Елена Арсеньева

Большая книга ужасов 87

© Арсеньева Е., 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

Воронья ведьма

Не ходи за те границы,

Помни старые законы,

Видишь, траурные птицы,

В небе плавают вороны…

Николай Гумилёв

…Человек, сидящий за письменным столом, насмешливо поглядел на свой указательный палец, испачканный в чернилах. Он не любил компьютеров и всегда пользовался только ручкой с пером – а ведь при этом невозможно не перепачкаться чернилами. Ну что ж, главное – клякс на страницы не насажать!

И он продолжил писать:

Как говорят в народе: если человек чихнет и никто не скажет ему «Да благословит тебя бог!» – власть над ним приобретет ведьма. Не иначе что-то подобное произошло с родителями Калиго Корней. Не пойму, что было у них в голове, когда они дали ей такое имя! Судя по некоторым сведениям, ее отцу – а он служил писарем у какого-то графа, ну и возомнил себя ученым – очень нравилась латынь. Почему из множества красивых латинских слов он выбрал то, которое означает «тьма», не знаю. Не пошла ему на пользу ученость, да и дочке беду принесла!

Калиго всегда была странная, дикая какая-то, хоть и красивая – по слухам, глаз не отвести. С людьми и животными она не очень-то ладила, зато любила птиц. Но не всех, а хищных. Однажды вылечила сову со сломанным крылом, и та в благодарность научила Калиго птичьему языку и рассказала ей все, что знала сама. Совы летают ночью, а потому им известно многое из того, что непостижимо людям. Говорят также, что ведьмовство было у девчонки в крови: якобы прабабка ее считалась сильной ведьмой, одной из тех старух, которые живут в лесу и наводят порчу на добрых людей. Но слушая сову, Калиго узнала также и как принять обличье птицы! Фамилия ее отца была Корбо, что значит Ворон. А Калиго стала называть себя мадемуазель Корней, то есть мадемуазель Ворона. Этих птиц Калиго особенно любила и часто украшала свои густые волосы их черными перьями.

О воронах много чего рассказывают! Мол, те, которые каркают по ночам на лесных болотах, – души убитых людей, не отпетых по христианскому обряду и не погребенных. Я читал истории про то, что нечистый дух, подвергнутый экзорцизму[1], вселяется в ворону. На том месте, где проводится обряд изгнания, вбивают в землю осиновый кол, и из-за этого в левом крыле птицы остается дыра. Поэтому считается, что женщине нельзя смотреть на стаю ворон, летящую над головой, потому что, если взглянуть случайно через эту дыру, непременно и сама станешь вороной. Это и проделала однажды Калиго. Только она умела и человеческое обличье принимать. Постепенно собрала целую свиту ворон и полностью подчинила их своей власти, днем и ночью летая с ними. Разве что в грозу в образе женщины сидела дома или в обличье птицы пряталась где-нибудь под стрехой[2] – страшно боялась молнии и грома: они на время лишали ее сил.

Много зла совершила она со своими воронами, но, как говорится, даже ведьма может упасть с метлы – то есть и ей беды не миновать, и она непременно поплатится за свои злодеяния. Так и случилось, когда перехлестнулись пути Калиго Корней и Дэвэна Марсо…

Человек перечел последние строки и кое-что в них поправил, стараясь делать это как можно аккуратней. Закончив свою работу, он отдавал ее в перепечатку, но почерк у него был не самый разборчивый, и женщина, набирающая на компьютере его труды, немало из-за этого ворчала.

Доминик Съекль – так звали этого человека – был историком и читал не только старинные книги, но и манускрипты: дневники, письма, воспоминания, написанные людьми, которые жили годы, десятилетия, века назад. Манускрипты – это рукописи, а рукописи, разумеется, пишутся от руки. Выводя буквы ручкой с пером, Съекль ощущал особую близость с теми временами и событиями, которые он описывал. Но больше всего его интересовал фольклор: сказки, легенды, таинственные истории, суеверия, приметы. Он объездил всю Францию, собирая материалы для своих книг. Та, над которой Съекль работал сейчас, называлась «Суеверия департамента Йонн»[3].

Наследство Колдуна Марсо

В старом доме было душно и пахло книжной пылью. Да, здесь хранилось множество старых книг: на стеллажах – в два ряда тома и томики, на письменном столе – стопки журналов и газет, множество книг упаковано в картонные коробки… Но то, что искал Адриан, находилось на чердаке.

Он сбросил рюкзак, отер пот со лба, но ни окно, ни ставни, которые тоже открывались изнутри, трогать не стал: если соседи узнают о его приезде – суеты не оберешься! Ему всегда нравились приветливые, гостеприимные жители Френа, этой уютной бургундской деревушки, но сейчас появление кого-нибудь из них и расспросы о том, как окончил коллеж, в каком лицее[4] будет теперь учиться, и тому подобные, были бы некстати. Адриану не терпелось приняться за дело: еле выдержал двухчасовую дорогу на поезде от Парижа до Тоннера, жалея, что на этом направлении нет экспрессов TGV[5], а потом почти бежал двенадцать километров до Френа. Автобусы от города к деревням уже сто лет не ходят: зачем, если у всех машины?

Родители, конечно, нашли его записку и удивляются: с чего это сын вдруг сорвался один во Френ, куда раньше не больно-то любил ездить? Наверняка они ему названивали, но Адриан предусмотрительно выключил телефон, едва выйдя из дому. И даже в поезде его не включал. Думал о будущем…

О будущем, которое должно стать прекрасным!

От усталости и волнения пересохло в горле. Попив из бутылки, которую взял с собой, Адриан начал подниматься на чердак. Воды осталось мало, его мучила жажда, но возиться с электронасосом не хотелось. Чтобы включить насос, нужно пройти в погреб, но вход туда находится с торца дома: есть опасность попасться на глаза вездесущей мадам Вуляр, которая вечно возится в своем садике, где ничего толком не растет, потому что она больше смотрит по сторонам, чем на грядки и клумбы.

С половины скрипучей лестницы пришлось вернуться и взять из рюкзака фонарик. Сигнализировать всем о своем прибытии, включив свет, Адриан не собирался.

На чердаке оказалось еще жарче, чем внизу: давно прохудившаяся крыша была затянута пленкой, которая защищала помещение от дождя, но накалялась на солнце и не давала доступа воздуху. Перекрыть крышу заново было слишком дорого. Открывать окно, выходящее на улицу, Адриан не рискнул – решил потерпеть.

Скинув рубашку и оставшись только в джинсах, он, тяжело дыша, пробрался к заветному сундуку.

Еще два дня назад Адриан ни за что не прошел бы мимо охотничьего ружья, лежащего в укромном уголке и прикрытого перевязанными бечевками пачками старых газет и журналов. Отец купил его по случаю на каком-то вид-гренье[6], а теперь не знал, что с ним делать. В стволе перекосился патрон, протолкнуть его не удалось, а стрелять было опасно: ствол могло разорвать. Адриану, конечно, запрещали даже дотрагиваться до ружья, однако он успешно пренебрегал запретом: приятно же хотя бы в руках подержать оружие! Но сегодня ему не до того. Дрожащими руками он поднял крышку сундука и начал по одной доставать толстые книги, то и дело чихая, когда пыль, эта особенно тонкая и едкая, ароматная книжная пыль, проникала в нос. И вдруг руки его задрожали: вот она, та самая коричневая тетрадь, о которой он узнал, случайно услышав разговор своего отца Жерара Марсо и их парижского соседа, букиниста мсье Леру!

…В тот вечер Леру зашел спросить, нет ли среди старинных книг, хранящихся во Френе и принадлежавших предкам Марсо, чего-нибудь для продажи, например манускриптов. Леру был знаток и любитель рукописей, писатель, историк и для покупки редкостей денег не жалел.

– Ну как же! – воскликнул отец Адриана. – В сундуке на чердаке лежит коричневая, самодельно переплетенная тетрадка с пожелтевшей бумагой: это воспоминания моего прапра… словом, моего далекого предка. Мы с ним тезки, хотя, судя по этим запискам, он предпочитал, чтобы его называли не Жерар, а Дэвэн Марсо – колдун[7] Марсо. Уж не знаю, какой он там был колдун – но почерк имел ужасный! Сделаем скидку также на шершавую бумагу, выцветшие чернила и плохо очиненное перо. Я когда-то, по молодости лет, пытался эти воспоминания прочесть, даже переписать начисто, разборчиво, однако в конце концов признал, что миссия невыполнима. – Он ухмыльнулся. – Осилил только две страницы, а может, три, уже не помню. В том, что прочел, рассказывалось о вызове некоей Калиго Корней (вот уж не знаю, кто такая!), которая могла найти плиту со следом какой-то ведьмы. Якобы под этой плитой скрыто баснословное сокровище. Ах да, помню, что плиту следовало искать у воды. Пояснений, почему у воды, я не нашел.

– Это напоминает мне обряд вызова мертвого слуги, – глубокомысленно проговорил букинист. – Очевидно, Калиго Корней – такой слуга. А о чем еще вы прочли?

– Еще там был текст какого-то заклинания, – припомнил отец Адриана. – Также Дэвэн Марсо писал что-то про оборотней, про тонкости общения с мертвецами, причем непременно в ночь со среды на четверг и обязательно на старом кладбище во Френе, про какую-то даму с черными перьями в волосах… Ну и все такое в этом роде. Я уж и забыл детали. Мы в следующий понедельник едем во Френ. Если хотите, я привезу рукопись, когда будем возвращаться.

Мсье Леру тут же позвонил своему клиенту, любителю манускриптов, и тот заявил, что сам одновременно с семьей Марсо приедет во Френ взглянуть на записки их предка, о котором этот историк, оказывается, очень много слышал и даже в одной из своих книг о нем писал.

Именно этого историка и хотел опередить Адриан.

Ну ладно, предположим, любитель манускриптов заплатит за рукопись колдуна Марсо сотню евро, или несколько сотен, или даже тысячу – но что это по сравнению с баснословным сокровищем, на которое намекал предок?!

Адриан не мог понять отца. Как это так?! Иметь шанс стать действительно богатым, может быть очень богатым – и отнестись к этому так пренебрежительно только потому, что он связан с какими-то чудесами?! А между тем родители не прочь разбогатеть – но только сугубо «реалистическим» путем: каждую пятницу покупали билеты всяких лотерей, к сожалению, пока без толку. Конечно, им надоело жить в тесной полутемной квартирке около шумного Северного вокзала на улице Мабёж. Отец с некоторых пор выходил на демонстрации протеста «желтых жилетов»; и он, и мама участвовали в забастовках, напрасно ожидая повышения заработной платы. Они бы охотно продали старый дом во Френе – да кому он нужен! Слишком много домов в округе стояли заброшенными, заколоченными, с объявлениями о продаже, а хозяева их переехали в города. Вот и дом Марсо не удавалось продать. И при этом упускать пусть призрачный, но хоть какой-то шанс разбогатеть?! Этого Адриан не понимал.

Конечно, скорее всего, все эти слова про плиту со следом ведьмы ерунда. А может быть, и нет! И каково будет семье Марсо узнать, что какой-то и без того богатый писатель разбогател еще больше – может быть, баснословно! – прочитав рукопись старого колдуна и последовав его советам? Да они просто умрут от зависти и злости на самих себя!

Адриан попытался поговорить с отцом, но тот лишь отмахнулся:

– У нас с мамой со следующего понедельника отпуск. Сегодня что, вторник? В субботу можно выехать. Лучше вечером, чтобы в пробках не стоять.

«Завтра среда! Эту… как ее там… Корней надо вызывать в ночь со среды на четверг!» – вспомнил Адриан – и на другое утро тайком сбежал во Френ.

И вот он здесь, а в руках у него заветная тетрадь! Адриан раскрыл ее и на миг ужаснулся: забрызганные чернилами страницы испещрены корявыми, неразборчивыми, убористыми строчками. Но тут же обнаружил листочки, исписанные аккуратным почерком отца. Пробежал их глазами – и ах, как заколотилось сердце! Да, отец хорошо постарался: переписал все самое главное: подробные указания, как найти Калиго Корней на кладбище.

И еще там было написано заклинание. Его следовало непременно прочесть от начала до конца, чтобы Калиго Корней, восстав из могилы, повиновалась своему господину беспрекословно.

Адриан прочел магические слова несколько раз, чтобы запомнить наверняка. Он забыл про духоту и жару, наоборот – стало холодно, даже в дрожь бросило, и пришлось снова рубашку надеть!

Подошел к чердачному окну. Смеркалось, но округа была видна хорошо. Вон шато де Френ – довольно обветшалый замок, когда-то принадлежавший владельцам деревни; вон школа верховой езды, куда ежедневно наезжает народ из Самбура, Муляна-ан-Тоннеруа, из Нуайера, Анси, Аржентоя, Пасси, других деревень, чтобы взять из конюшни понравившегося коня и вволю покататься по окрестностям… Прямо под окном лежал петит рю Порт Рю – переулок Уличных Ворот. Чуть правее – перекресток с рю дё Л’Эглиз, Церковной улицей, а также сама эглиз Сен-Маммеˊ, церковь Святого Мама́нта, и кладбище рядом с ней. Оно разделено на две части: старое, появившееся лет четыреста назад, когда церковь только построили, и новое, на котором с недавних пор прибавилось всего несколько могил: жителей во Френе осталось мало.

Разумеется, за мертвым слугой надо идти на старое кладбище! И оказаться там нужно сразу же после полуночи, причем непременно в непроглядной темноте.

Ну, это вообще не проблема. Фонарей на улицах раз-два и обчелся, к тому же они зажигались, только если к ним кто-то приближался. Однако жители Френа расходились по домам еще до захода солнца. Ужинали, сидели перед телевизором или вообще ложились спать: крестьянские заботы рано гонят на поля. Вот разве что промчится автомобиль или мотоцикл по дорогам в сторону ближних деревень. Но после полуночи царили тишина и безлюдье, а приступить к делу Адриану предстояло «когда часы на башне отмерят первую половину четверга».

Часы на всех церковных башнях в округе сначала одним ударом обозначали полчаса, а потом отбивали каждый час. Деревенские жители настолько к этому привыкли, что даже не замечали ночного звона. Особо чувствительные затыкали уши восковыми тампонами. Адриан тоже ими пользовался – но только не в эту ночь! Он спустился с чердака, но даже в кресло не садился – не говоря уж про лечь на кровать или диван: боялся, что проспит, и поэтому ерзал на неудобном кухонном табурете. Кое-как заставил себя съесть половину купленного на вокзале сэндвича (ах, если бы он знал, сколько раз вспомнит потом этот недоеденный багет с ветчиной и сыром, сколько раз будет мечтать о нем с вожделением!), запил остатками воды и принялся повторять заклинание, торопя время.

Наконец часы с особым хрипом пробили полночь. Адриану показалось, что они никогда не хрипели так громко: можно было подумать, что часы вдруг начали дрожать от страха!

Как и он.

«Может, не идти? Нет, зря я, что ли, сюда ехал! Ага, я струшу, а тот писатель потом приедет и найдет сокровище! Нет, хватит трястись! И вообще, еще неизвестно, может, все это вранье!» – подумал Адриан и вдруг понял, что не слишком огорчится, если советы Дэвэна Марсо вообще окажутся враньем.

Взял из чуланчика лопату, погасил фонарик и тихо-тихо вышел из дома.

Вовсю светила луна. А как же насчет кромешной тьмы?! Ну, может быть, луну затянут тучки, которые в изобилии плывут по небу?

Адриан осторожно спустился по ступенькам и вышел на рю Эглиз как раз напротив ворот старого кладбища. Приблизился к ним – да так и замер, увидев слабое бледно-зеленоватое мерцание около огораживающей кладбище стены.

Дэвэн Марсо писал, что Калиго Корней в урочный час подает о себе знак свечением, которое пробивается из-под земли. Но ведь Адриан еще не вошел на кладбище. Наверное, это обычный светлячок.

Не считается!

Адриан тяжело вздохнул, перехватил лопату одной рукой, другую просунул сквозь решетку калитки и поднял крючок, устроенный так, что калитку можно открыть и снаружи, и изнутри. Согнулся (со временем кладбищенская ограда вросла в землю, ну и калитка стала ниже, чем была лет триста назад!) и вошел в это обиталище усопших, досадуя на лунный свет и опасаясь, что из-за него не заметит сигнала. И тут словно по заказу луну прикрыло длинное облако. Но сколько Адриан ни бродил между замшелыми склепами, то и дело натыкаясь в темноте на старые могильные плиты, почти вросшие в землю, никакого свечения разглядеть не мог. Он разве что носом в землю не утыкался, чтобы лучше видеть – но все зря!

Ну конечно, ну что такое необыкновенное могло произойти на этом благочинном, благообразном кладбище Френа, где Адриан в детстве столько раз играл с соседскими мальчишками, пока их не прогонял сердитый Жан-Батист, старый сторож! Значит, Дэвэн Марсо, какой-то там прапрапредок, все-таки наврал…

Адриан уже не вспоминал, как ему только что было страшно и как он почти хотел, чтобы записи старого колдуна оказались выдумкой. Понурившись, волоча за собой лопату, он потащился к выходу, вышел с кладбища, запер за собой калитку и, заплетаясь ногой за ногу, побрел было к дороге – когда краем глаза заметил, что под самой стеной что-то мерцает.

«Светлячок еще не улетел», – подумал Адриан, оборачиваясь, и замер, изумленный, испуганный. Когда он проходил здесь в первый раз, на этом месте было всего-навсего бледное пятнышко, а сейчас… сейчас, казалось, из-под земли пробивается узкий, словно лезвие кинжала, огненный луч, острие которого окаймлено черной полосой. И этот трепещущий луч увеличивается на глазах!

Мгновение Адриан смотрел на него, а потом, потеряв от радости голову, бросился вперед. Дэвэн Марсо не соврал! Луч есть! Значит, есть и все остальное. Теперь осталось только исполнить обряд – и…

Глаза уже привыкли к темноте.

Острием лопаты Адриан нарисовал круг, разделил его на четыре сектора (север, юг, запад, восток) и встал в центр. Теперь надо медленно переступать, обходя подземный светильник против часовой стрелки, и читать слова магического заклинания.

Адриан сделал первый шажок и начал шепотом:

– Приди из-под земли, восстань и помоги!

Заклинаю тебя самым мрачным из всех имен,

Заклинаю самым вечным из всех имен – именем Смерти.

Свет кровавый, свет черный, свет губительный,

Открой мне то, что я желаю узнать,

Покажи то, что я желаю увидеть,

Исполни то, что я прикажу,

Отыщи для меня то, что я ищу,

Но спаси меня от силы ведьмовской,

Призови мне на помощь магический круг и…

Внезапно как раз там, где мерцал красноватый огонек, вспучилась и разверзлась земля.

Следующее слово застряло у Адриана в горле. Согласно наставлениям Дэвэна Марсо, нужно расширить яму лопатой, чтобы выпустить на свободу Калиго Корней, готовую повиноваться своему господину, однако из глубины самой по себе образовавшейся ямы резко пахнуло сырой гнилью, а потом оттуда взметнулись какие-то черные дурно пахнущие птичьи перья. Они закружились над ямой, и ветер, то ли поднятый их полетом, то ли налетевший невесть откуда, быстро развеял источаемое ими зловоние. В воздухе повеяло ароматом гиацинтов. На исходе зимы ими сладко благоухали все цветочные лавки Парижа, но сейчас аромат казался слишком густым, удушающим, гнилостным…

Тем временем перья вдруг свились, скрутились – и перед Адрианом оказалась черноглазая и смертельно бледная дама. Из ее черных волос тоже торчали черные птичьи перья.

Адриан был готов увидеть чуть ли не полуразложившийся труп или вообще скелет, покрытый ошметками сгнившей одежды, а потому всячески уговаривал себя не перетрусить до потери рассудка, не броситься бежать и вообще не хлопнуться в обморок, как хлопнулся некогда Гарри Поттер при встрече с дементором. Однако эта дама выглядела так, будто ее пять минут назад посадили в какой-то ящик, а теперь выпустили, поэтому она не только не разложилась – на нее даже комочка земли не налипло!

Калиго Корней (а это, конечно, была она!) смерила Адриана пристальным взглядом и, с трудом выговаривая слова, словно губы и язык отвыкли шевелиться, хрипло проговорила:

– Быть того не может… Неужто я слышу заклинание, которым запечатал мою волю Дэвэн Марсо после того как убил меня и зарыл под кладбищенской стеной?! И вот теперь его потомок явился, чтобы заставить меня – сделать что? Неужели найти мой след на плите у воды? Ну, говори! Почему же ты молчишь? Почему не произнесешь заклинание до конца? А может быть… может, ты забыл его? – В голосе ее вдруг зазвенела надежда, и Адриан вздрогнул, почувствовав опасность. Не зря Дэвэн Марсо требовал, чтобы заклинание было прочитано до конца!

Адриан уже открыл рот, чтобы выговорить последние слова, как вдруг дама громко хрипло крикнула – можно сказать, каркнула как ворона:

– Из круга выйди, силу свою потеряй, мою мне верни, слова защиты забудь!

Адриан где-то читал, что, колдуя, ни за что нельзя выходить из магического круга, чтобы силы зла не могли до тебя добраться. Однако сейчас ему так хотелось оказаться как можно дальше от этой страшной дамы, что он одним прыжком выскочил из круга. Теперь эту жуткую особу ограждает магическая черта, и выбраться наружу, переступив черту, она не сможет.

Однако напрасно Адриан надеялся! Черные волосы женщины встали дыбом, затрепетали… нет, это перья в ее волосах сделались черными воронами, которые захлопали крыльями, взвились, подняли ее над землей и… перенесли через магическую черту!

И вот она уже парит на крыльях своих птиц-волос совсем близко от Адриана и злобно хохочет, словно каркает:

– Ты забыл заклинание! Ты его забыл и никогда не вспомнишь! Теперь берегись!

Значит, Калиго Корней, Калиго Ворона, и есть та самая ведьма, о которой идет речь в заклинании и от которой надо спастись, но Адриан как дурак забыл слова!

А может, удастся сбежать от нее?..

Ведьма загораживала дорогу к дому, поэтому Адриан кинулся в кладбищенскую калитку. За спиной послышались разъяренное карканье и пронзительный свирепый визг: очевидно, вороны со своей повелительницей застряли в узкой и низкой калитке. Это дало возможность Адриану, перебежав кладбище, перевалиться через каменную ограду и, путаясь в стеблях каких-то посаженных здесь растений, промчаться по краю поля и скрыться в лесопосадках, отделяющих поле от проезжей дороги.

Опустив ведьму на землю, птицы принялись шнырять между деревьями, разыскивая беглеца. Адриан подобрал на кромке поля ком земли, запустил как можно дальше между деревьями, а еще один швырнул в другую сторону.

Как он и ожидал, птицы заметались туда-сюда, а Адриан тем временем вынырнул из лесопосадок и, в несколько прыжков одолев узкую полосу пахоты, перемахнул через каменный забор школы верховой езды. Подскочив к закрытым на ночь деревянным воротам конюшни, он плюхнулся на землю, прополз под ними и заметался между денниками[8].

Все они были заняты. Лошади спали: какие-то – свесив голову через загородку, другие – упершись в стенку лбом, некоторые – улегшись на охапку сена. Когда Адриан ворвался в конюшни, несколько животных вскинулись и принялись нервно перебирать ногами. Крепче всех спал серый конек, на загородке которого висела табличка с его именем: «Бруйяр».

Адриан, снова рухнув на пол, прополз под загородкой в этот денник и шмыгнул в задний угол. Вообще-то подходить к лошади сзади опасно: может испугаться и так садануть копытом, что если и не убьет, то сильно зашибет, но честное слово: Адриан предпочел бы сейчас получить удар копытом, лишь бы избавиться от жуткого преследования. Впрочем, на всякий случай он замер и даже старался дышать как можно тише, чтобы не спугнуть конька, названного Бруйяром, похоже, из-за его серой масти[9].

«Над воротами конюшни птицы не пролетят, ворота высокие, а снизу, по земле, они ведьму не потащат!» – отчаянно уверял себя Адриан… но когда раздался гулкий, частый, упорный стук в ворота, а потом они со скрипом разошлись, сердце его сжалось.

«Это клювы стучали! Вороны клювами вытолкнули задвижку!» – догадался Адриан, и его бросило в дрожь.

Теперь все кони топтались в денниках и громко, тревожно ржали; серый Бруйяр тоже проснулся и размахивал хвостом, иногда задевая Адриана по лицу, но тот ничего не чувствовал, а только молился, чтобы на шум прибежали сторожа, прогнали ворон и эту ужасную ведьму! Но никто не прибежал…

И вдруг на мир обрушилась полная тишина, словно не только кони, но и вообще все вокруг замерло, перестало дышать. В этой тишине раздался шум крыльев, а потом над загородкой денника, в котором прятался Адриан, появилось бледное лицо с огромными черными глазами и искривленным в жуткой улыбке ртом, и как Адриан ни вжимался в стенку, как ни пытался спрятаться за крупом неподвижно стоящего серого коня – этот взгляд и эта кривая улыбка неумолимо его настигали.

– Значит, хочешь найти мой след на плите? – прокаркала Калиго Корней. – Ну что ж, поищи. Но округа велика, не так просто ее обойти. Дай-ка я тебе помогу! – Она протянула левую руку, указывая длинным пальцем с острым черным – черным! – ногтем то на Адриана, то на замершего Бруйяра, потом простерла обе руки… пальцы скрючились как птичьи когти, изо рта вылетело черное облачко и словно прилипло к лицу Адриана… Он почувствовал, что задыхается, а потом его резко шатнуло к Бруйяру, и он ударился о коня так, что заныла каждая косточка. Ноги подкосились, Адриан начал падать и услышал резкое, короткое, испуганное ржание Бруйяра… потом страшно закружилась голова, боль скрутила тело, словно Адриана тащили за руки, за ноги и за голову в разные стороны, да еще при этом били молотком между лопатками. В глазах потемнело от боли и страха.

Кажется, он потерял сознание.

Происшествие на мосту

Внизу пролетели два встречных двухсоставных поезда. Оглушительный, можно сказать громовой, грохот, молниеносная пробежка разрядов по проводам высоковольтной линии, шедшей вдоль железной дороги через поля… Это был самый волнующий, самый потрясающий – в полном смысле слова! – момент, потому что вибрация моста передавалась в руки, вцепившиеся в перила, во все тело, в сердце, она дурманила голову! Но скоростные поезда проносились стремительно – вжи-иг! – почти мгновенно скрываясь за поворотами, и оставалось только ждать, вглядываясь в обе стороны и гадая, откуда появится новый экспресс. Конечно, один поезд тоже производил сильное впечатление, но два встречных, да еще двухсоставных – это было что-то невероятное! Лиза и Таня против воли начинали вопить, визжать, потом переводили дыхание и либо ждали на мосту следующего поезда, либо седлали свои велосипеды и возвращались в деревню Мулян-он-Тоннеруа, проще говоря Мулян, где семья проводила лето.

Надо сказать, что мама у девочек была русская, отец – француз, именно поэтому имена у них были русские, а фамилия французская – Верьер. Зимой они жили в Париже, где учились в коллеже «Поль Гоген». Точнее, Лиза его уже окончила и осенью собиралась пойти в лицей «Жиль Ферри», ну а Таня была младше сестры на два года, и ей предстояло еще посещать коллеж.

– Я есть хочу, – сказала Таня. – Может, поедем обратно? А то…

– …а то эклеры засохнут? – ухмыльнулась Лиза. – Поехали, поехали!

Шоколадные эклеры ежедневно покупались у буланже[10] Ивона. Около полудня Ивон проезжал через Мулян на своем синем фургончике, отчаянно сигналя, чтобы все, кому нужны багеты, или круглый хлеб, или круассаны, или эклеры, или тарталетки с клубникой, или фланы, или пан-о-шоколя, или пан-о-рэзан[11], или какая-то другая вкуснейшая выпечка, выходили из домов и спешили ее купить. Иногда бесподобные эклеры съедали в обед на десерт, иногда оставляли на послеобеденный перекус, который на русский манер называли полдником, а иногда, если родители не съедали свои пирожные, девчонок ожидало роскошное утро.

Вот как сегодня! Таня и Лиза выехали на утреннюю прогулку ни свет ни заря (в это время поезда идут один за другим: Париж – Лион, Лион – Париж, Дижон – Париж, Париж – Дижон, восторгов на мосту можно испытать не счесть сколько!), но уже пора домой, чтобы успеть к семейному завтраку.

Маме с папой – овсянка, омлеты или йогурты, девчонкам – омлеты и вчерашние эклеры. Замечательно!

Сестрички забрались на велосипеды, но только тронулись с моста, как вдруг услышали неистовое ржание и карканье. Приостановились, оглянулись – и испуганно отпрянули к перилам моста: по дорожке, проложенной вдоль железнодорожного полотна, мчались со стороны Френа (деревни в пяти километрах от Муляна) три коня. Впереди скакал загнанный, взмыленный серый конь, неуклюже выбрасывая ноги в белых чулках[12], а его преследовали, обходя друг друга, вороной и пегий. Опередить серого они не стремились: пытались только догнать его и куснуть за круп, да побольней. Иногда им это удавалось, и серый издавал громкое ржание, больше похожее на крик боли и отчаяния.

Над конями кружились несколько ворон, которые иногда спускались ниже и клевали серого в голову и шею, а также, чудилось, подгоняли и ободряли карканьем его преследователей.

– Это же Бруйяр! – изумленно вскрикнула Лиза. – Бруйяр из конюшни во Френе! Он что, сбежал?!

– Точно, он! – закивала Таня. – Я в прошлый раз на нем ездила. А тех, пегого и вороного, не узнаю.

Дважды в неделю отец отвозил девочек во Френ, в тамошнюю школу верховой езды, чтобы не скучали в деревне и не забывали уроков парижской школы, которую они посещали во время учебного года. Неудивительно, что сестры отлично знали всех обитателей френской конюшни. Кроме того, у Бруйяра были приметные белые чулки на передних ногах его ни с кем не спутаешь.

Тем временем кони оказались уже совсем рядом с мостом и, похоже, намеревались проскакать по нему…

– Скорей за мной! – крикнула Лиза, съезжая в сторону, к дороге и кустам. – Затопчут!

Таня едва успела метнуться за сестрой, как кони вскочили на узкий мост. И в это самое время внизу стремительно пронеслись два встречных поезда, приближения которых девочки даже не заметили. Бетонно-металлическая конструкция затряслась, завибрировала, загрохотала… но даже этот грохот не смог заглушить чей-то истошный визг.

Девочки в ужасе переглянулись и принялись опасливо озираться.

Бруйяр со страшной скоростью доскакал до поворота и скрылся в придорожных зарослях лип и кленов, обвитых сладко пахнущими лианами белого винограда[13]. Двух других коней видно не было: наверное, они так испугались грохота поездов, что обогнали серого и исчезли за поворотом раньше, чем он.

– Смотри, там кто-то лежит! – испуганно крикнула Таня, показывая на тропу, ведущую вдоль железнодорожного полотна. – Какая-то женщина!

Сверху, с поросшего редким лесом каменистого склона, к тропе склонялась дикая груша, на которой уже начали зеленеть маленькие круглые плоды. Почти под самым деревом лежала женщина в длинном черном платье.

– Откуда она взялась? – прошептала Лиза. – Там ведь только что никого не было, кроме этих лошадей…

– Может, она выпала из поезда? – предположила Таня, но тут же с досадой махнула рукой, поняв, что сказала глупость: во-первых, двери скоростных поездов во время движения заблокированы, а во-вторых, если бы женщина и в самом деле выпала из поезда, перелететь через высокую – выше человеческого роста! – ограду, тянущуюся с обеих сторон рельсов, ей бы никак не удалось.

– Пойдем посмотрим? – предложила Лиза. – Поможем…

– Надо звонить в полицию, – сказала Таня, мрачно глядя на неподвижную фигуру. – Помогать ей уже поздно. Она мертвая, это точно! Смотри, уже вороны к ней слетелись.

И правда: та стая, которая только что гналась за лошадьми, теперь кружила над лежащей женщиной. Несколько птиц, сев ей на голову, цеплялись коготками за волосы или хватали клювами и тянули, словно пытались приподнять.

Смотреть на это было до того страшно, что сестры не выдержали: повернули велосипеды на дорогу и принялись что было сил крутить педали, стремясь как можно скорей преодолеть подъем. Однако на повороте не выдержали, притормозили и оглянулись.

Отсюда был отлично виден мост, полотно железной дороги, склон, грушевое дерево и то место, где только что лежала женщина в черном. Но ее там почему-то уже не было.

И все вороны улетели.

Девочки переглянулись.

– Что такое? – растерянно хлопнула глазами Таня. – Ведь она там была! Мертвая! А теперь ее нет! И ворон нет! Но не могли же они ее унести с собой!

– Не выдумывай, – фыркнула Лиза. – Эта женщина, наверное, со склона сорвалась, ушиблась, а потом почувствовала себя лучше, снова на склон вскарабкалась и ушла через лес. А вороны просто-напросто улетели. Хотя нет, вон одна на груше сидит, видишь?

– Нет, – покачала головой Таня, и тут, словно желая непременно показаться ей, ворона сорвалась с ветки, промелькнула над мостом, потом, снизившись, пролетела над девочками и, покосившись на них блестящим круглым глазом, скрылась за высокими кленами, стоящими с одной стороны дороги и отделяющими ее от полей. С другой стороны дороги тоже простирались поля – до самого леса.

Одновременно пожав плечами, девочки снова тронулись в путь, однако странное происшествие никак не шло из головы. Они задумчиво одолели поворот и покатили дальше, не глядя обогнув две разноцветные кучки, лежащие посреди дороги. Одна была серо-рыжая – песчаная, вторая черная – земляная. Здесь часто проезжали машины, чем только не груженные, проходили тут и комбайны, на гусеницы которых налипала земля с полей, – неудивительно, что на дороге можно было увидеть и землю, и песок, и глину, и рассыпавшуюся солому…

Но как только девочки прокатили дальше, с дерева сорвалась не замеченная ими ворона и принялась кружить над этими кучками, внимательно их разглядывая. Потом, громко каркая, быстро полетела к лесу и скрылась в нем.

Девочки в это время разминулись со встречным трактором и за шумом мотора не услышали этого злобного карканья.

Хотя вряд ли воронье карканье бывает добрым!

Бегство

Когда Адриан очнулся, Калиго Корней по-прежнему была рядом и разглядывала его с кривой ухмылкой.

Адриан почувствовал, что стоит на четвереньках, однако при этом смотрел он на ведьму не снизу вверх, а сверху вниз. И вообще он как-то вырос и потолстел. И еще довольно трудно было управиться с руками и ногами, которые дрожали и расползались. Шея болела от тяжести головы, волосы почему-то стали очень длинными и щекотали шею.

– Ну а теперь беги, глупец, ищи мой след у воды! – воскликнула ведьма и зашлась своим каркающим смехом. Она отступила в сторону. Несколько ворон, вырвавшись из ее спутанных волос, сели на створки ворот, замахали крыльями – и ворота открылись.

«Домой, домой! Она меня отпустила!» – радостно подумал Адриан, рванулся вперед из открытой загородки – и чуть не упал, не удержавшись на разъезжающихся в стороны руках и ногах.

Да что же он, дурак, бежит на четвереньках?!

Попытался выпрямиться – не удалось.

Посмотрел на руки… и упал-таки, потрясенный тем, что увидел.

Вместо рук оказались… лошадиные ноги – серые, до колен покрытые белой шерстью! Адриан с трудом повернул непомерно тяжелую голову на неуклюжей шее и обнаружил, что весь он стал серым. И это было не его тело, не его шея, не его ноги! Они принадлежали какому-то серому коню.

Какому-то?! Какому-то?!

– Нет, нет, нет! – отчаянно забормотал Адриан, но вместо слов изо рта вырвалось слабое ржание.

– Не нагляделся на себя еще? – захохотала ведьма. – Не налюбовался? Хорош, хорош, настоящий красавчик! Беги, кому сказано! Беги, ну!

Адриан с трудом поднялся, пытаясь осознать, что и серое тело, и ноги, задние сплошь серые, передние в белых чулках, и грива, которая моталась туда-сюда и лезла в глаза, и огромная тяжелая голова – все это теперь он. Вернее, он закован в неуклюжее, несдвигаемое конское тело!

Да он ни одной из четырех ног шевельнуть не может, не то что бежать куда-то!

– Ну, мне это надоело! – проворчала ведьма и, оглядевшись, шагнула к большим ящикам, стоящим у стены.

В одном был песок, в другом земля. Адриан видел эти ящики впервые, но откуда-то знал, что песком посыпали дорожки в большом манеже, где его и всех других коней тренировали по прыжкам через препятствия. А из земли разбили клумбы у ворот школы и насажали там каких-то красивых цветов: белых, с желтыми и оранжевыми тычинками. В первый же день, возвращаясь с проездки, несколько соседей Адриана по конюшне поели этих цветов и разболелись. После этого все красивые цветы выкопали, клумбы вообще срыли, а землю ссыпали в деревянный ящик.

«Откуда я все это знаю?! – ужаснулся Адриан. – Я никогда не видел этих клумб – но почему я ясно вижу эти цветы… это нарциссы, я их узнал».

«Нарцисс? – удивился кто-то в его голове. – У нас в конюшне есть конь с такой кличкой».

И Адриан вдруг понял, что это размышляет Бруйяр. Мысли и воспоминания коня слились с мыслями человека, и они стали одним существом!

Ну да, будущий лицеист Адриан Марсо стал серым конем Бруйяром…

Пока он дрожал мелкой дрожью, пытаясь осознать этот ужас, ведьма двумя руками зачерпнула песка и земли, потом разжала пальцы и дважды топнула в середину песчаной и земляной кучки. И едва успела отскочить в сторону, как перед ней появились два коня: пегий и вороной.

– Гоняйте этого дурака, пока не свалится замертво, – холодно приказала им ведьма. – Мои птицы вам помогут. Впрочем, я сама вас поведу!

Ударившись о землю, она обернулась вороной – такой же, как те, что только что вылетели их ее волос, – и, взвившись над Бруйяром, больно клюнула его в шею.

Он даже взвился от боли!

Адриан и думать забыл, что обратился в серого коня, что ему неловко, неудобно в его новом теле – он полностью доверился Бруйяру и только слабо удивился той стремительности, с какой тот пустился наутек.

Пустишься небось… да, небось пустишься, если над головой кружат черные вороны, а вслед за тобой скачут два жеребца, и хотя ты знаешь, что они призрачные, однако зубы их кусают тебя вполне реально, и вполне реально тебя бьют копыта, и толкают тебя они своими головами и сильными крупами, стараясь сбить с дороги в овраг, тоже вполне реально – и они неутомимы, они готовы гонять тебя до утра, загнать тебя до смерти!

Будь Адриан самим собой, не обладай теперь силой и инстинктами молодого животного, он бы давно уже упал замертво. Останься Бруйяр самим собой, не обладай сообразительностью человека, не гони его ужас, владеющий человеком, он бы давно уже упал замертво. В поисках спасения они метались среди деревьев, прятались в охотничьих балаганах[14], которых немало в окрестных лесах, скрывались за копнами свежего сена, врывались во дворы одиноких ферм и удирали от разбуженных и потому особенно злых собак, замирали у ручейков, делая пару торопливых глотков воды, и, завидев преследователей, снова пытались удрать. Но созданные колдовством кони, сквозь тела которых со свистом проходил ветер, и черные птицы, шумно хлопающие крыльями, снова и снова настигали их, подбадриваемые злорадным карканьем вороны-ведьмы, летящей над лесами и полями, неутомимо ведя свою стаю, непостижимым чутьем находя следы Бруйяра в самых укромных ущельях, в самых густых чащах.

Наконец небо посветлело, настало утро. Солнце поднималось все выше. Еле держась на ногах, серый конь, загнанный в глубину лесов, наконец вырвался на шоссе, и перед глазами Адриана мелькнула надпись на дорожном указателе: «Самбур, 4 км».

Самбур! От него до Френа рукой подать! Бруйяр, которому, очевидно, передалось знание Адриана, прибавил ходу, стремясь в родную конюшню, уверенный, что там найдет спасение. Однако кони и вороны заставили его свернуть с дороги в Самбур и погнали вдоль путей TGV.

С одной стороны тропы тянулась сетка, огораживающая рельсы. С другой – вздымался довольно крутой каменистый склон.

Никуда не свернуть! Не спастись!

Чего хочет ведьма? Может быть, заставить их подняться на показавшийся впереди мост и броситься на рельсы? Вот и состав приближается…

Бруйяр мчался вперед, прижав уши. Он вскочил на мост в то мгновение, когда два скоростных поезда, просвистев, прогрохотали внизу.

Серый конь будто с ума сошел от страха! С перепугу он помчался еще быстрей – вороной и пегий даже немного приотстали. Адриан краем глаз заметил двух девочек с велосипедами, которые испуганно наблюдали за бешеной скачкой. Каким-то чудом кони их не задели и, слетев с моста, взмыли на небольшой холм, свернули… и вдруг Адриан заметил, что преследователи исчезли.

Пегий и вороной, которые мучили его, стая черных птиц, нагонявшая на него страх, – все они пропали.

Бруйяр, каждая шерстинка которого на его взопревшем теле от страха стояла дыбом, бездумно рвался вперед, но Адриан кое-как заставил его замедлить бег и оглянуться.

На дороге лежали кучка песка и кучка земли. В небе – ни одной вороны.

Может, ведьму напугал грохот поезда? Адриан вспомнил: он где-то читал, что нечистая сила боится железа и грохота железного, поэтому исстари держалась подальше от кузнецов и кузниц… Если это правда, то сила злого колдовства Калиго Корней на какое-то время ослабела. Ослабела – но может снова окрепнуть: значит, нельзя терять время! Надо бежать со всех ног… в смысле скакать!

Адриан окинул взглядом окрестности. Да ведь он совсем рядом с Муляном! Отсюда до Френа рукой… вернее, ногой подать. Каких-то пять километров. Нет, чуток побольше: сама деревня на километра полтора тянется.

И вдруг Адриан почувствовал, что сейчас упадет, – то есть упадет усталый Бруйяр. Но если это случится – сможет ли он подняться?

«Еще немного потерпи! – приказал Адриан не то себе, не то коню. – Давай в обход доберемся до лавуара: там можно попить и отдохнуть».

Лавуар – это общественная прачечная. В каждой французской деревне в старину строили маленькие каменные домики, в которых местные жительницы могли постирать свои вещи. В центре пола располагался длинный прямоугольный бассейн. Вода из речек, или горных озер, или подземных источников постоянно втекала в бассейн через одну трубу, а вытекала через другую. Прачки становились на колени на выложенный каменными плитами пол и стирали белье в проточной воде. Над краями бассейна были укреплены вешалки для выстиранных вещей…

Лавуар во Френе стоял на виду, на самом въезде в деревню, а в Муляне, насколько помнил Адриан, – в низине, за огородами. Туда можно было попасть, проскакав напрямик через всю деревню, или окольными путями добраться до дороги, ведущей в городок Нуайер, а оттуда свернуть к густой роще, окружающей лавуар.

Бруйяр то ли уже бывал в Муляне во время прогулок со всадниками, то ли у него не осталось сил спорить с Адрианом, то ли он просто доверился человеку, вместе с которым только что спасся от мучений, – во всяком случае, конь покорно добрел до въезда в деревню и боковыми пустынными улицами добрался до дороги в Нуайер. И вот Адриан с облегчением увидел опушку рощи и устремился туда, чувствуя, что Бруйяр идет уже из последних сил: его копыта разъезжались на покрытом ветками плюща каменистом скользком склоне, который вел к низенькому домику.

В отличие от других лавуаров, выстроенных несколько веков назад и порядком замшелых, этот, видимо, появился не столь давно. Но оттуда все равно доносилось журчание воды, и у коня сразу прибавилось сил! Впрочем, он попятился от низкой двери лавуара, не пошел внутрь, где мог бы напиться из бассейна; из небольшого озерца, затянутого ряской и заросшего камышом, тоже не стал пить. Он побрел чуть дальше – туда, где бежал ручеек, выходящий из озера, вошел в него, скользя на прибрежных камнях, опустил голову… и у Адриана заломило лоб и зубы и заболело горло, когда Бруйяр принялся длинными глотками пить эту чудесную, чистую, вкусную, но такую студеную воду!

Удивительная книга

– И все-таки я не понимаю, откуда эта черная дама взялась и куда делась потом, – упрямо сказала Таня.

– Не надоело тебе об одном и том же говорить? – проворчала Лиза, доставая из картонной коробки очередную книгу и втискивая ее на плотно заставленную полку.

Недавно Верьеры наконец освободили мансарду от всякого хлама, укрепили на стенах книжные полки и перетащили сюда все книги: решено было устроить в мансарде библиотеку. Разумеется, на расстановку книг мобилизовали сестер!

– Можно подумать, ты сама об этом все время не думаешь! – фыркнула Таня, беря другую книгу из другой коробки и ставя ее на другую полку.

– С чего ты взяла? – удивилась Лиза.

– С того, что ты все время молчишь, – ухмыльнулась Таня. – Когда мы вчера делали уборку, ты трещала как сорока – то про Ксавье, с которым целовалась, то про Алекса, который опять на тебя не посмотрел, то про Поля, который приехал в гости к мсье Миго и звал тебя гулять, то про этого… как его… который строил тебе глазки, когда мы проезжали во время верховой прогулки через Пасси.

– Его зовут Николя, – высокомерно сообщила Лиза. – Ни-ко-ля! Такое простое имя – неужели трудно запомнить?!

– А зачем мне его запоминать? – засмеялась Таня. – Завтра будешь трещать уже про кого-нибудь другого! Ты же не можешь не хвастаться своими поклонниками!

– Потому что мне есть чем хвастать, а завидовать нехорошо, – наставительно изрекла Лиза.

– Очень надо! – обиделась Таня.

Она и правда не завидовала. Ну и что, что у Лизы много кавалеров! Они появляются и исчезают, а у Тани есть в Париже Юго – друг детства, который плавно перешел в друга юности. По нему вздыхают все девчонки в классе, а он всю жизнь, с самой эколь матернель[15], вздыхает по Тане, и это всем известно!

Некоторое время сестрички молча расставляли книги, потом Лиза, которая терпеть не могла даже самых незначительных ссор с сестрой, пробормотала примирительно:

– Может, пойдем прогуляемся?

– Я не хочу идти вниз, – живо ответила Таня, которая тоже терпеть не могла ссориться. – Мама обязательно что-нибудь придумает: в саду цветы прополоть, стену дома или ограду от плюща очистить, пыль вытереть в салоне. Ну, ты понимаешь. А книжки ставить – это хотя бы интересно. Только их что-то слишком много! Папа перевез сюда все, которые уже прочитали, но в Париже все равно еще ужас сколько осталось. Лучше бы он их к букинистам отнес.

– Да ну, жалко – может, мы их от нечего делать когда-нибудь почитаем, – возразила Лиза. – Тут есть очень интересные! Например, я вон на ту полку Жюльетту Бенцони[16] поставила. А это что такое, ты только посмотри! – И она вытащила из коробки небольшую книжку в мягкой обложке, на которой были нарисованы женщина в длинном черном платье, с распущенными черными волосами, украшенными птичьими перьями, и мрачный человек в сером монашеском балахоне, но не очень похожий на монаха. Он выглядел как настоящий богатырь, а в руках держал заостренный кол, направленный на женщину. Над головами у этих двоих реяла стая ворон.

На обложке было написано «Доминик Съекль. Суеверия департамента Йонн».

– Ух ты! – восхищенно воскликнула Таня, выхватывая у сестры книжку. – Смотри, эта ведьма похожа на ту даму, которую мы сегодня видели около моста!

– Да, что-то есть, особенно вороны похожи, – хихикнула Лиза. – Ну ладно, по-моему, мы на сегодня уже наработались. Предлагаю устроить небольшой антракт и для разнообразия немножко почитать. А то родители вечно ворчат, что мы в айфоны утыкаемся и про книжки забываем.

Таня радостно кивнула и запрыгнула на большую софу с выцветшим покрывалом, купленным недавно на вид-гренье. Честно говоря, на это покрывало ни девочки, ни их мама даже не взглянули, но мсье Верьер, который очень любил старинные и просто старые вещи, покрывало купил и торжественно застелил им софу – кстати, тоже старую или даже старинную, как и вся мебель в доме.

Лиза уселась рядом с сестрой, и девочки принялись перелистывать страницы. Вскоре они поняли, что в руки им попало настоящее сокровище! Похоже, автор очень любил лошадей, потому что им посвящалось много удивительных историй. Скажем, там был рассказ о белой лошади, при встрече с которой ночью следовало трижды топнуть пяткой и загадать желание, и оно должно было непременно исполниться. Были истории про водяных лошадей: например, про маленькую черную лошадку, которая приманивала к себе детей, но стоило кому-то на нее сесть, как она уносила ребенка в воду – и он уже никогда не возвращался обратно.

Среди всех таких рассказов один посвящался оборотню по прозвищу Николя-из-под-моста. Он среди ночи вдруг выныривал из-под какого-нибудь моста на реке Серен и просил случайного путника помочь ему выбраться из воды. Сведущий человек засмеется и пойдет своей дорогой, а несведущий руку подаст – и вытащит золотоволосого юнца с мало того что лошадиными, да еще и коленями назад вывернутыми ногами. Ох и страху натерпится прохожий, хотя зла Николя-из-под-моста никому не сделает. А по ночам он играет на скрипке. На невидимой скрипке! Сидит на мосту, водит рукой по воздуху – и раздаются чудесные тихие звуки. Говорят, если его попросить, он может обучить желающих играть – только неизвестно, где невидимую скрипку раздобыть.

Таня над этой историей здорово повеселилась, вспоминая того Николя, с которым Лиза перемигивалась во время верховой прогулки по берегу реки Серен. Она с таким ехидством спросила, не заметила ли Лиза у этого мальчишки вывернутых лошадиных ног, что та сердито выхватила у сестры книжку и уткнулась в нее с обиженным видом. Но если честно, Лиза как раз думала про этого самого Николя. Он рыбачил стоя в воде, которая доходила ему почти до края высоко подвернутых штанов. Кто знает, что там с его коленями?! Волосы у него цвета спелой пшеницы – их вполне можно назвать золотыми…

– Ну, давай дальше! – нетерпеливо воскликнула Таня и, в свою очередь, выхватив у Лизы книжку, перелистала несколько страниц и принялась читать список примет, собранных Домиником Съеклем. В основном они были довольно дурацкие, например: «Если женщина переступит через удочку, рыба перестанет клевать», или: «Если хорошо мыть руки по утрам, будешь защищен от ведьм и колдовства», или: «Если хотите встретиться с пауком, приурочьте эту встречу к вечеру, потому что утренний паук – к огорчениям, а вечерний – к надежде».

– Не могу даже представить человека, который по доброй воле захочет встретиться с пауком, да еще и время будет выбирать! – передернулась Лиза. – У нас вон они круглыми сутками по дому бродят.

И в самом деле – в этом старинном доме по углам обитали какие-то тощие, словно высохшие за давностью лет, длинноногие паучки, которых мадам Верьер называла средневековыми интеллигентами. Но паутину эти «интеллигенты» плели как ткачи-профессионалы, и почти каждое утро для хозяев начиналось с обметания паутины в углах, под потолком и в проемах окон.

– А эта примета еще лучше, – засмеялась Таня: – «Если во время дождя светит солнце – значит, ведьмы жарят блины»! А вот еще, слушай: «Если на дороге вдруг оказалась лента или небольшая веревочка, трогать ее нельзя, поскольку там притаилась ведьма».

– Надоело про приметы, – зевнула Лиза, перелистывая еще десяток страниц. – О, вот, смотри! Это интереснее! Рассказ называется «Ведьма Калиго Корней и колдун Дэвэн Марсо». Наверное, это они нарисованы на обложке!

– Странно, что колдуна зовут Колдуном, – ухмыльнулась Таня. – Ну ладно, давай почитаем.

Девочки наклонились над книгой – и с первых же слов забыли обо всем на свете!

«Как говорят в народе: если человек чихнет и никто не скажет ему «Да благословит тебя бог!» – власть над ним приобретет ведьма. Не иначе что-то подобное произошло с родителями Калиго Корней! Не пойму, что было у них в голове, когда они дали ей такое имя! Судя по некоторым сведениям, ее отцу – а он служил писарем у какого-то графа, ну и возомнил себя ученым – очень нравилась латынь. Почему из множества красивых латинских слов он выбрал то, которое означает «тьма», не знаю. Не пошла ему на пользу ученость, да и дочке беду принесла!

Калиго всегда была странная, дикая какая-то, хоть и красивая – по слухам, глаз не отвести. С людьми и животными она не очень-то ладила, зато любила птиц. Однажды вылечила сову со сломанным крылом, и та в благодарность научила Калиго птичьему языку и рассказала ей все, что знала сама. Совы летают ночью, а потому им ведомо многое из того, что непостижимо людям. Калиго тоже научилась летать… Говорят, что ведьмовство было у девчонки в крови: якобы ее прабабка считалась сильной ведьмой, одной из тех старух, которые живут в лесу и наводят порчу на добрых людей. Но слушая сову, Калиго узнала также и как принять обличье птицы! Фамилия ее отца была Корбо, что значит Ворон. А Калиго стала называть себя мадемуазель Корней, то есть мадемуазель Ворона. Этих птиц Калиго особенно любила и часто украшала свои густые волосы их черными перьями.

О воронах много чего рассказывают! Мол, те, которые каркают по ночам на лесных болотах, – души убитых людей, не отпетых по христианскому обряду и не погребенных. Я читал истории о том, что нечистый дух, подвергнутый экзорцизму, вселяется в ворону. На том месте, где проводится обряд изгнания, вбивают в землю осиновый кол, и из-за этого в левом крыле птицы остается дыра. Поэтому считается, что женщине нельзя смотреть на стаю ворон, которая летит над головой, потому что, если взглянуть случайно через эту дыру, непременно и сама станешь вороной. Это и проделала однажды Калиго. Только она умела и человеческое обличье принимать. Постепенно собрала целую свиту ворон и полностью подчинила их своей власти, днем и ночью летая с ними. Разве что в грозу в образе женщины сидела дома или в обличье птицы пряталась где-нибудь под стрехой – страшно боялась молнии и грома: они на время лишали ее сил».

– Точно, это она! – восторженно воскликнула Таня. – Та самая, которая лежала около железной дороги! Около нее вороны летали, помнишь?

Лиза посмотрела на сестру как на сумасшедшую:

– Да она же сколько лет назад жила? Двести? Триста, четыреста? Так она теперь воскресла, что ли?!

Таня пожала плечами и продолжила читать:

– «Много зла совершила она со своими воронами, но, как говорится, даже ведьма может упасть с метлы – то есть не миновать и ей беды, и она поплатится за свои злодеяния. Так и случилось, когда перехлестнулись пути Калиго Корней и Дэвэна Марсо…

Я раньше упоминал о черной лошади, которая уносила детей в воду. Калиго о всякой такой нечисти хорошо знала! Она легко оборачивалась вороной, а еще умела превращать людей в лошадей, которые потом попадали в ее полную власть. Как она это делала – неведомо. Впрочем, она умела обращать людей и животных в камень и даже в деревья. А с этой черной лошадью связана история смертельной вражды, вспыхнувшей между Калиго и Дэвэном Марсо.

Калиго очень ревниво относилась к способностям Марсо, который, в отличие от нее, был добрым колдуном. Наверное, добро и помогало ему вылечивать людей даже от самых тяжелых болезней. Иногда он совершал истинные чудеса и в самой малости. Однажды, возвращаясь из долгой поездки, он остановился перед каким-то домом и попросил воды для коня. Но хозяйка никак не могла найти ведро. Тогда колдун Марсо сказал: «Бери сито, черпай им из бочки и давай мне!» Хозяйка зачерпнула – и чуть не померла от изумления, увидев, что сито удерживало воду до тех пор, пока конь и всадник не напились вволю».

– Это какое-то вранье! – возмутилась Лиза.

– Зато интересно, – хихикнула Таня и стала читать дальше: «Калиго была черной ведьмой, душу дьяволу продавшей, поэтому уступала колдуну Марсо в силе. Наведет она на кого-нибудь в округе порчу – а колдун Марсо ее снимет. Влюбится девушка в женатого, захочет увести его из семьи, Калиго даст ей приворотного зелья, у мужчины голова кругом пойдет – ну, колдун Марсо его в разум вернет, а тот потом и понять не может, с чего это его от доброй жены вдруг повлекло на сторону… Пошлет Калиго своих ворон на поля к неугодному ей человеку, чтобы колосья вышелушили, урожай загубили, или в сад кому-то, чтобы яблоки поклевали, или на виноградник, чтобы завязь оборвали, – а колдун Марсо наведет чары, будто стая орлов приближается, вороны и улетят прочь как ополоумевшие… И вот заела Калиго зависть, и решила ведьма отомстить сопернику, а заодно и его жене Анн-Мари, которая лучше всех в деревне пекла хлеб, и к ней все носили муку, а забирали готовый хлеб. Очень удавался ей хлеб с тмином, ну а ведьмам, следует знать, тмин ненавистен, особенно его семена, потому что с их помощью можно защититься от темных сил и сглаза, то есть ведьме навредить. По ошибке мадам Марсо однажды отдала Калиго чужой хлеб, а та не заметила да и откусила кусок прямо с краю. Ее потом корчило и наизнанку выворачивало, вот и решила ведьма свести с мадам Марсо счеты. Однажды, когда колдун вышел куда-то со двора, вдруг налетела стая ворон, и каждая держала в когтях зажженный трут. Огонь упал на соломенную крышу, и дом Марсо вспыхнул. А одна ворона подлетела прямо к колдуну и сбросила ему на голову охапку горящей соломы. Сама сгорела, но и его подожгла. Однако в доме оставались его жена и семилетний сын Шарло, и колдун Марсо, не чувствуя боли, кинулся в огонь и вытащил их.

И тут Калиго, пролетев над ним в образе вороны, взмахом крыла помутила ему рассудок. На несколько минут, не больше, но этого хватило.

Рухнул колдун Марсо без памяти. Анн-Мари бросилась к нему. Она и не заметила, как откуда-то взялась маленькая черная лошадка, низенькая, как пони, и подошла к Шарло. А тот, как все деревенские дети, верхом ездил с малолетства. Лошадка к нему приласкалась – он схватился за узду да и взобрался в седло. И вдруг лошадка стремглав ринулась к лежащему посреди деревни озеру и скрылась в нем вместе с ребенком. Озеро было не слишком большое, но очень глубокое.

Спохватилась Анн-Мари, бросилась к воде – а по ней только пузыри пошли. Она вбежала в озеро, надеясь спасти сына, нырнула, но тут какая-то сила схватила ее и потащила на дно. Так она и утонула…

Очнулся колдун Марсо, да поздно!

Люди видели, как мальчик на лошадке ускакал, как бедная мать за ним в воду кинулась, но с места сдвинуться не смогли: Калиго на них чары навела. Потом, когда чары иссякли, когда начали искать утонувших, то вытащили из озера вместе с матерью и сыном еще и нищенку, которая невесть откуда накануне забрела в деревню. На шее у нее висела лошадиная узда, на спину было навьючено седло. Знать, именно ее Калиго обратила лошадью!

И дал тогда клятву колдун Марсо отомстить проклятой ведьме. Надо сказать, клятву свою он со временем сдержал, да только как ему это удалось, узнать я не смог. По некоторым сведениям, Марсо оставил после себя записки, но, вероятно, они пропали, ибо отыскать их оказалось невозможно. И хоть колдун Марсо потом, через несколько лет, снова женился и у него снова родился сын, забыть первую свою семью и ее страшную гибель он не смог никогда…»

– Господи ты боже мой! – пробормотала Лиза, которая унаследовала от матери русскую привычку то и дело божиться. – Какой ужас! Какая мерзкая тварь эта Калиго Корней!

– Мерд![17] – выпалила Таня, которая унаследовала от отца французскую привычку чертыхаться именно с помощью этого универсального слова.

– Что я слышу?! – послышался возмущенный голос, и в комнату вошел мсье Верьер, их отец. – Мы же договаривались не сквернословить! Или, может быть, желаете вымыть рты с мылом?

Застигнутые на месте преступления, сестры испуганно вскочили. Лиза хотела сказать, что она не чертыхалась, а божилась, а значит, ей мыть рот с мылом необязательно, но решила, что это будет не по-товарищески, и промолчала.

– Нет, я так и знал! – воскликнул отец еще более возмущенно. – Они не работают, а читают книжки! Мама поручила вам ставить книги на полки, а не сидеть и читать!

Таня хотела сказать, что сегодня мама отрядила их на расстановку книг именно из-за того, что вчера папочка сам взялся это делать, но не дошел и до половины, потому что сидел и читал, но промолчала.

Как известно, взрослые не выносят, когда им на их ошибки указывают дети. Реакция может быть самой непредсказуемой. Поэтому Таня не стала отрицать их с Лизой общую вину, а только уточнила:

– Вообще-то мы читаем только одну книжку.

– Да, папа, – подхватила Лиза, – и это такая книжка, что оторваться совершенно невозможно! Одна обложка чего стоит! Ты только посмотри!

– Ба! – изумленно воскликнул отец. – Так вот где она! А я ее искал, искал… Купил с огромным трудом, очень хотел попросить мсье Съекля оставить автограф – и не мог вспомнить, куда положил книжку. А ведь даже дочитать не успел!

– Ты что, знаешь этого Доминика Съекля? – спросила Таня, чуя, что гроза проходит стороной и даже, очень похоже, уже прошла.

– Да, мы встречались у одного букиниста в Париже, – кивнул мсье Верьер. – Потом иногда перезванивались. Он говорил, что разыскивает рукопись некоего колдуна былых времен, но ни в одной библиотеке не смог ее найти. В музеях ее тоже нет.

– Так он, наверное, разыскивает рукопись колдуна Марсо! – воскликнула Лиза. – Здесь как раз про это написано! Посмотри! – И она сунула в руки отцу «Суеверия в департаменте Йонн».

Как и следовало ожидать, мсье Верьер тут же плюхнулся на софу, где только что сидели его провинившиеся дочери, уткнулся в книжку и рассеянно пробормотал:

– Девочки, сходите в пубель[18], пожалуйста. Пакеты на крыльце.

– А как же книги расставлять? – очень-очень, ну очень озабоченно спросила хитрая Таня.

– Я сам, а вы идите, вы… – пробормотал отец и умолк.

Сестры переглянулись.

«Ну, это надолго!» – подумали они одновременно и, с облегчением вздохнув, ринулись вниз. Поход в пубель – отличный повод для прогулки. Конечно, ужасно жарко, но потом оттуда можно к лавуару спуститься, в тени деревьев над ручьем посидеть…

Мама возилась на кухне. Девчонки осторожно сошли по лестнице, бесшумно прокрались на крыльцо (мама всегда найдет им занятие, и это будет отнюдь не прогулка!), схватили пакеты с мусором и, переглядываясь и радостно хихикая, понеслись по длинной рю дю Каррон, на которой стоит дом Верьеров, потом, оставив позади поворот на Самбур, побежали по рю д’Анне и на развилке, откуда шла дорога на деревни Анне и Френ, вышли на рю Шато, плавно переходящую в дорогу к городку Нуайер. На самой окраине Муляна, в глубине небольшого поля, стояла та самая пубель: несколько высоких пластиковых мусорных ящиков для бумаги, металла, стекла и пищевых отходов. Во Франции к разделению мусора относятся, можно сказать, трепетно, поэтому девчонки привыкли бегать в пубель с разномастными пакетами.

Пакеты были отправлены каждый в свой ящик, а сестры, не желая возвращаться той же дорогой и уже утомившись от жары, спустились по заросшему тщательно скошенной травкой склону на дорогу, ведущую мимо огородов мсье Миго к лавуару, и приветственно помахали статуе русского солдата, стоящей неподалеку[19]. И вот наконец прохлада, тенистые деревья, коротко постриженная травка, журчит ручеек, выбегающий из лавуара и теряющийся где-то на просторах огромного поля, окруженного пышной рощей. С одной стороны – дорога в Нуайер, с другой – дорога во Френ, а здесь, между склонами, – укутанная зеленью уютная низинка.

– Ну и жара на дороге, – простонала Таня. – Я хочу умыться.

– Я тоже, – кивнула Лиза, и девочки пошли на узкий мостик, пересекающий ручей. Умываться, стоя на краю ручья, было неудобно – того и гляди съедешь по каменистому бережку в воду, а тут присядешь на корточки, опустишь руки в воду – и плещи ее на себя сколько хочешь.

Сверху, из рощи, послышалось ржание. Девочки не удивились: сюда довольно часто приводят на выгул коней из Френа. Школа арендует пастбище у кого-то из жителей Муляна, но у кого именно, девочки не знали.

Вдруг послышался топот – и на полянку из рощи, легко перепрыгнув проволочную ограду, выскочил серый конь в белых чулках на передних ногах.

– Бруйяр? – шепнула удивленно Таня.

Лиза только кивнула, тараща глаза.

Ну точно, Бруйяр! Значит, он так и не вернулся во Френ? И до чего же странно себя ведет! Не взбесился ли он? Мечется, бьется о деревья, взбрыкивает и страшно ржет – аж пена летит… И правда взбесился. Надо держаться от него подальше!

Девочки перебежали по мостику на другой берег и хотели было взобраться по склону на дорогу, однако в воздухе вдруг словно просвистела злая стрела, и сестры, не сговариваясь, метнулись за кусты мелкой недозрелой ежевики.

Со страхом смотрели они сквозь ветки на черную ворону, которая махала крыльями прямо перед мордой коня, и карканье ее было похоже на злобный хохот. А еще через миг на земле оказалась черноволосая женщина в длинном черном платье.

Сестры схватились за руки. Ворона превратилась в женщину?!

Этого не может быть… Но ведь произошло!

Серый попятился было, оседая на задние ноги, однако тотчас же яростно кинулся вперед, вздыбился, и… и девочки не поверили своим глазам, когда на конской морде внезапно проступили человеческие черты: черные прищуренные глаза, сведенные к переносице брови, с ненавистью стиснутые губы. Еще миг – и тяжелые подкованные копыта Бруйяра обрушатся на замершую от неожиданности женщину, однако она все же успела отскочить в сторону, крикнув:

– Только коснись меня – окаменеешь!

Вздыбленный конь замер, а из разлохмаченных волос женщины вырвалась стая ворон и налетела на коня. Птицы нещадно клевали его в голову, в морду, в шею, в бока и ноги. Человеческое лицо исчезло, из больших карих глаз коня потекли слезы. Девочки не чувствовали уколов ежевичных веток: сидели, вцепившись друг в друга, с трудом сдерживаясь, чтобы не броситься на защиту несчастного животного.

Наконец женщина взмахом руки обратила воронов в пучок черных перьев и, аккуратно втыкая эти перья словно шпильки себе в волосы, проговорила, вернее прокаркала:

– Ну вот, потомок Дэвэна Марсо, теперь будешь знать, как соваться в тайны, которые тебе не по зубам!

Таня и Лиза с ужасом переглянулись.

Так ведь это та самая хозяйка черных птиц, ведьма Калиго Корней, о которой они только что прочли!

Сладкая месть Калиго Корней

Бруйяр щипал мягкую травку, которая в изобилии росла около лавуара.

Адриан то и дело вспоминал оставленный во Френе недоеденный багет, тосковал о нем как о потерянном друге, но делать было нечего – приходилось есть то, что предлагали. «Ничего, побуду немного вегетарианцем!» – утешал он себя. Хотя эта зелень была ему совершенно не по вкусу (клевер еще ничего, остальное – бр-р!), все же голод постепенно утихал.

Бруйяр снова попил («Как можно выдуть столько ледяной воды?! Так и простудиться недолго!» – сердито подумал Адриан и неторопливо двинулся вверх по косогору. За деревьями показалась дорога, ведущая во Френ, и Бруйяр с упоением стал мечтать о своем деннике, об овсе в кормушке (зелень, конечно, хорошо, но овес куда лучше!), с умилением вспоминая седоков, которых очень любил катать: они любили его, а он – их…

Наевшийся Адриан тоже обрадовался было возвращению во Френ, домой, однако сразу спохватился. Домой?! Он вернется не в свой дом, а в конюшню, которую считал своим домом Бруйяр! Адриана ужаснуло, что его чувства и ощущения, пусть ненадолго, начинают совпадать с чувствами и ощущениями Бруйяра. Они вместе испытывали страх, усталость, голод и жажду – и вот теперь он… теперь он, человек, радуется возвращению в денник! Неужели на него так подействовала съеденная трава?!

Вспомнилась какая-то сказка, в которой главный герой попал в царство моргенов[20]. Те угостили его какой-то своей едой, водорослями, что ли, и он стал таким же, как они: обрел не только с хвост вместо ног, но и умение дышать под водой и радостно резвиться на штормовых волнах. А когда действие колдовства кончилось и моргены предложили парню вернуться к людям, оказалось, что он почти забыл прежнюю жизнь, вполне сжился с новым обличьем, и все это – и подводный мир, и волны, и хвост вместо ног – стало ему куда дороже его человеческого прошлого. Так он и остался в царстве моргенов навеки.

А вдруг Адриан тоже постепенно смирится со своей участью, останется верховым наемным коняшкой – да так и проживет свой век?! И никогда больше не увидит маму с папой, и не пойдет в лицей, и не прочитает ни одной книги, и не наденет новые джинсы, и не… не… не…

Этих «не» вдруг оказалось столько, что Адриана пробрала дрожь. Нет, он не хочет чужой жизни! Он хочет вернуть себе свою! Как это сделать? Ну, для начала, наверное, добраться до дома во Френе и дочитать – уже внимательно! – рукопись колдуна Марсо.

Легко сказать! Но как войти в дом? Как открыть дверь, а потом дочитать рукопись? Чем листать страницы?! Зубами? Копытами?

Надо все хорошенько обдумать, а для этого нужна свобода. Он ни в коем случае не должен попасть к конюшню! Надо найти союзников. Людей? Ну а кого еще! Он вспомнил двух девчонок, мимо которых они с Бруйяром промчались по мосту. Девчонки наверняка видели, как серого скакуна клевали вороны, как его гнали другие кони, и наверняка поняли, что творится что-то неладное. Вот бы найти этих девчонок и все им рассказать…

Но ведь Адриан не может говорить!

Надо им как-то объяснить, что он не просто серый конь, а разумное существо. Ага, надо взять в зубы палочку и написать на песке… Но где взять песок?! Тут кругом трава или асфальт! Нет, надо узнать, где девчонки живут, и напротив их дома написать мелом на асфальте… А где раздобыть мел? И как писать – мел в зубах держать, что ли?!

Может, найти много мелких палочек и выложить из них слова… что-то вроде «Я человек! Помогите!»?

Ну да, и его, даже если он разыщет столько палочек, в лучшем случае примут за дрессированного коня, потому что он все равно не сумеет объяснить, как ему помочь.

А может быть, дождаться приезда родителей? Они собирались в субботу вечером выехать из Парижа. Сегодня четверг. Ну, три дня как-то можно перетерпеть… И что? Появиться перед ними в виде коня и выкладывать палочками «Это я, Адриан!»? Да, наверняка родители поверят ему скорее, чем какие-то незнакомые девчонки. Но что они смогут сделать? Ладно, предположим, прочтут книгу… Предположим, найдут способ вернуть ему человеческое обличье…

Однако неизвестно, что с ним произойдет до субботы. А вдруг он до такой степени сроднится с Бруйяром, что вообще забудет, что когда-то был человеком? И перестанет думать как человек, и расхочет есть как человек?!

Нет, нет, нет!

Он должен сам что-то сделать для своего спасения. Непонятно что, зато понятно одно: возвращаться в денник и всегда, до скончания веков, жить жизнью этого серого коня он не собирается! Ни за что!

Внезапно Бруйяр сердито, громко, яростно заржал и стал лягаться с такой силой, как будто сзади стоял самый страшный его враг. Адриан даже решил, что там появилась проклятая ведьма, однако, когда Бруйяр принялся крутиться на одном месте, продолжая лягаться, оказалось, что сзади никого нет. Потом конь, изгибаясь, вдруг начал хватать себя зубами за круп, и больно, и от этого разозлился еще больше. Но на кого?!

– Тебя что, овод укусил?! – крикнул Адриан – вернее, ему показалось, что крикнул: ведь ничего, кроме ржания, Бруйяр не издал.

Более того, конь не только не утихомирился, а неожиданно кинулся к ближайшему дереву с низко нависающими ветвями и промчался под ними взад-вперед, будто хотел сбросить со спины надоедливого всадника.

Острые ветки вспарывали кожу на спине, но Бруйяр словно не чувствовал боли. Однако Адриан чувствовал! Да еще как!

Наконец Бруйяр остановился и насторожил уши, как если бы прислушивался к чему-то.

– Спина у тебя чешется, что ли? – проворчал Адриан. – Как-то странно ты ее чешешь! До дыр расчесал!

Эти слова подействовали на Бруйяра так, словно ему соли на раны насыпали. Он ринулся к огромному вязу и, ударившись головой о ствол, рухнул на землю как подстреленный.

У Адриана все поплыло перед глазами.

– Ты что, совсем с петель сорвался?! – простонал он, а в ответ Бруйяр издал едва слышное ржание – одновременно жалобное и сердитое.

И тут Адриан понял…

Он понял, что вовсе не от надоедливого всадника пытался избавиться конь, а от человека, который поселился внутри и пытается подчинить себе его, Бруйяра, мысли и желания. Бруйяр хочет во Френ, в конюшню – а человек не пускает! И Бруйяр спину себе в кровь изодрал, голову чуть не проломил – только бы избавиться от него!

– Ну ты и кретин! – разъярился Адриан. – Думаешь, я не хочу от тебя избавиться? Да знал бы как – уже давно был бы на воле, а не сидел в шкуре такого осла… надеюсь, не пожизненно!

Без сомнения, Бруйяр это понял и распалился с новой силой. Конь буквально превратился в клубок из шерсти, копыт, мышц – и ярости! Он крутился на месте, метался туда-сюда, выбрасывая задние ноги далеко назад и вытягиваясь в почти прямую линию; он несся вперед, взбрыкивал, резко останавливался – и то становился на дыбы, то сильно наклонялся вперед. Если бы у него на спине сидел всадник, шансов удержаться у наездника не было бы никаких!

Внезапно Бруйяр попятился, оседая на задние ноги, и Адриан увидел большую черную ворону, которая, зависнув в воздухе, махала крыльями прямо перед мордой коня, и карканье ее было похоже на злобный хохот. И в следующий миг это была уже черноволосая женщина в черном платье.

Ворона! Ведьма! Она, проклятая!

Адриан рванулся вперед так стремительно, что ему показалось: вот сейчас он и вырвется из тела коня. Бруйяр, побуждаемый этим же порывом, этой ненавистью, рванулся вперед и вздыбился, забил передними ногами. Еще миг – и тяжелые подкованные копыта обрушатся на замершую от неожиданности женщину, однако она все же успела метнуться в сторону. Упала, но тотчас вскочила на ноги, воздела руки – из ее вздыбленных волос вырвалась стая ворон и налетела на коня, который словно окаменел и не мог шевельнуться, никак не мог убежать от клювов, нещадно клюющих его в голову, в морду, в шею, в бока и ноги.

Бруйяр тихо жалобно ржал, нет – стонал человеческим голосом… Голосом Адриана он стонал! Наконец ведьма взмахом руки обратила воронов в пучок черных перьев и, аккуратно втыкая эти перья словно шпильки в свои разлохмаченные волосы, проговорила, словно прокаркала:

– Ну вот, потомок Дэвэна Марсо, теперь будешь знать, как соваться в тайны, которые тебе не по зубам! Почти триста лет… почти триста лет я подавала знаки из-под земли и ждала, когда же найдется среди потомков этого мерзкого колдуна хоть кто-нибудь, с кем я смогу расквитаться за то, что сделал со мною их предок! Да, я поступила жестоко, утопив его первую жену и сына, – но зачем он постоянно мне мешал, разрушал все мои замыслы?! Только соберешься напакостить кому-нибудь – а он тут как тут! Как ни стараюсь – все напрасно! И даже если удается навести на кого-нибудь порчу – он непременно ее снимет! Я долго терпела, но после того как Анн-Мари Марсо обманом подсунула мне хлеб с тмином, я не выдержала!

– Это произошло случайно! – возмущенно шепнула за кустом ежевики Таня, вспомнив, что было написано в книге Доминика Съекля, но тут же спохватилась и испуганно зажала себе рот.

Однако ведьма все-таки что-то услышала и насторожилась… Огляделась, потом выдернула из волос черное перо и взмахом руки обратила его в ворону.

– Похоже, в лавуаре кто-то прячется, – прошипела Калиго, – лети туда и притащи мне этого мерзавца.

Раздался свист крыльев. Девочки вжались в землю, и через несколько ужасных мгновений, когда сестры уже прощались с жизнью, раздался недовольный голос Калиго Корней:

– Видимо, почудилось. Ладно, мне-то бояться нечего – пусть боится тот, кто осмелится сюда сунуться.

Девочки осторожно подняли головы и, переглянувшись, слабо улыбнулись. «Хорошо, что эта ворона такая тупая и послушная: одним словом, ворона, – одновременно подумали они. – Полетела прямо в лавуар, а поверни она чуть в сторону – нам бы не поздоровилось!»

– Догадаться, что именно я прикончила его семейку, колдуну Марсо помогли пауки, дружки его, – зло бросила Калиго Корней. – Однажды, когда я ночью бродила по кладбищу, чтобы сорвать черную траву, что растет на могилах, они налетели на своих паутинах, наползли: всю меня паутиной оплели с ног до головы и всех птиц моих тоже. Ох, как же мне стало страшно! Человек, оплетенный паутиной, словно слышит мысли того, кто эту паутину сплел. Я узнала, что колдун Марсо записал все секреты своего колдовства, чтобы ничего не забыть и чтобы кто-нибудь из его потомков мог их прочесть. Он даже узнал о сокровищах, которые я некогда спрятала! Я не могла шевельнуться и обреченно ждала, когда Марсо подойдет и молча, даже не удостоив меня проклятия, вонзит мне в сердце осиновый кол!

Калиго Корней перевела дыхание и так свирепо взглянула на Бруйяра, что Адриан, поймав этот взгляд, побледнел бы от страха, да вряд ли это мог сделать Бруйяр. Однако каждый мускул его тела дрожал, и Адриан сообразил, что Бруйяр понимает слова ведьмы, оттого его так и трясет! Адриан не сомневался, что глаза Бруйяра полны ужаса. Того ужаса, который охватил и человека!

– Это произошло в День всех святых, – продолжала ведьма. – Колдун Марсо зарыл мое тело у кладбищенской ограды во Френе и спокойно ушел домой. Наверное, ему доставляло удовольствие поглядывать иногда в окно и видеть эту самую ограду, под которой я лежала! А потом, на старости лет, он ушел в монастырь в Муляне и сделался благочестивым монахом. И его похоронили там же, на кладбище. Жаль, что не во Френе, по соседству со мной!

Вдруг ведьма расхохоталась-раскаркалась, и вороны, высунувшиеся из ее волос, тоже подняли оглушительный гай, то и дело прерывая ее дальнейший рассказ хохотом-карканьем:

– Мудр и хитер был колдун Марсо, ничего не скажешь, однако он то ли не знал, то ли забыл, что человек, умерщвленный в День всех святых, не будет иметь покоя в могиле, пока не отомстит убийце. И вот прошли годы, десятилетия, столетия… За это время сгнил осиновый кол, пронзивший мне грудь. Но я ждала, ждала своего часа. Ждала, когда кто-нибудь прочитает все, что написал проклятый колдун, ждала, что алчность к золоту кого-то приведет ко мне. Без посторонней помощи я не могла выбраться из-под земли. И вот появился ты, жадный мальчишка! – Калиго Корней не то расхохоталась, не то прокаркала: – Ох, как сладка, как прекрасна месть потомку колдуна Марсо! Ты, глупец, мечтал разбогатеть? Все еще мечтаешь? Ничего не выйдет! Надо было внимательней записки своего прапрапрадеда читать! Тогда бы ты узнал, что он строго-настрого запретил своим потомкам проделывать этот обряд! Это мог сделать кто угодно, только не они. На худой конец заклинание надо было хорошенько выучить! А теперь тебе конец. Будешь всю жизнь жрать траву да овес, пока однажды не падешь под седлом недоброго всадника, а потом сволокут тебя на живодерню – и сгниешь, как сгнил тот осиновый кол, которым колдун Марсо меня убил. А что? Как говорится, с воронами летать – по-вороньи каркать, а с конями скакать по полям – ржать да копытами бить.

Выхватив из волос несколько перьев, она взмыла в воздух вместе со стаей своих ворон и скрылась.

Переговоры

Лиза и Таня, не обращая внимания на исцарапанные руки и ноги, опасливо озираясь, выползли из-за куста, с трудом отцепившись от колючих ежевичных ветвей. В эту минуту сестрам показалось, что все это им приснилось, что не было никакой ведьмы и ее ехидных речей, а если они что-то и слышали, то это, скорее всего, бред какой-то сумасшедшей дамочки.

Ну да, с этим можно было бы согласиться, если не видеть, как на морде коня выступило разгневанное мальчишеское лицо, а «сумасшедшую дамочку» унесли вороны! К тому же незадолго до этого в Муляне произошли необыкновенные события[21], после которых любой Тома́ нон-кройан[22] поверил бы в чудеса. Вот и сестры не могли сейчас не поверить…

Внезапно Бруйяр не заржал, а издал совершенно человеческий крик боли, страха и отчаяния, и девочки, не выдержав, бросились к нему и обняли с двух сторон, прижавшись щеками к его морде. Они любили лошадей, относились к ним как к друзьям, носили им лакомства, но сейчас они жалели не только этого испуганного коня, но и человека, заключенного в его тело страшным колдовством.

Бруйяр сначала отшатнулся, потом притих, и в глазах его появилось по-человечески удивленное выражение.

– Мы все слышали, – наконец сказала Лиза. – Неужели это правда? Неужели ты действительно… наполовину человек?! Пожалуйста, Бруйяр, кивни, если это так!

После некоторой заминки конь резко опустил голову и сразу поднял. При этом он тихонько, но с явным недовольством, заржал.

– Бруйяр, пожалуйста, помоги тому человеку, с которым тебя соединила Калиго! – воскликнула Таня, ласково похлопывая коня по шее. – Мы хотим помочь вам избавиться от этого колдовства! Ты же этого хочешь?

Бруйяр покосился на нее, потом несколько раз кивнул.

– Ты киваешь сам или тебя заставляет человек? – спросила Лиза, и конь принялся сердито рыть землю копытом.

– Надо задавать конкретные вопросы, – сказала Таня сестре. – Чтобы он мог или согласно кивнуть, или отрицательно помотать головой.

– Не уверена, что кони умеют отрицательно мотать головой, – пробормотала Лиза озабоченно. – Давайте так, Бруйяр и человек… извини, мы не знаем твоего имени… Давайте так: если ответ «да» – Бруйяр кивает, если «нет» – топает один раз правой передней ногой.

– Не уверена, что кони умеют различать право и лево, – пробормотала Таня так же озабоченно, и Бруйяр вдруг вскинул голову и заржал, обнажив зубы.

Девочки переглянулись.

– Ты смеешься, да?! – ошарашенно спросила Лиза, и Бруйяр очень выразительно кивнул.

Девочки снова переглянулись и тоже расхохотались. Они были просто счастливы сейчас, когда сделали первый шаг к взаимопониманию в этой странной, в этой невероятной беседе!

– Бруйяр, извини, все-таки надо выяснить: это ты подаешь нам знаки или тебе подсказывает человек? – серьезно сказала наконец Лиза. – Если сам – кивни, если нет – топни правой ногой.

Пауза… а потом Бруйяр с явной неохотой топнул – причем именно правой ногой!

– Бруйяр, Бруйяр, – торопливо заговорила обрадованная Таня, – давай мы сейчас поговорим с этим человеком, ладно? Людям же проще что-то друг другу объяснить, ты же понимаешь? Ты не обидишься?

Бруйяр угрюмо топнул правой ногой.

– Ты умница, – ласково сказала Лиза, чмокнув коня в морду.

Тот опять закинул голову и заржал. Видимо, неизвестному мальчишке это показалось очень смешным.

– Так, давайте перейдем к делу, – решительно сказала Таня. – Как тебя зовут? В смысле человека как зовут? Кстати, будем знакомы: я Таня Верьер, а это моя старшая сестра Лиза. У нас русские имена, потому что мы наполовину русские. Нашу маму зовут Марина, папу – Морис Верьер. Мама русская, папа француз. А теперь давай узнаем твое имя. Мы будем называть буквы, а ты кивнешь, как только скажем его первую букву. А если мы не угадаем, ты просто стой и ничего не делай. Согласен?

Конь кивнул.

– А… – начала Лиза.

Конь кивнул.

– Твое имя начинается на А? – удивилась она.

Конь кивнул.

– Алекс? – спросила Лиза.

Таня ехидно фыркнула.

Бруйяр не шелохнулся.

– Ален? Андре? Антон? Арно? – наперебой перечисляли сестры.

Конь стоял неподвижно.

– Арман? Артюр? Адольф?

Конь не шевелился.

– Ну вот, когда надо, ничего на А в голову не идет! – чуть ли не всхлипнула Таня, но Лиза, нахмурившись от старания, робко спросила:

– Может быть, Адриан?

Конь кивнул!

– Адриан?! – недоверчиво переспросила Таня.

Конь кивнул.

– А фамилия… фамилия, наверное, Марсо? – торопилась закрепить удачу Лиза.

Конь кивнул.

– Аншантэ[23]! – в один голос крикнули сестры Верьер.

«Аншантэ!» – подумал человек.

Конь кивнул.

– Ну а теперь давай думать, чем мы можем тебе помочь, Адриан Марсо, – предложила Таня.

Конь вздохнул, понурил голову – да так и стоял, печальный и беспомощный.

Девочки растерянно переглянулись. Адриан или не знает, как ему помочь, или не знает, как им это объяснить.

– Погоди, погоди! – вдруг оживилась Таня. – Что там говорила эта ведьма? Про какие-то записки колдуна Марсо, да? Ты понимаешь, о чем речь?

Конь усиленно закивал.

– Где они находятся?.. – начала было Таня, но спохватилась и задала наводящий вопрос:

– Они в Париже?

Конь не шелохнулся.

– Они во Френе? – спросила Лиза, вспомнив, что Бруйяр прибежал из конюшни, которая находится именно в этой деревне, и, когда конь кивнул, вопросы посыпались один за другим.

Это длилось довольно долго, однако в конце концов удалось выяснить немало: записи колдуна Марсо не разрознены, а переплетены в тетрадь с коричневой обложкой, бумага в этой тетради пожелтела от времени, сама тетрадь находится в большом сундуке, причем лежит на самом верху, а открытый сундук стоит на чердаке дома на петит рю Порт Рю, почти на перекрестке с рю дё Л’Эглиз. Дверь не заперта, садовая калитка тоже.

– Слушайте, надо что-то делать! – наконец взволнованно воскликнула Лиза. – И я знаю что! Нам надо пробраться в дом и найти эту рукопись.

– А если нас поймают? – опасливо спросила Таня. – Надо хотя бы ночи дождаться…

– Думаешь, нам удастся сбежать ночью, да еще забрать велосипеды? Не пешком же во Френ идти по темнотище! – мрачно фыркнула Лиза. – К тому же если мы заявимся в дом Адриана ночью и нас заметят соседи, нас могут принять за воров. А днем можно что-нибудь соврать: мол, показалось, что хозяева уже приехали, хотели просто навестить Адриана, с которым мы хорошо знакомы.

Бруйяр опять закинул голову и в очередной раз насмешливо заржал.

– Утихни! – сердито сказала Лиза. – До ночи ждать нельзя – ведьма может запросто добраться до рукописи!

– А она умеет читать? – хихикнула Таня.

Бруйяр заржал в очередной раз.

– Ну это уже свинство! – оскорбилась Лиза. – Хочешь человеку помочь, а он ржет как конь!

– Так этот человек и есть конь! – никак не могла перестать смеяться Таня.

Лиза резко отвернулась и быстро пошла к дороге.

Бруйяр догнал ее в два скока и, опередив, положил голову ей на плечо, ласково дыша в щеку.

Лиза мгновенно перестала обижаться, погладила коня по голове и подмигнула Тане, которая, глядя на эту сцену, буквально вытаращила глаза:

– Читать ведьма, вероятно, не умеет, но уничтожить рукопись – запросто! Помнишь, она говорила, что знает о записках колдуна Марсо? А вдруг там и правда описывается какое-то средство спасения от ее колдовства? Нет-нет, надо спешить!

Бруйяр вскинул голову и нетерпеливо загарцевал, поворачиваясь то к Лизе, то к Тане и ясно показывая, что приглашает девочек забраться на него и как можно скорее ехать во Френ!

И тут же стал взбрыкивать задними ногами. Дрожь пробегала по его телу, он рвался с места, но двинуться не мог – и только жалобно ржал, прижимая уши и мотая головой, словно не желал слышать доводов, которые его раздражали. Он боролся… с кем?! Да с кем же еще, как не с Адрианом, который ни за что не желал пускать его во Френ!

Сестры понимали это так же четко, как если бы им кто-то об этом сказал. Вернее, они чувствовали, как именно Адриан пытается в эту минуту убедить Бруйяра остаться в этой роще и не вздумать мчаться во Френ, а подождать возвращения своих неожиданных помощниц:

– Если ты попадешься на глаза кому-то из школы, тебя немедленно заарканят и поставят в денник. Я понимаю, что ты только об этом и мечтаешь, но я-то этого не хочу! Я и сам измучаюсь, и тебя измучаю. Ты из-за меня покоя знать не будешь. Ну подумай же головой, ведь ты умный конь! Нам надо поскорей разъединиться, а для этого нужно найти тетрадь и ухитриться не попасть в ловушку! Соображаешь?! Ну помоги же мне! И себе помоги!

Бруйяр притих. Он еще фыркал, раздувал ноздри, прижимал уши, но уже не бил копытами по земле, не ржал возмущенно. Наконец уныло опустил голову и побрел к ручью. Напился, тяжело вздохнул и стал чесаться о ствол молодого дубка. Едва выглянувшие из своих шляпок желуди так и заплясали на ветках! Потом Бруйяр опустил голову и принялся щипать траву.

– Адриан! – крикнула Лиза.

Бруйяр нехотя оторвался от еды и насторожил уши.

– Мы сбегаем за велосипедами и сразу поедем во Френ. Только на минуточку заедем сюда снова: привезем багет и яблоки. Тебе, наверное, трава уже надоела?

Бруйяр покосился на нее, закинул голову и насмешливо заржал.

Пустой дом

Сестрам повезло: родители были в саду: договаривались с соседом Жильбером, чтобы тот прислал одного из своих работников вырубить сорную поросль в саду. Мсье Жильбер владел несколькими полями в округе, и с весны до осени у него трудились несколько молодых крестьян из окрестных деревень. Парни не упускали случая подработать у горожан, живущих в Муляне только летом и частенько нуждающихся в помощи в их изрядно запущенных садах.

Девочки незаметно проскользнули на кухню, положили в полотняную сумку вчерашний недоеденный багет, достали из холодильника несколько яблок и морковок, да еще прихватили два изрядных ломтя ветчины.

Конечно, ветчину не назовешь любимым блюдом лошадей, но, как ни странно, многие обитатели конюшни во Френе были не прочь ею угоститься. Не то что бы их кто-то специально приучал, но во время долгих верховых прогулок ребятишки, останавливаясь перекусить, скармливали остатки бутербродов и фруктов лошадям. Вот те и привыкли. И даже если Бруйяр не из их числа, то Адриану ветчина явно придется по вкусу!

Разложив еду на траве около лавуара, сестры бросили сумку в металлическую корзинку, укрепленную на багажнике Лизиного велосипеда, на прощание потрепали коня по шее и покатили во Френ.

Сначала ехали по извилистой ровной дороге, потом вниз с холма, среди двух полос густых лесопосадок, отделяющих поля от дороги, потом между этими просторно раскинувшимися полями, потом через мостик, который довольно забавно смотрится на дороге, лежащей среди полей. Но говорят, что тут еще лет пять назад текла речонка, а теперь вся она заросла травой. С горки на горку, с горки на горку… ехать оставалось около километра, когда в небе появилось темное облако, которое довольно быстро приближалось со стороны Френа.

– Дождь, что ли, будет? – удивилась Таня и повернула было на обочину, к очередной лесополосе. Лиза машинально последовала за ней.

Тут, вынырнув из-за пригорка, мимо девочек промчался темно-серый «Рено», а в небе промелькнула воронья стая, а вовсе не облако.

Сестры, переглянувшись, пожали плечами. Обе немножко испугались. Все-таки дама с черными перьями в волосах произвела на них очень сильное впечатление! Ну и что – теперь всех ворон подозревать в том, что они прислуживают Калиго Корней, и шарахаться от каждой черной птицы?

Они поднажали на педали и совсем скоро въехали во Френ. Вот хорошо знакомая им школа верховой езды, вот церковь, вот Церковная улица, а вот и дом на углу петит рю Порт Рю. Дом Марсо!

Опасливо оглянувшись и убедившись, что во Френе точно так же, как в Муляне, улицы днем пусты, а люди предпочитают проводить время в своих домах или садах, сестры толкнули незапертую калитку, втащили во двор велосипеды и, прислонив их к ограде, побежали к крыльцу.

Дверь стояла чуть приотворенной, по комнатам гулял сквозняк. Девочки сначала замерли, прислушиваясь, потом нашли лестницу на чердак и быстро поднялись по ней. Да так и ахнули! Выходящее на улицу окно было распахнуто, и из него сильно дуло, крышка сундука оказалась откинута, а на полу под окном валялось черное птичье перо.

Сквозняк шевелил его, поворачивал – перо шуршало и казалось живым, зловещим.

Девочки отпрянули и испуганно переглянулись. Обеим сразу вспомнилось черное облако, стремительно летевшее со стороны Френа и оказавшееся вовсе не облаком, а вороньей стаей.

– Это были ее вороны?! Она была здесь?! – прошептала Таня.

Очень захотелось бежать отсюда, бежать как можно быстрей, однако нужно же найти тетрадь! Чтобы не было так страшно, Таня схватила одну из лежащих в углу пачек журналов, перевязанных бечевкой, и бросила на перышко.

Сразу стало немножко легче.

– Что это? – удивилась Лиза, вглядываясь в тот угол. – Ружье?!

Ну да, из-под оставшихся пачек виднелся ружейный ствол с серебряными накладками.

– Слушай, сейчас не до твоих игрушек! – нервно воскликнула Таня, которая отлично знала об увлечении сестры: одно время Лиза регулярно ходила в тир, но занятия и стрельбой, и верховой ездой отнимали слишком много времени от учебы, и поэтому от стрельбы пришлось отказаться.

Лиза разочарованно вздохнула и поспешно принялась перебирать бумаги в сундуке. Тетрадь должна была лежать сверху, как сестры узнали от Адриана, но ее не было. Газеты и журналы; какие-то книги в мягких обложках, в основном детективы, больше всего Сименона, Жапризо и Агаты Кристи[24]; старые школьные тетрадки, сохраненные на память, наверное, еще родителями Адриана, с аккуратно подписанными обложками: «Математика. Тетрадь Жерома Марсо», «Французский язык. Тетрадь Клоди Фаншон»… Но ни намека на коричневую кожаную обложку, в которую были переплетены пожелтевшие листы, исписанные Дэвэном Марсо!

Тем временем Таня на всякий случай осмотрела весь чердак.

Напрасно!

– Она была здесь, это точно! – пробормотала Лиза, и голос ее задрожал. – И унесла тетрадь. Бежим!

Сестры бросились вниз по крутой лестнице, хватаясь за перила, чтобы не упасть, и думая только о том, как бы оказаться подальше от этого дома, где только что побывала ведьма. Выскочили на крыльцо, прикрыли дверь; по очереди неуклюже придерживая друг перед другом калитку, протиснулись наружу; вскочили на велосипеды и понеслись прочь из этой деревни, над которой словно нависла зловещая черная тень Калиго Корней.

Они не заметили, как домчались до мостика над высохшей речкой, взлетели по крутому подъему, пронеслись мимо рощ и полей, свернули к лавуару и, наконец, соскочив с велосипедов, позвали:

– Бруйяр! Адриан!

Когда из-за деревьев показался серый конь, девочки вздохнули было с облегчением, что за время их отсутствия с ним ничего не случилось, но тут же понурились, не зная, как сообщить ему печальное известие. Конь весело поскакал к ним, но после первых же слов о том, что рукопись исчезла и, скорее всего, ее похитила Калиго Корней, приуныл.

Нет, приуныл – не то слово. Адриан был в ужасе. Он даже не спросил, почему девочки решили, что рукопись похитила Калиго Корней. Какая разница, кто украл заветную тетрадь?! Адриан так надеялся, что она найдется, а в ней есть средство спасения!

Тяжелая тоска овладела им, и он почувствовал, что затосковал и Бруйяр.

«Он так же хочет от меня отделаться, как и я от него», – еще раз подумал Адриан. Эта мысль почему-то не слишком его ободрила, хотя, казалось бы, именно об этом он и мечтал. Вдруг захотелось погладить Бруйяра по голове, утешить его, сказать, что они вместе что-нибудь обязательно придумают, но у него не было ни рук, чтобы погладить Бруйяра – или самого себя? – по голове, ни хоть каких-то, пусть даже самых глупых мыслей о том, как же освободиться от злого колдовства.

Он надеялся на девчонок, и они старались, очень старались его спасти! И они не меньше, чем он сам, расстроились, что их затея провалилась, что проклятая ведьма их опередила.

Адриан шагнул вперед и нежно подул сначала на голову Лизе, а потом Тане. В смысле этот шаг сделал Бруйяр, и Бруйяр же касался их растрепанных волос своим теплым дыханием – но все-таки Адриан знал, что это сделал он. Он мужчина, он должен быть сильным и утешить девчонок, которые чуть не плачут оттого, что не смогли ему помочь. Он сам должен помочь себе! Им с Бруйяром надо хорошенько подумать…

– Так вот вы где! – внезапно раздался сердитый голос, и на полянке появился темноволосый человек с таким же дерзким носом, как у Тани, и такими же зелеными глазами, как у Лизы. – А я вас всюду ищу!

«Их отец, – смекнул Адриан. – Мсье Верьер!»

– Что происходит, барышни? – сурово вопросил тот. – Вы пропустили обед, исчезли невесть куда, телефоны оставили дома, связаться с вами невозможно, сейчас уже время ужина, а вас нет, мы с маман беспокоимся… Я понимаю, что вы любите лошадей и не можете пройти мимо ни одной из них, но давайте я завтра отвезу вас во Френ: там сможете покататься, а сейчас – домой. Вас ждет замечательный, просто невероятный сюрприз. У нас неожиданный гость, думаю, вы очень обрадуетесь встрече с ним. Он попал… ну, скажем так, в небольшую аварию и был вынужден заехать к нам.

– Гость? – рассеянно пробормотала Лиза, не сводя глаз с Бруйяра.

– Сюрприз? – рассеянно пробормотала Таня, не сводя глаз с Бруйяра.

– А кстати, что это за конь? – спросил мсье Верьер. – Откуда он здесь взялся? Из Френа на пастбище привезли?

Сестры одновременно кивнули.

Строго говоря, они почти не соврали. Бруйяр действительно был из Френа, он действительно здесь пасся. Ну а о том, что его не привезли, а он сам прискакал сюда, можно и умолчать.

– А почему он не за оградой? – нахмурился мсье Верьер. – Как бы не убежал!

– Он не убежит, не убежит, – затараторили сестры наперебой. – Он сейчас запрыгнет обратно за ограду – правда, Бруйяр?

Конь покосился на людей и… взяв небольшой разбег, легко перескочил через проволоку.

Девочки захлопали в ладоши, а мсье Верьер хмыкнул:

– Да его хоть на стипль-чез![25] – И повернулся к дочерям: – Ну, прощайтесь с этим серым красавчиком – и немедленно домой. – В его голосе появились металлические нотки, и девочки с опаской закивали:

– Да, папа, мы идем, идем. Момент, одну минуточку, хорошо?

Сестры подбежали к проволоке, через которую склонился Бруйяр, приникли к его голове с двух сторон и зашептали ему в уши:

– Мы обязательно вернемся, ты не горюй, мы сделаем все, чтобы тебя выручить! Не унывай, Адриан, и ты, Бруйяр, не унывай, все будет хорошо!

– Барышни, я вас жду! – с явным раздражением окликнул мсье Верьер, и девочки, в последний раз обняв серого коня, ушли, ведя сбоку велосипеды.

Адриан чувствовал себя таким несчастным, как никогда в жизни. Несчастным, потерянным, заброшенным, забытым, никому не нужным! И как же тяжело было сознавать, что он, только он сам во всем виноват… Почему прочел только те страницы, которые переписал отец? Почему поленился прочесть всю рукопись? Жадный идиот, дурак, дебил! Был недоволен тем, что у него есть? Захотел богатства? И вот теперь и сам все потерял, и этого несчастного коня обрек на мучения! Легко ли ему вечно таскать внутри себя такого дурака, такого ноющего, хнычущего дурака, как Адриан Марсо!

Бруйяр положил голову на низко нависшую дубовую ветку и сквозь листья смотрел на солнце, чистое золотое свечение которого уже меркло, наливалось краснотой словно кровью, и в этом цвете Адриану чудилось что-то настолько зловещее, что он бы, наверное, заплакал, если бы придумал, как вытереть слезы.

– Не горюй, человек, – вдруг донесся до его слуха чей-то тихий голос. – Может быть, я смогу тебе помочь. И себе тоже.

Адриан вздрогнул – и ощутил, как содрогнулось могучее тело Бруйяра.

Это конь говорил с ним… нет, не говорил, но каким-то неведомым образом передавал ему свои мысли. И воспринимал мысли человека – конечно, не словами, и вообще Адриан не знал, какой механизм переводит Бруйяру его мысли, но чувства-то они испытывали схожие или даже одинаковые: страх, растерянность, печаль, отчаяние, поэтому Адриан не сомневался: неведомый «переводчик» не ошибается. И это поражало.

Чем были для него лошади? Просто животными, которых любили, которых запугивали, которыми помыкали, которых использовали. Никогда раньше не приходила в голову мысль, что кони могут чувствовать что-то, кроме голода и жажды, боли, страха или удовольствия, и даже могут что-то обдумывать. Хотя однажды Адриан читал, будто воины Чингисхана завоевали какой-то город, верхом на конях поднявшись на скалу, на которую, как думали осажденные, и пешему невозможно взобраться!

Значит, кони обладают какими-то особенными способностями – почти невероятными? И если некоторые из них умудрились взобраться на неприступную гору, то действительно: не поможет ли один из них выручить из беды глупого и жадного мальчишку, а заодно и себя?..

– Но что́ ты можешь сделать? – спросил Адриан растерянно. – И ка́к ты можешь что-нибудь сделать?

– Ты просил помощи у таких, как ты, – медленно ответил Бруйяр. – А я попрошу помощи у таких, как я. Нет, они не как я… они чудесные существа. Но надо ждать вечера. Нас не должны заметить. Никто не должен сообщить во Френ. Вдруг приедут из конюшни и заарканят меня… Тогда мы пропали!

Честное слово, если бы Адриан мог, он расцеловал бы Бруйяра за эти слова!

Николя-из-под-моста

Они насилу дождались, когда сумерки начали переходить в вечер. Медленно взошел месяц, появились первые звезды, и Бруйяр и Адриан наконец тронулись в путь. Добираться предстояло до Пасси. По прямой дороге не слишком далеко, однако надо было обходить поля, на которых при включенных фарах еще работали комбайны, убирающие урожай и оставляющие за собой аккуратные круглые тюки соломы. По прогнозам скоро должны были начаться дожди, и местные фермеры спешили очистить поля.

Сразу за мостом, миновать который было невозможно, потому что он проходил над линией железной дороги, пришлось подниматься по узкой обочине. Цокот копыт Бруйяра по асфальту казался оглушительным. Дорога шла между горами. Они в Бургундии невысоки, но смыкаются тесно, поэтому пути между ними прокладывали с трудом: кое-где дороги так сужаются и извиваются, что автомобилистам, мотоциклистам и пешеходам нужно было смотреть в оба, не говоря уж о коне, который не хотел попадаться на глаза встречным-поперечным.

Иногда в чаще нервно вскрикивали полусонные птицы, но вообще-то стояла тишина. И в этой тишине особенно остро и волнующе благоухал полуспящий лес. Аромат цветущего белого винограда, опутавшего стволы подступающих к дороге дубов и кленов, словно оплетал не только их, но и всю округу.

Адриан удивлялся, насколько хорошо Бруйяр видит в темноте. Вдобавок он смотрел не только вперед, но как бы и вокруг. Адриан вспомнил, что когда-то читал, что оттого что глаза у лошадей расположены по бокам головы, площадь обзора у них – 350 градусов. Теперь он понимал, что это значит! Было даже немножко страшновато…

Но вот поросшие лесом горы расступились, и по обе стороны дороги потянулись поля, над которыми курился седой туман. В нем было что-то зловещее, и Адриану стало жутко. Ничего не видно, и неизвестно, что или кто скрывается в этом тумане…

Дорога мягко пошла вниз, к ней снова подступили горы. Слева и справа на склонах виднелись очертания садов; потянуло сладким запахом ночных цветов.

Впереди тихо, влажно позванивала река, омывая берега. Казалось, кто-то осторожно перемывает мелкие камешки. Звуки были удивительно мелодичны и напоминали тихую песню без слов, как будто, погруженный в свои мысли человек безотчетно что-то напевал.

А вот и он – сидит на мосту, свесив ноги в воду выше колен и задумчиво смотрит на мягко сверкающие в лунном свете волны. Водит рукой по воздуху, и льется мелодия – красивая, трогательная… Чудеса!

Вдруг человек услышал цоканье копыт и, бросившись с моста в воду, скрылся с головой.

Волны так и вспенились!

«Это Николя-из-под-моста, – подумал Бруйяр осторожно, словно прошептал. – Если кто и поможет нам, так только он…» – И выкрикнул:

– Это Бруйяр из Френа. Покажись, Николя! Сделай милость.

Да ничего он не выкрикнул, разумеется, однако у Адриана создалось полное впечатление, что он слышит громкий голос.

Из воды тотчас высунулась золотоволосая голова. Ярко-синие глаза настороженно всмотрелись в полумрак.

Адриан громко ахнул: волосы у этого человека были совершенно сухими, и на бледном лице ни капли воды!

Ну разумеется, Адриан не ахнул. Звук потонул где-то в глубине мощной головы Бруйяра. Однако незнакомец, похоже, все расслышал и расхохотался:

– Кто ко мне пожаловал! Неужели тот самый Бруйяр из Френа, который попался человеку? Теперь попробуй от него избавиться! Люди – они такие: что заберут – уже не выпустят!

– Да не хочу я ничего забирать, я хочу освободить Бруйяра и сам освободиться! И вообще, откуда ты об этом знаешь? – обиженно воскликнул Адриан.

Ну разумеется, он не воскликнул – только подумал. Но мысли эти прозвучали достаточно громко и вызывающе. Вообще создавалось впечатление, что конь, человек и это странное существо переговариваются как нормальные люди! Адриан не знал, на каком языке идет разговор, однако все трое отлично понимали друг друга.

– Как говорится, слухами земля полнится, – лукаво сообщил незнакомец и тут же представился: – Меня зовут Николя-из-под-моста, и попрошу без фамильярности. Никаких дурацких сокращений от моего имени я не принимаю: Ник, Николя – это не для меня! Теперь поговорим о вас. Итак, коня зовут Бруйяр. А как зовут глупца, засунутого в его тело?

– Адриан Марсо, – буркнул тот.

– А не родственник ли ты некоему Жерару из Френа, более известному как Дэвэн Марсо? – насторожился Николя-из-под-моста.

– Это мой предок, – шепнул Адриан довольно робко, потому что не знал, как может отреагировать странный человек на признание родства Адриана с его прапра… ну, короче, с колдуном Марсо.

– Вот оно что! – восторженно воскликнул Николя-из-под-моста и, подпрыгнув так, что снова оказался сидящим на этом самом мосту, радостно забил ногами по воде.

Адриан снова ахнул, увидев, что его ноги вывернуты коленями назад… а от колен – это ноги рыжего с золотистым отливом коня!

– Ну, расскажи мне что-нибудь про колдуна Марсо! – жадно попросил Николя-из-под-моста. – Я ему очень обязан!

– Пожалуй, ты знаешь о моем предке больше, чем я, – вздохнул Адриан, а Бруйяр добавил:

– Ни я, ни Адриан его никогда не видели. Мы ничего о нем не ведаем. Если нам удастся разъединиться и Адриан обретет человеческое обличье, он найдет записки своего предка, прочитает их и расскажет мне. А я все сообщу тебе, клянусь. Но сейчас позволь мне задать вопрос! О тебе ходит легенд даже больше, чем про колдуна Марсо…

– Неужели? – приосанился Николя-из-под-моста. – Ну, расскажи хоть одну!

– Говорят… – начал Бруйяр, и Адриан приободрился, потому что в первую минуту он подумал, что Бруйяр наврал: просто хочет подольститься к Николя-из-под-моста, а на самом деле никаких легенд о нем и слыхом не слыхивал. Ну что ж, каждому французу и, видимо, каждому французскому коню известна пословица «Искусство нравиться начинается с искусства льстить!». – Говорят, что ты по своей воле мог принимать обличье лошади. И вот однажды ранним утром ты отправился в таком виде пощипать свежую росистую травку, но какой-то хитроумный крестьянин подглядел это превращение, подкрался к тебе и набросил на шею веревку с петлей…

– Ты нарочно выбрал именно эту легенду, чтобы выставить меня дураком?! – оскорбился Николя-из-под-моста и опять плюхнулся в воду.

– Нет-нет! – завопил Бруйяр. – Я ведь знаю, чем кончилась эта история! Я восхищаюсь тобой!

Золотоволосая голова Николя-из-под-моста поднялась над поверхностью.

– Восхищаешься? – спросил он с подозрением.

Бруйяр закивал так усердно, что у Адриана заболела шея.

– А ты рассказал эту историю своему человеку? – спросил Николя-из-под-моста.

– Ну что ты! – воскликнул Бруйяр. – Я бы попросил тебя самого рассказать ее нам.

– Да, – важно кивнул Николя-из-под-моста. – Эта история из тех, которую никому не вредно послушать! – Он словно выпорхнул из воды, уселся на свое излюбленное место и начал рассказывать: – Все было именно так, как ты говоришь. Я устал сидеть на мосту и мечтал повидать свет. Я ведь некоторым образом человек, а люди, как известно, всегда хотят того, чего у них нет. Правда, мальчишка?

Адриан только вздохнул, но Николя-из-под-моста принял это за согласие и продолжил:

– Я обернулся конем, начал бродить по лугам и щипать свежую траву. И попался этому проклятущему крестьянину, который набросил мне на шею зачарованную петлю! Он взвалил на меня столько работы, что и ломовая лошадь бы сдохла. И вдобавок морил голодом да бил, не жалея хлыста. Я просил, умолял его меня отпустить, ведь у него были еще лошади, но он только смеялся надо мной. Петля сдавливала мне горло – и что я только не делал, чтобы ее сорвать! Но чары-то никак не сдернешь! И вот я решил перерезать веревку о лезвие косы. Она стояла в амбаре. Кое-как я повернул ее копытом, улегся наземь поудобней – и давай тереться шеей о лезвие. Я не чувствовал боли и не замечал, что течет кровь. А веревка по-прежнему стягивала мне горло. И вот я почувствовал, как лезвие коснулось яремной вены[26], и вместе с кровью из меня хлынула жизнь. А в те времена я еще не был бессмертным. И сказал себе: чем жить лошадью на привязи и однажды сдохнуть от непосильного труда, лучше умереть по своей воле. И еще крепче прижался к смертоносному лезвию косы.

Адриан и Бруйяр замерли от ужаса.

– Наверное, я уже умер, а может быть, только умирал – но вдруг передо мной появилось некое создание… это была белая лошадь без головы. Ну да, без головы – однако я услышал ее голос! То есть, понимаете, я услышал, как она спросила меня: «Неужели ты готов умереть, лишь бы не влачить такое существование, какое влачишь сейчас?» Я прохрипел из последних сил: «Да! Я хочу умереть!» Послышался вздох. Моей шеи коснулось ледяное дыхание – и кровь перестала течь. Я почувствовал, что силы вернулись ко мне, поднялся на ноги и уставился на удивительное создание, стоящее передо мной. Я уже говорил, что у белой лошади не было головы – но все же я видел ее глаза! Страшные глаза… Нет, я не могу их описать – их надо видеть. Нет-нет, лучше не надо! – Николя-из-под-моста содрогнулся, обхватил себя за плечи, съежился, но все-таки продолжил свой рассказ: – И белая лошадь сказала: «Меня зовут Матерью мертвых лошадей. Я утешаю умирающих скакунов – и беру под свое покровительство только тех животных, которые не зовут смерть. Они или погибают в битве, или умирают от старости в свое время. Ты первый конь, который не только призвал смерть, но и попытался подчинить ее себе. Так иногда поступают люди. Значит, ты больше человек, чем представитель нашего племени. Если я позволю тебе умереть, это нарушит равновесие между миром живых и миром мертвых лошадей. Поэтому я оставлю тебя жить. И помогу вернуть твое прежнее обличье. Вставай и пойдем со мной!»

Николя-из-под-моста с трудом перевел дыхание и заговорил опять:

– Мы шли довольно долго, прошли через лес и оказались около ограды. За ней лежало поле. В этой ограде был пролом. Рядом валялись груды кольев, досок, веревок, прутьев… словом, всякого материала, который используется для починки оград. Некоторые из этих вещей поросли мхом, такие они были старые! Мать мертвых лошадей сказала: «Эту ограду нельзя починить. Ее построил колдун Марсо, который однажды решил побывать оборотнем. Он сбросил свою одежду, надел на себя волчью шкуру и долго бегал по лесам. Это ему так понравилось, что он едва не забыл свою человеческую суть. Но однажды вспомнил ее и захотел вернуться к людям. Однако колдун Марсо забыл, где оставил человечью одежду, а без этого оборотню, который сам, по своей воле, избрал эту долю, невозможно вернуть прежнее обличье! Чуть ли не год он скитался по полям и лесам, измучился, изверился, но, по счастью, все-таки нашел свою одежду на границе поля и леса, около этой самой ограды. На радостях он так стремительно бросился вперед, что проломил ограду! Торопливо оделся, забросил шкуру в лес, пошел было по полю к деревне, но, вспомнив о горькой доле оборотня, который не может стать человеком, вернулся и зачаровал эту ограду так, чтобы всякий, кто хочет вернуться в свое истинное обличье, будь он человеком, обращенным в зверя, или зверем, обращенным в человека (и такое случается, можешь мне поверить!), нашел спасение, пройдя через этот пролом, который отныне нельзя будет починить. А теперь, бедный зачарованный конь, проползи со стороны поля – только так, чтобы твои задние ноги остались в лесу!» – Николя-из-под-моста схватился за голову и застонал: – Я даже не помню, как это происходило, как мне удалось проползти по земле. Но вдруг ощутил, что снова стал самим собой! Снова принял обличье человека с конскими ногами! – Он радостно засмеялся. – Мать мертвых лошадей показала мне обратную дорогу к моему родному мосту. Знали бы вы, до чего же трудно мне было вернуться домой… Ведь я отвык передвигаться на двух ногах! Но как только окунулся в воды родной Серен – забыл и усталость, и вообще все плохое, что со мной произошло. На прощанье Мать мертвых лошадей даровала мне вечную жизнь, запретив шутить со смертью, и научила играть на невидимой воздушной скрипке – чтобы мне не было скучно на мосту и я бы не отправился снова искать приключений на свою шею. И вот теперь я сижу здесь, по ночам играю или пугаю разных дураков, а днем или рыбачу, но сразу отпускаю рыбу обратно, или строю глазки хорошеньким девчонкам, которые проезжают тут во время верховых прогулок.

– Эх! – не то вздохнул, не то зарыдал Бруйяр. – Как часто я возил здесь этих девчонок! Какие были времена! Как же хочется, чтобы они вернулись! Умоляю тебя, Николя-из-под-моста, научи, как найти ограду, которую нельзя починить! Укажи нам туда дорогу, чтобы мы могли спастись и разъединиться!

– Помоги нам! – отчаянно воскликнул Адриан.

Николя-из-под-моста насупился, покачал головой и отвернулся, буркнув:

– Это невозможно.

Сюрприз

– Очень странно, – проговорил мсье Верьер, подходя к дому и озадаченно поглядывая на дочерей, которые уныло молчали всю дорогу и тащили свои велосипеды, даже не сделав попытки сесть на них. – Вам в самом деле неинтересно, кто у нас в гостях и о каком сюрпризе я говорил?

– Интересно, – буркнула Лиза.

– Ужасно интересно! – буркнула Таня.

На самом деле это их ну совершенно не интересовало! Из головы не шли несчастные Адриан и Бруйяр, до слез доводило собственное бессилие, невозможность им помочь, как-то одолеть эту злодейку Калиго Корней с ее воронами!

Резкое карканье заставило их вздрогнуть. На садовых воротах сидела большая ворона и крутила головой, косясь на людей.

– Пошла! А ну прочь! – крикнул мсье Верьер, сильно хлопнув в ладоши.

Ворона шарахнулась, неуклюже переступив на своих когтистых лапах, а потом снялась с места и с наглой ленцой улетела куда-то в сторону соседского сада.

– Что-то случилось? – насторожилась Лиза.

– Ты чего так рассердился? – насторожилась Таня.

– Вот увидите, что они сделали с машиной мсье Съекля – еще не так рассердитесь! – хмуро бросил их отец.

– С чьей машиной?! – вскричали девочки, не веря ушам.

– С моей, – ответил высокий и очень худой седоватый человек, выглянув из гаража Верьеров. В руках, обтянутых резиновыми перчатками, он держал метелку и совок.

– Вы торопитесь, Съекль, – покачал головой мсье Верьер.

Сестры с удивлением вытаращились на гостя!

– Вы же говорили, ваша машина обработана особым защитным средством от коррозии. Значит, не стоит спешить: эта гадость должна хорошо высохнуть, – продолжал Верьер. – Потом мы ее сметем, а остатки осторожно смоем каким-нибудь хорошим моющим средством. Сейчас вы просто все размажете, и отчистить потом будет труднее. Конечно, если вы настаиваете, можем снова отогнать машину на улицу и полить ее из шланга – но представляете, какая грязь будет вокруг? Соседи нас не похвалят! Поэтому давайте действовать как договорились. Вы переночуете у нас, а утром возьмемся за дело. Кстати, позвольте представить вам моих дочерей. Это Лиза, это Таня. А это, барышни, тот самый Доминик Съекль, книжку которого вы с таким увлечением читали сегодня утром.

– «Суеверия департамента Йонн»?.. – восхищенно прошептала Лиза.

– «Ведьма Калиго Корней и колдун Дэвэн Марсо»?! – восхищенно прошептала Таня.

– Это вы написали?! – воскликнули они хором.

– Признаюсь, – с улыбкой кивнул Съекль. – Эту книгу написал я. Кстати, из всей серии она самая популярная. Почему-то сборники суеверий департаментов Верхняя Гаронна, Манш, Па-де-Кале, Сона и Луара, Вандея, Валь-де-Марн или, например, Кальвадос имели куда меньший успех. А тираж «Суеверий в департаменте Йонн» был распродан мгновенно! Более того, у меня создалось впечатление, что ее прочли не только люди, но и вороны.

– Вороны Калиго Корней?! – Лиза от изумления едва не уронила велосипед, а Таня уронила, но мсье Съекль оказался достаточно галантен и поднял его.

– Польщен… сразу видно, что вы действительно прочли мою книгу! – усмехнулся писатель, передавая велосипед Тане. – Очень может быть, что это были потомки ее ворон. Я шучу, конечно: ведь Калиго лежит в земле!

– В земле?! – возмущенно воскликнула было Таня, но Лиза толкнула ее в бок, и сестра умолкла.

Конечно же, Съекль понятия не имеет, что Калиго Корней ожила и вороны ее тоже ожили! Но сказать об этом нельзя. Как объяснить, откуда они это знают? Кто же поверит, что девочки своими глазами видели эту ведьму и ее свиту?!

– Ну да, ведь колдун Марсо прикончил ее, только не знаю как, ну и ворон ее, очевидно, тоже, – пояснил Съекль. – Но когда я сегодня уезжал из Френа, на мой «Рено» ни с того ни с сего набросились вороны – целая стая. И они, можно сказать, гнали меня всю дорогу до Муляна, заляпав и крышу, и капот, и ветровое стекло так, что я почти ничего не видел и несколько раз чудом избежал аварии. На въезде в Мулян мне встретился комбайн, грохот которого, видимо, напугал птиц, и они оставили меня в покое. Я свернул на обочину, попытался вытереть ветровое стекло – и увидел вашего отца, а он любезно предложил мне приют и помощь.

– Да-да, – поддержал его мсье Верьер, – я как раз отправился искать невесть куда запропастившихся дочерей, как вдруг появился мой знаменитый знакомый, попавший в такую жуткую историю. Осторожней, барышни, ставьте велосипеды в гараж – не испачкайтесь.

У жителей Муляна (деревни, которая возникла несколько веков назад!) гаражами служили огромные старинные амбары, конюшни или каретные сараи. У Верьеров это был именно такой сарай. Раньше там почти наверняка стояла не карета, а телега для сена или зерна и какая-нибудь скромная повозка для людей, а в позднейшие времена вполне могли поместиться два автомобиля и велосипеды взрослых и детей. Еще у стены были сложены или составлены бледно-серые плиты из тесаного камня, некоторые с отколотыми углами, покрытые сетью мелких трещинок, образовавших причудливый узор. Плиты достались мсье Верьеру по наследству от прежних владельцев дома, но применения им пока не нашлось.

Девочки не глядя прислонили велосипеды к этим плитам, в ужасе уставившись на заляпанный птичьим пометом «Рено» Доминика Съекля. Ужасно хотелось зажать нос, но это было невежливо.

– Пошли отсюда, – брезгливо морщась, сказал наконец Верьер. – У нас все-таки ужин впереди, а этот запашок отобьет всякий аппетит.

– Да, момент, я только возьму из машины сумку, – кивнул Съекль, открывая заднюю дверцу и доставая оттуда большой потертый портфель и очень стараясь не испачкаться при этом о грязную дверцу, из-за чего не удержал портфель – и тот упал наземь.

От удара его замок раскрылся, и на гаражный пол выскользнула большая коричневая тетрадь в потертом кожаном переплете. Очевидно, переплетал ее невеликий умелец, потому что из нее вылетело несколько листков, исписанных фиолетовыми чернилами, да и, судя по виду пожелтевшей бумаги, с тех пор прошло немало времени, вот тетрадь и развалилась.

Съекль чертыхнулся, наклонился, подхватил тетрадь и поспешно начал собирать листки, отряхивая их от мелкого гравия, которым был посыпан пол гаража. Ему помогал Верьер. Они не заметили, как быстро переглянулись девочки, убедившись, что обеим пришла в голову одна и та же догадка.

Так вот куда пропала тетрадь колдуна Марсо! Вот кто ее украл из незапертого дома! Вот почему за Съеклем гналась стая ворон! Да, это были вороны Калиго Корней, которые сами охотились за рукописью колдуна Марсо… Конечно, ведьма собиралась ее уничтожить – а если так, значит, в тетради наверняка есть совет, как расколдовать Адриана и Бруйяра.

Не сговариваясь, сестры поняли, что надо делать: Лиза шагнула вперед, словно хотела помочь, и загородила Таню. А та проворно подхватила страничку, лежащую у самых ее ног, и сунула в ту полотняную сумку, в которой девочки приносили еду для Адриана и Бруйяра и которая до сих пор лежала в корзинке на багажнике Лизиного велосипеда. Сумку Таня повесила через плечо, а потом, демонстративно зажав нос и охая, выбежала из гаража. Лиза же осталась помогать собирать разлетевшиеся страницы, но, если честно, не из человеколюбия или желания помочь, а в надежде стащить еще одну.

Увы, ей не повезло. Мужчины оказались удивительно проворными: всё мигом собрали и выскочили из гаража. Лизе пришлось последовать за ними.

Судорожно вдыхая свежий воздух, Верьер передал смятые страницы Съеклю, мельком взглянул на одну из них и прочел вслух:

– «Один человек уверял меня, что сжечь на огне рыбью кожу, птичьи перья или звериную шкуру – верный способ извести всю породу». Мон дьё! – засмеялся он. – Что это у вас? Руководство для браконьеров древнейших времен, судя по виду бумаги? Откуда у вас этот манускрипт?

Лиза приостановилась, насторожившись.

– Я его купил, – охотно ответил Съекль, убирая разрозненные листки и тетрадь в портфель. – Заплатил немалые деньги. Это настоящее сокровище для историка.

Лиза оглянулась на него и вбежала в дом.

Таня топталась на пороге, поджидая ее, и сестра прошептала:

– Он сказал, что купил рукопись. Вот врет, а?!

– Девочки! – послышался сердитый голос мадам Верьер. – Вы что, решили сегодня нас с отцом окончательно вывести из себя? Немедленно мойте руки и накрывайте на стол! Таня, повесь сумку на место! – Она указала на крючок за дверью, куда Верьеры обычно вешали все хозяйственные сумки и сумочки, и Таня, которая уже направилась к двери, чтобы получше спрятать похищенный листок, вынуждена была повесить сумку со своим драгоценным трофеем.

Девочки разочарованно вздохнули и побежали по лестнице наверх, в ванную, которая находилась этажом выше. Стоя перед краном, услышали, как по лестнице поднялись в мезонин отец и мсье Съекль: значит, гостя решено устроить на ночь там.

– Интересно, он портфель взял с собой или внизу оставил? – прошептала Лиза. – Может быть, когда он спустится, мы заглянем в мезонин? Как будто что-то забыли…

Таня решительно кивнула, но буквально через минуту раздался стук в дверь, и отец поторопил их освободить ванную. Выйдя, они увидели, что Съекль держит портфель в руках, с ним и в ванную зашел: понятно – решил ни на минуту не расставаться с драгоценным манускриптом.

Сестрам ничего не оставалось, как спуститься на кухню и начать накрывать на стол.

– Ничего, мы его спросим, где он взял рукопись, пусть ответит! – сурово шепнула Лиза, и Таня сурово кивнула.

Наконец мадам Верьер произнесла традиционное «А табль!»[27], все уселись за стол и взялись сначала за дыню[28], а потом за помидоры с моцареллой, оливковым маслом, перцем и морской солью.

Портфель лежал на диване, и Съекль то и дело поглядывал в ту сторону.

Подали кровяные колбаски, поджаренные с яблоками. Только сейчас девочки почувствовали, как проголодались за день! Впрочем, похоже, проголодались все, потому что разговоры начались, только когда дошли до десерта – сыра и фруктов.

– Доминик, вы из-за этой рукописи так беспокоитесь, что глаз со своего портфеля не сводите? – спросил наконец Верьер, и девочки уставились на отца с обожанием: несмотря на свои воинственные намерения, сами задать такой вопрос они бы ни за что не решились: такой моветон![29] Родители бы им этого не простили! – Боитесь, она сбежит?

Съекль усмехнулся:

– Просто не верю своему счастью. Не представляете, сколько лет я за этим манускриптом гонялся! Это ведь знаете что?!

Таня сунулась было вперед и даже открыла рот, но Лиза успела наступить ей на ногу, чтобы не проболталась. Таня любила похвалиться, из-за чего мама со смехом называла ее Гастоном. Ну помните, в «Красавице и чудовище» есть охотник Гастон, который вечно хвастается? Вот и с Таней такое иногда бывало. На счастье, она вовремя прикусила язык, вспомнив, что они с сестрой никак, ну никак не могли знать, что собой представляет заветная тетрадь!

– Это записки того самого Дэвэна Марсо, о котором вы читали в моей книге! – с торжеством заявил Съекль. – Оказывается, они хранились у его потомков во Френе. Я узнал об этом совершенно случайно и просто места себе не находил. Хозяева живут в Париже и появиться в деревне должны только в понедельник. На счастье, туда вчера приехал их сын Адриан…

Девочки быстро переглянулись и навострили уши еще сильней, если это вообще было возможно.

– Я заехал к Марсо, отдал им деньги и попросил разрешения забрать рукопись. Они попытались дозвониться сыну, чтобы предупредить о моем приезде, однако его номер был недоступен. По словам родителей, Адриан часто забывает зарядить телефон. Чтобы мне не пришлось слоняться около дома, если парень куда-то ушел, Марсо дали мне запасной ключ и записку для Адриана, чтобы тот не принял меня за вора. И я поехал. Каково же было мое изумление, когда во Френе я обнаружил открытый дом – и никаких следов мальчика. На полу валялся его рюкзак, на столе подсыхал вчерашний багет с ветчиной… Я подождал, потом поднялся на чердак, забрал заветную тетрадь из старого сундука, где, по описанию мсье Марсо, она находилась, оставил Адриану записку родителей, добавив несколько слов от себя: мол, тетрадь я забрал, но за нее уплачено, свяжись с родителями, сел в машину – и… и вдруг откуда ни возьмись налетела стая ворон! Ну, результаты этого налета вы сами видели. Однако меня беспокоит, что мальчик оставил дом открытым и так и не появился, пока я там был!

– А мы знаем… – гордо заявила Таня, и Лиза, вспомнив про Гастона, снова со всей силы наступила ей на ногу.

Таня так и подпрыгнула, подавившись следующим словом.

– Что вы знаете? – удивился мсье Верьер.

– Мы знаем… мы знаем… – промямлила Таня, пытаясь сообразить, как выкрутиться, но на помощь пришла Лиза:

– Мы знаем, что Калиго Корней превращала людей в лошадей. В вашей книжке прочитали, мсье Съекль! А вы не знаете, как можно коня превратить обратно в человека?

– Ну, есть много способов! – охотно заговорил Съекль. – Например, перекувырнуться через воткнутый в землю нож. Существуют также особые заговоры…

– А если человек как бы соединился с конем? Ну, он одновременно и человек, и конь, понимаете? – нетерпеливо перебила Лиза, и родители поглядели на нее с укоризненным недоумением.

– То есть стал кентавром? – серьезно спросил Съекль.

– Нет, просто он… – начала было Лиза, но вдруг ее внимание привлекло какое-то движение за окном. Сначала показалось, будто ветром принесло ветку и она царапнула стекло. Но внезапно она увидела, что это не ветка, а по стеклу скребет птичья когтистая лапка, над которой появилось бледное лицо с черными глазами, словно прожигающими стекло!

Лиза вскрикнула, и все тоже обернулись к окну, но увидели только, как ветер играет в воздухе сухим сучком.

– Ветер откуда-то взялся, – удивилась мама. – А был такой тихий вечер!

– Откуда ты это взяла – про человека, который соединился с конем? – спросил мсье Верьер.

– Прочитала где-то, уже не помню где, – отважно соврала Лиза.

– Вообще самым верным способом вернуть оборотню его истинное обличье считается уничтожение того, кто его превратил в животное или зверя, – задумчиво проговорил Съекль. – Как говорится, убей злого колдуна – и колдовство рассеется. Но вопрос: как это сделать?

– Вот именно! – воскликнула Таня и наткнулась на недовольный взгляд отца.

Больше не было сказано ни слова. После десерта мсье Верьер включил телевизор: как раз начался старый знаменитый детективный сериал «Луи-антиквар», не раз виденный, но никогда ему не надоедающий, поскольку, как известно, мсье Верьер и сам был неравнодушен к антиквариату.

Тем временем девочки, не дожидаясь, пока мама отдаст команду, убрали со стола и загрузили посуду в машинку. Это был хороший повод сновать из столовой на кухню и, пользуясь этим, незаметно вытащить из висящей почти на самом виду сумки пожелтевший листок, выпавший из заветной коричневой тетради. Потом сестры поднялись в свою спальню. Да, они тоже любили «Луи-антиквара» и смотреть его им тоже не надоедало – но сейчас нашлось дело гораздо важней.

Мать мертвых лошадей

– Невозможно нам помочь?! – простонал Адриан. – Но почему?!

Бруйяр упал на колени:

– Помоги нам! Мы так измучились!

– Да не могу я! – с криком повернулся к нему Николя-из-под-моста. – Не могу! Мать мертвых лошадей с меня слово взяла, что я этого не сделаю! И знаете, что сказала на прощанье? Если я хоть кому-то покажу дорогу к тому месту, она меня накажет: я снова попадусь какому-нибудь крестьянину, и на меня набросят зачарованную петлю. Понятно? А я небось побольше вашего намучился и настрадался! И снова страдать-мучиться не желаю!

– Хотя бы намекни, где эта ограда находится! – жалобно попросил Бруйяр, но Николя-из-под-моста покачал головой:

– И не просите!

– Поднимись, Бруйяр, – велел Адриан. – Чулки запачкаешь! Пошли отсюда. Обойдемся без него. Вернемся в Мулян – вдруг Лиза и Таня что-нибудь придумают?

– Лиза и Таня? – вдруг насторожился Николя-из-под-моста. – Это сестрички из Муляна? Я их видел во время верховой прогулки! Лиза очень хорошенькая. Такие глаза… Вы с ними знакомы?

– Знакомы, знакомы, – сердито кивнули Бруйяр и Адриан. – Передать от тебя привет?

– Нет, не надо, – растерянно промямлил Николя-из-под-моста. – Я просто так спросил.

– Нет, я все-таки передам привет! – мстительно бросил Адриан. – И обязательно расскажу, что ты за… – Он хотел сказать «что ты за человек такой», но Николя-из-под-моста не был человеком, поэтому Адриан договорил со всем доступным презрением: – Что ты за существо такое! Как, мол, тебе было плохо, как ты, значит, намучился, а что другие мучаются, тебе наплевать! Конечно, жаль, что придется ждать помощи от девчонок, но это лучше, чем унижаться перед… перед таким… не конем, не человеком, а неизвестно кем!

– А ты известно кто? Ты тоже не конь и не человек! – обиженно взвизгнул Николя-из-под-моста.

Крыть, как говорится, было нечем, но промолчать Адриан не мог:

– Ну и сиди тут на своем мостике, пиликай по воздуху да пугай людей. Впереди у тебя всего-навсего вечность. А мы… ну что ж, мы рано или поздно умрем. Но до самой смерти будем тебя проклинать! И ты весь свой век будешь мучиться оттого, что мог спасти тех, кто просил тебя о помощи, а не захотел. Тебя совесть загрызет. Хотя… хотя совести-то у тебя и нет!

Бруйяр повернулся и побрел по дороге, уводящей из Пасси.

– Погодите, – раздался вдруг тихий голос. – Погодите! Я… я помогу вам. Я не хочу, чтобы меня совесть загрызла. Только подойдите поближе. Я тихонечко шепну, чтобы никто не слышал.

Не веря своим ушам, Бруйяр и Адриан обернулись – и кинулись к Николя-из-под-моста. Тот на всякий случай соскользнул в воду, погрузившись чуть ли не с головой, и, опасливо поглядывая по сторонам, пробулькал:

– Это недалеко от Френа. Вон туда через поля идите, потом обогнете индюшачью ферму, потом с одной стороны будут сады, а с другой виноградники, и увидите огромный дуб. За ним лес, потом поле. Вот там, где лес граничит с полем, и ищите эту ограду. А теперь уходите поскорей, не то… Ой! – вдруг взвизгнул Николя-из-под-моста и канул в воду, булькнув напоследок: – Ну, я пропал… конец мне!

Бруйяр оглянулся – и замер, будто окаменел. Да… можно окаменеть, увидев два огромных глаза, которые вдруг засветились в ночи словно звезды. Только звезды светлые, а эти глаза хоть и черные, а все равно их было видно в темноте. Чуть позади угадывалось тело белой лошади – без головы!

Ну да, головы у нее не было, а глаза были…

Адриан сразу понял, что это Мать мертвых лошадей – та самая, о которой рассказывал Николя-из-под-моста. Он ощутил, как затрясся всем телом Бруйяр, да его и самого начала бить дрожь. Ничего более страшного он в жизни не видел, и даже Калиго Корней со своими воронами в волосах казалась сейчас не такой пугающей, как это тощее, с выпирающими ребрами и сбитыми копытами безголовое лошадиное тело, покрытое белой, почти призрачной, кожей. Чудилось, что эта изнуренная лошадь притащилась с живодерни… Однако глаза ее светились умом и добротой. Да, эти глаза видели очень много, слишком много!

– Не бойся, Николя, – сказала она, и заносчивый Николя-из-под-моста ни словом не возразил против «фамильярности», которая раньше ему так не нравилась. Впрочем, мало кто рискнул бы спорить с таким страшным и в то же время величественным созданием. Однако говорила Мать мертвых лошадей так ласково, что у Адриана отлегло от сердца, потому что он испугался не только за себя с Бруйяром, но и за этого несчастного золотоволосого скрипача, который решился-таки им помочь. – Не бойся! Ты хотел спасти тех, кто попал в беду, кто страдал так же, как ты когда-то. Разве можно наказывать за доброту? Конечно, нет. Но вот беда… – Теперь глаза Матери мертвых лошадей смотрели печально: – Я отведу вас туда, к той ограде, но только вам придется решить, кто именно обретет свой истинный образ: ты, Бруйяр, или ты, Адриан.

– Это почему?! – встревоженно спросили оба, даже не удивившись, что Мать мертвых лошадей знает их имена.

– Когда твой предок, Адриан, сломал эту самую ограду и заколдовал ее, он положил такой зарок: тот, кто хочет вернуть себе человеческое обличье и человеческую суть, должен пройти из леса на поле, а тот, кто хочет снова стать зверем или животным, должен пройти из поля в лес. Но одновременно пройти с поля и из леса невозможно!

У Адриана не раз уже возникало ощущение, что они с Бруйяром не просто переговариваются друг с другом – ну или мыслями обмениваются, какая разница?! – но и переглядываются между собой, когда им встречается что-то удивительное или загадочное. И вот сейчас они как бы снова переглянулись – вернее, тупо уставились друг на друга, пытаясь осмыслить то, что сказала Мать мертвых лошадей.

Вернуть себе первоначальное обличье может только один из них. Или Бруйяр снова станет обычным конем, или Адриан станет человеком. Но… но что тогда произойдет с другим?

– Если один из вас вернет себе истинное обличье – другой сразу же умрет, и его мертвое тело – тело коня или тело человека – упадет наземь, – мягко, сочувственно проговорила Мать мертвых лошадей. Но какие же это были беспощадные слова!

Адриан вздрогнул, представив себе, как он стоит над мертвым Бруйяром, а поскольку Бруйяр тоже содрогнулся – наверное, он вообразил, что стоит над мертвым Адрианом. Ну да, они ужасно мешают друг другу, они только и мечтают разъединиться, но… но не такой же ценой!

– Может, есть еще какое-нибудь средство? – испуганно спросил Адриан, а Бруйяр закивал. – Наверняка есть!

– Возможно, и есть, – согласилась Мать мертвых лошадей. – Только я его не знаю. Однако о чем тебе печалиться, Адриан? Ты можешь спросить, как тебе спастись, у самого колдуна Марсо!

Адриан разинул рот… вернее, его разинул Бруйяр. Оба подумали о пропавшей тетрадке. Очень может быть, там и впрямь описано какое-то средство для их спасения, и Лиза с Таней нашли бы его – но тетрадка пропала!

Глаза Матери мертвых лошадей задумчиво поднялись к небу, которое чуть заметно светлело на востоке.

– Если ты поспешишь, то успеешь застать колдуна Марсо в церкви, – сообщила она.

– Что?! – вскричали Бруйяр и Адриан. – Но ведь он умер!

– Умер, да, и очень давно. Однако перед смертью он принял постриг и стал благочестивым монахом. Раз в месяц бывает такое утро… если кто-то войдет в кладбищенскую церковь на заре, но до того как на землю падет первый солнечный луч и прокричат третьи петухи, он увидит, как на церковных скамьях[30] сидят призраки праведных людей, похороненных на этом кладбище. Нынче как раз такое утро. Ты знаешь, что твой предок погребен в Муляне?

Бруйяр остался бы неподвижен (ну да, в самом деле, откуда ему было знать, где погребен его предок?!), однако Адриан заставил его кивнуть в знак согласия. Он вспомнил слова Калиго Корней о том, что колдун Марсо в старости сделался монахом в монастыре Муляна, поэтому его и похоронили на церковном кладбище в этой деревне. Значит… значит, колдун Марсо сейчас может оказаться в церкви!

– Нам надо спешить! – воскликнул он, с тревогой глядя на небо.

– Спешите! – отозвалось откуда-то издалека, словно ветром повеяло, и Адриан с удивлением заметил, что Мать мертвых лошадей исчезла.

– Скорей, скорей! – засуетился и запрыгал в воде Николя-из-под-моста, который за все это время не произнес ни словечка. – Удачи, Бруйяр, и тебе, Адриан! Девчонкам не рассказывайте, что я… что я… – Он сконфуженно умолк.

– Мы скажем, что ты помог нам! – крикнул Адриан. – Спасибо, Николя-из-под-моста!

И Бруйяр унесся прочь.

Адриан даже представить себе не мог, что конь способен скакать так быстро! Бруйяр не выбирал дорогу и мчался не по асфальту, а прямиком через поля и по лесным тропам. И что рассвет наступает так быстро, Адриан тоже не мог представить. Небо неудержимо светлело, и на бледном горизонте разливалось тусклое золото, изгоняя ночную тьму. Звезды теперь едва мерцали только на западе.

– Скорей, скорей! – твердил Адриан. – Скорей, Бруйяр!

Бруйяра не надо было подгонять. Он ворвался в Мулян как буря, промчался между домами, невероятным прыжком перескочил кладбищенскую ограду и, процокав по ступенькам, шагнул в открытую дверь церкви.

И у Адриана перехватило дыхание, потому что всю дорогу он мучился мыслью, что не могут души усопших оказаться в церкви, что это сказка… но даже если они там окажутся – увидеть их будет уж точно невозможно!

Но нет. Он увидел на церковных скамьях прозрачные силуэты. Призраки сидели спиной ко входу, взоры их были устремлены на алтарь. Но кто же их них колдун Марсо? Как его позвать? По имени? По прозвищу?

– Дед! Помоги! – вырвалось из самой глубины его души, и, хоть Бруйяр не издал ни звука, один из призраков медленно поднялся, словно воспарил над скамьей, а потом так же медленно повернулся.

Когда они встретились глазами, Адриан замер – но не от страха, а от волнения и восторга. Так бывает, когда августовской ночью смотришь на медленное течение звезд по черному небу и заглядываешь в неведомую бездну пространства. В какую бездну времени он сейчас заглянул, в какую глубину!

– Дитя мое, скорей к лавуару! Надо сжечь перо! – услышал он, но в тот же миг слабый голос призрака был заглушен петушиным криком, а потом яркий золотой луч восходящего солнца прорвался в узкое стрельчатое окно церкви, и Адриан понял, что кроме них с Бруйяром здесь уже никого нет.

Опасное решение

Едва войдя в свою спальню, сестрички развернули листок и уткнулись в него.

И вот что они прочли:

«…Возможно, это и в самом деле действует только ночью. А днем? Как-то раз в лесу мне попалась волчья шкура. Набросив ее на себя, я бегал целую ночь и вел себя как настоящий волк. Мне ничего не стоило поймать овцу и задрать ее. На ее визг вышел хозяин, но, увидев меня, спрятался. И правильно сделал, иначе я в обличье волка задрал бы и его! К утру я вернулся на то же самое место, где нашел шкуру, и сбросил ее, а потом развел костер и сжег, чтобы не попалась кому-то другому и не наделала бы вреда. Я не мог забыть об охватившем меня страстном желании убить человека. А другой оборотень мог бы не удержаться!.. Ну так вот: волки из этой стаи никуда не делись, хотя шкура одного из них была сожжена. Словом, днем исчезает только тот оборотень, которому принадлежит шкура или другое магическое одеяние, а насчет ночи сказать ничего не…»

На этом запись обрывалась.

– Это про что? – изумилась Таня.

– Я, кажется, поняла… – сосредоточенно нахмурилась Лиза. – Когда ты удрала из гаража, папа поднял один листок из тех, которые рассыпались, и прочитал что-то такое: мол, если ночью сжечь на огне рыбью кожу, птичьи перья или звериную шкуру, потом вся порода исчезнет. Понимаешь? Наверное, эта страница как раз продолжение той!

– Значит, надо всего-навсего сжечь перо! – воскликнула Таня. – Понимаешь? То перо, которое осталось на чердаке, помнишь? Я на него журналы бросила, оно, наверное, так и лежит там! Пошли скорей! – Она шагнула к двери, но на лестнице послышались шаги, потом голос отца:

– Вижу, вы предпочитаете реальность выдумке. Сериал отличный.

– Я знаю, – ответил Съекль. – Мне он тоже нравится. Но я так долго мечтал об этой рукописи, что не могу больше откладывать знакомство с ней.

– Ну, как угодно, Доминик. Сейчас я дам вам полотенце. Умывайтесь и наслаждайтесь вашей рукописью. Или наоборот, это уж как захотите.

Ступеньки снова заскрипели: мужчины поднялись в мезонин; потом заскрипели опять – когда мсье Верьер спустился в салон, а Съекль в ванную; потом еще раз – Съекль выходил оттуда, поднимался к себе, спускался опять в салон (видимо, что-то забыл), поднимался…

Девочки покорно сидели на кроватях – ждали, слушая скрип ступенек.

– Помнишь куклу и Мари-Элен? – хихикнула Лиза.

Таня тоже тихонько засмеялась.

Эта история была любимой страшилкой сестричек Верьер несколько лет назад – в далеком детстве, как они обычно говорили. Вот о чем она.

Пришла девочка по имени Мари-Элен в магазин и увидела куклу, которая ей необыкновенно понравилась. Одна рука у куклы была сжата в кулачок, только два пальца торчали. Ну, Мари-Элен куклу купила, а продавец на прощанье сказал:

– Ты должна никогда не расставаться с этой куклой. Идешь в школу – бери ее с собой, спать ложишься – бери с собой. Ни на минуту не оставляй ее одну!

Сначала Мари-Элен и правда не расставалась с куклой. Даже в туалет ее с собой брала. Но вот как-то раз забыла ее на кухне, поднялась в свою комнату и села делать уроки. Вдруг слышит – кто-то ходит внизу. А девочка была дома одна, она удивилась и кричит:

– Кто там?

И слышит девчоночий голос:

– Мари-Элен, я поднимаюсь на первую ступеньку!

Девочка решила, что ее разыгрывает кто-то из подруг, неожиданно зашедших в гости.

– Мари-Элен, я поднимаюсь на вторую ступеньку!

– Ну и поднимайся, – сказала девочка беззаботно, а голос раздавался снова и снова:

– Мари-Элен, я поднимаюсь на третью ступеньку! Мари-Элен, я поднимаюсь на четвертую ступеньку! Мари-Элен, я поднимаюсь на пятую ступеньку!

Девочке стало страшновато, а голос не умолкал:

– Мари-Элен, я уже в коридоре! Мари-Элен, я открываю к тебе дверь!

Дверь распахнулась – на пороге стояла кукла! Девочка закричала, но было поздно: кукла набросилась на нее и перегрызла ей горло.

Потом кукла спокойно вышла из дома и вернулась к магазину. Постучала – продавец открыл ей дверь.

– Я сделала свое дело! – сказала кукла.

Продавец довольно улыбнулся и поставил ее на ту же полку, где она стояла раньше. Но теперь из кулака у куклы торчали не два, а три пальца…

Лиза и Таня то и дело разыгрывали эту очаровательную страшилку перед сном. Каждая по очереди была куклой, продавцом и Мари-Элен. В конце концов мадам Верьер осточертели эти хождения по скрипучим ступенькам и разноголосые завывания: «Мари-Элен, я поднимаюсь на первую ступеньку! Мари-Элен, я поднимаюсь на вторую ступеньку!..» – а потом ужасные вопли загрызаемой Мари-Элен. И она строго-настрого запретила устраивать эти спектакли, особенно на ночь глядя.

– Вы меня до того довели, что я боюсь одна в комнате оставаться, – сказала мама сердито. – Все время чудится, что ступеньки скрипят!

Пришлось игру прекратить, а потом страшилка и вообще забылась, вот только сейчас вспомнилась. Но жаль, что вспомнилась, потому что девчонкам стало вдруг очень даже не по себе.

– Пошли? – нерешительно позвала Таня, но Лиза поежилась, глядя на окно, уже закрытое на ночь ставнями:

– Давай подождем, пока рассветет? А то в темноте идти до Френа – это же ужас! Я от страха с ума сойду. Пять километров – не меньше часа топать, а то и больше. Велосипеды ведь забрать не удастся – родители услышат.

– Да мы только до лавуара добежим, – возразила Таня. – А там нас Адриан ждет, в смысле Бруйяр. Он нас и довезет до Френа очень быстро. Конечно, без седла трудно будет, но уж как-нибудь…

– Я боюсь идти сейчас, – жалобно проговорила Лиза. – Все время буду думать: вдруг эта, сама знаешь кто, налетит? Честное слово, я почти уверена, что это не ветер бросил ветку в окно, а она по стеклу царапала! Я видела ее глаза! А главное… помнишь, если сжечь перо или шкуру ночью, весь род птиц или животных выведется. Я совсем не хочу, чтобы все вороны исчезли. Нет уж, ждем рассвета!

– Ну ладно, – как бы недовольно проворчала Таня, хотя на самом деле она была очень даже рада, что они выйдут из дому только утром. Да, Таня храбрилась изо всех сил, но на самом деле ей тоже было страшно.

Она часто слышала, что у взрослых бывают какие-то там предчувствия, но не слишком-то воспринимала такие слова всерьез. Когда о предчувствиях заводила речь мама, отец посмеивался над ней и говорил, что это просто загадочная славянская натура сказывается. Дескать, все русские религиозны и суеверны, почитают разные приметы, вообще склонны к мистике, вот и нагнетают всякие опасения: словом, как ошпаренный кот, боятся холодной воды[31]. Но вот сейчас и Тане было страшно… неизвестно почему.

Хотя очень даже известно. Она тоже боится встретиться с Калиго Корней!

Девочки переоделись в пижамы, умылись, почистили зубы и улеглись. Лиза сразу заснула, а Таня то задремывала, то просыпалась, чувствуя непонятное беспокойство, и в конце концов открыла глаза, когда между ставнями уже начал пробиваться бледный утренний свет.

– Лиза, вставай! – прошептала она, и сестра неохотно подняла голову.

Изо всех сил стараясь не разбудить спящих за стенкой родителей, они оделись, забежали в ванную, поплескали в лицо холодной водой, чтобы поскорей проснуться, а потом Таня первой подошла к лестнице. Конечно, девочки уже давно знали все скрипящие ступеньки и на какой край каждой наступать, чтобы пройти бесшумно, но сейчас нужно было соблюдать особую осторожность. Если родители проснутся – беды не миновать! Одно дело взять незадолго до завтрака велосипеды, чтобы быстренько сгонять до заветного моста и обратно, но совсем другое – уходить около пяти утра, даже не зная, когда вернешься!

А вернутся ли они вообще?..

Но об этом лучше не думать!

Таня уже спустилась, а Лиза замешкалась. На улице было еще так серо и неуютно, что в одной футболке определенно замерзнешь. Она вернулась в комнату, чтобы взять джинсовые курточки себе и сестре, и заметила, что страничка из рукописи колдуна Марсо слетела со стола на пол. Лиза вдруг почувствовала, что эту страничку надо взять с собой. Не знала почему, но знала, что надо, обязательно надо! Она наклонилась поднять ее, но страничка скользнула под кровать. Пока Лиза ее достала, пока аккуратно свернула и положила в карман курточки, пока осторожно-преосторожно, крадучись, спустилась, Тани внизу уже не было.

Дверь, ведущая из кухни в сад, оказалась приоткрыта. Значит, сестра вышла здесь.

«Я догоню ее, – подумала Лиза. – Только попью».

Осторожно, стараясь не шуметь, она достала из посудомоечной машины чашку, налила воды, попила и вышла в сад, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Трава, скошенная пару недель назад, уже немного подросла. Она была покрыта росой, которая в утреннем неярком свете казалась седой. На росе отчетливо были видны темные Танины следы.

– Ну вот куда помчалась без меня? – проворчала Лиза и пошла вперед, стараясь наступать именно в следы сестры, чтобы не намокли кроссовки.

Тут она вспомнила, что забыла спички. Ну, надо надеяться, в доме Марсо они найдутся!

Лиза перелезла через ограду на краю сада, там, где обвалилось несколько камней, и побежала к лавуару. Тани уже не было видно.

Лиза поджала губы. Она знала, что Таня, несмотря на то что была на два года младше, считает себя такой же умной, как старшая сестра, даже умнее, такой же сообразительной, как Лиза, даже сообразительней, такой же проворной, даже проворней… и вообще все у этого «Гастона» было «даже, даже, даже»!

Честно говоря, Лизу достали эти вечные Танины попытки соревноваться (совершенно бессмысленные с точки зрения старшей сестры!).

«А вот я сейчас как пробегу по траве мимо кабана[32] Жибе и окажусь у лавуара одновременно с Танькой, даже быстрей», – подумала она.

Жибе, студент-медик, был приятелем девчонок и вообще всех детей, которые приезжали в Мулян на лето. Года два назад он выстроил в зарослях на окраине Муляна, поблизости от дороги во Френ, хижину из веток и травы, и вся компания натащила туда старых ненужных вещей. Там лежали журналы и книги, в жару было здорово посидеть в прохладном кабане, а на зиму и в дожди Жибе накрывал это замечательное строение полиэтиленом. Мимо кабана вела узкая дорожка к развалинам старой стены, через которые можно было выбраться прямо к лавуару.

Дорожка эта была довольно крутой, а сейчас, когда ее покрывала роса, она стала еще и скользкой, поэтому Лиза спускалась черепашьим шагом и опасалась, что Таня ее все-таки опередит.

И вдруг она услышала крик сестры:

– Нет! Нет! Я ничего не знаю!

И в голосе сестры звучал такой ужас, что Лиза замерла и ее пробрала дрожь. Что-то случилось… что-то ужасное!

Береза над ручьем

Лиза где-то запропастилась. Таня оглядывалась, оглядывалась, а потом это ей надоело. Она добежала до лавуара, всматриваясь в деревья, тающие в предрассветном сумраке, и крикнула:

– Адриан! Бруйяр! Где вы? Я знаю, что надо делать! Я знаю, как избавиться от Калиго Корней!

– Да неужели?! – раздалось над ухом насмешливое карканье.

Таня покачнулась и, чтобы не упасть, прижалась к стволу какого-то дерева.

Как черный, самый зловещий из всех призраков, прямо перед ней опустилась на землю Калиго Корней – в ореоле своих вздыбленных волос. И сейчас Тане казалось, что в этих волосах не только роятся вороны, но и извиваются змеи как у Горгоны Медузы![33]

– Ну и что надо делать? – вкрадчиво спросила она, приближая свое бледное лицо к лицу девочки. – Как расколдовать этих глупцов, которые шляются где-то по округе в поисках спасения? Что же ты узнала – и от кого? От того человека, который раздобыл рукопись колдуна Марсо? Говори! Говори все, что знаешь!

Ох, какое ужасное, какое мертвое, мертвящее лицо у Калиго Корней!

Таня еще крепче прижалась к стволу:

– Нет! Нет! Я ничего не знаю!

– Не знаешь? Врешь, врешь! – хрипло каркнула ведьма. – Ну ладно, я дам тебе время подумать. – Она простерла к Тане руки. Длинные пальцы с острыми ногтями скрючились как птичьи когти, изо рта вылетело черное облачко – и словно прилипло к лицу девочки.

Утро было прохладным, Таня давно уже озябла, но сейчас показалось, что все льды и снега, все студеные ветры налетели на нее, заморозили, отняли способность двигаться, говорить, даже моргать. Она почувствовала, что задыхается. Воздух с трудом пробивался в легкие. Страшно закружилась голова, боль скрутила тело, руки против воли вскинулись, пальцы растопырились, кожа сделалась сухой, шея словно одеревенела. И только волосы шевелились под ветром, Таня чувствовала это, только они стали какими-то тяжелыми…

Она покосилась на свою руку – и вместо нее увидела ветку, на которой шевелились листья. Листья имели форму сердечка, украшенного мелкими зубчиками. Опустив глаза, Таня обнаружила, что вместо ног у нее древесный ствол – да-да, ствол с белой корой, испещренный там и сям черными черточками. У самой земли ствол был темно-серым. Пальцы Таниных ног ощущали сырую землю, и их оплетали тонкие корни травы, которая выросла вокруг березы.

Да, вспомнила Таня, тут росла береза – в Муляне их было всего две или три, да и вообще берез мало во Франции, поэтому мама любила приходить сюда, гладить белую кору и вздыхать о тех шумных березовых рощах, которых так много в России, на ее родине. Когда она привозила дочек в Россию, первым делом они шли искать березы и гладили их.

Таня представила, как завтра или послезавтра мама придет сюда, к лавуару, погладит березу по белой коре, даже не представляя, что это ее дочь, пропавшая неведомо куда…

– Ну да, – прозвучало издевательское карканье Калиго Корней. – Это будет очень печально. Но и смешно! Ведь ты будешь стоять у того самого лавуара, где я когда-то спрятала драгоценности, которые собрала вместе со своими птицами. Не только сороки любят блестящие украшения, но и вороны. Ах, сколько у меня было этих сверкающих камней, золотых цепочек, браслетов, серег, колечек, неосторожно оставленных или потерянных их хозяйками! Впрочем, мои птицы ухитрялись вскрывать клювами даже крепко запертые шкатулки. И я зарыла свои сокровища здесь, оставив на одной из плит свой след, чтобы отметить место. Но сделала я его накануне того вечера, когда меня убил колдун Марсо. Он так ненавидел меня, что даже не захотел завладеть этими сокровищами – оставил их тому, кто решится их отыскать, не испугавшись Калиго Корней. Самым жадным оказался его собственный потомок! Вот уж посмеялась судьба, ничего не скажешь. Она отомстила за меня колдуну! Но теперь мои сокровища уже не достанутся никому! Никому! Их больше нет!

– Нет? – изумленно повторила Таня, и березовые листья зашумели, выразив ее чувства.

– Нет! – с вызовом каркнула Калиго Корней. – Однако этот глупый правнук колдуна и Бруйяр что-то загулялись… Пора бы им вернуться! Полечу-ка я поищу их и потороплю сюда. А потом полюбуюсь их встречей с одной спасительницей, которую теперь саму надо спасать. Только никто этого не сделает, кроме меня! Подумай об этом, девчонка. Хорошенько подумай! Я скоро вернусь, и ты прошумишь мне листочками, что вы там задумали, чтобы меня погубить. И тогда, может быть, я тебя… А может быть, и нет! – Она громко захохотала, а потом, взлохматив волосы и выпустив на волю своих птиц, взлетела в небо, где и сама обратилась в ворону и скрылась в вершинах деревьев вместе со стаей.

Таня не могла посмотреть ей вслед – не удалось закинуть голову: шея ее стала теперь частью березового ствола и не гнулась. Однако девочка все еще никак не могла поверить в тот кошмар, который вдруг случился с ней. И ведь никто, никто никогда не узнает!.. Одиночество, отчаяние, страх разрывали ей сердце, но вдруг чьи-то руки обхватили ее и знакомый голос ошеломленно простонал:

– Таня, Танечка, какой ужас…

Это была Лиза.

Лиза!

Облегчение оттого, что хоть одна родная душа знает, что произошло, было таким, что Таня, наверное, засмеялась бы радостно, если бы смогла, но она только приобняла сестру своими ветками, погладила по голове, по плечам…

– Таня, ну почему ты меня не позвала?! Почему не дождалась?! – жалобно воскликнула Лиза, но тут же покачала головой: – Нет, тогда бы она и меня во что-нибудь превратила. А теперь я смогу тебя спасти. – Она чмокнула белый березовый ствол и повязала вокруг него Танину джинсовую курточку – чтобы сестре было потеплее: – Танечка, не бойся! Я сейчас со всех ног побегу во Френ, возьму с чердака то паршивое перо и сожгу его! И все колдовство рассеется!

Что-то вдруг просвистело между деревьями как стрела, а потом когтистые птичьи лапы вцепились в плечи Лизе и подтащили ее к ясеню, стоящему рядом с березой. На онемевшую от испуга девочку смотрели огромные, мрачные, страшные глаза Калиго Корней.

– Наверное, ты хочешь встать здесь рядом со своей глупой сестрой? – раздался ее злобный хриплый голос. – Нет? Тогда ты должна пойти во Френ, взять с чердака и отдать мне «то паршивое перо» – кажется, именно так ты его назвала, да?

Лиза только и смогла что слабо пошевелить пересохшими от страха губами, сама не понимая, хочет она сказать «да» или «нет».

– Это перо нужно мне! – оглушительно каркнула Калиго Корней. – Но я не могу войти туда, где когда-то обитал колдун Марсо! В прошлый раз сунулась было, да не смогла одолеть чары, которые он навел, поэтому и перо потеряла! Ну, иди! А я буду рядом. У тебя на плече!

– А ты расколдуешь потом мою сестру? – прошептала Лиза. – И разъединишь Адриана и Бруйяра?

– Скажешь спасибо, если я и тебя не превращу в дерево или в какую-нибудь резвую лошадку! Поняла? – каркнула Калиго Корней. – Пошла, кому сказано! – И ее когти сильнее вонзились в плечо Лизе.

Делать нечего. Пришлось подчиниться.

Она коснулась на прощание березового ствола, который показался ей влажным. «Это Танины слезы!» – поняла Лиза, и ей самой тоже захотелось не просто расплакаться, а зарыдать в голос, но толку от этого не было бы никакого.

Она начала подниматься к дороге, а Таня вслушивалась в каждый звук. Скоро шелеста травы под ногами Лизы не стало слышно, только земля слегка, едва заметно, подрагивала – это ощущали чуткие корни березы, – а потом все стихло.

И тогда Таня заплакала снова…

Время шло. Небо светлело – начал золотиться рассвет, и Таня опять ощутила, как задрожала земля. Приближались тяжелые стремительные шаги: это был топот, конский топот – и через мгновение по нижней дороге, проходящей между огородами, проскакал к лавуару Бруйяр. Он остановился, огляделся, громко заржал, и Таня отчетливо услышала звонкий мальчишеский голос:

– Колдун Марсо велел спешить к лавуару. Я думал, нас ждут девочки.

– Калиго Корней была здесь… – тихо произнес Бруйяр, нюхая воздух чуткими ноздрями. – Она была здесь! Случилась какая-то беда!

Береза изо всех сил замахала ветвями, зашелестела листьями. Бруйяр настороженно обернулся, медленно подошел к дереву, и береза прильнула к нему ветвями и листьями.

– Таня! – испуганно вскричал Адриан, уставившись на курточку, рукава которой были завязаны вокруг ствола, и березка залилась слезами – теперь от радости, что друзья слышат ее, понимают, а значит, помогут.

– Калиго Корней превратила меня в дерево, – всхлипывая пробормотала Таня. – А потом заставила Лизу пойти во Френ, чтобы забрать перо.

– Какое перо? – удивился Адриан. – Колдун Марсо приказал сжечь какое-то перо, но я ничего не успел понять.

– Колдун Марсо?! – изумилась Таня. – Вы видели его?! Но как это может быть?!

– Да, мы его видели на рассвете здесь, в церкви, – торопливо ответил Адриан, понимая, что этими словами еще больше озадачил Таню. – Он велел скорей вернуться к лавуару, и мы помчались сюда со всех ног. Но я потом всё расскажу подробно, а сейчас объясни, что это за перо и почему его надо сжечь.

И Таня быстро рассказала, как они с Лизой искали рукопись колдуна Марсо и, увидев на полу чердака черное перо, решили, что это Калиго Корней украла заветный манускрипт.

– Мы просто забыли тебе сказать, что видели это перо, – пояснила Таня. – А потом появился наш папа, и нам пришлось уйти. Но дома выяснилось, что рукопись забрал Доминик Съекль.

– Доминик Съекль?! – ошеломленно повторил Адриан. – Но ведь это тот самый историк, который хотел купить рукопись колдуна Марсо!

– Да-да, это он! – возбужденно продолжала Таня. – И он сказал, что любое колдовство развеется, если погибнет колдун, понимаешь? А еще мы успели прочитать один листок этой рукописи… и узнали, что если сжечь шкуру, чешую или перо волшебного, колдовского животного, рыбы или птицы, это существо тоже исчезнет. То есть исчезнет Калиго Корней! Вот если бы Лиза смогла сжечь перо…

– Нужно ей помочь! – ударил копытами в землю Бруйяр. – Жди нас! Мы должны спешить! Лиза идет по дороге, а мы помчимся через лес!

– Вперед, Бруйяр! – закричал Адриан.

Таня не успела и слова сказать на прощанье, а Бруйяр уже исчез, и через считаные мгновения земля под его копытами перестала содрогаться.

Наступила тишина.

И снова Тане только и оставалось что ждать.

Ждать спасения! И надеяться, что оно придет…

Черное перо

Лизе пришлось почти бежать всю дорогу, потому что, стоило ей замедлить шаг, Калиго Корней назойливо постукивала девочку клювом по голове, а когти еще крепче впивались ей в плечо. Если бы не куртка, которую Лиза надела утром, плечи были бы расцарапаны до крови!

Было еще совсем рано, но несколько машин все-таки промчались мимо. Люди с любопытством смотрели на девочку, на плече у которой сидела большая ворона. Они улыбались, приветливо махали рукой, не видя в этом ничего странного: им было весело, ведь они думали, что девочка приручила птицу… Лизе хотелось кричать, звать на помощь, но она понимала, что, если разгневает ведьму, никто и никогда не расколдует ни ее сестру, ни Адриана. И ничто не помешает Калиго Корней мгновенно превратить и ее в какой-нибудь камешек, или в дерево, или вообще в придорожную пыль. Единственное, что оставалось, – это послушно дойти до Френа, а там… а там будет видно.

И вот наконец знакомый пригорок: справа территория школы верховой езды, слева, в низине, пруд, окруженный плакучими ивами, петит рю Порт Рю, рю дё Л’Эглиз, а чуть поодаль церковь и старое кладбище.

– Ты только погляди! – каркнула над ухом Калиго Корней. – А ведь яма, из которой я выбралась с помощью этого глупца, потомка колдуна Марсо, по-прежнему зияет под кладбищенской оградой! Но я не собираюсь туда возвращаться, вот уж нет!

Лиза покосилась в сторону кладбища и увидела яму, вокруг которой валялись комья земли.

Калиго Корней расхохоталась и разжала когти:

– Ну, беги ищи перо, девчонка! Да не вздумай дурить! Я слежу за тобой, поняла?

Через приотворенную калитку Лиза послушно вбежала во двор, потом в дом и начала торопливо подниматься на чердак. Можно было бы повернуть на кухню и отыскать там спички, однако она все время чувствовала на себе тяжелый взгляд Калиго Корней, приникшей к окну.

Нет, ничего не выйдет. Прежде чем она поднесет горящую спичку к перу, ведьма превратит ее во что только ей в голову взбредет. Придется отдать ей это проклятое перо, а потом… потом надеяться только на ее милосердие.

«Колдун Марсо, – мысленно молила она, – дорогой мсье Марсо, помогите нам! Помогите Адриану!»

Калиго Корней маячила напротив чердачного окна, еще более страшная, зловещая и черная в лучах утреннего солнца.

– Потор-р-ропись! – властно каркнула она.

Лиза с трудом заставила себя сделать шаг к пачке журналов, которая, как она помнила, была брошена на перо. В это мгновение солнечный луч проник в окно, и среди оставшихся пачек что-то сверкнуло режущим белым светом.

Лиза покосилась в ту сторону и увидела серебряные накладки на ружейном прикладе. И сразу вспомнились строки из книги Доминика Съекля: «…в грозу Калиго сидела дома в образе женщины или в обличье птицы пряталась где-нибудь под стрехой, потому что страшно боялась молнии и грома. Они лишали Калиго сил…»

Тем утром, когда девочки впервые увидели Калиго около железнодорожного моста, та свалилась обессиленная, потому что рядом прогрохотали два состава и по проводам побежали искры… Это было похоже на гром и молнию.

И вот ружье! Ружье, которое выпустит на волю гром и молнию!

Метнуться в угол, схватить ружье, взвести курок…

Нет, не успеть. Калиго глаз с нее не сводит. Да и ружье, конечно, не заряжено…

– Кто это к нам пожаловал! – изумленно воскликнула вдруг Калиго Корней и расхохоталась своим жутким каркающим смехом.

Она повернула голову, и тут Лизу словно кто-то толкнул в спину! Она кинулась в угол, выхватила из газетно-журнального мусора ружье, взвела курок и не целясь выстрелила в окно. Сноп огня вылетел из ствола, громыхнуло страшно! Отдачей Лизу отшвырнуло к стене, ружье выпало у нее из рук и завертелось на полу как живое. Дымящийся ствол его был странно изогнут, и Лиза поняла, что его перекосило от застрявшего патрона.

И все-таки оно выстрелило!

Мелькнула мысль, что ствол могло разорвать в ее руках, но девочка тут же поняла, что в доме, где еще витала могучая сила колдуна Марсо, этого бы не случилось.

Она просила колдуна Марсо о помощи – и он помог!

Лиза бросилась к окну – и увидела Калиго Корней, лежащую навзничь на земле в окружении своих оглушенных, нелепо валяющихся ворон. А еще Лиза увидела, что по улице стремительно мчится Бруйяр.

Так вот кто отвлек внимание ведьмы!

Тем временем Бруйяр перелетел через ограду, сделал прыжок по двору и вздыбился, явно намереваясь опустить тяжелые кованые копыта на ведьму…

– Нет! – пронзительно закричала Лиза. – Нет!

Похоже, и Бруйяр, и Адриан вспомнили, как ведьма закричала около лавуара: «Только коснись меня – окаменеешь!» – и конь, неловко повернувшись, опустил копыта чуть поодаль. Взглянул на Лизу и пронзительно заржал, нетерпеливо пританцовывая около Калиго Корней, которая слабо шевельнулась.

Медлить было нельзя!

Лиза отшвырнула в сторону пачку журналов, схватила перо и ринулась с чердака вниз по лестнице. Влетела на кухню, схватила спички, чиркнула, поднесла огонек к перу… но спичка тотчас погасла. И вторая, и третья!

Нужно поджечь бумагу и бросить туда перо, сообразила она и чуть не расплакалась от злости, что не догадалась взять на чердаке газету. А возвращаться некогда!

И вдруг что-то хрустнуло в кармане курточки.

Да это же страница из рукописи колдуна Марсо… Он снова поможет, нет сомнений!

Выхватила из кармана листок, она метнулась в соседнюю комнату, где был камин, бросила туда страничку, поднесла горящую спичку, и… сухая бумага мигом вспыхнула, и Лиза быстро швырнула в огонь перо.

Оно мгновенно занялось ярким красно-черным пламенем и рассыпалось серым пеплом, который втянулся в дымовую трубу.

Лиза выскочила на крыльцо.

На том месте, где только что лежала Калиго Корней, шевелилась как живая серая кучка пепла. Лиза в ужасе вскрикнула, когда пепел тонкой струйкой поднялся в воздух и полетел в направлении церковного кладбища. Выбежав за калитку, Лиза увидела, как пепел ввинтился в яму под стеной, а разбросанная земля поднялась и, обрушившись в эту яму, засыпала ее.

– Вот это да… – тихо сказал кто-то рядом. – Спасибо Лиза! Спасибо тебе!

Она повернулась и изумленно уставилась на черноволосого черноглазого мальчишку в джинсах и измятой рубашке. Рядом стоял серый конь.

– Я Адриан Марсо, – сказал мальчишка. – А это Бруйяр. Узнаешь?

Лиза обняла коня за шею:

– Бруйяр, Бруйяр… как же я могу тебя не узнать! А ты… Неужели это ты, Адриан?!

– Конечно, я! – засмеялся Адриан, а Лиза, спохватившись, встревоженно вскрикнула:

– Я должна бежать к Тане. Надеюсь, она тоже расколдовалась! Позже увидимся, пока!

Бруйяр гневно заржал, затопал, и Адриан схватил Лизу за руку:

– Куда?! Вместе поедем! – Он помог Лизе забраться на коня, потом уселся сам: – Вперед, Бруйяр!

Они вылетели из Френа со страшной скоростью, но Лиза с Адрианом заметили, как Бруйяр слегка повернул голову в сторону школы верховой езды.

«Скучает… – подумали оба. – Ну что ж, теперь он сможет вернуться домой!»

Лиза радостно улыбнулась, а Адриан почему-то вздохнул.

Не прошло и трех минут, как они оказались около знакомого мостика, проложенного среди полей, и увидели Таню, бегущую с холма им навстречу. Заметив коня и его всадников, она вдруг села на обочину дороги и расплакалась.

Лиза обнимала сестру и плакала вместе с ней, Бруйяр ласково дул на Танины волосы, в которых запуталось несколько березовых листиков, а Адриан топтался рядом и бормотал:

– Ну девчонки, ну что вы! Ну все же хорошо уже… Ну что вы, девчонки!

Наконец сестры успокоились.

– Ладно, ребята, – сказала Лиза, обнимая Бруйяра и глядя на Адриана. – До встречи! Бруйяру, наверное, не терпится вернуться в конюшню? А мы пешком пройдемся до дома, немного успокоимся, а то вон какие заплаканные. Родители сразу пристанут, что да как.

– Можно я с вами пойду? – смущенно спросил Адриан. – Мне как-то неохота возвращаться туда… во Френ. Вот приедут мои из Парижа, и я вернусь. Правда, дом стоит незапертый…

– Пойдем, конечно, пойдем с нами! – в один голос закричали девчонки. – Тебе наверняка есть хочется?! Позавтракаем, а потом мы попросим папу отвезти нас во Френ и закроем ваш дом.

– Сейчас, я сейчас, – кивнул Адриан и, подойдя к Бруйяру, вздохнул и ласково похлопал его по шее.

Девчонки посмотрели с любопытством, потом переглянулись и крикнули:

– Бруйяр, спасибо тебе! Мы завтра приедем покататься с тобой! – И, помахав ему на прощание, медленно пошли к Муляну.

Адриан не двигался. И конь тоже.

«Хорошо, что все кончилось, правда?» – подумал Адриан.

Бруйяр кивнул.

«Я девчонкам расскажу про Мать мертвых лошадей и привет от Николя-из-под-моста передам», – подумал Адриан.

Бруйяр кивнул.

«Ты не сердишься, что я втравил тебя в этот кошмар?» – подумал Адриан.

Бруйяр не шелохнулся.

«Ты все запомнил, да?» – подумал Адриан, улыбаясь.

Бруйяр кивнул.

«Ну ладно, будь здоров! Чулки смотри не пачкай!» – подумал Адриан.

Бруйяр вскинул морду и громко заржал. Адриан засмеялся.

Конь опустил голову и прижался лбом ко лбу Адриана.

«Я буду к тебе приходить… И вообще, если честно, мне жалко с тобой расставаться», – подумал Адриан и потерся щекой о морду коня.

«Если честно, мне тоже!» – подумал Бруйяр и ласково подул Адриану на голову.

Ведьмин след

– Попались, – с досадой пробормотала Лиза, увидев стоящих около дома отца и Доминика Съекля, внимательно разглядывающих его автомобиль, выведенный из гаража. – Надо было через сад и кухню идти – как же мы забыли! Тогда, может, никто бы и не заметил, что мы уходили.

– Ну да, а как бы мы объяснили, откуда взялся Адриан? – усмехнулась Таня и вдруг замерла, уставившись вперед. – Не переживай… кажется, им будет не до нас!

Лиза вытаращила глаза. Адриан, который по пути узнал о приключениях Съекля, недоверчиво покачал головой.

– Девочки, да вы только посмотрите! – позвал мсье Верьер, заметив оцепеневших дочерей. – Если бы мы сами вчера не видели этого ужаса, можно было бы подумать, что у нас у всех галлюцинации!

– Вы же помните, что здесь было?! – изумленно воскликнул Съекль, оборачиваясь к девочкам. – Этот жуткий птичий помет… А сейчас?! Нет, положительно это чудо какое-то!

Ну да, другого слова не подберешь… Автомобиль Съекля сверкал чистотой. Можно было подумать, что над ним поработала целая армия невидимых мойщиков, которые так старались, что на обшивке «Рено» не осталось ни следа злобы Калиго Корней.

А впрочем, чему удивляться? Известно же, что колдовство рассеивается после смерти колдуна!

В очередной раз покачав головой, мужчины наконец заметили Адриана. Сестры представили его.

Съекль сбивчиво принялся объяснять, что родители Адриана дали ему ключ, но дом был открыт, что за рукопись он заплатил, поэтому счел возможным ее забрать… ну и все прочее, что нам уже известно.

– Ага, девчонки явились! – удивленно воскликнула мадам Верьер, выходя на крыльцо. – За вами не уследишь.

– Мама, это Адриан, – хором сказали Лиза и Таня. – Он позавтракает с нами, хорошо?

– Разумеется, – пожала плечами мадам Верьер. – Само собой! Тебе омлет с ветчиной или с сыром? И с зеленью?

– С ветчиной, – поспешно ответил Адриан, чувствуя, как рот наполняется голодной слюной. – И… с сыром… если можно. Только, пожалуйста, без зелени!

– Как скажешь, – улыбнулась мадам Верьер и ушла в дом.

Таня и Лиза прыснули, понимающе глядя на Адриана.

– Да уж, зелени я наелся, кажется, на всю жизнь! – вздохнул он.

Верьер и Съекль продолжали осматривать машину, а Таня, поманив за собой сестру и Адриана, вошла в гараж и остановилась около сложенных у стены старинных плит.

– Помогите мне, – шепнула она, берясь за одну из них.

Лиза и Адриан, которым Таня по пути домой успела рассказать о том, что открыла ей Калиго Корней, начали осторожно, по одной, переставлять плиты в сторону, вглядываясь в сложное переплетение трещинок.

– Может быть, конечно, здесь ничего и нет, – извиняющимся тоном проговорила Таня. – Может, эти плиты вовсе не оттуда, может, я зря все это затеяла…

– Что это вы делаете, дети мои? – раздался удивленный голос мсье Верьера, и взрослые вошли в гараж.

– У меня колечко вчера потерялось, – мигом нашлась Лиза. – Может быть, туда завалилось, когда мы листочки рукописи собирали?

– А что ж ты вчера его не искала? – спросил отец.

– Так вчера было уже темно, да и устали мы, – пришла на помощь сестре Таня. – А сейчас быстренько поищем и придем завтракать.

– Кстати, Верьер, откуда у вас это сокровище? – заговорил Съекль. – Обычно такими плитами в старину выкладывали пол в лавуарах и строили из них лавочки, на которых прачки могли отдохнуть. Теперь это большая редкость! Я слышал, будто из лавуара в Нуайере такие плиты натурально крали по ночам. Тайком выламывали, увозили, а потом продавали любителям старины за немалые деньги. Может, и вам стоит найти антиквара, чтобы продать свои?

– Да я и сам себе антиквар, – усмехнулся Верьер. – Буду делать ремонт – украшу этими плитами террасу. И кстати, они тоже из лавуара, только не из того, который в Нуайере, а здешнего, мулянского. После его ремонта прежний хозяин нашего дома и забрал эти плиты. Вы, наверное, знаете, что здешние места подверглись бомбардировке в самом начале войны? Особенно сильно досталось Тонеру, ну а в Муляне бомба разворотила лавуар. Лет двадцать он стоял разрушенным, не до него было, а потом приехали рабочие, начали поднимать оставшиеся целыми плиты и – вот чудеса! – под одной из них нашли настоящий клад.

– Что?! – хором воскликнули Лиза, Таня и Адриан.

– Да, представляете? – усмехнулся Верьер. – Там оказалась немалая коллекция золотых украшений приблизительно трехсотлетней давности. Они сейчас находятся в Дижоне[34], в Археологическом музее. Я одно время хотел съездить на них посмотреть, да пока не собрался.

– Я слышал об этой истории! – воскликнул Съекль. – Среди этих украшений были очень ценные. Кстати, Адриан, ты не читал рукопись своего предка?

Адриан молча помотал головой.

– Я отдам ее в перепечатку и пришлю тебе копию. Там упоминается какой-то ведьмин след у воды, который отмечает место хранения сокровищ. Лавуар – это место, где течет вода, а след… – Съекль окинул взглядом плиты, выставленные в ряд у стены гаража. – Нет, здесь никакого следа не видно. Наверное, та плита была разбита.

– Завтрак на столе! – раздался голос мадам Верьер, и Верьер со Съеклем пошли к выходу.

Адриан шагнул было за ними, но Таня и Лиза схватили его за руки.

– Подожди, – тихо сказала Таня, а Лиза крикнула:

– Папа, мы сейчас все на место поставим и придем.

– Не задерживайтесь, – отозвался отец уже с улицы.

– Смотри! – в один голос сказали Лиза и Таня.

Адриан вгляделся.

– Но ведь след – это отпечаток ноги… – пожал он плечами. – Где вы его видите?

Девочки переглянулись и подтащили к свету одну из плит.

Солнечный луч, проникший в дверь, осветил мелкие трещинки, среди которых отчетливо выделялся отпечаток когтистой птичьей лапы.

– Да вот же он, след Калиго Корней! – прошептала Таня, а Лиза добавила:

– След вороньей ведьмы!

Дверь для призраков

Кайтэн с тоской глядел по сторонам. Кто бы только знал, как ему все это надоело! Договор, заключенный с родом Корио, Ловцов призраков, превратился в тяжкие путы, которые сковывали его вот уже сколько времени. Миссия рода Корио на этой планете что-то затянулась…

Ничуть не удивительно! Кого они прислали на Землю на сей раз?! Неопытного юнца! Вот он и возится – бестолковый, медлительный…

Ну ладно, Ловец призраков хотя бы занят делом, а Кайтэн?!

Еще никогда в жизни он не влачил столь безрадостное, беспросветное существование, да еще в таком гнусном обличье. Не сосчитать, сколько раз Кайтэн уже был готов покинуть это унылое, серое, неприглядное место, куда привела его судьба. Вдобавок именно здесь некогда погиб его родич…

Вспоминать об этом невыносимо тяжело. Как только Кайтэн мог дать Ловцам призраков уговорить себя!..

Это все его проклятое чувство долга! Никак от него не избавиться! Издавна все Истребители демонов помогают Ловцам призраков чистить Землю от нечисти. Погибший родич тоже помогал им. И Кайтэн не мог опозорить его благородную память своим отказом.

Так что делать нечего. Приходится терпеть. Если Кайтэн исчезнет, этот молодой, неопытный Ловец Корио окажется совершенно беспомощен и не сможет выполнить свою миссию. Кто откроет для него новый портал для перехода во вселенские тоннели? Кто распахнет незримые для обитателей Земли двери, чтобы Корио могли беспрепятственно войти в них со своей добычей, призраками?

Нигде и никогда! Кайтэн незаменим.

Но как же ему скучно и одиноко!

Правда, в последнее время появилось хотя бы небольшое развлечение…

* * *

Да здравствует конец октября! Да здравствуют эти отвратительные, мокрые, снежные, ветреные, холодные дни! Потому что начались каникулы. Каникулы – это свобода! Родители рано уходят на работу, и Роза вольна делать что хочет. Да и в школе можно больше не придумывать причин, почему она день за днем опаздывает на уроки. Трижды Роза отвиралась, будто ходила в медицинский центр на какие-то там процедуры. Ей верили: всем известно, что у нее слабое здоровье. Из простуд она не вылезает сколько себя помнит. Ее нос вечно уткнут в шарф.

Этих шарфов у Розы полным-полно, и все очень классные. Говорят, они ей идут, она умеет их носить.

А что делать – приходится превращать свои недостатки в достоинства!

И вот уже который день она накручивает на себя самый яркий и эффектный шарф и прячет туда нос, чтобы не озяб. А потом по часу или даже больше стоит буквально по щиколотку в снежной каше. И что самое смешное, не чихает, не кашляет, даже носом не шмыгает, хотя раньше и представить такого не могла!

Похоже, она вылечилась от всех простуд на свете. Не зря умные люди говорят: любовь – лучший лекарь.

Ну да, Роза влюблена! Влюблена первый раз в жизни… потому что Витька Васильев, конечно, не в счет. Это было три года назад, тогда ей еще не исполнилось одиннадцати – а какая может быть любовь в таком щенячьем возрасте?! Чепуха одна. А сейчас Розе уже почти четырнадцать – как Джульетте! Да, ей почти четырнадцать – и она влюблена по уши!

А тот, в кого Роза влюблена… Конечно, он даже не подозревает, с какого перепугу эта долговязая девчонка с пружинистыми каштановыми кудряшками, обмотанная по самую макушку цветастым шарфом, каждое утро торчит напротив старой развалюхи, укрывшейся за таким же ветхим забором.

Не подозревает потому, что он Розу даже не замечает. Он на Розу даже ни разу не взглянул. Он проходит мимо Розы, как будто ее на свете нет!

Роза встретила его случайно: бежала в медицинский центр, опаздывала, свернула в проходной двор, чтобы сократить путь, – и вдруг мимо прошел он.

Розу словно молнией ударило.

Правильно французы называют любовь с первого взгляда coup de foudre – удар молнии! Кажется, это самое полезное выражение, которое выучила Роза Карамзина в своей школе с французским уклоном.

Роза машинально взглянула на часы. Оказывается, coup de foudre настиг ее полдевятого утра.

Как его зовут, этого потрясающего парня? Александр, Максим, Георгий, Кирилл?

Имена красивые, но ему не подходят.

У него черная гладкая челка до самых бровей. Прямой нос, высокие скулы. Губы напряженно стиснуты. Ресницы такие густые, что цвета прищуренных глаз не разглядишь, но, наверное, глаза тоже черные.

Он такой красивый, что кажется ненастоящим. Таких невообразимых парней рисуют на обложках японских комиксов, которые называются «манги». Поэтому Роза назвала его Манг.

На другой день ровно в полдевятого утра Роза снова пришла сюда. И снова увидела Манга! Он медленно, устало прошагал мимо и зашел в тот же самый старый и невзрачный дом.

И на третий день случилось то же самое.

Каждое утро Роза пыталась дождаться, когда Манг снова выйдет на улицу, но ей это так и не удавалось. Приходилось уходить ни с чем, чтобы не слишком уж безобразно опоздать в школу.

Но сегодня начались каникулы! И теперь можно ждать Манга сколько угодно!

У Розы наготове мобильник. Звук отключен, чтобы случайный звонок не помешал. Она решила украдкой сфотографировать Манга. Завтра и послезавтра выходные: родители будут дома, так что, может быть, Розе не удастся улизнуть из дому рано утром и повидать этого парня. Но у нее хотя бы останется его фото! Чтобы совсем с тоски не помереть, не видя любимого!

Роза взглянула на часы. По идее, Манг сейчас появится: высокий, худой, угрюмый, недоступный, с этим ворохом жестких черных волос, которые наполовину закрывают лицо. Сзади волосы смяты поднятым воротником черного широкого длинного плаща, который вьется за его спиной будто королевская мантия. Из-под плаща видны черные джинсы, заправленные в черные короткие сапоги.

На вид ему лет семнадцать, по возрасту старшеклассник, но он, конечно, не учится в школе. Потому что дом, в который он входит, на школу похож меньше всего.

Дом совершенно дурацкий! Как будто больной на голову архитектор сочинил его из нескольких разных построек. Просто так – отрывал от них куски и лепил один к другому. Даже странно, что Роза его раньше не замечала. Такую нелепицу не заметить было просто невозможно!

Одна стена кирпичная, глухая, без окошек. Типичный брандмауэр[35]. Около самой крыши из стены произрастает чахленькая березка, на которой до сих пор дрожит одинокий желтый листок.

Дом огорожен забором – дощатым, щелястым, неопределенного цвета, замшелым до зелени и заплесневелым до белизны. Определенно его не красили с тех пор, как поставили, а поставили небось еще при царе Горохе!

Одна часть дома выглядит совершенно так же – допотопно. Почерневшие бревна, пыльные стекла окон, а одно вообще разбито и заставлено кособокой фанеркой.

Другая половина чуть поприглядней и капельку поновей. Даже можно угадать, что некогда стены были выкрашены зеленой краской. На втором этаже сбоку находится затейливый эркер[36] с тремя мутными окошками, а под ним – дверь единственного подъезда. Она обита грязной клеенкой неопределенного цвета и всегда стоит нараспашку, но там, внутри, так темно, что не разглядишь ни лестницы, ни площадки.

Манг входит в эту дверь и исчезает с влюбленных Розиных глаз.

Над дверью укреплен ржавый железный козырек, а под ним стоит кресло. Когда-то оно было, наверное, красивое, удобное, но сейчас место ему только на свалке. Вид у него такой же убогий и заброшенный, как у всего этого дома.

Создается впечатление, что там никто не живет, кроме Манга.

Впрочем, Розу больше никто не интересует.

Но где же он, где? А вдруг сегодня повезет и он взглянет на Розу?!

Она быстро вынула из кармана зеркальце и озабоченно уставилась на свою физиономию.

Нос немножко покраснел, но Роза, в случае чего, спрячет его в шарф. Кудрявые волосы, как обычно, в живописном беспорядке, но с этим уже ничего не поделаешь.

И вдруг она вскрикнула от испуга.

Испугаешься, наверное, если рядом с твоим лицом в зеркальце вдруг оказалось чье-то еще, да такое страшное!

Это было, конечно, женское лицо, однако при этом оно напоминало звериную морду: узкую, огненно-красную, пугающую и в то же время прекрасную, окруженную вздыбленными красными волосами.

Мелькнуло – и исчезло.

Померещилось?! Конечно, померещилось! Таких лиц на свете не бывает!

Роза сунула зеркальце в карман, повернулась – и отшатнулась, увидев совсем рядом какую-то старуху.

Вся в черном, высокая, худая, но сильно сгорбленная, она стояла, опираясь на палку. А может, даже на клюку. На голову нахлобучен черный платок, из-под него торчат неприбранные седые волосы, а лицо – одни сплошные морщины. Рот и глаза в них просто тонут!

– Ты поосторожней будь, когда зеркальце на улице достаешь, – пробормотала старуха. – В нем вполне может отразиться оборотень-скиталец. Вообще-то наша братия кому угодно голову заморочит, но зеркало иной раз показывает нас такими, какие мы есть на самом деле.

Роза поддержала свой подбородок, чтобы отвалившаяся челюсть в грязный снег не брякнулась. А старуха повернулась и заковыляла прочь, прихрамывая, тяжело опираясь на свою палку (а может, даже на клюку!), и вскоре скрылась в подворотне, оставив Розу стоять и трястись от страха.

Да, ей стало страшно. А вдруг через сколько-нибудь много-премного лет она тоже станет шизанутой бабулькой? И тоже будет шляться по улицам и нести всякую пургу?!

Однако через секунду Роза начисто забыла об этой жуткой перспективе, потому что из-за поворота появился…

Он! Манг!

Такой же, как всегда: невероятный, необыкновенный, самый красивый на свете. И у него такой же, как всегда, угрюмый и измученный вид. Еле идет, будто какую-то незримую тяжесть тащит.

Наверное, он работает по ночам (не иначе какие-нибудь вагоны разгружает, судя по его бледности и усталости!), а затем целый день отсыпается. Именно поэтому Розе не удавалось его дождаться!

Манг – опять же как всегда! – не обращал на Розу никакого внимания, и она без стеснения навела на него мобильник. Нажала на экран раз, другой, третий… пятый…

Он прошел мимо, ничего не заметив, и теперь в кадр попадали только его узкая прямая спина и черные пряди над воротником черного плаща.

А что если сейчас окликнуть его: «Манг!» – и быстро сфотать, как только он обернется?

Нет, вряд ли он обернется. На самом же деле он никакой не Манг! А даже если обернется, вряд ли будет рад увидеть, что его фотографирует какая-то девчонка! Еще отругает… нет, Роза этого не переживет!

И тут вдруг откуда-то выскочила большущая черная псина и издала такой рык, как будто стояла на страже Госбанка и увидела какого-нибудь отмороженного чела, который пытается взломать дверь в этот самый банк.

Манг резко обернулся (палец Розы рефлекторно дернулся, нажав на дисплей и запечатлев его бледное лицо) и…

…и одним прыжком оказался на заборе. Каким-то совершенно нереальным прыжком!

Вскочил – и застыл на воротном столбе, чудом поймав равновесие.

Вот это акробатический этюд!

А черная собака по-прежнему мчалась вперед, явно намереваясь допрыгнуть до Манга.

– Пошла вон! – истошно завопила Роза, и в этот момент Манг мельком взглянул на нее, а потом спрыгнул с забора и исчез в темном провале подъезда.

Псина, сообразив, что непонравившийся ей человек улизнул, с рычанием кинулась было к Розе, но тут же замерла.

Видимо, вспомнила, что у Розы еще до рождения был подписан с собаками негласный пакт о ненападении. В смысле, собаки этот пакт подписали. В нем значилось: Розу Карамзину запрещается кусать, лаять на нее и даже огрызаться. Разрешается заискивающе заглядывать в глаза, лизать руку и тереться о ногу.

Возможно, эта собаченция подписала только первую часть пакта, потому что ни в глаза Розе заглядывать, ни об ногу тереться, ни тем паче руку лизать она не стала, а просто повернулась и помчалась прочь, поджимая хвост, как будто опасалась получить хорошего пенделя.

Хотя на самом деле Роза была ей очень благодарна. Ведь не появись эта глупая псина, вряд ли удалось бы заснять Манга анфас. И крутейший прыжок на забор тоже не обломилось бы понаблюдать. Так что все, что ни делается, делается к лучшему!

А теперь посмотреть снимки, да поскорей!

Роза взволнованно открыла галерею своего мобильника.

– Все еще здесь торчишь? – раздался рядом злобный шепоток.

Роза снова едва не выронила телефон.

Та самая старуха! Опять нарисовалась!

– Иди отсюда, да поскорей! – прошипела бабка. – Дождешься, что Кайтэн заманит в свою нору, да только тебя и видели! Сгниешь там в каком-нибудь углу!

Морщинистые веки вдруг раздвинулись – и у Розы возникло жуткое чувство, будто в глаза ей пригоршню раскаленных искр сыпанули, так злобно взглянула на нее старуха.

– Какой капитан?! – в ужасе спросила Роза, но старуха буквально рявкнула:

– А ну, беги отсюда!

Почудилось, или в самом деле из ее рта вдруг высунулись острые, словно сабли, клыки?..

Проверять глюк это или реальность, у Розы не было ни малейшего желания.

Она отпрянула от старухи, резко повернулась и бросилась наутек.

* * *

Кайтэн разочарованно смотрел ей вслед подслеповатыми, запыленными окнами, которые на сей раз вставил себе вместо глаз. Потом взглянул на старуху…

Тамэо! Да ведь это Тамэо!

А он-то был убежден, что эта демоница из рода Нацу-нэ давно сгинула в каких-нибудь закоулках Вселенной после тех страшных ран, которые нанес ей он, Кайтэн. Нет, оказывается, жива… Так вот где она скрывалась все эти века! Затаилась среди людей! Но, похоже, не изменила своей злобной сущности…

Сколько же времени она провела на Земле? И не она ли приложила руку к гибели родича Кайтэна? Ведь это произошло именно здесь, на этом самом месте…

Ишь, как победно ухмыляется, мерзкая демоница! Один раз она ускользнула от Кайтэна, но пусть не надеется, что это удастся ей вновь!

Он отомстит. Непременно отомстит. Пусть только Ловец призраков завершит свои дела! После этого Кайтэн вновь станет свободен и вернется к своим прямым обязанностям Истребителя демонов.

И первым демоном, которого он истребит, станет Тамэо!

* * *

Роза скатилась по ступенькам подземного перехода и уже почти перебежала на другую сторону площади, когда сообразила, что за ней никто не гонится.

Остановилась, отдышалась, успокоилась.

Пожала плечами.

Это ж надо было – до судорог перепугаться какой-то старухи, у которой за древностью лет крышняк отъехал так далеко, что его уже и не догнать! Забудь о ней и займись чем-нибудь приятным. А что может быть приятней, чем вновь увидеть Манга – хотя бы на экране своего телефона?

Роза открыла галерею – и опять, в который уже раз за это богатое на потрясения утро, чуть не выронила мобильник.

Выронишь, наверное, увидев, что ни один снимок не получился!

Она снова и снова перелистывала эти шесть кадров, которые успела отщелкать. В чем дело, товарищи?! Вот виден перекресток, где трамвай поворачивает с площади, вот край здания, в котором помещается какой-то продуктовый магазин, «Павловская курочка», что ли, вот тротуар… однако и в помине нет Манга, шедшего по этому тротуару к своему дому.

И самого этого нелепого дома, словно бы слепленного из разных кусков, тоже нет! Остался только брандмауэр.

Но что самое обидное – нет крупного плана Манга.

Зато есть черная собака, бегущая с грозным выражением морды. И еще какое-то светлое размазанное пятно…

Это пятно странной формы было на всех кадрах. Роза растянула сенсорный экран пальцами. Пятно напоминало то ли большой мешок, то ли человеческое тело.

Чепуха какая-то. Не было там никакого тела и мешка не было!

Был Манг, который шел к дому.

Был дом, к которому шел Манг.

На снимках нет ни дома, ни Манга.

Да что делается?! Что вообще творится-то?!

– Что творится! – раздался рядом противный мальчишеский голос. – Я тебе звоню-звоню, а ты вот она! Чего трубку не берешь?

Надо ли упоминать, что Роза в очередной раз чуть не выронила мобильник, или это и так понятно?

Сунула телефон в карман куртки, обернулась, неприязненно сузив глаза:

– Привет, Чихов. Что ты здесь делаешь?

– Я же сказал – тебя всюду ищу! – повторил невысокий мальчишка в синей куртке, синих джинсах и смешной синей шапчонке.

Синий – его любимый цвет. А на самом деле и по успеваемости, и по кругу интересов Чихов – полная серость, на которую Роза Карамзина никогда и не глянула бы с высоты своего практически модельного роста и сплошных пятерок.

Однако Чихов очень даже осмеливается на нее глядеть!

Штука в том, что они вместе учатся с первого класса. За семь минувших лет их класс не единожды расформировывали и переформировывали, кто-то уходил в другую школу, не выдержав жутких нагрузок, кто-то оставался на второй год… словом, так уж вышло, что из того первого класса «Б» остались только Роза Карамзина и Чихов. И Чихов вбил себе в голову, что эти годы совместного обучения их как-то связывают. Устанавливают между ними особые отношения.

Чихов постоянно маячит в поле зрения Розы и донимает своей болтовней.

Розина подружка Люда Мельникова вообще уверена, что Чихов к Розе неравнодушен и рано или поздно сделает ей предложение.

Стать на всю жизнь Чиховой?! Вот перспектива – с ума сойти от счастья, да?

Вообще-то зовут Чихова Денис, но по имени его никто – никто! – не называет. Так уж сложилось исторически!

Два года назад в их классе появилась новая учительница истории и начала делать перекличку.

Дошла до фамилии «Карамзина» и, когда Роза встала, говорит:

– Я заметила, что у вас тут двое учеников носят фамилии великих русских писателей. Ты, Карамзина, и Денис Чехов. Только в журнале почему-то с ошибкой написано: Чихов.

И она исправила фамилию к классном журнале! И весь урок называла Чихова Чеховым!

Сказать, что класс в это время дружно валялся под партами, – значит, ничего не сказать…

На другой день мама Чихова навестила директора школы, и после этого историчка Чеховым никого больше не называла.

Эта история вошла в школьные анналы, то есть, грубо говоря, сделалась общеизвестной и передается отныне из поколения в поколение. Кто-нибудь нет-нет да и окликнет в коридоре:

– Чехов! Привет великому русскому писателю!

Или даже:

– Салютик, Антон Павлович!

Раньше Чихов нервически дергался, а потом привык и либо вовсе не отзывается, либо высокомерно поправляет:

– Меня зовут Чихов.

Типа Чихов – это наше все: имя, отчество и фамилия.

И идет себе дальше.

На самом деле все знают: хочешь с этим челом испортить отношения – назови его Чеховым.

Розу иногда так и подмывает это сделать. Чтобы обиделся и отвязался.

Но ведь он все равно не отвяжется! Вечно будет ни с того ни с сего возникать на ее пути!

Вот и сейчас: ну откуда он взялся?! Каким дурацким ветром его принесло в подземный переход на площади Лядова?!

– Чего тебе, Чихов? – неприязненно спросила Роза.

– Сегодня дежурит Женька, – ответил тот.

Женька – чиховский двоюродный брат. Он работает охранником в кинотеатре «Октябрь» на Большой Покровке. И когда Женька дежурит, Чихов может ходить в кино хоть на все сеансы подряд, хоть во все залы одновременно. Надоест смотреть кино – может терзать игровые автоматы, пока мозг не скрутится в трубочку.

Ну, в обычные дни Чихову особо не до кино и автоматов: в их школе с французским уклоном столько задают, что можно тихо помешаться. Или буйно – это уж от крепости нервной системы зависит… Зато в выходные или в каникулы Чихов практически живет в «Октябре». И даже иногда приглашает пожить с собой кого-нибудь из одноклассников.

Например, Розу Карамзину, которую считает своей собственностью.

Чихов, конечно, уверен, что она сейчас должна восторженно заорать: «Спасибо, дорогой Чихов! Пошли в «Октябрь» скорей!»

Даже не спрашивая, что там вообще идет, какой фильм.

Впрочем, зачем спрашивать? Роза и так знает, что там идет «007: Спектр».

Новый Джеймс Бонд!

Ну и какие могут быть причины у нормального человека, чтобы не пойти и не посмотреть – бесплатно! – нового Джеймса Бонда?

Не существует таких причин. Кроме одной: нет настроения.

– Иди один, Чихов, – буркнула Роза. – Что-то неохота мне в кино.

– А че так? – удивился Чихов.

Вот зануда.

– Да вот так, – пожала плечами Роза. – Бывает!

– Слушай, а что ты тут делала с утра пораньше? – спросил Чихов. – Хотела ко мне в гости зайти?

И чрезвычайно глупо хихикнул.

Ну да, Чихов ведь неподалеку живет… как раз в том доме, где эта самая «Павловская курочка», – Роза совершенно забыла! Так что ничуть не удивительно, что он возник в этом переходе!

– В медицинский центр ходила. А теперь до свиданья! – буркнула Роза и отвернулась, но Чихов – самый известный в мире репей! – вцепился в ее рукав:

– Идем в «Октябрь»! Там новая выставка: «Город, которого нет, в фотографиях».

Роза оглянулась:

– Выставка старых фотографий? Прикольно…

– Еще как! – сказал Чихов, самодовольно улыбнувшись.

Вовремя он бросил козырную карту! Теперь Карамзина никуда не денется и пойдет-таки с ним в «Октябрь». Само собой, весь первый сеанс она будет шляться вдоль стен кинотеатра, надолго прилипая то к одной, то к другой фотографии, чуть ли не обнюхивая их, а некоторые даже переснимая на свой мобильник. У нее совершенно патологическая (по скромному мнению Чихова) страсть к картинам и фоткам с городскими пейзажами. Карамзина и не скрывает, что после школы пойдет в Строительную академию. Будет архитектором или реставратором старых зданий.

Все в их школе намерены продолжать образование непременно во Франции, и непременно в Сорбонне (резиновая она, что ли, эта Сорбонна?!), а Роза Карамзина мечтает о Строительной академии.

Ну и ладно, пусть будет кем хочет, главное – чтобы пошла сейчас с Чиховым в кино. И даже если они пропустят первый сеанс, можно будет остаться на второй или на третий. Ведь сегодня Женька дежурит!

Однако Чихова ждал сюрприз.

Карамзина вовсе не липла к каждой фотографии и не разглядывала ее по четверти часа, буквально водя носом по стеклу и бормоча непонятные слова типа «портик», «фриз», «бордюр», «эркер» и прочую архитектурщину, которой она любит щегольнуть надо или не надо.

Она пролетела вдоль стен, лишь искоса поглядывая на снимки, как будто искала что-то конкретное. И вдруг замерла перед одной фотографией, словно ее к полу прибили.

Чихов подошел, тоже уставился на фотку.

Какое-то место вроде знакомое… Вдали большая церковь, а на улице, по которой проложены трамвайные рельсы, стоит кирпичный дом. Довольно скучный и слишком уж строгий. Одна стена вообще глухая; в другой – ровные ряды унылых окон.

Под фотографией подпись:

«Здание построено в 1900 году по проекту архитектора Лисина. Здесь был размещен приют для малолетних сирот под присмотром сестер Крестовоздвиженского женского монастыря. После 1917 года помещение использовалось как приют для беспризорников, который был преобразован в детский дом имени Красного Флота и оставался таковым до 1995 года. После пожара, уничтожившего все внутренние переборки, здание было практически все снесено. Теперь от дома остался только брандмауэр. Прекрасная площадка в центре города по-прежнему пустует, никакого нового строительства там не развернуто. Увидеть печальные останки этого архитектурного памятника минувшего века можно на соседней фотографии».

– Вау! – заорал Чихов, взглянув на эту самую соседнюю фотографию. – Да это ж наша улица! Здесь как раз трамвай поворачивает! А я-то думаю – что за место такое знакомое?! Правильно, там же эта церковь до сих пор стоит! А вот мой дом!

И он ткнул пальцем в стекло, показывая на угол серого здания с вывеской «Павловская курочка».

– А это что? – странным голосом спросила Карамзина, показав на уродливые остатки кирпичной стены, торчавшей на том месте, где раньше находился приют, он же детский дом.

– Как что? – удивился Чихов. – Тут же русским языком написано: брандмауэр. Да я его каждый день вижу, когда в школу иду. Вон там, чуть сбоку, прямой путь как раз на площадь. Народная тропа. Конечно, в такую слякоть там делать не фиг – ноги до колен промочишь, – зато в хорошую погоду реально сокращаешь путь.

– Погоди, – все тем же странным голосом проговорила Карамзина, – а где дом?!

– Какой? – не понял Чихов. – Бывший приют, что ли? Да он же сгорел и его разрушили. Читать разучилась?

– Да нет же! – сердито воскликнула Карамзина. – Там стоит другой дом, ужасно нелепый. Очень старый, обветшавший, может быть, тоже начала прошлого века! И забор есть – щелястый, ветхий…

– Да нету там никакого деревянного дома, ты что, Карамзина? – усмехнулся Чихов. – Я его не видел никогда!

– Если ты чего-то не видишь, не факт, что этого не существует, – с высокомерным видом отозвалась Карамзина, и Чихов чуть не взбесился:

– Да под этим брандмауэром все травищей позаросло! Даже из него, видишь, березка растет! – Он снова стукнул пальцем по фотографии, причем довольно яростно.

– Ты, братан, шибко не стучи, – послышался рядом недовольный голос Женьки. – Я тут, понимаешь, за порядком должен смотреть, а ты вот-вот стекло расколотишь!

Чихов обернулся с виноватым видом:

– Ладно, Жень, я больше не буду. Просто Карамзина болтает, будто там какой-то дом стоит, а я же на этой улице практически четырнадцать лет живу, я же знаю, что никакого там…

– Куда это она чесанула? – озадаченно перебил его Женька.

Он смотрел куда-то в сторону.

Чихов обернулся – и увидел красную куртку, исчезавшую в дверях.

Внутри куртки, понятное дело, находилась Карамзина.

– Эй! – крикнул Чихов возмущенно. – Ты куда?! А кино?!

Ответа не последовало.

* * *

Роза стояла на знакомом перекрестке и таращилась на знакомый дом.

Ну вот он, как был на своем месте, так и не делся никуда. Но как же фотография, виденная на выставке? Как же уверение Чихова, что на этом месте нет ничего, кроме пустыря?

Ну, то, что там лепечет Чихов, можно в расчет особо не принимать. Он и соврет – недорого возьмет. Но фотография? Как быть с ней?

Да никак. То какая-то фотография, изготовленная, вполне возможно, с помощью монтажа. А то собственные глаза. Чему нужно верить?

А вдруг у Розы галлюцинации?..

На всякий случай она ущипнула себя за руку. На руке появилось красное пятно, а дом никуда не исчез. Значит, все в порядке, а фотография и Чихов нагло врут.

Но почему? Зачем?!

И тут Роза вспомнила, что и на ее снимках дом тоже не получился.

На всякий случай снова пролистала эти шесть кадров. Нет дома!

Как же все это понимать?!

И вдруг Розу осенило, что надо сделать, чтобы понять. Надо попасть внутрь дома! Если она спокойно войдет в подъезд, рядом с которым стоит доисторическое кресло, значит, все чики-поки, как выражается, между прочим, все тот же Чихов. Если же она окажется на каком-то пустыре, значит…

Ну, о том, что это значит, она подумает потом, а пока – вперед!

Роза подошла к перекошенной щелястой калитке и осторожно толкнула ее. Возникло странное ощущение, будто рука ее наткнулась на что-то упругое, неподдающееся, но Роза надавила посильней – и сопротивление исчезло, калитка открылась – как ни странно, совершенно бесшумно, хотя, если судить по ее виду, она должна была ужасно скрипеть.

Роза вошла во двор, заваленный раскисшей желтой кашей, в которую превратилась опавшая и засыпанная снегом березовая листва, и, не чуя ног от волнения и холода, понеслась к распахнутой двери подъезда. Мимоходом коснулась обивки кресла, удостоверилась, что оно вполне реальное, и ворвалась в дом, снова ощутив в первое мгновение сопротивление чего-то незримого, упругого, тотчас же, впрочем, исчезнувшего.

В подъезде оказалось темновато. Она на ощупь двинулась было вверх по ступенькам, однако через несколько шагов поняла, что больше не поднимается по лестнице, а идет по какой-то ровной поверхности через сплетение множества помещений.

Смех смехом, но слово «сплетение» оказалось тут самым подходящим. Перед Розой простирался не лабиринт с прямыми углами и четкими поворотами, а какая-то путанка… Можно было сделать шаг в одном направлении, посмотреть в сторону – и тут же оказаться вообще в другом месте, не представляя, как вернуться обратно. И при всем при том Роза не боялась заблудиться: она все время видела перед собой лестницу, видела ступеньки, ведущие вниз и вверх, видела – даже не оборачиваясь! – дверь подъезда, за которой желтела лиственно-снежная каша и раскачивалась взад-вперед неплотно прикрытая калитка щелястого забора.

Но возвращаться Роза не собиралась – она шла дальше, движимая неодолимым любопытством и отчаянной надеждой: а вдруг откуда-нибудь появится Манг? Вдруг спросит: «Барышня, что вы здесь делаете?»

Ну, Роза, конечно, не будет рассказывать про выставку фотографий «Город, которого нет», а пояснит, что просто интересуется архитектурой – а Роза и в самом деле ею интересуется, – любит старые дома – а она и в самом деле их любит! – а потому забрела сюда просто так, из любопытства. Ну а потом…

Роза споткнулась на ровном месте.

Откуда может появиться Манг?! Здесь нет квартир, здесь нет комнат, здесь нет дверей – кроме двери подъезда. Здесь нет никакой мебели, вообще нет вещей, даже обоев нет!

Куда она попала? Разве это дом? Это целый мир: незнакомый и очаровательный своим непредсказуемым разнообразием! Чужой, непонятный, непостижимый, но такой манящий, что Розе совершенно не хотелось его покидать! Она готова снова и снова бродить по этому дому, не ощущая ни малейшей усталости.

Мысли мелькали, мелькали… и Роза вдруг заметила, что дом меняется в зависимости от ее мыслей. Из стен тут и там начали выступать балконы, эркеры, башенки, мезонины, кариатиды, колонны, которые раньше Роза видела только в альбомах, посвященных красивейшим архитектурным сооружениям мира. Больше всего ей нравилась архитектура Гауди[37]: она не уставала рассматривать в Интернете созданные им дома – и вот теперь вокруг нее вдруг образовалась некая совершенно волшебная Барселона.

От этой красоты перехватывало дыхание и наворачивались слезы. Все расплылось в глазах, Роза быстро вытерла их, подумав, что выглядит, наверное, чрезвычайно глупо и было бы не худо посмотреться в зеркало, чтобы привести себя в порядок, потому что у нее от слез идут красные пятна по лицу и мигом распухает нос.

Зеркальце лежало, как всегда, в кармане куртки. Роза вытащила его, взглянула – и вдруг уронила, испугавшись того существа, которое увидела в этом блестящем кружочке!

Это было, конечно, женское лицо, однако при этом оно напоминало звериную морду: узкую, огненно-красную, пугающую – и в то же время прекрасную. Нечеловеческая свирепость – вот что делало эту женщину с красными, дыбом стоящими волосами похожей на дикого зверя. Непредставимая и необъяснимая свирепость!

Розу так и пронзило ужасом: а что если это она? Что если блуждания по этому фантастическому дому превратили и ее в такое же фантастическое существо?!

Она лихорадочно ощупала свое лицо, но собственный нос оставался по-прежнему курносым, а не длинным, как у женщины в зеркале, и волосы пружинками рассыпаны по плечам, а не стоят дыбом. И руки, руки были ее, человеческие, с обыкновенными ногтями, а не когтищами и не покрытые шерстью.

В это мгновение рука – нет, лапа! – этой женщины внезапно высунулась из зеркала, и Роза отпрянула: ей показалось, что отточенные, переливающиеся когти, сделанные не то из изумрудов, не то из сапфиров, сейчас вцепятся в нее.

Но ничего подобного не произошло. Длинный указательный палец (если его можно было назвать пальцем!) ткнул куда-то в сторону.

Жест этот был настолько властным, что Роза невольно обернулась в ту сторону – и хрипло вскрикнула от ужаса.

Там оказался уголок какого-то другого мира… но явно не того, в котором она сейчас находилась.

В том мире был голый, пыльный, щелястый пол, на котором уже почти не осталось краски, и стена с повисшими клочьями бесцветных обоев. На полу, облокотившись на стену, полусидела-полулежала какая-то девчонка в джинсах, сапожках и красной курточке. На шее у девчонки был намотан яркий шарф, и она сидела, опустив голову и уткнувшись в этот шарф.

«Странно, – подумала Роза, – у меня точно такая же куртка! И сапоги, и джинсы, и даже шарф… и волосы такие же кудрявые…»

Волосы девчонки казались серыми от пыли и свешивались на лицо, прикрывая его. Да и одежда у нее была покрыта пылью. Из рукава курточки высовывалась рука… нет, это были кости! Мертвые кости! Там, в красной курточке, сидела мертвая…

– Это я?! – в ужасе крикнула Роза, снова взглянув в зеркало.

Красноволосая женщина смотрела на нее с уничтожающим презрением, а потом ее глаза расширились и начали менять цвет. Из зеленых они, потемнев, стали черными, потом, через темно-багровый, – красными, алыми, оранжевыми, ярко-желтыми… и вдруг словно затопили Розу золотым сиянием. Но за миг перед тем как она ослепла от этого жгучего света, женщина выкрикнула какое-то слово.

Это был приказ, которому нельзя не повиноваться.

И Роза повиновалась.

* * *

Кайтэн дрожал от гнева.

Крыша вздыбилась, стены шатались, ступени ходили ходуном, а кресло, стоявшее у двери единственного подъезда, само собой вдруг опрокинулось.

Окна распахнулись и хлопали створками. Стекла испуганно дребезжали, а некоторые из них вообще разбились.

Зачем ему помешали?! Зачем у него отняли эту игрушку?!

Корио, этот молодой ловец, который стремительно пробегал сквозь него, воспринимая его только как некую дверь, через которую можно пройти, волоча пойманных призраков, в иные миры и вернуться обратно, оскорблял его своим невниманием. Кайтэн не хотел быть только какой-то дверью! Он хотел оставаться Истребителем демонов, уважаемым во Вселенной существом! Он служил роду Корио, исполняя свой долг, однако изнемогая от скуки! И он пришел в восторг, когда в доме вдруг появилась эта девчонка.

Кайтэн проник в ее мозг. Еще совсем немного – и он вызнал бы все ее мысли и окружил бы миром этих убогих, но таких забавных человеческих мечтаний. Еще немного – и она бы забыла о своем прошлом! Она навсегда осталась бы здесь…

И тут… и тут ему помешали! У него отняли эту забаву!

Опять вмешалась эта проклятая Тамэо. Какая жалость, что в свое время он не прикончил эту демоницу!

Кайтэн попытался понять, почему демоница Нацу-нэ заступилась за человеческого детеныша. Это было непросто, однако он вчитался в следы, оставленные девочкой в памяти портала, а потом попытался проследить небесные и земные пути Тамэо…

Открытие изумило его.

Так вот почему девочка смогла увидеть портал!

Мало того! Она увидела Корио!

Это очень плохо…

Кайтэн виноват, что не спохватился сразу, что не предупредил Ловца призраков об опасности. А ведь он не единожды наблюдал за девчонкой, которая поджидала появления этого равнодушного ко всему на свете, кроме ловли призраков, Корио.

Одного из тех вселенских скитальцев-оборотней, к числу которых принадлежали и Кайтэн, и Тамэо…

Кайтэн ничего не сказал Корио, потому что эта ситуация его развлекала! Развеивала скуку! Он веселился, размышляя: может быть, девчонка полюбила Корио?! Это чувство обошло Кайтэна стороной, однако он не единожды слышал о том, какие безумства совершали влюбленные: и творцы Вселенной, и скитальцы-оборотни, и призраки – ну и люди, конечно. Многочисленные истории о сердечных бурях кочевали по Вселенной, передаваясь от племени к племени, от поколения к поколению.

Но теперь Кайтэн больше не веселился, а проклинал свою беспечность. Как можно было сразу не понять, что девчонка опасна?!

Люди могли увидеть Кайтэна и Корио, если бы они сами сбросили защитную завесу невидимости. Разумеется, ни тот ни другой не делали этого – однако девочка все же смогла их разглядеть!

И вдобавок ко всему она еще и…

Теперь у Кайтэна две причины расправиться с ней.

Пусть она только вернется!

Истребитель демонов встретит ее, как подобает встречать врага!

Сначала напугает до полусмерти.

А потом и до смерти!

* * *

– Ну ты даешь, Карамзина!

Роза вздрогнула и обернулась.

Чихов, конечно, кто же еще.

– Нет, это уже наглость! – выкрикнул Чихов. – Чего ты сюда понеслась как дура? Не поверила мне? А теперь ты видишь, что никакого дома здесь нет?

– Какого дома? – удивленно спросила Роза. – Где?

– Да вот здесь! – Чихов ткнул пальцем в сторону полуразрушенного брандмауэра, почти на вершине которого притулилась тонюсенькая березка.

На ее ветке дрожал чудом уцелевший желтый листок, в то время как со всех деревьев вокруг листья давно уже опали, раскисли и превратились в кашу, присыпанную снегом. И Роза с какого-то перепугу забралась в эту ледяную кашу и стояла в ней – рядом с зарослями пожухлой травы, покрывавшими какой-то пустырь!

– Ты спятил, Чихов? – раздраженно спросила она, выбираясь на более или менее сухое место и чувствуя, как промокли и замерзли ноги. – Да нет здесь никакого дома, одни развалины!

– Издеваешься? – обиделся Чихов. – А в «Октябре» ты что говорила?!

– В «Октябре»? – еще больше удивилась Роза. – Что, сегодня Женька дежурит?

Чихов моргнул и сказал, отделяя одно слово от другого:

– Да. Сегодня. Женька. Дежурит. И. Мы. С. Тобой. Ходили. В. «Октябрь». Но. Ты. Сбежала. С. Фильма. И. С. Выставки!

– С какой выставки? – непонимающе уставилась на него Роза.

– С меня хватит! – возмущенно взвизгнул Чихов, повернулся и быстро ушел.

Даже спина его показывала, насколько глубоко он оскорблен.

Роза растерянно смотрела ему вслед.

Все-таки он очень странный, этот Чихов. Какой-то фильм, какая-то выставка… И главное, она с этой выставки сбежала?!

Бред. Полный бред.

Интересней другое: что она делает здесь, около этих невзрачных развалин, утром, да еще в каникулы, когда все нормальные люди пользуются случаем подольше поспать? Самое малое до обеда!

– Не ты зеркальце потеряла? – раздался рядом скрипучий голос.

Роза повернула голову и увидела высокую худую сгорбленную старуху в каком-то длинном черном балахоне. Из-под черного платка торчали седые пряди, лицо тонуло в морщинах.

В одной руке она держала палку, больше напоминающую клюку, а в другой – маленькое круглое зеркальце.

Роза его сразу узнала!

– Я потеряла, я! – воскликнула Роза. – Вы его где нашли?

– Да вон там, – неопределенно махнула бабка рукой. – Увидела его – и сразу поняла, что оно может принадлежать только такой красавице, как ты.

Слово «красавица» на всех девчонок в мире действует совершенно одинаково. Роза польщенно засмеялась:

– Спасибо вам, бабушка!

– Да не за что, – усмехнулась старуха. – Ну, будь здорова!

И она пошла на остановку, к которой, звеня, подкатывал трамвай.

– И вам того же! – крикнула Роза вслед.

Ну надо же, какая милая бабуля! Обычно такие вот старушенции оказываются довольно противными и сварливыми, а эта – приятное исключение.

Внезапно Роза чихнула раз, другой, третий… и поняла, что надо срочно возвращаться домой, иначе она и в самом деле станет Чиховой!

А этого ей совершенно не хочется!

И Роза убежала.

* * *

Тамэо из рода Нацу-нэ понимала, что ее спокойному существованию пришел конец. Да, тишина не может длиться вечно – рано или поздно ее нарушит удар грома! Ну что ж, судьба была к ней щедра: дала возможность избавиться от преследования Кайтэна и прожить долгое время в неведомом прежде покое и даже счастье.

Сколько уже она находится на Земле – по людскому исчислению?.. Около тридцати пяти лет. Всего лишь миг для существа из рода Нацу-нэ, умеющего сжимать время, – но довольно долгий срок для человека!

Тогда, давно, погибая от нанесенных Кайтэном ран, Тамэо дала себе клятву: если она выживет, то будет спасать тех, на кого охотится род Истребителей демонов. Будет спасать и демонов, и людей, и призраков, и оборотней – все равно кого, это не важно! Лишь бы только спасти – и хоть так отомстить врагу, чуть не прикончившему ее.

Но за все время земной жизни Тамэо удалось исполнить свою клятву только один раз…

Это произошло лет этак двадцать назад. Тогда Корио, Ловцы призраков, исполняя свою миссию на Земле, призвали к себе на помощь одного из Истребителей демонов. Конечно, он был из рода Кайтэнов. Никто лучше Кайтэнов не умеет наводить мосты в чужие миры, открывать надежные порталы и помогать Ловцам призраков! Вот только милосердием Кайтэны не отличаются! И однажды этот портал стал опасным для людей…

Жизнь на Земле, страстная любовь к человеку, который стал ее мужем, смягчили ожесточенное сердце Тамэо. Иногда она вообще забывала о том, кем была прежде, и находила свое счастье в череде тех мелких забот, которыми заполнен каждый день жизни земной женщины. Среди множества земных имен она выбрала для себя то, которое больше всего напоминало ее собственное. Словом, она почти растворилась в обыденности! Однако то, что делал Кайтэн, не могло оставить ее равнодушной. На то были свои причины. И эти причины могли оправдать все, что она сделала!

Тамэо не любила вспоминать подробностей этой истории…

Уничтожив Кайтэна и его опасный портал, она продолжила жить в прежнем своем образе обыкновенной женщины, вести размеренное земное существование. Однако, видимо, своей расправой с Истребителем демонов она нарушила некое вселенское равновесие, потому что ее тихому простому счастью пришел конец.

Муж ее умер. Тамэо жила теперь совсем одна. Ее называли странной старухой, однако это ее ничуть не волновало. Возможно, следовало бы вернуться к своему роду Нацу-нэ, приняв прежний облик, однако не так-то просто оказалось забыть земную жизнь и расстаться с ней! На это потребовалось некоторое время.

И вот наконец Тамэо поняла: она вполне готова к этому. И даже назначила день прощания с Землей! Но в тот же день она почувствовала, что здесь вновь появился один из Корио, Ловцов призраков.

А если здесь Корио, значит, вполне может оказаться и один из Кайтэнов…

Тамэо не ошиблась! И ничуть не удивилась, обнаружив новый портал на развалинах старого. Здесь погиб один из Кайтэнов – значит, кто-то из его рода непременно явится, чтобы почтить его память.

К глубочайшему отвращению Тамэо, им оказался тот самый Истребитель демонов, от которого она когда-то спаслась истинным чудом.

Этот Кайтэн извлек кое-какие уроки из гибели своего родича. Он заботился о своей безопасности, а потому сделал дом невидимым для людей.

Но не для Тамэо из рода Нацу-нэ!

Она долгое время таилась от Истребителя демонов, наблюдая за ним со стороны и не давая заметить себя.

Сначала Кайтэн вел себя вполне пристойно, однако чутье подсказывало Тамэо, что это долго не продлится. Все Кайтэны одинаковы! Они любят морочить голову людям, особенно детям. И Тамэо вовремя уловила миг, когда Кайтэну стало невыносимо скучно и он решил развлечь себя, погубив для начала одну забавную девчонку.

Он не мог выбрать никого другого! Из тысяч взрослых и детей, которые с утра до вечера проходили мимо старых развалин, она одна-единственная разглядела нелепое, уродливое строение, под которое был замаскирован портал.

Сложнейшие приборы наблюдения и съемки, которыми обладали люди, оказались бессильны против маскировки скитальцев-оборотней. А она – увидела.

Ну что ж, у нее был наследственный дар! Когда Тамэо поняла это, она снова подивилась тому, насколько же на самом деле однообразны вихри судеб, как же часто они плетут одни и те же узоры в разных слоях времени…

Тамэо следила за девочкой несколько дней. Ситуация осложнилась тем, что эта глупышка увидела Корио…

Собственно, именно из-за Корио она и стояла около дома, а потому была замечена Кайтэном.

Мужчины рода Корио обладают необычайной привлекательностью – это известно всем во Вселенной. В свое время Тамэо тоже была влюблена в одного из Корио. Ловцы призраков всецело заняты своей миссией и ни на что не обращают внимания, поэтому Тамэо и Корио были вместе очень недолго и расстались навсегда. Однако именно эта страсть к Корио настолько закружила Тамэо, что она стала легкой добычей Истребителя демонов, а потом попала на Землю.

Несколько дней подряд девочка караулила обворожительного Корио, чтобы всего лишь проводить его нежным взглядом, когда он, усталый, измученный, возвращался с ночной охоты, волоча за собой ловушку, полную призраков.

Тамэо украдкой наблюдала за девчонкой – и тревожилась все сильней. Что если та вздумает заговорить с Корио?

Быть разоблаченным людьми – позор для Ловцов призраков. И опасность: ведь люди – необычайно болтливые существа! Пойдут страшные рассказы, поползут таинственные шепотки, а призраки отлично умеют подслушивать, о чем шепчутся люди. Они узнают, что на них снова открыта охота. Они будут скрываться от Корио. И тогда неведомо, на сколько времени затянется его миссия! Каждый лишний день увеличивает опасность того, что демоны Нацу-нэ проведают: к отправке с Земли готов новый транспорт с призраками – и набросятся на него…

Из соображений безопасности Корио вполне может убить девчонку!

Чтобы этого не случилось, Тамэо постаралась ее напугать.

Девчонка убежала, но вскоре вновь вернулась к порталу. Мало того – она вошла внутрь прежде, чем Тамэо успела ее остановить!

Тамэо знала, что Кайтэн не отпустит эту игрушку. Соскучившись в одиночестве, он вовсю оплетал девочку сетями ее же собственных мечтаний, чтобы погубить, как его родич погубил других детей – тогда, давно, в те времена, о которых Тамэо не любила вспоминать!

На счастье, она предусмотрительно успела взглянуть в карманное зеркальце девчонки. Через него Тамэо смогла отправить к девочке свое отражение. Оно должно было открыть ей опасность, напугать гораздо сильней, чем раньше, а главное – заставить все забыть.

Ну что ж, демоница из рода Нацу-нэ исполнила все, что хотела. Исполнила блестяще!

Теперь беспокоиться не о чем, была убеждена Тамэо. Она подождет, пока Корио и Кайтэн покинут Землю, а потом и сама сделает это.

Ей казалось, она все предусмотрела.

Однако это ей лишь казалось!

* * *

Роза чихала всю дорогу до дома. Все же умудрилась простыть! Этого следовало ожидать.

Впрочем, простужалась она настолько часто, что привыкла лечиться без посторонней помощи. Едва войдя в квартиру, сняла промокшие сапоги и носки, надела теплые гольфы из овечьей шерсти, потом согрела молоко (она любила молоко), напилась его с медом (и мед Роза тоже любила, и малиновое варенье, и этих радикальных средств спасения дома всегда было достаточно), запихала в промокшие сапожки «сушилки» из спортивного магазина (совершенно волшебные штуковины, надо сказать!) – и устроилась на диване под пледом.

Сначала Роза хотела полежать и почитать – даже открыла новую книжку-страшилку из любимой серии «Большая книга ужасов», – но почему-то не читалось. Какая-то странная тревога томила, и все казалось, будто она забыла сделать что-то очень важное, а что именно – никак не вспомнить.

Наконец от напряжения стало клонить в сон, и Роза уснула. В конце концов, каникулы для того и предназначены, чтобы следовать своим желаниям!

Снился ей почему-то собственный мобильник и его галерея, которую никак не удавалось открыть. Дурацкий был сон, в общем.

Проснувшись через полчаса и почувствовав себя гораздо лучше, Роза пошла на кухню, чтобы перекусить, – и очень удивилась, обнаружив там маму, которая стояла у окна и задумчиво смотрела во двор.

– Ма! – изумленно воскликнула Роза. – Ты уже на обед пришла?! Еще и двенадцати нет. Что-нибудь случилось?

– Ничего, просто ходила в налоговую и освободилась раньше, чем рассчитывала, – ответила мама.

Показалось или ее голос звучит как-то не так? Печально как-то?..

Впрочем, само слово «налоговая» кого угодно заставит опечалиться!

– Что-то случилось? – встревожилась Роза. – Что-нибудь с документами не так?

– У меня всегда все так, – улыбнулась мама. – Не беспокойся. Давай лучше поедим, а там, глядишь, и папа придет. Пообедает – и отвезет меня снова на работу.

И она поставила на плиту сковородку с котлетами.

Котлеты Роза обожала, поэтому они в их доме практически не переводились. Всякие: куриные, говяжьи, свиные, рыбные… На сей раз это были куриные котлеты с тыквой: мама очень заботилась о здоровом питании своей семьи!

– А почему тогда ты грустная? – подозрительно спросила Роза, выставляя на стол тарелки, раскладывая вилки с ножами и доставая из холодильника большой огурец.

– Я совершенно не грустная, – ответила мама и включила телевизор. – Надо новости посмотреть.

Роза начала резать огурец, исподтишка поглядывая на маму. Определенно что-то не то, но опыт жизни учит: ко взрослым лучше не приставать с расспросами. Захотят – сами расскажут. А станешь избыточно наезжать – отоврутся, вот и все. И ничего не узнаешь.

В отношении детей, между прочим, действуют те же самые правила, только почему-то взрослые им практически никогда не следуют.

У мамы было какое-то странное выражение лица. Потерянное какое-то… И Роза вспомнила, что в последнее время это выражение не раз мелькало на мамином лице. И даже папа спрашивал, о чем она все время думает! Но мама отвечала, что думает о налоговой проверке, которая предстоит ее фирме.

А теперь оказывается, что с налогами все нормально, однако это выражение на ее лице осталось!

Мама смотрела на экран телевизора, но, сразу чувствовалось, ничего не видела и не слышала, никакие новости ее не интересовали!

Поели, Роза без единого слова встала около раковины и принялась мыть посуду, искоса поглядывая на маму, которая продолжала отрешенно сидеть за столом. Потом резко поднялась и вышла из кухни.

Розе стало не по себе. Она поспешно расправилась с посудой и кинулась искать маму.

Та нашлась в родительской спальне – сидящей на полу возле выдвинутого нижнего ящика комода. Перед ней лежал альбом со старыми фотографиями, а один снимок мама держала в руках.

«Кто-то умер, – сообразила Роза, взглянув на бесконечно печальное мамино лицо. – Кто-то из ее бывших друзей!»

Она подкралась к маме и осторожно взглянула через ее плечо.

К ее изумлению, та рассматривала не чей-то портрет, а снимок городской улицы.

Роза присмотрелась.

Какое-то место вроде знакомое… Вдали виднеется большая церковь; возле дороги, по которой проложены трамвайные рельсы, стоит кирпичный дом. Довольно скучный и слишком уж строгий. Одна стена вообще сплошная – брандмауэр; в другой ровные ряды унылых окон.

– Это детский дом, в котором я воспитывалась, – не дожидаясь ее вопроса, объяснила мама. – Пересняла фотографию в городском архиве не так давно. Все документы, другие фотографии и вещи воспитанников сгорели в ужасном пожаре. Люди спаслись чудом… но не все.

– Теракт? – испуганно спросила Роза. – Взрыв бытового газа?

– Никто ничего так и не узнал. Эту историю то ли не расследовали, то ли держали в строгом секрете – не могу сказать, – пожала плечами мама.

– Слушай, но ты ведь говорила, что жила в детском доме в Сормово, – вспомнила Роза. – Мы даже ездили туда на встречи бывших воспитанников! А это совсем другое здание!

– Да, но в Сормово я попала, когда мне уже было четырнадцать, – пояснила мама. – А до этого практически всю жизнь провела вот здесь. – Она кивнула на фотографию. – Нас всех после взрыва пристроили в другие места. Ну и меня, когда из больницы выписали.

– Тебя что, при том взрыве ранило? – перепугалась Роза.

– Только контузило. Я даже на некоторое время теряла память, – слабо улыбнулась мама. – Однако тогда погибли двое моих друзей. Самых близких друзей! Они были братом и сестрой. Их звали Ната и Лёха Колокольцевы. Мы знали друг о друге все, мы без слов понимали друг друга! И вот незадолго до взрыва они вдруг исчезли – исчезли бесследно. Наши воспитатели думали, что они просто убежали: случалось порой, что ребята убегали, – но я знала, что это не так. Они бы не убежали без меня. Они бы меня не бросили! Они находились где-то в доме. И я пошла их искать.

Мама умолкла. Роза ждала.

– И нашла? – не выдержав, выдохнула она наконец.

Мама ответила не сразу. Вздохнула, убрала снимок в альбом, положила альбом в ящик и задвинула его. Встала с пола и пошла в гостиную.

Роза побрела следом.

Мама села на диванчик, где недавно спала Роза, где еще лежали ее книжка и плед, и похлопала рядом с собой – садись, мол, и ты.

Роза мигом свернулась калачиком у нее под рукой.

– Да, я их нашла, – наконец заговорила мама. – Но было уже поздно. Они были мертвы. Дом заморочил им головы и погубил их.

– Как это? – вскинула голову Роза.

– Я не знаю как, – откровенно сказала мама. – Сколько я их потом ни спрашивала, они мне так ничего и не рассказали.

– Погоди-ка, – озадаченно уставилась на нее Роза. – Ты же говоришь, они умерли!

– Да, они умерли, – отводя глаза, шепнула мама. – Но, понимаешь…

Она взяла «Большую книгу ужасов», недочитанную Розой, перелистала страницы, улыбнулась:

– Оборотни, призраки, ожившие мертвецы… ты веришь в то, что это существует на самом деле?

Еще час назад, еще полчаса назад Роза, конечно, сказала бы: «Нет». И добавила бы: «Что я, маленькая дурочка, что ли?!» И еще уточнила бы: «Все читают БКУ просто для того, чтобы нервишки пощекотать!»

Но после того как Роза выслушала мамин рассказ, она почему-то не могла так ответить. Что-то было в мамином голосе такое… необыкновенное… ну, в общем, следовало сказать: «Да, верю!»

– Да, верю! – сказала Роза.

– Я тоже верю, – шепнула мама. – Тем более что все эти годы мои друзья не покидали меня.

Ну, ребята!.. Одно дело – просто так брякнуть, что ты веришь в призраков. И совсем другое – услышать такое от своей собственной мамы, главного бухгалтера, человека суперреалистичного!

– После их гибели я чувствовала себя страшно одинокой, очень тосковала и часто приходила к развалинам нашего детдома, чтобы вспомнить прошлое, – говорила мама. – Однажды я вот так стояла, смотрела на этот чудом уцелевший брандмауэр, на груды камня и скрюченной арматуры, постепенно зарастающих травой. И вдруг увидела их – моих друзей! Нату и Лёху!

Роза невольно вздрогнула.

– Не пугайся, я не сошла с ума, – усмехнулась мама. – Они рассказали мне, что произошло.

– Что?! – испуганно спросила Роза.

– Ну… это трудно объяснить… – Мама смотрела на Розу нерешительно, потом сказала: – В общем, они стали жертвой галлюцинации. И я тоже чуть было не поддалась этой галлюцинации, но осталась жива. Я говорила им, что жалею об этом…

– Жалеешь?! – вскинулась Роза. – Ничего себе! Но ведь если бы ты погибла, я бы тоже не родилась?!

– То же самое твердили мне и Ната с Лёхой, – кивнула мама. Снова осторожно опустила дочкину голову себе на плечо и поцеловала в волосы. – Ведь призракам ведомо не только прошлое, но и будущее. Собственно, благодаря им я встретилась с твоим отцом. Однажды, когда я стояла около развалин, он шел мимо. И увидел меня. Мы посмотрели друга на друга и…

– …и влюбились! – довольным голосом сказала Роза.

И вдруг ее что-то словно толкнуло в сердце.

Случайная встреча, случайный взгляд – и вдруг любовь! Coup de foudre, как говорят французы… И ты каждое утро бежишь, чтобы хоть один разочек увидеть его, даже если он проходит мимо, не замечая тебя…

О чем это она? С ней такого не бывало… к сожалению! А любовь к Витьке Васильеву – это, конечно, не в счет. Розе тогда было одиннадцать, щенячий возраст – о чем вообще говорить? А вот теперь ей почти четырнадцать, совсем как Джульетте. А она до сих пор не влюблена…

Да ладно, какие проблемы? Вся жизнь впереди!

– Да, мы влюбились, – ласково сказала мама. – Сначала встречались, потом поженились, потом родилась ты. Я училась, работала, у меня появились новые заботы, новые друзья, даже новые родственники – родители твоего папы, его братья и сестры. Я больше не ощущала себя одинокой. И все же Ната с Лёхой не покидали меня. Они появлялись редко – в те минуты, когда мне больше всего нужна была дружеская поддержка: когда я болела, или когда грустила, или когда что-то не ладилось. И я всегда чувствовала – всем существом своим чувствовала! – что они где-то есть. Они где-то рядом! Но вот некоторое время назад…

Мама запнулась, и Роза снова настороженно подняла голову:

– Что – некоторое время назад?

– Они исчезли, – с отчаянием сказала мама. – И дело не в том, что я просто перестала их чувствовать. Тут все страшней, все серьезней! Их просто нет больше в том мире, в котором они обитали прежде. Как будто они… ну, я не знаю! – как будто они улетели с Земли в какую-то другую Галактику! Или… или их убили.

– Как это? – озадачилась Роза. – Ну они же это… типа призраки… как же их могут убить?!

– Ну уничтожили, я не знаю, как сказать! Все те, кого я люблю, по-прежнему со мной, и все же… я чувствую, мне не хватает друзей.

– Может, тебе это просто кажется? – робко спросила Роза.

– Нет, – категорично ответила мама. – Не кажется. Наш детский дом был разрушен ровно двадцать лет назад. И каждый год в этот день Ната и Лёха приходили ко мне. А в этом году они не появились. Не могу передать, как тоскливо мне стало! А ночью я видела сон. Мне приснился странный поезд, который несется сквозь какие-то черные ледяные вихри. В этом поезде мучительно теснится множество светлых теней… И мне казалось, что они, мои любимые друзья, там, в этом поезде, среди этих призраков! Ужасный сон!

Раздался скрежет ключа, поворачиваемого в замке.

Мама и Роза вскочили и испуганно уставились друг на друга.

– Катюша, Розочка! – раздался веселый голос. – Девчонки, вы дома?

Папа пришел на обед!

– Ничего не говори ему, ладно? – шепнула мама и выбежала из комнаты.

– Конечно, – шепнула вслед Роза.

Ну как про такое вообще можно сказать?! Наверное, папа их с мамой на смех бы поднял.

А уж что было бы с Чиховым, услышь он что-нибудь подобное, это и вообразить невозможно!

…Это и вообразить невозможно, но Чихов сейчас и впрямь слушал что-то подобное.

* * *

Фактически эта чокнутая Карамзина испортила ему день. Сама из кино сбежала и у Чихова отбила всякую охоту смотреть «007: Спектр». А потом еще и делала вид, будто ничего не помнит!

Издевается она, вот что. Думает, если они с Чиховым вместе с первого класса учатся, то с ним можно обращаться как угодно! Считает его своей собственностью! Все потому, что слишком хорошенькая.

Да мало ли хорошеньких девчонок!

Выходит, мало…

– Деня, ты чего сидишь как неживой? – заглянул в его комнату дед.

Дома Чихова никто Чиховым не называет. Здесь и без него таких достаточно, позовешь по фамилии – отзовутся и он, и отец, и дед. Поэтому дома все как у людей. Деня или Дениска – это Чихов-младший, Коля или Николай Анатольевич – Чихов-средний, отец младшего, ну а Анатолий Иванович – самый старший Чихов, отец среднего и дед младшего.

Услышав вопрос, Деня Чихов пожал плечами.

– Не знаешь? – удивился дед.

Чихов снова пожал плечами. Он знал, конечно, просто рассказывать про то, как его обломила Карамзина, было неохота.

– Ладно, хватит хандрить! – сказал дед. – Пошли лучше посмотрим, как там лед, может, уже встает?

Чихов, как ни был сердит и печален, не мог не засмеяться. Конец октября – какой вообще может быть лед?! Тот снежок, который недавно натрясло с небес, уже превратился в мокрую кашу, то есть температура плюсовая. А река замерзнет при минусовой температуре! Да еще сколько времени пройдет, пока лед сделается такой толщины, чтобы на него можно было выйти!

Но дед – страстный любитель подледного лова. И, чуть только повеет холодами, он начинает торопить зиму. Выходит на еще совсем слабый ледок, несмотря на риск, а прекращает рыбачить по весне, уже когда МЧС передает последнее предупреждение об опасности. Один раз его вообще на льдине чуть не унесло. А все равно не бросает зимнюю рыбалку!

Все прочие Чиховы не находят никакого удовольствия в том, чтобы на льду с махалкой сидеть, но сейчас младший даже обрадовался смешной просьбе деда.

Очень хотелось отвлечься.

Строго говоря, чтобы увидеть реку, им было вполне достаточно пройти проходными дворами на крутояр – и вот она, внизу простирается. Но, во-первых, это была не вполне Волга, а все же Ока (она впадает в Волгу чуть дальше, уже за Стрелкой), а во-вторых, деду надо было непременно «пощупать», как он выражался, воду, чтобы «уразуметь», когда она начнет замерзать.

Поэтому предстояло пройти – опять же проходными дворами – аж до набережной Федоровского, а оттуда спуститься на Нижневолжскую.

Путь был долгий, пришлось даже сделать привал в одной «сушильне» – так у Чиховых назывались кафе, где суши подают. Все они обожали японскую еду и отлично управлялись с палочками.

«А Карамзина, между прочим, палочками есть не умеет и вообще не любит суши, – вдруг вспомнил Чихов. – Такое впечатление, что из всей еды в мире для нее только котлеты существуют!»

Ну вот при чем тут Карамзина?! Умеет же она появиться в мыслях не вовремя и испортить аппетит!

Наконец они с дедом спустились по ступенькам набережной к самой воде, сели на корточки и «пощупали» воду.

По мнению Чихова, вода была как вода: мокрая и холодная. Однако дед гладил и перебирал ее пальцами, как Роза Карамзина гладила и перебирала бахрому своих многочисленных шарфов (шарфы были какие-то попугайные, но почему-то ужасно шли Карамзиной!). Вид у деда при этом был такой радостный, как будто он встретил старинного приятеля.

– Самое время сейчас живца для щуки брать, – бормотал он. – Самое-пресамое времечко настало! А потом мы щучку, как ледок встанет, – цап! На этого миленького живца!

Чихову стало смешно, однако своего деда он очень любил, а потому решил сделать вид, что его чудачеств не замечает.

Он отвернулся – и увидел какого-то человека, который, видать, тоже интересовался состоянием реки, потому что стоял у самого края набережной и пристально вглядывался в серую воду.

Реке, похоже, было так холодно от ветра, что она морщилась, а местами аж белыми барашками шла.

– Лида… Сашенька… – вдруг тихо позвал человек, не отрывая взгляда от волн. – Милые мои! Да куда ж вы подевались? Отчего не приходите ко мне? Жду вас каждую ночь, а вас все нет…

Голос и лицо его выражали такое страдание, что Чихову стало не по себе. Вдобавок человек покачивался и, похоже, даже не замечал, что запросто может свалиться в воду!

Чихов ткнул деда локтем в бок и прошептал:

– Дедуль, посмотри, какой дядька странный.

Дед покосился в ту сторону – и резко поднялся на ноги.

– Погоди, Деня, – сказал он.

Потом подошел к «странному дядьке», чуть приобнял его и тихо сказал:

– Здравствуй, Сергей Дмитриевич, здравствуй, дорогой. Ну как ты?

Человек кивнул, не отрывая взгляда от реки:

– Ничего. Я-то ничего. А они пропали! Понимаете, Анатолий Иванович? Пропали, и вот уж сколько времени я их не вижу. Почему?! Мало того что я их один раз потерял, так теперь они как бы второй раз умерли.

– Успокойся, Сережа, – ласково попросил дед. – Успокойся!

Но его собеседник словно не слышал ничего. Он глухо твердил:

– Я сколько раз хотел за ними уйти, но они меня уговорили остаться. Жить умоляли! Обещали, что я с ними, когда мое время придет, обязательно встречусь. А теперь… теперь их нет! Я знаю, что их нет там, где они меня ждали! И даже если я умру прямо сейчас, я их не найду! Да что же это?! Ни в смерти смысла нет, ни в жизни!

– Тише, Сережа, тише! – уговаривал дед, осторожно отводя его подальше от воды. – У тебя же семья, дети. Ради них живи, а дорогие твои – они вернутся! Вернутся!

– Вы думаете, вернутся, да, Анатолий Иванович? – с надеждой уставился на него Сергей Дмитриевич.

– Конечно! – энергично кивнул дед. – Сколько лет они тебя не покидали – неужто теперь бросят? Мало ли у них там какие дела могут быть, нам неведомые? Но они вернутся! Вот увидишь! Надо просто подождать, только и всего.

Так, за разговорами, дед осторожно отвел Сергея Дмитриевича подальше от воды, заставил подняться по ступенькам и махнул случайному такси.

Все трое сели сзади, и дед попросил отвезти их в Верхние Печеры, а там, около одного из домов, подождать, пока он проводит Сергея Дмитриевича до квартиры.

Всю дорогу молчали. Чихова так и разрывало от любопытства, но он понимал, что ничего спрашивать сейчас нельзя.

Хотя чего тут спрашивать? Дяденька этот малость не в себе, дураку ясно.

Вылезая из такси, Сергей Дмитриевич снова спросил:

– Так они правда появятся снова, да, Анатолий Иванович?

– Конечно, – ответил дед. – Они ведь тебя любят!

И увел Сергея Дмитриевича в ближайший подъезд.

Дед не возвращался довольно долго. Чихов уже начал нервничать.

А вдруг этот чокнутый напал на него?! Может, уже бежать на помощь? Но куда, в какую квартиру?!

Ничего, все обошлось – дед вышел из подъезда, сел в машину, погладил Чихова по голове и с тяжелым вздохом сказал:

– Поехали на Красносельскую.

На Красносельской жили они, Чиховы.

– Что это за дядька? Кто к нему приходил? Мне показалось, он про призраков говорил? – обрушился на деда с вопросами истомившийся от любопытства Чихов. – Он сумасшедший, что ли?

– Не сумасшедший, а просто несчастный, – мягко пояснил дед. – Десять лет назад у него утонули жена и маленький сын. Катер перевернулся. Его самого спасатели вытащили почти бездыханным, но все же сумели откачать, вернуть к жизни. Долгое время Сергей шатался по берегу как неприкаянный, плакал, звал своих… ну ты слышал сам: жену Лидой звали, а сына Сашей – вот их он и звал. Утопиться порывался… Я его спас тогда, в больницу отправил. Потом навещал. С тех пор он мне начал доверять. И вот раз встретились, смотрю – Сережа как бы поуспокоился немного, приободрился. И рассказал по секрету, что жена и сын стали к нему приходить. Утешать его стали. Уговаривать, чтобы жил, радовался жизни. А они, мол, его не покинут. Ну что ж, он в самом деле живой человек! Жизнь свое берет. Женился Сергей, двое детей у него. Но он своих первых, самых дорогих и любимых, так и не позабыл. Мы давно не виделись, а оказывается, все это время они его навещали, являлись ему. Но теперь вдруг перестали. И он понял, что для него та, призрачная, жизнь дороже реальной, он без встреч с любимыми погибает!

– Дед, – изумленно воскликнул Чихов, – ты что такое говоришь?! Он, этот Сергей Дмитриевич, просто ненормальный! Ну как могут призраки являться?! Даже я в это не верю, а ты…

– Ну и дурак, что не веришь, – раздался спокойный голос, и Чихов поймал в зеркальце заднего вида неприязненный взгляд шофера. – Извините, конечно, товарищ, – это адресовалось деду, – но только внучок ваш молод еще, а потому глуп. Вы-то, я так понимаю, знакомому своему верите – ну этому, к которому утонувшие жена и сын являлись?

– Верю, – спокойно отозвался дед, похлопав по плечу глубоко возмущенного Чихова. – А внук мой не глуп, да только не видел он еще ничего в жизни, горя не знал, оттого и маловер. Ему небось в зомби да терминаторов поверить легче, чем в такие дела. А вы, как я понимаю, с чем-то подобным тоже сталкивались?

– Еще как, – проговорил шофер. – Вы машину водите?

– Много лет уже не вожу после инфаркта, – отозвался дед. – Сын водит.

– А он вам про Окский мост ничего не рассказывал? – остро глянул в зеркальце шофер.

– А, понимаю… – задумчиво покивал дед. – Вы про девушку из тумана?

– Видел ее? Он ее видел? – нервно полуобернулся таксист, но тотчас снова уставился на дорогу.

– Нет, но много слышал о ней, – ответил дед.

– А я видел сам! – заявил таксист. – В позапрошлом году! Я тогда еще на большегрузе работал. Занесло меня в тумане после гололеда на скользком мосту ранней весной… Чувствую, тащит к бортику, который отделяет встречную полосу, и знаю, что сейчас не упрусь в него, а перевалюсь! Эти бортики легковушку задержат, а большегрузам они что есть, что нет, только еще хуже: перевалишься через бортик, упадешь на встречку – и в тебя непременно машина, которая спускается на скорости, врубится. А за ней вереница других. Это ведь жуть, что может быть! Ну, короче, вот я чую: тянет меня, ведет, грузовик руля не слушается… И вдруг замер, как будто что-то в борт уперлось. Я, весь мокрый от пота, глянул в боковое зеркало, а там стоит какая-то девчонка в белой майке и джинсах – и все это в черных и красных пятнах! – и придерживает мой большегруз. Поймала в зеркальце мой взгляд, усмехнулась, помахала рукой – и исчезла. А я грузовик сумел выровнять. Потом мне рассказали, что ее видел не только я, что она не только мне помогала. Она тут, на мосту, погибла при аварии: ночью в тумане скорость превысила, автомобиль ее перевернулся, взорвался и сгорел дотла. И с тех пор призрак ее как бы взял мост под охрану. Она в туманные дни и ночи появлялась и часто спасала неосторожных водителей, которым угрожала авария. Даже полицейская статистика подтверждала, что аварий стало меньше! А в последний месяц… помните, какой октябрь был туманный? Но ее не видели ни разу. В маршрутку врезался грузовик, две машины перевернулись, мотоциклист попал под фуру… И никто их не спас. Она исчезла!

– Странные дела, – тихо сказал дед.

– Странные, – согласился шофер.

Разговор закончился – они приехали. Дед расплатился, вышли.

– Странные дела, – повторил дед.

Чихов молчал и думал: «Я в эти странные дела не верю. Или верю?! Не знаю. А Карамзина… поверила бы она или нет?»

– Дедуль, ты иди, а я еще немножко погуляю, – буркнул он.

Дед глянул внимательно и серьезно, но ничего не сказал, только кивнул – и ушел домой.

А Чихов встал на остановке, как будто трамвая ждет, и задумчиво уставился через дорогу – на кирпичную стену брандмауэра.

Взрослые очень любят пудрить мозги младшему поколению. В памяти у Чихова еще живы были некоторые детские воспоминания. Он никогда не страдал хорошим аппетитом (если, конечно, речь не шла о японской еде!), а в детском возрасте это вообще было что-то ужасное. Начать кормить его суши, роллами и супчиком с водорослями мама тогда еще не додумалась, зато додумалась рассказывать сыну про какого-то мальчика. Этот мальчик точно так же плохо ел, как Чихов-младший. И однажды налетел ветер и унес его! И дотащил до крыши американского небоскреба! Несчастного худосочного пацана с трудом оттуда сняли, но долго не возвращали родителям и чуть не оставили жить в Америке. Еле-еле родители вытребовали его обратно. И с тех пор он ел очень хорошо. Чтобы опять ветром не унесло!

Эту жуткую историю Чихов слышал так часто, что еще с раннего детства яростно невзлюбил Америку (даже в «Макдоналдс» его было не затащить!) и стал бояться высоты… Однако ел теперь гораздо лучше.

Когда, повзрослев, Чихов стал несколько разбираться в жизни, он гневно уличил маму во лжи. Мама, впрочем, ничуть не смутилась и ответила, что это была ложь во спасение: если бы она не наврала про бедного мальчика на крыше небоскреба вдали от родины, Чихов, вполне возможно, умер бы с голоду и до сего дня вообще бы не дожил!

Ну ладно, мама врала во спасение.

Ну ладно, этот Сергей Дмитриевич, наверное, и впрямь… немножечко помешался от своего страшного горя и плетет невесть что.

А дед? А таксист? Им какой интерес страшные байки травить? Какой интерес врать и компостировать Чихову мозг?

Тем более таксист уверял, будто сам видел ту девушку на мосту, будто она его самого спасла! И папа тоже что-то такое рассказывал, Чихов вспомнил! Тогда он в какую-то стрелялку резался и мимо ушей пропустил папин рассказ, а теперь вспомнил…

Может, оно и в самом деле есть? Ну это… непонятное, невидимое? Потустороннее? Только одни могут это видеть, а другие нет.

Не могут? Или не хотят?..

А если так… если так, то, возможно, Карамзина и правда видела какой-то дом там, где Чихов способен разглядеть только одинокий брандмауэр с торчащей из него чахленькой березкой?!

Сейчас, после разговора в такси, он вполне готов был это допустить. Только один вопрос мучил: почему, сбежав с выставки, Карамзина уверяла, что ни про какой дом знать не знает и видеть его не видела?

Голову Чихову морочила?

Зачем?

Из любви к искусству?

Она такая.

Она может!

Или… или что-то случилось? Из области все того же непонятного, невидимого, потустороннего?

Как узнать? Карамзина вряд ли скажет! Значит, надо разобраться самому.

Но каким образом?! Ну не видит он этот дом, не видит!

Но если ты чего-то не видишь, не факт, что этого не существует…

Это Карамзина сказала, когда они стояли перед той фотографией на выставке.

Тогда Чихов взбесился. А сейчас подумал: в этом что-то есть!

Слепой ведь не видит, к примеру, дверь. Но это не значит, что двери не существует! Слепой находит ее ощупью, открывает и входит!

«Значит, так, – сказал себе Чихов. – Предположим, я слепой. Предположим, дом есть, но я его не вижу. Если он есть, значит, его можно потрогать. Я сейчас подойду туда, где вроде бы он должен стоять. Подойду – и все там потрогаю. Если я что-то нащупаю – он есть. Если не нащупаю – его нет».

Он перешел через дорогу, приблизился к брандмауэру и снова замер, набираясь храбрости.

Из-за угла выбежала, мелко перебирая лапками, кошка – серенькая и пушистенькая. Обвилась вокруг ног, подняла зеленые глаза, мяукнула вопросительно: мол, у тебя кусочка колбаски, случайно, нету, мур-мяу?

– Извини, ничего нет, – развел руками Чихов.

Кошка, впрочем, не слишком огорчилась: видимо, была сыта, а про колбасу спросила просто так, на всякий случай. Выбрала пятачок земли посуше, села, уложила хвост вокруг лапок и внимательно уставилась на пустырь неподвижными глазами.

Что она там высматривала, было совершенно непонятно. Но еще непонятней, почему кошка вдруг подскочила метра на два – и дала такого деру! И серый хвост трубой!

– Да ты что?! – испуганно крикнул вслед Чихов, но кошка ничего не ответила и мигом скрылась за тем же углом, из-за которого вышла.

И вдруг случилось что-то очень странное. У Чихова возникло ощущение, будто мимо него кто-то прошел. Стремительным, легким шагом, почти не касаясь земли, не оставляя следов. Но именно его появление заставило кошку удрать! Как будто она увидела этого невидимого человека – и очень испугалась.

Чихов огляделся. Нет никого.

Откуда же взялся этот… кто?!

Тот, кто прошел мимо.

Тот, кто напугал кошку.

Да это же смешно! Никто не проходил! А кошка гуляет сама по себе, это каждому известно! Чихов сегодня наслушался всяких страшилок, вот у него чердачок самую малость и покосился. Надо мотать отсюда домой, сесть за стрелялку, где все зримо, реально, понятно и нет никаких невидимых людей, которые выходят из невидимых дверей невидимых домов…

И тут Чихов обмер. Потому что он увидел… он вдруг увидел дверь.

Это была отдельная дверь – прямо на развалинах, присыпанных снежком, дверь без дома!

Покосившаяся, разбухшая от сырости, обитая рваной клеенкой, из-под которой торчали клочья ваты. Рядом валялось старое-престарое кресло, которому место только на свалке.

Очень может быть, что его уже даже туда несли, а потом устали и бросили прямо около двери.

Что за чушь лезет в голову?!

Чихов нервно сглотнул и осторожно двинулся вперед, не отрывая глаз от темного дверного проема.

Он увидел! Он тоже умеет видеть! Не хуже, чем Карамзина!

Внезапно показалось, что очертания двери начинают блекнуть, меркнуть, как бы растворяясь в воздухе.

Сейчас все исчезнет? И он так и не узнает, что там, за этой дверью, в этом доме? Нет, надо успеть, успеть!

Чихов рванулся вперед, добежал до двери, уткнулся на мгновение во что-то плотное, как бы в преграду какую-то, но тотчас же ощутил, что путь свободен, и вбежал в темноту подъезда.

Сзади раздался знакомый голос:

– Чихов! Стой! Не надо!

Голос Карамзиной, что ли?

Чихов обернулся.

Сзади ничего не было: ни улицы, ни мокрого снега, ни белого дня… ни самой этой двери, в которую он только что вбежал!

Кругом царила темнота.

Непроглядная темнота!

* * *

Отец сел за стол; мама налила ему супу, нарезала хлеб. На сковородке скворчала, разогреваясь, новая порция котлет.

Роза стояла в кухонных дверях и смотрела на родителей.

Как хорошо, что папа пришел! Сейчас у мамы совсем другое лицо, чем было недавно. Нет того тягостного, потерянного выражения: она смеется, что-то спрашивает у папы, сама что-то отвечает ему… Вот полуобернулась, увидела в дверях Розу и просияла улыбкой. Сразу видно, что именно эти двое, муж и дочь, – для нее самое главное в жизни, а вовсе не какие-то там печальные воспоминания о давно погибших друзьях!

Розе ужасно захотелось запечатлеть эту счастливую сцену. Она принесла мобильник, поймала кадр, нажала на экран…

И ничего не произошло.

На экране вспыхнула надпись: «Память вашего телефона переполнена. Удалите ненужные фотографии, чтобы можно было сохранить новые».

Да, она уже давно собиралась почистить телефон, жаль, что так и не собралась!

Роза открыла галерею – и сразу наткнулась на шесть очень странных кадров: темных, с какими-то мутными пятнами. Автоматически удалила один из них, быстренько сфотографировала родителей. Снимок сохранился на освободившемся месте, а потом телефон снова забастовал.

Однако прежде чем удалить эту невнятицу, Роза все-таки решила выяснить, что это за кадры. Когда и зачем она их отщелкала? Такое ощущение, что она видит эти снимки в первый раз!

На них был запечатлен перекресток, трамвайные рельсы, край здания с вывеской «Павловская курочка», тротуар – и кирпичный брандмауэр какого-то разрушенного дома. И рядом блеклое, размытое пятно…

Все кадры были практически одинаковыми, только на последнем появилась черная собака, бегущая к брандмауэру. А пятно, которое раньше лежало на земле, теперь повисло в воздухе.

Было похоже, будто пятно испугалось собаки и подпрыгнуло!

Собака, черная собака…

Глядя на нее, Роза словно бы услышала свой крик: «Пошла вон!»

Кажется, она кричала на эту собаку. Но почему? С какой стати? У нее же с собаками мир, дружба и улыбки на веки вечные! Почему ей понадобилось отгонять псину от этого светлого пятна?

А главное, почему она не помнит, как и когда это происходило?!

Роза снова и снова просматривала оставшиеся пять кадров.

Этот брандмауэр… Мама сказала, что от ее детского дома после взрыва уцелел только брандмауэр… Да ведь на фотографии, которую мама пересняла в городском архиве, изображено именно это место! Этот перекресток, эти трамвайные рельсы… этот брандмауэр!

Может, спросить маму, в самом ли деле здесь то же самое место?

Нет, Роза не хотела огорчать ее воспоминаниями, тем паче что родители поспешно собирались на работу.

– Мы пошли! До вечера! – окликнула ее мама. – Целуем!

– Ага, целуем, – рассеянно отозвалась Роза, снова и снова перелистывая эти пять кадров.

Судя по цифрам в углу каждого снимка, она сделала их без двадцати девять утра, один за другим. С чего, с какого перепугу ее в такую рань понесло на этот перекресток? Зачем ей понадобилось нащелкать эти кадры?

А что она делала потом невесть сколько времени? Ведь домой вернулась около одиннадцати!

Странно… Роза не помнит ничего до того момента, как появился Чихов и начал на нее орать из-за того, что она убежала из кино.

Из какого кино?! Не была она сегодня ни в каком кино!

В который уже раз пересмотрела снимки, вглядываясь в бледные пятна. Почему-то казалось, что разгадка всех этих непоняток именно в них.

Надо их рассмотреть при увеличении, вот что надо сделать!

Роза с телефона вошла в свою электронную почту на mail.ru и отправила снимки на домашний электронный адрес. Потом включила большой компьютер в гостиной.

Снимки уже пришли. Она перегрузила их в отдельную папку и принялась рассматривать, максимально увеличивая пятна.

Они оказались вовсе не такими уж блеклыми и мутными, какими выглядели на маленьком экране. И чем дольше Роза всматривалась в них, тем отчетливей различала какие-то причудливые линии. Больше всего это напоминало… человеческие тела!

Как страшно это ни звучит, но при тщательном рассмотрении пятна напоминали мешки, наполненные телами мертвецов!

Розу так и затрясло!

Она выключила компьютер, убрала телефон, но страшные силуэты продолжали маячить перед глазами.

Что все это значит? Что она увидела, что сфотографировала этим утром – и почему так прочно все забыла?

Нестерпимо захотелось побывать на том же самом месте.

Торопливо оделась, намотала на шею шарф и со всех ног кинулась к загадочному перекрестку.

Когда Роза поднялась из подземного перехода, ей показалось, что на углу маячит Чихов.

Точно, он! Стоит как зачарованный, уставившись на тот самый брандмауэр, который очень интересует и Розу.

А ему-то какое дело до этого брандмауэра?! Чихов-то вообще тут каким боком замешан?!

Неохота с ним встречаться. Опять начнет отношения выяснять, а ей надо сосредоточиться, чтобы понять, что же произошло.

Трамвай на минуту перекрыл угол улицы, а когда проехал, Чихова на прежнем месте не оказалось.

Роза вздохнула с облегчением: ушел, не будет мешаться! – но в то же мгновение снова увидела его. Чихов пробежал мимо брандмауэра и приближался к какой-то двери… а дверь эта – обитая драной клеенкой, из которой торчали клочья сырой серой ваты, – эта дверь висела в воздухе! Рядом с ней висело какое-то дряхлое, продавленное кресло, поваленное набок.

От изумления Роза остановилась так резко, словно получила удар по лбу. И в ту же секунду она увидела, что кресло не висит в воздухе, а валяется на снежно-лиственной каше. И дверь не висит! Это дверь единственного подъезда какого-то странного, нелепого, неказистого дома, пристроенного к брандмауэру и словно слепленного из разных строений.

Дом… этот дом… Роза уже видела его! Возле этого дома она стояла сегодня утром!

Роза вспомнила дом – и тотчас вспомнила все, что произошло. У нее даже в глазах зарябило, словно воспоминания развернулись перед ней сверкающей чередой!

Роза вспомнила, как влюбилась в неизвестного красавца, которого она называла Мангом, и подкарауливала его, чтобы сфотографировать. Вспомнила, как прогнала собаку, которая залаяла на Манга. Вспомнила его потрясающий прыжок на забор! Вспомнила, как побывала с Чиховым в кинотеатре «Октябрь» и убежала оттуда.

Вспомнила, как вернулась сюда – и ворвалась в этот дом, вбежала в этот подъезд, задыхаясь от любопытства и страха, – и оказалась в мире своей мечты, где были собраны самые прекрасные и загадочные архитектурные сооружения… дома Гауди!

Вспомнила появившееся в огромном зеркале разгневанное лицо красноволосой ведьмы, которая своим взглядом чуть не испепелила ее, а потом показала иссохший труп… ее собственный, Розы Карамзиной, иссохший труп! Вспомнила милую бабулю, которая вернула ей зеркальце… вспомнила, что незадолго до этого бабуля вовсе не казалась милой – она была довольно страшной, она довела Розу до дрожи своими словами: «Ты поосторожней будь, когда зеркальце на улице достаешь. В нем вполне может отразиться какой-нибудь скиталец-оборотень. Вообще-то наша братия кому угодно голову заморочит, но зеркало иной раз показывает нас такими, какие мы есть на самом деле!»

Словом, Роза в одно мгновение вспомнила все странные, необъяснимые и пугающие утренние события, так или иначе связанные с этим домом.

Затравленно взглянула на него – и поразилась: чудилось, не покосившееся здание смотрело на нее подслеповатыми пыльными окнами, а какое-то живое существо… какое-то очень недоброе, мстительное, коварное существо. Розе даже послышался его злорадный, издевательский хохоток!

И тут же она увидела, как Чихов влетел в дверь этого злобного дома.

– Чихов! Стой! Не надо! – испуганно закричала Роза, но было уже поздно.

Он скрылся в темноте подъезда.

Роза бросилась следом.

Вбежала внутрь – и обнаружила, что подъезд пуст.

Никакого Чихова там и в помине не было!

* * *

«Наверное, именно такую темноту и называют кромешной», – подумал Чихов.

Невозможно было разглядеть вообще ничего. Ну то есть ничегошеньки! И сразу стало понятно, что к этой темноте глаза ни за что не привыкнут, даже если вглядываться в нее часами.

Чихов панически боялся темноты…

Да ее кто угодно будет бояться, особенно если вдруг послышатся чьи-то осторожные шаги.

Кто-то подкрадывался к нему сзади, понял Чихов!

Резко повернулся в ту сторону – все стихло. Однако за спиной снова зазвучали шаги – теперь другие, шаркающие, усталые, перемежающиеся утомленными вздохами.

Чихов сделал резкий поворот на 180 градусов. И снова шаги за спиной! Вернее, легкий дробный топот, как будто кто-то бежал к нему, перебирая маленькими ножками. Топот, хохоток, а потом шаги раздались со всех сторон, причем казалось, будто они – ну эти, кто там шарахался в темнотище! – беспрестанно менялись местами. К хохотку и вздохам добавились странные чавкающие звуки, словно в темноте кто-то жевал, давился, отхаркивался – и продолжал жевать…

Что?! Или кого?!

Чихов вглядывался в темноту, пока не начало ломить лоб, ноги уже подкашивались вертеться туда-сюда, и руки отваливались отмахиваться от невидимой угрозы. Чье-то холодное дыхание студило шею, чьи-то ледяные пальцы легонько касались его пальцев и тотчас отдергивались, кто-то сопел над ухом – и немедленно отшатывался.

Все на свете ожившие мертвецы, оборотни, вампиры, спруты, «чужие», привидения, полуразложившиеся трупы, инопланетные монстры, мумии, скелеты, пауки, криптозоиды[38], убийцы-маньяки, гигантские крысы, гоблины, чупакабры, соломенно-смоляные чудища, триффиды, полтергейсты, мухи-людоеды, дементоры, тираннозавры, лангольеры, возненавидевшие людей птицы… бесчисленные множества ужасов, о которых только слышал Чихов в жизни, – они все окружали его сейчас, кишели вокруг, отталкивая друг друга и выбирая, кто набросится на него первым!

Все эти дракулы, годзиллы, левиафаны, дьяволы, ганнибалы лекторы, дагоны, франкенштейны, ведьмы, волан-де-морты, фредди крюгеры…

В глаза ударил резкий свет, и Чихов увидел совсем рядом жуткое лицо, обгоревшее до костей. Черная шляпа сдвинута на затылок, на руке перчатка с металлическими лезвиями…

Чихов отпрянул, нога подвернулась, он заорал от боли и страха – и Фредди Крюгер тотчас исчез, словно испугался его крика.

Чихов снова заорал, озираясь по сторонам.

Никого.

Чихов перевел дыхание.

Фредди испугался его вопля, – но испугается ли, к примеру, какой-нибудь Чужой?!

И тотчас снова по глазам ударил свет, и к Чихову придвинулась черная блестящая голова инопланетного чудовища. Раскрылась пасть, обнажились зубы, а из глубины пасти вылезла такая же кошмарная голова, только маленькая…

Чужой и его детеныш!

Чихов взвизгнул так, что в горле у него что-то словно бы порвалось. Не думая ни о чем, кроме как о боли, он мучительно застонал… и Чужой растворился в темноте.

Тьма снова кипела, клубилась вокруг, кишела монстрами, но ни один из них пока не показывался.

И вдруг до Чихова дошло, что происходит…

Один раз он пожаловался деду, что стыдится своей боязни темноты. И дед ответил:

– Есть два вида страха. Один связан с тем, что человек видит нечто угрожающее, опасное – и пугается этого. Это, так сказать, страх конкретный. А другой связан с богатым воображением. Это именно страх темноты. Ты ничего не видишь, но населяешь окружающий мир фантомами своего воображения. Чем беднее воображение у человека, тем спокойней тьма, сомкнувшаяся вокруг него. И наоборот: если оно очень богатое, тьма будет кишеть пугающей, но несуществующей ерундой.

Теперь Чихову все стало понятно: «Приходят те, о ком я думаю! Я вызываю их своим воображением! Все как говорил дед! Надо не думать ни о ком из них, и тогда…»

И только он решил не думать, как в голове замелькали одновременно все эти чудовищные рожи и тьма запульсировала вспышками света, из которых сейчас должны были показаться они все, чтобы наброситься на него!

– Нет! – истошно завопил Чихов. – Я не думаю о вас! Я не думаю о страшном!

Это были только слова. Его взбудораженный мозг посылал сигналы ужаса во тьму, и она отвечала ухмылками окровавленных ртов, скрежетом тянущихся к нему когтей, змеиным шипением очередного кошмара.

«Надо отвлечься! Отвлечься чем-то!»

– Je ne pense pas du terrible! – заорал он, поперхнувшись было оттого, что заговорил по-французски, но тотчас понял, что это именно то, что нужно сейчас. Времена французских глаголов – Чихов вечно путал их! Вот и потренируется, напряжет память – а чудовища, может быть, тем временем отступят!

– Je ne pensais pas du terrible! Je n’ai pas pensé du terrible! Je ne penserai pas du terrible! Je ne penserais pas du terrible![39] – зачастил он, перебрав все четыре времени, которые проходили в школе, а для пущего эффекта добавив к ним условное наклонение и даже простое прошедшее, употребляемое только в книгах.

Перевел дыхание, чтобы теперь показать свою удаль молодецкую, прокричав еще и «Je ne crains pas!»[40], а потом продолжить изменять по временам глагол craindre – «бояться», как вдруг откуда-то – почудилось, из неимоверной, неизмеримой дали! – до него донесся знакомый голос:

– Чи-и-ихов! Где ты-ы?!

Карамзина! Это она! Ее голос! Она его ищет!

Вся нечисть, затаившаяся по углам в ожидании того, когда он наконец устанет оживлять свой несчастный французский и снова задумается о страшном, озадачилась, стушевалась, притихла.

И правильно! Чихову уже не страшно! Он не один!

– Я здесь! – завопил он и бросился куда-то в ту сторону, откуда донесся голос Карамзиной, однако всем лицом и всем телом наткнулся на что-то плотное, непроницаемое, упругое.

Словно бы незримая стена выгнулась ему навстречу!

Тотчас его развернуло на месте, а потом он получил удар в спину – больше напоминающий пинок… не удержался на ногах и полетел, полетел, полетел куда-то вперед, крутясь, переворачиваясь, полетел с такой скоростью, от которой захватило дух…

* * *

– Чихов! – негромко позвала Роза, однако никто не отозвался.

Она всмотрелась в сумрак подъезда и увидела справа от лестницы дверь какой-то квартиры. Дверь выглядела вполне достойной этого нелепого дома: накрест обитая почерневшей от времени планкой, из-под которой торчали клочья клеенки и, конечно же, полусгнившей ваты.

Наверняка Чихов вошел в эту дверь. На второй этаж он просто не успел бы подняться – ведь Роза вбежала в подъезд практически вслед за ним.

Она шагнула было к двери – но остановилась.

Как-то все это странно…

В доме всего один подъезд. Располагается он в самом конце строения – справа. Дверь тоже справа. Но ведь там, логически рассуждая, уже боковая стена! Дверь находится в торце здания, в самой стене! Теоретически ей некуда открыться, только в бревна, или кирпич, или из чего там построен дом!

И при этом в подъезде нет ни одной двери, через которую можно было бы попасть в левую часть здания, примыкающую к брандмауэру. А ведь с улицы Роза не единожды видела множество окон на первом этаже этой части дома. Как же входить в эти квартиры?!

Впрочем, она не особенно морочила себе голову такими вопросами. Еще в прошлый раз усвоила, что этот дом способен на множество сюрпризов!

И все же Роза подошла к двери и внимательно осмотрела ее. Самым примечательным в ней оказался глазок.

Всем известно, что в каждом глазке есть окуляр (в который смотрит человек из квартиры) и объектив (который показывает, что происходит на площадке перед дверью). Так вот – глазок этой двери был поставлен наоборот. То есть на площадку выходил окуляр, а объектив смотрел… куда? В стену, что ли?!

Роза, не мудрствуя лукаво, подошла к двери и заглянула в глазок.

Сначала она вообще ничего не видела, кроме какой-то чернильной черноты, и уже хотела было отстраниться, но вдруг почувствовала, что не может этого сделать. Казалось, кто-то вцепился в ее глаза и держится за них!

Попятилась – и вскрикнула от боли! И тотчас увидела какое-то маленькое голенькое, с ног до головы сморщенное существо, несколько похожее на человека, которое держало в руках ее глаза… ее зеленые, испуганные, круглые глаза!

– Мне нужны были глаза, – довольным голосом сказало существо. – Я давно хотел у кого-нибудь их забрать. Эти мне нравятся.

Существо принялось вертеть их так и этак, словно разглядывало. И Роза – своими вытащенными из орбит глазами! – увидела, что у существа в голове находятся всего лишь две зеленовато мерцающие вмятины. Так это ими он осматривал ее глаза?!

Наконец существо, повертев несчастные Розины глаза в маленьких тощих ручонках, приставило их к своей морщинистой физиономии с повисшими щеками – однако тотчас выронило. Глаза, крутясь, покатились по полу, а у Розы страшно закружилась голова.

Она отпрянула, с трудом удержавшись на ногах. А существо куда-то побрело вдоль стены, придерживаясь за нее, осторожно ступая и недовольно бормоча:

– Забери назад свои гляделки! Они мне не годятся!

Лицо словно огнем обожгло – и Роза почувствовала, что глаза снова вернулись к ней. Словно бы втянулись в глазницы!

Несколько секунд она стояла согнувшись, прижимая ладони к лицу и силясь утихомирить потоки слез, которые так и струились по щекам. Было такое ощущение, что глазные яблоки покрыты пылью и мусором, а потому ужасно колют веки.

Не сразу удалось справиться с этим ощущением, а со страхом справиться вообще не удалось.

«Надо бежать отсюда! Мне, наверное, просто почудилось, что Чихов сюда вошел! Надо смыться, смыться… В прошлый раз дом был совсем другой! Здесь было хорошо, пока не появилась эта красноволосая ведьма в зеркале! А сейчас мне здесь страшно! Жутко, невыносимо!»

Наконец она проморгалась, вытерла слезы и выпрямилась.

Огляделась – да так и ахнула! Двери подъезда, через которую она совсем недавно сюда вошла, уже не было. У подножия лестницы воздвиглась глухая стена.

Дверь с перевернутым глазком тоже исчезла. Весь подъезд сузился до размеров лестницы, и Розе ничего не оставалось, кроме как начать подниматься по ней.

Она сделала было шаг, но споткнулась на первой же ступеньке. Схватилась за перила, чтобы удержаться, но тотчас отдернула руку: показалось, будто вокруг запястья захлестнулись незримые путы!

Нет, это просто показалось. И все же она больше не касалась перил – просто на всякий случай! – а двинулась наверх, придерживаясь за стену.

И вдруг ступенька провалилась под ногой, а в щиколотку будто зубы впились!

Роза взвизгнула – зубы разжались.

– Какие тут могут быть зубы? – сердито спросила она вслух, чтобы приободриться от звука собственного голоса. – Да я просто за доску треснувшую ногой задела!

– Задела! – отозвалось эхо.

Тако-ое громкое эхо! Очень похожее на чей-то смех…

Роза вздрогнула, метнулась вперед, споткнулась, попыталась удержаться за стену.

Под рукой оказалась какая-то выпуклость, что-то вроде выключателя или электрической розетки. Роза вцепилась в нее, а розетка… розетка вцепилась в нее! И это Розе не показалось! Она даже в полутьме разглядела бледно-белые щупальца, которые вытянулись из этой штуковины – длинные, как спагетти! – и осторожно, можно сказать вкрадчиво, оплели руку аж до локтя.

Даже сквозь рукав она почувствовала сначала холод, потом тепло, потом руке стало горячо… и Роза завопила от ужаса!

Щупальца мигом отдернулись, словно испугались ее крика, раскатившегося громогласным эхом… тоже похожим на хохот.

В тот же миг Роза увидела себя лежащей на ступеньках: все тело опутано белыми щупальцами, ими же перехвачено горло, ноги оторваны по колени, из оборванных, словно обгрызенных джинсов торчат окровавленные кости, а ступеньки как-то странно движутся, словно пережевывают нижние части ее ног… Вот одна из ступенек выплюнула недожеванную кроссовку, потом другую…

Роза снова вскрикнула – страшная картина исчезла, но эхо ее крика и чьего-то далекого злорадного хохотка продолжало реять в воздухе.

Не сразу удалось осознать, что она цела и невредима, по-прежнему тащится наверх по ступенькам, одной рукой цепляясь за перила, другой придерживаясь за стену, и ни эта стена, ни перила, ни ступеньки никак на нее не покушаются.

«Дом снова морочит мне голову! – сообразила Роза. – В прошлый раз это были красивые картины, а теперь ужастики. Но и то, и другое – ерунда, это просто… просто морок!»

Додуматься до этого было не так уж сложно. Сложней оказалось ответить вот на какой вопрос: зачем это нужно дому? И что же это за дом такой?!

Роза поднялась на площадку, то и дело дрыгая ногами, потому что беспрестанно казалось, будто кто-то хватает ее за щиколотки, и очутилась перед очередной дверью. Глазка в ней не было, да если бы и был, Роза вряд ли решилась бы в него заглянуть.

Да и заходить в эту дверь не слишком хотелось…

Она нерешительно оглянулась на лестницу – и обнаружила, что пути к отступлению окончательно отрезаны.

Лестницы уже не существовало. Почти вплотную к Розе придвинулась стена с облупленной известкой, сквозь которую видна была штукатурка – глина с соломой.

Чего она хочет, эта стена? Зачем придвигается? Намерена расплющить Розу о дверь?!

Значит, идти можно только вперед. Открыть дверь… но что там ждет, за этой дверью?!

И вообще – войдет ли туда Роза? Или дверь с ней что-нибудь сделает? Раздавит о косяк? Разрежет надвое? Или спокойно впустит в очередную компанию ужасов?

Роза затаила дыхание, пытаясь услышать, что происходит за дверью, и понять, к чему должна быть готова.

В комнате что-то явно шевелилось… В этом звуке было что-то жутко-вкрадчивое, омерзительное… заставляющее спину леденеть, а волосы на затылке шевелиться.

Внезапно шуршанье и царапанье за дверью стали громче. Что-то неведомое пыталось вырваться наружу, но не могло.

Почему-то Роза совершенно не была этим испугана…

Она попятилась сколько могла, прижалась спиной к холодной облупленной стене и настороженно смотрела на дверь, которую больше не намерена была открывать.

Ни за что!

И вдруг…

Вдруг она увидела, что снизу, из щели между дверью и полом, высунулись пальцы и принялись ощупывать дверь.

Роза обмерла и только смотрела. Это были вроде бы обычные человеческие пальцы, правда очень длинные, бледные и покрытые слизью. Вот только ногти у них оказались очень короткие, как бы обгрызенные. Но по мере того как пальцы ощупывали дверь, ногти начали удлиняться. Через миг они были уже длиннее пальцев и вцепились, ввинтились, врезались в дверь. От нее только щепки полетели!

Щель становилась шире, рука неведомой твари высовывалась все сильнее.

На запястье этой руки оказались часы. Обычные металлические часы с браслетом. И они тоже были покрыты такой же гадостной гнилостной слизью…

Розу затошнило от страха, внутри словно бы все застыло, внутренности свело судорогой… А ногти все скребли дверь, издавая омерзительные звуки, словно царапали стекло.

Роза замотала головой, принялась оглядываться в поисках спасения… и внезапно до нее откуда-то донесся истошный крик:

– Je ne pense pas du terrible!

Розе показалось, что у нее начались галлюцинации. Или у этого воистину сумасшедшего дома окончательно снесло крышу и он в самом деле прокричал по-французски «Я не думаю о страшном!»?!

А крики продолжались:

– Je ne pensais pas du terrible! Je n’ai pas pensé du terrible! Je ne penserai pas du terrible! Je ne penserais pas du terrible! Je ne pensai jamais du terrible!

Роза поняла: ей не мерещится. Это человеческий голос! Это знакомый голос! И она знает чей!

– Чи-и-ихов! – завопила она что было сил. – Где ты-ы?!

– Я здесь! – донесся до нее крик Чихова.

Роза бросилась в ту сторону, однако всем лицом и всем телом наткнулась на что-то плотное, непроницаемое, упругое.

Словно бы незримая стена выгнулась ей навстречу!

Тотчас ее развернуло на месте, а потом она получила удар в спину – больше напоминающий пинок… не удержалась на ногах и полетела, полетела, полетела куда-то вперед, крутясь, переворачиваясь, полетела с такой скоростью, от которой захватило дух…

* * *

Чихов с силой брякнулся на что-то твердое, холодное.

И тут же в лицо ударило свежим зимним воздухом – совсем другим, чем тот, которым он дышал в странном доме, наполненном темнотой.

Здесь был привычный земной воздух. А там?..

Впрочем, Чихову сейчас было не до таких тонкостей. Non jusqu’aux nuances[41], если уж продолжать вспоминать французский!

Суматошно огляделся.

Что это? Где это он? Куда это он угодил?!

Сидит в какой-то глубокой прямоугольной яме на комьях холодной глины… наверху серое октябрьское небо, и уже начинает смеркаться.

А где же Карамзина? Неужели осталась в том кошмарном доме?!

Но его-то куда забросило?

Края ямы находились высоко – пришлось подпрыгнуть, чтобы вцепиться в них, но подтянуться не удалось – руки сорвались. Вторая попытка… на этот раз Чихов смог схватиться за края и даже чуть-чуть подтащить тело вверх.

Выглянул, но тотчас бухнулся вниз с хриплым криком.

Скорчился в углу ямы, с ужасом таращась вверх, а в глазах все еще стояло то, что он увидел.

Холмики рыжей глинистой земли, чуть припорошенные снегом, ровные ряды крестов, увешанных венками с черными лентами…

Он на кладбище!

Он оказался на кладбище!

Чихов заорал, забился в диком ужасе.

– Эй, кто тут орет? – раздался удивленный голос, и Чихов замер.

Онемел.

Зажмурился, сжался в комок.

Это было страшнее всего, что он уже испытал. Даже страшнее сгоревшего лица Фредди Крюгера, вдруг показавшегося из кромешной тьмы!

Кто… кто зовет его?

И откуда? Из соседней могилы, что ли?!.

– Ты как сюда попал? – раздался прямо над ним безмерно изумленный голос. – Эй, пацан, ты живой? Отзовись!

Чихов слабо шевельнул губами, но не смог издать ни звука.

– Да открой глаза, если жив! – встревоженно воззвал голос, и Чихов кое-как разлепил сведенные судорогой веки.

Сверху на него смотрел какой-то веснушчатый человек в лыжной вязаной шапочке, съехавшей на лоб.

На его лице не наблюдалось ни следов могильной земли, ни зеленых трупных пятен. Зато на щеках играл весьма здоровый румянец.

– Давай руку! – скомандовал незнакомец, протягивая Чихову сверху не какую-то там изъеденную гнилью конечность ожившего мертвеца, а вполне здоровую, сильную человеческую ладонь.

Чихов робко схватился за эту теплую ладонь – и резким рывком был немедленно выдернут из страшной ямы.

– Ты чего туда залез? – спросил высокий мужчина в теплой куртке, помогая ему утвердиться на подгибающихся ногах. – Поскользнулся, что ли?

Чихов кивнул, растерянно озираясь.

Кладбище… Он и в самом деле оказался на кладбище!

– А вы кто? – с трудом выдавил из трясущихся губ.

– Могильщик, – ответил незнакомец как ни в чем не бывало. – Мы тут с бригадой могилки копали для будущих покойничков, – словоохотливо объяснял он. – Тут, видишь, новый участок, недавние захоронения, оттого и памятников еще не поставили, и плиты не положили. Ждут, чтобы земля осела, иначе памятники завалятся! Копали, мы, значит, потом пошабашили, собрали инструмент, а я не заметил, как рулетку обронил. Сложил инструмент в кладовке, там, у нас в конторе, – он махнул рукой куда-то в неопределенном направлении, – глядь – а рулетки нету. А как же завтра без нее работать? Пошел искать, да тут слышу – ты орешь.

– Нашли? – слабым голосом спросил Чихов, которому эта ситуация вдруг показалась очень забавной.

– Чего? – удивился могильщик.

– Рулетку, – пробормотал Чихов, хихикая.

– Рулетку-то? – переспросил могильщик, глядя на него с большим любопытством. – Нашел, а как же иначе!

– Это хорошо, – с трудом выдавил Чихов и зашелся истерическим смехом.

Могильщик посмотрел-посмотрел на него – а потом и сам захохотал.

За компанию.

* * *

Вокруг было темно-темно и качало так, что Роза едва удерживалась на ногах. В глазах мельтешили мутные разноцветное пятна, и далеко не сразу удалось понять, что это мелькает небо в окнах вагона.

Какое небо?! Какие окна?! Какой вагон?!

Ну да, она в вагоне какого-то поезда. Здесь множество людей, им очень тесно, все прижаты друг к другу… однако вокруг нее свободное пространство. Такое ощущение, что эти люди боятся ее коснуться, словно она заразная.

Через мгновение Роза поняла, что никто от нее нарочно не отстраняется. Более того, ее, кажется, вообще никто не замечает!

Эти люди явно чем-то опечалены – такая беспросветная тоска на их лицах. И… какие же они все странные… Прозрачные! Сквозь фигуру молодой женщины в мокром, липнущем к телу платье (и у маленького мальчика, которого она держит на руках, с одежды тоже капает вода) отчетливо виден силуэт красивой девушки в джинсах и майке, испачканных чем-то красным и черным. Такое ощущение – кровью и сажей… За девушкой стоят двое подростков, может быть, чуть старше Розы. Они очень похожи друг на друга: наверное, брат и сестра. Вид у них такой истощенный, словно оба не ели уже много дней. Парень одет в свитер с растянутым воротом, у девочки длинная-предлинная коса, до половины расплетенная. Просто восхитительная коса! Подростки держатся за руки, отрешенно глядя в никуда, с мечтательными, но такими печальными улыбками, что, глядя на них, хотелось плакать.

Роза зажмурилась.

Конечно, это очередной морок, созданный домом. Но что он означает? И если не смотреть на этих людей, может быть, они исчезнут?

Роза подождала немного, потом робко открыла глаза.

Нет-нет, ничего не изменилось.

Все то же ощущение тряски. Все те же странные, печальные люди кругом. И через каждую призрачную фигуру можно увидеть еще другие – множество других!

Вдруг Роза ощутила, что ей становится все холодней и холодней. Холодом веяло от этих неподвижных фигур.

«Они похожи на призраков! А может быть, это и есть призраки?!» – мелькнула пугающая мысль, и в то же мгновение Роза почувствовала какое-то движение за спиной.

Обернулась – и вздрогнула от страха.

Оказывается, пассажиры этого странного вагона делились как бы на две группы. Те, которых только что рассматривала Роза, были печальны и отрешенны. Но другая группа, на которую она сначала не обратила внимания, выглядела совершенно иначе! Эти мужчины и женщины пристально смотрели на Розу, вид у них был агрессивный, по бледным лицам блуждали недобрые улыбки, а некоторые алчно облизывались и даже причмокивали, как будто хотели отведать чего-то очень вкусного.

Вдруг, расталкивая остальных, к Розе приблизился худой мужчина. Его голова была странно склонена на одно плечо, его серое лицо покрывали язвы, сочившиеся сукровицей. Вместо одного глаза зияла яма, из рукава торчала не рука, а какой-то обрубок. И он тянул этот обрубок вперед, явно пытаясь прикоснуться к Розе!

В первый момент она ничего не почувствовала, однако провалившийся рот серолицего существа распялился в улыбке, а вслед за этим его соседи начали тянуться к Розе, стараясь коснуться ее.

Ее словно иглами кололо! Силы уходили, нахлынуло ощущение горя, сердце заболело так, что Роза прижала руки к груди и слабо застонала.

Недобрые лица тянущихся к ней существ выразили радость, и с каждым ее стоном они становились все счастливей.

Она переводила глаза с одного жуткого лица на другое, и, хотя что-то подсказывало, что смотреть на них не нужно, нельзя, Роза была не в силах оторвать от них глаз!

В голове мутилось, ноги подкашивались…

Внезапно что-то обожгло бок, да так сильно, что Роза вскрикнула. В голове мигом прояснилось.

Она сунула руку в карман и нащупала зеркальце.

Оно было горячим и почему-то содрогалось, как бы просилось наружу.

Роза выхватила его, глянула – и изумилась. Ее отражения в зеркальце не было, зато в нем отразилась внутренность этого странного и пугающего «вагона» вместе с его «пассажирами»: и печальными, тихими – и злобными, которые тянулись к Розе. В то же мгновение зеркальце вспыхнуло ярким светом, в лучах которого Розе почудилось лицо той самой красноволосой ведьмы, которую она уже видела в доме! А вслед за этим по «вагону» пронесся вихрь – и рядом с Розой появился… Манг!

Прекрасное, чеканное лицо с высокими скулами, хмуро сдвинутыми бровями, длинными ресницами, прищуренными глазами и крепко стиснутыми губами выглядело спокойным, однако черные волосы были разлохмачены, а плащ едва держался на плечах, словно его сдернуло порывом какого-то сильнейшего ветра.

Манг что-то сорвал с пояса – Розе показалось, меч, – однако это оказался кнут с длинным пылающим ремнем, словно сотканным из множества искр.

Манг взмахнул кнутом – и злобные существа отпрянули от Розы, влипли в стенки, а некоторые даже припали к полу в униженных, трусливых позах.

Точно такое же пугающее впечатление произвело появление Манга и его огненного кнута на других призраков. Облик их стал еще более несчастным и печальным. Они тоже отпрянули, цепляясь друг за друга, отворачиваясь от Розы, и она ощутила мгновенный приступ тоски, словно прощалась с друзьями.

Но дышать ей все же стало легче, и сердце перестало болезненно сжиматься.

– Как ты здесь оказалась? – громко спросил Манг, очень странно произнося слова, словно иностранец, без привычки заговоривший на чужом языке.

Внезапно – неведомо почему! – Роза догадалась, что он и впрямь иностранец, иноземец и сейчас говорит не просто на чужом, а на совершенно чуждом ему наречии, и даже не говорит, а как бы транслирует свои мысли в голову Розы, облекая их в привычные для нее словесные формулы и образы.

– Отвечай! Как ты сюда попала?! – повторил Манг.

– Я вошла в дом, – пролепетала она испуганно.

– Зачем? – В голосе Манга звенел металл. – Что тебе там было нужно? Я видел тебя раньше. Ты стояла возле Кайтэна, когда на меня напал инугами! Инугами и нэко сразу видят оборотней-скитальцев!

Роза растерянно моргнула. Перед глазами мелькнула картина: черный пес, оскалившись, несется вперед… потом откуда-то взялась маленькая серая кошечка, которая сидит на тротуаре, задумчиво созерцая дом, а потом вдруг, ни с того ни с сего, подскакивает – и с шипением бросается прочь. Причем Розе показалось, что видит она эти сцены не своими глазами, а как бы со стороны! Как бы глазами Манга!

– Инугами и нэко? – повторила она растерянно. – Видят оборотней? Оборотней-скитальцев?!

И опять вспомнилась старуха, которая говорила про оборотней-скитальцев…

– Да! – крикнул Манг. – Инугами и нэко, по-вашему собаки и кошки, видят нас: Корио, Кайтэнов, демонов Нацу-нэ, видят призраков… Но отвечай, наконец, что ты делала около портала… около Кайтэна… около этого дома?!

Манг по-прежнему сыпал непонятными словами, однако Роза обратила внимание, что произносит он их все лучше и лучше, как будто русский язык стал ему менее чужим. И в голосе появились не только безжизненные металлические, но и живые человеческие интонации. Однако лицо его оставалось неподвижным, равнодушным, и Розе стало ужасно больно из-за этого его равнодушия.

Она вспомнила, как мерзла на перекрестке, лишь бы взглянуть на него, и пробормотала с досадой:

– Я стояла там потому, что хотела увидеть тебя! Я в тебя влюбилась с первого взгляда!

Глаза Манга не дрогнули, лицо его по-прежнему было холодным, и Роза внезапно вспомнила, как слушала в Оперном театре с родителями «Евгения Онегина» и как пел Евгений, прочитавший письмо Татьяны, – с таким же, как у Манга, ледяным выражением: «Но я не создан для блаженства; ему чужда душа моя; напрасны ваши совершенства: их вовсе недостоин я!»

Роза тогда жутко ненавидела Онегина за то, что он такой жестокий, такой холодный, такой инопланетянин!

И внезапно она осознала, что это то самое, точное слово, что оно имеет прямое и непосредственное отношение к Мангу!

Инопланетянин…

Чужой. Не человек. И не лицо у него, а маска – очень красивая, но не живая. Это не более чем одежда для его истинного лица: такая же одежда, как его плащ, черный свитер, джинсы и сапоги: все это нужно лишь для того, чтобы Роза не боялась, чтобы принимала его за человека. Да и язык, на котором он с ней говорит, – такая же маска, надетая лишь для нее, а на самом деле перед ней что-то непостижимое, как солнечное затмение или черная дыра, и оно называется словом «Корио»…

Корио, а не Манг!

– Зачем ты вошла в Кайтэн? – резко спросил Корио и уточнил: – В этот дом?

Так, все ясно… О любви разговоров больше не будет.

«Учитесь властвовать собою; не всякий вас, как я, поймет; к беде неопытность ведет…»

Роза на миг стиснула зубы, потом со всем возможным спокойствием, властвуя собою изо всех своих сил, выговорила:

– Я вошла потому, что хотела выручить Чихова. Это мой друг.

– Он тоже человек? – с самым безразличным видом поинтересовался Корио.

– Да, – выдохнула Роза, задрожав от этого нечеловеческого вопроса.

Корио на мгновение опустил свои необычайно густые ресницы, потом вскинул их и остро взглянул на Розу:

– Этот человек жив и в безопасности. А сейчас дай мне руку, я выведу тебя отсюда.

И только тут Роза опомнилась. Огляделась с новым приступом испуганного недоумения и страха:

– Где я? Кто эти существа?

Язык не повернулся спросить «Кто эти люди?».

– Тебя это не должно интересовать! – равнодушно ответил Корио. – Мы приближаемся к самой опасной зоне. Я должен увести тебя, не то… – Он вдруг осекся, замер, прислушиваясь к чему-то, а потом крикнул: – Нет, поздно! Они напали! Демоны Нацу-нэ здесь! Берегись!

«Вагон» резко остановился, Роза не удержалась на ногах и упала, видя, как на нее валятся призраки, но не чувствуя их веса.

В это мгновение между дверьми просунулась огромная красная когтистая лапа и разжала их, а потом в образовавшуюся щель одно за другим хлынули чудовища – те, кого Корио назвал демонами Нацу-нэ.

Там было животное, напоминающее лису, но с девятью хвостами и огромной зубастой пастью. Из этой пасти вырывались звуки, напоминающие плач ребенка.

Были странные существа, похожие на детей, прыгающие на одной ноге, повернув головы назад и размахивая шестью руками.

Была белая пятнистая собака с человеческим лицом… В лапах она держала камни и швыряла их в призраков, весело смеясь скрипучим старческим голосом.

Была огромная белая жаба с окровавленной пастью.

Но самым страшным показалось Розе бегущее дерево, на ветках которого качались новорожденные младенцы, заливающиеся разноголосыми криками и размахивающие ручками и ножками. Только это были не человеческие младенцы, и ручки и ножки у них тоже были не человеческие…

Описать и сосчитать чудовищ оказалось невозможно! Они вышвыривали из «вагона» призраков, которые тотчас исчезали в какой-то черной, стремительно вертящейся воронке.

Через мгновение вокруг сделалось пусто.

Остались двое – Роза и Корио.

Демоны Нацу-нэ, сгрудившись, пристально смотрели на них.

Корио выступил вперед и загородил Розу собой.

Он что-то крикнул на незнакомом языке… однако этот язык оставался незнакомым Розе только какое-то мгновение. Почему-то она все поняла.

«Не троньте ее! Это человек!» – вот что крикнул Корио.

Девятихвостая лиса осторожно подсунула нос к Розе и обнюхала ее. При этом цвет ее шкуры сменился с рыжего на зеленый.

Лиса отпрянула, смешно размахивая передними лапами, и взвизгнула:

– Отдай ее нам! Она принадлежит нам!

Вместо ответа Корио взмахнул кнутом, который обвился вокруг тела лисы и разорвал ее надвое!

Раздался общий вой – и толпа демонов Нацу-нэ метнулась вперед.

Огненные извивы кнута ненадолго преградили им путь, и в этот миг недолгой передышки Корио схватил Розу за руку и прокричал:

– Кайтэн! Ты не только Истребитель Нацу-нэ, но и защитник Корио! Исполни свой долг!

Страшным рывком Роза была поднята ввысь и пролетела сквозь тьму. Прежде чем ее завертела та же темная воронка, в которую были чуть раньше втянуты призраки, она успела увидеть Корио, которого рвали на части чудовищные демоны, и лицо его уже не было лицом ледяного равнодушного красавца: оно было кипением синей дымящейся крови…

Все смешалось в ее мыслях, а чувства словно окаменели от ужаса и горя: «Корио погиб, спасая меня! Но почему его не спас этот подлый дом?! Корио ведь звал его на помощь!»

Она бы заплакала, если бы могла…

Вдруг в лицо хлестнул ледяной ветер – с такой силой, что Роза чуть не задохнулась! И тотчас почувствовала что падает, падает все стремительней, – а потом последовал сильный удар обо что-то твердое и холодное.

Роза закричала от боли… тьма отхлынула от ее глаз, и она обнаружила себя в какой-то глубокой прямоугольной яме. Ее глинистые стенки были с трудом различимы в сгущавшихся сумерках. Мутно-серое небо низко нависало над краями ямы.

Роза завопила от страха.

Внезапно сверху наклонилось чье-то лицо и выкрикнуло:

– Еще одна! Ну и ну!

Розе с трудом удалось сообразить, что это человек.

И говорит он по-русски!

Немедленно рядом оказалось еще одно лицо: с изумленно вытаращенными синими глазами.

– Привет, Карамзина! – сказал Чихов. – Сейчас мы вытащим тебя отсюда!

И Роза наконец-то расплакалась.

* * *

Глупец, этот глупец Корио! Что натворил?! Разом уничтожил плоды всех своих трудов, после которых возвращался к порталу едва живой от усталости! Он заполнил своими жертвами почти весь транспорт для отправки его из портала по вселенскому тоннелю, но теперь… Теперь миссия Ловцов призраков на Земле провалена.

И этого мало… Сам Корио погиб.

Ну, значит, такую судьбу предписали ему Творцы Вселенной! Каждому отмерен свой век! Кайтэн может наконец сворачивать портал и убираться отсюда. Бессмысленному, скучному существованию его пришел конец!

Вообще-то следовало радоваться… Однако Кайтэн был в ярости! И к этой ярости примешивалось немалое беспокойство.

Кайтэн понимал: если все Корио поднимут шум, Истребителю демонов будет довольно сложно оправдаться перед Советом Вселенной. Расследование легко установит, что миссия Ловцов призраков провалилась прежде всего потому, что Кайтэн заскучал и решил немного поразвлечься: начал морочить головы аборигенам.

Его родич погиб на этом же самом месте именно по этой же самой причине. Если кто-нибудь из Совета припомнит тот случай, на Кайтэнов обрушится вселенский гнев. Как бы их род не отстранили от миссии установки порталов!

Конечно, можно сколько угодно ворчать, что это скучно и даже унизительно для Истребителя демонов, однако… Однако считать себя незаменимым, самым лучшим и необходимым все-таки весьма лестно! Очень тешит самолюбие, а ведь Кайтэны весьма самолюбивы.

Одно дело, если ты обычный Истребитель демонов: безжалостный убийца, какими, прямо скажем, переполнена Вселенная и которых все хоть и боятся, но мало уважают, а порою даже тайно презирают. И совсем другое – если ты помогаешь наводить мосты в другие миры, содействуешь благоденствию этих низших и не слишком-то симпатичных существ – людей, о которых почему-то пекутся во Вселенной все, начиная с ее Творцов и заканчивая даже самыми незначительными из демонов, которые рождаются на бродячих деревьях и считаются отбросами вселенского общества.

Если бы Кайтэну удалось доказать, что он провалил миссию Корио и не смог предотвратить гибель одного из них, потому что исполнял его приказ! Он был потрясен этим приказом, он даже не сразу поверил, когда услышал: «Кайтэн! Ты не только Истребитель Нацу-нэ, но и защитник Корио! Исполни свой долг!» Однако он сразу понял, чего хотел от него Ловец призраков, и повиновался его последней воле.

В результате Корио погиб.

Это звучит нелепо! Нелепо! И никто из Творцов Вселенной не поверит оправданиям Кайтэна. Никто не поймет, почему Корио просил его защиты, а Кайтэн допустил его гибель.

Никто не поймет!

И это все из-за Тамэо! Это она открыла Корио тайну, потому он и пожертвовал собой ради девчонки. И погубил карьеру Кайтэна…

Осталась одна радость – отомстить. Отомстить Тамэо – и за себя, и за своего родича, которого она когда-то уничтожила! На какой бы вселенской дороге Кайтэну ни встретилась Тамэо, он прикончит эту тварь.

* * *

– Да, ребята… – бормотал могильщик. – Думал уж, все ужастики на нашем кладбище кончились, когда Серый отморозок сгинул. Думал, поживем спокойно! А тут вы с неба свалились! Но вы хоть вроде живые! Спасибо и на том. Да осторожней, осторожней, ноги не переломайте на наших тропочках!

Снег с дождем разошлись вовсю, глина раскисла, разъезжалась под ногами. Могильщик шел впереди; Роза и Чихов тащились за ним, поскальзываясь и поддерживая друг друга.

Розу трясло от пронизывающего ветра и еще не утихшего страха. Чихов время от времени нервически хихикал.

Они не обсуждали случившееся: это было невозможно при постороннем человеке. Хотя… хотя, честно говоря, Розу удивило, что могильщик их ни о чем не спрашивал, не приставал с выяснениями подробностей их появления в могиле. Причем, если Чихов хотя бы мог худо-бедно отовраться и сочинить, будто просто гулял по кладбищу (в какую только сторону крыша у людей не заруливает!) и нечаянно свалился в могилу, то появление в той же могиле Розы трудно, а то и невозможно было объяснить. Могильщик же бормотал себе под нос что-то ему одному понятное, вот и все.

– А кто такой Серый отморозок? – не выдержав, спросил его Чихов.

Могильщик полуобернулся, дернул плечом:

– Был тут один… Был, да перестал быть. А чего? На кладбище, чай, всякое может случиться.

И ускорил шаги.

– Знаешь, как его зовут? – тихонько спросил Чихов.

– Кого? – безразлично отозвалась Роза. – Серого отморозка?

– Да какого отморозка, ты что? – отмахнулся Чихов. – Вот этого дядьку. Его зовут Костян Лопатин. Он мне сам сказал. Ты представляешь?!

И Чихов снова затрясся от смеха.

Ну да, наверное, смешно: ведь этот человек имеет дело с лопатой, которой выкапывает и закапывает могилы, а в могилах лежит что? По большому счету кости… В самом деле смешно, однако у Розы на смех просто не осталось сил. Она была настолько потрясена случившимся в том страшном «вагоне», что даже вспоминать об этом не могла. Сразу глаза наливались слезами, поэтому она просто смотрела себе под ноги, чтобы не поскользнуться и не упасть, – и шла дальше, лениво ворочая в голове мысли: «Как же мы отсюда выберемся? Маме позвонить, попросить, чтобы они с отцом за мной приехали? А как им объяснить, что произошло? Они же не поверят, что мы с Чиховым просто так загулялись – и попали невесть куда! На кладбище! Правда, в то, что на самом деле произошло, они поверят еще меньше…»

Хорошо хоть Роза представляла, где сейчас находится. Вдали сквозь сгущавшиеся сумерки виднелась башня с вывеской «Мега». Рядом с этим большим магазином, довольно далеко за городом, находилось Федяковское кладбище.

Вот, значит, куда их занесло! В «Меге» Роза, конечно, бывала с мамой и помнила, что добирались они сюда на маршрутках, с пересадками. Однако сейчас денег на дорогу у Розы не было. У Чихова, наверное, тоже. Хорошо, что Костян Лопатин пообещал отвезти их по домам.

Нет, все-таки странно – почему он ни о чем не спрашивает? Почему почти не удивляется их появлению здесь? Или и впрямь все ужастики про кладбища правдивы: здесь происходят самые невероятные вещи, поэтому могильщик Костян Лопатин ко всему привык?..

Да неужели может случиться что-то ужасней, чем битва Корио с демонами?!

Телефон в кармане куртки зазвонил так неожиданно, что Роза чуть не упала.

Чихов поддержал ее под руку и простонал:

– Это, наверное, наши родители нас потеряли.

Он как в воду глядел: звонила мама Розы.

– Ты куда пропала? – спросила она весело.

– Мама, я… – залепетала Роза, совершенно не представляя, что делать. Правду сказать нельзя, а никакое толковое вранье в голову не приходило, хотя, если честно, обычно она врала без запинки и на любую тему. И тогда она решила обойтись полуправдой: – Мамочка, мы с Чиховым случайно встретились и теперь гуляем.

– С Дениской? – засмеялась мама. – Хорошее дело. Ну гуляйте. А где вы встретились-то?

Не врать так не врать, подумала Роза и выпалила:

– На развалинах того детского дома, о котором ты мне рассказывала.

– На тех развалинах? – Голос мамы стал взволнованным. – А помнишь, я тебе говорила про Нату и Лёху?

– Еще бы, конечно, помню! – ответила Роза.

– Ты знаешь, я вдруг снова почувствовала, что они вернулись! – радостно сказала мама. – Как будто вижу их: Лёху в его любимом свитере с растянутым воротом и Нату с ее длинной косой, которой завидовали все девочки.

Роза почувствовала, что у нее замерло сердце.

– С длинной косой? – повторила, не слыша своего голоса. – У нее была длинная коса?..

– Просто сказочная, – с удовольствием подтвердила мама. – Ната все время теряла ленты и в конце концов перестала их носить коса расплеталась чуть ли не до середины, воспитатели все время ее ругали за неаккуратность… Ой, погоди, меня твой папа зовет. Ладно, гуляйте, только возвращайся не позже восьми, договорились?

– Хорошо, – непослушными губами выговорила Роза и нажала на отбой.

– Мы тут с Карамзиной прогуляться пошли, проветриться, – долетел до нее голос Чихова, который тоже, видимо, решил не врать без крайней надобности.

Роза убрала телефон в карман…

Те двое подростков, которых она видела в вагоне, полном призраков!

Что если это были Ната и Лёха?

Жуткие чудища, которые убили Корио – убили Манга! – выпустили на волю призраков, и теперь мама радуется, что они вернулись…

Как все это понять?! Кто плохой, кто хороший, кто добрый, кто злой?!

Нет, Роза не сможет разобраться в этом сама. Кто-то должен объяснить… но кто?! Кто во всем мире хоть что-нибудь в этом понимает?!

– Ну, вот и пришли, – перебил ее мысли голос Костяна Лопатина. – Сейчас запру кладовую и поедем. Это моя машинешка.

Он вытянул руку в сторону здоровецкого темно-зеленого автомобиля очень агрессивного вида. Раздался писк пульта.

– Грузитесь пока, – сказал Костян Лопатин и ушел в приземистое невзрачное здание с вывеской «Администрация кладбища».

– Ничего себе «машинешка»! – с уважением протянул Чихов, обходя вокруг автомобиля. – Смотри, Карамзина! Джип «Ренегад кроссовер»! – Последние слова он произнес с придыханием. – Похоже, могильщики хорошо зарабатывают, да? Я б в могильщики пошел, пусть меня научат! – хихикнул он.

– Чихов, – сердито сказала Роза, – тут дверь почему-то заклинило.

В самом деле – она никак не могла открыть заднюю дверцу.

– Сейчас я залезу внутрь и сниму блокиратор, – пообещал Чихов, хватаясь за ручку передней дверцы, – и вдруг замер, глядя внутрь джипа.

Роза увидела, что его лицо вытянулось просто нереальным образом.

И в то же мгновение она увидела, на что с таким ужасом смотрит Чихов.

Вернее, на кого…

За рулем сидел какой-то человек во всем сером. Причем откуда он взялся, угадать было невозможно. Совершенно точно, что его не было, когда ребята вместе с Костяном Лопатиным подошли к машине!

Роза видела незнакомца в профиль. Голова его была как-то странно склонена набок. Но вот он повернулся, словно почувствовал ее взгляд, – и Роза обмерла.

Теперь она понимала, почему Чихов так напуган. Ведь в самом деле трудно было представить себе что-то страшнее лица этого человека!

Оно было серым, покрытым язвами, сочившимися сукровицей. Вместо одного глаза зияла яма; из рукава серого плаща торчала не рука, а какой-то обрубок. И он тянул этот обрубок вперед, явно пытаясь прикоснуться к Розе!

Почему-то она не сомневалась, что ему не помешает никакое стекло…

Уж не этого ли серолицего видела она в том странном и страшном «вагоне», где ей встретились призраки Наты и Лёхи?!

– Костян Лопатин! – взвизгнул Чихов. – На помощь!

Роза с усилием оторвала взгляд от ужасной рожи и посмотрела в сторону конторы. За освещенным окном был виден Костян Лопатин, который метался туда-сюда и так колотил в стекло, словно пытался его выбить. Стекло, впрочем, даже не дрожало, как будто было бронированным.

Временами Костян отскакивал от окна, и тогда начинала трястись дверь конторы, словно он силился ее открыть, но не мог.

Да, похоже, помощи от него ждать не приходилось…

В это время человек в сером – да какой там человек! Жуткий призрак… наверное, тот самый Серый отморозок, о котором упоминал Костян! – простер обрубок руки к дверце, за которую по-прежнему держался оцепеневший от ужаса Чихов, и широко разинул рот.

Чихов так и влип в дверцу, словно пытался во что бы то ни стало проникнуть внутрь машины. И… и это ему удалось!

То есть нет… то, что проникло в кабину, было как бы тенью Чихова, которую втягивало в пасть Серого отморозка. А тело Чихова оставалось на улице.

Роза с криком бросилась к нему, вцепилась в плечи и потянула к себе. Тень затрепетала, словно пыталась освободиться от Серого отморозка. Тогда Роза обхватила Чихова еще крепче и попыталась отойти от машины и оттащить его. Тень Чихова начала медленно втягиваться в его тело. Но тут призрак вырвался из машины и навис над Розой. При одном только взгляде на жуткие язвы, покрывавшие его одноглазое лицо, она почувствовала, что лишается сил.

Руки разжались, Чихов рухнул наземь. Роза вдруг заметила, что снег, падая на его бледное лицо, не тает…

Тень его бессильно вилась между Розой и призраком, и вот Серый отморозок вытянул свой обрубок в сторону тени, а целую руку простер к девочке.

Она почувствовала, что в глазах меркнет, а сердце пропустило один удар, другой…

Внезапно красный, золотисто-огненный, ослепительный вихрь пронесся перед ней, Роза ощутила обжигающее дуновение чьей-то бешеной ярости – и тотчас дыхание вернулось, сердце вновь забилось, зрение прояснилось, и она увидела, что Чихов открывает глаза, поднимает голову, пытается сесть и вытереть мокрое от растаявшего снега лицо…

От здания конторы к ним бежал Костян Лопатин, заплетаясь длинными ногами и смешно всплескивая руками.

– Что такое тут было?! – кричал он. – Что это было?!

– Ох, как мне холодно, – пробормотал Чихов бледными губами.

Роза огляделась.

Никого…

– Ты видела его? – крикнул Костян Лопатин Розе. – Видела Серого отморозка?! Он вернулся! Опять вернулся, тварь такая! Нет, уволюсь, уволюсь на фиг! Сколько он народу тут загубил, гадина! Мы уж вздохнули было спокойно, а он опять!.. Садитесь в машину, поехали скорей отсюда. А то он опять…

Роза хотела сказать, что Серый отморозок больше не вернется, никогда не вернется, потому что его уже не существует, он уничтожен, – однако благоразумно промолчала.

Немедленно последует вопрос, с чего она это взяла, а объяснить Роза ничего не сможет. Она просто знала это – знала совершенно точно!

Как будто кто-то шепнул ей об этом на ухо. Но кто?!

Тем временем Костян Лопатин втолкнул Чихова на заднее сиденье, но тот то и дело бессильно заваливался на бок, поэтому Роза села рядом, чтобы поддерживать его.

– Что это за Серый отморозок? – тихо спросила она.

Руки у Костяна Лопатина тряслись так, что ему никак не удавалось повернуть ключ в стояке.

– Да убили тут уголовники одного своего, еще когда только-только открыли это кладбище и начали первые могилы копать, – неохотно выговорил он, кое-как повернув наконец ключ.

Толку, впрочем, было, мало: мотор не заводился.

– Что за напасть! – бормотал Костян Лопатин, испуганно озираясь, словно ожидал нападения.

Роза снова захотела успокоить его: мол, с Серым отморозком покончено навсегда! – и снова благоразумно промолчала, только поправила голову Чихова, соскользнувшую с ее плеча.

Наконец мотор завелся, Костян Лопатин немного успокоился и потихоньку повел машину к кладбищенским воротам.

– Говорят, будто он из них был самый отмороженный, самый безжалостный. За лютую жестокость и убили, свалили в пустую могилу, а рожу его кислотой полили, чтобы, значит, не узнал никто, – продолжал рассказывать Костян Лопатин. – Но убитого нашли и опознали по культе. Рука у него отрублена, видела? Я не знаю, кто там ему руку обкорнал и за какие провинности… может, и за дело. Говорили, был он отъявленным злодеем! Где его похоронили, я не знаю, однако с тех пор повадился по этому кладбищу шастать мерзкий серый призрак. Сами его видели! – Могильщик задрожал так, что джип даже немножко в сторону повело, но он тут же выровнялся. – И наши, ну работники здешние, погибать начали. То одного в пустой могиле мертвым нашли, то другого. Ну вот как я вас нашел. Только вы, слава тебе господи, живые, а те-то мертвые были. И не сказать, что, к примеру, шею сломали при падении. Все кости целы, а на лицах такой ужас застыл!.. Потом один мужик рассказал, что гнался за ним Серый отморозок – однорукий, вся рожа в язвах… Спасся человек только тем, что успел в нашу часовенку забежать – видели, там, около конторы, часовенка? С тех пор мы все крестами да образками обвесились словно схимники! – Тут Костян Лопатин и впрямь выволок из ворота рубашки связку больших и малых крестиков и образков. – Помогало вроде… а потом и сам Серый отморозок сгинул куда-то. Да ведь не навсегда! Вот он на вас навалился – на вас крестов-то небось нету?

– Нету, – качнула головой Роза.

– И у меня нету, – слабо выдохнул Чихов.

– Ну теперь будете знать, как ходить без… – начал было Костян Лопатин – и вдруг резко тормознул.

Джип замер около высокой старухи в черном, которая стояла в кладбищенских воротах, преграждая им путь.

* * *

Роза чуть не схватилась за сердце – так оно вдруг затрепыхалось!

Она знала эту старуху! Но что, что она делает здесь?!

«Поехали скорей!» – чуть не крикнула Роза, однако не успела.

– Ой, да это же Тамара Демьяновна! – удивленно сказал Чихов. – Наша соседка! Наверное, она на могилку к мужу приезжала: у нее муж на этом кладбище похоронен. Давайте ее с собой возьмем, пожалуйста!

– А я зачем остановился, как ты думаешь? – буркнул Костян Лопатин и, перегнувшись через пустое пассажирское сиденье, открыл переднюю дверцу: – Подвезти вас, бабушка?

– Спасибо, добрый человек, – ответила старуха. – Только я сзади сяду, с ребятами.

Роза незаметным движением опустила кнопку, блокируя свою дверцу, чтобы ее нельзя было открыть снаружи, но… но, видимо, слишком слабо нажала на кнопку, потому что старуха спокойно открыла дверцу.

Тогда Роза проворно сдвинулась на самый край сиденья, чтобы показать бабке: места здесь нет! – однако в тот же миг ее непонятным образом отшвырнуло к Чихову, а старуха проворно влезла в машину.

Можно сказать, вскочила в нее – без кряхтенья, оханья и аханья, приличествовавшего ее почтенным годам.

– Тамара Демьяновна, здравствуйте, – воскликнул Чихов так оживленно, словно и позабыл, как только что едва не помер на этом ужасном кладбище.

– Здравствуй, Денис, – ласково сказала старуха. – Вот куда тебя занесло, оказывается… ну и ну! Родители, наверное, тебя потеряли?

– Да нет, я наврал, что гуляю вот с ней, с Карамзиной, – сообщил Чихов. – Вы меня не выдадите, Тамара Демьяновна?

– Нет, милый, – улыбнулась старуха. – А она что своей маме сказала? – И чуть кивнула в сторону Розы.

– Да то же самое, – хихикнул Чихов, который как-то очень быстро пришел в себя.

Честно говоря, Роза тоже внезапно почувствовала себя куда бодрей и крепче.

Но только физически! Что же касается морального состояния…

Немедленно вспомнились все встречи с этой старухой – странные, пугающие – и эти ее слова про скитальцев-оборотней… Откуда она может знать про них?!

– Да оттуда, что я сама из них, – вдруг проговорила старуха, словно подслушав ее мысли, и у Розы промелькнуло перед глазами что-то красное, огненно-золотистое, ослепительное, подобное тому же вихрю, который уничтожил Серого отморозка…

Промелькнуло – и тотчас исчезло.

Роза испуганно оглянулась на Чихова. Он видел это?! А Костян Лопатин заметил хоть что-то?

Оба сидели с таким отсутствующим выражением лица, что стало понятно: ничегошеньки они не видели!

– Не беспокойся, – сказала старуха. – Они ничего не увидят, пока я не позволю.

Только тут Роза заметила, что и Чихов, и Костян Лопатин совершенно неподвижны, да и джип стоит перед воротами как вкопанный!

А перед ветровым стеклом висят замершие в воздухе хлопья снега и капли дождя…

– Я сжала время, – сказала старуха. – Видишь?

Она протянула руку со стиснутым кулаком, и Роза увидела, что между худыми пальцами что-то мерцает и искрится.

– Видишь! – довольным голосом повторила старуха. – Было бы очень странно, если ты бы не видела! Когда я разожму пальцы, время распрямится и пойдет по-прежнему. Но они двое, – она кивком указала на Костяна Лопатина и Чихова, – забудут обо всем. А ты…

– Я тоже забуду? – выдохнула Роза.

– Придется, – серьезно ответила старуха. – Я все объясню тебе по пути. Сейчас мы должны вернуться к тому самому месту, куда вас забросил Кайтэн.

– Кайтэн! – вскрикнула Роза. – Корио так называл тот странный дом! И еще он говорил, что это портал…

– Да, – кивнула старуха. – Я все тебе расскажу. А теперь выходи из машины и помоги Денису удержаться на ногах.

Она выбралась первой, Роза за ней; последним вылез Чихов – с отсутствующим, словно бы сонным видом.

Костян Лопатин остался за рулем.

Снег и дождь по-прежнему висели над землей.

– Идите вон туда, – махнула рукой старуха, и Роза вдруг заметила, что она одета уже не в черные, а в багрово-красные одежды!

– Я не понимаю, вы что, хотите, чтобы мы вернулись к той же могиле, откуда выбрались?! – испуганно вскричала Роза, сообразив, куда показывает старуха.

– Конечно, – кивнула та. – Ведь именно этим путем протащил вас Кайтэн. Сначала швырнул сюда Дениса – от злости на него, сумевшего, как сказали бы люди, задурить Кайтэну голову и не умереть от ужаса при виде тех страхов, которыми тот его окружил. Кайтэн решил, что он уж точно не выдержит, очутившись на кладбище, которых в глубине души боятся все люди. Тебя же он забросил в транспорт с призраками – в надежде, что ты там погибнешь. Но, исполняя последнюю волю Корио, вырвал тебя оттуда… и перекинул в первый попавшийся ход, еще остававшийся открытым. Это был именно тот ход, через который он забросил сюда, на кладбище, Дениса. Именно поэтому ты оказалась в той же могиле.

– Я ничего не понимаю! – вскричала Роза, с трудом удерживая Чихова, который буквально висел на ней, еле-еле передвигая ноги. – Кто такой этот Кайтэн? Кем был Корио? Почему он спасал меня? Что за транспорт с призраками? А главное, кто вы такая?! Вас в самом деле зовут Тамара…

Слова застряли у нее в горле, когда багровые одежды старухи вновь изменили цвет. И не только одежды – изменилась и она сама! Казалось, она одета языками пламени – так струились и переливались ее шелковые одеяния, облекавшие высокую, статную фигуру. Руки ее были покрыты огненно-рыжей шерстью, длинные пальцы оканчивались остро отточенными не то изумрудными, не то сапфировыми когтями. Одна рука по-прежнему крепко стискивала снежно мерцающее, сверкающее время…

Но самым поразительным было ее лицо!

Это было, конечно, женское лицо, однако при этом оно напоминало звериную морду: узкую, огненно-красную, пугающую и в то же время прекрасную. Эта женщина с зелеными глазами и красными, дыбом стоящими волосами казалась диким зверем, свирепость которого на мгновение почему-то смягчилась…

– Меня зовут Тамэо, – проговорило неведомое существо, и Роза, вскрикнув от боли, зажала уши, потому что показалось будто звук этого голоса режет ее душу.

Чихов, лишенный поддержки, рухнул наземь, однако Тамэо щелкнула своими страшными когтистыми пальцами – и он немыслимым образом оказался вновь вздернут на ноги и даже побрел невесть куда, качаясь и чуть не падая снова.

– Помоги ему, – произнесла Тамэо, и на сей раз у нее был уже нормальный человеческий голос, в котором, правда, слышалось эхо каких-то далеких звонов, но слух они не резали.

Роза покорно подхватила Чихова под руку, и тот снова тяжело обвис на ней.

– Меня зовут Тамэо, я из рода демонов Нацу-нэ, – продолжала красноволосая женщина. – Род Нацу-нэ принадлежит к сообществу скитальцев-оборотней. Именно этими разноплеменными существами в большинстве своем населена Вселенная.

– Демоны Нацу-нэ?! – повторила Роза.

Она не слышала своего голоса, потому что в ушах ее звучал крик Корио: «Демоны Нацу-нэ здесь! Берегись!»

Корио выкрикнул эти слова, а потом в «вагон» с призраками одно за другим хлынули ужасные, неописуемые, непредставимые чудовища… убившие его!

– Вы из них?! Вы тоже из них?! – с ненавистью выкрикнула Роза.

– Да, я тоже из этого племени, – холодно ответила Тамэо. – Будет больше толку, если ты начнешь слушать меня внимательно. Я все объясню, и ты поймешь куда лучше, если перестанешь меня перебивать. Впрочем, эта привычка свойственна всем людям – необычайно суетливому племени, которое, к несчастью, привлекает к себе внимание скитальцев-оборотней с тех пор как существует Вселенная.

Она пристально взглянула на Розу, предусмотрительно прикусившую язык, и показала в короткой ухмылке острые белые клыки:

– О, да ты уже кое-чему научилась… прекрасно. Итак, слушай. Творцы Вселенной предписали каждому племени свою роль. Люди обладают такой страстностью, такой силой воображения и духа, но в то же время настолько слабы плотью, что гибнут чаще других обитателей Вселенной. Однако сила добра или зла, которая обуревает при жизни того или иного человека, продолжает существовать сама по себе еще некоторое время после его смерти. Вы называете эти сущности, задержавшиеся на земле после физической смерти тела, призраками. Советом Творцов Вселенной неизмеримо давно – еще, как вы любите выражаться, в незапамятные времена! – было установлено, что призраки приносят вред людям. Племя Корио, иначе называемое Ловцами призраков, время от времени освобождает Землю от этих потусторонних существ, отправляя их в посмертные жилища людей: вы называете их адом и раем. Однако Корио сами по себе не могут попасть на Землю. Им нужны порталы – проще говоря, пути транспортировки их самих и пойманных призраков. Непревзойденные мастера устанавливать порталы – род Кайтэнов. Также Кайтэны известны как Истребители демонов.

Роза вскинула глаза на Тамэо, и та слегка усмехнулась:

– Да, в том числе и демонов Нацу-нэ. Ведь мы освобождаем тех призраков, которых похищают Корио, и возвращаем их на Землю. Мы считаем, что они необходимая часть духовной атмосферы вашей планеты. И очищать от них Землю – все равно что нарушать природное равновесие, необходимое людям.

Роза тотчас вспомнила маму и ее призрачных друзей, потом тех, кого видела в «вагоне». Может быть, та женщина с ребенком и девушка в окровавленной и обожженной одежде тоже кому-то нужны и дороги? А вот Серого отморозка лучше было бы, конечно, не возвращать на Землю! Пусть бы болтался по вселенским тропам, пока его не прикончил бы кто-нибудь из скитальцев-оборотней!

– Некоторые призраки людям очень нужны! – воскликнула Роза. – Конечно, есть и такие монстры, как Серый отморозок, от которого вы нас спасли, но все же призраки – это как бы добрые воспоминания, которых людей нельзя лишать! Пожалуйста, вы не могли бы передать это племени Корио или Кайтэну?

Тамэо расхохоталась, и Розе показалось, что у нее в мозгу зазвенели цимбалы.

– Об этом должны позаботиться Творцы Вселенной, – наконец выговорила Тамэо. – Именно они дают задания Ловцам призраков. И те не смеют ослушаться. А от Кайтэна лучше держаться подальше, ты сама могла в этом убедиться. Я тоже! Один раз моя тропа уже пересеклась с его путем. По вашему человеческому счету это произошло примерно тридцать пять лет назад. Мы схватились… но это была неравная битва! Даже враги не нападают на женщин, которые заняты продлением жизни! Как вы это называете – я ждала ребенка. Но Кайтэны подлы по сути своей! Они преследуют только свою цель – истребление демонов! Кайтэн набросился на меня и тяжело ранил. Однако мне все же удалось ускользнуть, скрывшись на Земле.

– А ваш ребенок… он родился? Он жив? – изумленно спросила Роза.

– У меня есть кокэ-нэ, то есть дочь, и кокэ-си, что значит дочь моей дочери.

– Дочь вашей дочери? То есть внучка? У вас есть дочь и внучка? – недоверчиво воскликнула Роза. – И как они выглядят?! Как вы? Или как люди?! Или как те… которые напали на Корио?!

Тамэо засмеялась, и у Розы снова зазвенело в голове:

– Неужели ты не понимаешь, что оборотни потому и называются оборотнями, что могут менять обличье? И сами выбирают его для себя. Я кое-что слышала о тех существах, которые называются оборотнями у людей. У ваших оборотней есть только один образ для перевоплощения. Это или волк, или кошка, или лошадь, или лиса, или ворона… Один образ! Но мы, скитальцы-оборотни Вселенной, обладаем свободой выбора! Мои соплеменники, напавшие на транспорт с призраками, избрали себе образы, подходящие для устрашения противника и для битвы. Твой Корио, знаешь, тоже надел на себя красивую земную маску! Хотя, не стану отрицать, Корио все красавчики, хотя и в другом смысле, чем это понимают люди! Я в свое время тоже, как вы выражаетесь, с ума сходила по одному из них. И моя кокэ-нэ – моя дочь! – она была рождена от одного из Ловцов призраков. А ведь Корио и Нацу-нэ – смертельные враги!

– Вы как Джульетта! – прошептала Роза с невольным восхищением. – Вы с ним были как Ромео и Джульетта!

Тамэо посмотрела на нее с таким выражением в своих узких, длинных зеленых глазах, что Роза поняла: демоница Нацу-нэ отлично знает, о чем идет речь!

– Я уже говорила тебе, что все скитальцы-оборотни могут выбирать для себя образы по своему желанию, – продолжала Тамэо. – И я выбрала для своей кокэ-нэ, для своей дочери, человеческий образ. Более того – я сумела сделать так, что этот образ стал для нее постоянным. Она росла и развивалась как человеческое существо.

– А вы когда-нибудь представали перед своей дочерью в своем истинном обличье? – спросила Роза. – Она знала, кто вы на самом деле? А ваша внучка видела вас?

Тамэо качнула головой:

– Нет. Я… давно потеряла их обеих.

Она искоса взглянула на эту чрезмерно любопытную девчонку.

Разговор становился опасным! Не только потому что слишком затянулся и время, стиснутое в кулаке, начинало колоться и сопротивляться, вырываясь наружу. Разговор становился опасным прежде всего потому, что не всё, далеко не всё Тамэо могла объяснить этой девочке!

Люди отличаются от скитальцев-оборотней не только тем, что не могут изменить по своей воле облик, не способны перемещаться в пространстве со скоростью звука, не умеют управлять временем и материей и дышат только кислородом. Они отличаются также отношением к детям.

Для скитальцев-оборотней родить ребенка – все, равно что посадить цветок и пойти дальше, не поливая его. Может быть, вырастет… Может быть, нет! Впрочем, Кайтэны и Корио куда крепче привязаны к своим родичам и соплеменникам, чем демоны Нацу-нэ.

Однако Тамэо на Земле сделала для своей дочери все что могла. Она отнесла ее на порог некоего заведения, где воспитывались дети, лишенные родителей. Она даже не сразу умчалась прочь – подождала и убедилась, что девочку подобрали, внесли в дом… Теперь Тамэо могла вздохнуть свободно и всецело позаботиться о себе, о восстановлении своего организма, измученного родами и последствиями тяжелого ранения.

Она, возможно, умерла бы где-нибудь в земном закоулке, если бы ее не подобрал человек. Потом он стал ее мужем, и это был воистину прекрасный человек, достойный той любви, которую испытывала к нему Тамэо. Единственное, чего она не могла ему дать, – это ребенка. Демоницы из племени Нацу-нэ способны произвести на свет только одно дитя! А муж Тамэо очень любил детей, поэтому он работал в одном из детских домов, куда попадали лишенные родителей малыши… и среди его воспитанников оказалась не кто иная, как дочь Тамэо.

Конечно, произошло это не само по себе. У Тамэо осталось еще достаточно возможностей управлять теми случайностями, которые определяют судьбу обычного человека!

Тамэо не интересовалась своей кокэ-нэ. Просто иногда муж рассказывал ей о своих любимых воспитанниках. Катя Насонова была одной из них. Почему ее назвали именно так, Тамэо не знала и знать не хотела. Однако фамилия «Насонова» отдаленно напоминала название ее родного племени… настолько же, насколько имя «Тамара Демьяновна» напоминало о демонице Тамэо!

А потом в этом унылом, уродливом детском доме устроил свой портал один из Кайтэнов…

Тамэо всегда чувствовала, когда Кайтэны или Корио оказывались поблизости. И всегда знала, чем они занимаются. Недаром она была сильной демоницей!

И она решила наблюдать за Кайтэном.

Для наведения порталов всегда выбираются именно те сооружения, которые находятся на перекрестье незримых путей, пронизывающих Землю: путей, по которым перемещаются демоны, призраки, оборотни и прочие… словом, те, кого люди называют нечистью.

Кайтэн был уверен в своей безопасности. И этот Истребитель демонов, которому было скучно и утомительно стоять и ждать, пока Ловцы призраков исполнят свою миссию, решил немного поразвлечься.

Дом, которым сделался Кайтэн, начал играть с детьми. Он проникал в незамысловатый мир их мыслей и желаний – и моделировал для каждого крошечную Вселенную сбывшихся мечтаний. Там дети находили себе воображаемых родителей, там они жили не в приюте, а в родных домах, там они путешествовали по неведомым странам… Они там даже ели и пили самые вкусные яства и напитки! То есть им только казалось это…

О, Кайтэны большие мастера морочить людям голову! Пожалуй, в этом они превосходят всех скитальцев-оборотней!

А потом дети начали исчезать. Сначала пропал один. Потом второй. И наконец пропала кокэ-нэ…

Катя.

Дочь…

Директор детского дома, муж Тамэо, был убежден, что дети просто убежали.

Такое случалось!

Конечно, пропавших искали по всему этому большому городу и по всей этой огромной стране, однако Тамэо не сомневалась, что дети по-прежнему оставались в том же здании, заблудившись на его тайных тропах и не желая их покидать!

Другое дело, что никто из обычных людей не мог пройти по тем же тропам…

Тамэо заглянула в дом глазами своей дочери – и нашла двоих детей… увы, уже мертвыми!

Их смерть не была мучительной: не чувствуя голода и жажды, они уснули вечным сном в счастливом мире своих мечтаний, не желая возвращаться в унылую, безрадостную реальность.

Но Тамэо знала одно: это Кайтэн лишил их жизни! Истребитель демонов, он стал убийцей людей – просто ради забавы.

Дочь Тамэо еще оставалась жива. Однако медлить было нельзя! Вот-вот и она станет очередной жертвой Кайтэна!

Тамэо понимала: если разрушить портал, удастся спугнуть или даже уничтожить самого Кайтэна. И спасти девочку! Но надо ухитриться сделать это так, чтобы не пострадали другие дети и взрослые.

При этом Тамэо не хотелось причинить вред и Корио. Традиционно демоны Нацу-нэ сражались с Ловцами призраков и стремились разрушить все их замыслы, однако ей самой Корио не сделали ничего плохого, а значит, убивать кого-то из них было бы несправедливо. Кроме того, она помнила о былой любви…

Поэтому Тамэо дождалась, когда Ловец призраков со своей добычей покинул Землю, и навела на здание – портал Кайтэна – свои чары.

Конечно, за годы жизни в образе человека она утратила кое-какие демонические способности, однако возжигать вселенские костры не разучилась!

И вот среди бела дня всех обитателей детского дома внезапно охватила непонятная, мучительная, неодолимая тревога, которая заставила их броситься на улицу. Воспитатели во главе с директором буквально гнали тех, кто замешкался, вон из дома! И едва только последний человек покинул здание, как в нем вспыхнул страшный пожар. Люди пытались бороться с ним – но как может человек бороться с Тамэо, особенно если она задалась целью уничтожить Кайтэна?!

Да, ей удалось застать его врасплох. Он не успел свернуть портал и погиб.

Все видели страшный взрыв, после которого от дома осталась лишь одна стена брандмауэра, да и та покореженная. Когда погибают Истребители демонов, и не такое может случиться!

Но самое страшное потрясение еще только ожидало людей. На обугленных обломках здания лежали тела двух пропавших детей – не тронутые ужасным пожаром мертвые тела! А рядом нашли чуть живую от слабости третью девочку, которая напрочь забыла о том, что с ней происходило в доме и по каким тропам она блуждала.

Тамэо позаботилась об этом! Больше никаких сверхъестественных способностей у нее не осталось. Тамэо постаралась, чтобы ее кокэ-нэ была избавлена от тех даров, которые мешали бы ей оставаться обычным человеком и наслаждаться обычной жизнью. Правда, некоторые, совсем незначительные свойства Тамэо потом внезапно проявились в ее кокэ-си… Но демоница надеялась, что они не осложнят жизнь этой девочке.

Впрочем, надо постараться избавить ее даже от таких мелочей, как умение видеть скитальцев-оборотней и порталы. Ни к чему ей это. Она должны все забыть – и забудет!

…А тогда, много лет назад, после непонятного пожара, люди сделали все, чтобы скрыть столь невероятный и необъяснимый случай. Они ведь не любят невероятного и необъяснимого. О происшедшем не писали в их газетах, не рассказывали по телевидению. Однако какие-то слухи все же блуждали. Возможно, именно из-за этих слухов на месте сгоревшего дома больше ничего не решались строить. Здесь так и остался пустырь…

Пустырь, на котором затем создал свой портал очередной Кайтэн!

– Почему вы молчите? – раздался тихий голос, и Тамэо очнулась от воспоминаний.

– Потому что мы пришли, – сказала она, показывая на яму, темневшую у них под ногами. – Сейчас вы с Денисом вернетесь тем же путем, которым пришли. Это самая прямая дорога.

– Я туда не хочу, – пробормотала Роза. – Не хочу!

Тамэо только повела своей длинной бровью, а Роза вдруг обнаружила себя стоящей на дне могилы. Чихов по-прежнему висел на ее плече, как довольно увесистый рюкзак. Даже странно, что она почти не замечала его тяжести…

Роза с опаской взглянула на Тамэо, которая оказалась рядом, высоко вскинув руку с зажатым в кулаке временем.

Похоже было, что времени это здорово надоело, так оно пульсировало и искрилось!

– Ничего не бойся, – сказала Тамэо. – Просто дай мне руку. И держи Дениса как можно крепче! Хорошо?

Роза смотрела на Тамэо. Что-то не то было в ее словах, в ее голосе – что-то, навевавшее печаль…

– А мы еще увидимся? – спросила Роза с тревогой.

– Нет, – качнула головой Тамэо.

«Мы не увидимся, потому что время моей земной жизни истекло. Пора, давно пора мне возвращаться на вселенские дороги скитальцев-оборотней! Конечно, Кайтэн будет преследовать меня и пытаться отомстить… Мы не увидимся, и ты забудешь и обо мне, и обо всем, что с тобой происходило, и о том, что я тебе рассказала. Я не стану открывать тебе всю правду, как открыла ее Корио. Именно поэтому он бросился тебе на помощь и с готовностью пожертвовал ради тебя жизнью. Корио гораздо больше похожи на людей, чем мы, демоны Нацу-нэ. Для Корио жизнь их родичей дороже собственной… даже если в крови этого родича есть еще и кровь демоницы Нацу-нэ и человека…»

– Прощай, не грусти, – сказала Тамэо, слегка сжимая руку Розы.

– Тогда ладно, если так нужно, то прощайте, – чуть обиженно пробормотала она. – Но я вам желаю всего хорошего и когда-нибудь увидеть вашу дочку и… вашу… – Она нахмурилась, вспоминая, а потом старательно произнесла: – И вашу кокэ-си! Вашу внучку!

– Я уже увидела ее, – сказала Тамэо и разжала руку, в которой держала время.

В то же мгновение ее глаза расширились и начали менять цвет. Из зеленых они, потемнев, стали черными, потом, через темно-багровый, красными, алыми, оранжевыми, ярко-желтыми… и вдруг словно затопили Розу золотым сиянием. Но за миг перед тем как она ослепла от этого жгучего света, Тамэо выкрикнула какое-то слово.

Это был приказ, которому нельзя не повиноваться.

И Роза повиновалась…

* * *

– Что ты здесь делаешь, Карамзина? – раздался рядом мальчишеский голос, и Роза неохотно повернула голову.

Чихов.

Конечно! У кого еще может быть такой противный голос!

– Стою, – буркнула она. – А что, нельзя?

– Да стой, жалко, что ли? – уныло пожал плечами Чихов, разглядывая свой телефон и ожесточенно тыча пальцем в экран.

– Ты поосторожней, – посоветовала Роза. – Стучишь, как в дверь! Сенсоры такого не любят. Сломаешь!

– Да он уже сломался, – пожаловался Чихов. – Сначала завис, я его перезагрузил, а в нем вся память взяла да очистилась. Представляешь?! Вообще все исчезло. Контакты, звонки, фотографии, музыка, тема экрана, календарь…

– Ужас! – сочувственно вздохнула Роза. – Обидно, да?

– Еще как… – простонал Чихов.

В эту минуту из-за угла выбежала, мелко перебирая лапками, кошка – серенькая и пушистенькая. Обвилась вокруг ног Розы, подняла зеленые глаза, мяукнула вопросительно: мол, у тебя кусочка колбаски, случайно, нету, мур-мяу?

– Извини, ничего нет, – развела руками Роза.

Кошка, впрочем, не слишком огорчилась: видимо, была сыта, а про колбасу спросила просто так, на всякий случай. Выбрала пятачок земли посуше, села, уложила хвост вокруг лапок и внимательно уставилась на пустырь неподвижными глазами.

Что она там высматривала, было совершенно непонятно. Брандмауэр разрушенного дома, засыпанные снегом развалины, чахлая березка, чудом проросшая сквозь кирпич… Смотреть не на что. Но еще непонятней, почему кошка вдруг подскочила метра на два – и дала такого деру! И серый хвост трубой!

– Да что ты?! – испуганно крикнула вслед Роза, но кошка ничего не ответила и мигом скрылась за тем же углом, из-за которого вышла.

– Ну и ну, – сдавленным голосом пробормотал Чихов. – С ума кошка сошла, не иначе.

– Говорят, кошки и собаки видят призраков, – сообщила Роза.

Чихов повертел пальцем у виска и скрылся в сумерках.

Наверное, домой пошел.

Роза постояла, подумала – и тоже пошла домой, изредка оглядываясь на пустырь.

С тех пор как мама рассказала сегодня потрясающую историю про свое детство, эти развалины бывшего детдома казались Розе необычайно романтичными и таинственными.

Розе вдруг очень захотелось сфотографировать этот живописный брандмауэр. Достала телефон, нажала на экран, однако ничего не произошло. Завис, что ли? Нажала на кнопки перезагрузки, однако на дисплее вдруг вспыхнула надпись: «Вы уверены, что хотите вернуться к заводским настройкам?» И еще две надписи: «ОК» и «Нет».

– С чего это вдруг? – удивилась Роза. – Я просто перезагрузиться хотела. Какие могут быть заводские настройки?! Нет, конечно!

Она решительно коснулась надписи «Нет», и экран погас. А когда вспыхнул снова, Роза глазам своим не поверила! Экран выглядел так, как раньше: когда Роза только получила этот телефон ко дню рождения. Она просмотрела список контактов, сообщений, фотографий… Исчезло все! Совершенно как у Чихова! Только если у него просто заглючил телефон, то Роза, наверное, все же нечаянно нажала на кнопку «ОК».

Вот же ужас! Свинство! Сколько хлопот теперь… Контакты восстанавливать, фотки из компьютера обратно перезагружать.

Ладно, что попусту тут стоять, мерзнуть и сокрушаться? Скорей домой – приводить телефон в порядок!

Роза убежала, и внезапный ветер дунул ей в спину с такой силой, словно решил прогнать отсюда прочь.

* * *

Она убежала…

Кайтэн посмотрел ей вслед и захлопнул дверь, в которую когда-то входил Корио с ловушкой, полной призраков, а потом ворвались эта девчонка и ее приятель. Свернул портал и убрался с Земли.

Незаметно сделать это не удалось: пришлось поднять довольно сильный ветер, но Кайтэн думал о другом.

О том, как все повернулось…

Ловцов из племени Корио больше не будут присылать на Землю. Тамэо удалось убедить Совет в том, что люди заслуживают права разбираться со своими призраками самостоятельно.

Может быть, это и неплохо, однако до чего же тоскливо будет Кайтэну влачить существование Истребителя демонов без малейшей надежды вернуться когда-нибудь на эту чудесную планету и как следует повеселиться в качестве портала!

«Ну а вдруг… а вдруг когда-нибудь вернусь?! – подумал он с надеждой. – Чего только не случается во Вселенной!»

Злая вода

Пока ты смотришь в бездну,

бездна тоже смотрит в тебя.

Фридрих Ницше

Сначала я подумала, что наконец-то вернулась прачка. Давно пора! Но это пришла маленькая человечица. Нет, существо женского пола у людей называется как-то по-другому… ох, забыла, пока сидела в клетке. А надо бы вспомнить. Это полезно. Когда я пытаюсь вспомнить человечий язык, сразу начинаю лучше соображать. А то еле двигаюсь в клетке – вяло, сонно, как будто уже начала разлагаться.

Почему прачка меня заперла? Боится, что убегу? Но куда?! Некуда мне бежать, вот беда. Долго одна не проживу… Но и в запертой клетке дышать трудно. Когда же появится прачка?! Так ведь и в самом деле можно разложиться.

Ого, вспомнила! Маленькая человечица называется «девчонка». Разложение называется «смерть». К нам разложение иногда приходит быстро, а иногда устаешь его ждать и даже зовешь. Говорят, из людей после смерти вырастают деревья. Я бы тоже хотела стать деревом. Люди боятся смерти, стараются отсрочить ее… Наверное, потому, что не готовы покинуть свой мир. Ничего не предчувствуют! За них предчувствую я. Когда вечная тьма подкрадывается к кому-то из них, я плачу и кричу. Только они не видят моих слез, а если слышат рыдания – пугаются еще больше. Не понимают, что я пытаюсь их спасти! Иногда это удается…

Но этой маленькой человечице, то есть этой девчонке, до смерти еще далеко. Конечно, может случиться всякое. Неожиданно, вдруг… Если она лунной ночью встретится с прачкой – живой не уйдет.

Зачем она здесь? Зачем явилась в этот дом?

Но что это она делает? Открывает мою клетку?! Ох, какое счастье! Мне нельзя слишком долго дышать жабрами. Нужно обязательно хоть иногда пользоваться легкими. Как хочется поскорей собраться, вынырнуть, глотнуть свежего воздуха! Точно так же мне нельзя оставаться долго на суше, а если я вдохну дым сожженных деревьев – это сразу погубит меня.

Ну открывай же, открывай клетку!

Мне придется быть осторожней. Если девчонка увидит меня, когда я соберусь, произойдет то самое «вдруг», которое может подвести ее к смерти. Нет, я пока ничего для нее не предчувствую, но все-таки перепугаться она может так, что лишится рассудка.

Так и быть. Я подожду. Я позабочусь, чтобы этого не случилось.

Главное, чтобы девчонка потом не закрыла мою клетку!

Впрочем, есть выход. Я могу быстро собраться, показаться ей и напугать так, что она…

Что? Лишится рассудка?

Я не желаю ей зла. Я не сделаю ей ничего плохого!

Конечно, если она не вздумает закрыть клетку.

* * *

Дверь в дом была приоткрыта, но Василиса стояла да стояла перед крыльцом, никак не решаясь подняться по ступенькам. А до этого она так же долго стояла перед приотворенной калиткой, не осмеливаясь войти во двор. И этот двор, где она когда-то играла, и родной дом, куда они с бабулей иногда наезжали из Городишка в Стерлядку (так называлась эта деревня, потому что здесь и впрямь в давние времена щедро ловилась стерлядь), сейчас казались чужими. Конечно: ведь за последние два года сюда ни разу не выбрались, вот и отвыкла. Не тянуло в Стерлядку ни Василису, ни бабулю после гибели Виктора Рыбакова – бабулиного сына и Василисиного отца. Все это время дом простоял пустой, запертый, а весной его сняла какая-то иностранка. До конца лета сняла. Звали ее странно и красиво: Занна Керено. Наверное, итальянка. Хотя кто их разберет, этих иностранцев с их именами!

Бабуля и Василиса очень удивились: да разве в полузаброшенной, полуразрушенной, полуразвалившейся, почти необитаемой рыбачьей деревне на берегу Волги что-то может заинтересовать чужеземную гостью? После того как Волга начала пожирать берега, даже дачники на лето не заявлялись в Стерлядку: опасно! Пойдешь купаться или поедешь на рыбалку – а на тебя кусок берега свалится. И не факт, что сможешь из-под него выбраться. Не всем это удавалось… А то, что однажды в Волгу обвалился именно тот кусок земли, на котором располагалось старое кладбище, вообще в ужас людей привело. Ничего себе радость, ничего себе удовольствие – видеть, как на волнах качаются мертвые тела, плывут кресты или мимо берега дрейфует небольшая флотилия гробов!

Все эти пакости начались года четыре назад, когда остров Туманный, который носился да носился по волжским волнам – то по течению, то против него, преимущественно мимо Городишка, – вдруг остановился напротив Стерлядки. Возможно, конечно, ничего общего между остановкой острова и обрушением берегов не было, однако Туманный[42] – это непростой остров! Рассказывали, что там можно увидеть огромного черного четырехглазого пса; что на берегу стоит береза, а на ее ветвях висит огромная мертвая змея, которая иногда плачет; рассказывали, будто там героически погибли два колдуна – вернее, призраки двух колдунов: один был древним викингом, а второй древним африканцем… Никто не знал, правда это или нет, но на всякий случай люди побаивались плавать к острову, тем более, по слухам, причалить к нему было вообще невозможно.

Словом, поблизости с островом Туманный жить стало довольно опасно, и с чего бы сюда принесло эту иностранку, было непонятно, однако вскоре выяснилось, что ее специально пригласили в Россию для какого-то исследования: она занималась очисткой природных водоемов. Бабуля и Василиса очень удивились такому совпадению: ведь отец Василисы Виктор Рыбаков последний год своей жизни работал в международной фирме «Aqua pura», то есть «Чистая вода», и занимался тем же, что и Занна Керено, пока не погиб где-то в Северной Франции.

То, что Занна Керено была коллегой покойного Василисиного отца, конечно, перевесило чашу весов в ее пользу. К тому же она сама предложила очень высокую плату, так что бабуля все-таки позволила ей поселиться в старинном и очень красивом доме Рыбаковых. Деньги лишними не бывают: Василиса это хорошо понимала. Они с бабулей жили на ее зарплату директора библиотеки в Городишке и на пенсию за Василисиного отца. Так-то на жизнь хватало, но всегда ведь хочется чего-то еще!

Занна Керено исправно отправляла почтовыми переводами деньги за апрель, за май, за июнь, а потом делать это стало невозможно. Волны подмыли край берега, где стояла почта, ну и… «рухнул последний оплот цивилизации», как выразился Женька Шварц, друг детства, так сказать, а теперь и одноклассник Василисы. Его семья перебралась в Городишко два года назад, после того как в Волгу свалилась единственная в Стерлядке школа. Женька там учился, а его родители работали. Женькина бабушка, баба Катя, уезжать не захотела: ее дом стоял в безопасном конце Стерлядки, можно сказать в самом лесу, и она ничего не боялась. Впрочем, даже баба Катя чуть было не утонула однажды, но выбралась и с тех пор заявляла, что у нее против утопления выработался иммунитет.

Женька приезжал к бабе Кате на каникулы, но без сверстников было в деревне скучно, и вот наконец он уговорил Василису поехать с ним сразу после экзаменов. А заодно навестить иностранку и получить с нее плату за июль и август. Сотовой связи в Стерлядке и ближайшей к ней деревне Песчаной никогда не существовало, так что отправить деньги через мобильный банк тоже было нельзя. Бабуля Василисы созвонилась по обычному телефону с бабой Катей (собственно, это именно Женькина бабушка весной стала посредницей между Занной Керено и Рыбаковыми), попросила предупредить о Василисином приезде, приготовить деньги, чтобы та их забрала, – и вот девочка стоит перед крыльцом родного дома, но никак не решается в него войти.

И, честно говоря, никакого энтузиазма от возвращения, как говорится, в родные пенаты она не чувствует!

«Угораздило же этих маляров так затянуть ремонт в бабулиной библиотеке! – уныло подумала Василиса. – Неохота мне тут оставаться одной. Хотя… зачем вообще оставаться? Получу деньги, переночую у бабы Кати (у иностранки этой ночевать неохота, да и неудобно как-то), а завтра уеду в Городишко. Главное – автобус не пропустить! Однако войти все же надо. В конце концов, это наш дом! Может быть, эта тетка иностранная просто не заметила, что я здесь, поэтому не выходит? А как мне ее называть, интересно? Занна… а отчество ее как? Хотя у иностранцев отчеств не бывает. Или госпожой Керено звать? Да ну, какая она мне госпожа! Ну вот правда, угораздило же бабулю завязаться с этим дурацким ремонтом!»

Мысли снова покатились по наезженной колее, но Василиса, сердито тряхнув головой, отогнала их и взбежала по ступенькам. Она помнила их скрипучими, однако сейчас они не скрипнули ни разу. И дверь отсырела и разбухла.

Дожди тут шли постоянно, что ли? Ну да, наверное, вот и на улице сыро…

Василиса с силой толкнула отяжелевшую дверь, вошла на веранду – да так и ахнула. Солнце играло в стеклах, поэтому с улицы было не разглядеть, что посреди просторной веранды стоит большая, почти в человеческий рост, ржавая бочка, накрытая крышкой. В скобу на бочке оказался нацеплен замок. Василиса зачем-то потянула его и убедилась, что он не закрыт, только дужка продернута.

Почему-то ужасно захотелось открыть бочку. Но вдруг появится хозяйка?

Василиса сбросила рюкзак прямо на пол и на цыпочках пролетела по комнатам, мимолетно отмечая то, что осталось прежним, а что изменилось с присутствием здесь новой хозяйки. Да вроде ничего особенно и не изменилось… Даже пачки газет (бабуля не любила читать новости в Интернете) по-прежнему лежали на стоящей в прихожей полке для обуви. Появились какие-то большие чемоданы, наверное иностранные и с иностранными вещами. В одной из комнат были горой набросаны очень красивые платья. Пол, похоже, давно не мыли и даже не мели… Зато комнату, в которой Василиса когда-то жила, она нашла тщательно убранной. Правда, с окна были сняты плотные шторы, а весь письменный стол занимала широкая плоская каменная ваза (раньше ее не было!), в которой плавал удивительно красивый белый цветок, похожий на кувшинку.

Неужели эту комнату приготовили для Василисы? Тогда, наверное, придется заночевать здесь – хотя бы из вежливости… Ну ладно, поживем – увидим, решила она и пошла дальше осматривать дом.

Заглянула в обе ванные, на первом этаже и на втором. Перед отъездом в свою последнюю командировку отец сделал такой ремонт, что односельчане ходили к Рыбаковым как на экскурсию, но больше всего дивились этим ванным.

Из кранов шла только холодная вода: бойлер был выключен. Ну может, иностранка закаляется!

Василиса удивилась: в каждой ванной на крючках висело по нескольку штук длинных синих купальных халатов. Возможно, после закаливания иностранке становится так холодно, что она надевает сразу два-три халата, чтобы согреться? Их, наверное, оптом купили – чтобы подешевле, оттого и одинаковые.

А вообще: какое дело Василисе до этих странностей?

Из кухни остро пахло рыбой, и понятно почему: на столе оказалась навалена свежая, недавно выловленная – еще подергивающая хвостом! – рыба (правда, отнюдь не стерлядь, а так, мелочевка: пескарики-карасики да пара сомиков). Больше никаких следов хозяйственной деятельности Василиса не обнаружила, как и присутствия людей.

Тем лучше! Можно быстренько заглянуть в бочку.

Василиса вернулась на веранду, посмотрела во двор – никого! – а потом сняла замок и не без труда откинула с бочки крышку.

Лучи солнца, пронзавшие стекло веранды, высветили воду до самого дна, и стало видно, как на свет со всех сторон бросились малюсенькие головастики. Заметались, словно обрадовавшись, и начали водить такие веселые хороводы, что Василиса невольно рассмеялась. Таких головастиков она никогда не видела: эти крохотульки отсвечивали в солнечных лучах то серебром, то золотом. Интересно, какие лягушки из них вырастут?

Странно: неужели такая огромная бочка предназначена для этих малюсеньких головастиков? И зачем они вообще? Может, их как-то используют для очистки вод? Говорят, бывают рыбки, с помощью которых в южных странах делают педикюр. Мама Василисиной подруги Лерки ездила на Кипр и потом рассказывала, что побывала в таком салоне: эти рыбки осторожно откусывают чешуйки огрубевшей кожи на пятках и на пальцах. Правда, Василиса не могла вспомнить, как они называются. Нет, ну правда, почему бы не разводить головастиков, питающихся мусором, который засоряет водоемы! Очень может быть, в бумагах отца что-нибудь об этом написано. Бабуля его заметки забрала в город, подготовила к печати статью, она вышла в каком-то научном журнале, но Василиса ничего в ней не поняла. Надо будет перечитать – когда подрастет и поумнеет. Если поумнеет!

Ну ладно, хватит столбом стоять, надо закрыть бочку, а то вернется Занна Керено, увидит, что Василиса тут похозяйничала – неудобно получится…

Только она взялась за крышку, как с улицы раздался крик:

– Васька! Васька, ты тут?

Васька, главное! Ну сколько можно просить?!

От злости Василиса обо всем забыла и вылетела на крыльцо как злая пуля. Хотя добродушную пулю вряд ли кто-нибудь когда-нибудь где-нибудь видел. Но возможно, просто не успевал разглядеть…

Она так спешила, что поскользнулась на отсыревших ступеньках, и худой рыжеволосый мальчишка, облокотившийся на забор, воскликнул:

– Васька, не делай реверансы на ступеньках – это очень опасно!

– Слушай, если ты меня еще раз назовешь Васькой, я всегда буду звать тебя только Рыженей, Рыженькой, Рыженечкой! – огрызнулась Василиса.

– Уверяю вас, вы ошибаетесь, сударыня, – ухмыльнулся мальчишка. – Меня зовут гораздо проще, и вы меня знаете гораздо лучше, чем вам кажется.

Василиса и не хотела, а рассмеялась:

– Откуда это? «Тень»? «Обыкновенное чудо»?

– Не угадала: и та, и другая цитата из «Золушки», – сообщил рыжий и захохотал.

Звали рыжего Женька Шварц.

Он, конечно, был малость чокнутый: в этом Василиса ничуть не сомневалась. Например, он любил читать пьесы. Вы знаете человека, который любил бы читать пьесы?! Василиса думала, что таких людей на свете нет – кроме ее бабули. Ну, бабуля все-таки библиотекарь, а в молодости училась на филфаке, ей как бы простительно… Но вот примерно год назад, шаря по стеллажам в бабулиной библиотеке, Шварц наткнулся на сборник пьес Евгения Шварца и пришел в такой восторг, узнав, что они со знаменитым драматургом полные тезки (совпадали и имя, и отчество, и фамилия!), что махом прочитал весь сборник. От пьес он пришел в еще больший восторг, такую же книжку раздобыл себе, не раз ее перечитывал и теперь надо и не надо, к месту и не к месту так и сыпал забавными цитатами. Память у него была просто исключительная!

Вы знаете человека, который цитировал бы Евгения Шварца? Не какого-нибудь блогера там знаменитого, а драматурга Шварца? Ну понятно, по его пьесам знаменитые фильмы поставлены: «Золушка», «Убить дракона», «Обыкновенное чудо», «Тень», «Сказка о потерянном времени»… Но чтобы его все время цитировать? И чтобы делал это не какой-то пожилой тридцатилетний человек или вообще древний старик за пятьдесят, а тот, кому всего четырнадцать? Ну разве можно сомневаться, что такой человек – чокнутый?! И бывало трудно понять: этот Шварц такой остроумный или того Шварца цитирует. Хотя обычно Шварц и сам заботился о том, чтобы назвать цитируемую пьесу. Как бы подчеркивал свою начитанность и оригинальность, а проще говоря выпендривался и хвастался.

– Повидалась со своей иностранкой? – спросил Шварц, отхохотавшись.

– Она никакая не моя, – дернула плечом Василиса. – И ее дома нет. Я посмотрела в комнатах – пусто. А как баба Катя поживает?

– Кашу поставила варить – пшенную, твою любимую. Сказала, чтобы мы через час пришли обедать, – сообщил Шварц. – Хвалилась, что сегодня каша будет какая-то несусветная, особенная!

– Спасибо, – обрадовалась Василиса, – я о пшенной каше бабы Кати тайно мечтала. У меня от наших утренних бутербродов одни воспоминания остались в желудке.

– А здесь что, перекусить нечего? – удивился Шварц.

– Только сырая рыба на кухне. А вообще я не искала: ведь это, можно сказать, чужой дом.

– Дом пуст, ворота открыты, двери отперты, окна настежь, – задумчиво продекламировал Шварц. – Как хорошо, что я честный человек… Слушай, да ведь не так уж он и пуст! – Он удивленно таращился через плечо Василисы, и та обернулась.

На крыльце стояла девчонка в длинном, до пола, синем купальном халате – таком же, какие Василиса видела в ванных комнатах. Короткие, очень светлые волосы были мокрыми и прилипли к голове. Похоже, только что купалась.

Опять загадка. Василиса заглядывала в ванные. Но там никого не было…

А может быть, эта девчонка принимала душ в огороде за домом? Там с незапамятных времен стояла старая деревянная кабинка с металлическим баком наверху. В бак собирали дождевую воду. В жару самое то поплескаться под таким душем!

Наверное, это дочка Занны Керено. Правда, баба Катя ни про какую дочку не упоминала… Впрочем, какая Василисе разница – одна иностранка тут живет или с семейством?

– Привет, – сказала Василиса. – Я внучка Марьи Ивановны Рыбаковой. Это наш дом, это мы вам его сдали. Я бы хотела с твоей мамой встретиться. Она когда вернется?

Девчонка стояла не шелохнувшись.

– Если она иностранка, то, может, по-нашему и не понимает, – пробормотал Шварц. – Так что зря стараешься. – И вопросил: – Тю э де кель пэи?

Шварц поинтересовался, из какой страны прибыла эта барышня, по-французски, поскольку в их школе учили французский. Потом подумал, призвал на помощь эрудицию и вопросил на английском:

– Вэ а ю фром?

Ты, дескать, откуда?

Девчонка, которая старательно прислушивалась к их голосам, даже шею вытягивала, чтобы лучше слышать, спустилась с крыльца и пошла по дорожке, осторожно переставляя ноги. Похоже было, что она этим своим ногам не слишком доверяет, даже побаивается: а вдруг одна или другая откажет? Руки она при этом держала в карманах халата, который был ей слишком длинен и волочился по дорожке.

Когда незнакомка подошла ближе, стало видно, что у нее большие очень светлые, как бы серо-белые, немного выпуклые глаза. Казалось, что на тяжелых нависших веках совершенно нет ресниц. А может, ресницы были, но тоже очень светлые, практически белые, оттого и казалось, будто их нет. Брови разглядеть тоже оказалось невозможно.

Девчонка на вид была примерно ровесницей Василисы, но явно не могла похвастаться тем, что тоже отличница и победительница олимпиад по литературе и истории. Да и с иностранными языками, судя по всему, у нее наблюдались проблемы. Выражение лица туповатое какое-то, а взгляд, который она медленно переводила с Василисы на Шварца и со Шварца на Василису, был, как бы это помягче выразиться, какой-то заторможенный.

Страшненькая, неприятная… и какая-то… ну, какая-то не такая.

Странная!

Василисе стало не по себе.

– Слушай, Шварц, пошли отсюда, – пробормотала она, потянув на себя калитку, но тут же вспомнила, что рюкзак остался в доме.

Придется вернуться. Василиса сделала шаг к дому, однако девчонка загородила выложенную камнем дорожку – ну никак не обойти. А клумбы, обрамляющие камни, заросли травищей так, что по ним запросто не проберешься.

Между тем Шварц не оставлял попыток пообщаться с этой странной незнакомкой.

– Я Шварц! – сообщил он, ткнув себя в грудь указательным пальцем. – А это Васька, то есть, пардон, Василиса. А тебя как зовут? Нэйм, преном, понимаешь? – опять блеснул он знанием иностранных языков и повторил: – Я – Шварц, она – Василиса! А ты кто?

Девчонка хлопнула своими безресничными веками, приоткрыла рот, постояла так немножко, словно что-то вспоминая, а потом вдруг хрипло изрекла:

– Тусег Ырка!

– Ирка! – обрадовался Шварц установившемуся взаимопониманию, но девчонка качнула головой так резко, что с ее коротких волос в разные стороны полетели капли воды, и повторила:

– Тусег Ырка!

– Получается, ее зовут Тус… ну, как-то так, да еще Ырка, – пробормотала Василиса. – Она Ырка по батюшке? Туся Ырковна? Тася Ырковна?

– Туся? Тебя зовут Туся? – предположил Шварц. – В смысле Натуся? Или тебя зовут Тася? В смысле Натася? Или все-таки Ырка, в смысле Ирка?

Девчонка снова качнула головой:

– Тусег! Тусег Ырка!

– Пожалуй, имя Тусег, а Ырка – это фамилия такая, – переглянулись Василиса и Шварц. – То есть ее можно просто Тусег называть?

Девчонка свела к переносице безволосые надбровные дуги (как бы нахмурилась) и, показав на себя, повторила все так же настойчиво:

– Тусег Ырка!

– Только полностью, значит, разреша… – пробормотал Шварц – и осекся, уставившись на руку девчонки.

А кто бы на его месте не осекся? И кто бы на эту руку не уставился?!

Василиса не сомневалась: теперь именно у них со Шварцем сделалось туповатое выражение лица и заторможенный взгляд. Потому что в этой руке была зажата небольшая рыбка.

Сырая рыбка.

Надо думать, одна из тех, которых Василиса видела на кухонном столе…

В следующее мгновение Тусег Ырка поднесла ее ко рту, смачно откусила голову и принялась жевать. Но это еще ничего! Девчонка вынула из другого кармана другую руку, в которой была зажата еще одна рыбка, и принялась откусывать от них поочередно, громко жуя и громко глотая – прямо с чешуей и костями.

– Какое сказочное свинство! – пробормотал Шварц. Это тоже была реплика из «Золушки».

Правда, на Тусег Ырку довольно обидное остроумие Шварца не произвело никакого впечатления. Она догрызла рыбок, вытерла пальцы о халат, перевела взгляд своих прозрачных бесцветных глаз сначала на Василису, потом на Шварца… и облизнулась.

Она облизнулась!

– Ой нет… – выдохнула Василиса.

– Я потерял сознание, остались одни чувства, – хрипло процитировал Шварц знаменитое «Обыкновенное чудо», распахивая калитку, хватая Василису за руку и выдергивая со двора. – Пошли отсюда, быстро!

Василису не надо было подгонять. Ребята пронеслись по улице, потом, скользя по глинистому спуску, сбежали к Волге, то и дело опасливо оглядываясь.

Наконец они укрылись за тальниковыми[43] зарослями, моющими ветви в прибрежных волнах, и сели на перевернутую старую, с пробитым дном и облупившейся краской лодку. Обоим было немного стыдно, что так ретиво драпали от какой-то белоглазой девчонки, поэтому делали вид, что их ну очень интересует облако тумана, которое висело примерно над серединой реки. С тех пор как приплыл остров, туман тут прочно обосновался. Проникнуть сквозь его завесу было невозможно, причалить к острову тоже. Впрочем, к этим причудам природы в Стерлядке притерпелись быстро. В самом деле, чего только не бывает на свете!

Наконец ребята сконфуженно переглянулись.

– Цветов я забыла нарвать, и рюкзак там остался, – пробормотала Василиса. – Как его теперь забрать?

– Да в вашем бывшем саду одни сорняки, – возразил Шварц. – У бабы Кати нарвешь, сделаешь хороший букет. А за рюкзаком давай я сбегаю? Авось эта, как ее там, Тася-Ирка меня не съест!

– Нет уж, – мотнула головой Василиса. – Лучше без опытов над живыми людьми! Потом попросим твою бабу Катю с нами туда сходить. Деньги у иностранки забрать всяко надо. Ну и рюкзак заодно. Главное, чтобы эта Занна Керено домой сегодня вернулась. Я бы прямо этим вечером уехала, да больше автобуса не будет. Придется завтра.

– Серьезно уезжать собралась? – недоверчиво покосился Шварц. – Да брось. Испугалась, что ли, этой ненормальной?

– Ты, что ли, не испугался? – фыркнула Василиса. – Ненормальные – они самые опасные. Неизвестно, что у них на уме.

– Ну, так-то оно так, конечно, – пробормотал Шварц, задумчиво царапая ногтем облупленную краску на борту лодки.

– Слушай, а час уже прошел? – жалобно спросила Василиса. – В смысле уже можно к бабе Кате идти? Мне от страха еще больше есть захотелось.

– Если у наших или в нашем мире что-нибудь съешь или выпьешь – навсегда останешься с нами, а все свое, живое, забудешь навсегда! – раздался незнакомый голос.

От неожиданности Василиса подскочила и принялась озираться. Голос был… как неживой. Без всякого выражения, пустой какой-то. Но при этом поскрипывал, будто песок под чьими-то шагами.

Однако на берегу не видно ни души. В кустах прятаться никто не мог: сквозь тальниковые заросли бесшумно не прокрадешься.

– Ты что? – удивленно уставился на Василису Шварц.

– Ты разве не слышал? – настороженно спросила она.

– А что я должен был слышать?

Василиса нахмурилась. Шварцу нет никакого резона врать. Почудилось ей, что ли?

Наверное, почудилось.

Шварц тоже поднялся:

– Да и правда, двинули. Но я еще хотел в магазин зайти печенья купить. А то у бабы Кати из сладкого только варенье, а я его терпеть не могу.

– Впадаешь в детство? – улыбнулась Василиса. – Зайдем, конечно, купим. Тем более что здесь печенье вкуснее кажется, чем в Городишке и даже в Нижнем. Хотя то же самое «Юбилейное».

– Как говорится, свежий воздух – лучшая приправа, – авторитетно кивнул Шварц. – Хотя здесь воздух уже не сильно свежий. Гнильцой попахивает.

– Я это давно чувствую, – сморщилась Василиса. – Да и с чего ему свежим стать? Ты забыл, что здесь было? Кладбище здесь было…

Она старалась не смотреть на воду. Кресты и мертвецы уже давненько не всплывали, по берегу разросся тальник, жители Стерлядки привыкли к пологому спуску, который теперь вел к воде прямо от деревни: сюда перетащили лодки, с этого бережка отправлялись на рыбалку, но Василиса, приезжая в Стерлядку, никогда не забывала бросить здесь в воду букет цветов – желательно из их сада.

Для мамы…

Когда Василиса родилась, отца дома не оказалось: как всегда, был в командировке. Виктор Рыбаков рассчитывал вернуться к октябрю, но роды начались раньше времени, потому что Мария, его жена, пошла на кладбище навестить могилы своих родителей – и слишком близко подошла к обрыву. Голова ли у нее закружилась, наклонилась ли слишком низко к воде – неизвестно: она сорвалась и упала в реку. Марию вытащили оказавшиеся поблизости рыбаки, она родила дочь им в руки – и умерла. Бабуля проклинала себя, что недосмотрела за неосторожной снохой, но первым делом теперь надо было растить малышку. Походы с цветами к маминой могилке Василиса помнила с самого раннего детства. А потом тот край берега тоже обвалился и боˊльшую часть кладбища снесло в Волгу. Теперь приходилось цветы бросать в волны.

– Перестань, не вспоминай это, – тихо сказал Шварц. Он сразу понял, о чем думает Василиса. – Как советует мой знаменитый тезка и однофамилец в пьесе «Тень», надо учиться выбрасывать из головы то, что заставляет страдать. Легкое движение головой – и все. Вот так. Попробуй.

Шварц начал было демонстрировать «легкое движение головой», но замер, уставившись за спину Василисе. Лицо у него сделалось совершенно обалдевшее. Василиса тоже обернулась и увидела, как из-за тальников с хохотом вырвалась Тусег Ырка. Ее длиннющий купальный халат волочился по песку. Девочка вбежала в воду, плюхнулась плашмя, нырнула, скрылась из глаз, а через мгновение синий халат всплыл и заколыхался на волнах.

Тусег Ырка не показывалась.

– Она что, башку разбила о дно?! – встревоженно вскрикнул Шварц, но в это мгновение Тусег Ырка вынырнула, с силой вырвавшись из воды. На миг блеснула ее спина, обтянутая золотисто-серебристой тканью купальника, а может быть, это Василисе просто почудилось в мельтешении брызг. Тусег Ырка снова ушла под воду, и снова вынырнула, и снова скрылась в волнах, которые так и вскипали от ее резких, сильных движений.

– Неужели поедание сырой рыбы так на нее подействовало? – с нескрываемой завистью спросил Шварц. Сам он плавал очень плохо, хотя родился и вырос у Волги. Еще совсем маленьким был, когда увидел сон будто утонул – и больше не мог преодолеть страха перед водой. Ну а Василиса ненавидела реку с тех пор, как туда обрушилось кладбище. Вообще желающие искупаться теперь уходили подальше от Стерлядки – вверх по течению.

– Ой, пошли отсюда, а? – попросила Василиса. – Надоела мне эта бесноватая. Да пусть хоть на остров уплывет.

– Она может, – проворчал Шварц, по-прежнему не тая зависти.

Ребята поднялись в гору и направились к магазину. Около крыльца дремал косматый черный пес. Одно ухо у него было рыжее, другое белое. Услышав шаги, пес открыл один глаз и угрожающе глухо зарычал.

– Привет, Бродяга! – обрадованно окликнул Шварц. – Василиса, помнишь его? Он еще нашу школу охранял. Ишь ты, а говорили, он тогда со школой в воду рухнул. Очень рад, что ты живехонек и ничуть не изменился. Такой же чумазый, как раньше! Ну и вонючий! Мылся бы хоть иногда. Теперь магазин охраняешь? Таким запашком всех покупателей распугаешь.

– Кстати, магазин закрыт, – сказала Василиса, брезгливо морща нос: от Бродяги и правда разило какой-то гнилью. – Видишь, замок на дверях…

– Магазин откроется сегодня, не в курсе, Бродяга? – спросил Шварц.

Пес окинул их мрачным взглядом, поднялся, потянулся и потрусил прочь.

– Наверное, это значит «нет», – огорчился Шварц. – Слушай, беда: придется ненавистное варенье есть. Неужели не дождаться мне веселья и радости? Ведь так и заболеть можно!

Это тоже была цитата из «Золушки», вспомнила Василиса.

– Не горюй, – утешила она приятеля, – завтра печенья купим до отхода автобуса. Пошли скорей кашу есть!

Повернув за угол к дому бабы Кати, ребята увидели, что какая-то растрепанная женщина в мужской рубахе и джинсах яростно колотит увесистой палкой по доскам забора.

– Тетя Таня, вы что?! – заорал Шварц, бросаясь вперед. – Вы чего забор ломаете?! Что он вам сделал?!

Женщина обернулась, и теперь Василиса узнала ее: это была продавщица из магазина. Из ее глаз текли слезы.

– Твоя бабка воровка, слышь, Женька! – завопила она, всхлипывая. – Увела мою корову и возвращать не собирается! И врет, главное, будто ей эту корову подарили! Наглость какая! Кто такой щедрый, чтобы подарки тебе делать?!

– Ты чего городишь, Татьяна? – раздался басистый голос бабы Кати. Уперев руки в бока, она стояла на крылечке, отчего ее хорошо было видно из-за забора: высокая румяная толстуха в линялом ситцевом платье. – С ума сошла?! Твоя корова еще когда пропала? Сколько лет тому? С какого это перепугу она бы вдруг оказалась у меня?!

– Она, милушка моя, она, красавица незабываемая, – запричитала Татьяна. – Комолая[44] – это первое дело, а второе – что у нее слева пятна белые елочкой такой с холки к брюху спускаются. Приметная корова! Я видела, как ты ее в сарай вела! Верни мою Зорюшку!

– Опомнись, Татьяна! – выкрикнула баба Катя. – Ты чего по вчерашнему дню рыдаешь? Твоя Зорюшка-то почему пропала? Добро бы в лесу заплутала или в болото угодила, а то ведь вместе с краем кладбища в волжский омут ухнула! Видели люди, как она потом на спине плыла по течению. Дохлая уже! Да мы с тобой тоже видели!

– А может, она потом выбралась! – простонала Татьяна. – Может, оклемалась, ожила! Ты же, Катерина Ивановна, тоже потонула было, я ж помню, а потом выбралась! На другой день домой вернулась!

– Так я человек, у меня голова разумная, а не башка костяная коровья, да еще комолая! И я в самом деле на другой день вернулась, а не через невесть сколько лет! Другая это корова, дру-га-я! – убеждала баба Катя. – Говорю же, мне ее иностранка эта подарила, которая в рыбаковском доме живет. Можешь сама у нее спросить. Подарила в благодарность, что я ей такой хороший дом нашла, что с бабулей Васькиной обо всем договорилась.

Василиса фыркнула. Шварц покосился на нее и подмигнул. Понятно, что строптивая девчонка не осмелится попросить бабу Катю, чтоб не называла Васькой!

– Татьяна! – вдруг раздался из-за угла суровый окрик, а потом показался широкоплечий мужчина в камуфляжной майке и таких же штанах. – Ты где ходишь, почему магазин закрыла? Там уже очередь на километр выстроилась!

Василиса и Шварц переглянулись. Три минуты назад около магазина было пусто. Ну никак не могла успеть очередь на километр выстроиться! Впрочем, на уроках литературы уверяли, будто применение метафор вообще, и гипербол в частности, усиливает впечатление, производимое текстом или речью. Гипербола насчет километровой очереди, похоже, произвела на продавщицу впечатление. Она погрозила бабе Кате палкой и кинулась за угол, бросив напоследок:

– Воровка!

Баба Катя мстительно ухмыльнулась, глядя ей вслед. Потом повернулась и к ребятам и, мигом сделавшись приветливой, доброй и ласковой, позвала:

– Заходите, детки, каша давно упрела!

– Сейчас, – ответил Шварц, – мы тут кое-что забыли. Минуточку! – Он схватил Василису за руку и потащил за собой.

– Ты куда? – озадачилась она.

– Магазин же сейчас откроется! Успеем печенья купить. Ну не могу я варенье есть, понимаешь?! Не могу!

– Да там же очередь километровая, а я с голоду умираю…

– Да и не набралось бы в Стерлядке народу на такую очередь, даже если бы все разом отправились в магазин! – хохотнул Шварц. – Не переживай: всего-то дел на каких-нибудь пять минут.

– А вдруг Татьяна ничего не захочет нам продавать? – забеспокоилась Василиса. – Она же с бабой Катей поссорилась…

– Спорим, все обойдется! – отмахнулся Шварц.

Василиса только вздохнула. По опыту знала: спорить с этим типом бесполезно.

Кстати, «этот тип» оказался прав: в магазине они провели ровно пять минут, ведь «километровая очередь» состояла из одного человека – того самого любителя гипербол в пятнистой майке.

Стоило им войти – продавщица, конечно, метнула свирепый взгляд, а продав печенье, не преминула все же поинтересоваться, отчего это бабка не сварила им кашку на молочке от краденой коровы. Ребята сделали вид, что не слышат. Ну правда, не ввязываться же в бессмысленный спор с женщиной, которая верит, будто утонувшая четыре года назад корова могла ожить! На счастье, вошли другие покупатели, и вот уже Василиса и Шварц мчались к дому бабы Кати с четырьмя пачками печенья «Юбилейное».

– Наконец-то! – буркнула хозяйка, едва они вошли. – Опять свое печенье притащили! Деньги девать некуда! А кто будет летошнее варенье доедать? Выбрасывать его, что ли? Уберите эту дрянь магазинную с глаз долой, чтоб я ее не видела. Быстро руки мыть – и за стол!

По очереди побренчав носиком рукомойника и вытерев руки чистым вафельным полотенцем, висящим рядом на крючке, ребята уселись за стол. Баба Катя проворно выставила каждому по глубокой тарелке, почти доверху полной пенистого молока, посреди которого возвышалась золотисто-желтая горка пшенной каши и солнышками отсвечивали пятнышки растаявшего масла. Шварц и Василиса взяли ложки, склонились к тарелкам, переглянулись – и осторожно положили ложки на стол.

– Яды, яды, свежие яды, – шепнул Шварц. И подмигнул Василисе: – Пьеса «Тень».

Цитата пришлась очень кстати.

– Чего это ты там болобочешь? – грозно нахмурилась баба Катя. – И почему не едите ничего? Что не так?! Васька, как тебе не стыдно, я ж твою любимую кашу…

– Извините, – пролепетала Василиса, снова берясь за ложку и снова ее откладывая. – Извините, я…

– Баб, ты не обижайся, – сморщился Шварц, – но в кашу вроде какая-то тухлятина попала.

– Что?! – грозно нависла над ним баба Катя. – Чего городишь?! Или печенья по пути налопались, аппетит перебили?

– Да ничего мы не налопались, – буркнул Шварц. – Но ты сама понюхай. Каша пахнет какой-то гадостью. Как будто гнилой рыбой.

Баба Катя схватила его тарелку и чуть ли не сунула туда нос. В сердцах стукнула посудиной об стол:

– Да вы издеваетесь, что ли?! Каша пахнет кашей! Молоком свежим пахнет! Чего выдумываете?!

Ребята переглянулись. Василиса выбралась из-за стола и отошла подальше. Шварц не зря говорил, что у нее нюх собачий. Гнилостный запах она ощутила, как только вошла в дом, но думала, что почудилось, а когда решилась и все-таки шевельнула ложкой кашу, вонь сделалась невыносимой. Девочку чуть не вырвало. Шварц не так остро чуял запахи, но и до него долетело. Но баба Катя почему ничего не почувствовала? А что если…

Ребята переглянулись.

– Баб, а ты это… – осторожно спросил Шварц, – ты только запах не слышишь или вкуса тоже не чувствуешь? Слушай, а у вас в Стерлядке никто поганую ковидлу не подцепил? Ты не могла заразиться? Тут же все без масок ходят! Давай я сбегаю в магазин, оттуда позвоню, врача вызову, чтобы тебе ПЦР-тест сделали.

Баба Катя покачнулась и схватилась за стол.

– Что?! – сдавленно прорычала она. – В магазин сбегаешь позвонить? Опозорить меня перед всеми хочешь? Чтобы Танька меня не только воровкой называла, но и чумой заразной?! А ну ешьте кашу или…

– Баб, ты не злись, кашу мы есть не будем, – сурово прервал ее Шварц. – Давай лучше чаю с печеньем попьем, а?

– Никакого чаю вам не будет! – разбушевалась баба Катя. – Идите отсюда! Ишь приехали! Корову ради них дои! Кашу им полдня вари! А они оскорбляют меня почем зря! Забирайте свое поганое печенье и ешьте его на улице, ясно?

– Я вам а) отомщу, б) скоро отомщу, в) страшно отомщу? – уныло вопросил Шварц, в очередной раз цитируя «Золушку».

Василиса понимала, что надо бы как-то успокоить бабу Катю, подольститься к ней, но запах гнилой рыбы сделался уже невыносимым: девочка боялась даже рот открыть, чтобы не вырвало, и молча выскочила на крыльцо. Шварц вылетел следом, держа в руках пакет с печеньем.

– Пускай буря утихнет, – выпалил он, сбегая по ступенькам. – Сами будем восстанавливать угасшие силы. Надо было, конечно, термос из рюкзака забрать, там еще чай оставался, да я боялся, баба Катя меня прибьет, если хоть на минутку задержусь. Никогда ее такой не видел. Даже не знаю, отчего она больше разошлась: из-за того, что кашу не ели, или из-за того, что про ковид заговорили. Ладно, надеюсь, к вечеру все успокоится, а то неизвестно, где мы ночевать будем.

За спинами ребят со звоном распахнулось окно.

– Чтоб я вас тут больше не видела! – высунувшись, гневно закричала баба Катя. – Идите вон в Васькин дом – может, пустят вас, а нет – так под забором переночуете! С печеньем своим!

Из окна вылетел рюкзак – Шварц метнулся вперед как заправский вратарь, который ловит роковой мяч. Поймал! И гордо заявил:

– Я не волшебник. Я только учусь. Но ради того, чтоб не разбился термос с чаем, я способен на любые чудеса! – Заглянул в туго набитый рюкзак: – А это что такое?.. Ну надо же, как баба Катя разозлилась: даже конфеты не взяла, которые я ей в подарок привез! А кстати, вот интересно, почему она сказала, что корову нарочно для нас доила? Коров же по утрам в обязательном порядке доят, правильно?

Василиса пожала плечами:

– Не знаю, мы никогда корову не держали: молоко покупали или у Татьяны – ну, у продавщицы этой, или у кого-то еще. А у твоей бабы Кати вообще никогда коровы не было, сам знаешь. Нечего удивляться, что она не знает, когда надо доить. Но давай уже наконец поедим. Я почти на грани голодного обморока!

Они спустились к Волге и уселись на ту же облупленную лодку, на которой сидели недавно. Ветер переменился: дул теперь с берега, и гнилью от воды не тянуло. Ребята с легкостью (долго ли умеючи!) прикончили по пачке печенья, запили чаем, переглянулись и начали было распечатывать по второй пачке, как зашумел тальник, заскрипел песок – и из кустов вывалилась Тусег Ырка. Она была в том же самом купальном халате, а может, и в другом, но тоже в синем и мокром, испачканном в песке. Волосы у девчонки по-прежнему были мокрехоньки – наверное, только что купалась. Своими круглыми выпуклыми глазами она таращилась на печенье с таким изумленным и вместе с тем опасливым выражением, что ребятам стало смешно.

– Хочешь? – протянула ей Василиса одну печенюшку.

Тусег Ырка осторожно взяла ее, осмотрела, обнюхала, лизнула, подумала – и схрумкала на счет «раз». В глазах ее появился воистину детский восторг.

Василиса отдала Тусег Ырке всю пачку, и странная девчонка расправилась с ней с радостью и воодушевлением.

«Бедолага, – сочувственно подумала Василиса. – Такое впечатление, она ест печенье впервые в жизни. Неужели мамаша ее только сырой рыбой кормит? Как-то странно… родная дочка все-таки… Мне мама, если бы живая была, творожное печенье пекла бы и желе клубничное делала! Я бы попросила – и она бы сразу сделала…»

– Слушай, Василиса, по-моему, она еще хочет, – громким шепотом сообщил Шварц, и девочка отвлеклась от своих мыслей.

И в самом деле – рядом с Тусег Ыркой валялись уже две обертки от печенья (ага, значит, и Шварц с ней поделился!), и она с вожделением поглядывала на коробку конфет, ранее предназначавшуюся бабе Кате. Шварц очень необдуманно оставил рюкзак приоткрытым, и Тусег Ырка ее увидела. Ну что ж, глаз у нее алмаз, даром что белый, и соображает она быстро!

– А у нее диабета не будет? – опасливо спросила Василиса, но опоздала: Тусег Ырка уже выхватила коробку из рюкзака и открыла ее с какой-то свирепой жадностью. Сунула в рот конфету прямо в обертке – и тут же с отвращением выплюнула. Слезы выступили у нее на глазах, и эти бесцветные, прозрачные глаза стали еще больше, а взгляд сделался таким жалобным, что Василиса почувствовала: ей безумно жаль эту странную и, по всему видно, несчастную девчонку. Она взяла конфету из коробки, развернула и протянула Тусег Ырке. Та растерянно поморгала, потом сцапала конфету с ладони Василисы и положила в рот. Только сейчас Василиса заметила, какие странные у Тусег Ырки руки: короткопалые, почти без ногтей. И – ой-ой-ой! – у нее было всего четыре пальца! На миг подступила острая брезгливость, когда эти странные и очень холодные пальцы коснулись ладони, но Василиса справилась с собой: криво, но все же улыбнулась…

Однако глаза Тусег Ырки вдруг остекленели, лицо исказилось ужасом. Она бросилась к воде и сильно наклонилась над ней.

– Объелась твоя новая подружка! – драматическим шепотом сообщил Шварц, который все это время с искренним интересом наблюдал за обеими девочками. – Сейчас ее вырвет, наверное… Эй, да что это она делает?!

Тусег Ырка действительно вела себя странно: вбежала в волны по колени и принялась с силой бить ладонями по воде, поднимая снопы брызг и выкрикивая что-то неразборчивое.

Этот крик был истошным и пронзительным, он пугал до дрожи! У Василисы сжалось сердце. Только сейчас она заметила, что реку заволокло туманом, который становится все гуще. Солнечные лучи едва-едва пробивались сквозь него. Все вокруг сделалось вдруг мрачным, тусклым, а уж какой стужей повеяло! Вот странно – ветра нет, а туман наплывает, и волны нахлестывают на берег, едва не сбивая Тусег Ырку с ног.

Шварц подхватил рюкзак и за руку оттащил Василису подальше от воды. Они не знали, что делать: то ли попытаться успокоить Тусег Ырку, увести ее домой, то ли зажать уши, ведь крик уже перешел в ультразвук, он не просто наполнил уши – он пронзал мозг… Но самым удивительным и пугающим оказалось зрелище волн, которые так и вспенивались и вскипали от ударов ладоней Тусег Ырки по воде, а потом уходили от берега столь стремительно, словно спешили на середину реки, а может быть, на другой берег, а может быть, к острову Туманный, который исчез в тумане, сгустившемся над рекой…

– Серега! Сереженька! – раздался вдруг жалобный голос, и Тусег Ырка умолкла, словно испугавшись, а Василиса со Шварцем, хотя не были ни Серегой, ни Сереженькой, обернулись. Со стороны села на берег бежала Татьяна – та самая продавщица местного магазина, у которой вышли контры с бабой Катей. Бежала и кричала: – Возвращайся, родненький! Куда тебя понесло, когда туман идет?!

Она выбежала на берег, но тут Тусег Ырка снова завопила и забила ладонями по воде. Татьяна кинулась на нее, толкнула, да так, что девчонка упала в воду. Волна накрыла ее с головой, потащила на глубину, а Татьяна все билась в истерике, все звала своего Сереженьку…

Это было какое-то сумасшествие – ну вот никак иначе назвать происходящее Василиса не могла! Все кружилось перед ней, будто кто-то взял за шею и начал отвинчивать голову. Она с трудом поднялась, вцепившись в Шварца и еле удерживаясь на ногах.

– Смотри! – вдруг прохрипел Шварц. – Смотри на реку! Смотри, что делается!

Василиса кое-как притормозила головокружение, взглянула на Волгу – и ахнула: волна мощным валом шла к берегу, а туман клочьями откатывался в обратном направлении, словно эта волна его разметала… нет – словно испугавшись чего-то… И вдруг из этого тумана проклюнулось что-то черное и прямоугольное. Василиса не сразу поняла, что это лодка… которую принесло к берегу кормой вперед! Двое парней, сидящих в ней вцепившись в борта, уставились неподвижными испуганными глазами на берег, потом, словно очнувшись, один из них, долговязый, белобрысый, заорал:

– Мама! Мама, я вернулся!

– Сереженька! – взрыднула Татьяна, бросилась к нему, помогла выбраться из лодки, потащила вверх по песчаной дороге, обнимая и твердя: – Домой, сыночек, миленький, домой скорей! Ох, я уж думала… я уж думала…

За Серегой на берег вылез второй парень, потащил сетки, сачок, мешки какие-то, и в эту минуту из-под лодки, придерживаясь за нее, медленно выбралась Тусег Ырка – мокрая, кутаясь в свой дурацкий мокрый синий халат, смахивая с лица воду. Василисе показалось, что она не дышит.

Это была так странно… и так страшно! Да ведь она, бедняга, чуть не утонула, ее Татьяна швырнула в воду, ее сшибло волной, как она не захлебнулась – просто удивительно!

– Она, видно, испугалась до полусмерти, воды нахлебалась! Васька, бери рюкзак, а я Тусег Ырку поведу, проводим ее домой, – скомандовал Шварц, решив, что в острые минуты жизни не до церемоний.

Он оказался прав: Василиса не обратила на «Ваську» никакого внимания.

Шварц подхватил Тусег Ырку под руку, скомандовал:

– Крошки мои, за мной! (еще одна реплика из «Золушки»!) – и все трое потащились по берегу.

Татьяна по-прежнему всхлипывала да причитала, потом обернулась и погрозила Тусег Ырке кулаком:

– Я вот до тебя доберусь! Я вот покажу тебе, как волны колыхать, как шторм накликать!

– Вот теперь я верю, что баба Катя никакой коровы у нее не крала, – пробурчал Шварц. – Ну сумасшедшая она, сразу видно!

– Это точно, – подтвердила возмущенная Василиса, со страхом оглядываясь на Волгу.

Вода успокоилась, туман развеялся, сияло солнце.

Что это было? Откуда что взялось? Почему навалился туман? Что делала Тусег Ырка с волнами?

Непонятно…

* * *

Туман липнул к лицу как паутина, забивал ноздри, мешал дышать. Василиса пыталась вдохнуть ртом, но туман набился в горло, а потом приклеился к зажмуренным глазам. Василиса остановилась, торопливо прикрыв ладонями уши, чтобы туман не проник в них. Это было ужасно – вдруг ослепнуть, онеметь, да еще и оглохнуть. Она чувствовала себя совершенно беспомощной. К ней могли подкрасться с любой стороны, ее могли ударить, убить, захватить в плен. Кто это сделал, Василиса не знала, не понимала – только чувствовала, что ее словно заключили, запечатали в какой-то шелестящий, вздыхающий, шипящий кокон, который исторгает одно тихое, чуть слышное слово «Опас-с-снос-с-сть… опас-с-снос-с-сть…»

Нет. Какое-то другое слово!

Она чуть приоткрыла уши – и тотчас донесся слабый голос:

– Вас-с-силиса… Вас-с-сенька моя… Вас-с-сютка!

Чей это голос? Он хорошо ей знаком. Но этого не может быть! Васюткой называл ее только отец!

Она с трудом пошевелилась. Попыталась открыть глаза, но увидела только лицо, только голову отца – остальное таяло в тумане. Хотела крикнуть «Папа!» – но не смогла.

– Тише, – прошелестел голос отца. – Молчи. Никто не должен знать, что я жив. Я спасся чудом. Но мне грозит опасность, страшная опасность! И не только мне, но всем людям. Всем живым людям… Ты должна утром найти лодку и приплыть на остров. Как услышишь, что птицы поют – ах, как они поют! – в ту сторону и направляйся. Я буду ждать тебя там. Приезжай, Васютка! Только никто не должен знать, где я. Помни – не говори никому. Я должен опасаться всех и каждого. Пока мои враги уверены, что я погиб, у меня есть шанс выжить. Прошу тебя, Васютка, помоги! Спаси меня и всех остальных! – Голос отца стих.

Василиса не успела зажать уши, и паутина полезла в них, мерзко зашуршала, заскрипела, а потом поползла по шее, обвила горло, руки… Василиса заметалась, рванулась что было сил, чуть не упала откуда-то – и села.

Села на кровати, с которой только чудом не свалилась!

«Это был сон. Ну да, а как же! Ты что, думала, это явь?»

Думала явь…

Василиса потерла руки – казалось, к ним по-прежнему липнет паутина. Огляделась.

За незашторенным окном брезжит рассвет. Она сидит на своей бывшей кровати в своей бывшей комнате. Ну да, заночевать и ей, и Шварцу пришлось в доме Рыбаковых. Загадочная иностранка Занна Керено так и не появилась. Но может быть, она приехала ночью и сейчас спит?

Так или иначе, надо сбежать быстро и тихо. То, что обязательно нужно плыть на остров, у Василисы не вызывало никаких сомнений. Голос отца, просьба отца – это было ответом на ее многолетние тайные мечтания: папа не погиб, он вернется! Сколько раз девочка мечтала, что чудо произойдет, что отец просто попал в какую-то беду, вынужден скрываться, но все-таки появится дома! Василиса часто вспоминала, как перед самым отъездом отца встала ночью попить и услышала тихие голоса. Отец собирал вещи, искал потерявшийся фирменный блокнот и рассказывал бабуле, что не вполне понимает методы работы фирмы «Aqua pura». Да, ее ученым удалось вывести микроорганизмы, которые уничтожают пластик и другой опасный, неразлагающийся, порой ядовитый мусор. Но почему начальство велит проводить эти опыты в подводных пещерах с самой чистой, уникально чистой водой? Сначала работали в Корнуолле, потом продолжили в Бретани[45]… Отец тогда обмолвился, что его бывший напарник Игорь Свиридов, тоже русский, потребовал у начальства объяснений, но их не получил и, разозлившись, уехал, ни с кем не простившись. Даже расчет не захотел получить!

А вскоре водолаз Рыбаков погиб. Нет, не во время исследования подводных пещер – по пути к очередному объекту. Сорвался с крутой скалистой тропы над морем и утонул. Очевидно, угодил в глубокую впадину, так что найти его тело не смогли. Именно поэтому Василиса с бабулей так долго не могли поверить в его смерть – все ждали, ждали: а вдруг вернется…

Но Виктор Рыбаков не вернулся. Однажды баба Катя брякнула: мол, его к себе забрала Маша, покойная жена. Ее могила теперь на дне Волги, вот и захотела, чтобы муж оказался к ней поближе.

Ох, как рассердилась бабуля! Накричала на бабу Катю, а потом почти год с ней вообще не разговаривала. А Василиса тогда только плечами пожала и ничего бабе Кате не ответила. А что отвечать на такую глупость? Отец утонул где-то в Атлантическом океане, а мамина-то могилка – на дне Волги…

Но неужели папа не утонул?!

Василиса подумала-подумала и начала собираться. Надела джинсы и кроссовки. Вообще-то вчера в них было жарковато, да и сегодня жара навалится, поэтому лучше бы идти в бриджах и босоножках, но на острове трава, наверное, высокая, поэтому джинсы и кроссовки для поездки туда – самое то. Причесалась, заплела косу и вышла из комнаты. Однако ванная на втором этаже оказалась занята: слышно было, как из крана льется вода и громко фыркает Шварц.

Ничего себе – этот засоня умудрился встать в такую рань! Ну как теперь от него смыться? Ведь отец просил никому ничего не говорить. Однако без Шварца обойтись будет сложно: Василиса почти не умеет грести… Ладно, как-нибудь справится с веслами, только уходить надо побыстрей.

Она крадучись спустилась на первый этаж, поспешно умылась в маленькой нижней ванной, пошла было к выходу – и вдруг остро захотела есть. Может, прихватить что-нибудь с собой из холодильника? Открыла дверцу и даже головой покачала при взгляде на забитые продуктами полки…

История наполнения этих полок заслуживает отдельного описания.

Вчера, когда ребята привели домой Тусег Ырку, странная девчонка была просто никакая! Ее трясло, слезы так и лились по щекам…

– Живую воду, живо, живо! – бормотал Шварц, цитируя «Тень», но Тусег Ырка и так наплакала реки и озера, да еще и с волос и с многострадального синего халата текло-струилось неостановимо.

Василиса включила бойлер и начала было наполнять ванну горячей водой, но Тусег, сердито что-то буркнув, быстро переключила кран на холодную. Василиса махнула рукой на причуды этой странной девчонки и пошла на кухню, где, посвистывая и уныло глядя в окно, сидел Шварц.

– Слушай, это что было вообще? – спросила Василиса. – Или нам все привиделось?

– Не надо размышлять – это слишком страшно, как написал один знаменитый драматург в своей пьесе «Дракон», – махнул рукой Шварц. – Я с ним совершенно согласен. Кроме того, я уже проголодался, от печенья остались одни воспоминания, а на пустой желудок мне всегда делается еще страшнее. Потому что перспективы поесть – никакие. – И уныло вздохнул.

Причина его уныния была Василисе понятна: ничего, кроме сырой рыбы, в доме по-прежнему не имелось. Холодильник оставался пустым. А ведь, как известно, еда – это лучшее лекарство против стресса. Предположим, для Тусег Ырки в качестве антистресса сойдет и сырая рыба. А другим как быть?!

– Слушай, весь мир таков, что стесняться нечего, – буркнул Шварц, добавив как бы в скобках: – Это из «Обыкновенного чуда» – и продолжил нерешительно: – Я к чему веду? Так есть охота, что, может, перестать стесняться и пойти с повинной головой к бабе Кате? Она небось уже отошла, накормит нас чем-нибудь нормальным?

Василиса пожала плечами. Возвращаться к бабе Кате не хотелось. Ну вот не хотелось, и все! Даже почему-то боязно было.

– Давай лучше посмотрим, сколько денег у нас осталось, и сходим в магазин.

– А толку-то? – безнадежно вздохнул Шварц. – Татьяна нас с порога пинками погонит. Вспомни, какая она была на берегу. Уж думал, с кулаками накинется! А главное, – он взглянул на часы, – магазин до пяти работает, а уже семь. Если честно, к бабе Кате мне тоже неохота. Придется эту рыбу жарить!

Василиса скривилась. Рыбу жарить?! Без масла?! Без соли?! Без муки?!

В эту минуту кто-то постучал в дверь.

– Наверное, иностранка вернулась, – обрадовался Шварц. – Может, привезла какую-нибудь еду?

Ребята наперегонки кинулись к двери, распахнули ее – и замерли: на крыльце стояли продавщица Татьяна и белобрысый долговязый Сереженька. Теперь Василиса вспомнила: этот мальчишка учился двумя классами старше и славился своим задиристым, хулиганистым характером. Сейчас, впрочем, он выглядел сконфуженным и смирным. И Сереженька, и Татьяна держали в руках объемистые пластиковые пакеты и с явным облегчением брякнули их на пол.

– А где иностранкина дочка? – спросила Татьяна. – Как ее, Тасей, что ли, кличут? Или Иркой? Никак не разберусь! Мы вот покушать ей принесли – поблагодарить, значит. Ходят слухи, ее, бедняжку, одной сырой рыбой кормят. Тут вот творожок, сметанка, колбаска, прянички да разного такого-всякого домашнего соленья-варенья, ну и огурчики свеженькие с нашего огорода, и малина… Вы тоже угощайтесь, тут на всех хватит.

Василиса растерянно моргнула:

– Да вы ж, тетя Таня, вроде ругались на берегу…

– Да я ж не знала, – с покаянным видом брякнула Татьяна. – Я ж и подумать не могла, что Тася – или Ирка, да хоть горшком назови! – спасала моего сыночка и его товарища. Да ты сам расскажи, Сереженька!

Сереженька покраснел, долго мялся, путался в словах, но наконец смог поведать, что до самого острова они доплывать не собирались, думали где-то на середине реки порыбачить. Но только остановились и закинули удочки, как вдруг услышали: кто-то чудесно на острове поет. Птица какая-то. И поет лучше соловья! Быстренько смотали снасти и поплыли туда: очень уж любопытство разобрало! – но округу вдруг заволок туман, да так, что не видно стало острова, а по воде поплыли какие-то белые, в красных пятнах, жгуты – наверное, водоросли. Парни захотели посмотреть, что это такое; начали было подгребать ближе, как вдруг раздался ужасный крик, визг, вопль, да такой, что чудесного птичьего пения из-за этого шума стало почти не слышно, а потом поднялись волны, и лодку понесло к берегу. Рыбаки сначала пробовали грести против волн: им все еще было любопытно поглядеть на красные водоросли, да и надеялись, что пение возобновится, – но тут водоросли стремительно приблизились к лодке и начали оплетать весла. Сладкие трели совсем стихли, а пронзительный вопль сделался оглушительным. Волны словно раздвоились: одни отталкивали скрученные в жгуты водоросли подальше от весел, а другие тащили лодку к берегу. Теперь уж гребцы почуяли неладное и стали сами вовсю орудовать веслами. Так и вырвались из тумана, а заодно от пугающих красно-белых водорослей. А тут, на берегу, эта девчонка, как ее там, криком кричит и по воде хлещет, волны нагоняя… – Сереженька умолк и не без труда отдышался, как бы заново пережив эти ужасы.

– Пойдешь налево – просто лес, пойдешь направо – тоже лес. Но если ты в дупло полез, перед тобой волшебный лес! – провозгласил Шварц, с трудом сдерживая улыбку.

– Лес-то здесь при чем? – обиженно буркнул Сереженька. – На реке дело было! Не понял, что ли?

– Понял, понял, – торопливо закивал Шварц. – Это я просто «Сказку о потерянном времени» процитировал.

– Ага, значит, думаешь, я сказки рассказываю? – набычился Сереженька. – А я правду говорю! Чистую правду!

– Эх, ребятушки, – покачала головой Татьяна, переводя укоризненный взгляд с Василисы на Шварца. – Давно вы в Стерлядке не бывали, как я погляжу. Все-то вам в посмех! А у нас народ такого нагляделся, что уже удивляться перестал. Как начала река пожирать берега – деревня наполовину опустела. Разъехались чуть ли не все. Остались только те, кто около леса живет, вроде меня да твоей, Женька, бабы Кати. Надеемся, что река до нас не доберется. Ну и те еще, кто на дне лежит, остались… Ты, Женька, небось помнишь кое-кого из своих друзей прежних? Слыхал, что, когда берег вместе со школой обрушился, несколько человек погибло? Они на спортплощадке играли в футбол. Знаешь про это?

Шварц кивнул:

– Конечно. Ужас…

– Бога благодарю, что Сереженька мой тогда разболелся, – перекрестилась Татьяна, истово гладя сына по плечу. – Что ангина у него была! А то оказался бы на той площадке…

– Дружбан мой наилучший Данька Фролов тогда потонул, – перекрестился вслед за матерью Сереженька. – Помните такого?

– Конечно, – грустно сказал Шварц. – Конечно! Капитан команды был!

Василиса тихонько вздохнула.

У Даньки глаза были зеленые-презеленые, как крыжовник. Вечно разлохмаченные русые волосы, выходя на матч, он завязывал в хвост. Когда Данька мчался по полю, перебирая мяч длиннющими загорелыми ногами, у Василисы замирало сердце… Но особенно хорош он был в воротах: когда играл за вратаря, шансов у противника забить гол не было совершенно, совсем, вообще!

На переменках Василиса бежала сломя голову к тому кабинету, куда должен был перейти на следующий урок девятый класс: увидеть Даньку, пройти мимо, задыхаясь от счастья. У нее даже слезы на глаза наворачивались! Но взглянуть на него Василиса в эту минуту боялась. И однажды она взяла с собой подружку Наташку, а потом начала придирчиво выпытывать, смотрел Данька или не смотрел, когда Василиса шла мимо.

– Не смотрел, успокойся! – фыркнула Наташка, когда Василисино дефиле на дрожащих подгибающихся ногах закончилось. – Нужна ты ему! За ним Олечка Солошина, одноклассница его, бегает. Знаешь, такая с черными волосами, она в них вечно цветочки вплетает – то живые, то искусственные. Коротконогая она, конечно, зато у нее уже такой бюст и такая попа, что все парни на нее пялятся. И Данька твой тоже. А ты что? Худосочная, бледная, плоская. Без слез не взглянешь! И не коса у тебя, а хвост мышиный!

Такого Василиса не ожидала… Всю ночь проревела, впервые ощутив, какая это мучительная штука – ревность, а главное, не понимая, почему Наташка так беспощадно ее пригвоздила. Бабуля, услышав, что внучка рыдает, с трудом добилась причины, а потом бросила сердито:

– С такой подругой и врагов не нужно! Наверное, Наташка тоже по Даньке Фролову сохнет, вот и испортила тебе настроение. А ты сама наберись храбрости да погляди на него, когда мимо идешь, тогда и узнаешь наверняка, смотрит он на тебя или не смотрит. Помнишь: «В любви надо действовать смело…»? Смотри, как бы Данька не остался твоей неспетой песней!

Песенку «Поручение», забавную и грустную, бабуля пела часто, когда делала что-нибудь по дому. Юноша был влюблен в девушку по имени Тоня, но боялся признаться ей в любви, поэтому попросил сделать это за него своего друга. Попросил днем – ну а вечером увидел этого друга с Тоней на танцах в саду городском. И тогда, поняв, что «в любви надо действовать смело, задачи решать самому, и это серьезное дело нельзя поручать никому», он воскликнул: «Прощай, Антонина Петровна, неспетая песня моя!»

«Завтра тоже вплету себе в косу цветок, как у Олечки Солошиной! – мрачно решила Василиса. – С самого утра вплету! И пойду мимо Даньки сама, без Наташки, и посмотрю на него!» Но назавтра рано утром пришло известие о гибели отца. И горе от этой страшной новости было таким, что все остальные чувства, даже первая любовь, словно бы съежились, а потом и вовсе исчезли. Но все-таки больно, ох как больно кольнуло сердце, когда пришло известие, что в числе погибших при обрушении берега оказался Данька Фролов. Так и не узнала Василиса, обращал Данька не нее внимание или нет, смотрел или не смотрел…

– Ну так вот, – продолжала Татьяна, – знаешь, какие слухи ходят? Что видели ребят на берегу. Тех самых, погибших! Костры жгут, под гитару поют, в футбол гоняют. А вместо мяча у них знаете что?..

– Ой, мама, хватит, а? – тоскливо попросил Сереженька. – Ты еще расскажи, что по воде иногда плавают расписные деревянные тарелки! Кто их схватит – будет утащен на дно и утоплен. Ага, ага!

– А что такого? – воинственно возразила Татьяна. – Люди видели, они и рассказывают.

– Какие люди?! – возмутился Сереженька. – Баба Катя, что ли? Да она же известная вру… – Он осекся, поглядел на Шварца, залился свекольным румянцем, махнул рукой и кинулся вон.

Вслед за ним умчалась и Татьяна, бросив на прощание:

– Кушайте на здоровье, приятного всем вам аппетитика!

Василиса и Шварц переглянулись – и, наперегонки кинувшись к пакетам, с восторгом обследовали их многочисленное содержимое. Появившаяся из ванной Тусег Ырка, одетая в чистый и сухой синий халат, сначала испуганно таращилась на все это и вообще кривилась, но потом решилась – отведала и творога со сметаной, и бутербродов с колбасой и сыром, и яблок…

Василиса украдкой косилась на нее, но тут же отгоняла ненужные догадки. Правильно Шварц недавно сказал: «Не надо размышлять – это слишком страшно!»

А если спросить Тусег Ырку напрямую? Спросить про эти ее крики, про то, как она гнала волны… Ответит или нет?

– Ну вот, друзья, мы и добрались до полного счастья! – пробормотал наконец Шварц (это тоже из «Золушки», если кто не знает), сыто зевая. – Где бы прилечь хоть минут на десять, а?

В ответ Тусег Ырка радушно помахала в разные стороны руками, словно показывая: да где угодно! – и куда-то ушла. Василиса не прочь была бы пообсуждать со Шварцем то, что произошло на реке, но тот замотал головой:

– Не, Васечка, я спать хочу. Когда тебе тепло и мягко, мудрее дремать и помалкивать, гласит пьеса «Дракон». Проснешься, смотришь – и уже пришло завтра, а все горести были вчера. Так сказано в пьесе «Обыкновенное чудо», и правильно сказано. Проще говоря, утро вечера мудренее! Всё, я сплю, сплю!

Зевая, Шварц кое-как стащил кроссовки, плюхнулся на диван в маленькой гостиной на втором этаже, завернулся в диванное покрывало и сразу уснул. Ну, раз так, Василиса убрала со стола, помыла посуду, не без труда разместила остатки еды в холодильнике (Татьяна уж отблагодарила, так отблагодарила, ничего не скажешь – с размахом!) и пошла спать. Помнила только, как немного полюбовалась прекрасным белым цветком, похожим на кувшинку, плавающим в каменной вазе, но голова закружилась, и Василиса поспешила лечь в постель. Объелись, конечно, знатно, вот и повело ко сну неодолимо!

Казалось, после такого ужина есть никогда не захочется, однако не зря написано в книжке «Русские пословицы и поговорки», которую бабуля когда-то подарила внучке на день рождения: брюхо, мол, добра не помнит!

Да, надо позавтракать на дорожку и еще что-нибудь прихватить с собой. Неизвестно, сколько времени займет экспедиция на остров.

Жуя пирожок с яблоками, Василиса вытащила из холодильника еще и пирог с капустой, ватрушку и два яблока, налила в бутылочку воды, сложила все это добро в пластиковый пакет и выскользнула на веранду. Уже почти вышла на крыльцо, как вдруг что-то привлекло ее внимание.

Обернулась – и удивленно моргнула: бочка была накрыта крышкой и заперта на замок. Василиса растерянно его подергала: он в самом деле оказался замкнут, а не просто в дужки продернут, как было вчера. Она отчетливо помнила, что с вечера бочка оставалась открытой, с откинутой крышкой. Василиса тогда хотела для порядка опустить крышку, но подскочила Тусег Ырка, схватила Василису за руку и сердито покачала головой: не закрывай, мол! Ну и ладно, хлопот меньше.

Кто же и зачем закрыл бочку ночью?

Сама Тусег Ырка? Но почему не позволила сделать это Василисе?

Загадка.

А может быть, ночью вернулась Занна Керено, заперла бочку и устроилась в одной из многочисленных комнат, решив не будить незваных гостей?

Василиса подавила желание вернуться и проверить комнаты. Что за глупости: в конце концов, дом теперь в распоряжении иностранки, пусть что хочет, что и делает!

Девочка уже выходила с веранды, как вдруг услышала шепот:

«Открой клетку».

Василиса завертела головой так резко, что покачнулась и чуть не упала.

Никого. А казалось, будто шептали ей в самое ухо. Но голос был какой-то странный. Как неживой. Без всякого выражения, пустой какой-то. И вдобавок поскрипывал, словно песок под чьими-то шагами.

Да ведь этот же самый голос Василиса уже слышала! На берегу! Он предупреждал, что у каких-то «наших» ничего нельзя есть и пить, иначе с ними навсегда останешься. Самое удивительное, что Шварц тогда ничего не слышал – ну, Василиса и решила, что ей почудилось.

Наверное, и теперь чудится. Надо плюнуть да и идти своей дорогой.

«Не чудится, нет! – снова зазвучал голос. – Не уходи! Открой клетку, иначе я погибну! А может быть, погибнешь и ты! Открой клетку!»

Василиса в панике огляделась.

Какую еще клетку? Здесь только бочка!

«Ты стоишь рядом с клеткой, – произнес голос. – На ней висит замок! Открой его. Ключ под клеткой!»

Василиса тупо уставилась на бочку, рядом с которой стояла и на которой висел замок.

Почему голос называет бочку клеткой? Клетка – это что-то, сплетенное из прутьев, через которые все видно. А у бочки толстые ржавые стенки! Голос что-то путает!

«Ключ под клеткой!» – так и ударило в уши отчаянным молящим визгом.

Василиса рухнула на колени и принялась нервно шарить под бочкой, стоящей на двух деревянных плашках. И ахнула, когда пальцы нащупали ключ! Вскочила, стараясь ни о чем не думать, вставила его в скважину, повернула, вытащила замок из дужек, отбросила в сторону и подняла крышку – рывком, зажмурившись, чтобы не видеть того, кто молил ее из клетки или бочки, без разницы, – и вылетела на крыльцо. Промчалась по дорожке, чуть не сдернула с петель калитку, выскочила со двора – и понеслась к реке, боясь оглянуться: а вдруг то, которое сидело в бочке – то есть в клетке, да какая разница?! – гонится за ней?!

И тут за спиной действительно раздался топот чьих-то быстрых ног! Василиса взвизгнула и понеслась с немыслимой скоростью, даже не представляя, что может такую развить. Но, к счастью, тот, кто гнался за ней, вдруг заорал:

– Да стой! Да стой же, Васька!

Это был… Шварц, господи боже ты мой!

Василиса притормозила, оглянулась опасливо: а вдруг тот голос всего лишь притворился голосом Шварца?! Но нет, перед ней и в самом деле оказался рыжий тощий любитель лучших произведений советской драматургии, что он немедленно и подтвердил лихой цитатой из «Обыкновенного чуда»:

– Три дня я гнался за вами… чтобы сказать, как вы мне безразличны! – И разумеется, тут же начал хохмить: – Ну не три дня, конечно, а три минуты, и не безразличны, конечно, а очень даже интересуете… то есть я интересуюсь: почему вы мчитесь как ненормальная? В смысле ты мчишься!

– А ты ничего странного не видел? – задыхаясь, спросила Василиса.

– Видел, – кивнул Шварц. – Во-первых, убегающую тебя, а во-вторых, брошенное вот это. – И помахал перед Василисой каким-то пакетом.

Она так переволновалась, что не сразу узнала пакет с едой, который оставила около бочки.

Ну еще бы! Не до него было!

– А бочку ты видел? – спросила настороженно.

– На веранде которая? – уточнил Шварц, вытаскивая из пакета пирожок и принимаясь задумчиво жевать. – Видел. Она никуда не сбежала. Как стояла вчера вечером, так и стоит. Я в нее даже заглянул.

Василиса покачнулась.

– Ты завтракала? – заботливо, хотя и невнятно поинтересовался жующий Шварц. – Чего шатаешься? На, подкрепись. – И обтерев испачканную чем-то рыжим руку о джинсы, протянул Василисе ватрушку.

– И что там?! – едва слышно выдохнула девочка.

– Мне кажется, творог, – задумчиво сообщил Шварц, разглядывая ватрушку. – А что, ты думаешь, это картошка или яблоки? А может, мсяо?

Именно так Шварц обычно называл мясо.

– Нет, в бочке ты кого видел?! – взвизгнула раздраженная Василиса.

– А головастики – они кто или что? – задумался Шварц. – Вопрос, конечно, интересный – придется запросить Академию наук…

– Шварц! – чуть ли не со слезами выкрикнула Василиса. – Говори!

– В бочке я видел золотистых и серебристых головастиков, хорошеньких таких, – ответил Шварц, изумленно глядя на девочку.

– А они что-нибудь говорили? – с опаской спросила та.

Шварц захохотал, а потом сам себе приказал, цитируя «Золушку»:

– Прошу не хихикать! – И вдруг посерьезнел: – Рыбакова, что с тобой? Сон дурной приснился?

– Да, сон! – воскликнула Василиса и чуть не плача рассказала Шварцу о своем сне.

– Сны и тени в близком родстве, как сказано в пьесе «Тень», – изрек Шварц. – Но после такого сна можно реально спятить, поверить в говорящих головастиков, перестать есть и превратиться в тень! Жуй немедленно! Я так понимаю, ты во все это веришь?

Василиса кивнула, послушно жуя ватрушку (антистресс же, антистресс!):

– Во сне отец говорил про пение птиц. И Сереженька про то же рассказывал. Значит…

– Ничего это не значит, – мотнул головой Шварц. – Ты наслушалась того, что Сереженька вчера наболтал, вот тебе и приснилось, будто отец про пение птиц говорил. Ну сама посуди…

– Лучше ты сам посуди! – огрызнулась Василиса. – Ничего не понимаешь! Я всегда надеялась: папа жив, вернется. Чувствовала, что он жив!

– Тогда к чему такая таинственность? – недоверчиво глянул на нее Шварц. – Почему он не вернулся открыто?! Знает же, как вы с бабулей по нему горюете! Знает же, какое счастье для вас было бы его возвращение, какой праздник!

– Я однажды подслушала их с бабулей разговор, – призналась Василиса. – Папа рассказывал, что в фирме какие-то странности творятся. Толком не поняла, о чем речь, но мне показалось, папа чего-то опасается. Я еще потому хотела с этой Занной Керено встретиться, чтобы про него поговорить: а вдруг она знает какие-то подробности о его работе, о его гибели… Жаль, что она так и не вернулась. А может, вернулась и спит теперь?

– В доме никого нет, даже Тусег Ырка уже куда-то ушла, – сообщил Шварц, доставая из мешочка яблоки и одно протягивая Василисе. – Я по всем комнатам пробежался, и нет – хозяйка не вернулась. Ну ладно, не будем терять время. Утро было веселое, небо ясное, прямо сил девать некуда – так хорошо… захотелось пошалить, как говорится в пьесе «Обыкновенное чудо», – оптимистично заявил Шварц, но тут же добавил ложку дегтя в бочку меда: – Ты извини, я не слишком верю и надеюсь, что мы на острове что-нибудь найдем, но попытка не пытка. Только не начинай гундеть, что ты должна появиться там одна. Без меня с веслами не справишься, далеко не уплывешь. Так что давай в темпе вперед. Да смотри не подавись яблоком!

На берегу обнаружилось несколько лодок, накрепко примотанных цепями к столбикам или стволам сломанных деревьев. Цепи были увешаны замками. Шварц потряс несколько и разочарованно обернулся к Василисе:

– Не повезло, и это очень печально… Как написал мой любимый драматург в пьесе «Золушка», очень вредно не ездить на бал, когда ты этого заслуживаешь! В смысле очень вредно, когда заветные желания не исполняются! Наше заветное желание сейчас – поплыть на остров. Для этого нужна лодка. Чтобы добыть лодку, нужен лом. Найдем лом – собьем замок. Только за это можно крепко в глаз схлопотать: ведь уже совсем развиднелось, скоро рыбаки придут, и вряд ли им понравится, что мы их добро нагло тырим. Но, кстати, посмотри: ни в одной лодке нет ни мотора, ни весел. Предусмотрительный здесь народ… Но как прикажешь теперь добираться до острова? Может, оставим эту затею?

Василиса замотала головой, уныло взглянув на ту облупленную лодку, на которой они со Шварцем сидели вчера. Жаль, что она дырявая, да и весел нет… И вдруг она заметила, что у Шварца, который с безнадежным выражением смотрел на реку, глаза, как говорится, на лоб полезли.

Василиса резко обернулась – и ее глаза повели себя аналогичным образом!

Из-за тальников, полощущих в воде свои красные гибкие ветви и длинные зеленые листья, выплыла на волнах небольшая лодка с лежащими в ней веслами.

– Ну надо же! – обрадовалась Василиса. – Как по заказу! Наверное, ее забыли привязать. Повезло!

– Ты все еще хочешь на остров? – хмуро спросил Шварц. – Не передумала?

Василиса опустила голову. Вдруг стало страшно, так страшно! Но как же сон? Она верила, что это не простой сон. Вещий! Отец просил о помощи!

А если даже сон был обычным, если даже она не найдет на острове отца, если даже они со Шварцем вообще не пробьются к острову – ну что ж, совесть у нее будет чиста: она хотела помочь и сделала для этого все, что могла…

Только ни в коем случае нельзя показать Шварцу, что ей страшно, что мурашки по спине бегают. Ему только и дай убедить ее оставить эту затею! Но судьба-то за нее: иначе разве появилась бы эта лодка в ту самую минуту, когда она так нужна?!

– Не передумала! – с вызовом бросила Василиса. – И не передумаю!

Шварц обреченно пожал плечами, сбросил кроссовки, закатал джинсы до колен, вошел в воду, схватил лодку за корму и подтащил к берегу. Обернулся:

– Ну что? Последний раз спрашиваю! Или вернемся?

– Я уже сказала! – прошипела Василиса сердито, чтобы заглушить страх. – Вперед!

– Тогда давай руку! – рявкнул Шварц и помог ей забраться в лодку. Забросил туда же свои кроссовки, потом оттолкнул невзрачную посудину подальше от берега, сам запрыгнул в лодку и, кое-как нацепив кроссовки на мокрые ноги, взялся за весла. Сделал всего каких-то два гребка – и сразу попал на волну, бегущую на стремнину.

– Хорошо, – буркнул, – быстро доберемся.

Василиса кивнула. Надо бы что-то сказать, похвалить Шварца, порадоваться, что они скоро окажутся на острове, но стыдно было врать. На самом деле ей ничего так не хотелось, как вернуться! Бил озноб, и она порадовалась, что надела легкую джинсовую курточку, хотя знобило вовсе не от холода. Скрывая свой страх, принялась демонстративно оттирать с ладони ржавчину. Ржавчина появилась, когда Шварц подал ей руку, помогая забраться в лодку.

– Слушай, а где ты так вымазался? – брезгливо спросила Василиса, опуская руки в воду и пытаясь смыть пятно.

– Да это когда я крышку закрывал, – ответил рассеянно Шварц, двигая веслами, но, на взгляд Василисы, как-то бестолково. Она хотела было попросить, чтобы греб побыстрей, однако его слова заставили насторожиться:

– Какую крышку?

– Да на бочке, – буркнул Шварц. – Чего, думаю, она открытая стоит? Непорядок.

– Что ты наделал?! – ахнула Василиса. – Я ее нарочно открыла!

– Зачем? Чтобы головастики вдохнули свежего воздуха? – усмехнулся Шварц.

– Нет, меня просили… кто-то просил… какой-то голос говорил, что может погибнуть, если я не открою крышку, и что я тоже могу погибнуть… – пролепетала Василиса, сейчас отчетливо понимая, как нелепо звучат ее слова, и ожидая, что Шварц обрушит на нее всю силу насмешек – и собственных, из пьес знаменитого драматурга. И он уже начал было с издевкой:

– Поздравляю, у меня из-за вас ум зашел за разум, как говорится в пьесе «Дракон». Ум! Ау! Отзовись! – как вдруг осекся, растерянно глянул налево, направо и закричал: – Эй! Что творится?! Что за ерунда?!

Василиса не поверила своим глазам…

В руках у Шварца не было весел. Не было их и в уключинах. Мелькнула было надежда, что они почему-то выпали и плавают где-то рядом в воде, их еще можно поймать, достать, что Шварц их нечаянно выпустил – но нет: их вообще не было. Просто совсем!

– То-то смотрю, что они вдруг перестали слушаться, – ошеломленно пробормотал Шварц. – Как будто вырывались из рук. Думал, показалось. А они и правда вырвались… но где они?!

Ребята снова принялись оглядываться, пытаясь высмотреть весла, но попусту.

Лодка тихо покачивалась на волнах. Деревня отдалялась, а облако тумана, повисшее на середине реки и накрывшее остров, приближалось. И вдруг словно серебристые нити пронизали это облако – нежно звенящие серебристые нити! Это были чудесные трели, которые издавала неведомая, может быть даже сказочная, сладкоголосая птица.

– Слышишь? Остров уже близко! – обрадовалась Василиса и, склонившись к воде, принялась сильно грести руками, поднимая брызги.

– Перестань, – велел Шварц, отряхиваясь. – Лодка сама плывет к острову, видишь? Без руля и без ветрил! Ничего не понимаю. Как это возможно? Как она может плыть перпендикулярно течению?!

Василиса присмотрелась. Да, так и есть. Лодку не сносит течением ни на метр – такое ощущение, что ее снизу что-то подталкивает. Дно ощутимо вздрагивает.

– Шварц, ты чувствуешь… – начала было Василиса, но Шварц схватил ее за руку, заставив замолчать.

– Посмотри, – хрипло выговорил он. – Ты только посмотри… Вот о чем Сереженька вчера рассказывал!

Василиса огляделась и увидела, что из глубины поднимаются какие-то странные полосы и пятна. Водоросли? Но ведь не бывает в Волге, да и в любой другой реке или в озере, даже в море или в океане таких водорослей! Некоторые напоминали жгуты – как будто это белье, которое неведомые прачки скрутили, чтобы отжать, – другие походили на длинные ночные рубахи с рукавами. У третьих были какие-то странные капюшоны и у горловин вились завязки.

Василиса смотрела на них как зачарованная. Можно подумать, где-то дне лежит большой сундук с бельем, и вот крышка вдруг открылась – и все содержимое начало всплывать. Неужели это и правда белье? Наверное, все-таки невиданные водоросли. Надо их потрогать и понять, что это… что это… что это такое?!

Вдруг вспомнилась картинка из книги Пушкина «Дубровский». Там изображался лежащий в гробу старик, облаченный в такую же рубаху. Только рубаха была белой. Это был умерший отец главного героя – Владимира Дубровского. А рубаха его называлась саваном. В сноске к этому слову было написано: «Саван – погребальное одеяние из белой ткани». Но эти рубахи, похожие на саваны и поднимающиеся откуда-то из глубины, были все в красных, словно кровавых, пятнах!

Лодка перестала двигаться, толчки в дно прекратились. Страшные водоросли медленно приближались.

В это мгновение раздался какой-то странный хрип. Василиса испуганно отпрянула от борта, отдернула руку, которую опустила было в воду, и обернулась. Хрипел Шварц – потому что от ужаса не мог закричать: оцепенело смотрел, как из-под лодки медленно выплывает человеческое тело. Это было тело мужчины в линялой рваной одежде. Голова его была плотно обмотана бело-красной тряпкой, стянутой на шее как мешок. Ноги шевелились, как если бы он пытался что-то толкнуть.

«Это он толкал нашу лодку!» – с ужасом подумала Василиса.

Труп всплыл и закачался на волнах. И словно получив какой-то сигнал, красно-белые водоросли устремились к лодке и сомкнули вокруг нее зловещий хоровод.

А с острова продолжали нестись манящие, зачаровывающие, сладкоголосые трели неведомой птицы.

* * *

Я уже начала собираться, когда появился он. Ну конечно, я обо всем забыла – всплыла и уставилась на него. Собираться при нем я не могла: стеснялась показаться ему в том виде, в котором сижу в клетке, а еще… а еще мне просто приятно на него смотреть.

Он мне нравится. Мне нравятся его золотистые волосы и золотистые глаза. Я видела на берегах северных морей камень, который источает мягкое солнечное сияние. Этот камень называется амбр. Мне кажется, такое имя куда больше подходит этому человеку, чем то, которым его называют люди. Я будут называть его Амбр. Мне нравится его голос, нравится, что он все время смеется. Я не умею смеяться. Но если долго буду общаться с людьми, может быть, успею научиться. Очень постараюсь. Если солнце будет сиять еще хотя бы денек, если прачка еще хотя бы денек побудет старухой, если Амбр станет почаще смеяться и будет смотреть на меня так, как он смотрит на девочку, которую я про себя называю Кассис… Имя этой ракушки напоминает ее имя.

Амбр наклонился над клеткой и уставился на меня. Потом сунул руку в воду и попытался поймать какую-нибудь меня. Я сразу бросилась врассыпную!

– Ну и не надо, – сказал Амбр, выпрямился, а потом с силой надвинул крышку на бочку.

Он закрыл бочку…

Он меня закрыл!

Закрыл!

И бесполезно звать его, бесполезно убеждать. Он не слышит моего внутреннего голоса. Кассис слышит, а он нет. А чтобы закричать тем голосом, который способны услышать люди, мне необходимо собраться. Всей мне! Но собраться быстро не получается. Это всегда трудно сделать в закрытой клетке. И пока я возилась, ворочаясь с боку на бок, то и дело ударяясь о крышку и о стенки, Амбр и Кассис уже убежали.

Ну почему, почему я не предупредила Кассис, чтобы не верила своему сну?! Остров – путь в наши края, в края Злой воды, и если на острове кто-то и может появиться, то только наши, а ведь обитатели Злой воды всегда враждебны к тем, кто обитает на земле.

Нет, этого людям не объяснить. Мне им не объяснить – а им меня не понять!

Что же делать? Они погибнут. И Амбр, и Кассис. Они погибнут, этого не миновать…

Сама не пойму, почему мне стало так больно от этой мысли. Не должно быть, а стало! Я привыкла к людям, привыкла предупреждать их. Они не слышали, не понимали, они меня, кажется, ненавидели. Ненавидели. А ведь из-за этих предупреждений прачка держит меня в клетке… Да, мое дело – предупредить, но не соваться спасать их. И вот вчера я вдруг, ни с того ни с сего, спасла каких-то двух глупых нелепых мальчишек, которые решили порыбачить – и где?! Около острова!

Почему я это сделала? Неужели потому, что рядом со мной были Амбр и Кассис? Неужели это они так на меня подействовали? А может быть, человеческая пища оказывает на нас то же действие, какое наша пища оказывает на людей? Люди, отведав нашей еды, не хотят уходить от нас и становятся подданными Злой воды. Я, попробовав то, чем меня угостили Амбр и Кассис, не хочу расставаться с ними. Значит ли это, что я становлюсь подобной им?

Еще два дня назад я спокойно ушла бы с берега, предоставив погибающих Злой воде. А вчера вдруг стало так жалко этих дураков…

Слово дурак, которым люди обозначают глупцов, очень похоже на наше слово доурек. Доурек – это водяное существо, житель Злой воды. Я доурек, и прачка доурек, и все, кого она отправляет в реку и кого вызывает оттуда, – они все доурек. Здесь скоро не останется никого из обычных людей. Останутся только доурек, которые будут уводить на глубину реки новых и новых дураков, чтобы они стали доурек. И я знаю, что сегодня на дно реки отправятся Амбр и Кассис…

Да, они должны погибнуть. Они опасны для нас. Особенно Кассис. Они погибнут… И я не смогу их спасти, как вчера спасла глупых рыбаков. Я попыталась предупредить Кассис, но вряд ли она мне поверила. Они с Амбром уже далеко, но я вижу их. Они приближаются к острову. Весла лодки-предательницы, которую отправила к ним прачка, принявшая образ старухи, уже исчезли… Но ни Амбр, ни Кассис еще не понимают, какая опасность их ждет. Как их спасти? Закричать так громко, что меня услышат издалека? Но если я начну кричать сейчас, это услышит старуха. Прибежит… и тогда мне конец.

Еще вчера я не боялась разложения, не боюсь и сейчас – боюсь только одного: что не смогу спасти Амбра и Кассис.

Что случилось со мной? Почему так страшно даже подумать, что они могут погибнуть? Нет. Нет! Этого не должно случиться. Я выберусь из клетки. Надо изо всех упереться конечностями в дно и попытаться сдвинуть крышку спиной.

Ох, я вижу, что вокруг лодки уже появились одеяния мертвецов. Те самые, которые стирают ночные прачки. А вот из-под лодки выбрался один из тех, кто помогал стирать… На свою беду помогал.

Надо спешить! Но крышка такая тяжелая…

Это невыносимо. Как больно! Я задыхаюсь… Но я сделаю это! Я выберусь отсюда, я все-таки увижу Амбра и услышу, как он смеется!

Ну еще, еще немного!

* * *

Шварц и Василиса оцепенело глядели на кровавые водоросли. А те перешли в наступление! Один из жгутов пополз на корму, саван начал натягиваться на борт лодки. Внезапно Шварц схватился за ближнюю к носу банку[46], рванул ее и, ловко подцепив край савана, сбросил его в воду. Потом проскочил мимо Василисы и попытался скинуть оплетающий корму жгут, но тот словно присосался к лодке! Утопленник оказался совсем близко и ударил ногами по лодке, отчего та почти завалилась набок. Василиса с визгом схватилась за банку, на которой сидела, а Шварц не удержался на ногах и вылетел за борт. Он упал прямо в середину савана, который сразу начал обвиваться вокруг него. Шварц забился, пытаясь вырваться, но саван облепил его руки и ноги и потащил вниз.

В это время Василиса почувствовала новый удар в борт, и лодка перевернулась, накрыв ее с головой. Рванувшись вверх и вынырнув, девочка оказалась как бы прикрытой колпаком, под которым сохранялся воздух. Вцепившись в уцелевшую банку, она перевела дух и с ужасом всмотрелась в воду. Совсем рядом погружалась красно-белая тряпка, обернувшая чье-то слабо трепыхающееся тело, и до Василисы вдруг дошло, что это саван топит Шварца, а тот уже не сопротивляется!

Да жив ли он еще?!

Держась одной рукой за банку, Василиса высунулась из-под лодки, вцепилась в край савана и потянула его на себя. Но этот край вырвался и, мгновенно обвившись вокруг ее руки, потащил за собой. Василиса пыталась удержаться за банку, однако пальцы скользили: еще доля секунды – и она выпустит свою последнюю надежду на спасение!

Жуткий, отчаянный, мучительный визг достиг слуха. «Неужели это я кричу?!» – успела подумать она, но в это мгновение лодка подскочила и снова перевернулась. Василиса выпустила банку и начала погружаться, но саван вдруг отцепился от ее руки. Какая-то сила вытолкнула девочку на поверхность, а потом подбросила, буквально закинув в лодку. Василиса не успела отдышаться, как рядом с лодкой взлетело в воздух тело Шварца и плюхнулось в воду снова, но тотчас было вытолкнуто каким-то золотисто-серебристым существом. Впрочем, Василиса увидела только слабо мерцающую, испещренную красными полосами спину этого существа, а потом услышала тот же голос, что слышала раньше – сначала на берегу, а потом около бочки, которую голос почему-то называл клеткой.

«Помоги!» – требовательно отдалось в голове Василисы, и девочка вцепилась в плечи болтающегося на волнах Шварца. Но сама втянуть его в лодку она не смогла: безвольное тело отяжелело, стало неподъемным. «Я не справлюсь!» – в ужасе подумала Василиса, и тут из воды высунулась пупырчатая перепончатая четырехпалая лапа, похожая на лягушачью, и забросила Шварц в лодку. Василиса успела заметить, что на этой лягушачьей лапе кожа была белой, как у человека. Это что-то ей напомнило – только что?.. Между двумя пальцами была небольшая рана, из которой сочилась красная жидкость. Наверное, странное существо где-то поранилось.

«Заставь его дышать!» – приказал голос, и Василиса принялась изо всех сил трясти Шварца, с усилием поворачивая его то на живот, то на спину. Самое удивительное, что две белые лапы помогали ей, толкая лодку туда-сюда, чтобы Василисе было удобней. Она никак не могла вспомнить, как делается искусственное дыхание (а ведь учили этому в школе, учили!), и наконец в отчаянии принялась трясти Шварца изо всех сил, крича:

– Дыши! Дыши, Шварц! Дыши!

И вдруг он закашлялся, повернул голову, всхлипнул, вздохнул раз, другой…

– Шварц! – в восторге завопила Василиса. – Ты жив! А я тебя звала-звала, откачивала-откачивала, а ты не слышишь!

– Разумный кот только с третьего раза слушается, таков наш обычай, – прохрипел Шварц, с трудом открывая глаза.

– Это откуда? – счастливо засмеялась Василиса.

Шварц задумчиво уставился в пространство:

– Не помню. Представляешь, забыл! Нет, помню! «Два клена»!

– Пациент скорее жив, чем мертв! – радостно воскликнула Василиса.

Ну да, не только Шварц мог цитаты цитировать!

Он усмехнулся, вытер мокрое лицо мокрой рукой – и вдруг с ужасом уставился куда-то в пространство. Василиса резко повернулась и увидела пучеглазую голову, которая стремительно канула в воду.

– Ужас какой-то померещился, – пробормотал Шварц. – Красно-белая тряпка меня душила, а жаба тащила из воды. Или это была царевна-лягушка?

– Тебе ничего не померещилось, – шепнула Василиса, опасливо озираясь. – Жаба тебя спасла. А тряпки от нас еще не отстали!

В самом деле – чудовищные водоросли снова принялись кружить вокруг лодки. А с острова опять полились притихшие было трели, которые словно вдохнули жизнь в утопленника, потому что он начал разворачиваться к лодке, явно намереваясь подобраться поближе. Однако губительные саваны и жгуты не успели вновь броситься в атаку: раздался тот же самый пронзительный визг, вопль, разрывающий уши, – но теперь Василиса точно знала, что кричит не она. Да ни одно человеческое существо не смогло бы издать такой звук! А вслед за этим какая-то сила подняла лодку и понесла ее над водой, и казалось, это не утлая лодчонка, а мощный катер на подводных крыльях! Кровавые водоросли разнесло в разные стороны волнами, и не успели ребята испугаться в очередной раз, как оказались под одним из обрывов, которыми с некоторых пор изобиловали берега Стерлядки. Повинуясь мощному удару снизу, лодка взлетела в воздух, взвилась над обрывом – и вдруг развалилась на куски. Василиса и Шварц начали падать… но по какой-то счастливой случайности плюхнулись на небольшой выступ над самой водой. Над ними возвышался довольно крутой глинистый склон, а внизу, в волнах, алчно кружились жуткие водоросли. Две чешуйчатые лапы расшвыривали их в разные стороны, и при этом звучал все тот же пронзительный крик.

– Наверх! Лезь наверх! – заорал встрепенувшийся Шварц, изо всех сил подталкивая Василису, и она кое-как поползла по глинистому осыпающемуся склону, цепляясь за каждый слабый кустик, за каждую травинку. Иногда трава вырывалась с корнем, Василиса скользила вниз, но Шварц, ползущий следом, сразу начинал подталкивать ее под подошвы кроссовок, и она снова ползла наверх. Казалось, этот безумный подъем никогда не закончится!

Внезапно кто-то схватил Василису на шиворот куртки и с силой выдернул на край обрыва. Потом рядом с ней оказался Шварц, и она, протерев забитые глинистой крошкой глаза, разглядела, что вытащил их на «большую землю» тот самый мужчина, который не далее как вчера бранился с продавщицей Татьяной, уверяя, что к магазину выстроилась километровая очередь.

Тут же топталась баба Катя, всплескивая руками и причитая:

– Да зачем вы на обрыв-то полезли?! Зачем?! Хорошо, что Савушка рядом оказался, это он вас заметил, а я и не думала, и не видела…

Савушке было, пожалуй, уже лет сорок, если не больше, и Василиса внезапно вспомнила, что раньше, еще когда Рыбаковы жили в Стерлядке, этот Савушка с ее отцом были приятелями. Сейчас Савушка смотрел на Василису и Шварца испуганными и в то же время злыми глазами и орал:

– Какая моча вам в голову вдарила – по этому обрыву лазить?! Вы что, в альпинисты податься решили?! Хорошо, что вовремя спохватились да назад подались! Хотя тут что спускаться, что подниматься – всяко погибель. Чудом, ну чудом в воду не грянулись! А там, внизу, знаете что? Там же кресты да гробы кучей навалены! Которые уплыли, а которые так и лежат на дне. Это ж аккурат сюда кладбище сползло! Я уж думал, каюк, большой и полный каюк вам. Тебе, Васька, что – жить надоело?! Мать умерла, отец погиб, а ты до того наскучалась по ним, что самоубиться решила, дура ненормальная?! И как Марья Ивановна, бабуля твоя, будет жить после этого? Ей что же, в петлю лезть, когда единственную внучку из Волги выловят и скажут: утонула, мол, по своей дури? А ты, Женька?! Я с твоими отцом и матерью в детсад хаживал, в песочнице игрался… легко ли мне будет их сына-дурака неживого к ним принести?! А баба Катя как?! Да вы на нее поглядите – она же от ужаса сама не своя!

Василиса и Шварц поглядели на бабу Катю. Если она и была от чего сама не своя, то только от злости. Видимо, очень уж перепугалась за внука и его подружку, которые чуть не погибли, вот и злится, что они такие идиоты…

А идиотов почему-то вдруг начал разбирать смех. Ну, Василиса-то совершенно точно знала, почему ей стало смешно. Представила огромного, как рыжий медведь, дядю Леву Шварца, который сидит в детсадовской песочнице рядом с не менее огромным Савушкой. А места для толстушки тети Светы Шварц уже не остается, и она стоит, обиженная, с совочком и ведерком, еле сдерживая слезы… Василису начали просто-таки бить судороги – столько трудов приходилось прилагать, чтобы из-за буйства своего воображения сдержать этот кощунственный, неприличный хохот. Шварц конвульсивно содрогался рядом, при этом как-то странно прихрюкивая и подкудахтывая. Возможно, и он представил себе подобную картину и теперь безуспешно старался не поддаться совершенно неуместному веселью.

– Спасибо, Савушка, спаситель дорогой, – наконец подала голос баба Катя. – Мы уж пойдем, а то ребятишки, вишь ты, едва на ногах стоят, аж шатает их. Надо поскорей чайку горяченького выпить да подкрепиться…

Тут Василисе стало не до смеха. Ой-ой-ой, она же совсем забыла, что они со Шварцем едва не погибли! Они чуть не утонули. Их чуть не утопили какие-то странные людоедские водоросли.

Она все еще продолжала считать саваны и жгуты водорослями. А чем еще они могли быть?! Неужто просто бельем, которое вдруг прониклось ненавистью к людям и норовит их погубить? А тот мертвец с завязанной головой?!

Василису снова затрясло, на сей раз от ужаса. Как говорится, дошло-доехало! А еще догнало, пусть и с некоторым запозданием, изумление: с чего это баба Катя и Савушка вообще взяли, что Василиса и Шварц затеяли лазить по обрыву, у которого такая дурная слава? Только круглые дураки, да вдобавок дураки, впервые оказавшиеся в Стерлядке, могут решиться там развлекаться. И как взрослые, ужасаясь, что ребята могли свалиться в воду, умудрились не заметить, что они и так мокрые, а значит, в воде все-таки побывали? Ослепли Савушка с бабой Катей, что ли? Или с перепугу решили, что они так перемазались на глинистом откосе?

Ну ладно, это не главное, а главное – что Василиса со Шварцем каким-то чудом остались живы. Страшно даже вспоминать о случившемся! Сейчас нужно добежать до дома, сбросить с себя все грязное, забраться в горячую ванну, потом переодеться…

Какое счастье, что Василиса догадалась футболку запасную взять и что в рюкзаке лежат бриджи! Хотя сейчас, если честно, она бы с удовольствием завернулась в что-нибудь вроде шубы – так ее знобило. Хотя можно позаимствовать один из синих купальных халатов, которые во множестве висят в обеих ванных комнатах, и закутаться в него. Надо думать, Тусег Ырка не станет возражать.

Что-то вдруг мелькнуло в голове, какая-то догадка, вернее предположение какое-то, но оно было настолько нелепое и фантастическое, что Василиса только сказала себе «Дурь какая!» – и выкинула его из головы.

Они уже дошли до поворота на ту улочку, которая была ближе всего к дому Василисы, и она только собралась попрощаться, как вдруг баба Катя пронзительно закричала:

– Ты что там делаешь, воровка?! – И, воздев кулаки, кинулась к своему участку.

Ребята с изумлением увидели, что из калитки выскользнула продавщица Татьяна. Она что, тайком навестила дом бабы Кати? Как-то не совсем удобно – без хозяев-то. И не стыдно ей?!

Впрочем, вид у нее был отнюдь не пристыженный, а скорее воинственный.

– От воровки слышу! – заорала Татьяна так же громко, как баба Катя. – Ты не только корову мою украла, но и припрятала ее где-то. Что, в лес увела? Я в сарае поглядела! Там и следа коровьего нету, только воняет какой-то гнилью! Думаешь, не найду ее? Найду! Под каждый куст загляну, под каждую травиночку!

– Какая еще корова?! – возмутилась баба Катя. – Отродясь я корову не держала – так зачем мне на старости лет такую докуку на себя взваливать? Ты, Татьяна, видать, спятила! Ищешь у меня чего и в помине нету!

Василиса со Шварцем уставились на бабу Катю, не веря своим ушам.

Похоже, Татьяна своим тоже не поверила.

– А не ты ли только вчера уверяла, будто тебе иностранка подарила корову? – вопросила она изумленно.

– Ну ты просто ополоумела, Татьяна! – возмутилась баба Катя. – Это с каких же щедрот иностранка мне такие подарки несусветные делать станет?! За что?!

– Но ты ж сама рассказывала… – окончательно растерялась Татьяна. – Дескать, за то, что этой иностранке дом Рыбаковых снять помогла. Было, было! Вот и ребятишки не дадут соврать…

– Чего это они не дадут соврать? – насторожилась баба Катя.

– Да они ж небось своими ушами слышали, как ты распиналась про иностранку и ее подарок! Правда же слышали? – обратилась Татьяна к ребятам.

Те переглянулись, отвели друг от друга глаза и сконфуженно пожали плечами.

Ну конечно, Татьяна права! Но у бабы Кати сделалось такое возмущенное лицо, будто она впервые слышит и о корове, и об иностранке. Не может ведь человек так беззастенчиво врать! Или они все чего-то не поняли?

«А вдруг у бабы Кати склероз? – подумала Василиса. – Приступ этой, как ее… деменции? Или даже болезни Альцгеймера? Или у нее была ковидла и теперь наступили ментальные последствия, как это предсказывают медики?!»

Пауза затягивалась, и баба Катя, поглядев на растерянные лица ребят, торжествующе закричала:

– Ну что? Молчат они? Молчат! Стало быть, ты врешь, Татьяна!

– Стало быть, вы все тут врете! – чуть не плача, простонала Татьяна. – И ты, и эти твои… Эх, бесстыжие! С таких-то лет уже в пособники воровки подались! – И она, всхлипывая, кинулась к магазину.

Василисе стало ужасно стыдно. Но и обвинить бабу Катю во лжи вот так, глядя ей в лицо, она не могла. Да и вообще – какое ей дело до этих разборок двух повздоривших соседок? Но к бабе Кате она не пойдет, это точно. При одном воспоминании о зловонии в этом доме к горлу Василисы сразу подступило, и она еле сдержала рвотную судорогу.

Нет, хватит на сегодня. Скорей вернуться в бывший свой дом, привести себя в порядок, поесть (в холодильнике еще много чего осталось!), а потом обдумать все, что сегодня случилось. События ведь совершенно невероятные! Небывалые! Невозможные!

«Может быть, это какое-то помрачение ума нашло на меня и на Шварца?» – подумала Василиса. Нет, ну правда! Неожиданно появившаяся лодка, мертвец, который ее перевернул, пропавшие весла, кровожадные водоросли, чуть не утопившие Шварца, а главное – непонятное существо вроде огромной жабы, которое спасло их обоих и забросило на глинистый склон…

Сейчас, под солнцем, среди бела дня, посреди деревни, поверить в это было невозможно!

А может, баба Катя и Савушка правы? Может, Василиса и Шварц и впрямь просто так, с большого дурака, по этому склону лазили? Почему мокрые? Ну полезли, опять же с дурака, сначала купаться в одежде. Вчера Тусег Ырка купалась же в халате – почему им нельзя в джинсах?

Мелькнуло стремительное воспоминание, как халат этот плыл по течению, а Тусег Ырка восторженно плескалась, носилась по волнам, и серебрился-золотился ее странный купальник…

– Ладно, чего стали, будто вас в землю вколотило? – сердито окликнула баба Катя. – Слышите, Женька, Васька? Пошли, говорю, чай пить! С медком лесным! Да и пирожков я напекла.

– Баба Катя, вы извините, я пойду домой, переодеться надо, – решительно сказала Василиса, поворачивая на дорогу, ведущую к дому Рыбаковых.

– Незачем тебе переодеваться, – схватила ее за руку баба Катя. – И так хороша! Небось не на смотрины.

– Да я промокла до нитки, и Шв… и Женька тоже! – воскликнула Василиса, вспомнив, что баба Катя терпеть не может, когда ее внука называют по фамилии. – Разве вы не видите?!

– Не говори ерунды, – отмахнулась баба Катя, смерив ее взглядом. – Запылилась одежка малость, только и всего. С чего тебе мокрой быть? И Женьке тоже – с чего? И не врите, что в воду упали. Если упали – то как вы оттуда выбрались?! Как они вас выпустили?!

– «Они» – это кто? – тупо спросила Василиса, с внезапной остротой вспомнив, как их чуть не задушили и не утопили красные водоросли. И еще этот мертвец с саваном вокруг головы вспомнился…

– Да мало ли кто, не скажу точно, – буркнула баба Катя, косясь на Шварца, который стоял неподвижно, будто и правда в землю вбитый, бледный, в синеву, только иногда начинал мелко дрожать. – А ты чего трясешься? Озяб? Тоже купнулся? Лихачи вы басни плести! Ну ладно, пошли ко мне. Пошли, пошли, Васька! У тебя ж дома хоть шаром покати, небось вы ж со вчерашнего дня не евши!

– Спасибо, баба Катя, – с трудом (зубы вдруг начали выбивать дробь) выговорила Василиса, – но мы ели. Нам вчера Татьяна столько еды натащила…

– Тише, тише, друзья мои, не шевелитесь, не вздыхайте, – опасливо пробормотал Шварц. Это было из какой-то пьесы, то ли из «Дракона», то ли из «Обыкновенного чуда», Василиса не знала точно из какой, однако смекнула, что Шварц пытался ее остеречь – да, беда, смекнула поздно.

Баба Катя так и взревела:

– Что?! Кто вам еды натащил?! Вас эта воровка, значит, подкармливает?! Да я… да я вас… – Тут разъяренная бабка Шварца аж подавилась – наверное, от обиды! – И умолкла, но Василиса не стала ждать, пока она придет в себя, и кинулась наутек.

Вскоре за спиной раздался топот. Девочка прибавила скорости, но почти сразу сообразила, что вряд ли рослая и очень полная баба Катя кинулась в погоню: в этом случае топот был бы гораздо громче. И верно – через секунду рядом оказался Шварц, вид у которого был не то испуганный, не то ошарашенный, не то просто веселый и довольный.

– Я бабе Кате сказал, что у тебя мой рюкзак остался, – затараторил он, обхватив себя за плечи, чтобы согреться. – Пообещал вернуться, когда переоденусь. Все-таки не пойму: почему она не верит, что мы промокли? Это ж видно невооруженным глазом! А она не верит. И Савушка не верил, что удивительно. Баба Катя говорит: мол, нас бы из воды не выпустили. Получается, она знает про эти красные тряпки, которые в реке плавают? И значит, если человек оказывается в воде, у него нет шансов спастись? Выходит, вчера Сереженька и его приятель погибли бы, если бы Тусег Ырка их не спасла? А почему она сегодня нас не спасала?

– Как не спасала? – удивилась Василиса. – Мне кажется, я слышала этот ее крик, помнишь? Хотя ты же в отключке был.

– Не помню, – мотнул головой Шварц. – Вроде бы не слышал. Но видел такое, что чувствую себя внутри не то фильма ужасов, не то игры-ужастика. А может, «Большой книги ужасов» начитался!

– Я тоже так себя чувствую, – кивнула Василиса. – Ничего не понимаю…

– Да может, так и надо, – пробурчал Шварц. – Иногда лучше вообще не пытаться понять непонятное, а просто махнуть на него рукой. Ну есть оно и есть! Небось оно нас тоже понять не может.

– Здорово! Это из какой пьесы? – спросила Василиса.

– Она пока Евгением Львовичем Шварцем не написана, – преувеличенно застенчиво ответил Шварц. – Этот Евгений Львович ни одной пьесы еще не написал, но когда-нибудь сравняется со своим знаменитым тезкой, можешь не сомневаться!

За болтовней и не заметили, как добежали до дома, как влетели на веранду.

Бочка была открыта.

Василиса споткнулась. Кто там был на реке, кто их спасал? Если Василиса правильно догадалась, кто это был, то как она умудрилась открыть бочку изнутри?..

* * *

Василиса плохо помнила, как забралась в ванну и как лежала в горячей воде… Вместе с холодом уходил из тела страх, который, казалось, поселился в каждой клеточке, пока они со Шварцем были на реке. Но пытаться обдумать все, что произошло, а главное – кто их спас, почему одно чудовище выступило на их защиту против других чудовищ, было по-прежнему невозможно. Прав Шварц, который пока еще не драматург: лучше и не пытаться понять то, чего понять невозможно!

Вдруг Василиса аж подскочила в ванне и поглядела на лежащие на стульчике часы. Часы были подарены отцом – водонепроницаемые. Он сказал, вручая дочке подарок: «В воде, конечно, нужно контролировать время, но для меня часы не только таймер, а как бы связь с землей. Я вспоминаю тебя и мою маму, бабулю твою… А ты вспоминай меня!»

Как будто Василисе нужны напоминания об отце! Но сейчас часы напомнили, что автобус в город уходит через пять минут. Даже если она прямо сейчас выскочит из ванны и кинется бежать, все равно не успеет. Как минимум ведь нужно одеться…

Делать нечего, придется подождать до завтра. Главное – в реку больше не лезть!

Так, а как же сон? Как же просьба отца?

Одно из двух. Или это был просто сон, вызванный тоской по отцу, или кто-то очень не хотел, чтобы Василиса добралась до острова.

Кто?

Спросите что-нибудь полегче!

Вдобавок этот кто-то не просто не хотел, чтобы Василиса туда добралась – этот кто-то сознательно пытался ее погубить. А заодно и Щварца. Неизвестный злодей подсунул им лодку. Если бы лодки не оказалось – они наверняка смирились бы с невозможностью отправиться в рискованное плавание.

Или… нет? Шварц, может быть, и смирился бы – а Василиса?..

Каким несчастным был голос отца! Как хочется исполнить его просьбу!

Но опять пережить этот жуткий страх?!

Выбравшись наконец из ванны, Василиса, замочила грязные вещи, завернулась в один из синих халатов, поднялась к себе в комнату, переоделась в майку и бриджи, обула босоножки и пошла приводить в порядок свое имущество. Помыла перепачканные глиной кроссовки, обтерла их сухой тряпкой и решила поставить на крыльцо сушить. Известное дело: чтобы обувь сохла быстрее, надо напихать внутрь скомканной бумаги. Василиса потянула одну газету из пачки, лежащей на полке для обуви, как вдруг остальные заскользили, поехали на пол, и она увидела среди них небольшой блокнот. Синий, с черными буквами «Aqua pura» на обложке.

Василиса ахнула: не этот ли блокнот отец искал перед отъездом?! Значит, так не нашел… Наверное, там какие-то особенно важные наблюдения, какие-то интересные рабочие заметки!

Василиса торопливо открыла блокнот. Убористым отцовским почерком оказались исписаны несколько страничек, однако это были не наблюдения, а просто перечень иностранных слов с переводом. Слова были разделены на два столбика. Над одним было написано «Бретонский», над вторым «Русский». Василиса быстро прочитала их:

Dour – вода

Tad – отец

Da – твоя, твой, твои

Ambr – янтарь

Den – человек

Kannere-noz – ночная прачка

Последние слова были подчеркнуты, а рядом с ними было торопливо, почти неразборчиво написано крупными буквами: «АНАГРАММА! ВОТ ЧТО ЭТО ТАКОЕ!»

В блокноте оказалось еще довольно много чужих слов. Василиса решила, что прочитает их повнимательней на досуге. Сунула блокнот в карман бриджей (они очень удобные, эти бриджи: карманы у них не только сбоку и сзади, но и на коленках – смешные, с застежками-пряжечками, вот в один из них и поместился блокнот), скомкала две газетки и засунула их в кроссовки. Потом постирала свое добро и вышла на задний двор, чтобы повесить вещи сушить. Раньше тут были вкопаны столбики с натянутой на них веревкой, но теперь столбики валялись на земле, и пришлось развесить джинсы и все остальное на перилах террасы.

«Что такое анаграмма? – попутно размышляла Василиса. – Зачем папа написал это слово?»

Появился переодетый в сухую одежду и в теннисные тапочки Шварц с кучкой своих постиранных вещей и принялся развешивать их на свободных перилах.

Василиса только головой покачала: с плохо выжатых джинсов и майки Шварца текли бурные ручьи. Она молча подошла, заново все отжала и, велев напихать в кроссовки скомканных газет, поспешила поскорей развесить влажные вещи. Ни с того ни с сего вдруг вспомнились жгуты кошмарных водорослей, похожих на белье, выкрученное неведомыми прачками.

Василиса тряхнула головой, чтобы не думать о страшном.

Шварц ей поаплодировал:

– До чего ж ты хозяйственная, Васька, оказывается! А руки у тебя какие сильные!

– Просто привычка, – пожала она плечами. – У нас дома недавно стиральная машинка ломалась, отвезли в ремонт, но мастер заболел, и пришлось ждать месяц, пока он выздоровеет – ну и стирать вручную. А у бабули пальцы болят. Вот я за это время и натренировалась.

– Это не ты крышку перекрутила? – ухмыльнулся Шварц.

– Какую крышку?

– От бочки. Ту самую, которую я опустил, когда уходил. Интересно, кто ее сорвал и дугой согнул? Если не ты – значит, Тусег Ырка? – Шварц снисходительно хохотнул. – Или здесь еще кто-то побывал – могучий такой, мускулистый атлет?

Василиса быстро прошла на веранду.

Крышка, действительно странно перекрученная, валялась чуть поодаль от бочки. Странно, что Василиса ее не заметила, когда они со Шварцем вернулись после своих приключений. Впрочем, им тогда было не до крышек.

«Не уходи! Открой клетку, иначе я погибну! А может быть, погибнешь и ты! Открой клетку!» – вспомнилось внезапно.

Клеткой голос называл бочку. Василиса открыла бочку – или клетку, без разницы. Потом Шварц ее закрыл, и тогда существо, которое там сидело, вышибло крышку. Да с такой силой и с такой яростью, что крышка чуть ли узлом не завязалась. Долго, наверное, вышибать пришлось! А что это за полосы на крышке? Влажные, красные… Неужели кровь?

Василиса уже протянула руку, но потрогать полосы так и не решилась. Да, очень похоже на кровь! И вдруг вспомнилось: рядом с лодкой взлетает в воздух и снова плюхается в воду тело уже почти утонувшего Шварца, но его на поверхность выталкивает какое-то золотисто-серебристое существо. Василиса видит спину этого существа: слабо мерцающую, испещренную красными полосами…

Уж не кровавые ли были эти полосы? Уж не это ли существо было заточено в бочке-клетке? Уж не оно ли вышибло крышку спиной, изранив ее? Оно отчаянно пыталось выбраться, спастись, оно спаслось само, а заодно спасло и двух искателей приключений.

Рассказать об этом Шварцу? Он не поверит. Василиса и сама себе не верит, а своим догадкам – еще меньше.

Стараясь сдержать дрожь, она повернулась к бочке и нагнулась над ней. Шварц мигом оказался рядом. При их появлении золотисто-серебристые головастики, которые до этого вроде бы мирно дремали, словно испугавшись чего-то, бросились в разные стороны.

Василиса не могла отвести от них глаз. Кажется или на спинках некоторых головастиков видны крошечные красные пятнышки? Да нет, просто в глазах рябит.

– Слушай, пошли поедим, а? – раздался молящий голос Шварца. – Я ведь обещал к бабке вернуться, но есть у нее неохота. В холодильнике что-нибудь еще осталось, наверное?

Оказалось, что в холодильнике осталось очень даже немало. Наелись сами и для Тусег Ырки оставили.

– Если она вдруг ограничится своей рыбой, нам еще и поужинать хватит, – пробормотал хозяйственный Шварц. – Хотя пирожки надо подогреть, а то они уже немножко задубели. А вот с завтраком возникнут проблемы. Наверное, надо забежать в магазин, пополнить стратегический запас.

– Не удивлюсь, если Татьяна откажется нам еду продавать, – вздохнула Василиса. – Мы ведь сделали вид, будто ничего не слышали про иностранкин подарок бабе Кате, про корову эту дурацкую. А на самом-то деле ведь слышали!

– Баба Катя соврала, а мы ее поддержали, – согласился Шварц. – Все мы запутались в собственной паутине, гласит пьеса «Дракон»!

Василиса вздохнула:

– Правильно гласит! Вообще-то хорошо бы перед Татьяной извиниться. Продаст продукты или нет, а все равно извиниться надо.

– Ну, посмотрим по обстоятельствам, – задумчиво проговорил Шварц. – Может, и извинимся, я не против. А сейчас пошли, что ли, к бабе Кате.

– А мне зачем идти? – жалобно посмотрела на него Василиса. – Неохота… Сходи один!

– Ну уж нет! – возмутился Шварц. – Мы сюда вдвоем приехали? Вдвоем. На остров вдвоем плавали? Вдвоем. Чуть не потонули вдвоем? Вдвоем. Значит, и к бабе Кате пойдем вдвоем. Кроме того, если в магазин заходить будем, тебя Татьяна скорее пожалеет, чем меня: я все-таки внук ее неприятельницы, а ты сама по себе – значит, она смилуется и продаст тебе еду на завтра. Логично?

– Логично, – буркнула Василиса.

– Идешь со мной?

– Иду, иду!

Шварц радостно захохотал:

– Добрая девочка, хорошая девочка!

– Ну и чего ты ржешь?! – рассердилась Василиса. – Смотри, обижусь и не пойду никуда.

– Король не может ржать, – сообщил Шварц, оставив ее угрозу без внимания. – Это он милостиво улыбается!

– «Обыкновенное чудо»? – хмуро спросила Василиса.

– Мимо! Это «Голый король», – подмигнул Шварц. – Ну помчались уже, а то баба Катя совсем из себя выйдет и не скоро вернется!

И они помчались.

Между тем погода портилась. Небо заволокло облаками, солнце скрылось за ними. Вокруг помрачнело. Наверное, дождь пойдет.

– Слушай, Шварц, ты знаешь, что такое анаграмма? – вдруг спросила Василиса.

– Конечно, знаю! – сразу задрал он нос: как же – отличница Василиса Рыбакова оплошала! – Это когда из одного слова можно образовать другое. Просто переставляешь буквы, и все. Например, «пила» – «липа», «воз» – «зов». Или когда можно в длинном слове найти другие, короткие, тоже меняя буквы местами. Например, даже из моей фамилии получатся «шар», «вар», «ваш» и еще что-то. Мы с папой как-то раз играли, только я забыл, какие еще нашли.

В голове у Василисы сразу мелькнула еще одна анаграмма – «вша», но она не решилась это выговорить. Зачем зря обижать хорошего человека?

– А в моей фамилии? – спросила с любопытством.

– Ры-ба-ко-ва, – задумчиво повторил Шварц и зачастил: – Рыбак, рыба, бар, вар, раб, краб, кора, кобра… – И хихикнул с таким довольно противненьким намеком.

– Ну уж прямо кобра! – обиделась Василиса, пожалев, что не сказала ему про вшу.

А какая анаграмма получится из подчеркнутых отцом слов? Спросить у Шварца? После «кобры» как-то не хотелось… Ладно, вечером Василиса напишет это слово на бумаге и постарается справиться сама. Хотя кому это все нужно?..

Она все никак не могла отогнать мысли об острове. Рискнуть поехать завтра туда или нет? Как страшно, как жутко то, что им со Шварцем пришлось пережить! Вот если бы с ними был кто-то еще… Вот если бы кого-нибудь попросить помочь…

И кажется, она знает кого! Вот только согласится ли этот человек?

А человек ли это?..

Да ну, чепуха всё это, глупые домыслы! Такого просто не может быть.

– Баб, мы пришли! – заорал вдруг Шварц, и Василиса вздрогнула от неожиданности. Оказывается, они уже добрались до дома бабы Кати.

На крыльце никто не появился, из окна никто не выглянул.

– Может, ее дома нет? – с робкой надеждой пробормотал Шварц и взбежал на крыльцо.

Дверь оказалась открыта, он вошел в комнаты, а через некоторое время снова появился на крыльце, широко ухмыляясь:

– Повезло! Нету бабы Кати! Может, в магазин потопала – с Татьяной отношения выяснять? – И зашелся от смеха.

– Тогда мы точно не пойдем в магазин, во всяком случае пока, – с опаской сказала Василиса. – Будем твою бабушку ждать? Или погуляем?

– Э-э, а там что такое? – Шварц махнул рукой в сторону близко подступающего к дому леса. – Корова или мне мерещится?

Василиса обернулась – да, правда, среди деревьев мелькнуло могучее рыжее туловище, безрогая голова. Послышался хриплый собачий лай.

– Понятно! – заключил Шварц. – Баба Катя повела пастись знаменитую корову. И какая-то собака ей помогает. Кажется, это наш приятель Бродяга!

– А где ты вообще бабу Катю видишь? – спросила Василиса, всматриваясь. – Там только корова… ой, смотри, что это с ней?!

Корова брела, все ниже клонясь вперед, как будто пыталась отыскать что-то в траве. И вдруг упала.

Упала и не поднялась.

– Что за дела?! – Шварц кинулся вперед. Василиса побежала за ним, но в босоножках догнать быстроногого приятеля, на котором были удобные теннисные тапочки, оказалось нелегко. Он мигом прорвался через кусты, скрывающие упавшую корову, но внезапно с воплем шарахнулся в сторону, согнулся…

«Неужели корова умерла?!» – испугалась Василиса.

Она подбежала к Шварцу – и отпрянула: его рвало.

Было страшно поглядеть в ту сторону, где лежала бедная животина, но Василиса все-таки заставила себя это сделать.

И растерянно хлопнула глазами: никакой коровы там не было. Но на этом месте виднелись две какие-то кучи: одна черная, другая коричневая. И зловонные до тошноты!

– Платок есть? – прохрипел Шварц, выпрямляясь.

Василиса достала из кармана упаковку одноразовых бумажных платочков и протянула ему.

Шварц вытер рот, руки, поморщился и с трудом проговорил, то и дело отплевываясь:

– Не ходи туда. Там дохлая корова. Уже давно сдохла, сразу видно. Кости почерневшие торчат, шкура полусгнившая лежит. Приметная шкура… Помнишь, Татьяна говорила, что у ее коровы были такие особенные пятна: белые елочкой от холки до брюха. Вот и на этой такие же.

– Что ты говоришь?! – испуганно воскликнула Василиса.

– Что слышишь, – угрюмо буркнул Шварц. – Да… если баба Катя на молоке этой коровы нам кашу сварила, понятно, почему эта каша так гнусно воняла.

– Не мели ерунды! – крикнула Василиса, чувствуя, как рот наполняется тягучей слюной с противным железистым привкусом. – Ой, меня, кажется, сейчас тоже вырвет!

– Это я тебе еще про собаку не рассказал. – Голос Шварца звучал так, словно его горло было охвачено ангиной, причем в самом разгаре. – Собака дохлая там лежит… вернее, только шкура от нее: черная, кудлатая. Одно ухо рыжее, другое белое.

– Как у Бродяги? – удивилась Василиса.

– А это Бродяга и есть, – с отвращением буркнул Шварц. – Помнишь, мы думали, что он вместе с берегом в воду свалился? Он и свалился. А про корову Татьяны помнишь, что баба Катя говорила? Что и корова в воду свалилась. И вот теперь их разложившиеся трупы ожили на время, а потом снова в трупы превратились.

– Шварц, перестань! – закричала Василиса, и на глаза навернулись слезы. – Перестань болтать! Нашел чем шутить! Это же… так же не бывает! Так же не может быть!

Сколько раз она сегодня пыталась успокаивать себя этими словами?

Зря пыталась!

– Не может быть? – холодно взглянул на нее Шварц. – А окровавленные тряпки, которые на нас сегодня на реке напали? А задушенный утопленник, который нашу лодку толкал? А жаба, которая нас спасла? Этого ведь тоже не могло быть. Как это понимать и что с этим делать?

– Но ты сам сказал: мол, лучше не пытаться понять непонятное, пусть таким и останется, – всхлипнула Василиса.

Ей было страшно, и тоска от этого страха брала невыносимая. Хорошо, конечно, размышлять, а потом отбрасывать от себя страшные мысли и прогонять жуткие догадки; хорошо, конечно, обо всем этом молчать, стараться не обсуждать – но сейчас ужасы этого дня будто подступили вдруг разом, словно ожили, перечисленные Шварцем вслух.

– Может, и правда лучше, – кивнул тот, криво улыбаясь. – Целее будем… Меньше знаешь – крепче спишь, и все такое… Интересно, смогу ли я уснуть этой ночью?

– И я, – прошептала Василиса.

– Слушай, Васька, – вдруг немного оживился Шварц, – а давай сегодня же отсюда уйдем!

– Что, пешком?! – удивилась Василиса.

– А есть варианты? Автобус мы пропустили, машину нанять нам не на что. Только на еду и хватит.

– А как же деньги, которые я должна у иностранки забрать?! – растерялась Василиса.

– Как бы эти деньги тебе боком не вышли, – буркнул Шварц. – Да и мне заодно. Как говорится в пьесе «Тень»: чтобы не простудиться, надо тепло одеваться, чтобы не упасть, надо смотреть под ноги. А как избавиться от сказки с печальным концом?

– Ты боишься? – прошептала Василиса.

– А ты нет? – глянул исподлобья Шварц.

– Очень боюсь. Но как же просьба моего папы? Ну, про остров!

– Да это просто сон был, Васька, перестань глупости говорить! – со злобой выкрикнул Шварц. – Мы уже из-за твоего сна чуть на дно Волги не отправились, так что лучше про остров не напоминай. Ладно, давай зайдем в ваш дом, рюкзаки заберем, одежду, пусть даже мокрую, – и быстренько отсюда. Часа за два с половиной или три мы запросто протопаем эти несчастные двенадцать кэмэ до Песчаной. Там живет мамина подружка тетя Зоя, мы попросимся у нее переночевать, а утром уедем. Оттуда тоже автобус в Городишко ходит.

– А деньги? – упрямо спросила Василиса.

Шварц зло дернул уголком рта и сказал уже спокойней:

– Давай вот как договоримся. Сейчас пойдем извинимся перед Татьяной, купим продуктов, потом вернемся в ваш дом и будем там сидеть до утра, никуда не выходя. Если иностранка вечером или ночью вернется, получим деньги и уедем на автобусе. Если не приедет – все равно утром уберемся, не на автобусе, так пешком. Ох, я же про бабу Катю совсем забыл!.. – вдруг спохватился Шварц. – Она-то куда подевалась?

– Может, она уже вернулась? – предположила Василиса.

– А если нет?.. – начал было Шварц, как вдруг раздался хриплый хохот.

Василиса, пытаясь увидеть, кто это вдруг так развеселился, завертела головой туда-сюда, потому что хохот звучал то с одной стороны, то с другой. Наконец у нее перед глазами все вокруг поплыло и пришлось схватиться за Шварца, чтобы не упасть.

– Это он хохочет… – с усилием выдавил тот.

Василиса сильно зажмурилась, чтобы остановить головокружение, а когда открыла глаза, увидела, что Шварц, оцепенев, смотрит куда-то в сторону леса.

Девочка повернулась и, проследив за его взглядом, тоже не сдержала крика, увидев существо, уставившееся на них горящими глазами. В этих глазах пылал огонь, а что это за странное создание, было просто не разглядеть.

– Бежим! – прохрипел Шварц и, схватив Василису за руку, рванулся было прочь, но страшное существо преградило им путь.

Ребята метнулись в другую сторону, но кошмар снова возник перед ними, переместившись с невероятной скоростью. Они побежали к садам, не замечая, как трава хлещет по голым ногам, как царапают ветки, но жуткое создание оказалось и тут, и теперь стало видно, что существо стоит низко согнувшись, свесив руки, поросшие густым волосом. Да и все его тощее сутулое тело было покрыто серыми длинными волосами, особенно ноги и бедра. Местами среди волос зияли проплешины: все тело твари было в язвах и отвратительных сине-зеленых пятнах. Она не сводила с ребят сверлящего, гипнотизирующего, обессиливающего взгляда.

Василиса почувствовала, что ноги подкашиваются и идти стало труднее, она начала задыхаться. Остановился, качаясь, и Шварц; он с трудом переводил дыхание; рука, в которой он держал руку Василисы, ослабела и дрожала.

Существо подняло свои длинные волосатые конечности – и на скрюченных пальцах стали видны длинные желтые ногти. Тварь пошевелила ими, словно манила ребят к себе. Из приоткрывшейся пасти выполз наружу длинный серый язык, обнажились желтые зубы, а из глубины нутра вырвалось алчное рычание.

К горлу снова подкатила тошнота: Василиса поняла, что не в силах сдвинуться с места, даже пошевелиться, и если чудище сейчас накинется на нее и начнет пожирать, она не сможет сопротивляться – она и закричать не сможет, а до последнего мгновения жизни будет пялиться в эти страшные пылающие глаза, пока сердце не разорвется от боли.

Рядом тихо стонал Шварц, и Василиса поняла, что и он уже не в силах сопротивляться и тоже представил себе неминуемую гибель.

– Тад! Ырка! – раздался в это мгновение пронзительный крик, и паутина оцепенения внезапно свалилась с ребят, словно кто-то сгреб ее огромной горстью и отбросил в сторону.

– Бежим! – крикнула Василиса, толкнув Шварца, который никак не мог сдвинуться с места, и обернулась. – Тусег Ырка, – пролепетала она изумленно.

– Тусег Ырка, – чуть слышно повторил Шварц.

Да, это была она: ломилась через кусты, цепляясь полами халата за ветви, и кричала:

– Тад! Ырка! Моа се, да мерх, Тусег, Тусег Ырка!

Существо вперило в нее свои огненные глазищи и разинуло пасть, причем похоже было, что не от ярости, а от изумления. Впрочем, наверное, Василисе это почудилось.

– Тад, Ырка! – выкрикнула Тусег Ырка, и Василисе снова что-то почудилось… почудилось, будто в пронзительном голосе этой странной девчонки прозвенели то ли слезы, то ли нежность, то ли жалость.

Существо медленно кивнуло своей косматой башкой, и огонь в его глазах слегка приутих.

Тусег Ырка выставила ладонь, словно преграждая путь страшной твари, и Василиса тихо ахнула: между растопыренными четырьмя пальцами виднелся кровавый след незажившей раны.

– Севел! – крикнула Тусег Ырка повелительно. – Тад Ырка, севел. – И чуть повернула голову не сводя глаз с чудовища, тихо проговорила, явно обращаясь в Шварцу и Василисе и махнув своей четырехпалой рукой в сторону: – Амбр, Кассис, тремен, буан тремен!

Существо исторгло из себя страшный рык и махнуло лапищей так же, как Тусег Ырка. Тут до ребят наконец дошло: нужно уходить, бежать, спасаться! Схватившись за руки, они кинулись наутек.

Споткнувшись за торчащий корень, Василиса невольно оглянулась. Чудовище схватило Тусег Ырку на руки и качало ее как малое дитя, а она отрывисто, хрипло и в то же время радостно смеялась.

Вдруг она повернула голову, и в голове Василисы раздался уже знакомый безжизненный, словно поскрипывающий голос: «Беги совсем! Беги к своим живым! А если не успеешь – убей лоа-зур, выколи лагаз исфонт! И смотри: солнце померкло – значит, возвращается прачка! Будь осторожна!»

* * *

Теперь Василиса точно знала, что означают слова «бежать со всех ног». И еще «бежать сломя голову»…

Правда, сил для такого бешеного бега скоро стало не хватать, Шварц остановился, согнулся дугой, глотая воздух громко, будто пил воду. Василиса тоже пыталась продышаться, но это давалось так же тяжело, как стремительно перебирать ногами.

Наконец Шварц выпрямился, осмотрелся – и вдруг хрипло воскликнул:

– Васька! Дураки мы, не туда бежим!

– Ты что?! Как это не туда?! – так же хрипло закричала Василиса. – Не может быть! Откуда ты знаешь?

– На реку посмотри, – махнул рукой Шварц. – Куда она течет?

– Вон туда… – растерянно показала Василиса.

Шварц тяжело вздохнул.

– Ты чего? – испугалась Василиса.

– Иной раз нашалишь – и все исправишь. А иной раз щелк! – и нет пути назад. «Обыкновенное чудо», – уныло промямлил Шварц. – Мы не в ту сторону идем. Нам к Песчаной надо вверх по течению, а мы вниз бежим. Там до ближайших населенных пунктов километров сто. И автобусы из Городишка в эту сторону не ходят. А из Нижнего ходят по федеральной трассе, туда идти, и идти через лес… Дорога видишь какая? – И он кивнул в сторону полузаросшей дороги, которая больше напоминала лесную тропу и уходила в глубину чащи.

– Хорошо, что для нас все-таки есть путь назад, – продолжал Шварц. – Мы должны вернуться в Стерлядку.

Василиса представила, что опять придется пройти через деревню, мимо дома бабы Кати – в ту рощу, где на них огненными глазами смотрело страшное волосатое чудовище в язвах, – и с трудом сдержала слезы.

– А почему же ты в эту сторону побежал? – жалобно спросила она.

– Стесняюсь спросить: а ты почему в эту сторону побежала?! – фыркнул Шварц.

– Ну я же тебе доверяла… ты вроде лучше в таких делах понимаешь… – промямлила Василиса. – У тебя по географии всегда были пятерки…

– Всех учили, но зачем ты оказался первым учеником, скотина такая? – зло усмехнулся Шварц. – Пьеса «Дракон», если кто не в курсе. Доверяла мне, говоришь? А почему ты не доверяла мне, когда я тебя просил-умолял не ездить на один такой-сякой остров?!

Ответить Василисе было нечего. Конечно, Шварц не просил-умолял, но ведь в самом деле пытался остановить ее. Из-за ее упрямства они чуть не погибли, и если бы не…

Она не успела подумать о той… или о том… в общем, о существе, которое их спасло. Раздался шум мотора, и на заросшей, казалось бы непроезжей, дороге показался небольшой автомобиль ярко-синего цвета со сдвинутым гармошкой верхом. Его чуть занесло на слишком глубокой колее, и Василисе бросилась в глаза четкая черная надпись на дверце: «Aqua pura».

«Aqua pura»! «Чистая вода»! Да ведь это…

Автомобиль резко затормозил. За рулем сидела и удивленно смотрела на ребят красивая золотоволосая женщина.

Да, первое, что бросалось в глаза, – это ее необыкновенные сияющие, мелко вьющиеся золотые волосы. И она действительно была необыкновенно красива: как сказочная принцесса – нет, как королева, потому что принцесса – всегда молоденькая девушка, а это была взрослая женщина. Наверное, лет двадцати пяти, а может, и тридцати. Конечно, возраст, с точки зрения Василисы, уже практически преклонный, но за такую сказочную красоту многое можно простить! И том числе и эти почтенные годы.

Незнакомка вышла из машины, словно вылилась на траву – такими плавными и гармоничными были ее движения.

Василиса восхищенно смотрела в огромные глаза цвета морской волны – не то синие, не то зеленые; разглядывала тонкие черты лица; таращилась на необыкновенное платье – тоже цвета морской волны, переливчатое, почти льющееся по стройной фигуре… В таком платье на бал идти, а не по лесам разъезжать в довольно потрепанном автомобиле. А туфли! На шпильках, украшенные стразами! Стразы Василиса терпеть не могла, но этой красавице и их можно было простить, так же как и странный и довольно грубый, можно сказать убогий, браслет, словно скрученный из волосяной веревки и никак не гармонирующий с элегантной роскошью наряда незнакомки.

«Ну, если ей такие нравятся… – подумала Василиса. – Кажется, эти штуки называются этническими украшениями?»

– А ведь ты Василиса! – воскликнула красавица, и голос ее, певучий, музыкальный, нежный, был столь же прекрасен, как и лицо. – Я тебя сразу узнала! Ты очень похожа на своего отца. Я Занна Керено.

– Занна Керено?! – изумленно повторила девочка. – Так вот вы какая!

– Вот это да! – простонал кто-то рядом, и Василиса с трудом узнала голос Шварца. Да и взглянув на него, она с трудом узнала своего приятеля. Он всегда легко краснел, но сейчас был просто как вареный рак, вернее, креветка, учитывая, каким он тощий. Сходство усиливали изумленно вытаращенные глаза.

Кто-то сказал «Красота – это страшная сила!» Василиса не смогла бы назвать первоисточник, но слышала это выражение очень часто и была вполне с ним согласна. Но только сейчас она поняла смысл слов «страшная сила». Именно страшная! Этот эпитет был очень точным, как внезапно поняла Василиса, любуясь очаровательной Занной Керено.

«А может, я просто приревновала Шварца к ней, как когда-то бедного Даньку Фролова – к Олечке Солошиной? – не без испуга подумала Василиса. – Да нет, вовсе нет, я ведь не влюблена в Шварца – просто удивилась, что он такой… незащищенный, такой, оказывается, глупый, такой слабый… Уж наверняка папа ни на секунду не был влюблен в Занну, хоть она и похожа на сказочную королеву!»

Только странно, что у этой безупречной красавицы такая… как бы это помягче сказать… неприглядная дочь, как Тусег Ырка. Вдобавок Тусег Ырка, очень может быть, и не человек вовсе! Ну что ж, рождаются ведь у нормальных родителей не вполне нормальные или вовсе больные дети – почему у красавицы не может родиться такая лишь отчасти похожая на человека Тусег Ырка? Неизвестно ведь, какой у нее отец! Может, он такой же страхолюдина, как то ужасное существо, к которому Тусег Ырка с такой радостью бросилась в лесу и которое так нежно… нет, ну просто по-человечески нежно качало ее на руках?

И тут в голове у Василисы просто щелкнуло что-то от пугающей догадки. Девчонку зовут Тусег Ырка! Василиса тогда, при первой встрече, насмешливо предположила, что она Ырка по батюшке, что ее зовут Туся Ырковна или Тася Ырковна. А что если это правда? Как это Тусег Ырка кричала там, в лесу: «Тад! Ырка! Моа се, да мерх, Тусег, Тусег Ырка!»

Что значат эти слова? А если… нет, ну правда, очень похоже на «Отец! Ырка! Это я, твоя дочь, Тусег, Тусег Ырка!»

Да ну, глупости, это всего лишь догадки, такие же сумасшедшие догадки, которые то и дело посещают Василису! Однако она уже не могла от них отмахнуться. Отчаянно захотелось достать из кармана бриджей отцовский блокнот и поискать в словарике эти слова. Точно-точно, Василиса вспомнила: там действительно было слово «tad», и означало это именно «отец»! Она даже задохнулась от этого потрясающего открытия и ошарашенно уставилась на Занну Керено, которая протягивала ей пластиковое ведерко.

– Что? – пробормотала Василиса.

– Спуститесь, пожалуйста, к реке и принесите воды: в машине вся выкипела, радиатор слишком разогрелся, боюсь, мы до Стерлядки не дотянем, – с улыбкой попросила Занна Керено и засмеялась: – Да что с вами, ребята?! Вы какие-то… ошарашенные.

– Вы такая красивая! – восторженно проблеял Шварц.

Это было все, что он смог изречь, продолжая с восторгом разглядывать Занну Керено. Как говорится, в зобу дыханье сперло!

Василиса невольно передернулась.

– Давайте ваше ведро, – сказала она почти грубо. – Я принесу воды. – И, схватив ведерко, побежала вниз по склону к реке.

– Женя, – услышала она музыкальный голос Занны Керено, – помоги Василисе, пожалуйста.

«Интересно, откуда она знает, как его зовут?» – удивилась Василиса.

Шагов Шварца сзади слышно не было.

Василиса оглянулась.

Он стоял столбом с прежним идиотским выражением лица и таращился на Занну Керено, которая с улыбкой крутила вокруг мраморного запястья свой довольно уродливый веревочный браслет.

– Женя, помоги Василисе! – ласково повторила Занна.

Шварц с трудом сдвинулся с места, добрел до Василисы и дрожащими руками взял у нее ведро. Оглянулся на Занну Керено, глупо улыбнулся, потом неприветливо взглянул на Василису и рявкнул:

– Пошли скорей, Рыбакова, чего стоишь?! – И помчался вниз, к реке, едва не путаясь в своих длинных ногах.

«Хочет как можно скорей к ней вернуться! – поняла Василиса и тоже начала спускаться, правда не торопясь, а еле-еле, осторожными шажочками. – Он что, спятил? Или влюбился? Да она ему в бабушки годится! Ну ладно, не в бабушки – в матери!»

И вдруг ее будто ожгло: если Занна Керено – мать Тусег Ырки, а этот жуткий Ырка – отец, то он, получается, муж Занны Керено?! Но как же такое может быть?! Это даже представить себе невозможно… их вместе… Хотя вполне вероятно, что Тусег Ырка – дочь этого чудища, но к прекрасной Занне никто из них отношения не имеет. В смысле они не родственники. Например, Занна Керено просто приютила Тусег Ырку, дочь ужасного Ырки. Ну из милости приютила! А что? Всякое бывает на свете! И вообще, родителей не выбирают!

– Ты идешь или нет? – раздался сердитый голос Шварца, и Василиса растерянно оглянулась.

Вот те на! Оказывается, Шварц уже наполнил ведерко и теперь нетерпеливо переминается с ноги на ногу. Спешит как можно скорей вернуться к прекрасной Занне Керено, чтобы опять таращиться на нее с телячьим восторгом! А это довольно противная картина, наблюдать которую Василисе совсем не хочется. Какой бы предлог найти, чтобы задержаться на берегу?

В эту минуту издалека донесся смех, удары по мячу и веселые крики:

– Лови!

– Нет, мой мяч!

– Мазила!

– Сам мазила!

– Что это? – оживилась Василиса. – Пойдем посмотрим!

– Чего я там не видел! – Шварц, даже не повернув головы, начал торопливо подниматься на высокий берег. – Пошли скорей! Нет, побежали!

– Ага, беги быстрей, не споткнись только! – ехидно пожелала ему Василиса. – А я все же немножко пройдусь, посмотрю, кто там мяч гоняет.

Шварц что-то возмущенно заверещал, но Василиса его не слушала: побежала по берегу и скоро увидела, что за излучиной гоняют мяч мальчишка и девчонка, примерно ее ровесники. Они ни во что не играли, а просто баловались: то пинали серый, довольно грязный, весь помятый какой-то мяч, то перебрасывались им. Мяч был настолько старый, что его обвязали веревкой, чтобы он не развалился! Лица ребят показались знакомыми, только Василиса никак не могла вспомнить, где и когда их видела. Да где – наверное, в Стерлядке, где еще?

– Привет! – весело крикнула невысокая, довольно плотненькая и коротконогая девчонка, так тряхнув длинными черными волосами, что они почти закрыли ей лицо. Чудесные волосы, позавидовать можно! – Иди к нам, мячик покидаем. Смотри, какой у нас мяч классный! – повертела его в руках и кинула Василисе.

Но та и пошевелиться не успела, как мальчишка метнулся вперед и перехватил мяч. Конечно, с его стороны это было не очень-то вежливо, но Василиса сама виновата: зазевалась.

Она неодобрительно взглянула на этого слишком проворного игрока: длинноногий, русые волосы забраны в хвост, футболка и шорты какие-то линялые, а лица не разглядеть: быстро отвернулся.

Игра продолжалась, хотя назвать это игрой было сложно: черноволосая девочка изо всех сил пыталась добросить мяч до Василисы, однако парень умудрялся то ловить его, то принимать ногой и пасовать в сторону. Проворен, быстр он был необыкновенно! Если бы играли в футбол и в воротах стоял этот вратарь, шансов у противника забить гол не было бы совершенно, совсем, вообще!

Наконец эта бессмысленная беготня начала Василису утомлять. Ни футбол, ни волейбол – какая-то мешанина типа регби. Вдобавок раздражало, что никак не получается разглядеть лица этих ребят. Мальчишка норовит отвернуться, у девчонки волосы как нарочно все время падают вперед. Захотелось бросить все это. Уже совсем было решила сказать, что ей надоело играть, что пора уходить, – и в эту самую минуту девчонка бросила мяч таким ловким обманным маневром, что парень не успел его перехватить и мяч полетел прямо к Василисе.

И тут произошло что-то странное. Время будто замедлилось, растянулось как густая капля смолы… Василиса видела, что мяч приближается, но очень медленно, раскручиваясь в полете, поворачиваясь так и этак, и, когда он был уже совсем близко, она отчетливо разглядела, что это не мяч, а камень – вернее, голова какой-то статуи, изваянной из серого замшелого камня, причем черты лица искажены мукой: рот приоткрыт, как если бы не хватало воздуха, а на шее затянута волосяная веревка.

Василиса испуганно отпрянула, но недостаточно проворно: голова задела бы ее, но в то же мгновение страшный камень в неистовом броске поймал парень… и Василиса увидела его лицо.

Нет, конечно, ей почудилось, просто почудилось – это не может быть Данька Фролов! Этот парень просто напоминает его своей ловкостью, длинными ногами, русыми волосами, зелеными глазами – и вообще Данька был старше Василисы на два года, а этот мальчишка выглядит их со Шварцем ровесником, и самое главное – Данька же погиб два года назад!

А черноволосой, похоже, очень не понравилось, что парень перехватил каменную голову. Нет, эта девчонка просто в ярость пришла: издала хриплое рычание, перешедшее в пронзительный визг, и… вдруг платье вместе с кожей просто ссыпалось с нее – и перед Василисой оказался скелет, на котором висели клочья одежды. С лишенного кожи черепа свешивались черные волосы необыкновенной красоты, в которые… в которые были вплетены водоросли. Из глазниц и рта выползли какие-то червь и и рак – клешнястый рак! Скелет проворно подхватил их костлявой кистью и затолкал обратно себе в рот и глаза. И в ту же минуту же перед Василисой снова оказалась плотненькая коротконогая девчонка с роскошными черными волосами. Но теперь Василиса вспомнила ее! Узнала по этим волосам, в которые раньше, два года назад, частенько были вплетены цветы… Олечка, Олечка Солошина, одноклассница Даньки, утонувшая вместе с ним и со всей футбольной командой, за которую пришла поболеть, – вот кто эта девчонка!

Да что ж такое – мерещится, что ли?! Василиса отпрянула, с ужасом повернулась к парню – и встретила печальный взгляд незабываемых зеленых глаз.

Он! Данька Фролов! Данька!

Да, и такой же, каким был тогда, два года назад, когда носился по футбольному полю или ловил мяч, стоя в воротах. Но сейчас в руках у него был не мяч, в каменная голова с волосяной веревкой на шее.

Потрясенная, Василиса перевела взгляд с Даньки на эту голову. Грубо высеченные черты менялись на глазах, в них появлялось что-то знакомое. Шевельнулись и поднялись каменные веки, разомкнулись каменные губы, исторгнув грубый, словно тоже каменный шепот:

– Бойся прачки… убей цветок!

Василиса узнала голос отца.

Это была голова ее отца!

Она покачнулась. Перед глазами заклубился туман. Но она еще успела увидеть, как Данька бежит к реке, сжимая голову Виктора Рыбакова, как его догоняет Олечка Солошина, как они вместе бросаются в воду, возвращаясь туда, куда канули два года назад.

Волны сомкнулись над ними…

Василиса уже не помнила, как повалилась на песок без сознания.

* * *

– Ну наконец-то очухалась! – сказал Шварц. – Я уж решил, что ты умерла.

– Почему? – с трудом спросила Василиса, озираясь.

Она полусидела на заднем сиденье быстро едущей по берегу Волги машины Занны Керено; Шварц перегнулся с переднего сиденья и с любопытством таращился на Василису.

– Ну ты там валялась на берегу как мертвая, – пояснил он, улыбаясь так широко, как будто видел ее не «валяющейся на берегу как мертвая», а минимум победившей в конкурсе «Танцы со звездами».

– Что случилось? – спросила и Занна Керено, поглядывая на Василису в зеркальце заднего вида. – Мы тебя ждали-ждали…

– Да, – подхватил Шварц, – мы ждали-ждали чай пили… у госпожи Керено полный термос чая…

«У госпожи Керено?! – изумилась Василиса. – Шварц что, спятил? Хотя, с другой стороны, как ее еще называть – «тетя Занна», что ли? Это вообще был бы цирк!»

– …и печенье вкусное… а тебя все нет и нет, – тараторил Шварц. – Ну, мы спустились к реке, а ты валяешься у самой воды. Пришлось тебя тащить на руках. Ты представляешь, госпожа Керено такая сильная – одной рукой тебя перенесла!

– Василиса, не слушай его, – засмеялась Занна Керено. – Женя мне очень помог! А ты очень бледная, девочка моя. Выпей чаю, он и правда очень вкусный. Женя, налей ей!

– Спасибо, я не хочу, – с трудом выговорила Василиса. – Меня немного тошнит.

Ее и правда подташнивало, голова кружилась, а главное – в горле пересохло: самое время выпить теплого чая! Но от злости на спятившего Шварца и «госпожу Керено» даже думать об этом не хотелось.

– Нет-нет, ты непременно должна выпить чаю! – ласково проговорила Занна Керено, однако прекрасные глаза ее, которые Василиса видела в зеркальце, были холодны и неприветливы.

– Я не хочу! – крикнула она. – Отстаньте! – На мгновение она и сама испугалась своей невежливости, вернее грубости – даже извиниться захотелось, но это желание ушло как пришло, и Василиса постаралась сесть прямо, чтобы унять головокружение.

– Сдурела?! – почти испуганно прошептал Шварц. – Извинись немедленно перед госпожой Керено!

Василиса только зубы стиснула.

Упомянутая «госпожа» пожала плечами, усмехнулась и отвела глаза, сказав миролюбиво:

– Я не обиделась. Вижу, тебе плохо. Ничего, дома поешь. И все-таки, что произошло на берегу?

– Да! – воскликнул Шварц. – Что там такое произошло, почему ты валялась как…

– …мертвая, – зло подсказала Василиса.

– Вот именно, – кивнул Шварц. – Из Волги вылезло какое-нибудь чудище и перепугало тебя до потери сознания? – И захохотал.

А вот фиг тебе, ничего не расскажу!

– Что-что… – буркнула Василиса. – Я подвернула ногу, упала и, наверное, ударилась головой.

Какой смысл говорить о случившемся? Ей все равно не поверят. К тому же теперь она и сама точно не знала, что это было: видела она Даньку и Олечку – или и правда упала, подвернув ногу и ударившись головой.

– Упал, очнулся, гипс! – не переставал хохотать Шварц.

– Очень остроумно, – процедила Василиса. – Одуреть можно от такого остроумия и оригинальности! Мог бы из того Шварца процитировать что-нибудь!

Этот Шварц покосился растерянно – и вдруг заорал:

– Уже приехали! Вот это скорость!

Да, машина остановилась у ворот дома, в котором Василиса прожила почти всю жизнь, но сейчас ей больше всего на свете хотелось оказаться подальше отсюда. Если только для этого не придется ехать на машине госпожи Керено…

Ну что ж: или одно, или другое! Василиса с трудом выбралась из автомобиля и, немного постояв, чтобы голова перестала кружиться, пошла в дом.

Шварц суетился около машины, помогая Занне доставать из багажника какие-то сумки.

Проходя через веранду, Василиса обратила внимание, что бочка открыта, а согнутая крышка по-прежнему валяется в углу.

Значит, Тусег Ырки дома все еще нет. Наверное, по-прежнему в лесу, со своим…

Нет-нет, глупости все эти догадки!

Василиса как могла быстро поднялась на второй этаж, зашла в ванную, умылась, вытрясла из волос песок, вбежала в свою комнату и упала на кровать. Голова снова закружилась, перед закрытыми глазами поплыли отрывочные картины того, что происходило на берегу.

Было это или нет?! Нет, конечно, нет – не могло такого произойти!

За дверью послышались осторожные шаги, дверь начала приоткрываться, и Василиса замерла.

– Ты спишь? – раздался осторожный шепот Занны Керено. – Ну спи, спи. Пойду что-нибудь приготовлю на ужин.

Дверь закрылась, Василиса открыла глаза и приподнялась. Да, смеркается, скоро совсем стемнеет. А ведь она собиралась посмотреть записи отца.

Устроившись у окна и достав из кармана заветный блокнот, она открыла его и принялась листать. Некоторые записи были сделаны мелко, неразборчиво, но Василиса почему-то не решалась зажечь свет.

Почему-то? Да ясно почему! Не хотела, чтобы Занна Керено и Шварц знали, что она не спит. А вот тут возникает еще одно «почему?». Почему она не верит Занне Керено, а теперь и Шварцу? Ответа у Василисы пока не было.

Напрягая глаза, она вчитывалась в острый торопливый почерк отца, узнавая слова, которые слышала от Тусег Ырки. Василиса отлично помнила их, может быть, не в точной последовательности, но помнила. Тусег Ырка выкрикивала: «Тад, севел! Моа се, да мерх, Тусег, Тусег Ырка! Амбр, Кассис, тремен, буан тремен!

И вот что получилось: tad – отец, sevel – стоять, moi da merc’h – я твоя дочь, ambr – янтарь, tremen – уходить, buan – скорей.

«Значит, я правильно угадала: этот Ырка – отец Тусег!» – подумала Василиса, пугаясь своей проницательности, пожалуй, еще больше, чем новых загадок, которые появлялись одна за одной. А слово touseg – тусег – в переводе значит «жаба»…

Нет, это невероятно! Их со Шварцем тогда на реке спасла жаба! Это была Тусег Ырка? Жаба, дочь какого-то кошмарного чудища? Жаба, которая иногда принимает человеческий облик, у которой золотисто-серебристая спина!

Не думать, не думать, не думать о том, чего не может быть, а если и может, то тем более об этом лучше не думать! Как там советовал Шварц, цитируя пьесу «Тень»? «Надо учиться выбрасывать из головы то, что заставляет страдать. Легкое движение головой – и все».

Ага, легкое движение головой! Столько уже набралось того, что заставляет страдать и бояться, – как бы голова не отвалилась от «легких движений»!

Надо бежать отсюда. И не просто бежать, а удирать!

Но снизу доносится голос Шварца, который что-то оживленно рассказывал Занне Керено. Надо подождать, пока этот дурень несчастный устанет языком болтать, а потом как-нибудь убедить его, что чем быстрее и чем дальше окажутся они от этого дома и от госпожи Керено, тем лучше.

Ладно, Василиса подождет, а пока попытается разгадать, что еще говорила Тусег Ырка там, в лесу.

«Амбр, Кассис, тремен, буан тремен!»

Амбр, Кассис… Выкрикивая эти слова, Тусег Ырка смотрела на ребят. Амбр – янтарь. Вполне возможно, так она называла Шварца. Ну да, волосы у него рыжие, глаза тоже какие-то… желтоватые. Янтарные, вполне можно сказать. Логически мысля, Кассис – это Василиса. Звучит похоже – но что это означает? Такого слова в словарике найти не удалось, зато Василиса наткнулась на незамеченное в первый раз загадочное «лоа-зур», loa-zour. Кувшинка, вот что это такое, вот как это переводится!

И еще что-то сказала Тусег Ырка… Да, лагаз исфонт. Вот: lagas isfont. Эти два слова стоят в скобочках рядом с loa-zour. Как будто поясняют их. Они означают «око бездны». Возможно, на бретонском языке это другое название кувшинки? Око бездны! Красиво и страшно…

Василиса с опаской уставилась на матово светящийся цветок в вазе. И чем дольше она смотрела на него, тем отчетливей казалось, что и цветок на нее смотрит! То есть смотрит бездна?! Вспомнилось, как долго она таращилась на эту кувшинку в первый же вечер, а потом ей приснилось, что отец зовет ее на остров. Тогда они со Шварцем чуть не погибли! Неужели какой-то цветок задурил ей голову?! Но Тусег Ырка, похоже, в этом не сомневалась: недаром настаивала, чтобы Василиса убила – убила! – лоа-зур и выколола – выколола! – око бездны. Да, Василиса чуть не забыла: Тусег Ырка еще предупреждала, что надо бояться какой-то прачки. Уж не этой ли, о которой сказано в блокноте: «Kannere-noz – ночная прачка»? Почему ночная? По ночам белье стирает, что ли? И в какой прачечной она это делает? И еще вопрос: почему именно эти слова подчеркнуты, а рядом написано «АНАГРАММА», да еще большими буквами?

Василиса вспомнила, как Шварц с легкостью составил несколько слов из ее фамилии, и решила, что она ничем не хуже своего резко поглупевшего приятеля. Повернула блокнот другой стороной и начала писать на чистых листках.

Из слова «прачка» сначала получились только «рак» (Василиса чуть не заорала от ужаса, вспомнив рака, вылезшего из черепа Олечки Солошиной!), «чик» и «пик», потом еще пришли на ум «парка», «парча» «чарка» и даже «чакра». Василиса не слишком хорошо понимала смысл этого слова, но оно совершенно точно существовало!

Что в этом перечне могло привлечь внимание отца? А может, дело не в прачке? Например, что получится из слова «ночная»?

«Она», «но», «чан», «чая»… невелик урожай!

А если попробовать переиначить иностранное «kannere-noz»? Zona, zena…

Зона? Зена?! Василиса вдруг почувствовала – да, именно почувствовала! – что означали выражения, которые она не раз встречала в книжках: «догадка вспыхнула» или даже «обожгло догадкой». Вот и ее обожгло.

Не Зона и не Зена, а Занн! Конечно! «Каннере-ноз» легко прекращется в Занн Керено. Занн, Занна – одной буквы А не хватает, но и без нее все ясно.

Но что это может значить? Зачем Виктор Рыбаков обратил на это внимание дочери?

Да глупости, конечно: отец и знать не знал, что этот блокнот попадет в руки Василисе – он просто сделал пометку. Совсем не факт, что госпожи Керено надо опасаться! Ну, похожи ее имя и фамилия на название ночной прачки в бретонском языке – и что?

Что, что… стоило только Василисе хотя бы чуточку успокоить себя, как вспомнились водоросли, похожие на белье, отжатое и скрученное неведомыми прачками.

Но где эти прачки? Под водой, что ли, сидят?

– Может, и под водой! – угрюмо прошептала Василиса.

И уж ей ли удивляться – после того что она сегодня видела на берегу, да и вообще после того, что произошло за последние два дня?!

Хорошо, если бы все это ей только приснилось. И каменная голова с веревкой на шее, и Данька с Олечкой, и жгуты злобных водорослей, и тад Ырка…

Что это говорила Тусег – вернее, что она наказала Василисе? «Беги к своим живым!» – вот что. А Данька и Олечка были мертвые… Нет, надо бежать отсюда. И плюнуть на деньги. Если Занна Керено и в самом деле не так страшна, как сейчас думает Василиса, она найдет способ эти деньги переслать или как-то передать Рыбаковым.

Все, хватит сидеть и мучить себя необъяснимыми ужастиками! Надо под каким-то предлогом позвать Шварца и прочистить его затуманенные красотой Занны Керено глупые мозги!

Василиса решительно шагнула к двери – и вдруг ей показалось, что кто-то мрачно смотрит ей в спину.

Оглянулась и с изумлением обнаружила, что кувшинка, только что лежавшая в плоской вазе, приподнялась над водой и будто уставилась на Василису.

Око бездны смотрело на нее!

– А я сошла с ума, какая досада! – попыталась развеселить себя девочка, вспомнив фрёкен Бок из мультика про Карлсона, но не получилось. Снова шагнула к двери, но, вспомнив, что Тусег Ырка и каменная голова (называть ее головой отца было так страшно, что Василиса старалась этого избегать!) настойчиво требовали уничтожить цветок, вернулась к столу и, не веря своим глазам, стала наблюдать, как луа-зур снова опустилась в воду. Как будто спящая змея подняла голову, готовясь к нападению на неосторожного человека, а потом то ли успокоилась, то ли затаилась!

Собравшись с силами, Василиса протянула к цветку руку, но в это мгновение за ее спиной скрипнула дверь: в комнату вошел Шварц. В руках у него был расписной кухонный подносик, на котором стояла маленькая кастрюлька, накрытая тарелкой. Тут же оказалось блюдечко с печеньем, стакан с чаем и ложка.

– Очухалась, Рыбакова? – весело спросил Шварц. – Госпожа Керено напоила меня чаем со своим печеньем, а потом сварила кашу. Пшенную. Не хуже, чем у бабы Кати. Я две порции съел!

Он переставил еду на стол, ничего не уронив (Василиса даже удивилась: ну никак не подозревала она в Шварце такой ловкости – у него вечно все из рук валилось!), подмигнул:

– Кушать подано! – И поднял крышку с кастрюльки…

Василиса тут же отпрянула и, зажав нос, бросилась к окну и высунулась наружу, чтобы не дышать заполнившим комнату зловонием.

Точно так же воняло от каши, сваренной еще вчера бабой Катей!

Хлебнув свежего воздуха и задержав дыхание, она подскочила к кастрюльке, закрыла крышкой да еще салфетку накинула сверху:

– Ты с ума сошел?! Зачем ты это принес?! Неужели этой вонищи не чувствуешь?! У тебя что, нос заложило?! Как ты мог это есть?!

– Да ты сдурела, Рыбакова! – заорал и Шварц. – У тебя глюки начались! Отличная каша! Ну не хочешь, так хотя бы печенье съешь, чаю выпей, а то ты вся зеленая как утопленник!

При этих словах Василиса едва сдержала рвотный спазм. Стараясь не дышать, утащила кастрюльку с кашей в ванную, вывалила мерзкое варево в унитаз, несколько раз спустила воду, вымыла кастрюльку душистым мылом, а потом раз двадцать намылила руки, пока не исчез даже намек на тошнотворный запах.

Вернулась в комнату и порадовалась, что вонь уже вытянуло в окно.

Шварц сидел за столом, допивал чай, принесенный для Василисы, и доедал печенье, также предназначенное ей.

– Прости, Рыбакова, – прочавкал он. – Не мог удержаться. Обалденное печенье! Но ты не переживай, у госпожи Керено его еще полно.

Василиса нахмурилась. Что-то здесь не то… Никогда в жизни Шварц не называл ее по фамилии – только Васькой дразнил. Кроме того, она никогда не видела, чтобы ее приятель так жадно ел. Родители называли его привередой – конечно, если речь не шла о печенье «Юбилейном» или пирожках с мясом. Может быть, печенье Занны похоже на «Юбилейное» или на пирожки?

Василиса взяла оставшуюся на тарелочке печенюшку, поднесла было ко рту – и перекосилась от зловония.

– Не будешь? – обрадовался Шварц. – Тогда я съем.

И съел-таки! Без малейших признаков неудовольствия, напротив – с выражением величайшего блаженства на своей веснушчатой физиономии!

«Может, у меня галлюцинации?» – с надеждой подумала Василиса.

Вот именно – с надеждой… Она бы сейчас, кажется, все отдала, чтобы увериться: Шварц остался прежним, а она от страха немножко разнервничалась, скажем так. Или вообще спятила! Ей было бы легче смириться с этой мыслью, чем с такой внезапной и пугающей переменой в Шварце.

Хотя, казалось бы, что такого страшного случилось? Ну обалдел он от неземной красоты госпожи Керено – так ведь красота и впрямь неземная! Ну не чувствует зловония, исходящего от приготовленной ею еды – может, эта вонь и правда Василисе только чудится? Или, к примеру, на Шварца внезапно ковидла напала! Ну ест с какой-то отталкивающей жадностью – а вдруг это и впрямь вкусно, а Василисе так противно от вида и запаха этой еды?

Да, всё объяснимо, если подумать… Нет, не всё! А как объяснить то, что Шварц вот уже сколько времени ни разу не блеснул своей, так сказать, эрудицией? А ведь были поводы, были! Василиса, которая, наслушалась цитат до головокружения и многие даже выучила наизусть, это сразу заметила. Например, когда она начала на Шварца кричать и упрекать, что он не чувствует запаха гнили, он просто обязан был гордо процитировать «Тень»: «Поступки простых и честных людей иногда так загадочны!»

А он ничего не процитировал…

Впрочем, наверное, Василиса все напридумывала. Может, Шварц от растерянности просто все забыл. Или эта реплика вовсе не показалась ему подходящей к моменту.

Надо его спровоцировать! Что-то такое сделать или сказать, чтобы он не смог обойтись без цитаты!

– Слушай, неужели тебе так нравится Занна? – спросила Василиса скривившись, словно перед ней опять стояла кастрюлька со зловонной кашей. – Прикинь: ведь Тусег Ырка – ее дочь! Бр-р! – Она передернулась со всем возможным, хотя и притворным (по крайней мере, по отношению к Тусег Ырка!) отвращением. – Ну прямо как в «Золушке» получается: «Ненавижу старуху лесничиху и ее дочек!»

– Каких дочек? – хлопнул глазами Шварц. – Какую старуху лесничиху? Какая еще золушка? Ты все-таки сильно головой ударилась, Рыбакова! Ляг поспи! Может, очухаешься! – И проворно собрав посуду, выскочил из комнаты.

– А ты когда очухаешься?! – крикнула Василиса, чувствуя, что голос срывается от злости, но Шварц не вернулся и не ответил.

Провокация удалась!

Вот только радоваться нечему. Плохи дела, плохи. Шварца будто подменили…

Василиса плюхнулась на кровать, уткнулась в подушку, чувствуя, как та влажнеет от слез, и внезапно в голове зазвучал тот словно шуршащий или поскрипывающий, но уже знакомый, несколько раз слышанный голос: «Если у наших или в нашем мире что-нибудь съешь или выпьешь – навсегда останешься с нами, а все свое, живое, забудешь навсегда!»

Василиса так и подскочила, чувствуя, как оледенели руки от страха.

Шварц забыл… забыл все, что его так радовало раньше, забыл даже, как был увлечен пьесами того Шварца – и это случилось после того, как его чем-то накормила Занна Керено. Выходит, Занна Керено из каких-то опасных для людей наших?!

Странное совпадение: такой же вонючей кашей ребят пыталась накормить баба Катя. Как это Шварц говорил: она сварила кашу на молоке коровы, утонувшей несколько лет назад…

То есть баба Катя из тех же наших, что и Занна Керено?

А если предположить, что Василису предупредила об этом Тусег Ырка – получается, она из той же компании? Но ведь она Василису не просто предупреждала – она ей жизнь спасала! Ей и Шварцу, которого Тусег Ырка называла Амбром – Янтарем.

Кстати о Шварце!

Странно, что он вчера, у бабы Кати, гнилостный запах каши чуял, а сегодня – нет. Значит ли это, что у Занны Керено в запасе еще какие-то силы, какое-то колдовство, и у Шварца отшибло не только разум, но и нюх?

Ну какое-какое! Нетрудно догадаться. Красота!

На Василису это не действует: не будет одна женщина (даже если она еще, можно сказать, девчонка!) так восхищаться красотой другой женщины, чтобы разума лишиться. Ну а на мужчин, да и на мальчишек тоже, действует…

А если Занна придумает что-нибудь и для Василисы?

Надо бежать, бежать!

Через дверь не получится: как раз напорешься на Шварца и госпожу Керено. Через окно? Высоковато, но можно попробовать. Только сначала запереться, чтобы не ворвались и не остановили в самую решающую минуту.

Замка на двери не имелось, даже самого хилого крючка. Раньше в этом не было надобности: кто же знал, что придет такой опасный час! Пришлось вспомнить киношный прием: продеть ножку стула в дверную ручку. Стул был довольно хлипкий, но Василиса надеялась, что, когда непрошеные гости поднимут шум, она успеет сбежать.

Вдруг снова почудилось, что кто-то смотрит на нее, отчаявшуюся, и смотрит недобро, насмешливо. Огляделась – ну да, кто же еще, кроме кувшинки (она же лоа-зур, она же око бездны), которая белеет и мерцает в свете начавшей всходить луны!

Даже не показалось странным, что подумала о кувшинке как о живом существе.

Нет, с этим странным цветком все-таки надо покончить!

Василиса подскочила к столу и вцепилась в стебель лоа-зур. Но если она думала, что сломать его просто, то очень сильно ошиблась. Стебель гнулся и скручивался как резиновый – а потом вдруг пополз по руке к локтю!

Взвизгнув, девочка отшвырнула цветок, который тотчас же плюхнулся в вазу как ни в чем не бывало. Показалось, лоа-зур смотрит насмешливо.

Нет, конечно же, это глюки…

Да, правда? А то, что стебель минуту назад полз по ее руке, – тоже глюки? Дай ему волю – он бы и до горла добрался!

На всякий случай Василиса отошла подальше от стола и попыталась собраться с мыслями.

Лет пять-шесть назад, когда кошмары в Стерлядке еще не начались, она была в лесном лагере. И однажды они с девчонками набрели на озерцо, середина которого заросла кувшинками. Попытались нарвать их, но озеро оказалось глубже, чем они думали, а девочки плавали плохо и боялись отходить далеко от берега. Потом бабуля, которая, кажется, знала все на свете, рассказала Василисе, что у кувшинок очень прочный стебель, очень длинный и крепко держится за илистое дно. Но одно дело – кувшинка в настоящем озере, а другое – вот эта, в каменной вазе. Может, она как-то к вазе прикреплена? Ага, а почему тогда ползла по руке?

Похоже, так просто ее не вырвешь.

А кстати, лоа-зур нужно не просто вырвать – ее надо убить! И выколоть око бездны. Но если сначала этот совет казался Василисе изрядным преувеличением, то сейчас она вполне готова ему последовать.

Если кувшинку никак не вырвать – значит, надо чиркнуть ножом по ее стеблю, и все дела. Это только звучит страшно – убить, а сколько раз Василиса срывала или срезала цветы! Без всяких проблем и нравственных терзаний! И что характерно, так же поступает все человечество. Ну а «выколоть око бездны» – это, наверное, синоним к убийству лоа-зур.

Так или иначе, нужен нож… Спускаться на кухню, где как заведенные болтают Шварц и Занна Керено, неохота, а если честно – страшновато. Ага, у Шварца в рюкзаке лежал перочинный ножик! Рюкзак в той комнате, где Шварц ночевал. Сейчас он внизу. Надо прошмыгнуть в его комнату и взять нож.

Не без труда вытащив ножку стула, Василиса именно так и сделала – прошмыгнула. Наверное, расскажи ей кто-то об этом пару дней назад, она бы этого рассказчика на смех подняла: в своем родном доме куда-то прошмыгивать? Украдкой брать нож из рюкзака своего лучшего друга? По сути дела красть?

Ну да, вот так уж получается. Обстоятельства изменились!

Очень вовремя пришло на память это выражение. Бабуля-то Василисина задержалась в Городишке, как известно, из-за затянувшегося ремонта библиотеки, а ремонт затянулся из-за маляров, которые несколько дней на работу вообще не являлись. Когда пришли наконец, бабуля начала их, конечно же, упрекать и требовать объяснений, но получила в ответ только пожимание плечами и равнодушное «Обстоятельства изменились». Потом стало известно, что они просто самовольно перешли на другой объект, где можно быстро подзаработать.

Выражение про изменившиеся обстоятельства Василиса почему-то запомнила. Маляр был совершенно уверен, что эти слова его оправдывают. Вот и сейчас Василиса не сомневалась, что ее тоже оправдывают эти слова!

И все равно ей было как-то неловко в комнате Шварца (пусть и временной!) копаться в его рюкзаке. На счастье, нож попался под руку очень быстро.

Вернулась к себе и снова заперлась.

От пристального взгляда ока бездны по телу, понятное дело, пошли мурашки.

– Нервы просто в ужасном состоянии, – пробормотала Василиса, затрудняясь сказать, определяет ли она свое состояние или снова цитирует ту же пьесу. Но почему-то стало легче. Она решительно подошла к вазе, вцепилась в стебель лоа-зур, приподняла его над водой и решительно полоснула ножом.

Цветок издал мучительный вопль, а потом громко захрипел! Василиса в испуге попыталась отбросить его, но остатки стебля обвились вокруг ее запястья словно браслет. Почему-то Василисе сразу вспомнился волосяной браслет Занны Керено, и ее пробрала дрожь.

«Занна и Шварц услышат этот крик! – в ужасе подумала она. – Сейчас прибегут, и…»

Однако снизу никто не бежал, никто в комнату не врывался. Похоже, вопль гибнущего цветка слышала только Василиса. Но как же страшно наблюдать, как трепещут лепестки, как содрогается сердцевина кушинки! И стало душно, душно, все окружающее словно подернулось какой-то мутью. Показалось, что все вокруг затянула белесая паутина, набивается в нос, мешает дышать…

Это уже было, вспомнила Василиса, да-да, было, когда она увидела страшный сон про отца, умолявшего ее приплыть на остров Туманный! Эта поездочка чуть не отправила их со Шварцем на тот свет.

Ну уж нетушки! Она не даст этому поганому растению задурить себе голову, не даст этому трепещущему взору, глазу, оку загипнотизировать себя!

И, сильно закусив губу, чтобы боль помогла ей выстоять и не поддаться наплывающему белесому мороку, она ткнула ножом в сердцевину цветка.

Снова вопль!

Василиса дрожа оглянулась на дверь, но снизу никто не бежал, никто не пытался ворваться в ее комнату. Этот крик опять слышала только она.

А между тем пронзенная сердцевина цветка развалилась на две половины, отползла к лепесткам… что-то сумрачно мерцало внутри пугающего растения, и наконец этот полумрак сгустился, налился темнотой, и Василиса разглядела в нем бледную, словно мелом набросанную на черной доске фигуру человека, а потом услышала и его голос.

Это был ее отец, это он говорил с дочерью!

* * *

– Рыбакова! Хватит дрыхнуть, вставай! Чего опять валяешься как мертвая?

Василиса быстро вытерла мокрые щеки: невозможно было сдержать слезы, узнав то, о чем узнала она, заглянув в погибающее око бездны!

Теперь понятно, почему Тусег Ырка и голова отца настаивали, чтобы Василиса обязательно убила лоа-зур. Пока цветок был жив, он морочил ей голову. Но умирая, сдался – око бездны открыло свои тайны!

Хорошо, что Шварц не появился раньше. Хорошо, что теперь Василисе известно все. Хорошо, что она понимает, с кем придется бороться.

Но как же трудно собраться с силами, зная, что ее ждет! Если бы еще хоть несколько минуточек полежать, подумать, уговорить страх не приставать к ней, не донимать ее, не мучить, не мешать!

– Рыбакова, открывай!

Нет, не спрятаться, не отсидеться, не отлежаться.

Время пришло.

Василиса торопливо огляделась, подобрала упавший на пол перочинный нож и спрятала его в карман. Надо надеяться, Шварцу не понадобится рюкзак и он не заметит пропажи.

На столе распростерлась мертвая кувшинка. Василиса кое-как приткнула ее обратно в каменную вазу и пошла к двери.

Может, Шварц не заметит, что лоа-зур убит, что око бездны выколото?

Да он, наверное, и знать не знает ни этих слов, ни их смысла. Вряд ли Занна Керено рассказала ему хоть что-то о том, зачем она заманила Василису Рыбакову в Стерлядку. Шварц просто попался под руку, но для Занны Керено его жизнь не имеет никакого значения. Когда он погибнет, госпожа Керено и бровью не поведет!

Когда или если? Можно ли еще его спасти?

– Ты чем тут гремела? – подозрительно спросил Шварц, буквально ворвавшись в комнату. Спасительный стул Василиса успела отставить, но Шварц конечно слышал, как она «отпирала замок». – Чего закрылась?

– Спать легла, не хотела, чтобы беспокоили, – буркнула Василиса.

– Выспалась?

– А что?

– А то! – запальчиво выкрикнул Шварц. – Уже ночь, а Тусег Ырка так и не вернулась. Госпожа Керено очень волнуется, просит нас помочь ее найти.

– Тусег Ырка, наверное, до сих пор со своим отцом, – неосторожно брякнула Василиса, но тут же прикусила язык.

Еще пару часов назад она бы возмутилась тем, как презрительно посмотрел на нее, как покрутил пальцем у виска Шварц, спросив «Тебе это приснилось, что ли?!» – но сейчас даже обрадовалась.

Он не поймет. Не захочет понять. А главное, он может проболтаться этой жуткой госпоже Керено! Нет, лучше, если та останется в неведении, как много удалось узнать Василисе.

Напрасно надеялась! Шварц схватил ее за руку и буквально выволок из комнаты с криком:

– Госпожа Керено, мы идем, идем! Рыбакова, оказывается, спала. И ей приснилось, что Тусег Ырка сейчас со своим отцом.

– Что за чушь, ее отец давно умер! – донесся возмущенный голос Занны Керено откуда-то издалека, кажется уже с улицы.

Василиса кивнула. Да, отец Тусег Ырки умер: он покончил с собой – но ведь именно поэтому он стал Ыркой! Это Василиса увидела в оке бездны, и это всего лишь одна из тех страшных картин, которые ей открылись.

«Человек, который оборвал свою жизнь по собственной воле, обречен скитаться по ночам в облике страшного существа со светящимися глазами. Это ырка. Тело его обезображено язвами и трупными пятнами. По ночам он убивает людей и высасывает их кровь. Скрыться от ырки невозможно, потому что движется он очень быстро и бесшумно. Однако природа чудовища не может уничтожить в нем любви к своему ребенку! Ырка помогает ему, старается его спасти, а гибели его не переживет, – всплыли в памяти слова отца, без пояснений которого Василиса не поняла бы очень многого из увиденного. – Два чувства живут в груди ырки: нежная любовь к своему ребенку и яростная ненависть к его матери!»

И Василиса словно перенеслась на два года назад, в ту ночь, когда она случайно услышала разговор отца и бабули. Тогда отец упомянул своего бывшего напарника, тоже русского, который поссорился с начальством и уехал, ни с кем не простившись.

Не уехал он! В том-то и дело, что не уехал, а покончил с собой! Теперь Василиса знала, что именно происходило в подводных пещерах Корнуолла и Бретани, знала, почему Игорь Свиридов убил себя и стал Ыркой, а главное – знала, почему он оказался здесь…

– Нам велено на берег идти! – ворвался в ее тяжкие размышления громкий голос Шварца. – Госпожа Керено уверена, что Тусег Ырка пошла купаться. Надо ее отыскать! – И еще крепче сжав руку Василисы, Шварц с еще боˊльшим усердием поволок ее за собой.

Они чуть ли не бегом пересекли веранду и выскочили на крыльцо.

Ну и погода! Буря разбушевалась как злобный враг! Но вот что странно: по небу несутся тучи, но явно отшатываются от луны, которая светит необычайно ярко…

Ребята начали было спускаться по ступенькам, но тут Василиса покрепче уперлась ногами в пол, притормозила сама и заставила притормозить Шварца.

Причина тому имелась. Когда пробегали мимо бочки, Василисе послышался плач. То одноголосый, а то в несколько слабеньких голосов. Кроме того, краем глаза она заметила, что бочка накрыта крышкой (уже распрямленной!), вдобавок сбоку висел замок.

Странно. В бочке запирали Тусег Ырку – иначе какой смысл держать ее закрытой? Но Занна Керено уверена, что Тусег Ырки нет дома, поэтому и позвала ребят искать ее на берегу…

Что же это значит? Василиса только хотела спросить у Шварца, может, Занна Керено что-то перепутала, как вдруг услышала уже знакомый скрипящий, шуршащий, скрежещущий голос, который, как она теперь знала, принадлежит Тусег Ырке:

«Молчи! Ни слова Амбру. Он уже не твой, он уже почти наш, он предаст тебя! Открой бочку, выпусти меня, иначе вы оба погибнете!» Впервые в этом бесстрастном, почти безжизненном голосе звучало отчаяние, звучал страх!

– Иди, Шварц, – сердито проговорила Василиса. – Мне надо вернуться. Ненадолго. Я тебя скоро догоню.

– Вернуться?! – изумился Шварц. – Зачем?

– Нужно, – пожала плечами Василиса. – Нужно, и все.

– Что за дела?! – возмутился Шварц. – Нам надо срочно! Нас госпожа Керено ждет!

– Мне тоже надо срочно! – с вызовом бросила Василиса. – В туалет!

Шварц хлопнул глазами. Все-таки кое-что из прошлого, очевидно, еще жило в его сознании, и он вспомнил, что более застенчивой в бытовых делах девчонки, чем Василиса Рыбкова, не сыскать на белом свете. Да она бы лучше лопнула бы, натурально лопнула, чем призналась существу противоположного пола, пусть даже другу детства, что ей нужно в туалет, да еще срочно!

Шварц был так поражен этой наглой откровенностью, что застеснялся и, пожав плечами, пошел со двора, даже не ответив Василисе.

А она ринулась на веранду! Подергав замок и убедившись, что бочка действительно заперта, опустилась на колени и пошарила по полу, надеясь отыскать ключ там, где он находился не далее как этим утром (как пишут в книжках: казалось, с тех пор прошел год, а не день!). Не найдя, растерялась было, но снова услышала знакомый голос:

«Ключ у Амбра! Это он меня запер!»

«Ах ты гад!» – чуть не вскрикнула Василиса – и тут же вспомнила про перочинный нож Шварца.

Это был хороший нож, с несколькими лезвиями и даже со штопором и пилочкой для ногтей. Шварц и Василиса в добрые старые времена немало веселились на тему такого набора, но сейчас она от всего сердца поблагодарила тех, кто придумал этот нож и главное – снабдил его всеми прибамбасами, потому что именно штопор оказался решающим боевым орудием для взлома замка.

– Рыбакова, ты чего там застряла?! – нетерпеливо заорал Шварц. – Выходи немедленно!

«Амбр возвращается, его торопит каннере-ноз! – раздался голос Тусег Ырки. – Иди, но будь осторожна! Помни, что тебе показало око бездны! Мне нужно время собраться, но я не покину вас в беде!»

При слове «собраться» Василиса вспомнила забавных головастиков с золотистыми и серебристыми спинками, а потом – как Тусег Ырка самозабвенно плескалась в реке. До чего же хотелось посмотреть, как Тусег Ырка будет собираться! Но больше медлить нельзя: Шварц уже возвращается от калитки к крыльцу, и песок визжит под его торопливыми шагами.

Василиса спрятала нож в карман, стащила с бочки крышку, даже не заметив тяжести, сунула ее в угол и выскочила с веранды, столкнувшись в дверях со Шварцем. Он был такой злой, так спешил, что, не сказав ни слова, до боли стиснул руку Василисы и, азартно пыхтя, потащил с крыльца.

«Помни, что тебе показало око бездны!» – эхом отзывались в голове слова Тусег Ырки.

Можно ли забыть?! И сможет ли Василиса когда-нибудь это забыть?..

Неизвестно. Но думать об этом рано. Теперь главное – остаться в живых.

Хотя бы ненадолго, пока не подойдет подкрепление.

Тем временем неумолимый Шварц уже почти дотащил Василису до реки. Подгоняемые ветром, ребята сбежали на берег (на то самое место, где росли тальники и где лежала старая, прогрызенная временем и волнами лодка) и увидели Занну Керено, которая стояла у самой воды. Длинное платье плескалось вокруг ее стройной фигуры. Занна то протягивала руки к разбушевавшимся волнам, то воздевала их к небу. Она держала две большие белые свечи – сначала незажженные, но когда в очередной раз вскинула руки, на фитильках вспыхнуло бледное пламя.

– Луна! – простонал восхищенный Шварц. – Госпожа Керено зажгла свечи от луны! Смотри, Рыбакова! Смотри, это волшебство!

Василиса медленно кивнула.

Да, Занна Керено зажгла эти свечи от луны, но это было не волшебство, а колдовство.

Злое колдовство!

Око бездны открыло Василисе, что сила королев каннере-ноз, повелительниц Злой воды, когда они принимают человеческий облик, столь велика, что мужчины от восхищения готовы убивать друг друга, да и самих себя готовы убить, сраженные их красотой.

Дурак Шварц, дурак! Смотрит с таким восхищением на ту, которая задумала его погубить! У него даже слезы на глазах блестят от этого восхищения, и сияние луны отражается в этих слезах.

Василиса вспомнила, как и у нее на глазах выступали слезы, как сжималось сердце, когда она смотрела на Даньку Фролова, – и вдруг ей стало жалко Шварца, ну так жалко, что она чуть не закричала: «Опомнись, болван, идиот, дурак! Беги отсюда! Беги!» Она с трудом удержалась, чтобы не схватить его за руку и не потащить за собой прочь от берега!

Нет, без толку! Шварц не поверит, не послушается, не побежит. Еще и Василису постарается задержать. А ей надо хотя бы ненадолго усыпить бдительность Занны Керено.

– Вы должны мне помочь, – голосом таким громким, что он перекрыл плеск волн и шум ветра, оставшись, однако, по-прежнему мелодичным и зачаровывающим, произнесла Занна, подходя к дрожащим (Василису трясло от страха, а Шварца, понятное дело, от восхищения!) ребятам и протягивая им свечи. – Стойте вот здесь и поднимайте огни повыше. Этой ночью вы увидите такие чудеса, которые никто еще никогда не видел!

«Видели, видели! – мрачно подумала Василиса. – Но это было последнее, что они видели в жизни».

Занна Керено взяла их со Шварцем за руки, поставила у самой воды и велела ни в коем случае не сходить с места. Иногда разбушевавшиеся волны окатывали их чуть ли не с головой, но колдовские свечи не гасли – наверное, потому, что Занна, поднявшись на возвышенный берег, танцевала, воздев руки к луне, как бы притягивая свет.

Шварц обалдело таращился на нее, а Василиса повернулась к почерневшей, помутневшей реке – никак не могла поверить, что это та самая Волга, на берегах которой она родилась и выросла. Да, конечно, силы Злой воды проникли в эти волны несколько лет назад, их проявления Василиса и сама видела, и слышала о них, но сейчас родная река, казалось, вся превратилась в Злую воду, в ней не осталось ничего прежнего, ничего живого – это была мертвая река… вернее, река мертвых: и тех, кого она утащила на дно с этих берегов, пожирая ненавистную землю, и тех, кого привела тайными путями, открывшимися через остров Туманный. Оставались минуты, нет, секунды – и эти неведомые существа придут, нагрянут, появятся…

Нет, и минуты уже не осталось: они идут! Они здесь.

Из глубины поднимались неясные белые тени, но их очертания становились все более четкими, и вскоре Василиса разглядела, что это женщины в белых, покрытых красными пятнами одеяниях. Женщины несли охапки какого-то тряпья, такого же красно-белого, как их одежды. Водоросли… так вот какие водоросли всплывали посредине реки!.. Голоса неслись над водой – слабые голоса, но Василиса слышала каждое слово:

Каннере-ноз,

Прачки ночные,

Из бездн Злой воды на землю идут.

Каннере-ноз, прачки ночные,

Отстирать вещи мертвых

Сами не в силах,

Поэтому помощи ждут от людей.

Пожалейте ночных прачек,

Помогите им,

Не то плохо придется вам,

Не то ждет вас погибель!

Эти белые, бледные, призрачные страхи были ночными прачками – подручными королевы каннере-ноз, подручными Занны Керено.

– Шварц, оглянись! Брось свечу! Беги! – взмолилась Василиса, делая последнюю попытку спасти его, хоть и понимала, что все напрасно.

Ну конечно, Шварц ничего не слышал и не видел!

Василиса перевернула свою свечу, сунула в воду, воткнула в песок, да еще сверху песком присыпала, а потом приподняла с одного бока старую лодку, кое-как заползла под нее и припала глазами к одной из щелей.

Погасить свечу, зажженную от луны, невозможно, ведь луна – солнце мертвых, а значит, мертвые всегда придут на ее свет, да и вода не замедлит размыть песок, но Василисе нужно было выиграть хотя бы немного времени.

– Тусег Ырка, – бормотала она, хотя могла бы и кричать, потому что голос ее все равно не был бы слышен в грохоте волн, – скорей, пожалуйста, скорей!

А женщины, поднявшиеся из волн, приближались к берегу. Они шли не касаясь воды. Теперь были видны их лица – застывшие, без всякого выражения, бледные воистину смертельной белизной, в мокрых волосах застряли водоросли… И вдруг Василисе показалось, что одна из них – это Олечка, ну да, Олечка Солошина со своими черными волосами, а рядом… нет, не может быть, нет, не надо!

Эту женщину Василиса никогда не видела – не видела живой, потому что та была мертва уже четырнадцать лет. Но сразу узнала ее милые черты: ведь ежедневно, просыпаясь, а потом засыпая, она видела висящую на стене большую фотографию своей матери, Маши Рыбаковой, которая умерла, родив свою единственную дочь. Конечно, любая женщина утонувшая до родов, попадала в число ночных прачек, но ведь Маша не утонула: ее мертвое тело лишь спустя много лет после смерти оказалось погребенным в волнах – в тот день, когда обвалился берег, на котором располагалось деревенское кладбище, Маша не должна была здесь оказаться! Это была месть – гнусная месть Занны Керено водолазу Виктору Рыбакову, который разгадал страшную тайну Злой воды. Он заплатил за это жизнью, но Занне Керено этого было мало! Она хотела, чтобы Маша Рыбакова стала убийцей собственной дочери, чтобы погубила ту, которая единственная из живых людей могла отомстить за смерть отца и выступить против Злой воды.

Нет, мать Василисы не знала, какая страшная доля ей выпала: она просто сделалась, волею Занны Керено, одной из многих ночных прачек, этих каннере-ноз, которые лунными ночами выходят на берега бретонских рек, чтобы снова и снова стирать найденное на дне белье покойников – истлевшее, изорванное, сгнившее, порою окровавленное… Однако никакая вода не в силах смыть кровь невинно убитого человека, поэтому прачки, поняв свое бессилие, свирепеют и, остановив первого попавшегося путника, заставляют его стирать ужасное белье. Если он откажется – его ловят и душат этими страшными тряпками. Но если даже согласится, тоже будет задушен. Наверное, мертвец с саваном на голове, который чуть не утопил лодку Шварца и Василисы, тоже был жертвой каннере-ноз… Страшный, чудовищный обряд принесла королева ночных прачек, служанка Злой воды Занна Керено, из Бретани на Волгу. И это тоже было частью ее мести Виктору Рыбакову. Она хотела не только погубить его дочь, но и осквернить его родные земли, его родную реку!

Злая вода,

Злая тоска!

Только и знаешь,

Что слезы льешь.

День и ночь слезы льешь,

Злые, соленые слезы.

Участь ночной прачки

Горше самого горького горя,

А слезы ее

Солоней морской волны,

Злее злой воды…

Пожалейте ночных прачек,

Помогите им,

Не то плохо придется вам,

Не то ждет вас погибель!

Шварц тоже услышал мрачное пение, тоже заметил ночных прачек – и замер. Наконец-то ему стало страшно, наконец-то он почувствовал неладное! Свеча в его трясущейся руке ходила ходуном, свет ее метался и дрожал, сбивая белых призраков с толку: они сталкивались друг с другом и то стремились к берегу, то снова пытались вернуться в волны.

– Брось свечу, беги! – не выдержав, крикнула Василиса, но Шварц ее не услышал.

Зато голос ее донесся до Занны Керено, и та наконец заметила, что девочка исчезла. Огляделась…

Василиса отпрянула от щели, съежилась и даже зажмурилась, чтобы не встретиться глазами с Занной Керено, как будто та могла силой своего колдовского взора не только найти ее, но и выдернуть из укрытия. А кто знает: вполне вероятно, и в самом деле могла бы, если бы Василиса не побереглась! Она по-прежнему оставалась в своем укрытии и через несколько нескончаемых мгновений решилась открыть глаза и снова поглядела в щель.

Занна Керено подошла к Шварцу и ласково погладила его по голове.

– Девчонка сбежала, – раздался ее чарующий голос. – Ничего, рано или поздно попадется, никуда не денется. Однако сейчас я не могу оставить своих прачек без помощи. Придется тебе потрудиться.

Она взяла свечу у Шварца и сделала знак прачкам, которые торопливо приблизились к нему и принялись совать ему чудовищное тряпье. Шварц пытался оттолкнуть их, но Занна Керено, что-то ласково приговаривая, не давала ему сопротивляться. Наконец он согнулся под тяжестью окровавленного мокрого белья и, смирившись, сдавшись, рухнул на колени. Занна Керено отошла, всмотрелась в неподвижные лица своих подручных и кивнула одной из них.

Та вышла вперед, разворачивая саван и приподнимая его, чтобы набросить на голову Шварцу…

Это была Маша Рыбакова, мама!

Можно было сколько угодно прятаться и бояться – но видеть, как твоя мертвая мать убьет этого глупца Женьку Шварца, лучшего друга, предателя, живого человека…

Этого Василиса допустить не могла. Ей уже не было страшно. Ведь правильно сказано в «Снежной королеве», в чудесной сказке того Шварца: «Что враги сделают нам, пока сердца наши горячи? Да ничего!»

– Мамочка, не надо! – завопила Василиса, поспешно выбираясь из-под лодки и кидаясь к призраку матери. – Пожалуйста, не надо!

Ночная прачка обратила к ней белые глаза – такие же безжизненные, как и лицо. И вдруг… и вдруг опустила руки с зажатым в них саваном. Показалось или и правда на мертвые глаза навернулись слезы и потекли по этому застывшему лицу?

В ту же минуту Занна Керено с ненавистью ткнула в лицо призраку лунной свечой – и Маша Рыбакова исчезла, а ее саван был переброшен Олечке Солошиной, которая равнодушно, бестрепетно принялась натягивать его на голову Шварцу, которого держали другие прачки. Ну а сама Занна Керено одной рукой вцепилась Василисе в волосы, а другой стиснула ей горло:

– Ты так же глупа, как твой отец и твоя мать! – пропела она своим чудесным серебристым голосом, в котором звенело торжество. – Людям пора понять, что против Злой воды им не выстоять. Берегите каждый свою собственную жизнь, забудьте, что вы какое-то там человечество! Поодиночке, может быть, и выживете. Вполне вероятно, что и ты бы выжила, если бы не кинулась спасать этого глупца. Но теперь… Я сама прикончу тебя. И твой отец увидит мертвое тело дочери.

Ее пальцы сделались длинными, точно стебель лоа-зур, и обвились вокруг горла Василисы в несколько гибких захватов воистину мертвой петлей. Воздух застрял в легких – ни вдохнуть, ни выдохнуть. Сердце разрывалось от боли, в голове помутилось – и вдруг…

Вдруг какая-то сила вырвала Василису из этих страшных рук и отшвырнула в сторону, да так, что гул прошел и по ее телу, и по земле.

С трудом пытаясь отдышаться, Василиса приподнялась. Она еще ничего не видела, перед глазами все плыло, но голос Тусег Ырки пронзил и мозг, и слух:

«Очнись! Спаси Амбра! Скорей! Он еще жив!»

Василиса затрясла головой, пытаясь прогнать муть из глаз, и увидела золотисто-серебристую жабу, которая расшвыривала по сторонам ночных прачек и их орудия смерти.

Тусег Ырка пришла на помошь! Все-таки собралась! При виде этой страшной и одновременно победительной картины дышать Василисе мгновенно стало легче, сил сразу прибавилось, и она кинулась к лежащему на песке Шварцу. Сорвав с его головы саван и увидев посиневшее, помертвевшее лицо, закричала от ужаса и стала делать ему искусственное дыхание, вдыхать в рот воздух – сама еще задыхаясь, кашляя, но не оставляя своих стараний.

Мельком заметила, что Занна Керено раскручивает с запястья обвивающую его веревку – этот пугающий браслет.

Но пугаться было некогда: Василиса должна спасти Шварца, должна вырвать его жизнь у коварной ночной прачки, у Злой воды!

Но ничего не получалось, ничего… Шварц лежал безжизненный, не дышал. Василиса в отчаянии подняла голову и увидела, что веревка, которую Занна Керено размотала со своего запястья, стала очень длинной, непомерно длинной. Раскрутив веревку, королева ночных прачек забросила ее в воду… волны, по которым протянулась веревка, зарябили, а Занна Керено уже тянула ее к себе – тянула напряженно, изо всех сил, словно веревка зацепилась за что-то на дне. Колдунья выкрикивала невнятные заклинания – яростно, с ненавистью, лицо ее исказилось – куда подевалась красота?! Но вот ей удалось-таки выдернуть веревку, подтащить ее ближе, и наконец на берег выкатился камень… нет – голова какой-то статуи, шея которой была охвачена петлей.

Эту голову Василиса уже видела: это была голова ее отца – мертвая голова с живыми измученными глазами, с застывшей на лице гримасой ужаса.

«…Я слишком поздно понял, что фирма «Aqua pura», то есть «Чистая вода», уже давно принадлежит не людям, а порождениям водяных сил, которые объединились в борьбе против нас, – с горечью рассказывал отец, глядя на Василису из мрачных глубин ока бездны. – Ну что ж, человечеству есть за что повиниться перед природой! Мы причинили ей много бед, нанесли незаживающие раны. Древнюю магию изгнали из лесов и полей, сверзили с гор… Глядя на гибель своих сухопутных сородичей и не желая такой судьбы для себя, сошлись вместе все создания, связанные со стихией воды – их не перечислить! – и скрылись в подводных пещерах, где начали выращивать альфинов, особых существ-пожирателей. Они должны были питаться тем мусором, которым люди переполнили землю и воду.

Сначала я еще не знал о союзе древних сил. Они принимали облик обычных людей. Я искренне поверил, что найдено уникальное средство покончить с засорением планеты. Игорь Свиридов тоже в это верил. Он встречался с Занной Керено. Потом исчез. Но вскоре я совершенно случайно нашел его письмо. Оно было отправлено им перед смертью, но Занна Керено спрятала его. Из письма я узнал подлинную природу Занны Керено, королевы ужасных ночных прачек, керено-ноз. Игорь написал, что Занна Керено прекрасна только в тени, в ночи или в дурную погоду, а на солнце сразу превращается в какое-то жуткое существо, чаще всего в старуху, в теле которой уже завелись альфины. Занна была нелюдью, как и все волшебные существа.

Занна родила дочь, тоже нелюдь, но скрыла ее от всех. Та могла то принимать человеческий облик, то становиться жабой. Так ее и назвали – Тусег. Сразу после рождения она начала расти – как в сказке: не по дням, а по часам. Ей всего два года, но тело и разум у нее как у четырнадцатилетней девочки. Занна считала опыт неудачным и возненавидела ее: в девочке оказалось слишком много человеческого! Но самым страшным открытием Игоря было то, что альфины должны пожирать не только мусор. Рано или поздно они уничтожат все, что создано руками людей, а потом и до самих людей доберутся. Чтобы приучить альфинов к этому, Занна решила устроить испытательный полигон рядом с островом Туманный. Он всегда притягивал к себе злые силы, вот и сейчас притянул! Около Стерлядки обрушиваются берега – здесь в реке собрано много мертвых тел. Занна своим колдовством вынудила Игоря покончить с собой. Так он стал Ыркой – об этом ты уже знаешь. А потом настал мой черед… Занна предложила мне жениться на ней, чтобы у нас рождались дочери-жабы: им была предназначена власть в том мире, в котором для людей не останется места. Наши дочери, говорила она, станут королевами Злой воды! Я сразу отказался и объяснил, что для меня на всем свете существует одна женщина – Маша Рыбакова, которую я по-прежнему люблю. И у меня уже есть Василиса – наша с моей любимой, незабываемой женой дочь. Других мне не нужно.

Я знал, что Занна не простит меня. Вдобавок теперь я узнал о заговоре древних магических сил против людей и стал опасным для этих замыслов. Я не сомневался, что Занна вынудит меня совершить самоубийство, как вынудила Игоря, и решил бежать. Той же ночью взял машину и уехал. Однако вскоре понял, что машина не слушается руля. Занна опередила меня. И вот я оказался на крутом повороте. Автомобиль занесло, потом он сорвался с обрыва, а передо мной возникло лицо Занны.

«Ты первый из мужчин отверг меня, – сказала она. – Твоя дочь унаследовала твердость твоего характера. Она осмелится противиться мне, она попытается разрушить то, что я задумала. Но я уничтожу ее. И ты поможешь мне в этом».

Она расхохоталась, и в это мгновение машина ударилась о скалы. Занна подстерегла миг моей смерти, отрезала мою голову и превратила ее в могущественное орудие магии: живой камень. Кто прикоснется ко мне – становится покорным рабом Занны и уходит по доброй воле на дно любого водоема, который окажется поблизости. Занна населяет тело этого несчастного альфинами. Там они размножаются и пожирают это тело…

А я не могу сопротивляться ее власти!

Помнишь, двое ребят играли на берегу странным мячом? Потом ты увидела, что это моя голова. Занна была уверена, что сумеет погубить тебя, но мальчишка спасал тебя, не давая прикоснуться к «мячу». Он тебя спасал, хотя уже давно мертв… Даже мертвецы восстают против королевы каннере-ноз! Занна отправила сюда несчастного Ырку, надеясь, что он уничтожит тебя, но его дочь спасла и тебя, и Женьку Шварца. Не знаю, почему она это сделала, но я безмерно ей благодарен.

Многим сподвижникам Занны не по нраву ее жестокость по отношению к людям. Они предпочли бы, так сказать, мирное сосуществование. Им было бы достаточно вернуть людям веру в демонические силы природы, вернуть почтение к ним. Но никто не выступит против королевы ночных прачек. Вот если бы она погибла… Если бы удалось ее уничтожить… Тогда удалось бы найти и путь к примирению.

Я знаю, что тайна гибели королевы каннере-ноз как-то связана с самопожертвованием, кровью и огнем. Но что это за тайна – мне неизвестно.

Думаю, это знают Тусег Ырка и ее отец. Но если они помогут тебе, если убьют Занну, то погибнут. А если Занна останется в живых – погибнешь ты, потому что рано или поздно королева каннере-ноз настигнет тебя…

У тебя нет выбора, кроме борьбы. Я не смогу защитить тебя. Более того, я могу убить тебя, пусть и против своей воли. Поэтому… поэтому беги от меня, берегись меня и помогай тем, кто уничтожит меня. Любовь моя к тебе и твоей маме всегда будет жить, даже когда я исчезну бесследно».

* * *

– Убей их! – закричала Занна Керено, вперив властный взор в глаза каменной головы, и та, метнувшись к Тусег Ырке, обвила вокруг нее веревку.

Тело гигантской жабы задрожало, съежилось, уменьшилось… и жаба превратилась в девчонку с золотисто-серебристым телом. Ноги ее были покрыты рыбьей чешуей словно русалочий хвост. Тусег Ырка пыталась ослабить путы, но они стискивали ее крепче и крепче.

Василиса бросилась было на помощь, но голос Тусег Ырки болезненно вонзился в мозг:

«Не подходи! Не трогай голову-камень! Погибнешь! Зови моего отца!»

Василиса на миг растерялась, хлопнула глазами, вызывая в памяти слова чужого языка, но знала их слишком мало, чтобы правильно позвать на помощь. Ладно, придется обойтись тем, что есть! И она закричала так, как никогда в жизни не кричала, она даже не представляла, что может кричать так громко:

– Тад Ырка! Тад Тусег Ырки! Буан, буан! Тад Ырка! – И вспомнив, что когда-то Ырка был человеком, был русским, завопила, едва не срывая голос: – Игорь Свиридов, помоги нам! Спаси свою дочь! Спаси нас всех!

Что-то просвистело мимо пронзившей ветер стрелой – и чудовище с огненными глазами оказалось рядом. В два взмаха Ырка своими огромными ручищами разорвал веревки, отбросил их от Тусег, а потом схватил валяющийся тут же огромный камень и обрушил его на каменную голову. Раздался мучительный стон… Василиса схватилась за сердце и зажмурилась, когда Ырка сгреб своими ручищами каменные осколки и одним броском отправил их в волны.

Она знала, что это должно было случиться, но не могла сдержаться – зарыдала в голос. Тусег Ырка поднялась, обняла Василису и тоже заплакала, тяжело, мучительно всхлипывая.

– Амбр… – прохрипела она человеческим голосом. – Он жив?

Василиса слабо качнула головой.

Тусег что-то хрипло выкрикнула. Ырка в странном оцепенении смотрел на волны, словно внезапно и впрямь что-то вспомнил, словно вдруг осознал, что уничтожил сейчас своего бывшего друга и прощался с ним этим взглядом – а может, Василисе это просто показалось… Но вот Ырка резко повернулся к Занне Керено, которая, похоже, не могла очнуться от изумления, увидев свою жертву восставшей и выступившей против нее, и набросился на королеву каннере-ноз.

Все дальнейшее произошло так быстро, что Василиса не успела испугаться. Ырка схватил Занну за руки и с такой силой дернул в разные стороны, что разорвал ее надвое! На миг замерев, половинки тела вдруг бросились в разные стороны, однако Ырка, двигаясь с какой-то нереальной, неподвластной глазу скоростью, настиг их и принялся рвать на совсем уж мелкие части, которые то пытались разбежаться, то собирались воедино. Напрасно! Занна не могла уже вернуть себе прежний облик, и куски ее тела разлетались по сторонам как ошметки кожи, костей, кровавых клякс…

Нет, все-таки они еще пытались сложиться, восстановиться!

Тусег Ырка вскочила, неуклюже переваливаясь подбежала к тальникам, проворно наломала веток, сложила их шалашиком словно для костра и крикнула:

– Мне нужна капля крови! Капля живой крови! Живой крови человека!

«Пусть это будет моя кровь!» – решила Василиса и, достав из кармана перочинный нож Шварца, полоснула им по пальцу. Наверное, ей было больно… но нет, она ничего не чувствовала, как если бы творящаяся перед взором жуть лишила ее способности не только бояться, но и ощущать боль. Да, простым чувствам не было места на этом берегу, где, может быть, решалась судьба людей.

Всех людей! И защитить их должна была именно Василиса.

…Уже не впервые остров Туманный в своей слепой ненависти к людям подводил их к самому краю. Он брал в свои союзники непроглядный туман, белую траву, ледяной ад, воскрешал мрачные древние силы. Теперь за него сражается Злая вода… Василиса успела узнать, глядя в око бездны, что против этих сил, направленных на уничтожение человечества, всегда вставали подростки, ее ровесники: Валерка Черкизов, Ганка-Маша Серегина, Валюшка Морозова, Лёнечка Погодин…[47] Остров Туманный сражался с ними и даже терпел поражение.

И вот теперь вступить в бой настал черед Василисы Рыбаковой.

По знаку Тусег она бросилась вперед и простерла руки над сложенными как для костра ветками. Кровь сначала часто закапала, потом остановилась. Впрочем, этого вполне хватило, чтобы сырые тальниковые ветки вдруг вспыхнули, да так резко, словно были пропитаны горючими веществами. Ырка кинулся к костру и принялся расшвыривать пылающие ветки, стараясь, чтобы они попали на ошметки тела Занна Керено.

И что тут началось! Из этих гнусных останков возникали какие-то другие люди – или даже существа: бледная женщина с утиными ногами и длинными волосами, какое-то скелетоподобное создание, горбатая горгулья, потом что-то аморфное, неописуемое никакими словами… но эти порождения ужаса становились все меньше, они меркли, пока над огнем вдруг не поднялась ярко освещенная баба Катя – ну да, бабушка Шварца! – не затрясла стиснутыми кулаками и не рассеялась наконец, в дыму, который почернел, потом сделался седым, а потом стал стелиться по земле, постепенно рассеиваясь.

«Занна Керено прекрасна только в тени, в ночи или в дурную погоду, а на солнце сразу превращалась в какое-то жуткое существо, чаще всего в старуху, в теле которой уже завелись альфины», – рассказывал отец. Теперь Василиса поняла, что значат эти слова.

Василиса закашлялась, прикрыла рот краем футболки, стараясь не вдыхать этот ядовитый дым. Рядом послышался слабый стон.

Она оглянулась и увидела Тусег Ырку, лежащую возле черных угольев, оставшихся от костерка. Она дышала с трудом, лицо ее посинело, налилось кровью, на губах выступила кровавая пена, и Василиса вдруг вспомнила страницы учебника биологии для седьмого класса, посвященные кровообращению земноводных.

У них у всех красная кровь. В том числе у жаб и лягушек!

Красная, как у людей…

– Амбр скоро очнется, – с трудом выдохнула Тусег Ырка. – Скажи ему… ты знаешь что. Говорят, из людей после смерти вырастают деревья. Я хочу стать деревом.

– Какое еще дерево?! Что ты такое говоришь?! – закричала Василиса. – Какая еще смерть?! Ты бредишь! Ты отравилась дымом! Нужно воды! – Она кинулась в волнам, но зачерпнуть было нечем. Обернулась к Ырке, горестно склонившемуся к дочери. – Возьмите ее на руки! Отнесите ее к воде! Ей нужно скорей окунуться!

Тот покачал головой и не то прокричал, не то прорычал:

– Нельзя. Это еще Злая вода. В ней полно врагов. Посмотри!

Василиса осторожно склонилась к воде – и вдруг увидела мрачные бледные лица, которые с ненавистью смотрели на нее из-под волн. Они расплывались, меркли, но медленно-медленно, слишком медленно, а когда Василиса попыталась зачерпнуть воды хотя бы горстью, из бездны тут же протянулась к ней скрюченная костлявая лапка – и девочка еле успела отпрянуть. Обернулась, испуганная, и увидела, что Ырка поднял Тусег на руки и сделал шаг к лесу.

– Стойте, куда вы?! – закричала Василиса. – Надо еще немного подождать, эти твари исчезнут!

Но почудилось, что мимо снова просвистела стрела, пронзившая ветер. Ырка исчез, а до Василисы донеслось слабое:

– Поздно… уже поздно! Если она окажется в воде, то обернется каннере-ноз. Она же дочь королевы! А ей лучше умереть, чем стать такой.

– Я ничего не понимаю, – всхлипнула Василиса. – Как это может быть?!

И ей вспомнился голос отца: «Я знаю, что тайна ее гибели как-то связана с самопожертвованием, кровью и огнем. Но что это за тайна – мне неизвестно».

– А мне известно, – прошептала Василиса. – Теперь мне известно.

– Васька, ты чего там бормочешь? – раздался рядом слабый голос, и она увидела, что Шварц открыл глаза и приподнялся с земли: – Что тут было?!

Василиса не верила своим глазам.

Он ожил! Шварц, который только что «валялся на берегу как мертвый», выражаясь его же словами, ожил! Глаза его были еще мутными, он потерянно озирался, но что-то в его лице изменилось, и Василиса вдруг не то что бы поняла, но почувствовала: это прежний Шварц. Тот, каким он был до встречи с Занной Керено!

Шварц – друг детства. Шварц – друг!

– Ты чего так таращишься на меня, Васька? – удивился он. – Что произошло, спрашиваю?!

– Неужели не помнишь?

Он смотрел задумчиво, сперва как бы бессмысленно, потом вдруг испугался чего-то, наверное своих воспоминаний, и жалобно пробормотал:

– Это все правда? Про госпожу Керено? Про их еду? Про этих жутких теток, которые полезли из воды?! Это не сон?!

– Не сон, – буркнула Василиса. – Можешь на них посмотреть, если к воде подойдешь. Только не вздумай туда хотя бы руку сунуть – живо сцапают и к себе утащат. Они еще не разошлись, еще ждут, кого бы забрать и задушить.

– Они меня душили, я помню, – с ужасом посмотрел на нее Шварц. – И я задохнулся… я почти умер!

– Тебе повезло, – сдержанно кивнула Василиса. – Ты выжил.

– Это хорошо! – сладко потянулся Шварц. – Это очень хорошо! Как писал мой великий тезка, я думал погибнуть с честью, но победить – это куда лучше.

Победить? Это он-то победил?!

– Ах ты павлин хвастливый! – не выдержала Василиса. – Болтун! Мы из-за тебя чуть не погибли все! А Тусег Ырка… я даже не знаю, что с ней. Отец унес ее в лес.

– Какой отец? – Шварц даже покачнулся.

– Ее отец! Ырка! Тот… страшный. От которого она нас спасла днем. И сейчас они оба нас спасли. Тусег сказала, что хочет стать деревом… Она отравилась дымом… И это все из-за тебя, ради тебя! – Василиса путалась в словах, запиналась и наконец расплакалась.

Шварц стоял молча, потом осторожно взял ее за руку:

– Пойдем туда, к ним. И ты мне все расскажешь.

Они пошли по ночной Стерлядке, слушая, как уносится ветер от берега в гущу лесов, и луна светила им уже не ослепительно, не колдовски, не пугающе, а тихо, спокойно, даже как бы дружески. Василиса рассказывала и о том, что произошло, и о том, что узнала от отца. Шварц иногда взглядывал на нее испуганно, недоверчиво, однако молчал…

Миновали магазин, потом дом бабы Кати, на который посмотрели со страхом и жалостью.

– Помнишь, Татьяна говорила, что баба Катя утонула, а потом выбралась из воды? – пробормотал Шварц. – Значит, это уже не она выбралась?

– Значит.

– Что ж я родителям-то скажу?! – простонал Шварц. – Ой, даже подумать страшно…

Василиса рассеянно кивнула.

Страшно, да. Но ей становилось куда страшней – стоило представить, что им придется увидеть.

Не замечая, как сухая трава колет ноги, они брели между деревьями, и наконец впереди открылась полянка, посреди – одинокое дерево с причудливым стволом и двумя устремившимися ввысь ветвями. Ствол напоминал девчонку, стоящую с воздетыми руками и закинутой головой. Подножие его было покрыто мхом. Каким-то странным лохматым мхом.

Лунный свет милосердно потускнел. Но и так было видно, что дерево – это Тусег, а у ног ее лежит тад Ырка, ее отец.

– Василиса, прости меня, – прошептал Шварц. – Я сам не понимал, что делаю.

Василиса кивнула:

– Когда теряешь одного из друзей, остальным прощаешь все. Это из пьесы «Обыкновенное чудо», если ты не забыл.

– Не забыл, – прошептал Шварц. – Слушай, ты сказала, что она меня спасла… Что она… ради меня…

– Она называла тебя Амбр, – ответила Василиса.

– Но ведь она и тебя спасла! – взмолился Шварц.

Василиса слабо улыбнулась:

– Конечно.

Она понимала: Шварцу страшно справиться с мыслью, что из-за него погибла эта девчонка. Такая странная девчонка! Да, Тусег спасла и Василису. А еще раньше ее спас мертвый Данька Фролов… И теперь Василиса понимала, что тогда, два года назад, когда она ходила по коридорам и не знала, смотрит Данька на нее или нет, он смотрел.

Точно смотрел!

Примечания

1

Экзорцизм – обряд изгнания дьявола. (Здесь и далее примечания автора.)

2

Стреха – нижний свисающий край крыши (старин.).

3

Йонн (Йонна) – департамент на востоке Франции, в Бургундии. Именно в нем находятся населенные пункты, которые будут упомянуты в этой повести.

4

Во Франции дети с 6 лет учатся в начальной школе, с 11 лет посещают коллеж, а с 15 – лицей.

5

TGV – Train à Grande Vitesse (франц.) – французская сеть скоростных электропоездов.

6

Вид-гренье – пустой чердак (франц.). Так называются небольшие вещевые рынки, барахолки, которые по выходным дням проходят во Франции и особенно популярны в деревнях.

7

Дэвэн – колдун (франц.).

8

Денник – загородка в конюшне: для каждой скаковой лошади отдельный денник. Иногда такие загородки называют стойлами, однако это слово применимо лишь для грузовых лошадей.

9

Бруйяр – туман (франц.).

10

Буланже – булочник (франц.).

11

Флан – яично-молочное пирожное, пан-о-шоколя – булочка с шоколадом, пан-о-рэзан – булочка с изюмом (франц.).

12

Иногда шерсть у лошадей от копыт до колен отличается по цвету от общей масти.

13

Белый виноград – так французы называют один из видов вьющегося растения ломоноса (клематиса).

14

В лесах Франции иногда можно наткнуться на шалаши или другие строения, которые служат местами сбора охотников. Там можно оставить снаряжение, передохнуть или переночевать. Ставить такие балаганы – старинная традиция.

15

Эколь матернель – материнская школа (франц.). Так во Франции называется детский сад.

16

Жюльетта Бенцони – знаменитая французская писательница, работающая в жанре любовно-исторического романа.

17

Мерд – дерьмо, черт возьми! (франц.)

18

Пубель – мусорный ящик, место сбора мусора (франц.).

19

История появления этой статуи рассказывается в повести «Ночь на французском кладбище», вышедшей в составе сборника «Самые страшные каникулы» (серия «Большая книга ужасов») в издательстве «Эксмо» в 2014 г.

20

Во французском фольклоре моргены – это морские жители, дружелюбные к людям, но иногда позволяющие себе опасные шутки.

21

Об этой истории можно прочитать в повести Елены Арсеньевой «Ночь на французском кладбище», вышедшей в составе сборника «Самые страшные каникулы» (серия «Большая книга ужасов») в издательстве «Эксмо» в 2014 г.

22

Тома́ нон-кройан – так во Франции называют Фому неверующего. Этот библейский персонаж стал символом скептика, который ни во что не верит, если не видит и не ощущает этого сам.

23

Аншантэ – будем знакомы, рады познакомиться (франц.).

24

Жорж Сименон, Себастьян Жапризо (Франция), Агата Кристи (Англия) – знаменитые во всем мире авторы детективных романов.

25

Стипль-чез – скачки с препятствиями.

26

По яремной вене проходит кровь от головного мозга и обеспечивает жизнеобеспечение организма. Яремная вена находится в оболочке сонной артерии, поэтому иногда ее называют просто сонной артерией.

27

К столу! (франц.)

28

Дыню французы обычно едят раньше других блюд.

29

Моветон – дурной тон, плохое поведение (франц.).

30

В католических храмах прихожане не стоят, а сидят на специально установленных скамьях.

31

Ошпаренный кот боится холодной воды – французский аналог русской поговорки «Обжегшись на молоке, дуешь на воду».

32

Кабан – хижина, лачуга, шалаш (франц.).

33

Зловещий персонаж античной мифологии: женщина, убивающая взглядом, со змеями вместо волос.

34

Дижон – главный город Бургундии, французского региона, где происходит действие.

35

Брандмауэр – глухая стена здания. Обычно такие стены делались для того, чтобы помешать возможному пожару проникнуть внутрь помещения.

36

Эркер, или «фонарь», – выступающая из фасада часть здания, благодаря которой увеличивается размер и освещенность комнаты.

37

Антонио Гауди (1852–1926) – знаменитый испанский архитектор, создатель собственного уникального стиля, который придал домам, созданным по его проекту, изысканность, фантастическую красоту и неповторимость. Большинство его творений находятся в Барселоне.

38

Смертельно опасные, жуткие мутанты из одноименного голливудского фильма.

39

Я не думаю о страшном! Я не думал о страшном! Я не подумал о страшном! Я не буду думать о страшном! Я бы не подумал о страшном! (франц.)

40

Я не боюсь! (франц.)

41

Не до нюансов (франц.).

42

О тех ужасах, которые происходили на острове Туманный и в Городишке, можно прочитать в повестях «Остров потерянных душ», «Демоны зимней ночи», «Сын тумана», «Никто из преисподней» и «Лунный пес», издательство «Эксмо». Здесь и далее примечания автора.

43

Тальник – народное название красноцветной ивы или краснотала (имеющего красную кору).

44

Комолая – то есть безрогая.

45

Корнуолл – графство на юго-западе Англии. Бретань – область и полуостров на северо-западе Франции. И в Корнуолле, и в Бретани сохранились язык и культура кельтов, в древности населявших большую часть Европы.

46

Банка – поперечная перекладина на лодках: доска, которая является сиденьем для гребцов и пассажиров, в то же время скрепляя борта.

47

Главные герои серии книг из цикла «Городишко», посвященных острову Туманный.

Content

Елена Арсеньева
Большая книга ужасов 87

Воронья ведьма

Наследство Колдуна Марсо

Происшествие на мосту

Бегство

Удивительная книга

Сладкая месть Калиго Корней

Переговоры

Пустой дом

Николя-из-под-моста

Сюрприз

Мать мертвых лошадей

Опасное решение

Береза над ручьем

Черное перо

Ведьмин след

Дверь для призраков

Злая вода

Примечания