоверчиво покосился.

– Да не. Дразнишь ты меня, господин капрал! Все знают, что калмыки – конные.

– А верблюд тебе что, не конь?

Сашка не выдержал, обернулся, чтобы повнимательнее рассмотреть верблюда, и тут же получил от меня тычок в бок.

– Держать строй!

Шагающий впереди Ефим всхрюкнул, по ротной колонне прокатились сдавленные смешки.

– Тяжело пришлось скотинке, – тихо вздохнул Семен Петрович, – вон, вся шерстка в колтунах, горбы совсем пустые, на бок легли… Руки бы оторвать тому, кто за ними зимой ухаживал.

Сашка встрепенулся.

– А ты их раньше видал, Петрович?

– Конечно, видал, – степенно ответил старый солдат. – И даже с рук кормил. Моща в нем солидная. Тащит – куда там коняжкам. По силе один верблюд – как пара волов, точно говорю. Только капризный очень. Верблюд – он к себе особого подхода требует.

– Ишь ты как! – протянул Сашка. – Ой, глянь! Еще верблюды! Вон, впереди!

И правда, с лесной тропинки на большак выехала группа калмыков, причем несколько – верхом на верблюдах.

– Нет, Жора! Верблюд – не конь! Вон, смотри, калмыки еще и на конях едут!

– Так может, это они здесь коней купили, Сашка? Им же тоже интересно, что за зверь такой – конь. Едят ли его и вообще?

Сашка снова недоверчиво покосился сначала на меня, потом на невозмутимо вышагивающего Ефима.

– Все-таки разыгрываете меня.

– Похоже, нас охранять будут, – вполголоса сказал Ефим, – видишь, это у них разъезд. Патрулируют.

– А почему они? Почему не казаки? – спросил Семен Петрович. – Обычно же казаки разъездами ходят.

– Ясно почему, Петрович. У казаков язык без костей. Сегодня наши порядки увидят – завтра по всей округе разнесут.

– А у калмык что, язык с костями? – это снова наша неугомонная Заноза.

Ефим хмыкнул:

– А ты по-калмыцки хорошо говоришь?

– Вообще ни слова не знаю, – сокрушенно вздохнул Сашка.

– Вот и шпионы прусские – тоже ни слова. Так что калмыки могут языком трепать сколько угодно, с того вреда не будет.

Вскоре после полудня наши три полка – Кексгольмский, Вологодский и Пермский – выстроились на большом лугу в пяти километрах от Митавы, и генерал Лопухин дал смотр нашим войскам.

По сравнению с прошлогодним смотром у мызы Югла начальства было значительно меньше. Только генерал Лопухин, генерал фон Мантейфель и кто-то от штаба армии. Ну и весьма скромная свита, меньше десятка полковников да майоров. Гляди-ка, и правда секретный смотр, надо же. Впрочем, на смотре я лично ничего особо не заметил. Просто стоял навытяжку и следил, чтобы мое капральство держало строй. В прошлом году-то поинтереснее было, там я полковые колонны со стороны наблюдал. А отсюда, из строя, особо ничего и не увидишь. Встали, постояли. Потом по команде начали ходить туда-сюда, потом снова встали. Из линии вообще непонятно, что делает полк, как строится, как выглядит… Но вроде бы не оплошали. Через пару часов топтания на месте штаб-офицеры галопом промчались вдоль строя, крича что-то одобрительное, а один из адъютантов выехал далеко перед строем и громовым голосом проорал:

– Генерал Лопухин выражает вам свое искреннее удовольствие!

– Ура! Ура! Ура! – гаркнули полки так, что заложило уши. Громко, от души. Словно трибуны стадиона, когда наши забили гол «Баварии».

На том смотр и закончился. Вольно. Капитаны, ведите роты в лагерь.

Жаль, что я этого не видел со стороны.

– Что ж мне так не везет-то, а? – проворчал солдат Архип, когда мы шли на поляну, где обозные вместе с солдатами десятой роты разбивали палатки для всего полка. – Сначала угораздило в лучшую роту попасть, теперь вот оказался в тройке лучших полков армии.

– Разве ж это плохо, дядька Архип? – спросил его один из шлиссельбургских сироток.

– Да нет, не плохо. Просто в лучшем полку трудно состариться. Ох, судьбинушка!

Глава 13

Ночью я спал беспокойно. Ворочался с боку на бок, просыпался то от холода, то от того, что тело затекло из-за неудобной позы.

Снилась всякая дичь. То мужик из электрички читал мне какой-то заумный монолог и чертил пальцем на окне схемы, которые я вообще не запомнил, то какие-то мрачные личности в бронежилетах и спецназовских шлемах фехтовали на шпагах и обзывали друг друга на французском языке, то вдруг генерал Лопухин, стоя на каком-то холме в изодранном кафтане, от пояса гвоздил из пулемета по набегающим на него демонам. Потом еще капитан Нелидов выступал с пламенной речью по телевизору на каком-то иностранном ток-шоу… Всякий бред, в общем.

В конце концов я окончательно проснулся. Потыкал кулаком под голову – ну да, точно. Вот почему так неудобно. После скверного ужина поленился сделать себе нормальную подушку. Просто бросил ранец под голову и небрежно укрыл его полотенцем. Это самое полотенце во время сна сползало с ранца, и я просыпался от того, что елозил щекой по грубому шву. Ругался, поправлял полотенце и снова проваливался в беспокойный сон. А еще в ранце какая-то неудобная хрень углом встала. Да так неудачно, что, когда я ранец головой продавливал – эта самая хрень мне прямо в висок упиралась. М-да… Сэкономил время на создание нормальной лежанки, в итоге половина ночи псу под хвост.

Не, так не годится. Так до утра буду ворочаться. Сел на своей лежанке, вздохнул и принялся на ощупь выгребать из ранца весь хлам. Заверну в камзол, положу в сторонку, а уже утром посветлу разберу, что куда. Блин, капрал хренов. Какой пример людям подаю, если даже для себя комфортную лежанку не сделал?

В нашей большой палатке слышалось тяжелое дыхание десятка моих парней. Кто-то сипел заложенным носом, кто-то слегка похрапывал, кто-то сквозь сон отчаянно чесался. Пахло потом, сырыми портянками и влажным войлоком.

Наша рота уже несколько дней подряд несет круглосуточную охрану понтонной переправы через реку Аа, неподалеку от Митавы. Одна полурота днем, вторая – ночью. Остальной полк в это время спокойно обустраивается, налаживает житье-бытье. Люди роют землянки, сооружают шалаши и даже начали строить небольшие избушки для старших офицеров. Построить домик из бревен тут не такое уж и долгое дело. Особенно если он идет как времянка, без печки. Думаю, такими темпами где-то к концу недели все штабные из палаток и шатров переберутся в относительно уютные жилища.

А нам заниматься хозяйственной деятельностью попросту некогда. Мы все время там, на переправе. Потому пока плохие солдаты вместе с середнячками вьют себе уютные гнездышки и обеспечивают комфортный быт – мы, как лучшие, живем в мокрых палатках и на сырых лежанках. И наша ротная улица в лагере сейчас самая убогая. У других-то уже и дорожки песком посыпаны, и навесы над столами сколочены, и даже какие-никакие газончики из дерна выложены. Прямо парк, а не военный лагерь. А у нас – слякоть, лужи и посеревшие от грязи шатры.

Завтра надо будет напрячь нестроевых ловить солнце для большой просушки. Сгниет ведь все напрочь. Да еще бы где-то воска раздобыть, брезент заново провощить. А то при каждом дожде у нас будет не шатер, а бассейн, будь оно неладно. Другие роты, конечно, ржать будут. Мол, у них-то вон как все красиво, ладно да обжито. А у нас исподнее на шестах сушится, у всех на виду.

По идее, роты в карауле могли бы менять каждый день. Сегодня одна рота, завтра – другая… Но тут есть еще… эм… обстоятельства, скажем так. Полковник Лебель сейчас в Митаве, в ставке генерала Апраксина. Секунд-майор Стродс уехал в Ригу, к армейскому генерал-провиантмейстеру князю Волконскому. Формально за старшего в полку остался командир первого батальона майор Небогатов, но с ним можно договориться за взаимный интерес. Вот капитан Нелидов и договорился, что, мол, не переживайте, господа офицеры, первая рота справится с караульной службой сама. Помощи не требуется, мы сами, все сами.

Понятное дело, что остальные командиры рот только рады инициативе доброго Нелидова. Кому оно интересно – в караулах стоять? Досмотр, опять же. Совершенно непристойное для дворянина занятие. А у нас – приказ самого генерала Апраксина. Все обозные повозки пересчитывать и через переправу пускать только то, что положено по штату. Повозки, коляски, телеги и кареты, что сверх штата – оставлять на том берегу. Дворяне, естественно, возмущаются и протестуют, грозят карами небесными… Но стоит к очередному очагу скандала подойти капитану Нелидову и назвать свою фамилию – скандал тут же утихает, и владельцы сверхштатных повозок любезно соглашаются выполнить приказ генерал-фельдмаршала Степана Федоровича Апраксина.

Через полог шатра виднелись слабые отблески костра, чья-то неспешная тихая беседа и глухой стук игральных костей.

Да ну. Пойду, что ли, посижу с мужиками, пока сон не вернется. Заодно у костра просохну. А то воздух в палатке влажный, суконные кафтаны тяжелые, волглые…

Нащупываю башмаки у лежанки. Мне недалеко, так что выйду по-домашнему. Портянки парашютом, обмотки и штиблеты в сторону, все равно по темноте я их нормально не надену. Ну, пойдем, что ли, посмотрим, кто там в ночи в кости дуется.

– О, Жора! Чего, не спится? – приветствует меня крестный.

Ну да, кто же у нас еще может полуночничать? Ефим конечно же. А с ним рядом – Архип. Как-то так вышло, что еще со времен псковской опалы Архип каждый вечер вместе с Ефимом проводит. Видимо, его от дел полкового «обсчества» совсем оттерли. Во время подготовки полка к походу так вышло, что эти самые дела под себя подмяли люди секунд-майора Стродса – каптенармусы и фурьеры. И последнее время на первый план внутриполковых делишек начал выходить каптенармус Рожин. Что логично. Он же, как-никак, не только приближенный Стродса, но еще и фурьер первой роты.

Хотя я в эти их подковерные игры особо не вникал. Для своего капральства все, что надо, выбил, и пошли они все подальше, крохоборы хреновы. У меня и своих хлопот хватает.

– Доброй ночи! Есть чего горячего хлебнуть?

– Есть, как же нет! Давай тебе бульончика налью. Не шибко наваристый получился, но уж какой есть. Тетерев по весне не жирный, да и Сашка твой тот еще скареда – разбавляет и разбавляет. Уже одна вода осталась, а он все никак не остановится. Мол, чтобы на всех хватило. Ну вот, как видишь, хватило. Зато горячее.

Ну ладно. Бульон из тетерева – тоже дело. Конечно, это не жирная татарская шурпа из барашка, которая была на ужин вчера, ну да я не привередливый.

Присел на чурбачок рядом с импровизированным столиком из бревен. Ефим степенно налил в деревянную миску варево из небольшого чугунка. Архип сгреб игральные кости в стаканчик, встряхнул и протянул мне.

– Сыграешь, господин капрал?

Я бросил взгляд на Ефима. Тот глянул на Архипа и кивнул.

– А давай! Втроем всяко интереснее будет.

Перекладываю из правой руки в левую угловатую хреновину из ранца, что мне так мешала спать, беру двумя пальцами стаканчик.

– На что играем?

– На интерес, – буркнул Архип.

Ну на интерес так на интерес.

С глухим стуком переворачиваю стаканчик на пень, убираю руку, Архип чуть отклоняется в сторону, чтобы свет от костра падал на костяшки. Единица, двойка, тройка… четыре и пять.

– Шанс!

– Везучий! – улыбается Ефим. – Кстати, а что это у тебя?

Я чуть повернулся к костру, чтобы рассмотреть железяку в моей руке.

Вот так здрасьте! Привет из прошлого лета! Та самая покореженная пулей пластина от бронежилета, что выпала со шведского попаданца в августе того года. Я ж ее как забросил в ранец – так и таскал с собой все это время. Применить некуда, выбрасывать жалко, весит мало. Вот и болталась на дне ранца без дела. Я уже и забыл про нее. Ну трофей и трофей, что тут такого?

– Ну-ка дай посмотреть! – протянул руку Ефим. Покрутил в руке пластину и ткнул пальцем в Архипа. – Вот оно! А я-то все голову ломал – что не так-то? Что-то такое, знаешь, мельком увидел да зацепился.

– А, ты про того польского вельможу? – ответил Архип. – Ну да, помню, ты на него еще пялился, как на диковинку. И что с ним не так? Вроде обычный шляхтич, много тут таких ездит. Это для нас Митава – глухомань. А для них считай, что стольный град!

Я насторожился:

– О чем речь?

Ефим потряс титановой пластиной:

– Башмаки, Жора!

– Какие башмаки?

– Такие! Помнишь, тот свей, которого я за кузнеца принял, а ты сказал, что он у них за старшего был? Он эту железку обронил, а еще у него на башмаках подметка узорчатая, какая у тебя прошлой зимой. Так вот сегодня днем на переправе был вельможа в точно таких же башмаках. Ну, с узорчатой подметкой!

Оп-па. Какие новости, однако!

– Весь в черном? Ну, тот саксонец, который еще в Мариенбурге с Нелидовым беседовал?

– Нет, не тот. Польский вельможа какой-то. В буром кафтане с золотым подбоем. Не из бедных. Тоже из служивых, через нашу переправу поехал. Спрашивал еще, прошел ли Архангелогородский полк и где их полковника найти можно. Один ехал, без слуги. И обувь у него – не сапоги, а башмаки. Все как у тебя – на веревочных завязках, без пряжек. Я вот только сейчас понял, что меня в нем насторожило.

Очень интересно.

– Тот саксонец, которого ты упомянул, тоже тут неподалеку крутился, – вмешался Архип, – ему господин капитан конфискованное передавал вчера.

Конфискованное, ага.

Я не знаю, кто эту схему придумал. Скорее всего – Архип подсказал капитану. После того вечера в Мариенбурге солдат Архип часто стал с капитаном Нелидовым и прапорщиком Семеновым в карты играть. Под винишко и разговорчик.

Тут ведь какая ситуация сложилась? Сбора всей армии в Митаве так и не случилось. Полки ползли еле-еле. Марш каждого полка – от силы десять верст в день, причем это от рассвета до заката. Усиленный марш, так сказать. С утра выезжает обоз, а после обеда топают солдаты. Офицеры едут отдельно. Молодые – верхом, веселыми стайками, пожилые все больше в каретах и колясках. Два дня маршируют, третий – отдыхают. Двадцать верст в три дня – ну прямо чемпионские темпы, ага.

Это у нас полк то ли бедный, то ли послушный. Мы лишнее оставили во Пскове, потому и марши у нас были такие – за день проходили столько, сколько другие полки проходили за неделю. Остальные же полки, что из Дерпта маршем идут – там обозы ого-го! У каждого не то что подпоручика, но даже у капрала или ундер-офицера две, а то и три телеги личного имущества. Штатных возниц не хватает, содержать ораву слуг многим накладно, потому на личных повозках дворян возницами сидят солдаты. Да, из старых и не особо годных к строевой, но все же – линейные солдаты, учтенные в списках полка. Может, еще и поэтому такие большие списки больных. Офицеры оформляют солдата как больного, чтобы объяснить его отсутствие в строю, а сам солдат в это время трудится возницей личной повозки дворянина.

Бардак, в общем.

Поэтому генерал-фельдмаршал Апраксин издал приказ – все лишнее, нештатное имущество оставить. Говорят, при переправе первых полков через Двину он лично стоял у моста, следил за переправой полковых обозов и угрожал все те повозки, что сверх штата – сжечь к чертям собачьим.

Прослышав про такое, полки сразу же начали вставать на длительные стоянки. По разным причинам: то им дождь мешает, то слякоть, то лошади худые, то еще какая незадача.

Апраксин дал слабину и пошел на попятный. Дежурно пригрозил всякими карами, сделал полкам последнее китайское предупреждение по поводу раздутых обозов и отправился со своей ставкой из Риги в Митаву. Полки все так же неспешно двинулись следом.

А обозы… В общем, здесь, на переправе через реку Аа, Апраксин еще раз попробовал навести порядок. На переправы выставили те полки, что зимовали отдельно от остальной армии. Дали им грозные бумаги с целой россыпью суровых вензелей и внушительных печатей. Говорят, какому-то дворянчику из молодых взаправду повозку с барахлом сожгли. В итоге те офицеры и дворяне, кто помельче да без связей, сейчас в ужасе. Куда лишние вещи девать? Кто ищет оказию в Россию выслать, кто договаривается с местными мызниками, чтобы какую-то часть на мызе оставить… К примеру, у генерала Ливена тут недалеко имение есть. Так там, по слухам, сейчас аншлаг. Все дворы забиты телегами, крестьяне с ног сбиваются, спешно возводят новые сараи. Я так подозреваю, что секунд-майор Стродс не только по делам полка в Ригу поехал. Он ведь сам лифляндец, у него где-то тут неподалеку свое имение есть. Может, попутно занимается вопросами хранения чужого имущества. Купеческая хватка у господина секунд-майора ого-го какая, даром что дворянин!

В общем, наш капитан Нелидов тоже решил поучаствовать в этом празднике наведения порядка. Ведь если офицер не найдет способ избавиться от лишнего барахла – он что сделает? Или маркитантам за бесценок продаст, или попросту бросит. Зачем же так расточительно относиться к имуществу, когда у капитана Нелидова под рукой есть ушлый солдат Архип с опытом решения подобных вопросов, да еще и со связями в теневом мире? Да и самому Нелидову с этого выгода есть. Тем более что многие дворяне, услышав его фамилию, тут же становятся весьма покладистыми и готовыми к разумному компромиссу.

Такое вот оно, конфискованное.

Не, оно, конечно, дело такое, дурно пахнущее. Но… Я вот сейчас бульон из тетерева хлебаю. А вчера на ужин была татарская шурпа из баранины. Сахар к чаю есть, опять же. Сегодня вечером ребятам по ложке варенья из смородины досталось. А оно, знаете ли, при весеннем авитаминозе совсем не вредно. И все это – Архип и капитан Нелидов.

Тем более тут вон еще какие интересные новости. Башмаки, ишь ты. И чего попаданец от таких приметных вещей не избавился? Хотя… если бы у меня были нормальные берцы или хотя бы кроссовки – разве ж я от них отказался бы? Тем более что байку про иностранную экзотику местные съели и не поморщились. Вот еще заметка на будущее. Как разбогатею – сразу отправлюсь к самому дорогому сапожнику. Здешняя обычная обувь – это такое, что даже я, изнеженный горожанин двадцать первого века – и то хожу босиком, когда позволяет грунт и погода.

– Мне он нужен, Ефим, – говорю после коротких раздумий.

– Кто? Шляхтич или саксонец?

– Оба.

– Ну, как кого-нибудь из них увидим – сразу тебе знать дадим. Так пойдет?

Я забрал у Ефима титановую пластину. В висках ритмично застучало. Блин, какая-то совсем фантастическая идея появилась. А если…

– Крестный, вот вы с Архипом люди опытные. Скажите, возможно ли такое… Ну вот, предположим…

– Давай без этих твоих заходов. Скажи прямо – чего хочешь?

Уф. Чтоб я еще знал, чего я хочу. У меня не замысел даже, а так, эскиз к замыслу.

– Мне нужно, чтобы шляхтич в узорчатых башмаках и черный саксонец встретились. И надо как-то так постараться, чтобы вот эта вот штука, – я показал титановую пластину, – оказалась у шляхтича. Причем так, чтобы саксонец ее увидел. И чтобы у него никаких сомнений не осталось, что эта железяка – его, шляхтича.

Ефим скептически покачал головой и посмотрел на Архипа. А тот просто взял у меня пластину, рассмотрел ее у костра и уверенно заявил:

– Сделаю. Но – услуга за услугу, господин капрал.

Я вопросительно вскинул бровь.

– Излагай.

– Ты вроде как на короткой ноге с Ниронненом?

– Ну так, есть чуть-чуть.

– Мартин Карлович всегда был чистоплюем. Даже когда капралом был. А сейчас так и вообще. Честь дворянская, закон Божий, репутация… Ты бы как-то поговорил с ним, а? Пусть займется чем-нибудь на этом берегу или вообще в лагере. И Фомина своего пусть с собой заберет. И нам легче работать, и они по ночам будут крепко спать.

– Понял. Постараюсь. Тем более у меня есть одна просьба к Нироннену. Особенно если где-нибудь воска раздобыть…

Архип кивнул и продолжил:

– Воск достанем, невелик труд. Далее. Вторая просьба. Поговори с Рожиным. Рано утром обозники в Митаву едут. Пусть возьмут с собой Семена Петровича.

– Не вопрос.

– Ну и третья просьба. Поутру слуга одного подпоручика едет курьером в Бауску. Завтра же должен вернуться. Ты по случаю напиши этой княжне, которая племянница генерала Лопухина?

– О чем?

– Нам бы узнать, какие полки в какую колонну зачислены. Кто на Ковно через Митаву пойдет, кто – через Бауску… ну и нас в какой корпус определят.

– Это для каких таких шпионов мне надо военную тайну выведать?

Архип пожал плечами – мол, как хочешь, а Ефим рассмеялся:

– Это для себя, Жора. Чтобы мы в своем стремлении помочь господам с внештатным обозом случайно не помогли тем, с кем придется в одной колонне топать!

* * *

Что такое понтон? Да ничего особенного. Просто такая лодка. Правда, не какая-нибудь самодельная деревяшка, а вполне себе фабричного производства, с медной обшивкой и покрашенная в ярко-красный цвет. Видимо, чтобы проще было искать, если вдруг при наведении моста такую лодку унесет течением и она забьется куда-нибудь в прибрежные заросли.

Понтонная переправа – это много таких лодок, которые ставят на якоря поперек реки, а сверху по ним укладывают деревянный настил. Лодки-понтоны сделаны все по одному проекту, доски для настила промаркированы и пронумерованы, в наличии якоря, веревки, скобы и тысяча других инженерно-саперных прибамбасов. В комплекте есть даже специальный ковш, которым сидящий на краешке моста солдат время от времени вычерпывает из лодки воду. Технология, не абы что! Все, мост готов, извольте переправляться.

Но нельзя же просто так взять и переправиться. Надо сначала подождать, пока все роты соберутся после марша. Разбить лагерь. Отдохнуть. В очередной раз поругаться по поводу раздутых обозов. Послать квартирьеров на тот берег, чтобы они приметили уютную лужайку для полкового лагеря, чтобы и выпас для лошадей был, и вода, и дрова… В общем, большую часть времени переправа либо пустует, либо по ней ходят редкие местные жители или частые армейские курьеры.

Чтобы личный состав не страдал от безделья, начальник инженерной команды продолжал работы по оборудованию переправы. По обе стороны от дороги инженеры насыпали валы, которые со временем собирались превратить в реданы. А там, если время будет – и в полноценные редуты. Чуть в стороне, на берегу, были аккуратно составлены ровными рядами рогатки на случай кавалерийской атаки. Рогатки – это такие длинные бревна, к которым привязаны большие заостренные колья. Чем-то похоже на противотанковые ежи из фильмов про войну. Удобная штука. Несколько человек поставят одно такое бревно поперек дороги – и все, конный уже не проедет. Молодцы инженеры, ничего не скажешь. У нас свои экзерциции, у них – свои. И они вроде как справляются на отлично. Я, конечно, в инженерной службе не сильно понимаю, но выглядит все красиво и аккуратно.

Наши тоже от безделья не страдают. Пока есть время на тренировки – капральства учатся занимать оборону на валу. Так-то наука вроде нехитрая, но отработать – надо. Вот и отрабатывали. Барабанщик дает дробь – капральство выбегает из шатра, строится и под руководством ундер-офицера Максима Годарева занимает вал. Снова барабан – и на смену бежит другое капральство.

А капитан Нелидов в это время любезничает с очередным дворянином. С милой улыбкой, с поклонами, все как положено. Парик напудрен, сам – чисто выбрит, еще и духами надушился. Наверное, чтобы запах утреннего перегара отбить.

– Вы уж постарайтесь, господин капитан! Очень меня выручите. Вот кабы мог знать, тогда бы… а тут видите, как неудобно получилось!

– Всенепременно, уважаемый! Не извольте сомневаться!

Короткое рукопожатие, куртуазные взмахи шляпами, и очередная телега заезжает в загончик, оборудованный сразу за навесами отдыхающей смены. Довольные офицеры возвращаются к лагерю своего полка, обмениваясь репликами вроде:

– Вот видите, как все исключительно разрешилось! А вы изволили переживать! Все-таки есть добрые люди на свете!

Ну а солдат Архип брал бумагу с описью вещей у ротного писаря и такой же довольный шел в загончик, проводить повторную инвентаризацию.

Ближе к полудню окончательно переправился обоз Невского полка. Через пару часов пойдет и сам полк. Очередная пауза на переправе.

– Сейчас начнется, – неожиданно сказал Ефим.

– Что начнется, крестный? – спросил я и быстро огляделся.

Вроде все спокойно. На редутах справа и слева от дороги красные мундиры солдат нашего полка. Инженеры деловито снуют по понтонам, вычерпывая воду. Под навесами отдыхающей смены мирно коптит костерок, артели готовят обед. Зеленеет свежая весенняя трава и молодые листья на деревьях. А вот с севера… Там, по большаку, к нам движется большой конный отряд.

– Казаки.

– Ага. Они самые. Зря ты, Заноза, с утра в них камнями кидал.

– А чего они? – негодующе взвился Сашка. – Их дело дороги патрулировать. Нечего на наш лагерь глазеть. Ишь ты, нашлись какие! Ни здрасьте, ни до свиданья, только все нос свой суют куда не надо, да еще и дразнятся!

– Ну так сказал бы – нечего тут, мол, шнырять.

– Так я и сказал! А они дразниться взялись. Не стрелять же их?

– Капитана бы позвал, – хмуро сказал Ерема.

– А капитан занят был. Я этого позвал, который вместе с капитаном обычно ходит. Молодого.

– Подпоручика Чижевского, что ли? – хмыкнул Ефим. – И как? Помогло?

Сашка понурился:

– Так они и подпоручика на смех подняли. А он же молодой совсем. Стоит такой, как телок обделавшийся, и только глазами хлопает. Вот, пришлось, значит, офицерскую честь спасать.

– Господин ундер-офицер, там иначе никак было, – вмешался в разговор Белкин. – Я, честно говоря, уже стрелять собирался. А Заноза вон, хитрее придумал. И казаков прогнал, и грех на душу брать не пришлось.

– Вот черти! – выругался Ефим. – Жора, а ты куда смотрел?

Я пожал плечами.

– При господине капитане толмачил. Там один офицер такой был – по-нашему ни слова не знает, все на французском. А господин Нелидов только по-немецки говорит. И подпоручик Чижевский тоже. Вот меня и позвали.

– М-да. Ну вот, тот разъезд своему атаману наябедничал, и теперь сюда целая сотня прет. И что прикажете делать?

– Рогатки ставить? – несмело спросил Сашка.

– Ага. Ты еще предложи Степана за пушкарями послать да картечью жахнуть, – хмуро сказал Белкин. – И всем сразу хорошо. Кто жив останется – пойдет в Эстляндию на каторгу. Слыхал, что архангелогородцы сказывали, как на той каторге живется? Они как раз по весне там каторжан охраняли.

– Разговорчики! – рыкнул Ефим. – Штыки примкнуть. Заноза, уйди с вала с глаз долой. Ты легконогий, так что давай, беги за господином капитаном.

А казаков и правда много. На глаз так не меньше пяти десятков. С пиками, с драгунскими карабинами… в общем, в полной боевой.

– Не, так дело не пойдет, – пробормотал Ефим.

Повернулся и махнул рукой в сторону барабанщика:

– Рогатки!

Барабанщик выдал дробь, десяток солдат тут же выскочили из-под навеса и побежали к аккуратно составленным в стороне рогаткам.

Командую:

– Проверить порох!

Ряд штыков колыхнулся, солдаты бросили свои мушкеты на сгиб локтя и защелкали полками.

Дорогу между валами спешно перегораживали длинными шипастыми рогатками.

Подъехавшие рассыпным строем казаки загалдели обидными словами.

– Что, пехоцкие, обделались? Да не боись, малышня, казак ребенка не обидит! Ну-ка давайте-ка дружно брысь отсюда, нынче переправу взрослые дяденьки охранять будут! А то у вас, не ровен час, какие-нибудь злыдни понтон сопрут – ой как мамка заругает!

Казаки дружно заржали, подначивая друг друга. Расстояние небольшое. Метров десять от вала до выстроившихся в неровный ряд всадников.

Дразнятся, заразы.

И, честно говоря, меня зацепило. Что-то накатило такое…

Цежу сквозь зубы:

– Товсь!

Ровный ряд солдат в красном пришел в движение, мушкеты вскинуты к плечу и над валом сверкнули штыки. Дружно щелкнули курки, поставленные на полувзвод.

Казаки при виде этого рассмеялись пуще прежнего. Прям ухохатываются, смотри-ка.

Ох, как пальцы-то чешутся. Чуть-чуть потянуть спусковой крючок, и вон та похабная улыбка…

– Отставить! – громыхнул зычный голос капитана Нелидова.

Он стоял посередине дороги, прямо между двух рогаток. За ним маячил Семенов с развернутым знаменем, молодой Чижевский и барабанщик.

Красные ряды колыхнулись, и люди с видимой неохотой поставили мушкеты к ноге.

Казаки, что удивительно, тоже смолкли. Ну да, Нелидов – он такой. Как гаркнет – так даже вороны каркать перестают, не то что свора казаков.

Капитан сделал пару шагов в сторону конных. Один, без оружия. Ни пистолета, ни шпаги, только на лице играет зловещая улыбка.

– Эй, скоморохи! Вы адресом не ошиблись? Ярмарка там, в Митаве! – и махнул рукой куда-то на север, им за спины.

Из строя казаков выехал вперед один. Суровый мужчина, на вид лет тридцать, почти ровесник нашему Нелидову. И лицо такое же. Обветренное, пропитое, злое.

– Ты, значит, здесь за старшего? – спросил он капитана.

– Ну я. А ты кто таков будешь?

– Сотник донского казачьего полка Левкович. Слышал про такой?

– Донской полк? Нет, любезный. Не слышал. Там, на том берегу – чугуевские да калмыки. Серьезные люди, мы с ними крепко сдружились. А вас я в первый раз вижу. Моя фамилия, кстати – Нелидов. Слыхал, небось?

Сотник пожал плечами.

– Ну, будем знакомы. Ты вот что, Нелидов. Поговорить бы.

Капитан скептически глянул снизу вверх на конного сотника и хмыкнул.

– Поговорить? Это хорошо, это правильно. Давай, любезный, поговорим.

Нелидов стянул перчатки, бросил их в дорожную пыль и принялся расстегивать пуговицы камзола.

Казачий сотник удивленно оглянулся на своих казаков и снова уставился на Нелидова.

– Уверен, пехоцкий?

Капитан уже скинул камзол и остался в одной нательной рубахе.

– Ты говорить хотел? Так иди сюда, поговорим. Ну?

Казаки загалдели все хором, но на этот раз преобладали не насмешки, а удивление и азарт.

У меня вдруг заныла скула. Тихо шепчу:

– Ефим! А что делать, если капитан проиграет?

Крестный с досадой скрипнул зубами.

– Уходить, конечно же. Будем выполнять казацкую команду «брысь»! – и грубо чертыхнулся.

Левкович спрыгнул с коня и одним движением стянул с себя синюю расшитую рубаху, оставшись с голым торсом. Я стиснул кулаки. Кажется, наш капитан сильно ошибся. Сотник-то не из тюфяков. Вон, мышцы какие. Прямо как канаты. И жилистый при этом. Двигается плавно, как хищный зверь.

Казаки одобрительно загудели.

– Жребий! – крикнул сотник.

Рядом тут же образовался щупленький седой казачок, блеснула крупная серебряная монета.

– Я орел, так как из линейных, – спокойно сказал Нелидов.

Сотник пожал плечами. Мол, орел так орел. Монета крутанулась в воздухе и полетела в дорожную пыль.

– Решка.

Нелидов спокойно выпрямился и заложил руки за спину.

Что ж за невезуха-то. Похоже, нам сегодня с позором убираться. Сотник-то явно не из слабых, так еще и первый удар за ним.

Казаки загудели с азартом, в предвкушении. Ни дать ни взять стадион перед пробитием пенальти.

Левкович быстрыми движениями размял плечи, покрутил головой, замахнулся… удар!

Строй казаков взорвался радостными криками. Капитан Нелидов сложился пополам и зашатался. Маленький шажок в сторону, еще один… Нет! Нет! Стой, родной, стой! Кажется, это шептала сейчас вся наша рота, беспорядочно столпившаяся на валах и за рогатками.

Устоял.

Выпрямился.

Только по губе стекает тоненькая струйка крови. В наших рядах прокатился вздох облегчения, у казаков – сдержанное одобрение.

Нелидов медленно развел руки. Левая едва заметно подрагивает.

– Теперь я.

Сотник выпрямился и заложил руки за спину.

Да не, тут без вариантов. После такой плюхи капитан вряд ли сможет нормально вложиться в удар.

Движение плечом, смазанное движение и… – сотник кубарем покатился по дороге.

Наши ряды накрыло воплями восторга.

– Го-о-ол! – ору вместе со всеми как сумасшедший.

Моща! Жаль, Семен Петрович не видел. Вот это да!

То, что сделал Нелидов – это даже не удар. Это… Да он попросту смахнул сотника, как пушинку!

Мы скачем от восторга на валу, кто-то даже принялся обниматься и бросать в воздух треуголки. Казаки в гробовом молчании разворачивают коней и медленно уезжают. Седой казачок попытался помочь упавшему сотнику, но тот отбил в сторону его руку. Оперся локтями на землю, подтянул колени… Встал. Шатается, но стоит. Седой казачок подвел к нему коня. Сотник уцепился рукой за недоуздок и выпрямился.

Я захлопал в ладоши. Встать после такого удара – я бы не смог, например.

– Будем знакомы, Нелидов, – прохрипел сотник.

Капитан сдержанно кивнул.

Когда казаки немного удалились – капитан сделал несколько шагов назад и тяжело оперся спиной на край рогатки. Вся рота уже толпилась вокруг него, радостно крича нечто невразумительное.

– Тихо! Тихо! – орал Ефим. – По местам, песьи дети!

Подпоручик Чижевский принес капитану его камзол и треуголку. Нелидов благодарно кивнул и жестом подозвал меня к себе.

– Серов. Ты с Ивановым неотступно будь при Чижевском. Ты языки знаешь, а этот медведь, – капитан кивнул стоящему рядом со мной Ефиму, – людей знает. Чижевский! Как и на что договариваться – тебе поможет ундер-офицер Иванов. Если он занят – то вон тот седоусый жучила, Архип Архипов. Если записать надо или еще что – Серов поможет.

Говорить капитану тяжело. Зубы красные от крови. Хотя били-то они друг дружку не в голову, как в боксе, а в торс. Неужели у Нелидова ребро сломано?

– Вола, что с телегой невского поручика взяли, – на забой. Чтобы поели сегодня от пуза. Ясно? А я пойду, братцы, полежу немного. Что-то мне голову напекло.

Глава 14

Сегодня тепло и душно. В первый ясный день после затяжных дождей солнце старательно выжаривает из земли влагу. Подсознание робко шепчет, что в такую погоду не надо тренироваться. Надо купаться в речке и греть пузико на пляже. Но страх, который морозит где-то там, в печенках, отвечает: надо качать пресс.

Пот струится ручьем. Делаю комплекс упражнений уже через не могу. Руки онемели после нескольких подходов на отжимания и подтягивания, мышцы живота ноют, но я продолжаю раз за разом поднимать туловище из положения лежа. Еще разок. И еще! И… Уф. Все, в этом подходе хватит.

Поднимаюсь с травы, отряхиваюсь и говорю Сашке, который прилежно пыхтит свой набор упражнений:

– Заканчивай, Заноза. Надорвешься. Делаем растяжку, дыхательные и на отдых.

Запустил я себя, запустил. Это может плохо кончиться.

То, что вчера устроил Нелидов с казачьим сотником – это такая местная форма дуэли. Не та дуэль, где кровью смывают оскорбление, а та, где проверяют, чья воля крепче.

Правила простые и незамысловатые. Удар на удар. Уворачиваться нельзя. Отбивать или как-то блокировать – нельзя.

Принять удар, выдержать его, устоять – вот признак сильного духом человека. Это не тот поединок, когда умение против умения, где нужна ловкость, скорость и различные ухватки. Формат «удар на удар» – это проверка стойкости.

Здесь главная добродетель солдата – стойкость. Стойкость и сила духа.

Это в моем времени тот мастер, кто ловко уйдет с линии удара. Это в моем времени дети с малых лет смотрят фильмы с Брюсом Ли и Джекки Чаном. Где ловкость, увороты, трюки и акробатика.

Однако в моем времени армия воюет рассыпным строем. Перекаты, взаимная подстраховка, перестроения… Да что там армия! Даже бокс моего времени почти весь состоит из ложных движений, рывков и уворотов. На один настоящий удар – десяток ложных движений. Вся наша жизнь там, в том времени – сплошные увороты. И не только в бытовом смысле вроде метро в час пик. Даже игры построены на уворотах. Взять тот же футбол. Игра с динамическими перестроениями, рыхлым и неочевидным строем, с большой долей инициативы у каждого игрока в рамках своего амплуа. Футболист не стоит насмерть в своей зоне, как пограничный столб. Футболист все время в движении. Он отвечает не только за свою, но и за две соседние зоны, а иногда и больше, в зависимости от того, как складывается обстановка на поле. Ловкость и маневр – вот чему учат людей моего времени с самого раннего детства. Фразу «ну что ты буром прешь!» могут сказать только в упрек.

Здесь не так. Здесь говорят «буром прет» в знак восхищения.

Оно понятно, почему. Тысячи лет, со времен римских легионеров, солдат учат держать строй. Кто сохранил строй – тот и победил. Стойкость – вот что главное. Стойкость и есть мужество.

А кто уворачивается – тот ловкач.

Нет, ловкач здесь – не комплимент. Ловкач – это синоним слова «мошенник». С таким дела иметь не будут. Если он от удара уворачивается, не принимает его и не держит – то и со всяким своим обязательством поступит точно так же. Ловкач – ненадежный человек. С ним в одном строю стоять нельзя. Ловкач – это как Федька Синельников. И быть ему вечно на побегушках, и получать зуботычины от каждого встречного-поперечного.

Здесь люди воспитываются на былинах про богатыря Илью Муромца. Ударил Илья палицей – вошло чудо-юдо в сыру землю по колено. Ударило в ответ чудо-юдо – вошел Илья в землю по пояс.

Не быть лодырем – это, конечно, важный плюс в репутацию, но этого мало. Для того, чтобы люди уважали, надо еще быть стойким. Уметь держать удар. И если не боишься встать лицом к лицу, если можешь держать удар кулака – значит, точно так же выдержишь удар судьбы. Значит, с тобой можно стоять плечом к плечу.

Как же мне повезло в прошлом году! Ну тогда, когда я после лазарета вернулся в роту и закусился с Ефимом. Я ж тогда даже не понял, что произошло. Ну я ему врезал. Ну он мне врезал. И все, для меня бой окончен. Встали, помирились. Проехали и забыли. Бывает, что уж там. Накатило.

А люди в той стычке увидели совершенно другое. Люди увидели – стою прямо, смотрю гордо. Не боюсь бросить вызов. То, что я упал в поединке – дело десятое. У Ефима-то силушка медвежья, тут мало кто устоит. Но не юлил, не ловчил, удар принял. А значит, что? Значит, Жора – сильный духом солдат. То есть – надежный.

А то, что я попросту не успел заметить удар Ефима – да кто ж про то знает? Ночь, темно, все зрители во хмелю… Повезло. Ведь если бы я тогда разглядел удар – то на чистом рефлексе стал бы уворачиваться. И все, прощай репутация. На всю роту бы ославили: Жора – ловкач. А это считай, что приговор. Такую репутацию исправляют годами, и далеко не у всех получается.

Стойкость – важный параметр в деловых переговорах. Ведь о чем был вчерашний… эм… скажем так – разговор? Что выясняли между собой пехотный капитан и казачий сотник? Нашла коса на камень, и надо выяснить, кому из спорщиков придется уступить. Кто останется, а кто подвинется.

Два удара – вместо тысячи слов. И сразу ясно, есть ли возможность выдавить конкурента с хлебного места нахрапом или же придется бодаться всерьез. А если всерьез, с риском пролить кровь – то стоит ли овчинка выделки?

Хотя так-то казачий сотник удар принял. Ну да, упал, но ведь принял?

Как-нибудь на досуге расспрошу у крестного о всех неписаных законах такого рода.

А пока надо качать пресс.

Потому что рано или поздно мне так же могут бросить вызов. Какой-нибудь равный по должности капрал другой роты или вообще другого полка. И могут так сложиться обстоятельства, что этот вызов придется принять.

А я боюсь. Я не из тех, кто по жизни «буром прут».

Вот, к примеру, подпоручик Чижевский. Вышел вчера к казакам и давай что-то мямлить про приказы их превосходительства. Да еще юношеский голос сорвался, дал петуха всем на потеху. А Чижевский так и не понял сразу, что произошло. Растерялся, поплыл…

Но Чижевский и не рвется в лидеры. Ему особо ничего и не надо. Командует всем капитан Нелидов. Вчера самому Чижевскому покомандовать не получилось – так что с того? Можно это дело поручить унтерам, а самому только с важным видом кивать в нужных местах.

Вот, пожалуйста. Сидит господин подпоручик в шатре и читает книгу, найденную среди вещей, взятых у кого-то из офицеров Архангелогородского полка. А переговоры с хозяевами нештатных телег ведут его именем ундер-офицеры Иванов и Годарев. Его дело – только символизировать, сидя в сторонке.

И уважения ему добиваться тоже не надо. Ему вполне достаточно, что уважают того, кто назначил его сюда заместителем.

А мне так нельзя. И не потому, что я капрал, а не офицер. А потому что… Короче, нельзя, и все тут.

Потому надо качать пресс.

– Степа, ну-ка, ударь меня в живот! – воскликнул раскрасневшийся Сашка.

Степан хмыкнул и коротко, без замаха ткнул его кулаком под ребра, сложил пополам и небрежно столкнул на землю.

– Уф… Не работают твои упражнения, господин капрал! – просипел Сашка, с трудом поднявшись из травы.

Я рассмеялся.

– Ну а что ты хотел? За один день пресс не накачаешь.

– А за сколько? Ну, это… накачаешь?

– Если каждый день заниматься – то, наверное, за год-два.

– Сколько? – у Сашки округлились глаза.

– Ну попробуй слугу нанять, пусть он за тебя пресс качает.

Подбежал молодой солдат из капральства Смирнова.

– Господин капрал! Вас там это… ундер-офицер Иванов к себе кличут!

Это он вовремя. Как раз к концу тренировки. Сейчас, только ополоснусь быстренько в речке и пойду одеваться.

– Так, братцы, заканчиваем физкультуру. Принимаем водные процедуры и собираемся. Степан, готовь шестак на всякий случай.

* * *

– В смысле? Прямо так и сказал? Что я хочу с ним поговорить?

– Ну да! – удивился Ефим. – Ты же сказал, что они тебе нужны. Ну вот, пожалуйста. Господин Альбрехт – ну этот, который в черном – тебя ожидает.

– Меня?

– Не, ну я же не совсем дурной. Не так что, эй, мол, благородный чужеземец, у моего капрала к тебе разговор есть! Просто – некий человек желает с вами беседы, со всем уважением. А там уж вы сами по-свойски разберетесь.

– А второй? Мне же нужно, чтобы черный со шляхтичем встретились!

– Ну чего ты переживаешь? Семен Петрович того шляхтича в Митаве нашел и железяку твою показал. Тот заинтересовался и сказал, что сегодня к полудню обязательно приедет. Так что иди, разговаривай со своим этим Альбрехтом, и ждите вместе шляхтича.

Ах ты… Ефима же с нами тогда не было! Ни Ефима, ни Архипа. Это секунд-майор Стродс знает, что я на своих «земляков» со шпагой бросаюсь, а эти-то двое откуда? Святая простота! Они, наверное, подумали, что раз мы с ними земляки – значит, друзья. И встреча у нас будет дружеская.

Такие уж здесь традиции. Даже если у себя дома люди злейшие враги были, то на чужбине между земляками вражда сразу забывается. При встрече обнимаются, хлопают друг друга по спине и искренне друг дружке рады.

А я-то голову ломал, как Архип собирается стравить меж собой черного и шляхтича. А он, оказывается, и не собирался! Он нам дружескую встречу земляков устроил! А титановая пластина – типа условного знака нашего землячества, ага.

Мораль: грамотно составляйте техническое задание, елки-палки. И вот что теперь? Мочить черного прямо тут, в лагере? Ага, а потом меня свои же на ближайшем суку вздернут, как собаку бешеную.

Судорожно застегиваю пуговицы на камзоле. Что же делать?

А что тут сделаешь? Надо идти! Он меня ждет вон там, у шатра рядом с предмостным укреплением. Там и начальник инженерной команды, и наш ротный писарь с ведомостями, и Архип… Ну зашибись я спалился. И ведь так мужик из электрички уговорил меня пожертвовать Никитой, чтобы человек в черном думал, что я мертв. А я теперь такой красивый – здрасьте!

Его куратор ведь наверняка даст ему знать, что рядом с ним другой гость из будущего. Как и мне. Эх!

Через переправу шла последняя рота Муромского полка. Вслед за ними неспешно выдвинулась небольшая группа солдат в мундирах инженерного корпуса. Мост долго был под нагрузкой, наверняка в понтоны опять вода набралась. Надо вычерпывать.

Небольшое затишье. Следующим пойдет обоз Воронежского полка. Вон, их офицер-порученец попрощался с Чижевским, вежливо кивнул человеку в черном и поехал в сторону своего лагеря. Теперь пока они соберутся, пока то да се… Их обоз на переправу зайдет не раньше чем через час.

Человек в черном. Стоит такой, с Чижевским о чем-то любезничает. А Чижевский-то явно чувствует себя не в своей тарелке. По лицу видно, что разговор ему неприятен. О чем они говорят-то? Жаль, что я немецкого не знаю.

Рядом с шатром оборудована коновязь, слуги подпоручика Чижевского сноровисто чистят коней, в поилке – свежая вода и овес. Я так и не придумал, что делать, потому притворяюсь, что у меня какое-то дело к обихаживающим лошадей слугам. Приветствую кивком стоящего в карауле у шатра Силу Серафимовича, встаю неподалеку от коновязи и таращусь на то, как денщик орудует щеткой.

Еще пару шагов – и надо будет как-то начинать разговор. А мне с ним говорить-то не о чем. Не, не со слугами. С этим, с Альбрехтом. Вот со шляхтичем – я бы поговорил. А с человека в черном мне просто надо взять виру на Никиту.

Это ведь он заказал батракам нападение на солдат, я точно знаю.

Господин Альбрехт вдруг начал крутить головой, будто что-то почувствовал.

Что у него там? Гудок электрички, как у меня? Или еще что?

Снимаю с плеча мушкет, ставлю приклад к ноге.

Вот сейчас бы садануть ему в спину – и вся недолга. А что потом? Да пофигу. В бега подамся. Тут все-таки не двадцать первый век. Камер наблюдения нет, к документам требования весьма условные… Что-нибудь придумаю.

Раздался перестук копыт. Человек в черном встрепенулся, повернулся к дороге, и, разведя руки, с издевкой произнес:

– Bah! Was für Leute besuchen uns!

Понятия не имею, что он сказал. И кто это там? Делаю шаг вперед, чтобы увидеть дорогу.

Всадник на серой в яблоках лошади. Бурый кафтан, камзол с подбоем, все, как описывали Ефим с Архипом. А на ногах – берцы. Понятно, что глаз цепляется. Не самая обычная обувь для конного.

– To naprawdę byłeś ty! Wiedziałem! – воскликнул всадник, развернул коня в сторону дороги и помчался прочь.

А говорил он на польском. Что-то вроде «я так и знал, что это ты» или как-то так.

– Stój, gnoju, nie uciekasz! – крикнул ему вслед человек в черном.

О, и этот переключился на польский. Ругается. Блин, тут, похоже, все полиглоты, один я, калека, языков не знаю.

Господин Альбрехт – или как его там, – размахивая руками, заорал по-немецки на слуг Чижевского, потом с силой оттолкнул одного из них и сам принялся седлать своего вороного скакуна.

Слуги бросились было ему на помощь, но подпоручик Чижевский жестом их остановил.

– Что-то случилось, господин Альбрехт?

Ух ты! А молодой офицерик, оказывается, умеет издеваться!

– Scheise! – выругался саксонец, затягивая подпруги.

Так. А я-то чего стою?

Шляхтич ускакал по дороге направо, в сторону Бауски. Саксонец, судя по всему, бросится его догонять. А настигнет он его… В полуверсте отсюда есть место, где большак пересекает небольшой ручей. И вот буквально вчера обоз Белозерского полка, шедший на Бауску, размесил там дорогу в полную слякоть. Верхами не проехать, придется спешиваться и почти сто метров вести коня через грязь в поводу. Если наши инженеры сегодня не ходили туда чинить дорогу – то именно там саксонец настигнет шляхтича.

А если пойти не по дороге, а вдоль берега реки по маршруту моей утренней пробежки, то можно срезать сотню метров. Есть шанс успеть к их разборкам.

Только надо все делать быстро.

Срываюсь с места и лечу к своему капральству.

– Степан! Поднимай шестак! Бегом марш!

* * *

Я бежал через зеленеющие молодым листом заросли, сшибая тонкие ветки, и ругался.

Вот почему все так не вовремя, а? Степан выбежал вместе со мной, но существенно отстал. Сил не осталось, сказалась недавно закончившаяся тренировка. Сашка и остальные из шестака мало того, что тоже выдохшиеся, так они еще и одеться не успели. Отдыхали в одном исподнем, блин горелый. На солнышке нежились. Второй шестак дюжины только-только обедать сел, их вообще сдернуть с места – задача на четверть часа. Поднимать дюжину шлиссельбургских сироток тоже было некогда, они сейчас нагло дрыхнут после обеда. Кричать Ефиму, чтобы своих с вала снял да за мной послал? Об этом я не подумал. Решил, что обойдусь своими силами. А эти самые свои силы – копуши, елки-палки.

Бегу, что ж остается-то. Авось на звук стрельбы кто-нибудь еще подойдет. Если она будет, стрельба-то.

Метров через сто поймал ритм, подстроил дыхание и ускорился. Что мне полверсты? Минута! Выдержу.

Бежать с мушкетом и со шпагой неудобно. Мушкет лежит на руках, на сгибах локтей, шпага в ладонях. Таскать оружие, сграбастав его в охапку, не шибко умное решение. Но когда мушкет на ремне за спиной, а шпага на перевязи на поясе – в таком виде быстро бегать вообще невозможно, я проверял. Получается еле-еле трусцой, а не нормальный размашистый бег. И на кой черт я с собой все время шпагу таскаю? Бросил бы ее в обоз, как все. При моем мастерстве фехтования штык-то надежнее будет. Сейчас было бы легче.

Какая ерунда в голову лезет. Сколько я уже пробежал? Вроде бы вот-вот должна показаться прогалина, там надо свернуть налево, и выйду как раз к тому месту, где размочаленный слякотью участок дороги.

Недалеко впереди грохнул выстрел. И почти сразу – еще один. Пистолетные, здешние. Ага, значит, я угадал. Сейчас настигну.

Вылетаю на прогалину. А вон и дорога. В воздухе висит пороховой дым, испуганно ржут лошади. Похоже, шляхтич спешился вон там, у самой дороги, и шел сюда, к берегу реки в поисках обхода. Здесь его и настиг черный.

А сейчас они яростно рубятся на шпагах.

Истошно воплю выдохшимся от бега голосом предупредительное:

– Прекратить! Вы… уф… арестованы!

Ноль реакции. Рубятся парни. Да хорошо рубятся! Как на Олимпиаде прямо. Клинки так и мелькают в воздухе. Выпады быстрые, сложные финты, которые оба выполняют отточенно и технично… нет, ребята, соревноваться в фехтовании я с вами не буду.

Бросаю свою шпагу в невысокую молодую траву, вскидываю мушкет.

До сошедшихся в поединке врагов метров десять. Плевая дистанция так-то. В кого стрелять? В черного или в шляхтича?

Прижимаю приклад к плечу, целюсь.

Мушка ходит ходуном, руки дрожат. Чертова физкультура, а? Ну зачем было так выматываться? И подтягивался я зря. Дерево – ни разу не турник, ветка толстая, запястья с отвычки забились…

Кое-как навожу ствол в центр черного камзола господина Альбрехта, или как там его на самом деле. У меня к нему должок за Никиту. А с поляком как-нибудь потом разберусь.

Взвожу курок, выбираю слабину спускового крючка… Блин, да ты можешь так не отплясывать, а? Фехтовальщик хренов! Я тут, вообще-то, целюсь! Уважай чужой труд!

Спуск. Щелчок кремня по огниву. Вспышка. Выстрел!

Перехватываю мушкет наперевес, бегу сквозь облако дыма в сторону фехтовальщиков.

– Ура-а-а!

Промахнулся. Черный вон, целехонек, отплясывает со шпагой. А вот шляхтич, похоже, пропустил плюху. Вон, припал на одно колено. Оп! И еще один пропущенный! Черный ловко отбивает шпагу шляхтича в сторону и наносит укол ему в живот.

Пять метров. Сейчас я тебе штыком, да с размаху…

Человек в черном толкает ногой в грудь шляхтича, выдергивая из тела шпагу, смотрит мне в глаза…

– А-а-а!

Я с разбега прыгаю, выставив мушкет со штыком вперед… Черт, ошибся на шаге. Если попаду – это будет не выпад штыком, а нелепый толчок.

Не попал. Человек в черном плавным движением ушел в сторону, а я полетел кубарем в грязь.

Простая подножка, а я попался.

Вот тебе и десять лет в футболе. Спортсмен хренов. Грош цена всем моим умениями!

Перекатываюсь в податливой влажной земле, вскакиваю на ноги уже без мушкета.

– Стой!

На опушке – красный силуэт Степана. Человек в черном бросил взгляд в лес, за спину Степану – там среди молодой зеленой листвы мелькают еще несколько силуэтов в красных камзолах.

Приставным шагом пытаюсь сократить дистанцию. Блин, страшно! Но вроде расстояния отпрянуть хватит, если он вдруг шпагой махнет.

Не махнет. Человек в черном коротко взглянул на распластавшегося в траве шляхтича и стремительно бросился к своему вороному скакуну. Миг – и вот он уже в седле.

– Да как так-то! – с надрывом орет Степан. – Опять!

Поднимаю с влажной земли свой мушкет. Краем глаза отмечаю белеющую на цевье свежую зарубку. Нет, выстрелить уже не успею. Да и не попаду. Вон, черный конь мелькает среди деревьев, а пока заряжусь – он будет уже на дороге. Похоже, ушел, зараза.

– Что случилось, Степа?

Тот смотрит на меня с перекошенным от отчаянья лицом:

– Взводил курок. И он отвалился вместе с кремнем. Вот.

Степан поднимает из травы курок вместе с деревянной планкой и выломанной бронзовой втулкой с курковым винтом.

М-да. Он же после того случая в прошлом году ружье чистит каждый день. Полностью разбирает и чистит. Да не просто чистит – полирует. Ну вот, видимо, дочистился до срыва резьбы. Ладно, это все потом.

– Возьми ребят, сообрази жерди для носилок. Надо шляхтича к лекарю отнести. Вдруг откачаем?

Степан порывисто дернул головой и побежал обратно, к опушке, где из зарослей вываливались мои тяжело дышащие солдаты.

А шляхтич-то живой. Лежит, приподнявшись на локте, трогает кровь на животе. Рядом белеет какая-то надорванная бумажка.

Подбегаю, припадаю рядом колено. Терпи, мужик, сейчас помогу!

Ух ты. Гляди-ка! Шприц-тюбик промедола. И упаковка рядом.

А из ноги кровь хлещет. Даже сильнее, чем из живота.

Снимаю с мушкета ремень, тянусь к ноге накладывать жгут. Говорю успокоительным тоном:

– Не, братец. Хреновый из тебя Левандовски. Что ж ты какого-то саксонца одолеть не смог, а? Ведь «Бавария» всегда «Лейпциг» уделывала!

Шляхтич дернулся и уставился на меня мутным от промедола взглядом.

– Какой такой Левандовски? – спросил он с заметным акцентом.

Я заканчиваю копошиться с ногой. Блин, ранец в лагере оставил. О, а вон у него поясная сумка раскрыта. Это он оттуда промедол вытащил? Значит, там… ага, точно, вот бинт. Достаю, разрываю упаковку.

– Ой, да не притворяйся, что не знаешь капитана сборной Польши по футболу. Какой же ты поляк тогда, а?

Шляхтич откинулся на спину и прошептал:

– Polska drużyna narodowa… Czy naprawdę to zrobiłem?

– Что? Извини, друг, я по вашему не шибко шпрехаю. Так, нахватался слегка у купчин, пока в Якобштадте стояли. Ага, с ногой все, давай сюда живот. Убери руку. Убери, говорю! Да не бойся ты!

Шляхтич схватил меня за руку с бинтом.

– Да не бойся, говорю! Дай повязку-то наложить! Сдохнешь же!

А он смотрит на золотистую ленту на рукаве моего камзола. Отпустил мою руку и пробормотал:

– Так ты капрал? Вот я дурак-то! – шляхтич сдавленно засмеялся, из раны на животе проступили кровавые пузыри. – Мне как сказали, что Россия игрока ввела, – я всю свою агентуру на уши поставил. Только искал-то среди офицеров. А ты – капрал! Нижний чин! Ох, русские! Вот кто бы догадался, а?

– Ты сильно-то не говори, тебе вредно, – приподнимаю ему туловище, чтобы пропустить бинт под спиной. Запах от его раны идет такой… гадковатый. Не только кровью пахнет. Кишки пробило, что ли?

Он посмотрел мне в глаза и отрицательно покачал головой.

– Ты меня не вытащишь, русский. Мне крышка.

– Это мы еще посмотрим! – буркнул я и продолжил бинтовать.

– Расскажи лучше про Польшу. Как она там?

– А ты забыл, разве? Давно здесь?

– Давно. Десятый год.

– Ишь ты. Да нормально все с твоей Польшей. Вон, в две тысячи двенадцатом году чемпионат Европы по футболу у себя провели. Ваш Левандовски голы клепает один за одним, что за сборную, что за «Баварию». Ну, яблоки там, еще всякое по мелочи. С нами, правда, все как всегда – ссоримся да миримся. Все как обычно, в общем.

Шляхтич вымученно улыбнулся и опять ухватился за мою руку с бинтом.

– Спасибо тебе, русский. Ты вот что. Спрашивай, пока я в сознании. Отплачу тебе за хорошие новости как смогу. Скоро укол отойдет – и все. Больше не свидимся.

Моя рука на мгновение замерла. Что, так ничего и не делать, что ли? Да ну! Продолжу бинтовать, разговору это не мешает. Хуже нет, когда человек умирает, а ты просто сидишь в сторонке. Так хоть видимость создам. Чтобы потом мог честно ответить самому себе – я сделал, что мог.

– Не знаю, что и спросить. Меня ж никто не инструктировал. Живу здесь уже год. Вот, служу потихоньку.

– Что, русский, у вас как всегда? Меньше знаешь – крепче спишь? Какая-то болезненная страсть к секретам. Ты вот что скажи. Шведа кто из игры выбил? Ты или этот? – шляхтич кивнул в сторону дороги и поморщился.

– Ну я. Но там случайно вышло. Он сам на меня вышел, да не справился.

– Ясно. А я, значит, на берцах попался? Вот чувствовал же, что не надо их надевать. Расслабился, зазнался – и вот, пожалуйста.

– А этого саксонца, – киваю в сторону дороги, – как найти? У меня к нему счет, знаешь ли.

Шляхтич криво ухмыльнулся:

– С чего ты взял, что он саксонец? Саксонского игрока я сам убил, лично. Еще прошлой осенью. А этот – пруссак, самый настоящий. И замашки у него ого-го. Говорит, что он не за Пруссию, а за всю Германию играет. Имперец чертов. За эту свою империю он ганноверского игрока убил и баварского почти достал. И вот теперь меня… Силен, сволочь!

– А чего ж он тогда саксонцем назвался?

– Так кто здесь разберет, каких земель он немец? А саксонцы – они вроде как союзники, но при том не австрияки.

– Так где его достать-то?

– Для этого надо понять, как он здесь оказался. Он же должен был быть в Вене. С баламутами всегда так. Скачут по планете, как блохи, снуют туда-сюда…

– А ты?

– Что я?

– Ты кто? Баламут или стабилизатор?

Шляхтич внимательно посмотрел на меня и со смехом просипел:

– Ну ты, русский! Это надо же, а?

Я обиделся:

– А что не так?

– Так ты что, стабилизатор, что ли? Надо же! Это что, вот такую ситуацию твой куратор хочет зафиксировать? Да это было надо делать четверть века назад, еще при Петре! Вот когда фиксировать надо было! А не сейчас! Стабилизатор, надо же… Вы, русские, всегда опаздываете. Всегда.

А ему все хуже и хуже. Вон после такой речи дыхание переводит и морщится.

– Хотя, может, вы и правы. От вас никогда не знаешь, чего ожидать. Вот и сейчас. Твой куратор, похоже, единственный из всех, кто призвал стабилизатора. Остальные-то все…

– И ты?

– И я.

– И как? Много набаламутил?

– За десять лет-то? Расскажу тебе как на исповеди, русский, – шляхтич закрыл глаза и перевел дыхание. – То, что Понятовский не заготовил фураж, – это я. То, что всю вашу армию разобьют к чертям собачьим в Восточной Пруссии, – это мы вдвоем, я и пруссак. Подвести наследником к вашей Елизавете парочку немцев – это не я, но вот подвести к принцессе Понятовского – это уже мое. То, что у вас королева по весне болела – это… ну ты понял. Странно, что поправилась. Ее выздоровление – это не ты, я выяснял. Это кто-то другой. Но это ничего не меняет. Вам крышка, русский. Вы проиграли эту войну, даже не начав ее.

Я пожал плечами.

– Не кажи гоп, поляк. Я еще жив.

Шляхтич прикрыл глаза.

– Верно. Ты еще жив.

Из лесу на прогалину шумно вывалились мои солдаты с длинными жердями в руках. Ну наконец-то! Вас только за смертью посылать, блин горелый!

Чуть привстаю и кричу:

– Вас где носит, улитки? Бегом давайте!

Шляхтич ухватил меня за руку и проговорил:

– Там, в седельной сумке… Блокнот. Пытался таблицу составить. Игроков ловить. Посмотри. Может быть, пригодится. Шифр найдешь в Библии… по первым строчкам.

– Хорошо. Почитаю.

Шляхтич открыл глаза – чистые, без всякой медикаментозной мути – и прошептал будто из последних сил:

– Помолись за меня, русский. Пожалуйста.

– Так ты ж католик вроде.

– Это вы, ортодоксы, обособились. А мы вселенская церковь, мы признаем все таинства. Помолишься?

Я стиснул его ладонь.

– Помолюсь, поляк.

Глава 15

Шестнадцатого мая основные силы первого корпуса армии закончили переправляться через реку Аа, и инженеры принялись разбирать понтонный мост.

Тут-то я и понял, зачем нужна охрана переправы. Не, ну, конечно, отработка взаимодействия с понтонерами, обучение строить и располагаться в предмостных укреплениях – это все важно, кто бы спорил. Но основная причина другая.

Опоздавшие. Десятки, сотни опоздавших, которые ломанулись к мосту именно тогда, когда его взялись разбирать. И всем срочно, и всем надо, и немедленно пропустите, да как вы смеете, да ты знаешь, с кем разговариваешь, да я тебя, а ну-ка быстро!

Вот, казалось бы, у людей было почти три недели, чтобы в составе своих полков организованно и вместе с обозами перейти на тот берег. Сроки марша известны, маршрут каждого полка – тоже. Причем генерал Апраксин даже учел возникшие у войск форс-мажоры, пошел полковникам навстречу и продлил срок работы переправы на неделю. Распутица там, то-се… В общем, генерал отнесся с пониманием. Но нет же, блин. У кого-то дела в Риге, у кого-то – на мызах окрестных аристократов, кого-то задержала болезнь, а кого-то – барышни и вино. А вот теперь, когда переправы нет – они чуть ли не с кулаками кидаются на измученных понтонеров, топают ножками и категорически требуют немедленно все бросить и перевезти их на тот берег.

Среди отставших от своих полков были не только офицеры. На удивление много было нижних чинов. Те, кто ходил по деревням и добывал приварок в кашу для своих артелей, те, кто строил, а потом разбирал офицерские домики в полевых лагерях, те, кто был откомандирован для каких-либо работ… В среднем на одного опоздавшего офицера приходилось около десятка рядовых солдат. И да, солдаты тоже пытались качать права, требовать и настаивать.

Потому что если идти на север, в Митаву – то там с паромщиками придется договариваться за свой счет. А тут – бесплатно. Ну и что с того, что понтонеры уже сняли настил и разъединяют лодки? Пусть соберут обратно! Мы же быстро. Нешто вам одна минуточка погоду сделает?

А начальник инженерной команды – он, конечно, инженер с белым шарфом, прекрасно владеет командирским криком и несколькими матерными языками, только все равно не успевает одновременно руководить работами и защищать своих людей от хамоватых толп.

Для этого мы и нужны. Чтобы встать стеной между работающими понтонерами и различными группами опоздавших.

Приходилось тяжело. Офицер-то от нашей роты на берегу присутствовал только один. Да и то – не офицер, а подпоручик Чижевский. Поручик Нироннен остался на том берегу, хлопотал по лагерю, а капитан Нелидов выхлопотал себе отпуск по болезни на пару недель и отправился с Архипом, десятком старых солдат и изрядного состава «конфискованным» обозом в Якобштадт.

Вот и отдувались как могли. Правда, тут нам сильно помог опыт службы в ландмилиции Ефима и Максима Годарева. Они-то и научили нас основным тактическим приемам такой работы.

Солдатам сделать морды кирпичом, эмоций и недовольства не показывать. Сплошная линия в два капральства полностью перекрывает дорогу, остальные капральства, разбившись на шестаки и дюжины, встают заслонами по краям, перекрывая проходы между кустами и берегом реки. Пуговицы начистить, чтоб блестело, штыки примкнуть. Мелд-ефрейторы и капралы обязаны говорить в ответ на любые претензии опоздавших только одно: «Не положено». Ничего не объяснять, в разговоры не вступать, на уговоры не поддаваться. Не положено – и хоть ты тресни. Ну а если кто вдруг и правда решит треснуть – то есть попробует съездить солдату по морде или просто толкнуть, – ружья наперевес, штыки вперед и запугивать. Нижних чинов разрешается бить прикладом. Офицеров – стращать штыками и не сходить с места, покуда не прибежит подмога.

Подмога – это самые представительные люди нашей роты: хорошо воспитанный юноша со столичными манерами подпоручик Чижевский, медведеподобный громила с унтерскими галунами Ефим, благородного сословия ундер-офицер Максим Нилович Годарев и я, на время операции разговаривающий исключительно по-французски.

Вместо несуразной армейской шпаги у меня на перевязи висит клинок погибшего шляхтича. Максим Годарев сказал, что шпага поляка очень дорогая, и для представительности – самое то.

Подпоручик Чижевский сначала требовал, чтобы оружие шляхтича – пистолет и шпагу – выслали его семье, но Годарев уговорил его повременить. Среди благородного сословия в шпагах разбирается большинство, потому что так называемая «рапирная наука» входит в обязательную программу обучения юных дворян. Они сразу поймут, что такое дорогое оружие не может быть на поясе у обычного быдла, которому можно и по мордасам съездить. А значит, перестанут ломиться на переправу внаглую и снизойдут до беседы с обычным капралом. Ну а если с ними говорить на французском – то, глядишь, они позволят себя успокоить, поддадутся на уговоры и отправятся на север, к парому. В общем – бери, Жора, шпагу и выпендривайся. Больше наглости – тогда, глядишь, и без особых конфликтов обойдемся.

Ну а чтобы окончательно погасить возмущения господина подпоручика, Годарев вручил Чижевскому пистолет шляхтича. На время, конечно же. Как только найдутся родственники погибшего – то тогда обязательно… А пока вот, извольте. Пистолеты – их носят только вместе с белым шарфом, капралу не по чину, а представительности сия штукенция добавит.

Шпага и правда была хороша. Без каких-либо вычурных украшений, которые так любят в этом времени, все скромно, но солидно. Вроде бы весит тот же килограмм, что и армейская, и клинок почти такой же ширины, но отличия чувствуются. Лучше баланс, удобный хват, сталь клинка явно качеством повыше, чем у стандартных. Эфес хорошо закрывает руку и при этом не мешает работать. Я прям аж загорелся идеей научиться нормально фехтовать. Мне бы только найти б какой-нибудь самоучитель… Должны же здесь быть книжки с картинками, вроде «тридцать простых уловок по фехтованию для чайников», а?

Хорошая вещь. Символизирует и внушает, так сказать. С князьями мне скандалить не пришлось, слава богу, не было князей на переправе, а вот молодые офицерики попроще, зацепившись взглядом за шпагу, действительно меняли свой тон с хамоватого барского на нейтральный, как и предсказывал Годарев. А мне того и надо. Скандалы успешно гасились, волны расстроенных опозданцев откатывались от нашего заслона и печально уходили по дороге вниз по течению.

Тем более до паромной переправы у Митавы не так уж и далеко. Мы вчера вечером, когда сопровождали повозку с телом погибшего на католическое кладбище, дошли за два часа. В качестве оплаты за мессу и похороны отдали в церковь при кладбище все деньги, найденные при шляхтиче, и его коня. А вот оружие священник брать не стал. Говорит – не место оружию в храме Божьем. Верните лучше семье. А как ее найти, семью-то? Подпоручик Чижевский с подсказки Ефима взял с меня обещание внимательно изучить все бумаги погибшего – его блокнот, письма, путевые заметки, паспорта и подорожные – и узнать, куда высылать нарочного со скорбной вестью и вещами.

В общем, понтонеров мы защитили. Никого из них не побили, они спокойно закончили свою работу, перевезли нас на тот берег, мы помогли им закончить погрузку оборудования на телеги и спокойно разошлись по своим лагерям.

А еще инженеры – они, как и моряки, любители выпендриться непонятными словами. У всех людей обоз называется обозом, а у них – фурштат. Не хухры-мухры! Или это потому, что их инженерный корпус официально артиллерийского подчинения? Надо будет как-нибудь разобраться, почему такая разница в терминологии. Но это все потом. Инженерам завтра со всем своим хозяйством выступать в сторону Ковно. Да и нам тоже надо собираться.

Потому как завтра всему нашему Кексгольмскому полку предписано выступить в поход. До конца месяца мы должны пройти без малого две сотни верст, прибыть в портовый город Либава и войти в состав отдельного осадного корпуса под командованием генерала Фермора.

* * *

Так как наша рота последнее время моталась между лагерем и переправой, то мы не успели как следует обустроиться и пустить корни. А значит, готовиться к походу нам было не так уж и долго. Когда наша команда вернулась с реки в лагерь – поручик Нироннен и каптенармус Рожин успели сделать почти всю работу. С утра останется только свернуть палатки и помочь нестроевым погрузить телеги. Так что мое капральство сразу отправилось отдыхать, а я наполнил маслом пару глиняных светильников, разместился на пеньке под брезентовым навесом и принялся разбираться с имуществом польского гостя из будущего.

После передачи основных вещей шляхтича католическому священнику ценного осталось не так уж и много. Блокнот с шифрованными записями, небольшая Библия на латыни, походная чернильница, набор перьев в кожаном чехле, несколько карандашей и старая, изрядно потрепанная книга на языке, похожем на испанский. На обложке напечатано крупными буквами: «Las tretas de la vulgar v comunesgrima» и дальше еще что-то про «лас опозиционес» и какую-то там «дестреза». Слова вроде почти знакомые. Слово «esgima» мне чем-то напомнило французское «escrime» – «фехтование». Если бы не приставка «comun»… А слово «дестреза» в данном контексте у меня вызвало ассоциацию с итальянским «Декамерон». Скорее всего, «дестреза» – это аналог знаменитого итальянского сборника вульгарных эротических рассказов. Фигня какая-то, в общем. Степан говорил, что у наших полковых пушкарей служит несколько иноземцев, и один из них вроде как даже из Испании. Надо будет к ним подойти, пообщаться. Книги нынче дорогая штука, авось получится выгодно продать. Пусть порадуются.

Шифр в блокноте шляхтича был достаточно простой. Обычная перестановка букв, первая строчка – ключ. Перечень, какой символ на что заменять. Берем Библию, берем блокнот, чистый лист бумаги и заменяем буквы по указанному алгоритму. Аккуратно, буковка к буковке… и через некоторое время получаем страничку расшифрованного текста.

На польском языке.

Я в сердцах швырнул карандаш в глубину палатки и выругался. Да что ж такое-то, а? Что за мир такой, где у каждого встречного-поперечного свой собственный язык? Вот как же хорошо было в мое время! Если знаешь английский – то, считай, можешь общаться с любым человеком на планете. Наверное. Так-то меня в школе на французский распределили. Тем, кто учил английский, я тихо завидовал и до самого попадания сюда чувствовал себя обладателем бесполезного знания. Нет, язык-то мне дался легко, это была моя единственная – не считая физкультуры – пятерка в школьном аттестате, но… Помню, как я радовался, когда Мартин Карлович попросил научить его языку. Ура! Пригодилось! Батя был прав, не бывает бесполезных знаний, все когда-нибудь окажется нужным! А здесь же восемнадцатый век, это где д’Артаньян, мушкетеры, король-солнце и повальная франкомания! Ух, я сейчас развернусь-то! Вот же подфартило!

Угу. Счаз, разбежался. Тут если человек знает два языка – он, считай, ничего не знает. Здесь, чтобы считаться образованным – языков надо знать минимум четыре. Немецкий, французский, латынь и греческий. Английский вообще не в чести, это так, местечковый диалект. С англичанами здесь люди вполне нормально общаются на немецком. Русский, кстати, тоже знать не обязательно. Даже если ты целый русский генерал и зовут тебя вполне русским именем Петр с русской же фамилией Румянцев. Русский, как и английский – местечковый диалект. Для образованного человека совсем не обязательный.

Теперь вот еще польский, будьте любезны. И почему капитан Нелидов не взял меня с собой в Якобштадт? Был у меня там мимолетный знакомец, авось, помог бы с переводом. Хотя, конечно, не факт, что этот самый знакомец умеет читать.

Пойду, что ли, чаю попью с Ниронненом и Фоминым. И успокоюсь немножко, и, может, какой-нибудь дельный совет получу.

* * *

Нироннена на месте не было, он задержался на совещании у командира батальона майора Небогатова. Маршрутные листы, порядок следования и все такое прочее – дело небыстрое.

У его палатки за легким походным столиком на скамейках сидели ундер-офицеры Фомин и Ефим. Неподалеку суетился денщик Нироннена Федька Синельников, растапливая сухой щепой сбитенник – это такая здешняя допотопная версия самовара.

Фомин жестом пригласил меня к столу и задумчиво посмотрел на Ефима, почесывая подбородок.

Ефим поморщился и примирительным тоном сказал:

– Да ладно тебе, Степаныч. Обошлось же!

– Обошлось, говоришь? – Фомин цыкнул зубом и побарабанил пальцами по столу. – То есть ты тоже не понимаешь, где твой крестничек дров наломал?

– Да понимаю я, что ж не понимать-то! – недовольно выдавил из себя Ефим.

Хм… Это они что, меня обсуждают, что ли? Про вчерашнее? И когда только Фомин успел узнать! Хотя чего это я. Это же Фомин, он всегда про все знает.

Фомин выпрямился и крикнул:

– Федька! Ну-ка, сбегай к Григорьеву, принеси варенья! Да быстро, одна нога здесь, другая там!

На лице Синельникова мелькнула недовольная гримаса. Ну ясно же, что его отсылают на другой конец лагеря, чтобы он при нашем разговоре уши не грел. Но куда деваться-то? Вскочил и побежал.

Фомин проводил его взглядом и, дождавшись, когда тот отбежит подальше, повернулся обратно к Ефиму:

– Ну, раз понимаешь – сам ему все и скажи. Твой человек все-таки, тебе и воспитывать.

– О чем речь? – решаюсь подать голос.

Фомин откинулся назад и принялся набивать трубку, искоса поглядывая на Ефима. Ефим покачал головой и потер рукой шею.

– М-да. В общем, так, как ты воевал вчера, крестник, – так больше не воюй, ладно?

Э-э-э…

– Так я ж не знал, что они сразу драться будут! Как я успеть-то мог? И так со всех ног бежал, а все равно смертоубийство не предотвратил.

Фомин усмехнулся, пыхнул трубкой и указал Ефиму на меня. Смотри, мол, я ж говорил!

– Уф… Ладно. Слушай и запоминай, крестник. Не запомнишь – уж не обессудь, забуду, что ты капрал, буду науку палкой вколачивать.

Он начал монотонно перечислять мои ошибки, загибая пальцы, а у меня от стыда загорелись уши. Азбучные истины же!

Пехота по одному не воюет. Сила пехоты – в строю. Конный одиночка всегда сильнее пешего одиночки. Одиночка со шпагой всегда сильнее одиночки со штыком. Штык силен только в строю. Человек, освоивший рапирную науку и шпажный бой, может один перебить сколько угодно набегающих в беспорядке одиночных пехотинцев.

Вчера меня спасло только то, что Сашка и Ерема спохватились и собрались-таки в строй. Если бы человек в черном не увидел выходящих из перелеска четверых идущих плечом к плечу пехоцких – он спокойно убил бы и меня, и Степана, и пошел бы дальше в лес резать остальное стадо. И уж будь уверен, Жора, убил бы всех и даже не вспотел бы.

– Так у них же уже бой шел! – попытался оправдаться я. – Что ж мне, в сторонке ждать надо было?

– Да, Жора, ждать. Они убивают друг дружку – а ты жди. Пусть хоть на лоскуты друг друга распускают – а ты стой и жди. Пока хотя бы еще кто-то плечом к плечу не встанет – даже не думай вступать в бой, понял? И вот еще что. Ты почему шпагу выбросил, а штык оставил?

Я отвел глаза в сторону.

– Не умею я шпагой. Ну, вот как они танцуют – я так не смогу.

– А штыком что, быстрее шпаги колоть сумеешь? Ага, молчишь! Вот то-то же! – Ефим аж раскраснелся.

Фомин удовлетворенно кивнул, выбил трубку об столешницу, встал, отряхнул пепел с камзола и сказал:

– Ну вот и хорошо. Вот и поговорили.

Ефим досадливо крякнул и махнул рукой. Фомин невозмутимо продолжил:

– И еще два совета вдогон. Первый: после всякого боя беседуй с людьми. Вот как мы сейчас с тобой беседуем. Учи людей и учись сам. И второе. Напомни завтра, покажу свейский хват, крестом. Это когда шпагу с мушкетом крест-накрест берешь и так идешь в рукопашную. Правда, у свеев мушкеты полегче да помельче были, с нашими так тяжело делать, но ты все равно попробуй. Для боя в лесу вполне сойдет.

Фомин налил из сбитенника горячего чаю, поставил пиалу передо мной. Передвинул по столу светильник, чтобы разглядеть в вечерних сумерках мое лицо, и сказал:

– Прекрати уже думать, как одиночка, капрал. У тебя люди, и они тебе верят. Не погуби их.

* * *

Марш на Либаву выдался для нас достаточно легким. Погода была – самое то для похода. Не холодно, можно идти без кафтана, но в то же время и не летняя жара. Легкая облачность временами закрывает прибалтийское небо, иногда разрожаясь легкой моросью, но всей этой мороси – так, слегка пыль прибить. Дорога не раскисает, телеги и повозки спокойно катятся дальше.

Обоз идет без всяких нареканий. Видимо, зимовка во Пскове и весеннее стояние в Якобштадте нестроевые провели с пользой. Весь подвижный состав в порядке. Каждый вечер, когда полк останавливается на ночлег, – обозные прибывают в полном составе. Посылать на выручку отставшим конную команду вместе с полковым инженером необходимости не возникало.

Мы идем в составе второй бригады под командованием генерала фон Мантейфеля. Красиво звучит! Бригада! Под командованием! Ага. По идее, в Отдельный осадный корпус отправили чертову уйму войск. Бригада генерала Салтыкова – четыре пехотных полка. Бригада генерала Трейдена – четыре пехотных полка, гусарский полк и казачий донской. Бригада нашего генерала фон Мантейфеля – три полка. И вся эта мощь идет на соединение к четырем полкам, что уже должны прибыть в Либаву на кораблях из Ревеля. Плюс к этому – артиллеристы, инженеры и много кто еще.

По идее, такая мощная армейская группировка должна забить всю дорогу, как это было прошлой осенью. Должно быть полным-полно людей в красном в каждой деревне и корчме, на каждой встречной лужайке должны быть лагеря и стоянки, а в разбитой в грязь кочковатой дороге должны торчать намертво завязшие в грязи сломанные армейские повозки.

Но нет. Идем спокойным прогулочным шагом, никому не мешаем, никто не мешает нам. Без всякого напряжения сил делаем по двадцать с лишним верст в день. На небольших речушках и ручейках, которые пересекает дорога на Либаву, инженеры из команды полковника Демолина уже оборудовали мостки и гати. По сравнению с февральским и апрельским маршами – легкая прогулка.

Генеральских свит не видно – они давно уже укатили на каретах в Либаву и дожидаются нас там.

Где же армия? Где все эти одиннадцать полков? На дороге в полном порядке, соблюдая между собой дистанцию в один дневной переход, идут только три полка – наш Кексгольмский, бригады Салтыкова Вологодский полк и бригады Трейдена Пермский полк. Те самые полки, с которыми мы стояли в начале весны в Якобштадте и которые так же, как и мы, зимовали в России. Про другие полки никто из местных жителей даже и не слышал.

Через неполные две недели мы прибыли к Либаве. Встретивший нас на дороге полковой квартирмейстер секунд-майор Стродс сразу направил полк в маленький городок Грубин, в полутора километрах от Либавы, где будет располагаться лагерь Отдельного осадного корпуса. Там кроме нас пока обитают только несколько сотен казаков. Так что можно занимать под квартиры любые приглянувшиеся постройки. Кто первый встал – того и тапки, хе-хе.

Десятую роту, как наименее боевую, уже на следующий день отправили в Либаву, в распоряжение портовой команды, помогать на погрузке и разгрузке галер. А у нас выдалось свободное время. Теперь, пока не соберется весь осадный корпус – мы, считай, как на курорте. Всего-то забот – экзерциции, оборудование и украшение ротных улиц да подразнить кого-нибудь.

В последний день мая в Либаву прибыл на корабле генерал Фермор и сразу же пожелал устроить смотр.

Первого июня к обеду войска выстроились на большом лугу перед въездом в Грубин. Кексгольмский, Вологодский и Пермский полки в полном составе, казаки и то, что у нас в лагере ехидно называли тряпичной ярмаркой: знаменосцы остальных полков корпуса. По десять-пятнадцать человек от полка занимали место на поляне, отведенное под их полк. Знамена развернуты, кто-то из обер-офицеров присутствует. То есть формально полк прибыл. А фактически…

Генерал Фермор со свитой притормозили коней у белого знамени первой роты нашего полка и посмотрели вдоль строя.

– Сombien d’entre eux? – обратился Фермор на французском к гарцующему рядом генералу фон Мантейфелю.

– Че говорят? – шепотом спросил меня Ефим.

– Спрашивает, сколько всего нас тут.

Восемь тысяч пехотинцев, пушкарей и казаков. Три с небольшим сотни офицеров. Вот и все войска, что прибыли в Либаву к назначенному времени сбора. Из двадцати семи тысяч, приданных корпусу на бумаге.

– Нет, это решительно невозможно, друг мой! – в сердцах бросил Фермор. – Такими силами я не рискну начинать осаду крепости. Так и отпишу его превосходительству.

Фермор пришпорил коня и ускакал к Либаве, даже не закончив официальную церемонию смотра. Стандартное «Благодарю за службу» полкам кричал уже генерал фон Мантейфель. И то – только нашим трем. К сбившимся в кучку знаменосцам отсутствующих полков никто из генеральской кавалькады даже не подъехал.

А через три дня, третьего июня – новый смотр. Точнее, даже не смотр, а парад. Нашему полку в торжественной обстановке, под бой барабанов и звуки фанфар, выдали награду. За образцовую дисциплину и порядок, за блестящую выучку солдат и отличную работу полковых служб Кексгольмскому пехотному полку пожаловано новое полковое знамя.

Вместо желтого с красными фламмами у нас теперь флаг розового цвета, с маленькими белыми фламмами по углам и большим черным двуглавым орлом в середине.

Наверное, это круто. Вон какие у всех счастливые лица, и у солдат, и у офицеров, и даже у самого полковника Лебеля. Не, ну так-то желтое знамя мне тоже не шибко глаз радовало. Но розовое? Неужели и в этом времени есть девочки-дизайнеры? Но ничего, людям вроде нравится. А нам, первой роте, так и вовсе без разницы, у нас знамя всегда белого цвета.

А вечером через полковое казначейство по всем артелям разошлась денежная премия от генерала Фермора и угощение от полковника Лебеля. В лагере нашего полка – большое празднование, на зависть всем остальным. Ибо нефиг опаздывать. Ну и, опять же, наш полк, как награжденный, был освобожден от работ в порту, где сейчас корабли выгружали прибывшую из Санкт-Петербурга осадную артиллерию. А работы там… вернувшиеся из Либавы солдаты десятой роты в общих словах описали процедуру выгрузки тяжелых орудий. В общем, хорошо, что не мы ее будем делать. Осадная артиллерия – это вам не легкие полковушки. Это… в общем, откосить от такой работы – дополнительный повод для радости.

Праздник – это хорошо. Праздник – это повод наладить общение с кем-нибудь за пределами нашей роты. Потому что мне все еще нужно найти переводчика с польского, кому продать книгу на испанском… да и, пожалуй, пора бы начать учить немецкий. Похоже, без него мне тут не обойтись.

Глава 16

Пасмурная балтийская погода имеет свои плюсы. К примеру, когда надо толкать по вязкому песку тяжело груженную телегу, то палящее летнее солнце лучше спрятать за тучки. А если еще мелкая дождевая морось прибьет дорожную пыль – то вообще жить можно.

Хотя, конечно, приходилось тяжело. И вроде бы волы в упряжке мощные, роют копытами песок, стараются, но повозка все равно вязнет. Не, так-то обычные телеги, те, где еда, одежда, палатки, патронные ящики – те идут нормально. Плохо идут повозки с пятипудовыми мортирами и зарядами к ним. Просто потому, что очень плохая развесовка. К примеру, обычная пушка или гаубица – она длинная, за счет чего ее вес примерно одинаково ложится и на ось лафета, и на ось артиллерийского передка. С мортирой же все сложно. Мортира – это такое очень странное орудие. На пушку вообще не похоже. Выглядит, как короткий и толстый медный горшок, а весу в нем далеко за тонну. Везут мортиру на специальных четырехосных дрогах, и все равно центр тяжести повозки получается очень высоко, и на ямах и поворотах дроги норовят уйти в сторону или завалиться на бок. А уж если такая дура опрокинется – пиши пропало. Придется вокруг упавшей медной хреновины городить подъемные механизмы вроде «журавля», ставить кучу подпорок, а потом в десяток рук с помощью ломов, шестов, талей и ругани полдня поднимать ее на место.

Люди, сопровождающие дроги с мортирами, быстро выдыхались, потому работали посменно. Каждые полчаса-час к повозкам пушкарей приходили все новые и новые артели солдат. За те два дня, что мы шли от Полангена, – из трех полков нашей бригады каждый солдат хотя бы раз батрачил у пушкарей до седьмого пота.

Пасмурная погода – это хорошо. На солнцепеке пришлось бы хуже. Главное, чтобы ливня не было.

Дорога на Мемель оказалась и не дорогой вовсе. Просто небольшая тропинка вдоль берега. Грунты здесь – сплошной песок. Редкий и слабый дерн, хоть как-то скрепляющий дорогу, был напрочь разодран копытами коней донских казаков, шедших в авангарде войска, а затем и несколькими сотнями телег полков первой бригады. В общем, наш обоз тащился уже по грязному песку, перемешанному со всяким мусором. Там, где песок был хоть сколь-нибудь влажный, еще можно было нормально проехать, а чуть где посуше – все, пиши пропало. Тележные колеса проваливаются в сухую пыль чуть ли не по самую ступицу. Идущие по бокам телеги солдаты тут же принимаются махать лопатами, освобождать оси и толкать, помогая измученным волам.

Свободные от работ капральства рыскают по редкому сосновому лесу в поисках того, чем можно укрепить дорогу и подложить под тележные колеса. Нормальных кустов, которые можно порубить на фашины, практически не найти, в сосновом лесу не бывает такого подлеска, как в лиственном. Да и что может вырасти на песке, кроме сосен?

Помню, я еще дернулся от слова «фашина». Из уст поручика Нироннена с его легким шведским акцентом это звучало… эм… своеобразно. Но нет, он не имел в виду ничего такого. Фашина – это просто такая объемная связка прутьев, предназначенная для того, чтобы заполнить ею яму, ров или небольшой овраг.

Только вот связки прутьев особо не помогают, узкие тележные колеса режут все подкладки как ножом. Прокатил по лапнику и прутьям одну-две телеги – и все, беги снова в лес, ищи хоть что-нибудь. Хорошо хоть проходившие перед нами полки первой бригады в некоторых особо неприятных местах уложили гати из бревен.

Первую неделю марша на Мемель – от лагеря под Либавой до городка Буденинсгоф – шли практически налегке. С собой только личные вещи, оружие да немножко сухарей и вяленого мяса. А вот дальше, когда мы дотопали до небольшого портового городка Поланген, обычный марш стал превращаться в подвиг.

Потому что одновременно с нашим прибытием в этот город туда же пришли корабли Балтийского флота. И нас сразу запрягли на разгрузку. А привезли флотские много чего: провиант, фураж, артиллерию, инженерное хозяйство полковника Демолина…

От Полангена до Мемеля артиллеристы и инженеры должны добираться своим ходом. Ну как своим? На наших руках конечно же. Самих-то пушкарей и инженеров немного, они по такой дороге будут целую вечность топать. А дойти надо быстро. Тридцать верст за два дня – так была поставлена задача.

Вот и тащили.

Тяжелый марш. Очень тяжелый. Когда мы весной, в марте, подходили к Крейцбургу по начинающейся весенней распутице – и то было легче. Там лес был богаче, солиднее, десяток солдат с парой топоров за несколько минут могли сотворить гать через любую промоину.

Работали все. И я наравне с ребятами махал лопатой, и Ефим, и ундер-офицер Фомин, и даже Максим Годарев. Даром что благородного сословия – а все равно от коллектива не отделялся, толкал телеги вместе со всеми.

Хреново идти во второй бригаде. Генерал Салтыков-второй – не знаю почему второй, сплетник Федька не пояснил – он же командир первой бригады, оказался весьма ушлым дядькой. Как узнал, что надо выступать, – сразу все четыре полка своей бригады поднял затемно и отправил в поход. Так и сказал – мы, мол, первая бригада, нам первыми и идти. В итоге, когда генерал нашей бригады Циге фон Мантейфель проснулся, позавтракал, поболтал о ерунде с адъютантами и наконец-таки соизволил уведомить вверенные ему три полка о срочном выступлении – солнце было уже высоко, и ушедшие на юг полки Салтыкова оставили за собой размочаленную в хлам полосу, которую и в лучшие-то времена трудно было назвать дорогой.

Генерал Трейден, командир третьей бригады, тоже хитрован не хуже генерала Салтыкова. Его колонна к Полангену шла по другой дороге, не вдоль берега, как мы, а на десяток верст восточнее. Чтобы, так сказать, обеспечить ширину наступления, ага. А там и земля получше, и песка поменьше… А то, что путь выходит на пару десятков верст больше – так по нормальной дороге идти всяко легче, чем по вот этой сыпучке. В итоге они сил потратили меньше, но в Поланген прибыли позже нас. Хитрый генерал дождался, пока выгрузку с кораблей прибывшего в Поланген обоза повесят на нашу бригаду, и только потом его роты начали неспешно приближаться к лагерю корпуса.

А ведь днем восьмого июня, когда мы спокойно отдыхали в Либаве, ничто не предвещало такого аврала. Генерал Фермор еще тридцать первого мая отписал генералу Апраксину, что не имеет достаточных средств для штурма Мемеля, после чего весь корпус расслабился. Спокойно занимались экзерцициями, проводили смотры и парады, наш полк устраивал празднования по поводу вручения нового знамени – солдаты пили, а офицеры ходили друг к другу в гости… Отдыхали, в общем. Я тоже почему-то думал, что это стояние в Либаве надолго, потому палец о палец не ударил, чтобы найти себе учителя по польскому и немецкому языкам, поучиться фехтованию и все такое прочее.

Разве что узнал, что печатная книга, попавшая мне в руки, – это не абы что, а учебно-методическое пособие для преподавателей дестрезы. И нет, дестреза – это не испанская камасутра. Дестреза – это такая школа фехтования. Причем какая-то жутко крутая. Максим Годарев, глянув на книгу, произнес слово «дестреза» с таким придыханием, будто речь идет как минимум о тайном знании киношных шаолиньских монахов.

– Эх ты, балда! – сказал он мне. – И чему тебя только в детстве учили! Такую книгу – и вдруг на деньги сменять решил! Ее нельзя продавать, Жора! Напротив, надо снять побольше копий, и вот их уже на продажу! Расхватают влет, как леденцы на ярмарке!

Восьмого числа ближе к вечеру в штаб генерала Фермора прилетел взмыленный курьер из ставки генерала Апраксина. Солдаты десятой роты, возвращавшиеся в лагерь полка после работ в либавском порту, принесли ворох сплетен о неожиданном аврале у штабных.

Генерал Апраксин в резкой, категорической форме потребовал от генерала Фермора немедленно отправляться в поход. Не ждать, пока соберутся отставшие солдаты полков, не тратить время на сочинение отписок и оправданий, а сразу же по получении письма отдать приказ на выступление. По словам денщиков и слуг Фермора – тот так опешил, что несколько раз приказывал своему писарю перечитать письмо вслух. Мало ли, вдруг ослышался или что-то неправильно понял. А уставший и вымотанный курьер – шутка ли, от самого Ковно мчался без сна, останавливаясь лишь на смену лошадей – отказался разделить с Фермором вечернюю трапезу и настойчиво требовал ответ. Мол, у него приказ: взять ответное письмо и тут же ехать обратно.

В общем, когда солдаты десятой роты выходили из Либавы в сторону лагеря – в самой Либаве спешно собирали генералов на военный совет.

А дальше – генерал Салтыков-второй прямо с совета пошел раздавать приказы своим полковникам, а генерал фон Мантейфель решил, что утро вечера мудренее, и пошел спать. Чтобы, так сказать, поутру, с новыми силами да на свежую голову…

Теперь мы уже который день тащимся по песчаному бездорожью. Складывалось впечатление, что те четыре полка, что шли перед нами, поставили себе задачу загадить каждый ручей, превратив чистую ключевую воду в мутную взбаламученную жижицу, выбрать весь валежник из леса себе на костры и максимально испортить нам жизнь. Хреново идти вторыми.

– Поменялись! – зычно крикнул артиллерийский майор.

– Смена, братцы! – устало командую своим солдатам.

Со стороны леса по песку к берегу спускаются люди двух капральств ундер-офицера Годарева, на ходу снимая камзолы и оставаясь в одних нательных рубахах. Мы передаем им лопаты и устало движемся вверх по склону, в лесок.

Поднявшись от дороги наверх, сажусь у сосны и вытягиваю ноги. Несколько минут посижу, а потом пойдем всем капральством рыскать по сосняку в поисках подходящих жердей и прутьев.

С невысокого холмика можно разглядеть бесконечную красно-белую войсковую колонну, зигзагом ползущую вдоль берега. Белые нательные рубахи солдат на бледно-желтой песчаной дороге, красные камзолы отдыхающих смен чуть глубже в лесу, отдельные всадники-офицеры, разъезжающие по своим делам вдоль колонны. А в мутном сером море у самого горизонта виднеются паруса кораблей Балтийского флота, неспешно плывущие на юг.

Рядом тяжело присел Ефим, утирая со лба пот.

– Ну вот, крестничек. Вот это я понимаю – гимнастика! А не эта твоя беготня по утрам!

Я устало вздохнул и ткнул пальцем в сторону парусов на горизонте:

– Злыдни морячки, конечно. Им что, трудно было у Мемеля разгрузиться, что ли? Плыть-то всяко легче, чем идти!

– Скажи спасибо, что хотя бы семьдесят верст провезли! А то ведь могли бы и в Либаве выгрузиться! – усмехнулся Ефим. – Вилим Вилимович, говорят, изначально так и хотел. Наше счастье, что приказ выступать привезли до того, как наши приступили к разгрузке.

– Да уж. Мы б тогда до зимы эти медные горшки по пескам тащили!

– Эк ты, Жора, завернул! Горшки!

– А что? Горшки и есть! Вот пушки – это я понимаю! Орудие! Артиллерия! А мортиры – это что такое? Обычный горшок, только тяжелый. Зачем такое недоразумение с собой тащить?

Ефим покровительственно похлопал меня по плечу:

– Обожди. Увидишь их в деле – все вопросы сами отпадут.

– Угу. Если пупок раньше не развяжется.

Крестный достал трубку и начал неспешно набивать ее табаком, изредка бросая на ползущий обоз косые взгляды.

– Скромный у нас какой-то обоз, Жора. Не находишь?

– Ничего себе скромный! – возмутился я и посмотрел на свою замотанную бинтом левую руку, на которой вчера лопнули мозоли.

– Скромный, Жора, скромный. Провианта с собой взяли шиш да маленько. За то время, что идем – уже половину опустошили. Я так думаю, завтра-послезавтра прибудем на место, постоим деньков эдак пять – и все, провизия закончится. Деревень в округе мало, даже если их все подчистую выпотрошить – еле-еле провизии на роту наберешь.

– Странно. Вроде в Либаве с провиантом все хорошо. Вон, парни из десятой роты говорили – с утра до вечера с галер мешки таскали, и конца-края этому нет.

– Ну да. Там, в Либаве – все хорошо. А видел, сколько в Поланген привезли? Даже в магазины ничего сгружать не стали, все мешки сразу в полковой обоз ушли, ничего в запас не осталось.

– Вроде ж так и должно быть, нет? Склады – в Либаве, а в Поланген будут подвозить по мере необходимости. Кораблю-то эти семьдесят верст морем идти всяко быстрее, чем по суше да на телеге.

– Быстрее – это если шторма нет. Я так думаю, что генерал Фермор специально так сделал. Уж очень он не хотел в этот поход выступать. Так что помяни мое слово. Придем на место, генерал проведет рекогносцировку и скажет, что штурм крепости такими силами невозможен. Мы перейдем к осаде, постоим немножко, а потом или казаки вернутся с новостями – мол, на нас движется армия этого твоего Левита…

– Левальда, – машинально поправляю я.

– Ну да. Или просто скажет: все, баста, провизия закончилась, айда обратно.

– Ну, может быть и так. Судя по тому, как полки неохотно шли на переправу у Митавы, – воевать здесь никто не хочет, – подумав, ответил я. – Такое впечатление, что наши генералы боятся пруссаков.

– Может, и боятся. А чего бы им не бояться-то? У нас половина армии в дальних отлучках, другая половина болеет. Кем воевать-то?

Да уж. Болезни лютуют. За ту неделю, что мы шли по загаженной солдатами первой бригады дороге, у нас прямо целая эпидемия кишечных болячек случилась. Пьют грязную воду, а потом дрищут кровавым поносом. И ладно бы один-два, а то ведь счет уже на сотни пошел.

А мои на меня волком смотрят, когда я им по пальцам капральской тростью бью. Мол, зачем такие сложности – костер разводить, воду кипятить? А то, что по здешним ручьям да ключам вчера четыре полка солдат нужду справляли – всем плевать, да?

Ну да пес с ними, пусть обижаются, главное, чтобы не дристали.

– Кстати, Ефим! А чего Фомин уже третий день вокруг Архипа вьется? Они ж вроде раньше не в ладах были!

– Ну так это же Фомин! – усмехнулся Ефим. – Александру нашему Степановичу всегда все и про всех знать надо. Вот и выпытывает подробности, как, с чем и зачем они с господином капитаном в Якобштадт ходили.

– А мне? Я тоже хочу подробностей. Ты же в курсе, крестный? Как у них все прошло-то?

Ефим нахмурился.

– Как-то оно странно прошло, Жора. Непонятно.

– В смысле?

– Тут ведь как… – Ефим бросил треуголку на колени и, задумавшись, по-простецки запустил пятерню в волосы. – Капитан наш, когда придумал на переправе встать и в свою пользу отбирать сверхштатные повозки у проходящих полков, я подумал, что это… Ну, сам знаешь, как оно бывает. Когда, пользуясь чином, репутацией и положением немножечко, так сказать, это самое. Опять же, если что вдруг ценного в повозках находилось – еда всякая, варенье или сахар, – все это без малейших сомнений раздавалось в артели. Будто не чужое, а уже свое. Еще и несколько волов тягловых зарезали да на приварок в полк пустили. Я думал, что все понял. Оно, конечно, нехорошо, но раз уж сам капитан не брезгует – то и мне грех не воспользоваться случаем и не урвать что-нибудь в котел своим ребятушкам. Вот, покумекал с Архипом да ввязался во все это. М-да…

Я вопросительно посмотрел на Ефима:

– И что? Неужели Нелидов не стал отнятое у благородных имущество продавать? Вроде ж они в Якобштадт потому и пошли, что там у Архипа знакомые купчины были…

– Угу. Вот и я так думал. Продать, а хозяевам сказать, что потерялось. Да и где их искать, хозяев-то? Армия ведь большая! Только вот… – Ефим посмотрел на меня и понизил голос: – Не стал Нелидов ничего продавать. Наоборот, еще своих денег купчинам дал, чтобы те до осени повозки в порядке содержали, да коней и волов тягловых кормили и обихаживали.

– Хм… Тогда получается, что господин Нелидов не жулик, а честный человек. Обещал офицерам, что сохранит их барахло – и вот. Так ведь?

Крестный покачал головой.

– Может, и так. А может, он знает, что по осени телеги можно будет продать за три цены от нынешней. Потому и свои деньги так легко на это тратит. Есть у меня какое-то предчувствие…

Я недоуменно вскинул бровь:

– А с чего бы вдруг осенью телеги дорожали? В зиму-то сани лучше… Кому нужны телеги в осень?

Ефим пожал плечами.

– Ясно кому. Разбитой армии.

М-да. Похоже, не только наши генералы не верят в победу над пруссаками. Хотя вон, давешний шляхтич мне тоже говорил, что наше поражение – дело уже решенное.

Я запрокинул голову к пасмурному небу. Давно что-то у меня видений из электрички не было. Может быть, мой толстяк на меня обиделся за то, что я над погибшим шляхтичем молитву прочитал?

Мог бы и подсказать что-нибудь, чем дуться. Вон, остальные игроки вовсю на события влияют, а я что? Эх!

* * *

Вечером девятнадцатого июня мы прибыли к Мемелю.

С самого утра вдоль нашей колонны сновали различные курьеры, посыльные, адъютанты, дежурные офицеры и офицеры штаба. Вскоре после полудня майор Небогатов, пообщавшись с адъютантом полковника Лебеля, отдал приказ нашей роте оставить обоз и налегке, с одним только оружием, выдвигаться вперед, в лагерь, который успели разбить солдаты бригады генерала Салтыкова.

– Айда, православные! Там для нас уже обед варят.

Приказ простой: до вечера отдыхаем, а как начнет темнеть – для нас будет работенка на всю ночь.

Измученные маршем солдаты приободрились и стали быстрее переставлять ноги по опостылевшему за полторы недели песку.

К лагерю подошли уже вполне оформившимся строем, в колонну по четыре, с развернутым знаменем и барабанами.

Рядом с солдатским лагерем были поставлены несколько больших офицерских шатров, где сейчас проходило какое-то большое собрание. Там были все. И полковник Лебель, и майор Небогатов, и начальник инженерной команды полковник Демолин, и даже два генерала. Одного я первый раз видел, а второй – генерал от артиллерии с труднопроизносимой фамилией Нотгейфлер. Это его пушкарям мы помогали тащить тонны барахла. Неподалеку от генеральского шатра стояла стайка офицеров в гренадерских остроконечных шапках, среди которых особо выделялся наш капитан Нелидов, единственный, у кого на голове была треуголка.

– Жора! Господин капрал! – ткнул меня локтем в бок Сашка. – Что это?

– Где?

– Вон там, на море! – и показал пальцем.

– Флот прибыл, – ответил вместо меня Семен Петрович. – И зачем мы так надрывались, пушки эти тащили? У флотских-то пушек всяко больше. Могли бы ихними обойтись…

– Ну, скажете тоже! – ответил ему Степан. – Кораблю с крепостью стреляться опасно. У крепости и пушки побольше, и стрелять со стены точнее получается. А с корабля – какая точность? Да и утопить корабль проще простого.

– Так уж проще?

– Не, ну тут Степан прав, – вмешиваюсь я, – корабль штука нежная. Слыхал, при переходе из Ревеля две галеры потонуло? И это даже без всяких вражеских пушек.

– Ну, положим, галеры те штормом об камни разбило. Но да, людей потонуло много. Считай, почти два десятка солдатушек из Углицкого и Черниговского полков захлебнулись…

К Нироннену подскакал подпоручик Чижевский и быстро залопотал что-то высоким срывающимся голоском. Тот кивнул и повернул коня к нашей колонне:

– Так, братцы. Топайте вон туда. Видите, где белые знамена гренадерских рот стоят? Семенов! Пристрой наше знамя там же. Фомин! Выдели Семенову людей на охрану знамени. Сегодня днем стоите вместе с гренадерскими ротами других полков. Отдыхаете, набираетесь сил. Серов! Гляди, чтобы твой Сашка там ни с кем не дрался. Вам сегодня ночью вместе дело будет. Свары сейчас ни к чему.

Я пихнул Сашку локтем в бок.

– Все понял, Заноза?

– А чего они… – привычно начал оправдываться Сашка, хотя ничего еще не успел натворить.

Или успел? Вроде же всю неделю под присмотром был, из капральства никуда не отлучался…

Мы расположились в уголке небольшого отдельно стоящего лагеря, составили мушкеты в пирамиды, раскатали епанчи прямо на земле и развалились, давая отдых усталым ногам. Башмаки прочь, штиблеты с обмотками – тоже. Ветерок с залива уносит запах взопревших портянок, а нестроевые гренадерских рот уже несут нам несколько больших чугунных котлов с кашей. Прямо пикник на заливе получается. Красота!

Далеко на юге, в паре верст от лагеря виднелся большой город. Если смотреть на него прямо, то по правую руку было море, по левую – река Данга, которая перед самым городом резко поворачивала направо и упиралась в залив, отделяя крепость от городских предместий. В самом море не было никого, кроме пары наших парусников, дрейфующих у самого горизонта.

Слева от нашего маленького лагеря раскинулся лагерь побольше, где расположились все четыре полка бригады генерала Салтыкова. Сразу за их лагерем, на берегу реки копошились команды рабочих. Судя по всему – там будет предмостное укрепление по типу того, что инженеры соорудили у нашей переправы под Митавой. Значит, инженеры полковника Демолина, чей обоз сейчас тащат солдаты нашего полка, пойдет сразу туда, наводить переправу.

На том берегу Данги собиралась наша конница. Достаточно крупный отряд, в несколько сотен лошадей. Они переправлялись через реку вплавь. Вещи перетаскивали с берега на берег с помощью небольшого плотика, который тянули веревками с берега, а сами кони и всадники плыли рядом. Видимо, их кто-то поторопил, раз уж казаки не стали дожидаться прибытия понтонов.

Хотя так-то оно понятно, почему. Прибывающие пехотные полки отделены рекой от поля за городом. А контролировать окрестности и вести разведку все равно надо. Вот и переправляются казаки как могут, на подручных средствах.

Кстати, в нашем маленьком лагере мы единственные в мушкетерских треуголках. Остальные – гренадеры. Судя по гербам на белых знаменах – здесь собрались первые роты всех полков осадного корпуса.

Ну да. Другие-то полки уже сформировали свои гренадерские роты взамен тех, что отдали на формирование гренадерских полков. Это у нас полковник Лебель все тянет. Ну и правильно. По сути, ведь разница между мушкетером и гренадером – только в головном уборе. А зачем нам менять удобные треуголки и тратить и без того скудную полковую казну на пошив этих нелепых шапок-гренадерок?

– Парни, как думаете, а зачем здесь такую сводную команду собрали? – спросил Сашка. – Чего от своих полков отрывали-то?

– Ясно зачем, – мрачно пробурчал Белкин. – Раз собрали лучшие роты со всех полков – значит, задумали какую-то глупость. Вот увидишь, сразу пойдем на приступ, прямо с марша. Мы же лучшие, мы же сможем!

– С чего ты так решил?

– А вон, видишь, нестроевые солому в снопы вяжут. Начальники, небось, думают, что раз прута нормального на фашины не найти, то мы и соломой сможем крепостной ров закидать.

– Хватит бухтеть, Бука! Лучше вздремни! – лениво оборвал его я, откинулся на спину и надвинул треуголку на лицо.

Пусть о замыслах генералов гадают те, кто отдыхать не хочет.

* * *

– Жора! Господин капрал! Тебя капитан к себе кличут!

Федька Синельников тормошил меня за плечо.

Ну да, уже дело к вечеру. Пора бы уже. Эх, а так хорошо задремал! Погода к дождю, потому, наверное, так в сон клонит. Вон, на юге небо заволокло тяжелыми тучами.

Стоп. А это, похоже… Я вскочил и присмотрелся. Это не тучи. Это дым.

Семен Петрович, который сидел неподалеку на корточках и латал разошедшийся шов на рукаве, проследил за моим взглядом и пояснил:

– Пруссаки людишек за стены увели, а посад подожгли. Вот и дым.

– Зачем? – спросил я. – Чего это они свой же город жгут?

– Не город, а только посад. Все то, что за крепостной стеной, – поправил меня старый солдат. – Это, значит, чтобы домишки да сарайчики не мешали крепостным пушкам в нас палить. Ну и чтобы нам ничего не досталось. Значит, сдаваться не будут, будут воевать.

Понятно.

– Капитан кличут! – снова заныл Федька.

Я окинул взглядом свою спящую под открытым небом команду.

– Поднимай ребят, Семен Петрович, – нахлобучил треуголку и кивнул переминающемуся с ноги на ногу Федьке: – Веди.

Среди спящих вповалку людей сновали денщики и вестовые. То тут, то там поднимались солдаты с золотыми галунами на рукавах, со всех концов лагеря стягивались к шатрам в центре и собирались стайками вокруг своих офицеров.

Я нашел взглядом капитана Нелидова и поручика Нироннена и быстро зашагал к ним. Вскоре подошли остальные унтера и капралы нашей роты. Капитан Нелидов взглядом пересчитал нас – все ли на месте? – и начал:

– Значит так, братцы. Наш генерал, Вилим Вилимович, выдвинул неприятелю ультиматум. Как видите, пруссаки его отвергли. Поэтому мы начинаем осаду. Рабочие сейчас копают первую линию ретраншемента вон там, поперек дороги, – Нелидов махнул рукой в сторону города. – А как стемнеет – начнут тянуть апроши к городу.

Ретраншемент – это здесь так называют траншеи. Да, самые обычные траншеи и окопы, прямо как в фильмах про войну из моего времени. Ну а диковинным словом «апрош» здесь называют зигзагообразные ходы сообщения между линиями траншей.

– Пока горит посад, под прикрытием дыма и пожара рабочие команды пойдут вперед и почти у самых стен города будут копать вторую линию ретраншемента. К утру они должны соединить обе линии апрошами, оборудовать кесели под мортиры и гаубицы, а также доставить к ним осадные орудия.

Вот еще непривычное слово: кесель. Насколько мне рассказывал Степан – это так пушкари называют глубокий окоп под гаубицу или мортиру, чтобы оттуда бить по цели навесом, и чтобы по ним при этом не могли стрелять прямой наводкой.

Нелидов тем временем продолжил:

– Нам поставлена задача: прикрывать рабочие и инженерные команды. С учетом того, что работы будут вестись под самыми стенами неприятельской крепости – надо быть особенно внимательными. Там, между посадом и крепостью есть мост через реку. Предмостные укрепления следует блокировать, чтобы не дать противнику сделать вылазку. Внимательно следить за берегом, чтобы не прощелкать клювом лазутчиков. В горящем посаде могут оставаться вооруженные обыватели или отряды солдат неприятеля, так что глядите в оба. Лишнего шума до поры до времени не создавать, так что идти будем без барабанов.

Ундер-офицер Годарев хмыкнул вполголоса:

– До поры до времени?

Нелидов ухмыльнулся.

– Именно так, Максим. А вот если неприятель заметит рабочих и начнет по ним стрелять – вот тогда начинайте шуметь. Да не просто шуметь. Палите по стенам, бросайте камни, изображайте будто пытаетесь пойти на штурм, орите им непристойности – в общем, делайте что угодно, только бы перетянуть их огонь на себя. Ни одна пуля, ни одна картечина не должна попасть в заряды для мортир, пока их не разместят в кеселях. Если пушкари к рассвету не установят свои мортиры – все, пиши пропало. Застрянем мы здесь надолго как пить дать. И крепостишка эта обойдется нам большой кровью. Поэтому – себя не берегите. Берегите пушкарей и заряды к мортирам. Все поняли?

Капитан Нелидов серьезным взглядом оглядел каждого из капралов и унтеров. Трезвый, мрачный, чисто выбритый, без своих привычных грубостей… От одного его вида меня прохватил мороз где-то в районе поясницы.

– Дальше. По расположению рот. Непосредственно перед предмостными укреплениями будет стоять наш сосед слева, гренадерская рота Углицкого полка. Справа, у самого устья реки Данги встанет рота вологодцев. Годарев, ты с левого фланга. Как будем выдвигаться – познакомься с ундер-офицерами соседей. Иванов, ты справа. Фомин – середина. Смирнов, ты со своими промысловиками и следопытами остаешься со мной, в резерве. Это понятно?

– Понятно, ваше благородие! – вразнобой ответили унтера.

– Хорошо. Дальше. Пожар в посаде не тушить. Напротив, по возможности поддерживайте огонь. Пусть ночной ветер унесет побольше дыма в море. По самому рассвету к крепости подойдут корабли. Пока не сменится ветер и не подует с моря – подход кораблей должен быть скрыт дымом. На случай, если посад к утру весь прогорит – вон, нестроевые солому дегтем пачкают. У морячков свои люди на берегу будут, как они попросят – поможете им жечь солому и сделать дым погуще. Скорее всего, этим займутся вологодцы, но если вдруг что – поможете. С человечком от моряков будет наш Мартын Карлыч, – Нелидов кивнул на поручика Нироннена. – Если что, он вам объяснит, что надо делать.

Командир роты выпрямился и устало потер щеки.

– Запомните главное. Если к рассвету мортиры будут стоять там, где им указал генерал, да еще и бомбардировочные суда без помех подойдут на расстояние выстрела, то они сразу смогут подавить угловой бастион. Тот, который в море смотрит. А это считай уже половина победы. Тогда морячки смогут без всякой опаски подогнать свои прамы практически впритык – и все, хана крепости. Вот в чем смысл нашего сегодняшнего дела. Все поняли?

– Поняли! Так точно! Ясно, ваше благородие! – все так же вразнобой ответили мы.

Нелидов ободряюще улыбнулся и хлопнул в ладоши:

– Так, и вот еще что. Ночью всякое может быть. Люди могут заблудиться, потерять строй, да мало ли? Иванов, Годарев, Серов! Я помню, в том ночном деле в Мариенбурге вы хорошо себя показали. Не растерялись, командовали в темноте уверенно. Думаю, сегодня ночью сможете не хуже. Если увидите ошалевших или потерявшихся солдат – смело берите их под свою руку. Помните: если в дневной баталии викторию приносит острый ум генерала, то в ночной стычке – решительность капрала. Так что вам и карты в руки.

Все, инструктаж закончен. Сводная команда гренадерских рот корпуса построена, главный поп корпуса уже разжигает кадило перед строем, рядом с ним суетятся служки. Помолимся – и начнем. С Богом!

Глава 17

Крепость Мемель выглядела совсем не так, как мне представлялось. После Пскова, Изборска и Печор я ожидал чего-то солидного. Ну там – чтобы мощные стены, каменные башни… Здесь же – нечто совсем другое.

Огромные земляные валы, высотой метров эдак в десять, насыпанные в форме звездочки, с далеко выдающимися земляными бастионами по углам. В центре этих земляных сооружений под светом луны виднелись одна круглая каменная башня высотой примерно с пятиэтажный дом и несколько пристроек к ней. И все.

Негусто. И вот это – крепость? Что же в ней такого страшного? Просто земляная насыпь, на которой зеленеет трава. Ну да, высокая, есть такое. Ну еще вместо крепостного рва с нашей, северной стороны – река, а с восточной – широкий канал.

Так себе крепость, как по мне. Туристам даже сфотографироваться негде.

– Серьезно тут у них все! – присвистнул стоящий рядом Ефим.

Я с удивлением покосился на него, но в темноте не разглядел лица.

– Что серьезного-то? Обычный земляной вал.

– Вот именно что земляной. Был бы камень – разбили бы из гаубиц и вся недолга. А землю ядрами ковырять – пустое дело. Да и пушек у них – ты погляди сколько!

А сколько? Полная, только-только пошедшая на убыль луна иногда выглядывала из-за быстро летящих по небу рваных облаков и ярко освещала реку, что широкой полосой отделяла нас от крепости. Ну и где там пушки? Вон, вроде кто-то поверху ходит… или показалось?

– Ты куда смотришь, Жора? Вот же они! На вон том бастионе, который справа… видишь? Который на гаф смотрит? Там восемь штук стоит. И до мостка по раскату еще десяток. И это только то, что отсюда видно. А что там дальше?

Да где он их видит, пушки эти? Вот же черт глазастый!

Луна скрылась за очередной набежавшей тучкой, ночь снова превратилась в набор темных силуэтов.

Я прихлопнул севшего на щеку комара.

– Не вижу, Ефим. Глаза дымом разъело, до сих пор слезятся. – Так себе оправдание, конечно. Но завтра посветлу надо обязательно будет внимательнее оглядеться и понять, как он вообще тут что-либо увидел. Чтобы в следующий раз хотя бы знать, куда смотреть.

На берегу Данги пели сверчки, воздух над нами гудел от полчищ комаров, а ночь за спиной скрипела сотнями колес и скрежетала тысячами лопат.

– Пойдем-ка, братцы, чуть назад отойдем. Там дым по земле стелется, комары не так лютуют. Заноза, Бука, останьтесь, продолжайте наблюдение. Скоро вас сменят.

Ночь для нас проходила спокойно. Сводная команда гренадерских рот заняла берег реки от Мемельского пролива до редута, который защищал разобранный пруссаками мост через Дангу. Наш участок был справа от моста, почти что у самого Куриш-гафа.

Гаф – это особенности здешней географии. Нечто вроде большого озера или лимана, который отделен от моря узкой песчаной косой. Здешние жители для такой косы даже специальное слово придумали – нерунг. Скучно им живется, наверное, вот и придумывают всякие заковыристые термины. Ну и ладно. Все так называют – и я буду, мне не жалко.

Выход в море из этого озера-гафа и есть Мемельский пролив. Сама же крепость стояла как раз там, где река Данга впадает в пролив.

Позади нас огромное количество рабочих команд, более тысячи человек, усердно копали землю. Слева догорали домишки и сараи предместий, дым от пожаров ветер неспешно сносил в море.

Противник в крепости тоже не спал. Иногда на валу мелькали отблески факелов, что-то скрежетало, слышался глухой стук по дереву и приглушенные расстоянием окрики.

Да, они знают, что мы здесь шастаем. Трудно не знать – такой шум стоит! Опять же, перед самым закатом у предмостных укреплений была небольшая перестрелка, когда наши отгоняли прусский заслон, да еще с центрального бастиона пруссаки разок жахнули бомбой по гренадерской роте Муромского полка. Но как только стемнело – стрельба прекратилась. К чему вышвыривать в темноту драгоценные заряды?

Все-таки хорошо быть первой ротой. Обычные солдаты работают – и по ту сторону реки, и по эту, – а мы лишь прохаживаемся с суровым видом да сверкаем штыками в лунном свете.

А еще я оценил, как удобно, когда на треуголку по краю нашита белая лента. В темноте наши красные мундиры особо не заметишь, а вот белую окантовку на шляпе очень даже видно. Так что зря я переживал, не потерялись мои ребята в ночи.

Только если ближе к берегу подойти – комары достают. А чуть подальше назад отойдешь – там дым от пожара по земле стелется, медленно уползая в сторону моря. Да едкий такой дым, вонючий. Не обычный дым мирного костра, а злой след городского пожара, с примесями смолы, гнилого дерева и прелой тряпки.

Комары, кстати говоря, здорово мне помогли сегодня. После той общей молитвы перед выступлением я был в каком-то странном состоянии. А потом ведь еще и напутственная речь молодого генерала Салтыкова была. Серьезная такая речь, проникновенная, с пафосом и громкими словами. Аж до печенок пробрало. Вот она, война! Настоящая! Сейчас мы пойдем туда, где все всерьез, взаправду, и будем, значит, делать это самое. Ну, когда «не посрамим отечество» и тому подобное. Воображение уже рисовало мне картины, как я со шпагой в руках стою на руинах вражьего замка, а под ногами тысячи поверженных врагов, и какой-нибудь генерал вешает мне на шею орден… Даже начал придумывать, как буду описывать свой какой-нибудь героический подвиг в письме Марии Абрамовне.

А потом мы вышли из редкого соснового бора и потопали по дороге, оставляя по левую руку небольшое заболоченное озерцо. И у этого самого озерца голодные июньские комары тучами атаковали вкусных русских гренадер.

После того, как я несколько раз отшлепал себя по щекам, отбиваясь от назойливых кровопийц, – в голове немного прояснилось. Сразу вдруг вспомнилось, что я тут вообще-то капрал. А мои солдаты бредут неровными рядами, спотыкаются об каждую кочку и вообще витают мыслями в облаках. Пришлось взять в руки капральскую трость и спешно приводить ряды к параллельному виду.

– Держать строй!

Как только я перестал грезить о подвигах и занялся своей капральской работой – волнение тут же улетучилось. Вести колонну ровными рядами – дело понятное, известное, многократно отработанное. Держим строй, братцы.

* * *

К середине ночи гарнизон крепости успокоился. Стук по дереву стих, перестали доноситься зычные крики командиров. Когда в очередной раз выглянула луна – мы смогли различить несколько фигур, идущих по узкой полосе пляжа между их берегом реки и крепостным валом.

– Слушай, Ефим, – позвал я крестного, – а чего это они там гуляют?

– Ясно чего, – пожал плечами крестный, – ходят рундом, проверяют, не переправляется ли кто тайком. А то вдруг мы ночью пойдем на приступ? Говорю же – серьезно у них тут все.

Патруль, значит? Хм…

– Так может, пуганем, а? Ну так, для острастки? Пусть думают, что и правда готовимся!

Треуголка Ефима развернулась ко мне. Я не разглядел выражения его лица, но голос был насмешливый:

– Ты хоть один плот на берегу видишь? Да и какой смысл пугать? Только патроны зазря сожжем.

– Погоди. А они-то видят? Ну эти… плоты!

Крестный покачал головой.

– Да бес их разберет, чего им оттуда видно.

– Вот! А в темноте всякое померещиться может. Степан! Подойди-ка!

От самой границы дыма в мою сторону выдвинулась тень.

– Слушай, Степа… Ты же всю зиму с пушкарями общался…

– Ну, есть такое, – буркнул Степан.

– Скажи, а пушка – ее как вообще на цель наводят?

– По сторонам если – руками двигают. А на дальность ежели – тогда клиньями. Там у станка деревянная оснастка есть. Вот если надо дуло выше или ниже поднять – берут клинья и молотом подбивают.

– А это долго – подбивать да на цель наводить?

Степан задумчиво хмыкнул:

– Ну так… не то чтобы прям долго, но повозиться придется.

– Вот! – я повернулся к Ефиму. – Так, может, все-таки пугнем? Пусть наводят свои пушки прямо на берег. А как рассветет, то глядишь, та минуточка, что они будут перенацеливаться в поле, – нашим на пользу пойдет. А?

Крестный скептически хмыкнул.

– Все тебе неймется, Жора. Хотя… – Ефим повел плечами, словно разминаясь перед дракой. – А и правда, давай пугнем. Не дело это, что их караульные просто так гуляют, как у себя дома. Они должны за своим валом сидьмя сидеть и дрожать, как зайцы. Неча тут!

Через несколько минут в разные стороны побежали Сашка и Бука – уведомить командиров о наших действиях. Ну а мы перестроились в две линии и двинулись вперед, к прибрежным камышам.

Ну, где вы там?

Где-то через четверть часа на том берегу реки снова показались силуэты патруля.

– На колено. Товьс! – громко и отрывисто скомандовал Ефим. Силуэты на том берегу остановились.

Защелкали курки.

– Целься!

Патрульные явно услышали. Стоят, крутят головами, пытаясь сообразить, откуда кричали.

– Пали!

Я зажмурился и спустил курок. Вспышка была видна даже сквозь сомкнутые веки.

Бабах! Залп двух дюжин мушкетов хорошо дал по ушам, привыкшим было к ночной тишине.

– Заряжай! – командую своим.

Мое капральство встает и делает два шага назад, сквозь наш строй вперед проходит капральство Смирнова и припадает на одно колено.

– Целься!

Луна освещала клубы порохового дыма, потянувшиеся от наших рядов.

Силуэты на том берегу спешно карабкались на четвереньках на крепостной вал и что-то выкрикивали. То ли ругались, то ли докладывали. Блин, надо учить немецкий язык!

Слева, со стороны предмостных укреплений протрещал еще один залп. Ага, вот и соседи подключились к шумихе.

С крепостных стен донеслись какие-то отрывистые команды.

– Отставить! – вполголоса скомандовал Ефим.

Я прибил пулю, вернул шомпол в ложе и закинул мушкет на плечо. Солдаты Смирнова щелкнули курками, снимая их с боевого взвода и поднялись.

– Да, Жора, ты был прав! Слышишь, как сразу застучали-то!

И правда, с того берега раздавался частый перестук молотками по дереву.

– А еще они сейчас заряды в пушках менять будут, – сказал Степан. – Если они в поле целились – значит, у них ядра были. А если пушки на берег наводят – то умнее будет картечь зарядить. Расстояние-то тут для картечи самое то.

– А это долго? Ну, заряды менять?

Степан развел руками:

– Да не то чтобы. Картуз только разорвется, он же бумажный. Пока подцепишь, пока вытащишь – сколько-то да провозишься. Еще, считай, минуточка к той, что ты насчитал, господин капрал.

– Вот! Ефим, давай, может, еще постреляем? Заставим их картечью по нам пальнуть?

Крестный помотал головой из стороны в сторону.

– Не зарывайся, Жора. Шумнули чутка – и будет. Давай-ка лучше людей чуть назад отведем, от греха. А то бес их знает, вдруг и правда пальнут?

Где-то далеко слева громыхнул еще один ружейный залп. Ну и славно. Нечего пруссакам ночью спать. Пусть нервничают и готовятся отбивать приступ.

* * *

Ближе к утру справа от нас на берегу моря заплясали огоньки стеклянных фонарей.

– Что это там? – спрашиваю вслух.

Тут же подскочил Сашка:

– Я сбегаю, узнаю?

Ага, так я тебя и отпустил. Еще отчебучишь чего-нибудь, а мне потом за тебя отдуваться. Нет уж. Пошлю туда, наверное…

– Да нечего там узнавать, – проворчал из темноты Семен Петрович, – моряки это.

– А чего это они вдруг по земле ходят, если моряки? Да еще и с фонарями? – с подозрением спросил Сашка.

– А это они, братец, маякуют. Берег помечают, значит. Там сейчас шлюпки по каналу ходят, глубины промеряют. А эти, которые с фонарями, показывают тем, кто на шлюпках, где здесь берег.

Сашка озадачился:

– А зачем им глубины-то промерять? Тут же порт. Значит – корабли пройдут.

Семен Петрович фыркнул:

– В морском деле не так все просто, Заноза! Фарватер знать надо. А тут пока наш генерал ихнему коменданту всякие ультиматумы слал да разговоры разговаривал – с пристани в канал пара баркасов выскочили и все навигацкие знаки прочь поснимали. Теперь, значит, чтобы нашенские корабли не побились – надо весь тутошний фарватер заново промерять. Где какая глубина, где какая мель, и вообще, как сюда корабль заводить. Море, Сашка – это тебе не в носу ковыряться. Целая наука!

– Ишь ты как!

Ефим взял из пальцев Семена Петровича тлеющую трубку и от нее раскурил свою. Выпустил дым в жужжащее облако комаров и с недоверием спросил:

– А откуда ты все это знаешь, Петрович? И словами флотскими так легко сыплешь…

– Давно служу, – Семен Петрович отнял руку от мушкета и потряс в воздухе заскорузлым пальцем. – Наш Кексгольмский полк, знаете ли, в свое время на корабли десантом назначали. Вот тогда и пришлось. И скажу я вам, братцы – упаси нас Господь от такой службы. Хуже нет, чем на кораблях десантом служить.

* * *

Отцы-командиры одобрили наш замысел внушить пруссакам мысль о предстоящем ночном приступе, и вскоре вдоль берега от роты к роте стала кататься телега, запряженная парой лошадей. Сидящие на телеге солдаты громко орали в ночь: «Но, пошла!», «Разгружай», «Да что ты телишься, олух?», гулко стучали палками по медному корыту, пытаясь изобразить звук удара веслом по понтону, а лошади ржали в два голоса, притворяясь большим табуном.

Когда небо на востоке начало светлеть – рабочие команды потащили ближе к реке объемные связки соломы. Не знаю, будут они их жечь или нет, но в сумерках эти связки и правда похожи на большие фашины.

Уже на восходе солнца, почти в шесть утра из тыла прибежали посыльные и передали приказ отходить в вырытые за ночь ретраншементы. Они, кстати, были совсем недалеко от берега, метрах в двухстах.

Над морем стелился то ли утренний туман, то ли дым от потихоньку угасающего пожара. По траншее пробежал взволнованный шепоток:

– Братцы, глядите! Корабли! Да близко-то как!

Я приподнялся над траншеей, чтобы внимательнее рассмотреть показавшиеся над берегом мачты, и тут вдруг совсем рядом громыхнуло. Да так, что аж задрожал воздух перед глазами и заложило уши.

– Это что сейчас было? – шевелю губами и не слышу собственного голоса.

– Мортиры заговорили! – рассмеялся Ефим и хлопнул меня по спине. – А ты говоришь – горшки!

– Моща! – довольно крякнул Семен Петрович и показал большой палец куда-то в сторону артиллерийских кеселей.

Над крепостью поднялся дым от разрыва бомбы. Артиллерийский офицер, стоящий рядом с тем кеселем, откуда был сделан выстрел, что-то закричал и замахал руками.

Бабах! Пошла еще одна бомба. Бабах! И еще.

– Накрыли! Ну все, хана бастиону! – удовлетворенно сказал Ефим.

По траншее протиснулся Федька Синельников и дрожащим голосом крикнул, зажимая уши:

– Поручик Нироннен всех к себе кличут! Велено по вон той апроши идти в лагерь. Роте спать приказано!

Вот это дело! Такие приказы я люблю!

И мы пошли, протискиваясь мимо роты меняющих нас солдат второй роты, поминутно оглядываясь назад, чтобы полюбоваться на работу пушкарей. Бабах! Бабах! А это уже другой грохот: к пальбе мортир присоединились еще и гаубицы. Сколько же их сюда притащили за ночь? Вроде бы немного – пять мортир да три гаубицы. Но грохоту от них ого-го сколько! Серьезно набрасывают.

А в проливе неуклюжие толстячки – бомбардировочные суда, и совсем уж несуразные квадратные прамы неспешно шевелили рядами весел, разворачиваясь бортами к крепости. Отрывисто прохрипел горн, и над каждым кораблем взметнулись вверх красные флаги.

– А это чего они? – спросил Сашка, тыкая пальцем.

– Боевой вымпел! – с видом знатока ответил Семен Петрович. – Знак дают, что сейчас палить будут. Пойдем-ка быстрее. Здесь сейчас совсем шумно станет.

* * *

Весь день двадцатого июня мы отсыпались в палатках у себя дома – в лагере, который разбили солдаты нашего полка. Бомбардировка Мемеля не прекращалась ни на минуту. Больше всего, конечно, работали корабли. Они уже утром раздолбали в хлам тот бастион, что смотрел в море, и перенесли огонь на город. Внутри крепости регулярно возникали пожары. Ответный огонь был редкий, и на всякую попытку огрызнуться тут же отвечали наши армейские гаубицы. Так и работали: флот бомбил крепость по площадям, а армейские пушкари палили редко, да метко, вводя поправки после каждого выстрела и прицельно забрасывая бомбы и ядра на крепостной вал.

Первое время у края полкового лагеря собирались целые толпы солдат, поглазеть, как работают флотские, но вскоре их всех загрузили работой. Осада продолжалась, пора было копать следующие линии траншей, чтобы перенести нашу артиллерию от разбитых бастионов к пока еще целым.

Инженеры навели понтонный мост через реку в паре верст от крепости вверх по течению, и двадцать первого июня четыре полка во главе с генералом Трейденом вышли в поле, обходить Мемель с востока. И снова ставить и укреплять лагеря, и снова всю ночь копать траншеи.

Из Либавы прибыла оставшаяся часть осадной артиллерии корпуса. Весь день роты, сменяя друг друга, тащили их через переправу в поле. В ночь на двадцать третье июня под нашим прикрытием рабочие команды потянули траншеи к восточной стене города, и с утра мортиры начали глушить восточные бастионы рядом с главными городскими воротами.

Флот тоже продолжал закидывать город бомбами и ядрами. Сколько они уже сделали выстрелов? По моим прикидкам – далеко за тысячу, а то и за две. Считай, каждые несколько минут то залп, то одиночный…

Объем уже сделанных земляных работ поражал воображение. За три дня и три ночи тысячи солдат, сменяя друг друга, расчертили все пространство к северу и востоку от города зигзагами апрошей, линиями ретраншементов и кляксами кеселей.

Мы, как первая рота, не копали. Стояли в охранении. Осажденные так ни разу и не сделали ни одной вылазки, но частенько с разных участков стены пушки делали одиночные выстрелы, потому мысли ослабить охрану рабочих команд никто даже и не озвучивал. А я и не против.

На расстояние картечного выстрела мы не подходили, а попасть ядром в траншею – нереальная задача для здешних пушек. Так что, если не считать тех ребят из Муромского полка, которым не повезло в первую ночь – потерь в корпусе не было.

Только вот с питанием стало плохо. Уже двадцать второго числа ужин был скудный, а завтрак утром двадцать третьего – так и вовсе по горстке сухарей на брата.

Поэтому с самого утра двадцать третьего числа генерал Фермор отправил к городу парламентера.

– Не, не сдадутся, – уверенно сказал Ефим, провожая взглядом делегацию конных, движущихся к восточным воротам Мемеля.

И тут же ответил на мой невысказанный вопрос:

– А зачем им сдаваться-то? Мы город пока еще только с двух сторон блокировали. Южная часть все еще открыта. Там, конечно, шастают казачьи разъезды, но много ли они сделают, случись вдруг что?

Как и предсказывал Ефим – комендант Мемеля требование капитуляции отверг. Бомбардировка города продолжилась. Полки снова взяли лопаты и отправились тянуть траншеи дальше на юг. По замыслу командования к утру двадцать четвертого числа надо довести траншею до протоки Альт-гоф, расположенную на юге города.

Во второй половине дня на большой дороге, которая вела из Мемеля в прусский город Тильзит, появилось большое облако пыли. В лагерях забили барабаны, прискакали посыльные из ставки Фермора, и поперек поля потянулись в заслон гренадерские роты. Часть копающих перешли в охранение, а мы заняли свое место на правом фланге построения сводной гренадерской команды.

Тревога оказалась напрасной. По южной дороге к нам шло огромное стадо коров, которое гнали довольные и улыбающиеся до ушей донские казаки.

– Здорово, Нелидов! – крикнул подъехавший к нашей линии один из донцов.

О, так это же тот казачий сотник, с которым мы поругались тогда под Митавой!

– И тебе не болеть, Левкович! Смотрю, удачно расторговались? – ответил ему капитан.

Сотник хохотнул и указал ладонью на прущее по дороге стадо коров.

– Да не. Просто попросили. Подайте, говорим, люди добрые! А то пехота наша совсем уж постами изнурена, им бы мясцом разговеться! А хозяева по лесам попрятались и, значит, никак не возражают, чтобы их буренки нам службу сослужили. Так что выбирай любую, Нелидов. Угощайся!

– Вот за это спасибо, Левкович. Вовремя!

– Там дальше, – сотник махнул рукой себе за спину, – еще барашки есть. Выберешь себе парочку, скажешь казакам – я повелел. Если хочешь – могу вечером к тебе татарина прислать. Лучше них барашков никто жарить не умеет!

Нелидов широко улыбнулся:

– И снова спасибо, Левкович. А как сходили-то? Пруссаков видали?

Сотник покачал головой:

– До самого Тильзита ни одного королевского солдата. Гусары с секунд-майором Романиусом всю душу из обывателей вынули – нет ли, мол, никаких других дорог? Не нагрянут ли как снег на голову? В общем, не волнуйтесь, пехоцкие. Копайте спокойно, городу на выручку никто не придет, – потом понизил голос и сказал чуть тише: – И вот что, Нелидов. Если будете по прусской земле головным дозором идти – внимания не теряйте. Солдат здесь нет, но обыватель злой и оружный. У нас давеча двух казаков застрелили и еще двое сгинули без следа. Так и не нашли.

– Учту, Левкович.

– Ну, бывай, господин капитан!

Казак дал шенкеля коню, направляя его вперед.

Стадо и правда было большое. Не просто большое – огромное! Одних только коров за тысячу, а овец и того больше. Это ж сколько казаки мыз раскулачили-то? Сколько здесь хожу – ни разу не видел, чтобы на мызах или в деревнях стадо больше ста голов было. А тут такая орава! Всему нашему корпусу надолго хватит!

Но самое главное, это все увидели осажденные. Вскоре от крепости прибыл парламентер, и пушки замолчали.

Только вот теперь генерал Фермор уже знал, что прусский генерал Левальд не придет на выручку Мемелю, а рейд казаков и гусар по прусским землям дал осадному корпусу достаточно провизии. И если на вчерашних переговорах Фермор предлагал выпустить гарнизон с казной, знаменами и пушками, то на сегодняшних позиция была куда жестче. Казна, склады и провиант города должны были достаться победителю нетронутыми и непорчеными. Если вдруг будет попытка сжечь или как-то подпортить склады провианта и цейхгаузы – то ни о каком почетном выходе гарнизона с оружием и знаменами даже речи быть не может.

Комендант Мемеля возмутился тем, что условия поменялись, и опять отказался. Парламентер уехал ни с чем, а в четыре часа пополудни снова загрохотали пушки.

Утром двадцать четвертого числа наши рабочие команды прокопали траншею до Альт-гофа и завели там в кеселя две гаубицы. Вот теперь все. Теперь и южный выход из города находится под обстрелом наших пушек.

После первых же выстрелов со стороны Альт-гофа над задымленным Мемелем начали подниматься белые флаги.

Город капитулировал.

Глава 18

К шести часам вечера переговоры о капитуляции между прусским комендантом и нашим генералом Фермором закончились. Стороны договорились, что назавтра, двадцать пятого июня, в город войдут наши войска, а прусские, соответственно, выйдут. Пруссакам – ночь на сборы в цитадели крепости. Им предстоит долгий марш на юг, к своим. А пока их караулы на городском валу сменятся нашими.

Наша рота с развернутым знаменем и под барабанный бой зашла в город. Прусские солдаты растащили в стороны рогатки и опустили мост через ров у Штейнтора – насколько я понял, так они называли восточные городские ворота. Короткая церемония смены караула, усталые, закопченные прусские солдаты отсалютовали капитану Нелидову и нестройными рядами ушли по улицам города в цитадель. Поручик Нироннен поставил у ворот дюжину солдат во главе с ундер-офицером Фоминым, и рота растеклась вправо и влево от ворот, сменяя пруссаков на бастионах и улицах города.

Так-то по идее задача нашей роты – удерживать мост, ворота и часть вала на случай, если вдруг прусский гарнизон передумает сдаваться. А по сути… за три дня в город прилетело более двух тысяч ядер и около полутысячи бомб. Сам город не такой уж и большой: тесная многоэтажная городская застройка, стиснутая крепостными валами. Разумеется, ядра и бомбы прилетали не только по валам и бастионам. На улицах то тут, то там – руины домов и следы наспех затушенных пожаров. А генералу Фермору завтра предстоит торжественно вступать в Мемель. В сопровождении оркестра, с развернутыми знаменами, со свитой и на белом коне. Не пристало, знаете ли, целому генералу ехать среди пожарищ и разрушений.

Конечно, ремонтировать город – это задача местных жителей, а не армии. Но… сегодняшняя ночь в Мемеле – это ночь безвластия.

Говорят, по обычаю взятый приступом город на три дня отдают солдатам для взятия добычи. Не знаю, может, где-то оно и так. В нашем же случае Мемель капитулировал на почетных условиях и сразу стал собственностью матушки-императрицы. А значит, ни о какой добыче для солдат не могло быть и речи. Нам отдельно зачитали приказ – не грабить, бесчинств не чинить, здешних обывателей не обижать.

Только вот когда мы вошли, мародерство и грабежи были уже в самом разгаре. Местные грабили других местных, а прусским солдатам не было до того никакого дела.

Тут ведь как вышло… когда прусский комендант, подполковник Руммель, отдавал приказ сжечь предместья – он не особо заботился о том, как посадские люди будут жить дальше. Оно и понятно, у него другая задача: защитить город. Сейчас осада закончилась, а значит, городские скоро попросят посадских пойти прочь. Ситуация усугубляется тем, что горожане в большинстве своем – немцы. А посадские – сплошь литовцы да поляки. Прусской власти в городе больше нет, а наша еще не началась. Местный бурмистр еще не провел учет всего, что пострадало при обстреле и пожарах. Обывателям в массе своей неизвестно, как новая власть распорядится имуществом тех мемельских дворян, что отбывают вместе с гарнизоном на юг, в Пруссию. Так же еще неизвестно, что будет с теми, кто останется. Никто ничего не знает. А значит, война все спишет.

Посадские, сбившись в стаи, пытаются использовать возможность поправить свое материальное положение. А где-то и не посадские, где-то даже и городские лихо пользуются случаем, чтобы потом списать на войну и посадских.

Поэтому на воротах и прилегающих к нему бастионах осталось лишь две дюжины наших, а остальные, разбившись на шестаки, тройки и пары, отправились патрулировать город.

А еще – покойники. У центральной городской кирхи служили заупокойные мессы прямо на улице, одну за одной, и повозки с умершими сплошным потоком шли за стену, на городское кладбище. Хорошо хоть не через восточные ворота – Штейнтор, а через южные, Альттор.

Так и прошла эта безумная ночь – то завалы растаскивали, то махали прикладами да шпицрутенами, успокаивая особо буйных горожан и внушая им почтение перед новой властью. Нет, мы их не обижали. Просто приводили к смирению. А даже если кто и сочтет, что обижали, то уже не наша печаль. Это нехай офицеры отбрехиваются. Главное – в городе к утру должен быть порядок.

Стычки спонтанно возникали то тут, то там, и наши отряды только и успевали их гасить. Ундер-офицеры постоянно перетасовывали команды солдат. То на очередную уличную драку в группу Ефиму придадут мастеров кулачных боев из других капральств, то на руины дома кликнут тех, кто раньше имел большой опыт в строительстве, то меня позовут помочь Никанору Михайловичу с перевязками раненых и увечных… В общем, уже через несколько часов пребывания в городе состав ротных капральств оказался причудливо раскидан по разным командам. Причем так, что все молодые солдаты были собраны отдельно.

Я только потом понял, зачем опытные унтера сделали такую перетасовку.

Старые солдаты берегли нас, молодых. Мы-то в основном или таскали тяжести, или лупили обывателей. Самую паскудную работу – вытаскивать покойников из-под завалов – они взяли на себя. Потому что погибшие городские обыватели были не всегда мужчины. И не всегда взрослые.

В девять утра полковник Яковлев из свиты генерала Фермора ввел в город еще четыре гренадерских роты и пошел занимать цитадель. С ним же вошли генерал-квартирмейстер корпуса и его свита, принимать казну Мемеля, цейхгауз и прочее крепостное хозяйство.

Торжественный выход капитулирующего гарнизона я пропустил, как и большинство солдат полка. Вот офицеры – те да, были почти все. Из наших на парад не пошел лишь капитан Нелидов. Остальные, включая поручика Нироннена, были снаружи. Там, где били барабаны и трубили фанфары. А Нелидов – чисто выбритый, трезвый и злой – был с нами на тесных переулках города. Там, где смрад, гарь и брань на многих языках.

Мы не видели церемонию входа победителя в город, не присутствовали на торжественном молебне у городской кирхи и не слышали принесение присяги городским головой и видными людьми города. В это время мы уже дрыхли без задних ног. Парад парадом, но полковой квартирмейстер секунд-майор Стродс решил вопрос с квартирами для постоя уже с первыми лучами солнца. Нашей роте досталось все самое лучшее – длинный трехэтажный домище, занимающий почти целый квартал с небольшим садиком во дворе.

Тем же вечером в этом самом дворике капитан Нелидов напился в дым.

* * *

Составы бригад снова перемешали. В очередной раз полки передавали в подчинение от одного генерала к другому, формируя новые колонны. Комендантом города назначили генерала фон Трейдена. Во-первых, потому что он курляндец, а во-вторых, потому что его коллеги опять успели отказаться от такой сомнительной милости раньше него.

Казалось бы, а что такого плохого – стать комендантом города? Угу. Это хорошо, если город находится где-нибудь в сторонке и никому не мешает. Вот там да, там стать комендантом это выгодно и уютно. А Мемель же планировался Конференцией как узловая точка снабжения всей армии. Сюда будут прибывать корабли из Питера и Ревеля, отсюда будут отбывать обозы на юг, в действующую армию. Сюда будут прибывать яростные запросы от снабженцев армии Апраксина, с категорическим требованием достать и привезти любой ценой, под страхом немыслимых кар. Сюда же будут приходить тощие письма из столицы с уведомлениями, что по не зависящим от нас причинам, к превеликому нашему сожалению, примите наши глубочайшие извинения и заверения, что в будущем мы-то уж непременно, ага.

Короче, генералы Салтыков и фон Мантейфель прекрасно понимали, что безопаснее быть простым генералом на передовой, чем главным ответственным за узловую точку. Опять же, не так уж и страшен пруссак, как его малюют. Вон, давеча курьер прискакал с сообщением, что цесарцы восемнадцатого июня одержали великую победу над королем Фридрихом в битве при Колине. Солдатам это сообщение зачитали и велели радоваться за успех союзников. И, пока генерал Трейден праздновал – Салтыков и Мантейфель успели сесть на уши генералу Фермору и рассказать, как они сильно жаждут приложить все усилия, чтобы прославить русское оружие.

В общем, генерал фон Трейден теперь – комендант города Мемель. Это его подчиненным закапывать ретраншементы и апроши, что были нарыты при осаде. Это его подчиненным возводить новую линию укреплений города, так как старая была признана нашими инженерами совершенно недостаточной.

А еще коменданту Мемеля была поставлена задача: обеспечить проходимость кораблей по Куриш-гафу к устью реки Неман и далее в крепость Тильзит. Для этого ему в подчинение передавались наименее пострадавшие от болезней и сохранившие свою численность полки. Те самые, что зимовали в России: Вологодский, Пермский и наш Кексгольмский. Причем Пермский полк становился в гарнизон, копать валы, а мы и вологодцы отдавались в подчинение флотским, в десант. Как того и боялся старый солдат Семен Петрович.

Когда суматоха первых дней в Мемеле чуть-чуть поутихла, быт более-менее наладился и ежедневные работы перестали носить авральный характер, то есть офицеры перестали перекидывать людей с одной задачи на другую по десять раз на дню, – наши ротные ундера и капралы собрались на традиционные вечерние посиделки с чаем и игрой в кости. Потекла неспешная беседа. Начальные люди роты сшивали в единую картину все мнения и впечатления последних дней, чтобы иметь представление о том, к каким поворотам судьбы готовить наших людей.

– Что там с господином капитаном? – начал разговор ундер-офицер Годарев.

– Все по-прежнему. Пьет, – флегматично пожал плечами Фомин.

– М-да… Не дело это, братцы. Может, это… поговорит с ним кто?

– Да как с ним поговоришь! – досадливо крякнул Ефим. – Он же в такие дни к себе никого кроме прапорщика не подпускает. С ним вместе пьет, а если кто другой сунется – тому кулаком в зубы!

Капралы и ундера переглянулись.

– Жалко мне его. Я, признаться, сначала о нем дурное думал, а как до дела дошло – он вишь какой оказался! С таким, знаете ли, и на войну идти не страшно! – сказал капрал Смирнов.

– А ты не жалей! – одернул его Фомин. – Такой уж человек. Ему просто нравится такое – когда война. А это, знаешь ли…

– Ну-ну, Александр Степанович! Не начинай опять вот эти свои заходы! Мы и так знаем, что ты своего Мартина Карловича в капитанах видеть хочешь, потому и на Алексея Андреевича наговариваешь! – перебил его Ефим.

– Я – не наговариваю, – сузив глаза, холодно ответил Фомин.

– Так, стоп! – вскинул руки Максим Годарев. – В сторону такой разговор! Давайте-ка лучше про флот обсудим. Чего нам ждать от того, что нас флотским в десант передали?

Александр Степанович и Ефим еще мгновение буравили друг друга взглядами, после чего подались назад и дружно, будто сговорившись, потянулись к кисетам за трубками.

– Тут, братцы, в этом Куриш-гафе почти везде глубина где-то по колено будет, – поспешно вступил в разговор Сила Серафимович, меняя тему. Собравшиеся за столом с облегчением уставились на него. Все знали, что его капральство сегодня выходило на работы под началом флотского лейтенанта и Силе есть что рассказать. – Здесь, братцы, не то что галера – простая лодка не везде пройдет. И дно – сплошная тина. А надо будет сделать так, чтобы они прошли, галеры-то. Так что будем мы с вами, братцы, тину черпать да на берег стаскивать. Фарватер оборудовать. И попомните мое слово: флотские будут над нами куражиться. Мол, копайте глубже, пехоцкие! Еще глубже!

– Почему сразу куражиться-то?

– Понятно почему. Зло срывать будут. Я так думаю, им, флотским, не по нраву идея с морских просторов в болота уходить. Флот – он, знаете ли, тесноты не любит.

– Так то если парусный флот. А к Неману-то будут галеры отправлять. А галеры – они как раз для того и придуманы, чтобы по лиманам да шхерам ползать, – возразил Силе Максим Годарев.

– А какой глубины этот самый фарватер должен быть? – спросил Ефим, пыхнув трубкой.

– Так сходи в порт, глянь. Там флотские как раз свои прамы да бомбардирские суда чинят. Посмотри, какая их часть под воду уходит, и прикинь, какую канаву нам для них под водой копать. По моим прикидкам, всяко больше человеческого роста выходит.

Ефим покачал головой и возразил:

– Да не так уж и глубоко копать, Сила. Тут один из Жориных солдат в порту с флотскими сдружился. Ну ты его знаешь – Степан. Тот, который всю зиму к пушкарям приставал. Мол, объясните да научите. Так вот ему матросы рассказали, что они здесь вместе с нашими понтонерами будут камеля делать.

Степан и правда уже несколько дней активно общался с флотскими. Вся рота знает его слабость к пушкам, а тут же не просто артиллерия, а морская, со своими особенностями. Экзотика! Вот Степан и вился вокруг матросов, жадно впитывая новые знания. От него мы и узнали, что все четыре корабля, обстреливавшие крепость, встают на ремонт. Нет, с крепости прусские канониры по кораблям ни разу не попали. Так, слегка такелаж попортили, да и все. Ремонт был нужен по другой причине. Деревянные конструкции, как ты их ни укрепляй, все равно от отдачи тяжелых орудий расшатываются. Это все-таки нежный парусник, а не железный монстр двадцатого века. Потому зашвырнуть полторы-две тысячи ядер для четверки кораблей – большая нагрузка. «Духом» – то есть воздушным ударом от выстрела – повыбивало всю паклю из судового набора, открылись течи. Отдачей пушек покорежило не только станки орудий, но и деревянный набор судовых палуб. А о мелочах вроде выбитых повсюду стеклах и вспоминать нечего. Да уж. Военный корабль – сложная боевая машина. День воюешь – месяц чинишь…

– А, ну раз камеля, тогда да, – согласился тем временем Сила Серафимович, – тогда глядишь, и правда поменьше тину черпать придется. Совсем уж болотниками не станем.

– А что это такое будет – камеля? – спросил ундер-офицер Годарев.

– По-английски это значит – «верблюд», – вставил свои пять копеек ундер-офицер Фомин.

– А при чем тут это? – удивился Максим Нилович.

– А при том! – ответил ему Ефим, который явно не хотел отдавать слово Фомину. – Англичане такой хитрый понтон придумали, который под дно корабля заводится, и его, корабль то бишь, приподнимает. Чтобы, значит, по мелким речушкам протащить можно было. Со стороны если глянуть – ни дать ни взять, верблюду мешок меж горбов закинули. Потому так и прозвали, а от английских моряков уже все остальные флотские это словечко подхватили.

– А откуда наши флотские узнали, какими словами англичане на своем флоте пользуются? – не унимался Годарев, стараясь вовлечь в разговор сидевшего с окаменевшим лицом Фомина. – Вроде же при Петре Алексеевиче у нас флотские сплошь голландцы были!

– Чего ж не знать-то, если на наших российских кораблях английские офицеры капитанами служат, – нехотя ответил Фомин. – Вон, слыхал, как давеча в порту флотские с нашим генералом Фермором собачились? И наш генерал бранил их, и те флотские, которые из англичан, в ответ гавкали…

– А что там такое случилось-то? Чего вдруг за свара? – заинтересованно спросили несколько капралов сразу.

Тут уже вступил в разговор я. Как-никак, Федька Синельников именно мне в подробностях рассказал эту сцену.

– Ревельская эскадра получила приказ уйти в патрулирование чтобы не допустить английский флот через Скагеррак. Англичане – они же в этой войне на стороне прусского короля воюют. Вот после этого приказа шестеро капитанов тут же написали рапорт об отставке. Мы, мол, как природные англичане, никак не можем воевать против своих же природных англичан. Так что просим уволить нас по собственному желанию.

– А чего тогда наш Вилим Вилимович на них кричал? Он же вроде тоже из этих. И меж собой они на одном языке лаялись, – недоуменно спросил капрал Смирнов.

– С чего бы? – ответил я. – Наш генерал Фермор вообще-то шотландец. А шотландцы с англичанами – они друг с другом как кошка с собакой.

– А шотландцы – это кто?

Ну да. И правда, откуда господам ундер-офицерам знать, кто такие шотландцы? Они же не смотрели кино «Храброе сердце» с Мэлом Гибсоном. Для них что англичане, что шотландцы, что французы, все одно – немцы.

А про скандал между генералом Фермором и английскими капитанами я Федьку расспрашивал с пристрастием совсем по другой причине. Мне как-то тоже свара нашего шотландца с бывшими нашими англичанами не сильно интересна.

А вот то, что рядом с генералом Фермором и флотскими капитанами стояла Мария Абрамовна Черкасская – это Федька сразу подметил. Кому как не Синельникову знать, сколько я ей писем написал? Как-никак именно Федька для меня чернила варит.

* * *

Встретиться с Марией Абрамовной у меня не получалось целых два дня. То ее нет на месте, то у нее гости. Я уж было начал судорожно вспоминать, а что же такого было написано в моих письмах. На что моя девочка могла обидеться? Да кто ж их разберет, девчонок-то! В общем, нервничал, переживал. Пару раз не по теме сорвался на ребят. Семен Петрович даже счел возможным по-отечески положить мне руку на плечо и с участием сказать: «Не ровня она тебе, парень. У нее свои княжеские дела, а у тебя свои, солдатские. Забудь».

А то я не знаю? Но голова говорит одно, а эмоции… Блин, и как она это сделала? Ведь всего же пару раз виделись-то, а сердце мечется в груди, как собачий хвост. Уже бы надо забыть давно! У, зараза синеглазая!

А на третий день поутру к нашим квартирам пришел один из ее слуг и уведомил, что меня ожидают. Я быстро отпросился у Ефима и побежал, краснея на ходу и коря себя последними словами, что посмел подумать про нее плохо.

Мария Абрамовна сидела в уже запряженной карете, пара то ли слуг, то ли охранников верхами гарцевали вокруг. Я подошел быстрым шагом, стараясь унять сбившееся дыхание. Она приоткрыла дверцу кареты и посмотрела на меня красными от недосыпа глазами. Сесть не пригласила. Даже ногу, обутую в дорожный сапожок, выставила, чтоб я ненароком внутрь не ломанулся.

Облом. Свидания снова не получилось.

– Как тебе мой подарок, Гоша? – спросила она с хрипотцой в голосе. Из кареты потянуло слабеньким, кислым запахом перегара.

– Пьем чай каждый вечер, Мария Абрамовна! Офицеры нашей роты за то вам весьма благодарны! – ответил я, отходя чуть в сторону, чтобы не мешать воздуху проветривать карету через приоткрытую дверцу.

Черкасская вымученно улыбнулась и слегка наклонила свою очаровательную головку в широкополой дамской шляпке.

– Мне приятно, что подарок пришелся по душе. А вы, как я знаю, теперь с флотскими будете, верно? По Куриш-гафу, среди миазмов и болотных болезней?

Я слегка поклонился:

– Удивлен вашей информированностью, Мария Абрамовна!

Черкасская слегка дернула тонкими пальчиками – мол, пустое.

– Контр-адмирал Ревельской эскадры, Никита Гаврилович Лопухин мне тоже дядюшкой приходится. Только Василий Абрамович – родной, а Никита Гаврилович – троюродный. Я как прослышала, что он в Мемеле будет, – так сразу сюда и примчалась с гостинцами да поклоном от Василия Абрамовича. Когда еще свидеться придется? В Новгороде-то он редко бывает, хоть у него там и поместье. Служба не пускает. А все ж не чужая душа. Да и за тебя спокойней будет, милый мальчик. Все же лучше при флоте быть, нежели грудью на прусские штыки ходить.

Опять это ее «милый мальчик». Я не сдержался, буркнул раздраженно:

– Будто моряки меньше гибнут, чем пехота.

– Вот, кстати… – Мария Абрамовна подняла голову и посмотрела мне прямо в глаза: – Ты писал, что частенько помогаешь ротному лекарю? Никанор Михайлович – так, кажется?

Я густо покраснел. Все-таки я ей не безразличен. Вон, все-все из моих писем внимательно читает и наизусть помнит! Зря я все-таки про нее дурное думал.

– Просто хочу, чтоб ты знал. Если вдруг на болотах Нелидова какая вдруг лихоманка свалит, то я уже похлопотала о выдвижении вашего Нироннена в капитаны. Его друга – в поручики, а тебя, стало быть – в сержанты.

– Ундер-офицеры, – машинально поправил я.

Черкасская улыбнулась одними уголками рта:

– По новому артикулу графа Шувалова – сержанты. Привыкай, Гоша. Ваш полковник клятвенно заверял, что не позже Рождества переведет полк на новый артикул. Ты меня понимаешь?

Улыбка сошла с ее лица, и осоловелые от недосыпа синие глаза с красными прожилками на белках посмотрели на меня в упор.

Я машинально кивнул.

Княжна протянула руку, затянутую в перчатку, из кареты и дотронулась до моего плеча.

– Ты прости, что все так скомканно, на ходу. Веришь ли, совершенно нету времени. За три дня здесь ни разу не смогла выспаться как следует. Все дела, дела… Я тебе как-нибудь обстоятельно напишу про всю суматоху этих дней, хорошо?

На душе стало тепло, и я расплылся в идиотской улыбке. Княжна коротко улыбнулась в ответ.

– Жду от тебя добрых вестей, Гоша. – Дверца захлопнулась, свистнул кнут кучера, и карета укатилась по мостовой к воротам Штейнтор.

Занималось утро. Черкасская со свитой уехала рано, по холодку. Сейчас у нас будет завтрак и снова на работы в порт. Говорят, на днях из Ревеля прибудет галера с инструментом для черпания тины, вот тогда для нас начнется не просто работа, а каторга.

Остальные полки корпуса, кстати, в город так и не входили. Расположились в трех лагерях за его пределами. И, судя по всему, со дня на день выступят в поход на юг, на Тильзит.

Капитан Нелидов, похоже, еще не ложился. Сидит себе во дворике дома, где квартирует наша рота, и нетвердыми руками бросает карты на ротный барабан. Сидящий напротив столь же пьяный прапорщик Семенов пытается что-то кидать в ответ.

«Может, поговорит с ним кто?» – спрашивал давеча Годарев. Да как с ним поговоришь… Так пить – сгубит он себя. А уж на болотах Куршского лимана с таким вечным похмельем и ушатанным иммунитетом – точно какую-нибудь дрянь подцепит. Ротавирус или еще что-нибудь такое, чем болеют курортники, когда море цветет…

Вспомнилось вдруг, каким капитан был две недели назад, во время штурма.

И Черкасская. Твою мать! Так она на что намекала-то? Каких-таких добрых вестей она от меня ждет?

«Может, поговорит с ним кто?» Ну а если не я – то кто? Что он мне сделает? Плетей даст? Да и ладно, пусть даст. Не впервой.

Делаю несколько шагов к уютной лавочке под деревцем с барабаном, капитаном и зеленой грудой пустых штофов.

– Здравия желаю, господин капитан!

Нелидов поднял на меня мутный взор и выдохнул из себя сивушный смрад:

– Пшел вон, скотина!

И потянул ко рту недопитую бутылку.

Ну, в принципе, борзеть так борзеть. А то разговора не выйдет.

Выхватываю бутылку у него из рук.

– Вы бы воздержались немножко, господин капитан! Вам ведь еще сегодня с полковником Яковлевым говорить!

Нелидов дернулся, стиснул кулаки и нетвердо поднялся на ноги.

Что я несу, боже! Какой, к черту, полковник Яковлев? Какое мое собачье дело? Да на кой черт мне это все надо? Но с пьяными так-то без разницы, что говорить. Главное – твердо и уверенно:

– Уж очень ловко сводная команда гренадерских рот в Мемеле работала. Вы б замолвили словечко, Алексей Андреевич? Пусть сводную команду не распускают, а чтобы так дальше и было! Заодно и за нашу роту словечко замолвите. Очень уж нам неохота, знаете ли, по болотам ради флотских ползать!

Нелидов выпутал ногу из ремня барабана, шагнул вперед и схватил меня за грудки. Притянул к себе, бешено вращая глазами… и вдруг отпустил. Взгляд его на секунду прояснился.

– Стой как стоишь, капрал.

А? И так стою, чего…

Удар кулака под дых согнул меня пополам. Зараза, да как он это сделал? Я ж смотрел на его руки! Плевать. Потом! Стоять, Жора! Потом подышим. Стоим, Жора, стоим… держим удар… Он же мне все кишки отбил, гад такой!

Будто сквозь вату донесся удовлетворенный голос капитана Нелидова:

– Устоял. Значит, дельный совет.

Я медленно, аккуратно разгибался, носом втягивая в легкие такой вкусный утренний воздух. Сбоку бормотал сам себе пошатывающийся, небритый и дурно пахнущий Нелидов:

– Хитрите, Лопухины? Самые умные, что ли? Думаете, этими вашими интрижками сможете Нелидова с пути сбить? А вот шиш вам мохнатый!

* * *

Пятнадцатого июля корпус генерала Фермора, оставив три полка в Мемеле, выступил маршем на юг, с задачей взять город Тильзит, переправиться через реку Неман и соединиться с основными силами армии.

Вместе с корпусом с белыми знаменами шел так называемый «сводный полк из шести рот» под командованием полковника Яковлева.

В его составе шла и наша рота – первая рота Кексгольмского полка. Во главе которой ехал верхом на буланом коне чисто выбритый, трезвый капитан Нелидов.

Глава 19

Наш сводный полк определили в авангард, под командование генерала Циге фон Мантейфеля. Кроме нас в авангарде еще была батарея из четырех пушек, две сотни гусар и несколько отрядов донских казаков. Полковник Яковлев почти все время был в ставке генерала Фермора, потому фактически сводным полком командовал его начальник штаба. Майор, с которым капитан Нелидов был близко знаком еще по Петербургу. Благодаря этому наша рота оказалась в привилегированном положении, что помогло нам на марше избежать многих проблем с едой для солдат и кормом для лошадей.

Сводный полк сформировали просто. Не было такой вдумчивой и скрупулезной подготовки, какая шла у нас зимой, во Пскове. Тут просто чиркнули бумажку – и готово. Шесть первых рот разных полков выстроились в колонну и пошли. Без полкового хозяйства, без специально выделенного полкового квартирмейстера, и даже без фурьеров. Штатные фурьеры и каптенармусы остались там, в своих полках. Оно и понятно. Какой квартирмейстер в здравом уме будет отпускать своих личных тыловых спецов в деташемент? Ведь можно и не отпускать, верно? Людей ведь и так не хватает. Так что своего обоза у нашей роты было шиш да маленько – всего десяток телег с возницами из ротных нестроевых, а обязанности фурьера исполняли на двоих молоденький ротный писарь и приставленный к нему дядькой солдат Архип.

Деташемент – вот тоже новое для меня слово. Собственно, оно именно это и означает – временная сводная команда. Деташемент – это когда собирают группу из разных родов войск для выполнения какой-то определенной задачи. Разведка, авангард, арьергард, лагерь разбить или еще чего. Пехота, кавалерия, артиллерия, надерганные из разных полков, сводятся в одну единую группу. Деташемент. Правда, я не очень понял, как надо правильно говорить – «отправить деташемент», «выделить деташемент» или еще как. В приказах говорили и так, и эдак. Здешние писари вообще не шибко заморачиваются со стилистикой и прочим там правописанием.

Полковник Яковлев не просто так ошивался при штабе генерала Фермора. Так уж вышло, что деташемент генерала фон Мантейфеля, отправленный в авангард, был также оторван от своих снабженцев, потому вопрос фуража и провианта приходилось решать каждый день непосредственно в штабе корпуса, выклянчивая личную заначку командующего. Личное знакомство и совместные застолья с генералом – это был дополнительный шанс к тому, что голодать авангард будет не слишком часто. Мантейфель, конечно, тоже был лично знаком с командующим, но именно Яковлев оказался самым сиротинушкой, у которого в полку не было своих личных тыловиков. Значит, ему и карты в руки. То есть – раз уж все равно будешь выпрашивать снабжение, так выпрашивай уж на всех, а не только для своих сироток.

В походе кавалерия авангарда рыскала по округе, далеко вперед отрываясь от колонны, а мы, пехота, отправляли пешие группы в стороны от дороги, в те рощицы и перелески, которые были неудобны для конных.

На полпути от Мемеля к Тильзиту миновали брошенный прусский лагерь. Здесь по весне почти два месяца стоял корпус прусского генерала Левальда. Офицеры авангарда прямо на местности выслушали лекцию генерала фон Мантейфеля о том, как у пруссаков принято оборудовать полевые лагеря, а мы, нижние чины, шныряли по заброшке в поисках чего-либо ценного.

Ценного, разумеется, ничего не нашлось, ведь в лагере успели основательно покопаться и местные жители, и казаки. В бурых проплешинах на тех местах, где когда-то стояли шатры и палатки, в изобилии валялись лишь дешевые фарфоровые трубки для табака и пуговицы от нижнего белья.

И могилы. Много могил. Обычное дело – холодная весна, авитаминоз, полевой лагерь и полевое же питание, десятки тысяч солдат в одном месте… Сотня могил без всякого боя.

А еще неподалеку от кладбища было оборудовано ноу-хау прусской дисциплины – деревянные рамы для порки солдат.

– Как на каторге, – буркнул Белкин, разглядывая место для экзекуций.

– Ну да, так и есть, – ответил ему Семен Петрович, – у них в пехоте все подневольные. Силком в солдаты забрали всех, кто под руку попался, а потом вот туточки и воспитывают.

Будто у нас иначе, подумал я. Но вслух ничего не сказал, ученый уже. Ефим еще в том году мне весь лоб обстучал, приучая держать при себе всякие провокационные фразочки.

Хотя, если подумать… да, у нас все-таки иначе. Не, ну так-то меня вот тоже поймали и отволокли силком в рекруты. Да и палкой тоже били. А все равно иначе. У нас не боятся, что солдат убежит. И что интересно – солдаты особо и не убегали. За всю зимовку в Дерпте стотысячная армия Апраксина насчитала меньше двух сотен беглецов. Из которых еще не ясно, точно ли беглецы или, может, просто в лесу сгинули по зиме. У нас, по сути, солдат просто никто не считает. Подумаешь, оставили в деревне десяток больных на излечение. Нате вам, братцы, цыдульку подорожную, ежели Господу будет угодно вас в живых оставить – догоняйте, а мы дальше пойдем. На работы какие-нибудь командировать по просьбе господина офицера? Нате вам опять же цыдульку и топайте. Как все сделаете – вернетесь. Куда? Да сами найдете, не маленькие.

Интересно, а как оно в бою-то будет? В каком войске будет больше дезертиров? В нашем разгильдяйском или в их, палками замордованном?

* * *

Утром двадцатого числа авангард достиг предместий города Тильзит. К кортежу генерала фон Мантейфеля прискакал посыльный гусар и сообщил, что к нам навстречу из города выходят войска. На глазок – где-то четыре роты. Тут же забили барабаны, роты принялись разворачиваться в боевой порядок, казаки и гусары верхами разлетелись по флангам, артиллеристы расчехлили свои сверкающие медью пушчонки… А боя опять не вышло. Роты прусской милиции шли как почетный караул для представителей магистрата и местных церковников, которые несли символические ключи от города.

Тильзит сдался без боя.

Барабанный бой, фанфары, крики «виват!» от офицеров и звонкое «ура!» нижних чинов… и глухой ропот казаков.

Город капитулировал на почетных условиях. Прусская милиция – «мещанские роты», как их назвали в победной реляции, – отдали нам свои мушкеты, пули и порох. Гренадерская рота Углицкого полка сменила в городе все прусские караулы и заняла ворота. В Тильзите остался крупный магазин, из которого снабжалась армия генерала Левальда, и магистрат любезно передал нашему корпусу все его содержимое в целости и сохранности. Второй взятый город – и снова с полными армейскими складами. Богатый трофей!

Только вот боя не было. А значит, казакам никакой добычи не досталось.

Когда корпус встал на короткий отдых под стенами Тильзита, казацкий полковник Краснощеков имел беседу с генералом на повышенных тонах. Не знаю, о чем они там договорились, но вскоре генерал-квартирмейстер корпуса вызвал к себе всех полковых квартирмейстеров, а те, в свою очередь – фурьеров и каптенармусов, и уже на следующий день войскам раздали награду из захваченных городских складов.

Два фунта соли каждому солдату.

М-да. За Мемель, к примеру, нам обещали выдать по золотому рублю. Даже приказ зачитали. Мол, гордимся, благодарность вам от матушки-императрицы, все дела. Правда, когда мы уходили из Мемеля – эти самые рубли еще никому не раздали, потому как то ли рублей в наличии не было, то ли ждали ответ из Петербурга. Но хотя бы пообещали, и то дело.

А тут – соль. Обычная пищевая соль. Ну офигеть прям какая награда.

А люди довольны.

– Ну как же, господин капрал! Соль же! – поучительно растолковывал мне Семен Петрович. – А мы в походе, знаешь ли. Теперь если вдруг мясо какое будет – ну помнишь, как на реке Аа говядину ели, или вон под Мемелем барашков парных? Так вот, значит, каждая артель сможет себе мяса впрок засолить. В походе, знаешь ли, солонина – милое дело. На одних сухарях – это ж разве жизнь?

Хм. Об этом я как-то не подумал. Зимой проще было. Снега вокруг навалом, если мясо какое есть – ледник сделал, опилками присыпал для термоизоляции – вот тебе и холодильник. А летом как с собой мясо таскать? Разве что гнать за войском целых коров, а потом сразу за день съедать. А тут – соль. Так что бери, господин капрал. Ценный подарок, в наших условиях получше серебра будет.

Переправа через Неман шла полным ходом. В первую очередь переправились казаки и гусары. Они разбились на небольшие отряды и веером рассыпались к югу от реки Неман по всем дорогам, расходящимся от Тильзита. Вслед за ними генерал фон Мантейфель отправил наши роты, оборудовать на каждой из дорог бекеты для прикрытия переправы основных сил корпуса.

Бекет – это здесь называют такое укрепление на дороге, которое в мое время назвали бы словом «блокпост». Основная задача бекета – препятствовать передвижению вражеских летучих отрядов. Рота выбирает дефиле или узкий участок лесной дороги и перегораживает все рогатками. Если, к примеру, к этим самым рогаткам добавить вал, насыпать редут и поставить несколько пушек – то это уже будет форпост. А если выкопать землянки или поставить избы на скорую руку – то, глядишь, можно уже будет называть это дело словом «форт». Правда, для этого придется еще и лес свести вокруг форта на дальность выстрела из пушки, потому для фортов обычно выбирают более просторные места, чем для бекетов. Но в целом застава, на которой нет стационарных инженерных сооружений, – это просто бекет.

Как только капитан Нелидов выбрал место для нашего бекета, поручик Нироннен сразу же озадачил всех солдат работой. Копать, носить, рубить, складывать, чистить… Что угодно, лишь бы люди чувствовали властную руку отцов-командиров и не нервничали.

А люди нервничали. Особенно когда откуда-то с юга докатились звуки ружейной пальбы, а Мартин Карлович строго приказал меньше чем шестаками от бекета не отлучаться. Тем командам, которые отправлялись в лес за дровами и жердями для дополнительных рогаток, велел брать с собой мушкеты, и чтобы хотя бы две пары с дровами не возились, а были в охранении.

Да и мне было не по себе, что уж тут говорить. Неизвестность пугала. А еще я чувствовал себя будто голый. Как-то привык за эти несколько месяцев, что я в составе большой армии. Когда вокруг, насколько хватает глаз – солдаты, дымы костров, всадники, измочаленная дорога, снующие туда-сюда нестроевые и постоянный гул многих голосов, словно на каком-то крупном бардовском фестивале.

А тут мир будто схлопнулся. Небольшая грунтовая дорожка со слабо укатанной колеей, стена леса справа и слева… и тишина. Слышно, как щебечут птицы, стрекочут кузнечики… Наши полторы сотни человек и десяток обозных лошадок – словно мелкие черные мураши в огромном лесном безмолвии. И вот вроде мозгом понимаю, что до многотысячного корпуса нашей армии всего лишь час пешком на север, но все равно как-то не по себе.

Да еще стрельба эта… Вроде далеко, а все равно люди зябко передергивают плечами и рефлекторно оглядываются – есть ли кто справа и слева.

Блин, я, похоже, начал ощущать себя настоящим линейным пехотинцем. Если нас меньше полка – так сразу кажется, будто нас мало. И я, и мои люди рефлекторно жмемся друг к другу, практически касаясь плечами. Да что там мои люди – вся рота так ходит, будто приклеились друг к другу. До смешного доходит. Пошли в кусты «до ветру», а потом неловкая пауза – стою я, Степан и Сашка, надо бы шнуровку на панталонах распустить и это… но как-то неловко плечом товарищей отталкивать – не мешайте, мол. Надо же строй держать, мало ли что.

М-да. Все-таки казаки – реальные отморозки. Вон, едут себе спокойно по дороге рассыпным строем, растягивают группу из десятка всадников чуть ли не на полкилометра, расстояние между парами конных – в добрую сотню саженей. И никаких признаков нервозности. Едут вальяжно, балагурят в полный голос, перекрикиваются… Не то что наши – мы все как-то вполголоса, будто ночь на дворе и боимся кого-то разбудить.

– Пойдем-ка поближе к караулу, глянем, кто это едет, – тихо говорю Степану и Сашке.

Скидываем с плеч мушкеты, цепляем штыки на всякий случай.

У самых рогаток как-то вдруг образовалось кроме дежурного капральства еще пара десятков солдат. Кто командует? А, вон, вижу, капрал Смирнов. Ишь ты. До первых всадников еще добрая сотня шагов, а за перегородившими дорогу рогатками уже сверкает штыками ровная красная линия наших.

– Кто такие будете? – грозно окрикнул Смирнов.

О, так это ж сотник Левкович! А я его сразу и не признал, богатым будет. Свои, значит. Впрочем, откуда здесь чужим-то взяться? Хотя… кто-то же стрелял в той стороне, откуда они едут?

Левкович приложил ладонь ко лбу и присмотрелся к знамени, безвольно обвисшему в центре лагеря.

– Не узнал, пехоцкий? Донские мы, полковника Краснощекова. А вы будете Кексгольмского полка первая рота, верно?

– Ну да. Это мы и есть, – буркнул Смирнов.

Похоже, Смирнову неловко от того, что не признал тех казаков, что нас у Мемеля барашками угощали. Собрал вон целый строй, будто испугался. А как по мне – так все правильно сделал. И остальные, что без команды к строю присоединились, – тоже молодцы, разумная инициатива.

– Кликни, братец, капитана вашего. Разговор есть.

Из-за спины раздался зычный голос Нелидова:

– Здорово, Левкович! Ну проходи, что ли, гостем будешь!

Ну да, есть у нашего капитана такое свойство – оказываться там, где надо. Все-таки зря я про него по весне плохо думал. Золотой человек, когда трезвый!

– Благодарствую! – ответил сотник. – Но мы к Неману не поедем, так что не надо ради нас рогатки в стороны растаскивать. Тем более, я смотрю, вы их еще и в землю вкопали. Знатно огородились, мышь не проскочит!

Нелидов усмехнулся:

– Тем и живем. Ну давай хотя бы чаем тебя угощу. У нас хороший, кяхтинский. Чего покрепче не предлагаю, уж извини. Все ж в походе, а не в лагере.

– Ха! Уже прослышал, что ли? – хохотнул Левкович. – Про француза-то этого?

– Что слышал? Про какого француза?

– Не слышал? Так сейчас расскажу. Давай, тащи свою травку китайскую.

Левкович спрыгнул с коня, отдал поводья напарнику и, раскинув руки для объятий, шагнул навстречу капитану.

* * *

– Такие вот дела, Нелидов, – закончил свой рассказ сотник Левкович и поставил пустую глиняную кружку на большой ротный барабан, служивший ему столиком.

Я сделал шаг вперед, подхватил кружку и снова наполнил ее горячим чаем из курящегося рядом сбитенника. Сахара в деревянной миске еще хватало, так что колоть следующую сахарную голову пока не буду.

Нелидов потер тыльной стороной ладони короткую щетину и задумчиво протянул:

– Дела-а… Я тебя понял, Левкович. Подумаю.

Сотник благодарно кивнул и потянулся к наполненной чашке. Бросил короткий взгляд на меня и повернулся к Нелидову:

– Говорят, калмыки дюже чай любят. Может…

– Не учи ученого! – хлопнул ладонью по колену Нелидов. – Если тебе лично надо – я угощу, мне не жалко. А если крутить-вертеть хочешь – так не хитри, присылай своего купчину, а я к нему своего пришлю. Спросишь у кого – Архипов Архип, Кексгольмского полка солдат, его тут все знают. Купчину твоего к нему проводят, и там они уже все между собой обкашляют, ко всеобщему удовольствию.

– Да понял я, понял! – примирительно вскинул ладони Левкович. – Спасибо за угощение, за хлеб-соль, но пора и честь знать. Темнеет уже.

– Бывай, Левкович! – Нелидов поднялся с топчана и протянул руку казацкому сотнику.

Пожав руку капитану, Левкович развернулся и пошел к стоящему поодаль казаку, который держал в поводу его лошадь.

Нелидов проводил его взглядом и повернулся к столпившимся у рогаток унтерам и капралам.

– Слышали? Все поняли? Кто не слышал – спрашивайте у тех, кто слышал, – капитан повернулся в сторону: – Семенов! Давай-ка, вели мальцам, пусть приберут тут все и тащат обратно к Мартыну. А то, небось, места себе не находит, думает, мы сейчас весь его чай выпьем, скареда чухонская!

Так-то это, конечно, мой чай. Это мне его княжна Черкасская подарила. Но, во-первых, его в цыбике еще много, а во-вторых… если Нелидов и правда велит моим чаем торговать – я уж лучше с Архипом на эту тему поговорю. Господин капитан не шибко щепетилен в отношении чужой частной собственности. Это я уяснил еще тогда, на переправе.

Прапорщик Семенов молча кивнул двум совсем молодым барабанщикам, и те кинулись убирать с импровизированного стола. А наша компания из ундер-офицеров и капралов двинулась к палаткам, устраивать вечернее чаепитие младшего командного состава. Ну и обсудить новости от казацкого сотника.

А новости были так себе.

Несколько дней назад в полусотне верст отсюда, неподалеку от города Инстербург, русский конный отряд майора де ла Роа был наголову разбит прусскими гусарами полковника Малаховского. Ну разбит и разбит, казалось бы. Война все-таки, всякое случается.

Но пруссаки из этой стычки устроили то, что в мое время назвали бы «пиар-акция», а то и вовсе «информационная война».

Почти год как объявлена война. Почти год как жители окрестных деревень и поселков наблюдают крупные отряды военных рядом со своими домами. Все видят, все понимают и гадают – что будет дальше? К чему готовиться, как жить? Общаются между собой, обмениваются слухами и предположениями. Куда пойдет своя армия? Где пойдут враги? Кто победит? Неизвестность пугает, потому с каждым месяцем войны скорость оборота слухов между крестьян только растет.

И вот русская армия вошла в Восточную Пруссию. Какие они, русские? Что делают? Сколько их? По деревням поползли шепотки. Каждый день местные жители выспрашивали друг у друга – как там вой на? Что слышно? Как дальше жить будем?

Разгром отряда майора де ла Роа разлетелся среди прусских обывателей со скоростью лесного пожара и тут же оброс живописными подробностями. Люди взахлеб рассказывали друг другу про то, как захватившие помещичью усадьбу русские забыли про дисциплину и сразу же упились трофейным вином. Про то, как кавалеристы насиловали всех окрестных девок. И про то, как русские не выставили караулы, а когда нагрянули благородные желтые гусары Малаховского – в панике бежали в лес, даже не надев портки. И как гусары догнали русского офицера де ла Роа и отстегали плетью по голой заднице.

В общем, полный набор пропагандистских штампов, которыми был полон телевизор в мое время. С акцентом на то, что русские казаки, драгуны и конные гренадеры – пьяницы и трусы. Воевать не умеют, стреляют плохо, а кони у них чахлые и слабосильные. А значит, нечего их бояться. Им можно и нужно оказывать сопротивление своими силами, не дожидаясь подхода королевских солдат.

И уже на следующий день по всей Восточной Пруссии вспыхнула партизанская война. Деревенские мужики взяли в руки мушкеты, коих внезапно появились у крестьян в больших количествах, – и принялись нападать на отряды казаков и гусар. А иногда из кустов даже палили по колоннам пехоты.

Генерал Апраксин, прознав про такое, велел строго наказывать мужиков, которые воюют, но при этом не состоят в армии. Говорят, в лагере русской армии уже повесили двоих таких прусских обывателей, а еще нескольким десяткам отрубили большие пальцы на руках.

Легкие силы, что шли при армии Апраксина – казаки, калмыки и гусары – малыми партиями разлетелись по всей Пруссии. И для противостояния гусарским отрядам полковника Малаховского, и для борьбы с партизанами.

Только вот генерал Апраксин не учел одной маленькой детали. Иррегуляры скоро уже год как находятся при армии, но никаких сражений и даже мелких стычек пока не случилось. А значит, не было и добычи, с которой живут казаки. Это не линейные войска, у них с жалованьем и снабжением из армейских магазинов дело обстояло туго. Поэтому всякий раз, когда казачий отряд попадал под обстрел прусских обывателей, – казаки объявляли это сражением и нападали на ближайшую деревню, подвергая ее лютому разграблению. Как говорят у казаков – что с бою взято, то свято.

Но это еще не самая большая неприятность.

Казаки – они ведь разные бывают. И у них там, на юге, своя жизнь, своя дипломатия и свои разборки. Чугуевские казаки дружат с донскими казаками и враждуют со слобожанскими. Вроде это у них еще с прошлого года, когда слобожанцы начудили в Польше, и против них поляки собрали шляхетское ополчение, а матушка-императрица послала в Польшу чугуевцев на усмирение слобожанских. Донские казаки дружат и со слобожанцами, и с чугуевцами, но люто ненавидят калмыков. Это более старая неприязнь, она началась еще полвека назад, во времена царствования Петра Великого. Тогда какие-то там «некрасовцы» сделали что-то плохое и откочевали на запад, а император, прознав про это, отправил калмыков на Дон в карательный поход. Донцы тогда проиграли калмыкам и затаили обиду.

Ну а сами калмыки – ребята простые. Если рядом с калмыцкими отрядами не будет кого-либо из чугуевцев, то калмыки враждуют со всеми. Им без разницы, какого войска казак или гусар. Если не чугуевский – значит, плохой.

У гусар тоже все не слава богу. Грузинские, венгерские и сербские гусары имели друг к другу какие-то претензии, иногда перерастающие в драки, но подробностей Левкович поведать не мог. С казаками у гусар нейтралитет – и ладно.

В общем, казачьи отряды под шумок начали сводить между собой счеты. Уводили друг у друга добычу, дрались, а погибших в междуусобных стычках казаков списывали на партизанщину. С последующим жестоким разграблением ближайших сел.

В Восточной Пруссии начался хаос, который усугубляли лихими рейдами летучие отряды гусар полковника Малаховского.

Полк донских казаков полковника Краснощекова скорым маршем уходил на юг, к Инстербургу, на соединение с армией Апраксина. Поближе к войне и военной добыче. При этом две сотни своих – в том числе и сотню Левковича – полковник оставил в распоряжении генерала фон Мантейфеля. Вместо донских казаков предполье перед нашим корпусом будут шерстить отряды полковника Сибильского. А это – чугуевцы и враждебные дончакам калмыки.

Поэтому сотник Левкович пришел к единственному своему знакомому командиру из пехоцких, договариваться о взаимодействии. Попросту говоря – просить защиты.

Прямо говорить сотник, естественно, не стал. Все больше намеками. Мол, если вдруг пехота застанет в какой-нибудь деревушке очередную казацкую свару – хотелось бы, чтобы линейные войска встали на правильную сторону. А уж если капитан Нелидов сможет быть посредником между сотней Левковича и враждебными казаками – так будет вообще хорошо.

Причем сотник как-то так все хитро вывернул, что посредничать Нелидов должен будет за наш счет. Например, ублажить калмыков подношением из моего чая…

М-да. Зря я тогда Сашку отругал. Правильно он в них камнями швырялся. Хоть барашки от Левковича и правда были вкусные, но чай – это совсем другое.

Теперь бы еще вспомнить, как различать между собой казаков. Левкович вроде рассказывал, какие знаки отличия у каждого казацкого войска, но все как-то путано. А нам же еще надо будет сообщить про эти различия в остальные роты сводного полка. Чтобы, значит, каждый солдат, который окажется в отрыве от своих офицеров, понимал, кто среди кавалеристов в каких отношения.

А оказаться в отрыве от остальной роты теперь может любой из нас.

В штабе генерала Апраксина, увидев, какой бардак начался на прусской земле, – повелели в каждой деревеньке, мызе, хуторе оставлять гарнизон минимум в пять солдат. И для охраны обозов, и для защиты прусских деревень от партизан и казаков.

А кого будут оставлять? Уж будьте уверены, никто из полковников корпуса Фермора по своей воле не даст дербанить и разбазаривать свои полки. Наверняка они уже нашептывают генералу замечательную идею, что на охрану чужих деревень можно отправить мушкетеров сводного полка из шести рот. Этот сводный полк – он же все равно ничей, правда же? Так что давайте именно его и размажем тонким слоем вдоль всего маршрута следования.

– А почему пять солдат? – спросил я под конец обсуждения. – Шестак же удобнее! А то если пятерых выделять – в дюжине семеро солдат останется, ни то ни се…

– Ну так командир не в счет. Пять солдат и мелд-ефрейтор – аккурат шестак и выходит, – хмыкнул ундер-офицер Фомин. – Ты не о том думаешь, Жора.

– А о чем надо думать?

– О том, как наши солдаты будут со здешними обывателями разговаривать, когда одни останутся. Мы ведь уже не в России. Ты вот что, капрал. Сделай доброе дело! Научи людей каким-нибудь немецким словам, ладно? А уж мы с Мартином Карловичем будем тебе за то крепко благодарны!

Где-то я это уже слышал.

– Так я немецкого не знаю, Александр Степанович. Я по-французски могу. Это вон, поручик Чижевский по-немецки бегло шпрехает…

– Ну так и сходи к нему. Я ж не прошу их всему учить. Хотя бы самое необходимое – вода, еда, ночлег…

– Хенде хох, аусвайс битте! – засмеялся я.

– Ну вот, видишь! – удовлетворенно кивнул Фомин. – А говоришь – не знаешь!

Вот блин. Теперь мне идти к подпоручику Чижевскому на ночь глядя. С бумагой и карандашом, составлять русско-немецкий разговорник. А потом заставлять солдат все это зубрить. Причем – устно, потому как и наши не шибко грамотные, и прусские обыватели не лучше. Шпаргалки я, конечно, заготовлю, но вряд ли они сильно помогут.

Надо так надо. Тем более я ж все равно планировал начать учить немецкий. Вот, видимо, судьба меня услышала и решила помочь.

Судьба, а судьба? Помнишь, я еще фехтовать научиться хотел? Так это я понарошку! Не надо еще и для фехтования такие условия придумывать, ладно?

Глава 20

На гребне высокого холма, окруженного лесом, стояли роскошные шатры командования бригады генерала Леонтьева, которому передали наш сводный полк. Сейчас там шло небольшое совещание, совмещенное с завтраком. Капитан Нелидов и поручик Нироннен принесли генералу и нашему полковнику Яковлеву жареной картошки с луком, а я с дюжиной своих солдат стоял чуть поодаль и изображал из себя истуканов сопровождения. Ожидать было скучно, потому Сашка развлекал себя подтруниванием над гренадерами генеральской охраны. Его-то генералы не услышат, а вот гренадеры стоят прям у самого шатра, потому вынуждены были глотать Сашкины шпильки молча, лишь злобно сверкая глазами. Ох, нарвется Заноза когда-нибудь!

Сейчас горячо любимое руководство снимет пробу с того, что я на скорую руку пожарил на простенькой сковородке, и, надеюсь, примет правильное решение. Я, конечно, не бог весть какой повар, но уж пожарить картошку с луком – это у нас всякий студент умеет, пусть даже и недоучка.

А пока они там совещаются своим высоким офицерским составом – у меня в кои-то веки появилось время, чтобы подумать.

Что вообще происходит? Мне очень не нравилось то, что последние две недели творилось с армией. Что-то явно шло не так.

А я нервничал. Как там тот поляк сказал? Вы, мол, уже проиграли? Все уже решено? Очень похоже на то. Следы этого «все решено» мне попадались на каждом шагу.

Вот взять тот приказ, по которому для защиты местных обывателей от всяких бесчинств требовалось оставлять по пять солдат в каждой деревне. Благое дело? Разумеется! А то казаки – они ведь такие, им палец в рот не клади.

И что вышло на деле? А на деле и без того неполные роты начали размазываться на марше. Прошел батальон за день десяток верст, а на том десятке верст – мызы, хутора и деревеньки. Вот, пожалуйста, уже почти дюжина шестаков потерялась. Но ведь не беда, верно? Ведь за нашим полком идет следующий, шестаки его солдат сменяют наших, и те идут догонять свой полк. Угу. В результате на всех дорогах бегают табуны шестаков из разных полков. Выпавшие из своего строя, оторванные от офицеров и фурьеров, зачастую не знающие языка и грамоты и имеющие крайне скудные деньги для покупки продовольствия и обеспечения собственного ночлега. И все это на дорогах, где бесчинствуют казаки из различных казачеств, где в каждом перелеске засады прусских партизан, где рейдерствуют по тылам летучие отряды вражеских гусар… Все это как-то не сильно способствует порядку в ротах.

Или вот фураж с провиантом. Когда по весне наша армия спустилась из эстляндского Дерпта в польский Ковно, она должна была найти там забитые провизией магазины. Потому как союзные поляки всю зиму обещали эти самые магазины приготовить. Но нет, к моменту прибытия армии на складах Ковно было практически пусто. В итоге все батальоны каждый день выпускают фуражные команды во все стороны – забирать у обывателей сено, зерно и любые другие виды припасов. А далеко ушедший в поиск отряд фуражиров – хорошая цель для партизан и летучих гусар полковника Малаховского.

А в прусских деревнях ну прям не сказать, чтобы совсем богато. Еще в июле прусские фуражиры генерала Левальда прошлись по всем населенным пунктам Восточной Пруссии. Теперь каждый прусский мужик знал, что главный узел снабжения прусской армии сейчас находится в городе Велау, что на той стороне реки Лавы, в сорока верстах от города Инстербург. И, спрашивается, что делать с этой информацией? Информацией о складах противника армию не накормишь.

В корпусе генерала Фермора с провизией было получше, потому как в Мемеле и Тильзите были взяты богатые трофеи. Нашим достались практически все магазины, которые прусский король приготовил за зиму для снабжения армии генерала Левальда. Только вот доставка трофейной еды в действующую армию – те еще хлопоты. Дороги в Пруссии откровенно паршивые, по таким много не увезешь. А Куриш-гаф до сих пор непроходим для кораблей. Два полка пехоты – Пермский и мой родной Кексгольмский – продолжали работать вместе с моряками, прокладывая путь кораблям к реке Неман, но, как говорят, работы там еще непочатый край.

И это еще не все. Чья-то светлая голова решила допросить, чем же питаются местные мужики, если все зерно повыгребли еще летом. Местные ответили простодушно: картошкой, мол. Ну и полетел по армии приказ – фуражным командам собирать картошку. А те ребята простые, им сказали – они делают. И ведь отнеслись к работе со всей ответственностью, чуть ли не конвейерным методом. Пройдут все вместе, выкопают, сложат мелкие клубни в кучу, и дальше работать. Полежит такая куча день-другой под солнцем, а там и телега приедет. Трудолюбивые возчики покидают в нее картошку и отвезут в армию.

А русские солдаты в большинстве своем эту самую картошку раньше и в глаза не видели. Ну то есть так-то русские люди были вполне знакомы с корнеплодами. Ведь та же репа, например, базовый корнеплод всей русской кухни этого времени. Только вот картошка – она ведь не репа. И варить ее надо не как репу. А наши солдаты не знали, что картошка сварилась не когда лопается кожура, а когда становится мягкой сердцевина. И если картошка похрустывает на зубах – это не «сочная», это еще сырая.

А фуражные команды? Ну откуда фуражирам знать, что если картошка лежит на солнце – она начинает зеленеть? И что позеленевшую же кожуру надо срезать ножом в обязательном порядке, иначе можно жестко отравиться. А после долгого лежания на солнце картошка зеленеет почти вся, и поэтому почти половину и без того не самого крупного картофеля надо срезать и безжалостно выкидывать. Ага, вот прямо брать, прямо отрезать все зеленое и прямо выкидывать. Насовсем. Нет, оно уже не пригодится. Нет, вот это – уже не съедобно. И все это надо объяснить солдату из русских крестьян, у которого уже несколько недель не было сытного стола. Объяснить, что надо выкидывать половину того, что начальство выдало в качестве еды.

Хорошо хоть многие сами догадались, что если картофельные клубни условно съедобны, то вот ягоды – точно ядовиты.

В общем, в лагерь генерала Апраксина пришла прусская картошка, а единых инструкций, как ее готовить, не было. И уже двенадцатого-тринадцатого августа по армии прокатилась эпидемия отравлений.

Меня тогда наш ротный лекарь, Никанор Михалыч, запряг помогать по медицине, и по пути я занялся ликбезом. Ходил от артели к артели с таганком и сковородкой, учил людей правильно жарить картошку, как меня учили в студенческие годы. Но что я один мог сделать во всей стотысячной армии? Особенно если учесть, что солдаты наши – люди консервативные, новое воспринимают неохотно, даже от начальства. Тем более что капрал – не такое уж и высокое начальство.

А высокое начальство – штаб генерала Апраксина – решил поднять настроение приунывшим, голодающим и страдающим животом людям традиционным и консервативным способом. Было принято решение о широком праздновании дня Успения Богородицы. Пятнадцатого августа, как раз сегодня. По всем полкам армии разворачивались походные церкви, к вечеру ожидалось большое богослужение, из обозов армии и корпуса генерала Фермора выгребались остатки сухарей, муки и солонины для создания хоть какого-то праздничного ужина.

Нас, сводный гренадерский полк из шести рот, такой праздничный подгон еды обошел стороной, потому что наша бригада стояла в стороне основного лагеря армии. А прусскую картошку полковник Яковлев есть запретил, во избежание. И так, мол, людей мало. Потерпите пока. Вон, рядом есть речка Прегель, ловите в ней рыбу и радуйтесь. Угу. Будто там хватит рыбы на такую ораву…

И вот я с самого утра поставил несколько таганков – это такие походные подставки под сковородки и котелки – на костры, расставил на них сковородки и жарил картошку с луком. Чтобы капитан Нелидов смог доказать начальникам, что картошка – это вполне себе нормальная еда.

И все это в тот момент, когда армии надо не праздники праздновать, а как можно быстрее переправиться через реку Прегель.

Тут ведь какая сейчас обстановка сложилась? У наших – вот, пожалуйста, беда с провиантом. При этом от каждого прусского мужика можно достоверно узнать, что у противника с провиантом все хорошо. И даже известно, где это самое «все хорошо» – город Велау. Приди и возьми, как говорится. Только вот один маленький нюанс. Территория между лагерем нашей армии и лагерем пруссаков в Велау перечеркнута двумя реками – Прегель и Лава.

А пруссаки у каждого брода, у каждой теснины, в каждом месте, которое пригодно для наведения переправы, возвели редуты. С пушками и гарнизонами в несколько батальонов пехоты. Их берег Прегеля – крутой, наш – пологий. Переправляйтесь, гости дорогие. Прусские пушкари да гренадеры только рады будут. А не хотите – ну как хотите, время работает на обороняющихся.

И вот с самого начала августа команды казаков и наших гусар сновали вдоль реки, устраивали разведку боем у каждого брода, изучали прусские редуты и гарнизоны. Казачьи полковники Краснощеков и Сибильский отчаянно пытались нащупать слабое место в прусских береговых узлах обороны.

И ведь нащупали! В ночь с седьмого на восьмое августа полковник Краснощеков смог переправиться у местечка Симонен на другой берег реки и лихой атакой захватил недостроенный прусский редут на той стороне реки, у деревни Норкитен. Батальон прусской пехоты был разбит и рассеян по лесам, в ставку Апраксина полетели гонцы с докладом. Тут же все инженерно-саперные команды армии спешно потянули свое громоздкое хозяйство от Инстербурга к деревне Симонен, а солдаты передавали от костра к костру слухи о том бое при деревне Норкитен.

Слухи ходили, конечно… ну прям все по законам жанра. Там и калмыки, которые ночью голышом переплыли Прегель и бесшумно забросали дротиками гусарский разъезд. Там и пластуны-невидимки, что в темноте ножами поснимали прусских часовых. Там… в общем, рассказывали такое, будто посмотрели по телевизору популярный сериал про спецназ. Но факт есть факт: редут, прикрывающий узкую часть реки между деревнями Симонен и Норкитен, захвачен нашими войсками. Контратака, которую устроили пруссаки одиннадцатого августа, успеха не имела – разразившийся ливень с грозой не позволил пруссакам подтянуть пушки, чтобы разбить редут. А атаковать пехотой снизу вверх по раскисшей грязи прусские командиры не рискнули.

И уже двенадцатого августа первая нитка понтонного моста была переброшена через Прегель. По этой нитке на тот берег тут же хлынули все те войска авангарда, что могли быстро совершить марш и переправиться с минимальным обозом и без потери боеспособности. Бегом, бегом, православные! Нужен плацдарм, пока дождливая погода не дает противнику развернуть линии своих полков!

И войска пошли. Не бригадами и полками, а отдельными батальонами и даже ротами. Только быстрей, только на тот берег. Все телеги бросали на пологом берегу, у Норкитена, и уже к утру тринадцатого августа вокруг мостов на нашем, пологом берегу реки Прегель появилась стена из связанных между собой телег и повозок. Вагенбург – проверенные временем быстровозводимые полевые укрепления.

А мы, как одни из самых боеспособных, оказались на том берегу в числе первых. Капитан Нелидов всю дорогу неистово гнал роту вперед, словно боялся куда-то опоздать. Он, позабыв привычную вальяжность, неутомимо летал вдоль строя и подгонял, подгонял…

Сильно помогли те разговорники, что мы создали вместе с подпоручиком Чижевским. Наверное, мы были единственной ротой в авангарде, где оставленные гарнизонами шестаки возвращались обратно в роту уже на следующие сутки, не теряя время на бесконечные блуждания по незнакомой земле.

Наш сводный полк из шести рот помогал пушкарям генерал-майора Леонтьева возводить укрепления на холме к западу от переправы, имея задачу перекрыть дорогу вниз по течению реки, к деревне Куткейм и главной базе прусских войск – городу Велау.

И вот стою я на этом холме и оглядываю окрестности.

По правую руку, на севере – широкая лента реки Прегель. По левую руку, у подножия длинного, вытянутого с запада на восток холма – густая рощица. Лиственная, с буреломами поваленных деревьев и обильно заросшая кустарником. Местные говорят, что рощица не очень большая, и за ней раскинулось широкое распаханное поле, деревни Мешулен, Удербален и дорога к городу Алленбург.

За спиной, у подножия холма – деревня Норкитен и хаос переправы. Саперы успели за три дня навести два моста на понтонах и целых три настоящих, деревянных. Ярко-красные потоки солдат медленно перетекали с берега на берег и уходили на восток. Там, в полутора верстах от нас за лесом разрастался большой лагерь основных сил армии.

На запад же – вершина холма, занятая лагерем пушкарей и куцыми полками сводной бригады генерала Леонтьева.

Дальше – спуск с холма, на склоне которого пушкари и пехотинцы спешно роют валы для пушек. Лес и река оставляли не очень широкий проход для дороги, образовывая теснину. Правда, господа офицеры называли это направление не словом «теснина», а словом «дефиле». Чтобы, значит, было не по-простонародному, а прямо-таки военный термин.

– На караул! – рявкнул один из гренадеров генеральской охраны.

Истуканы в шапках-гренадерках резко дернулись, выпрямили спины, вскинули мушкеты в положение «на караул» и снова замерли.

– Ишь ты! Прям как настоящие солдаты! – причмокнул губами Сашка в притворном восхищении.

– Отстань от них, Заноза! – привычно одергиваю нашего главного забияку.

– И правда, господин капрал. Люди стараются, как могут. Службу служат, – заботливо ответил Сашка и резко дернулся, уворачиваясь от моего подзатыльника.

М-да. Надо лучше тренироваться. Сашка почти увернулся, я только треуголку с него сшиб. От Ефима бы он не увернулся. Далеко мне еще до крестного.

Ладно уж. Для проформы чисто символически хлестанул Сашку поперек спины капральской тростью, погасив часть удара о ствол перекинутого через плечо Сашкиного мушкета.

Из шатра неспешно потянулись на воздух офицеры. Капитан Нелидов, поручик Нироннен, полковник Яковлев и грузный мужчина с золотым генеральским шарфом. Лет сорока на вид, лицо неприятное, обрюзгшее… За ними семенил слуга, который нес в руках мою артельную сковородку и таганок.

– Да мне плевать, Нелидов! – буркнул генерал. – Главное, чтобы дело свое делали. А так ты хоть помоями их корми.

– Нешто не довольны, Николай Михайлович? Так вы скажите, велю повару плетей всыпать!

Генерал задумчиво пошамкал губами и нехотя ответил:

– Пойдет. Но если опять у солдатиков животы крутить будет – ты уж будь любезен, не просто всыпь, а прямо-таки шкуру спусти!

– Уж не сомневайтесь, Николай Михайлович! – криво ухмыльнулся Нелидов.

Слуга подал генералу раскуренную трубку, стоящие вокруг него офицеры потянулись за своими кисетами, а сбоку от меня появился подпоручик Нироннен, незаметно отошедший от генеральской свиты.

– Посылай гонцов во все артели, Серов. Господин генерал дал добро солдатиков картошкой кормить.

Я повернулся было к Сашке, но тут за спиной гулко ухнула пушка.

– Отставить кормить солдатиков! – слегка повысил голос генерал, который, как выяснилось, все слышал.

Бахнуло еще раз. И еще.

Три холостых выстрела из пушки – принятый в армии сигнал об атаке крупных сил противника.

У меня вдруг внутри все похолодело. Неужели началось?

Генерал Николай Михайлович Леонтьев повернул голову вниз по течению реки и приложил ладонь к треуголке.

– Вон они идут, разлюбезные, – спокойно так сказал, все с теми же брезгливыми эмоциями. – Прикажите бить тревогу, полковник. А солдатиков будете кормить уже после баталии. Так картошки меньше уйдет.

Полковник Яковлев дернулся к адъютанту и уже через несколько секунд барабанщики у генеральского шатра начали отбивать бой-сигнал «тревога».

Поручик Нироннен быстрым шагом повел мою дюжину в расположение роты, а барабаны рокотали уже по всему лагерю. И полковые, и ротные, все повторяли одну и ту же дробь – тревога. На улочках между палатками поднимались ротные знамена, вокруг которых сразу же начинали собираться солдаты в красном, отрывисто ржали лошади расположившихся неподалеку гусарских эскадронов.

– Что там, Жора? – окликнул меня появившийся откуда-то из леса Ефим.

– К нам гости, крестный!

– А много их там? – ляпнул какой-то солдат из капральства Ефима и тут же упал навзничь от фирменного ефимовского удара в лоб.

– Супостата пусть пересчитывают те, кому положено. А твое дело – строй держать да палить по команде, усек?

Я невольно ухмыльнулся. Холод в груди сменился жаром азарта. В конце концов, не зря же мы столько времени тратили на экзерциции? Строимся, братцы. Ну-ка, бегло осмотрим капральство… лядунки, штыки – все на месте, мушкеты на вид опрятны и начищены. Шпаги… вот зараза, не у всех. Ну да плевать, некогда сейчас по обозам искать. Моя, с поляка взятая, при мне – и то хорошо.

Через четверть часа поручик Нироннен выводил нашу роту первой из лагеря, за нами потянулся весь остальной сводный гренадерский полк. А капитан Нелидов стоял рядом с полковником Яковлевым и что-то с ним бурно обсуждал. Интересно, кто из них кому инструктаж проводит?

Идем по гребню холма. Далеко впереди раздались нестройные ружейные выстрелы.

– Левее забирай! – кричит Нироннену прискакавший адъютант генерала.

Мартин Карлович дублирует команду, прапорщик Семенов слегка наклоняет знамя, и рота начинает спускаться по левой стороне холма, к опушке рощицы.

– Не нервничаем, парни. Делаем все, как учили! – зачем-то подбодрил я своих.

Наверное, зря. Потому что пока я это не сказал – никто вроде как и не нервничал, шли себе спокойно. Памятник вон, даже зевал украдкой.

Через край рощи вышли на опушку, проламываясь через кусты. Прискакал капитан Нелидов и указал место начала строя, откуда мы по команде выстроились в четыре линии.

– Стой!

Я бросил взгляд на холм. Ну нормально, вон остальные роты тянутся. Все хорошо, нас много. Жалко, конечно, что мы с самого краешку. Фланги – место для лучших рот, будь оно неладно.

– Так, братцы! – крикнул поручик Нироннен всей роте. – Без дела не стоим. Полчаса у нас еще точно есть, так что третья-четвертая линии – взяли тесаки и марш в рощу за жердями.

Ну да. Это мы уже отрабатывали не раз, когда ставили бекеты на дорогах. Полноценные габионы мы сделать не успеем, конечно, но какую-никакую фортификацию навести надо. Габион – это такая плетенная из жердей корзина, куда лопатами утрамбовывается земля. В этом времени используется так же, как в мое время использовались укрытия из мешков с песком. Хорошее укрепление из тех, что можно сделать на скорую руку. Жаль, готовые ротные рогатки остались в вагенбурге на том берегу вместе нашим с куцым обозиком.

Перед нами простиралось небольшое поле, шагов в пятьсот, по которому к нам сейчас во весь опор удирали разрозненные группы казаков. Мне показалось, что среди них я узнал сотника Левковича. Пруссаки их особо не преследовали. Вражеские гусары в желтых доломанах в это время отгоняли отбитый у казаков небольшой табунок лошадей ближе к берегу реки, чтобы освободить проход показавшимся из леса с той стороны поля синим линиям прусской пехоты.

– Примкнуть штыки! Заряжай!

Пасмурное низкое небо, казалось, глушило все звуки, и команды ундер-офицеров, выстраивавших свои роты, тонули в предгрозовом ветре. Только стаи ворон, кружащие над рощей, умудрялись перекрикивать всех своим карканьем.

– Ух, постреляем сегодня! – азартно оскалился Сашка.

– Да лучше поменьше бы, – флегматично ответил ему Белкин.

– Струсил, да? Струсил? – тут же взвился наш Заноза.

Белкин пожал плечами:

– Потом мушкет всю ночь чистить, а я не выспался.

– Разговорчики! – одернул их я, с трудом сдерживая улыбку.

Когда линии прусской пехоты приблизились шагов на триста – с холма одна за другой загрохотали наши пушки, и с нашего холма вдоль берега реки начали спускаться гусары, эскадрон за эскадроном.

Вскоре к роте присоединился капитан Нелидов. Всем сразу стало спокойнее. Он, капитан, общался с начальством, он знает, какой у нас план и что делать. Значит, все будет хорошо.

Подпоручик Чижевский, который стоял рядом с Нелидовым, жадно рассматривал неприятеля в небольшую подзорную трубу.

– Генерал Рауш. А вон там флажок генерала Каница.

– Откуда знаешь? – насмешливо спросил Нелидов.

Чижевский покраснел и стушевался:

– Я… я учил!

– Умный, да? – глумливо усмехнулся капитан.

– Ей-богу, учил, Алексей Андреевич! Я и гербы вот… и родословную, если надо!

Прусские линии остановились шагах в трехстах от нашей опушки. Далековато для стрельбы. Рядом с ними то и дело ядра выбивали фонтаны земли, но не видно было, чтобы кого-то из солдат задело. Справа наши гусары развернулись широким строем и двинулись в сторону прибрежных домиков. Желтые гусары противника не приняли боя и стали отходить.

С лихим посвистом из-за спин наших гусар выскочили несколько казаков и понеслись в сторону отбитого было пруссаками табунка чахлых казацких лошадок.

– И что? Так и будем стоять, что ли? – раздраженно буркнул капитан Нелидов и требовательно протянул руку к Чижевскому: – Дай сюда!

Молодой подпоручик отдал капитану подзорную трубу и обиженно надулся.

Гонимые ветрами тучи ползли низко над головой. По моей треуголке забарабанили капли начинающегося дождя.

Из рощицы начали выходить первые команды рубщиков, проходили сквозь наш строй и деловито расставляли свеженарубленные жерди.

– Обожди пока вкапывать, – взмахом руки Нелидов остановил старшего команды рубщиков, капрала Смирнова, – просто вот здесь сложи штабелем. Похоже, не будет сегодня баталии.

В подтверждение его слов в небе сверкнула молния и прогрохотал гром. Редкая морось начала потихоньку превращаться в настоящий дождь.

Капитан оказался прав. Мы постояли еще почти час, за который успели вымокнуть до нитки. Прусская пехота за это время дала всего один плотный залп в сторону неосторожно приблизившихся наших гусар, после чего на их стороне забили барабаны, и строй пруссаков попятился.

– И что это было? – обескураженно спросил Чижевский.

– Ясно что, – хмуро пробурчал поручик Нироннен, – разведка боем.

– Какая такая разведка?

– Пушки наши смотрели. Сколько, где стоят, как прикрыты. Увидели, как метко стреляют наши пушкари, песье племя… А драться они и не собирались. Вон, пехота их даже штыки не примкнула.

– Ну, знаете ли, вообще-то по прусскому артикулу штыки… – начал было Чижевский, но его грубо оборвал капитан Нелидов:

– Я не понял, Мартын. Почему у меня оба поручика на одном краю стоят? Ты куда смотришь?

– Виноват! – буркнул Нироннен.

– Ой! Это я виноват, Алексей Андреевич! Простите великодушно, сей же секунд вернусь на позицию!

Да уж. А пушкари наши стреляли как-то не очень. Всего батареи с холма сделали штук двадцать выстрелов, но что-то я не видел, чтобы ядра куда-то попали. Так, посвистели над полем, попрыгали по вязкой от дождя земле и все.

Когда последние прусские роты скрылись в перелеске напротив поля, а радостные казаки под прикрытием гусар пригнали свой табунок лошадей на наш холм – барабанщики пробили отход.

Вот и закончился бой. Ох, что-то мне все это не нравится… Ладно, чего уж там. Пойдем обратно в лагерь. Время уже за полдень, жрать охота, если честно. Картошечки с лучком…

* * *

Войска вернулись в лагерь. Небольшие отряды конных еще поездили по полям от нашего холма на юг, к деревням Мешулин и Удербален, поискали кого-то в тумане и успокоились. Из главного лагеря армии, который был у Норкитена, никто на бой так и не вышел. Там все были так сильно заняты празднованием дня Успения Богородицы, что даже не стали бить тревогу. Подумаешь, в полутора верстах от них пушки грохочут. Что такого-то, да? И что с того, что пруссаки вывели в поле немалые силы? По подсчетам офицеров-наблюдателей, генерал Каниц вывел на поле до полутора тысяч пехоты, а генерал Рауш – почти тысячу кавалерии. Так-то это было даже больше, чем то, чем располагал генерал Леонтьев на холме. И если бы не начавшийся дождь… А так – нестроевые из похоронных команд притащили к подножию холма полтора десятка погибших казаков и одного застреленного гусара. Для данной ситуации вполне уместно сказать, что отделались легким испугом. И, я так понимаю, наше воинство на пруссаков произвело далеко не лучшее впечатление. Хотя, может, так и было задумано? Хитрый план генерала Апраксина?

Ближе к вечеру ко мне подошел прапорщик Семенов.

– Серов. Бери кафтан, ранец, все свои вещи, и пойдем к капитану.

Я недоуменно вскинул бровь:

– В командировку меня, что ли?

– Господин капитан сам скажет, – буркнул прапорщик.

Ну ладно, пойдем, чего уж.

Капитан был явно не в духе. На походном столике перед его шатром в беспорядке валялись какие-то листы, коряво исчирканные карандашом, и, кажется, капитану не было дела до того, что они мокнут под дождем. А его бледный от страха слуга стоял у полога шатра и боялся приблизиться.

– Привел, – уведомил капитана Семенов.

– Ага. Серов! Ну-ка дай сюда!

Нелидов в одно движение оказался рядом со мной, бесцеремонно стащил с меня ранец, расстегнул его и вытряхнул содержимое на землю. Я дернулся было воспрепятствовать – ну как бы неприкосновенность имущества же, но прапорщик Семенов жестко ухватил меня за локоть.

– Стой спокойно, капрал.

Нелидов поднял с кучи вывалившихся вещей пачку писем княжны Черкасской, небрежно уронил ранец на землю и принялся бегло просматривать пожелтевшие листы.

– Не то… тоже не то… Это все, Серов? – и пронзил меня взглядом.

Он совсем охренел, что ли? Ничего, что это мои вещи?

– Ваше благородие… это, вообще-то, личная переписка, – голос у меня предательски сорвался, и мне вдруг стало невыносимо стыдно. Кровь ударила в голову. Да какого черта я мнусь? Что он мне сделает? Убьет? Да пусть убивает, пофигу! – Дай сюда, капитан!

И резким движением выдергиваю у него из рук письма. К моему удивлению, капитан не препятствовал. А я уж было приготовился, что он сейчас меня смахнет, как пушинку, или вовсе…

– О как! – Нелидов наклонил голову вбок и прищурился.

Я поднял с земли ранец, положил письма на место и замешкался. Ранец-то я за лямку подхватил, а вот чтобы собрать вещи с раскисшей под дождем земли – это ж надо будет на карачках ползать… Да пошел он! Буду я еще перед ним лебезить! Пусть валяется, на расходники кого-нибудь из шлиссельбургских сироток раскулачу.

Закинул ранец за спину и вытянулся перед капитаном во фрунт, попытавшись изобразить бесстрастное лицо. Только уши предательски пылали огнем и сердце гулко бухало в груди от избытка адреналина.

Капитан спокойно проследил за моими манипуляциями, после чего змеиным движением приблизился совсем близко и дохнул в лицо смрадом нечищеных зубов и лука:

– Ты на чьей стороне, Серов? Этих? – Нелидов ткнул пальцем вверх. – Или этих? – и повел ладонью в сторону лагеря, будто поглаживая по головам все войско сразу.

Я покраснел еще гуще. Этих – это он про кого? Машенька… то есть Мария Абрамовна – она ж вроде не из этих…

– Что они задумали, Серов? – с нажимом спросил Нелидов. – Сегодня генерал Лопухин угощал обедом кавалера и генерала-фельдмаршала Апраксина. Знаешь, о чем они говорили?

Мне-то откуда знать, капитан? Ты в своем уме?

– Завтра протеже Лопухина, генерал Румянцев, со всей своей бригадой выдвигается сюда. Как было сказано там, на обеде – на острие главного удара. Скажи мне, Серов, что задумали Лопухины? Васька двигает своего немчика в герои сражения, под главный натиск пруссаков? Или, напротив, бережет и выводит из-под удара?

Я зашатался и внезапно осипшим голосом прошептал:

– Да кто ж мне скажет, Алексей Андреевич. Я ж так… болтун, находка для шпиона…

Капитан Нелидов вдруг сделал шаг вперед и стиснул своей ручищей меня за плечо.

– Завтра будь начеку, капрал. Займись дозором. Разошли своих забияк во все стороны, смотри, слушай. Думай. Я чувствую, капрал. Чувствую, что безнадежно опоздал. Только… – капитан отстранился и хищно оскалился, – только вот я Нелидов, знаешь ли. Это ко многому обязывает. А она – Лопухина. Значит, черта с два у них что получится, вот что!

Развернулся и скрылся в шатре. Слуга тут же выскочил и принялся собирать с земли выпавшие из моего ранца вещи.

Это что сейчас было? И ведь капитан же сейчас трезвый. Совсем с ума сошел, что ли?

Глава 21

Мы с Сашкой, Белкиным и Силой Серафимовичем возвращались из рощи к нашему холму. В разведку ходили, на которую меня отправил капитан Нелидов. Над лагерем вздымались многочисленные дымы костров: солдаты просушивали вещи после недавних проливных дождей. Я теперь у господина капитана самый основной капрал для всевозможных поручений. Остальные-то ротные капралы да ундера умеют вовремя валенком прикинуться. Фомин, Ефим, Годарев – все они постоянно имеют вид настолько занятых людей, что капитану, небось, и в голову не приходило, что можно их послать, а не меня. Да и вообще после позавчерашней выходки с письмами он явно был ко мне неравнодушен. То ли прибить готов, то ли возвысить. Ну или просто вспомнил, кто по зиме составлял доклад «дорога пряма или кривизна какая есть» для маршрута полка от Пскова к Изборску, и решил, что если уж кого посылать – то меня.

Задача мне была поставлена простая: пройти напролом через рощу и посмотреть своими глазами, что творится там, на большом поле прямо напротив нашего холма. Новости из лагеря у переправы, который на восточном краю рощи и с позиций артиллеристов, что на склоне холма у западного края рощи, Нелидов и без меня узнает, а вот что там, за буреломом – это я ему в лепешку разбейся, но сообщи.

Впрочем, я и не против. Ломиться через сырую чащобу все равно проще, чем заниматься хозяйством в тесноте лагеря.

Один из ротных барабанщиков, вечных спутников прапорщика Семенова, встретил нас прямо у рогаток у входа в лагерь.

– Ну что там? Сходили, узнали? – спросил он нетерпеливо.

Я выпрямился и устало выдохнул:

– С какой целью интересуешься?

Молодой барабанщик стушевался и опустил глаза:

– Господин капитан велели, как вы вернетесь – немедленно проводить к нему.

Я скинул мушкет с плеча и протянул Сашке:

– Заноза, не в службу, а в дружбу. Сейчас все равно в артель топаешь. Почисти, а? А то я так чувствую, до темноты буду капитану схемы рисовать.

– Угу, – не стал возражать Сашка и взял мушкет.

Рядом буркнул Белкин:

– И башмаки господину капралу почисти. Ты вон совсем задохлик, в денщиках тебе получше будет, чем в солдатах.

– И почищу! – дежурно огрызнулся Сашка, но из-за усталости получилось неубедительно.

Я так же неубедительно снял с пояса капральскую трость и похлопал ею по штиблетам. Типа – намекнул. Белкин чуть выпрямился и сделал вид, что понял намек.

Сила Серафимович улыбнулся в усы и подтолкнул ребят к кострам.

– Айда сушиться. Тута праздных зевак мало, ваше скоморошество никто не оценит.

С холма в рощу и обратно непрерывным потоком идут солдаты. Деловито снуют среди деревьев, рубят сухостой, собирают валежник. Народищу уйма, костры нужны всем. Вчера вечером к нам на холм прибыли три полка бригады генерала Румянцева: Троицкий, Воронежский и Новгородский. Полки сильные, полных составов, с хорошим обозом. Да и вообще у Румянцева в хозяйстве порядку больше, чем в корпусе генерала Фермора, с которым мы ходили все лето. Даже немножко завидно, как у них все по уму да упорядоченно. Впрочем, они тоже нам завидовали. Мы вон, к примеру, брали Мемель и Тильзит, за что получили награды от командования, а они всю весну и лето топтались на форпостах, на одном месте, в скуке и без приключений.

Видимо, разведка боем, которую позавчера провели генерал Каниц и генерал Рауш, убедили начальство, что противник если и будет нас атаковать – то здесь, в дефиле между рощей и рекой. Тут нам армию как следует не развернуть и численное преимущество не реализовать. А пушкарей наших пруссаки вряд ли сильно уважают после того, как увидели их в деле. Так что в штабе было принято решение усилить наш участок. Не очень понятна логика, зачем в узкое дефиле загонять еще три полка, но решение принято, и бригада Румянцева уже прибыла.

Сегодня днем на большом поле за рощей случилась какая-то большая заварушка. Часто стреляли ружья, несколько раз бабахнули пушки, били барабаны… А у нас тишь да гладь. Даже по тревоге подняли не всех, а только гусарские полки. Видимо, с вершины холма генералу Леонтьеву было видно, что ничего особенного не происходит, вот он и не поднимал людей в ружье почем зря. Солдатам и так было чем заняться: они восстанавливали и готовили к очередному маршу обоз. За несколько дней солдаты арьергарда генерала Панина на той стороне реки смогли нормально укрепиться, возвели валы и редуты. Вагенбург стал больше не нужен и повозки отправили обратно в свои полки. Только вот те солдаты, что собирали вагенбург вокруг переправы, – они особо не заботились о сохранности чужого имущества. Потому вернувшиеся в полки повозки требовали ремонта.

Слуга капитана метнулся в шатер доложить о моем прибытии, потом выскочил и приглашающим жестом откинул полог.

Захожу.

За небольшим походным столиком сидят сам капитан Нелидов, поручик Нироннен, молодой поручик Чижевский и вечно хмурый прапорщик Семенов. На столе – чайник, расколотая на мелкие кусочки сахарная голова и три чашки. О, и планшет мой приволокли, на который я листы вешал зимой. Он, оказывается, все это время в обозе у Мартина Карловича был. Надо же какой хозяйственный! Ничего не выбрасывает!

Капитан Нелидов оглядел меня с ног до головы и слегка язвительно бросил Нироннену:

– В каком виде у тебя люди, Мартын! Мокрые, в грязи изгвазданные… как чухонцы. Совсем их распустил!

Нироннен нахмурился и непонимающе уставился на Нелидова. Молодой Чижевский вдруг засуетился, встал и робко промямлил:

– И правда, что же это мы, Мартин Карлович!

Нелидов ухмыльнулся и ткнул пальцем в Чижевского:

– Во, видишь! Молодой, а соображает! Давай, Мартын. Иди в роту, настучи всем по рогам, пусть приведут себя в божеский вид. А то тут по холму генералов шныряет, как мышей в овине. Увидит кто из них таких чумазиков – сраму не оберешься!

– Виноват! – буркнул Нироннен и поднялся со скамейки.

Я сделал шаг в сторону, пропуская выходящих гос под офицеров.

Капитан Нелидов проводил взглядом Нироннена и Чижевского, покосился на флегматично отхлебнувшего чаю Семенова и повернулся ко мне.

– Чего замер? Рассказывай давай, – и ткнул пальцем в стоящий в сторонке планшет. – Вон, листок на рамку свою повесь и рисуй. Да так, чтобы понятно было, без всякой там зауми.

Вдох, выдох. Ну, поехали. Строго и по существу. «Дорога пряма или кривизна какая есть все то аккуратно записывать». Помню, как же.

– Роща труднопроходимая. Лиственная, с густым подлеском, буреломом из сухостоя. Почва топкая. Тут и дожди виноваты, и еще Второй Московский полк встал лагерем на восточной опушке и растоптал в хлам русло ручейка, что с поля к реке течет. Этот самый ручей сейчас берега потерял и всю рощицу затапливает. Слякоть сплошная. Звериные тропки есть, но Сила говорит – от мелкого зверя. Зайцы там всякие. Лосей да оленей в роще местные обыватели давно повыбили, потому человеку по здешним звериным тропкам пройти тяжело.

– Конечно, повыбили, – усмехнулся Нелидов. – Знаешь, как тут деревни называются?

– Мишулен, Удербален, Даункельн… – начал перечислять я, но Нелидов меня перебил:

– А еще Гросс Егерсдорф и Кляйн Егерсдорф. Большая и малая егерские деревни, если по-нашему. Вот и повывели зверя промысловики здешние. Давай дальше.

Капитану явно нравилось демонстрировать свою осведомленность. Интересно, он все это сам узнал или его только что Нироннен в курс дела ввел? У Нироннена ведь есть ундер-офицер Фомин, который знает вообще всё.

Продолжаю:

– Повдоль рощи просека узенькая, дорожка от Норкитена к этому самому Гросс Егерсдорфу. До просеки идти еще нормально, а дальше, через дорогу – мох слабый, слякоть по колено. Я еще нормально прошел, а один мой солдат несколько раз падал и замок ружейный в луже извалял.

Нелидов гоготнул:

– Можешь мне не рассказывать сказки, что, мол, после марша по грязюке ты не стрелок. Я и сам в солдатах был и в походы ходил. Давай дальше. Что там сегодня за шум был?

Ну, дальше так дальше. Продолжаю:

– Там, за деревнями, на той стороне поля, у самого Норкитенского леса конные между собой сцепились. Пруссаки заслоны наших казаков сбили, те бросились врассыпную. Тогда в основном лагере пробили тревогу и всю армию в поле вывели. Мы как раз до самой опушки дошли, все построение своими глазами видели. Наши все поле поперек перегородили в две линии, от восточной опушки до самой деревни Даункельн. И там дальше, на Зитерфельде, конные двигались.

– Как строили ордер баталии? Кто где?

– Наши? Ну с нашего края от Второго Московского линию ставили Киевский, Выборгский и Нарвский. Дальше не разглядел. За ними шли уже другой дивизии, я видел флаги Ладожского, Углицкого и Вологодского полков.

– Ясно. Правый фланг Лопухин, центр – Броун, – кивнул Нелидов. – А неприятель?

– Так это… не было особо неприятеля. Я когда на дерево залез – их конные уже обратно уходили, только хвост колонны увидел. У тех, кого видел – флаг такой… белый, с четырьмя зелеными кругами по углам и большой круг с черной птицей в центре.

Нелидов понятливо кивнул:

– Третий кирасирский из конницы генерала Шорлемера. Ясно. И что? На этом все закончилось?

– Ну да. Только пушкари, когда в середине свои орудия ставили, – гусары вперед выехали да деревеньку одну подожгли, которая чуть правее Удербалена. Видимо, пушкарям палить мешала. Небольшая такая, домов штук пять и маленькие риги.

– Кляйн Егерсдорф. Это все?

– Ну да. Я там Ерему и половину шестака оставил дальше наблюдать, а сам вернулся вам доложить. Думаю, что армия там до сих пор так и стоит. Сигнала к отбою не слышал. Желаете сами взглянуть? Могу проводить.

Нелидов задумчиво побарабанил пальцами по столу и после паузы ответил:

– Нет. Чего попусту ноги бить? Ты давай вот что сделай. Людей наблюдать оставил – это правильно. Но и сам туда иди. Люди говорят, ты бегаешь хорошо. Сиди там. Поесть с собой возьми и людей шестак. Смотри, прикидывай. Если вдруг мы пойдем в ордер баталии строиться – я за тобой пришлю кого-нибудь.

– Слушаюсь, ваше благородие!

– Ты же шпион, Серов? – с какой-то внутренней болью вдруг сказал Нелидов. – Смотришь тут, что у нас делается, да Лопухиной все как есть расписываешь, ведь так? Ну вот и продолжай шпионить. Смотри на своего Лопухина. Что делает, как делает. И думай, кто из нас прав – я или Васька с твоей синеглазкой. И подумай, на чьей ты стороне. Как что-то пойдет не так – беги со всех ног ко мне и ставь в известность. Ну или не беги, если думаешь, что они правы и с ними тебе лучше. Понял меня?

– Так точно! – дрогнувшим голосом ответил я и почувствовал, что краснею. – А что именно пойдет не так? Сражение начнется? Или еще что?

– Увидишь – сам поймешь. Все, сгинь с глаз долой, – махнул рукой Нелидов.

Я дернулся было развернуться, но остановился.

– Разрешите один вопрос, Алексей Андреевич?

– Ну?

– Этот господин в черном, с которым вы разговаривали тогда, в Мариенбурге. Он кто? Вы знаете, как его найти?

Нелидов поморщился как от зубной боли.

– Этот-то? Тоже, знаешь ли… Он про себя, наверное, как и ты, думает, что шпион. Но я так думаю, что он просто обыкновенный подлец. А тебе до него какое дело?

Я стиснул кулаки.

– Он солдата моего убил. Там, в Мариенбурге – это по его приказу напали.

Нелидов пожал плечами:

– Увидишь его – убей. Принесешь мне его голову – осыплю золотом. А если кто узнает, что ты его убил – тебя тут же казнят. И, может, всех твоих людей заодно.

Я оторопел, а Нелидов продолжил с усмешкой:

– Я же вижу, капральчик, что ты в офицеры выбиться хочешь. Может, батюшке своему что-то доказать желаешь, может, просто жаждешь красивой жизни, и чтобы слуги в золоченых ливреях тебе задницу подтирали. Хочешь, заберу тебя с собой в Петербург? Посмотришь, как наши… – Нелидов потыкал пальцем в потолок шатра, – дела делают. Там такие люди – твоя синеглазка и рядом не стояла. Увидишь, что они творят, – сразу же прибежишь, на колени упадешь и будешь умолять галуны с тебя спороть и отправить в дальний гарнизон, подальше от этого всего. Веришь мне?

Ну вот, а Левковичу говорил, что в походе не пьешь. А сам, наверное, уже заложил за воротник. Или это у тебя крик души такой? Что тебя гнетет, Нелидов? Что ты докопался до генерала Лопухина? Его и весь наш полк, и вся наша армия хвалит, а ты почему на него вызверился? А Мария Абрамовна Черкасская, которую ты упрямо величаешь Лопухиной, – почему она тебя так боится?

Но вслух сказал лишь:

– Разрешите идти?

* * *

И вроде бы август, а по ночам прохладно, будто осенью. Хотелось забиться поглубже в рощу, развести костерок, согреться, запечь в углях картошку… Судя по тому, что я видел, пока мы шли вечером через рощу, – многие дозорные так и поступили. Расслабились, елки-палки.

Такой вот непонятный момент. Когда мы шли сюда от Мемеля – армия повсюду выставляла бекеты и посты, будто неприятель совсем рядом. А сейчас, когда неприятель действительно рядом – все почему-то расслабились и стали откровенно филонить в дозорах.

Ветеранами себя почувствовали, что ли? Ну да, понятно. Уже почти три недели вокруг полковых лагерей не стихает стрельба. То очередная засада местных партизан, то стычки наших конных разъездов с прусскими, то целых два раза крупные силы противника выходили в поле строй на строй – сегодня и позавчера… Поверили, что ли, что вся война такой будет? Мол, конные меж собой постреляют, и на этом всё? И ладно бы всякие недоумки из Нарвского или Троицкого полков. Но мои-то с чего вдруг распустились? Привыкли числиться лучшей ротой и подумали, что раз они лучшие, то и служить можно с поблажками да вполсилы?

Пришлось ребят немножко взбодрить капральской тростью. А разгильдяя Сашку целых два раза. Да, парни, я понимаю, что вам обидно. Да, я вижу, что вы там шепчетесь в сторонке – мол, совсем Жоре власть голову вскружила, был свой в доску, а сейчас окончательно превратился в подонка капрала. Все понимаю. Только вот я не забыл Никиту и ту холодную ночь в Мариенбурге. И вам забыть не дам. Можете сколько угодно ругаться сквозь зубы. Мне плевать, брань на вороту не виснет. А за полем извольте наблюдать. Пусть сейчас и ночь, пусть ничего не происходит, а все равно. Велено – значит, наблюдай.

Ерема, которого мы сменили на наблюдательной точке в роще, сказал, что наши войска ушли с поля уже почти на закате. Сейчас поле чистое, только темные силуэты домов пустующих деревень. Все деревенские обыватели попрятались в окрестных лесах. Дураков нет оставаться в домах меж двух армий, которые готовятся сойтись в битве. В том числе несколько семей укрылись в нашей рощице, Ерема их своими глазами видел.

А еще Ерема заметил несколько мальчишек, которые со всех ног бежали от нас на ту сторону поля, в дальний Норкитенский лес. Может, просто в догонялки играют, а может – побежали получить монетку за информацию от прусских офицеров.

Наших же конных патрулей в поле не было. Видимо, кавалеристы до сих пор зализывали раны после стычки с всадниками этого самого генерала Шорлемера. Новых конных разъездов что-то не видать. Складывается впечатление, что наших командиров вообще не интересует процесс сбора информации о неприятеле.

Так ночь и прошла. Одна пара солдат сидит на выбранных Еремой удобных деревьях и наблюдает. Вторая отдыхает внизу, а третья спит на лежанке из лапника, завернувшись в епанчу. Каждые пару часов меняемся.

Примерно в четыре часа утра с востока, со стороны лагеря наших главных сил раздался мерный рокот барабанов. Играли бой-сигнал «генеральный марш».

Вот почему конные ночью не патрулировали. Давали отдых лошадям, готовились к выступлению. Генеральный марш – это значит, как всегда, вперед пойдут обозы, а легкая конница будет их прикрывать. Где-то ближе к обеду вслед за обозами выступит пехота, чтобы налегке догнать обоз там, где обозные начнут оборудовать временный лагерь. Значит, враг испугался нашей сегодняшней демонстрации силы и отступил, решив не ввязываться в генеральное сражение. А мы, получается, пойдем его догонять.

– Гляди, Жора! – взволнованно окликнул меня Степан и немедленно исправился: – Виноват… Господин капрал, смотрите! Вон, там!

Я вскочил. Ни черта не вижу, все поле укрыто плотным предутренним туманом.

– Сюда! Отсюда хорошо видно!

Вскарабкиваюсь на дерево, смотрю в ту сторону, куда показал взволнованный Степан. В опустевших деревнях на поле – ни единого огонька. А вот дальше, на южной дороге, что ведет к Алленбургу, над стелющимся по земле туманом отчетливо виднелись знамена. Много знамен. И большие полковые, и маленькие ротные. Идет большая колонна. Бросил взгляд на запад. Там, на дороге из Велау уже около самого местечка Куткейм – еще одна. Знамена, знамена… И идут-то молча, черти. Без барабанного боя.

А у нас… До стоянки Второго Московского полка и раскинувшегося сразу за ним армейского лагеря где-то полверсты, но даже отсюда видно, что вся дорога забита выползающими телегами полкового обоза. Генеральный марш ведь.

Приплыли. И как теперь в случае тревоги прикажете армию в поле выводить? Прямо сквозь сгрудившиеся на дороге телеги обоза? Строй сломается, солдаты перепутаются, пока их снова всех выстроишь по своим капральствам…

– Заноза, Бука, подъем! – кричу и быстро спускаюсь с дерева.

– Уже не спим, господин капрал, – ворчит вечно недовольный Белкин.

Я присел у костерка, достал из планшетки листок и карандаш и быстро набросал несколько строк.

– Очень быстро. Вот с этой бумагой – бегом к капитану. Тревога. Пруссаки наступают!

– Так надо всем в полк возвращаться! Там же… – растерянно пробормотал побледневший Сашка и тут же получил хлесткий удар капральской тростью по бедру.

– Нам велено наблюдать. Значит, будем наблюдать. А вы двое – бегом, бегом!

Оглядываю оставшихся. Ну чего уставились, как на новые ворота? Ах да, точно. Без команды же нельзя!

– Штыки примкнуть, ружья зарядить. Продолжаем наблюдение. Без команды не стрелять.

И лезу обратно на дерево.

Где-то через четверть часа в нашем лагере на холме сигнальщики пробили тревогу. С задержкой минут в пять зарокотали тот же самый бой-сигнал барабаны лагеря главных сил.

А пруссаки тем временем ровными колоннами выползали с двух сходящихся лесных дорог на поле и спокойно, батальон за батальоном, шли мимо деревень. Второй Московский еще мечется в хаосе, пытаясь выставить хоть кого-то в ордер баталии, а пруссаки тем временем спокойно идут колоннами вдоль поля. Судя по знаменам – их там четыре полка против нашего одинокого Второго Московского. А с лесных дорог на поле выползают все новые и новые полковые колонны. Похоже, сюда пожаловал весь корпус генерала Левальда в полном составе.

Светало. Утренний туман потихоньку слабел. Скоро взойдет солнце.

С нашего холма за спиной одна за другой ухнули три пушки. Что там? Ага, вижу. Со стороны Куткейма появилась прусская кавалерия. Точь-в-точь как во время той разведки боем днем пятнадцатого августа. Только вместо синих мундиров, что были на конниках генерала Рауша, на дороге виднелись знакомые всей армии желтые кафтаны гусар полковника Малаховского.

Синяя колонна пруссаков за полчаса дошла до самой восточной деревни на поле и начала разворачиваться в линию фронтом на север. К этому времени Второй Московский полк успел выстроить хоть корявенькую, но все же линию. А в заторе из телег там, на восточной опушке рощицы стали густо мелькать красные камзолы наших и появились знамена Выборгского полка, а вслед за тем – Нарвского и Киевского. Солдаты просачивались между загромождения телег и под крики заполошно бегающих офицеров выстраивались в боевой порядок.

Хорошо, что пруссаки сделали паузу на развертывание колонн в правильную боевую линию. Если бы они и дальше шли в атаку колонной и ударили бы с ходу – застали бы наших прямо у тележного затора. Вот тогда было бы худо. А так – потеряли темп и дали нашим шанс.

Из-за горизонта показалось солнце, и тут же грянул первый ружейный залп пруссаков, а за ним, после совсем короткой задержки – ответный залп наших.

Поле продолжало заполняться солдатами в синих мундирах. Сколько же их тут, а? Если на глазок – то даже побольше будет, чем толпа на подходе к стадиону перед матчем «Зенит» – ЦСКА. А один из прусских батальонов так и вовсе шел прямо на нас. В какой-то момент я подумал, что они сейчас войдут в рощу, и нам бы сменить позицию… Но нет, где-то в сотне шагов от опушки прусский командир батальона что-то рявкнул на немецком, и колонна начала разворачиваться налево, к нам боком, фронтом в сторону линии Второго Московского.

Никто из прусских солдат не пристегнул к мушкету штык. Наши линии вон, все штыками ощетинились, а пруссаки – нет. Только офицеры шпаги из ножен вынули и все.

Гортанная команда – и еще один батальон окутался дымом ружейного залпа.

– Наших бьют… – с отчаяньем прошептал Степан, крепко стиснув цевье мушкета.

Угу. Прошляпили появление неприятеля. Привыкли к тому, что нас много, их мало, мы сильные, они нас боятся…

Нелидов сказал: как что-то пойдет не так – бежать к нему со всех ног. А как тут узнать, что это – «пойдет не так»? Как по мне – сейчас все идет не так. У наших и в помине нет того порядка, что был вчера днем. На тех местах, где давеча ровными рядами стояли весь день русские полки, – сейчас развернуты линии пруссаков. А у наших там, у самой кромки леса – очень неудобные позиции. За спиной густой лес, мешающий маневру, слякоть от растоптанного ручья под ногами… Прусские линии уже вперед не идут. Остановились и раз за разом окутываются дымом ружейных залпов. Наши вроде бы огрызаются, палят в ответ. С моего дерева видно, как в прусских рядах после каждого залпа наших падают солдаты в синем. Но мало. Значительно меньше, чем падает солдат в красном.

В огневом бою у пруссаков преимущество. У них больше мушкетеров бьют по линии Второго Московского полка. Потому и штыки не примкнуты. Чтобы никому из офицеров даже в голову не пришло гнать солдат в рукопашную. Стоят, бьют залпами и методично реализуют свое численное превосходство.

– Надо что-то делать, господин капрал! – взмолился Степан.

– Наблюдать! – почти прошипел я сквозь зубы.

Именно так. Ничего мы сейчас вчетвером не сделаем. Бросаться в бой поодиночке – это до добра не доведет. Помню урок Фомина – «ты как вчера воевал – так больше не воюй».

Я прекрасно вижу несколько прусских командиров, что верхом на лошадях стоят за спинами повернутого к нам боком прусского батальона. Если мы вчетвером сейчас выскочим из леса и бегом побежим в их сторону, тут до них метров полтораста… Добежим, дадим залп, потом в штыки… авось кого из офицеров и убьем.

И все на этом. Толку никакого. Этих самых офицеров у пруссаков – пруд пруди. Просто придут другие и будут топтать копытами наши истерзанные тела.

Тут нужно подкрепление. И уже тогда, вместе со всеми, в составе линии…

Вот если бы сейчас спустились полки Леонтьева с холма, обошли через западную опушку, где мы стояли пятнадцатого числа во время разведки боем – то ударили бы пруссакам в тыл. Но нет. Я посмотрел – там, на западной дороге, тоже полным-полно прусских войск. Неприятельские пушкари ведут артиллерийскую дуэль с пушкарями Леонтьева, конники стоят ровными рядами, готовые в любой момент сорваться в атаку, если вдруг наша пехота покинет оборудованные редуты и рискнет спуститься с холма в поле. Строго говоря – они просто заперли небольшими силами всю бригаду генерала Леонтьева в узком дефиле и их, пруссаков, это вполне устраивает. Стоят спокойно, на рожон не лезут, а в это время на большом поле между нашей рощицей и Норкитенским лесом идет избиение застигнутых врасплох русских полков.

Пальба все шла и шла. Казалось, вроде совсем недавно все началось, а солнце уже вон как высоко поднялось. Наверное, сейчас часов восемь утра, если не больше.

Так, а это что такое?

Из-за спин заметно поредевшей линии Второго Московского показалась группа конных в зеленых кафтанах и по самому краю рощицы рысью направилась прямиком к линии пруссаков. Повинуясь команде, ближний к нам прусский батальон тут же прекратил стрелять. Синие мушкетеры закончили перезарядку и поставили мушкеты к ноге.

В головном всаднике, что ехали со стороны наших, я узнал генерала Лопухина. У него и лошадь приметная, да и сам он хорошо знакомая в войсках личность. Точно – Лопухин. Пегая кобыла, желтый генеральский шарф… И большой белый платок в его вскинутой вверх правой руке.

Кажется, именно это имел в виду капитан Нелидов, когда говорил «если вдруг что пойдет не так».

Глава 22

Я бегу по лесу, уворачиваясь от веток, перепрыгивая через ямы и промоины, проламываясь с разгону сквозь кустарник. Быстрее, назад на холм!

Вылетаю на узкую просеку, битком забитую повозками. Возницы испуганные, лошади в упряжках ржут и бьют копытами. Головную телегу остановили казаки, которые увидели в поле прусские колонны. Она попыталась было развернуться, но сзади напирали другие, и теперь вся просека больше напоминает стену вагенбурга, чем лесную дорогу. Вперед – страшно, назад – некуда.

– Осторожнее! – кричит мне один возница. – Тут шатер господина майора…

Я не слушаю. У меня нет на это времени. Просто отбрасываю плечом возницу на круп лошади и перепрыгиваю телегу по верху, протоптавшись изгвазданными в грязи башмаками по какому-то тюку с вещами.

Спрыгиваю с борта телеги и врубаюсь в кусты на противоположной стороне дороги. Под ногой какая-то ямка, и я чуть не потерял равновесие, но удержался, лишь гулко протопал башмаками по дерну. Вслед мне полетел крик:

– Трус! Сбежал!

А я уже карабкался вверх по склону на холм, опираясь на мушкет на манер посоха. Быстрее!

Наверху, на холме, солдаты стояли в колоннах прямо посреди не до конца свернутого лагеря. Гудели голоса. Несколько генералов у большого шатра о чем-то переговаривались и активно жестикулировали. Кручу головой, озираясь. Так, наши где? А, вон, вижу знамя! Скорее туда!

Криков и суеты на холме много. Пешие адъютанты и посыльные бегают по лагерю с приказами и докладами. Из-за развернутых в теснине дефиле палаток и всякого солдатского скарба конному особо не развернуться, а свободные проходы на улочках забиты выстроившимися в колонны солдатами. Тут и одному нашему Сводному Гренадерскому было тесно соседствовать с гусарами, а когда пригнали еще три полка пехоты и дополнительный гусарский в довесок, да еще прибыли телеги обоза с разобранного вагенбурга… Полное впечатление, что я не в армейском лагере, а на блошином рынке в воскресный день.

Протискиваюсь сквозь построение гренадерской роты Вологодского полка и добегаю до нашего знамени.

Рота стоит в полном порядке, аккуратными рядами. Сверкают на солнце штыки, унтера Ефим, Фомин и Годарев деловито прохаживаются вдоль строя и осматривают снаряжение на солдатах, поручик Нироннен что-то размеренно втолковывает взволнованному Чижевскому. Прапорщик Семенов флегматично держит знамя, рядом с ним замерли с палочками на изготовку оба ротных барабанщика.

Все спокойны и собранны, без особых следов волнения на лицах. Только капитан Нелидов ходит из стороны в сторону, словно тигр в клетке, и яростно впечатывает каблуки сапог в дерн. Иногда останавливается, поворачивает голову, прислушиваясь к грохоту сражения, доносящемуся из-за рощи, и снова шагает.

– Господин капитан! Господин капитан! – кричу я со сбившимся дыханием. – Там!

– Что? – резко повернулся ко мне Нелидов.

– Там… то самое. Что-то не так.

Нелидов сделал пару быстрых шагов и подошел ко мне в упор.

– Говори.

Чуть-чуть оттягиваю камзол рукой, пытаюсь отдышаться. Слишком быстрый темп бега взял, на подъеме дыхалку сбил. Ничего, не впервой, быстро восстановлюсь. Я к бегу привычный.

– Что там? – Нелидова перекосило от бешенства.

Вдох, выдох. Чуть наклонился к капитану, почти касаясь его парика треуголкой. Шепчу осипшим голосом:

– Им не удалось опрокинуть Второй Московский. Пришло наше подкрепление, пруссаков удержали. И…

– Ну? – капитан Нелидов ухватил меня за пояс и притянул к себе. – Не мямли!

Я на мгновение зажмурился и выдавил из себя:

– Генерал Лопухин сдается. Мне показалось, что кто-то из прусских офицеров подал ему сигнал – и Лопухин поехал к неприятелю с белым флагам. Минут десять тому назад.

Нелидов чертыхнулся и оттолкнул меня толчком ладони в грудь.

– Где? – капитан повернулся к роще и будто даже привстал на цыпочки, словно пытаясь заглянуть, что творится там, за широкой полосой деревьев.

– Прямо рядом с опушкой, там стреляют меньше. На самом поле очень уж много войск.

Нелидов повернулся вправо, влево, бегло осматривая переминающиеся с ноги на ногу колонны солдат и продолжающих совещание у шатра старших офицеров.

За холмом, ближе к реке, ржали испуганные артиллерийской пальбой лошади, спешенные гусары держали коней под уздцы, пытаясь их успокоить.

Капитан неслышно ругнулся сквозь зубы:

– Не успел. Хотя… Что уж теперь-то…

И повернулся к выстроившейся роте:

– Что встали, черти? Айда за мной!

Выхватил шпагу из ножен, поднял ее над головой и, не оглядываясь, быстро зашагал по склону холма в рощу. В сторону от пинка полетел чугунок, кем-то оставленный у палатки, опрокинулась бадейка с водой… Вслед за ним зашагал и я. Поддавшись хулиганскому настроению, мимоходом поддел штыком деревянную стойку палатки, и она с хлюпаньем сложилась.

За спиной раздался восторженный гул голосов, и земля будто содрогнулась от топота сотен башмаков.

– Знамя! Знамя как же? – раздался срывающийся голосок поручика Чижевского.

– Там разверну, – флегматично ответил ему прапорщик Семенов, – не хватало еще об ветки изодрать.

Я хотел было идти так же, как капитан – напролом, уверенно и не оборачиваясь, но не смог побороть любопытства и оглянулся.

Весь склон холма за нами покрылся красной лавой солдат. Похоже, за нами пошла не только наша кексгольмская рота, но и все, кто был рядом. Чуть правее, неподалеку от генеральского шатра среди суетящихся пеших офицеров в белых шарфах выделялась массивная фигура всадника в золотом шарфе. Генерал несколько секунд смотрел на наш демарш, покачал головой и бросил коня рысью через лагерь, энергично махая рукой тем солдатам, что еще стояли в колоннах.

Прибавляю шаг. Рядом со мной возникают Сашка, Ерема, Семен Петрович и все остальные из моего капральства.

Бросаю им через плечо:

– Парни, там на просеке затор из телег. Помните, тем летом отрабатывали штурм редута? Покажете пример. Чтобы один другого подсаживал и перескакивали поверху. Протискиваться меж повозок только время потеряем.

В роще становится тесно. Выбирать тропинку уже не получается, справа и слева все битком забито людьми. Перебрасываю мушкет в левую руку, выхватываю шпагу, чтобы прорубаться сквозь чащу, как это лихо делает капитан Нелидов.

Шпага погибшего поляка хороша. Ветки смахивает на раз. Получается эффектно, и вскоре роща наполняется треском ломаемых ветвей. Прем напролом в буквальном смысле, сметая массой тел кустарник и втаптывая в слякоть ободранные ветки.

Вот и просека. Кажется, телеги встали еще теснее. Завидев показавшуюся из чащи нашу нестройную толпу, давешний извозчик визгливо закричал:

– Не сметь! Эта повозка принадлежит…

Короткий тычок капитана в грудь, и слова забулькали у безымянного слуги в горле.

– Вперед! – командую и подбегаю к телеге. Перед ней уже присел на колено Ерема. Встаю ему на плечи и взлетаю на повозку, продрав носком башмака какой-то тюк. Испугавшаяся лошадь дернулась было, но ее уже крепко держал за недоуздок Ефим.

Мой пример увидели все, и вот уже красная волна солдат захлестнула сгрудившиеся повозки, перелилась на ту сторону просеки и втягиваясь в лес. Где-то, заскрипев, подломилось тележное колесо. Испуганно ржали лошади. Краем глаза отмечаю, что в толпе солдат позади мелькает золотой шарф того самого массивного генерала, что только что скакал по холму. Надо же! Вроде генерал, а не брезгует пешком ходить вперемешку с грязной солдатней! Кто это, интересно? У нас на холме генералов столпилось столько, что всех и не упомнишь!

За спиной на западном краю холма загрохотали ружейные залпы. Похоже, генерал Леонтьев решил связать боем прусский заслон, прикрывая наш бросок через лес. Интересно, это такой план, или наши генералы и правда умеют реагировать на быстро меняющуюся обстановку?

Что за мысли лезут в голову? Ну конечно же умеют, на то они и генералы! Не отвлекайся, Жора! Вперед! А то господин капитан вон уже как далеко оторвался.

По эту сторону просеки роща более сырая. Башмаки хлюпают в слякоти. В толпе солдат то и дело кто-нибудь поскальзывается и падает, но соседи тут же в несколько рук помогают такому подняться.

И сзади, и слева сквозь топот, ругань и пыхтение солдат доносится грохот битвы, а прямо впереди никакой пальбы. Неужели опоздали, и битва укатилась налево, на восток, к переправе?

А вот и конец рощи. Деревья стоят пореже, подлеска практически нет, вываливающимся из чащобы солдатам есть где накапливаться и собираться в группы.

Вижу, как с нашего наблюдательного дерева спрыгнул Степан и суетливо подбежал к прущему, как бегемот, капитану. Что-то объясняет на ходу, размахивая и показывая руками.

Рядом ворчит прапорщик Семенов:

– Ну вот, здесь уже не так тесно! – и одним движением распускает шнуровку на свернутом вокруг древка знамени.

Идем вперед, Семенов держит знамя перед собой наперевес. Поднимать опасается, чтобы не запутаться в деревьях.

Капитан Нелидов вышел к самому крайнему деревцу рощи, за которым уже было чистое поле. Встал и повернул руку со шпагой в сторону от себя, как шлагбаум.

– Становись!

Толпа солдат дошла до него, и впереди идущие начали один за другим останавливаться. Кто просто отдышаться, кто повинуясь команде Нелидова, а кто-то просто растерялся от открывшегося нам зрелища.

Поле перед нами, насколько хватало глаз, было забито людьми в синих мундирах.

Сколько же их там? Тысячи, десятки тысяч!

Метрах в ста впереди стояла группа всадников. Генерал Лопухин без шпаги, но со свитой, а перед ним несколько прусских офицеров с широкими лентами золотого цвета на мундирах. Тоже, небось, генералы. А еще рядом гарцевал на вороном коне знакомый мне человек в черном. Вон ты где, зараза.

Наше шумное появление на опушке рощи быстро заметили. Один из прусских офицеров заорал сиплым голосом, барабанщик выдал отрывистую дробь, и ближайший из неприятельских батальонов смешался и начал перестраиваться фронтом в нашу сторону.

– Быстрее, быстрее строимся! Заряжай! – заорал Нелидов.

Оказавшиеся рядом Фомин, Ефим и Годарев побежали вдоль толпы в красном, крепким словцом и тычками выстраивая солдат в линию. А сзади, из леса, все напирали и напирали новые солдаты.

Отодвинув меня плечом, вперед прошел плотный плечистый мужчина в генеральском золотом шарфе. Но направился не к Нелидову, а напрямик к тому дереву, с которого недавно спрыгнул Степан. Миг – и генерал уже карабкается по ветвям на облюбованный нами наблюдательный пост.

– Строимся, строимся!

Я-то чего стою? Я же капрал! Кручу головой, оглядываю напирающую из рощи массу солдат в красном и пытаюсь хоть как-то направлять группы солдат, но людской поток подхватывает меня и выносит к самому началу поля.

– Правее забирай! Линию! – надрывается Годарев.

– Куда прешь! Вон туда встань! – вторит ему Ефим, подталкивая этого же солдата в другую сторону.

Вдруг над всем этим людским морем раздался зычный крик с заметным немецким акцентом:

– Полк! Слушай мой команда!

Да так громко, так властно, что на какой-то миг замерли даже те, кто буром пер из рощи и не видел происходящего впереди.

Кричал тот самый генерал с дерева.

– В штыки! Товсь!

Наша ставшая уже достаточно плотной толпа азартно загудела.

Я стоял как раз между деревом и капитаном Нелидовым. На лице капитана мелькнуло удивление вкупе с недовольством. Генерал спрыгнул с дерева и размашисто хлопнул Нелидова по плечу.

– Нельзя дать время. Успеют встать в линию – все пропало.

Нелидов наклонил голову в полупоклоне и сделал шаг назад. Генерал вскинул шпагу вверх и заорал так, что у меня начало зудеть в барабанных перепонках:

– В штыки! УРА!!!

Толпа подхватила крик словно стадион в матче Лиги чемпионов.

– Ура-а!!!

И людская лава красным выплеснулась из рощи в направлении только-только разворачивающих свой строй батальона пруссаков.

– Ура! – кричу я изо всех сил и не слышу себя, мой голос тонет в общем гуле.

Бегу вместе с всеми, стараясь не терять из вида хотя бы Сашку и Степана. Остальное свое капральство я растерял за время хаотичного марша по лесу. Мы мчимся без всякой линии, не соблюдая какого-либо строя. Просто летим вперед сломя голову, стараясь как можно быстрее преодолеть эти несчастные сто с лишним метров до смешавшегося в перестроении врага.

Прямо передо мной группа всадников. Генералы, офицеры, Лопухин со свитой, пруссаки и человек в черном. Чуть левее за группой конных – суетящийся батальон пруссаков, который, дрогнув от наших криков, в процессе перестроения пятится назад. Похоже, их офицеры и ундера тоже в растерянности. Так заняты разворачиванием строя, что забыли приказать солдатам примкнуть штыки.

– Ура-а! – летит над полем многоголосый рев.

До переднего всадника остается несколько шагов, я выставляю штык вперед и ускоряюсь. Но еще быстрее летит Сашка. Обгоняет меня, замахивается мушкетом… Всадник поднимает коня на дыбы и рубит саблей, Сашка подставляет под удар ствол и проваливается дальше, а я пригибаюсь, выставляю перед собой мушкет и впечатываюсь всем телом в живот вставшему на дыбы коню. Вскользь прилетает чем-то по голове, кажется, сбило треуголку и парик, соседи справа и слева бьют штыками лошади по задним ногам. А в спину мне упирается людская толпа. Свалка, короткая пауза и… конь с истошным ржанием заваливается на спину, погребая под собой всадника. Я спотыкаюсь о тушу, лежащий на спине конь дергает распоротой задней ногой, перебрасывая меня вперед… Ружье вылетело из рук, я распластался было на траве, но тут же поднялся и потянул из ножен шпагу. В голове гудело, онемела нога, по которой неизвестно откуда прилетел удар, но я все еще жив.

– Das haben wir nicht so vereinbart! – заорал оказавшийся рядом человек в черном в сторону генерала Лопухина, но в его коня уже врубились несколько наших пехотинцев, и через миг его захлестнул поток наших солдат.

Прихрамывая на правую ногу, ковыляю со шпагой в руке мимо генерала Лопухина и его свиты, мимо сбившихся в круг конных прусских офицеров, размахивающих саблями, вперед, туда, где клубится неровная толпа солдат в синем.

– Ура!

На давно забытом рефлексе вхожу в толпу неприятеля, словно на «третьем тайме» околофутбола: ногой в живот, рукоятью шпаги – в голову, левой опираясь на ствол выставленного куда-то в сторону вражеского мушкета. Плотно попадаю в парик врага и проседаю вслед за нокаутированным телом. Падаю, прижимаю пруссака к земле, и на мою спину тут же встают чьи-то башмаки, вдавливая нас с противником в землю.

Небольшая заминка от сошедшихся в клинче толп, упор ногами, дружный выдох и… наша толпа бежит дальше. Неизвестные герои спрыгнули с моей спины, и я смог приподняться на четвереньках.

Мы раздавили строй пруссаков, те дрогнули и бросились врассыпную.

– Ура!

Встаю в полный рост, пытаюсь оглядеться. Волна наших увлекает меня вперед.

Откуда-то сбоку раздается уже всем знакомый рык генерала:

– Забирай влево!

Повинуясь его крику, толпа солдат в красном зарябила и начала давить вбок, загоняя прусских солдат на восток.

Из ниоткуда возник поручик Нироннен и принялся хватать солдат за плечи и ремни, приговаривая:

– Сюда! Левее! Сюда!

Я огляделся в поисках знамени. Так, это углицкая рота, вон там – вологодцы… а, вон наше. Так… нам туда!

Хватаю ближайшего солдата с гербом Кексгольмского полка на лядунке – это, кажется, Федот из капральства Смирнова – и ору:

– Туда давай!

Тот ошалело кивает, и уже через миг вокруг нас скопилась стайка моих кексгольмцев.

Наша рота вываливалась из рощи с самого правого краю, потому, когда вся вылетевшая из леса толпа ударила во фланг и спины пруссакам и стала давить их влево, выдавливая на линию Второго Московского, Киевского, Нарвского и Выборгского полков, – наша рота вдруг оказалась позади всех. Слева вдоль рощи реяли флаги Воронежского, Троицкого и Новгородского полков, которые штыками гнали ударившихся в панику пруссаков, а наш сводный полк из шести рот спешно собирался в единое целое посередине поля между рощей и деревнями.

Генералу кто-то привел трофейного коня, и он теперь летал от знаменосца к знаменосцу, раздавая команды. А голос-то у генерала какой! С таким зычным басом ему бы в церковном хоре петь! Кричит так, что без всякого мегафона на всем поле слышно. И даже немецкий акцент в тему, на каком-то инстинктивном уровне прибавляет дополнительной строгости.

Прапорщик Семенов поднял знамя, давая сигнал к сбору, и вокруг него начали скапливаться вернувшиеся из погони солдаты нашей роты.

Деловито суетился поручик Нироннен, раздавая команды ундерам и капралам. Спохватившись, взялся за работу и я, находя в толпе солдат своего капральства и расставляя их по своим местам.

Перешагивая через тела солдат в синих мундирах, к нашему строю подошел весь перепачканный в крови капитан Нелидов. Обломок шпаги болтался у него на перевязи, небрежно прихваченный темляком к поломанным ножнам, в каждой руке тускло сверкали окровавленные штыки, которые капитан держал на манер кинжалов.

– Мартын! Хорош пятки морозить! Поворачивай линию туда! – и махнул рукой в сторону холма. Со штыка веером сорвались капли крови.

Я подравнял свое капральство – на удивление, оно оказалось почти в полном составе, восемнадцать из двадцати четырех человек – и, повинуясь жесту Ефима, занял свое место в строю. Степан ткнул меня в плечо. Я повернул голову – а он сует мне в руки мой же мушкет. Целехонький, только штык в грязи испачкался. И когда Степан успел его подобрать?

Бегло осматриваю замок, полку, кремень и подогнивную пружину. Выглядит все нормально. Досыпаю порох на полку.

Стоим, дышим. Выстроились в линию как-то совсем буднично, словно стоим не на поле брани, а экзерцируем на плацу. Разве что азартно переговариваются меж собой возбужденные солдаты, и ундера беззлобно, чисто формально декларируют:

– Разговорчики!

За спиной, на востоке, шум сражения стихает.

Зато нарастает пальба перед нами, на западе. Вологодский, Углицкий и Суздальский полки бригады Леонтьева, которые спустились с холма, чтобы связать боем прусский заслон, сейчас испытывают серьезные проблемы. Отогнать пруссаков они не смогли, но, выйдя за пределы западной опушки рощи, обнажили свой фланг. И сейчас на этот фланг накатывают с юга конные полки желтых гусар Малаховского и кирасиры, у которых знамя с пятью кругами. И двигаются так нагло, прямо параллельно нашему строю, совершенно не обращая внимания на наш полк.

Откуда-то сзади опять раздался зычный голос генерала с немецким акцентом:

– Где полковник Яковлев?

Я оборачиваюсь, пытаясь разглядеть, что происходит.

Генерал в золотом шарфе, гарцуя на трофейном коне, оглядывает поле боя. К нему, пошатываясь от усталости, подошел капитан Нелидов.

– Ты, забияка! – тычет в него перчаткой генерал. – Яковлева нигде нет, командуй сам. Веди линию вон туда, ударь во фланг Шорлемеру. Хоть все умрите, но дайте время Углицкому полку загнуть свой фланг.

– Сделаем, – спокойно ответил Нелидов.

Генерал кивнул и развернул коня обратно, в сторону все еще идущей рукопашной схватки.

– Барабаны! Бой!

Вдарили барабаны, задавая ритм. Чуть наклонились вперед ротные знамена, указывая направление движения. Шаг. Шаг. Пошли, родные. Держим строй!

До выстраивающегося в боевой порядок строя вражеских кирасиров метров триста-четыреста. Пока мы идем – они успеют ударить во фланг завязшей в перестрелке линии генерала Леонтьева. Леонтьевские нам сегодня хорошо помогли. Они связали боем вражеский заслон и дали нам возможность ударить в спину пруссакам, которые почти добили многострадальный Второй Московский. Теперь надо вернуть парням должок. Связать боем вражьих конников и не дать им пройтись по тылам линии.

Нелидов командует, и наша линия растягивается в построение в две шеренги вместо привычных четырех.

– Стой! Целься!

До врага метров триста, не добьем… Но приказ есть приказ. Вскидываю мушкет к плечу.

– Два пальца выше, – подсказывает Ефим.

Линия мушкетов едва заметно задралась вверх.

– Пали!

Щелчок, искра… Выстрел! Линия окутывается пороховым залпом. Я в голос отбиваю двенадцать счетов на перезарядку, вторая линия выходит из-за наших спин и идет вперед.

– Молодец капитан! – восхищенно цокает языком Ефим.

Мы дали один залп, после чего барабанный бой погнал нас вперед. Минут через пять я понял, за что Ефим похвалил капитана. Прусские кавалеристы уже изготовились к атаке на увязший в перестрелке Углицкий полк и даже не обратили внимания на появившуюся угрозу в нашем лице. До нас далеко, они все успеют… Нелидов растянул наши шесть рот почти на все поле, создав видимость большого войска, и дал залп, чтобы пороховой дым не позволил разглядеть глубину нашего построения. Это сработало. Кирасиры противника отвлеклись от Углицкого полка и начали перестраиваться в нашу сторону.

Сблизившись на двести шагов, наша линия дала еще один залп. С такого расстояния мы, разумеется, ни в кого не попали, но прусские конники заволновались, по их рядам прошла какая-то рябь. Тем временем Углицкий полк все-таки заметил опасность и начал загибать фланг, превращая линию своего полка в некое подобие однобокого каре.

Снова барабаны. Снова идем вперед тонкой линией. А пруссаки стоят. Им бы сейчас в галоп сорваться – и тяжелые кирасиры снесут нашу тонкую линию, даже не заметив.

Но нет, видимо, генерал Шорлемер видит себе ситуацию совершенно иначе. Проревели рожки, забили маленькие кавалерийские барабанчики, и прусская конница потянулась влево, на юг, в сторону деревни Мешулин.

– Стой!

Барабаны дублируют команду капитана.

– Каре!

Такие экзерциции мы отрабатывали сотни раз. Капральства одно за другим уверенно выполняют маневр, превращая линию полка в большой ромб.

– Час назад вон там, за деревнями, еще один полк кирасиров ехал, – проворчал оказавшийся рядом Ефим, – ну как сейчас навалятся на нас, пока мы одни в чистом поле…

Со стороны деревни Удербален показалась пара конных, которые во весь опор понеслись к нашему каре.

Посыльные. Интересно, с хорошей новостью или с плохой?

– Эй, румянцевские! Где полковник Яковлев? Кто командует? – запыхавшись, спросил подскакавший всадник.

О, а я его знаю! Это ж из кирасирского полка, которого мы зимой встретили под Псковом. Строгинов, кажется?

– С какой целью интересуешься? – отвечает вышедший из строя Нелидов.

– Вам приказ генерала Апраксина. Двигайте вон туда, – кирасир махнул рукой на юго-запад, – занимайте деревню Гросс-Егерсдорф.

– А кто поддержит? У меня по правую руку полк прусских кирасиров висит. И где-то у вас там за деревнями еще бегают. Ну как вдарят с двух сторон?

Кирасир Строгинов вдруг разулыбался до ушей:

– Не вдарят! Тут такое было, вы бы видели! Казаки ложное отступление сделали, а пруссаки поверили. Да и мы поверили, был грешок. Думали – все, струсили казачки. А это их казацкая хитрость оказалась. Пруссаки за ними погнались – и прямиком грудью пушкарям на картечь. Пока суд да дело – пехота Псковского полка им путь к отступлению перекрыла, и все, нет больше конницы Гольштейна. А как генерал Фермор со своими подошел – дивизии генерала Дона и генерала Калнейна бой не приняли, развернулись и в лес удрали. Не боись, пехота! На юге нет никого. Занимайте Гросс-Егерсдорф и собирайте пленных!

Нелидов пожал плечами и нашел взглядом поручика Нироннена. Тот все понял, вышел из строя и принялся рассылать посыльных в остальные роты нашего сводного полка.

А болтливый кирасир Строгинов добавил восхищенно:

– Ну вы молодцы, румянцевские! Всю баталию с ног на голову перевернули! Я всегда говорил, что генерал Румянцев далеко пойдет, попомните мои слова!

Я огляделся. Чуть левее того места, где недавно бились в штыки наши вышедшие из рощи полки, в сторону Зитерфельде на юг маршировали развернутые линии Ростовского, Нижегородского, Муромского и Вятского полков. Третья дивизия генерала Фермора наконец-то вступила в бой.

Прусский командующий, видимо, тоже увидел эти линии. Эффект внезапности реализовать не удалось, и теперь вышедшие из теснины лагеря под Норкитеном остальные войска нашей армии начинают методично реализовывать численное преимущество. Дальше продолжать сражение не имело никакого практического смысла, и прусские сигнальщики пробили бой-сигнал к отступлению.

* * *

Исколотое штыками тело генерала Лопухина нашли среди многих других на месте нашей отчаянной рукопашной схватки. Капитан Нелидов даже расчувствовался и, совершенно нехарактерно для себя, толкнул многословную речь. Про то, каким был героем генерал Лопухин и как он со своими телохранителями бесстрашно кинулся в бой, пытаясь спасти гибнущий Второй Московский. Солдаты похоронной команды, которые пришли забирать тело погибшего генерала, даже растрогались от такой речи. Многие не скрывали слез. Истерзанное тело генерала погрузили на носилки и понесли в сторону главного лагеря.

А я стоял пень пнем и пытался найти среди погибших пруссаков хоть кого-нибудь, кто успел бы пристегнуть штык.

Затем была проза войны. Офицеры праздновали, солдаты собирали по всему полю павших, складывая отдельно наших и не наших, работали трофейные команды, раздевая донага всех погибших и складывая отдельно окровавленные мундиры, казаки конвоировали к переправе многие сотни пленных, а я вместе с ротным лекарем Никанором Михайловичем до утра штопал раны в спешно поставленных палатках армейского госпиталя.

Раненых было великое множество. Стоны, крики, вонь прокисшей крови, жар от котелков, в котором я кипятил иглы и ножи для себя и других лекарей, тусклый свет факелов и масляных ламп…

Под самое утро меня нашел капитан Нелидов. Вошел спокойно в палатку, где мы работали вместе с Никанором Михайловичем, нашел свободный топчан и сел. Обдал меня ядреным перегаром и уставился немигающим взором.

– Куда вас ранило, господин капитан? – спрашиваю устало.

– Придумай сам, Серов, – мутно посмотрел на меня Нелидов. – Свои дела здесь я закончил, пора возвращаться в Петербург. У меня есть бумага о том, что негоден к службе по ранению. Наложи повязку так, чтобы не возникало вопросов.

Я на секунду растерялся, но тупая усталость от событий последних суток не дала выплеснуться удивлению наружу. Повязку так повязку. Мне не жалко. Снимайте камзол, господин капитан, подставляйте торс. Будете у нас раненным в грудь. Вот примерно так. Все, готово, ступайте с Богом в свой Петербург, раз уж так надо.

Выходя из госпитальной палатки, Нелидов замялся на секунду, будто хотел что-то сказать, но я уже шел к столу Никанора Михайловича. Много раненых. Очень много.

Эпилог

Захватить вражеский лагерь не удалось. Когда на следующий день после битвы первые отряды гусар прибыли под Велау – на том берегу реки Лавы прусское войско уже изготовилось к обороне.

Никаких попыток устроить погоню сделано не было. Днем двадцатого числа, по завершении похоронных работ, было устроено торжественное построение войск, парад и большой салют в триста выстрелов из пушек.

Наверное, это было красиво. Не знаю, не видел, я в это время работал в госпитале. Но судя по звукам – салют в честь победы русского оружия понравился всем.

Двадцать первого августа, на третий день после сражения, состоялись пышные похороны погибших генералов Лопухина, Зыбина, Капниста и тридцати пяти офицеров. Как положено – с построением всех полков, отпеванием полковыми священниками и прощальными залпами.

Тысячи нижних чинов – и наших, и прусских – к этому времени уже покоились в братских могилах на самом краю поля, у нашей рощи.

Все три дня нестроевые солдаты и офицерские слуги восстанавливали обоз, который был изрядно побит во время битвы. Где-то в середине сражения в большой лагерь у Норкитена прорвались драгуны прусского полковника Финкенштейна и успели натворить немало бед, пока их не вытеснили обратно в поле солдаты Первого Гренадерского полка.

Двадцать второго августа на север потянулись обозы с ранеными, через Инстербург, к Тильзиту и дальше за реку Неман. А двадцать третьего числа армия попыталась продолжить генеральный марш на Алленбург, который был прерван случившимся сражением. Но за эти дни прусские инженеры сделали дорогу на Алленбург совершенно непроходимой. Повсюду рвы, канавы, завалы из деревьев. К тому же двадцать четвертого августа снова зарядили дожди.

Двадцать шестого августа состоялся военный совет, на котором генералы признали дорогу на запад непроходимой, а наличие провианта в армии – недостаточным, и генерал Апраксин принял решение отступать всей армией в Тильзит, поближе к магазинам с провиантом. Хотя вернувшиеся из дальнего рейда казаки Краснощекова сообщили, что до самого Кенигсберга нет ни единой вражеской роты. Однако решение принято, и армия потянулась на восток, к Инстербургу, а оттуда повернула на север, через Зомерау по дороге на Тильзит.

На хвосте у отступающих армейских колонн снова появились неугомонные желтые гусары полковника Малаховского. Каждый день происходило по нескольку стычек настырных прусских конников с нашим арьергардом. Продолжали беспокоить партизаны. Стрельба вокруг марширующей армии не утихала ни днем, ни ночью.

Не раз и не два нашей роте приходилось вставать в каре поперек дороги и, ощетинившись рогатками, прикрывать отход казаков и гусар, защищая их от наседающей прусской конницы. Потом ночным маршем мы догоняли ушедшую вперед армию, а наутро все повторялось сначала.

И все это – на фоне недоедания, зарядивших осенних дождей и накопившейся за две недели усталости.

Генерал Апраксин как мог пытался ускорить движение армии. Обозы облегчались, сломавшиеся на марше телеги уже не пытались чинить, а попросту бросали на дороге, а наш сводный полк из шести рот, приписанный к арьергарду, доламывал и сжигал все то, что мы не могли забрать с собой.

В роте случились перестановки. Понесшим большие потери Второму Московскому, Киевскому и Нарвскому полкам срочно требовалось пополнение, и генералы собирали капралов и ундеров по всей армии. У нас забрали капрала Смирнова и двоих капралов из шлиссельбургских сироток, другие роты тоже изрядно проредили.

Офицер в роте остался всего один – поручик Нироннен. Капитан Нелидов уехал, напоследок о чем-то пошептавшись с солдатом Архипом, а поручик Чижевский навсегда остался там, в одной из офицерских могил под Гросс-Егерсдорфом. Молодой, наивный пацаненок из хорошей семьи и с хорошим воспитанием… Никто так и не смог рассказать, как он погиб. Вроде был вместе со всеми, а потом рота в запале рукопашной схватки пошла дальше, а он просто пропал из виду. Нашли уже глубоким вечером, когда разбирали погибших. И никто не узнал, успел ли этот хороший мальчик совершить свой воинский подвиг, о котором он так мечтал с самого начала похода.

Тринадцатого сентября армия начала переправляться через Неман у города Тильзит, а восемнадцатого наши шуваловские гаубицы накрыли неосторожно приблизившихся к тильзитскому мосту прусских пушкарей. Короткий артиллерийский бой под Тильзитом – это были последние выстрелы кампании 1757 года.

Сводный полк из шести рот был расформирован, и наша рота, переночевав в Тильзите, утром отделилась от армии и скорым маршем выступила в Мемель.

Мы возвращались домой, в родной Кексгольмский полк.

* * *

– Осторожно, двери закрываются! Следующая станция – Синево!

Электричка плавно набирала ход. Под потолком гудели кондиционеры, на диодном табло высвечивалась техническая информация о температуре в вагоне, скорости поезда и реклама садового инвентаря.

Толстый мужик на мягком сиденье напротив меня был сегодня удивительно опрятен. В строгом черном пиджаке, белой рубашке и с галстуком-бабочкой. Еще б морду свою пропитую умыл да побрился бы…

Странное дело. Обычно в видениях я был в той же одежде, в какой попал в то время, а сейчас вместо моих зимних ботинок – армейские башмаки. И штиблеты, застегнутые прямо поверх джинсов. Впрочем, это же видение. Я же не удивляюсь, что каждый раз вагон электрички разный? То старый, раздолбанный с деревянными скамейками, то что-нибудь среднее, а сегодня вон, гляди-ка – скоростная «Ласточка». Разбогател толстяк, что ли?

– Привет, старый, – устало буркнул я.

– Здорово, малец, – без улыбки ответил мужик. И добавил с какой-то тенью заботы: – Как сам?

Я пожал плечами.

– Я-то в норме. Пацанов жалко.

– Есть такое, – кивнул мужик. – Выпьешь? За пацанов?

Он пошарил в пакете и протянул мне закрытую банку пива.

Я поморщился:

– Поминать – пивом?

Мужик виновато развел руками:

– Ну, чем богаты.

Эх ты, крохобор! Меня вдруг разобрала злость.

– Знаешь, старый… Иногда мне кажется, что в этой твоей игре все игроки как игроки. С планами, со стратегией, со снаряжением. И только ты проигрался до нитки, а передо мной просто выпендриваешься и щеки надуваешь. Нет за тобой никакой силы, старый! У всех есть – у поляка, у немца, даже у шведа! А у тебя – ни плана, ни подсказки, ничего.

– Ну прям так уж и ничего… – смешался толстяк, но я не дал ему договорить.

– Вот скажи мне, старый! Что это было все, а? Зачем? Для чего?

Нестерпимо захотелось схватить его за галстук и… не знаю. Просто придушить слегка? Или нагнуть да ногами размазать его неопрятные усы по чистому полу вагона? Пивом он помянуть предложил… Боров жирный!

Толстяк коротко взглянул на меня и, будто смутившись, отвел глаза.

– Понимаешь, малец… Во всякой истории много действующих лиц. На всякое действие есть противодействие, слышал такое?

Я раздраженно стукнул кулаком по пластиковой панели под окном.

– Мозги мне не пудри, старый. Говори уже как есть. Почему прусский игрок шляется везде, будто у себя дома, и интригует, как ему угодно? Почему поляк целую тетрадку имеет с именами игроков и планами, а я… как не знаю кто? Почему они играют, а я просто номер отбываю? На что ты тратишь эти самые твои баллы влияния, которыми ты так хвастался в прошлый раз? На бухло, что ли?

Толстяк хмыкнул, открыл банку пива и уставился в запотевшее окно электрички. Отхлебнул, выдержал паузу и, когда я уже почти готов был броситься на него с кулаками – мерно заговорил:

– Зря ты вмешался. Просил же – не лезь, не отсвечивай. Лопухин бы обо всем договорился, сдали бы пару-тройку полков этого курляндца Ливена и героически бы отступили. В итоге курляндцы бы всем скопом угодили бы в опалу, а Лопухин набрал бы рейтинга как спаситель войска от разгрома. Тем более братец Лопухина, который флотский адмирал, после увольнения англичан с кораблей в гору попер, в чинах растет. Глядишь – и сделали бы старые роды из Рюриковичей хороший противовес при дворе всем этим Шуваловым и прочим, кто только о Западе и думает. А ты что натворил?

– Ты в своем уме, старый? Этот твой Лопухин немцам сдавался! – я наклонился вперед и постучал кулаком ему по колену: – Немцам, старый! Немцам!

Толстяк перехватил мою руку и, обдав перегаром, упер в меня взгляд своих черных бездонных глаз.

– Если бы Апраксин после победы попер на Кенигсберг – война бы закончилась. И знаешь кто бы тогда победил в войне?

– Мы бы победили. Мы, старый!

Толстяк грустно улыбнулся и отрицательно покачал головой.

– Австрияки победили бы, малец. А они, знаешь ли, тоже немцы, только в профиль. А наши еще б и должны остались. За мушкеты, за порох, за все на свете. Так что все хорошо, малый. Мы и пруссаков жить оставили, и силу свою показали. Теперь пусть они грызутся между собой, а мы потом медленно спустимся с горы… Помнишь этот анекдот?

Я вырвал свой кулак из его лапищи и отвернулся.

– Не верю я тебе, старый. Опять ты мне лапшу на уши вешаешь.

– Не верь, – покладисто согласился толстяк, – тем более и правда все наперекосяк пошло. Но ты все равно молодец. Хочешь, повышение тебе по службе устрою?

– Лучше найди мне толкового учителя немецкого языка, – буркнул я в ответ.

Мужик заливисто рассмеялся своим некрасивым смехом:

– Вот теперь узнаю моего мальчика! Я ему про карьеру и материальные блага, а он опять за свое, гуманитарное!

Отсмеялся, отхлебнул из банки, щедро капнув пивной пеной на белую рубашку, и уже серьезным тоном продолжил:

– Главное мы с тобой сделали, малец. Война теперь не закончится в одну кампанию, и немцы будут еще долго грызть друг друга. Все эти австрии, пруссии, саксонии, ганноверы… нам оно на руку. А что с Лопухиным не вышло – так то дело поправимое. Девочку эту свою синеглазую не бросай. Поддерживай связь, пиши письма со всякими нежностями да молодежными благоглупостями. Я тебе потом пару подсказок дам, она еще свою роль сыграет. За дневники поляка тебе отдельное спасибо. Подошлю человечка, поможет тебе с польским языком. Как переведешь – узнаешь много полезного. Так что давай, парень, не кисни. Впереди много работы.

Я прислонился лбом к стеклу и смотрел на проплывающий за окном мирный пейзаж Ленинградской области.

– Станция Синево! – провозгласила барышня, и электричка начала сбавлять ход.

Продолжение следует

Content

Иван Юрьевич Ланков
Красные камзолы. Капрал Серов: год 1757

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Эпилог