Александр Бруссуев

Революция

И услышал я голос Господа, говорящего:

Кого Мне послать? и кто пойдет для Нас?

И я сказал: вот я, пошли меня.

Книга пророка Исайи гл 6, стих 8.

Мы искали незыблемых истин,

Мы словами играли, горя,

Свято веря в могущество мысли,

Только время потратили зря.

Звали в светлые дали и сами

Поднимались и падали вновь,

Только так и остались всего лишь словами

Наша Вера, Надежда, Любовь.

А. Романов — Вера, Надежда, Любовь -

Вступление

Электричка медленно и неровно тянула забитые людьми вагоны среди грязного, будто бы гниющего, снега. Обступившие железнодорожные пути постройки шанхайского типа еще более выделяли неухоженность и нищету некогда вполне цветущего края. Знавали эти земли и лучшие времена. Знавали и подзабыли.

Голые деревья царапали своими сучьями хмурое неприветливое небо, и почему-то казалось, что делали они это осознанно, тщась в бессильной злобе. А вороны в их кронах, удрученно свесившие клювы к земле, временами подымали головы и каркали что-то, словно отдавая приказы.

«Хайль!» — говорили вороны.

«Ууу», — подвывал им ветер.

А деревья ничего не отвечали, они пытались дотянуться до небес.

Облезлые собаки возле выпотрошенных помоек щурили на это дело глаза и то и дело поджимали животы, будто похохатывая. В прежнюю эпоху псы отличались сдержанностью и позволяли себе скалиться только тогда, когда у них случались свадьбы. Да и выглядели они не столь ободранными, как ныне. Разве что на свадьбах — ну, так это понятно: люди тоже после свадеб теряют свой лоск, некоторые и вовсе перестают блистать во время самих свадеб, а есть и такие, которые даже перед самими свадьбами.

На переездах, уткнувшись друг другу в зад, дымили грязные машины, вынужденные стоять опущенными шлагбаумами. Все они были донельзя одинаковыми, как коробки. Казалось, что в них сидят одинаковые водители. Конечно, это было не так — одинаковыми были только таксисты, прочие же владельцы машин, мужчины и женщины, отличались друг от друга, в основном, по степени вежливости. Вожделенные «Жигули» абы кому не распределялись, для хулиганов они были недоступны, а породистые хамы ниже «Волг» не опускались.

По тропинкам вдоль железнодорожных насыпей двигались практически одинаково одетые люди. Это не значило, конечно, что все были в единой форме, просто модный выбор был не настолько велик, чтобы можно было как-то выделиться в толпе. «Большевичка» и «Скороход» — вот самые популярные бренды для подавляющей части населения. Главное было не в вычурности одежды, главное было в ее чистоте и опрятности.

Унылая, вообще-то, складывалась картина, однако ее с лихвой компенсировало то, что нигде в мире нельзя было так душевно провести время с совсем, порой, незнакомыми людьми, как здесь. Просто всегда надо было быть разборчивым в своих человеческих отношениях. Но люди, пережившие войну, не страдали неразборчивостью, их сломать и купить было сложно. Пока не все они вымерли, душевность никуда не денется.

Человек, вполне советского вида — если судить по одежке, и все-таки совсем не советский, неуловимыми деталями отличающийся от всех прочих людей в вагоне, сидел возле окна электрички на самом дальнем месте и внимательно смотрел на проплывающий мимо пейзаж.

Ему было грустно, и, порой, крутившийся в голове вопрос «зачем я здесь?» начинал досаждать, требуя ответа. Последний раз из Питера в Выборг по железной дороге он ехал тридцать лет назад.

И эта его поездка тоже будет последней. Что поделать — возраст! Все люди смертны, и, зачастую, смертны внезапно.

В то далекое время путь его был не таким простым, как ныне: купил билет — и поехал. Тогда он потратил почти две недели, чтобы выбраться из Москвы, а потом еще неделю, чтобы выбраться из Ленинграда. И поезд на Выборг был совсем не пассажирский.

Впрочем, можно было найти и кое-что одинаковое в этих двух, отстоящих друг от друга на тридцать лет, случаях. И тогда, и сейчас его как бы не было.

Он как бы погиб на глазах Эрнста Фишера, этого оболваненного коммунизмом породистого австрияки. А жена Эрнста, «красная графиня» Рут фон Майенбург, эту гибель подтвердила.

Был Тойво Антикайнен, да весь вышел. В окно вышел и размазался по мостовой.

«Тойво» — значит, «надежда». Надежда умирает последней.

1. Детское восприятие 1905 года

Детство — это такое состояние, которое, кажется, длится бесконечно. Да так и получается, потому что единственная в мире вещь, которая вписывается в понятие бесконечности без всяких натяжек и условностей — это оно самое и есть.

Может быть, кто-то и попытается возразить: мол, возраст, мол, немощь, мол, даже смертельная смерть. Спорить об этом бессмысленно, потому что спор никогда не рождает истину, зато вполне легко рождает склоку.

Детство — это состояние души, которое не может сравниться даже с любовью, ибо конечна даже любовь, черт бы ее побрал. Или мутируется в ненависть. Или никогда не приходит.

С детством такого не бывает. Его не минует никто, разве что попытается сокрыть, потому что, возможно, был презираем и бит, а вырос в прокурора или, того хуже, в прокуроршу. Тогда о ранних годах жизни — молчок, зубы на крючок. Но протяженность своего детства каждый выбирает самостоятельно. Хоть десять лет, а хоть и до самой смерти от старости. Так было всегда, так всегда и будет.

Родившись за два года до нового двадцатого века, Тойво рано прекратил свою беззаботную жизнь, как таковую. Стукнуло ему восемь лет, стукнуло крепко: через отца — обойщика, через усталую маму, через многочисленных братьев и сестер. Надо было как-то удар держать, потому что можно обойтись без обуви, но вот без одежды и, самое главное, еды — жить становится невесело.

Отец его крепко любил мать, отчего семья Антикайненов постоянно росла. В городе Гельсингфорсе это нормальное явление. Ненормальным было то, что на жалованье обойщика семью содержать было трудно, а никем иным папа-Лаури быть не мог. Да, вероятно, и не помышлял об иной стезе: образования не хватало, связей не хватало, да и желания тоже не хватало.

Когда есть желания, но нет возможностей, легко можно подцепить заразное заболевание, прозванное в народе алкоголизмом. Финны — умеренные потребители бухла, разве что в Юханнус, да перед 1-м мая, да, порой, в субботу-воскресенье. Лаури спиваться не спешил. Он заболел другим сопутствующим нужде заболеванием: политическим.

С некоторыми коллегами по производству, такими же бессребрениками, как и он сам, заделался отец Антикайнен социал-демократом, чтобы выступать против предательской политики финской буржуазии. Конечно, сам до этого он бы ни в жизнь не додумался, за него додумались другие — какие-то русские хлыщи, делающие неправильные ударения в словах и способные разглагольствовать обо всем на свете: землю отдать крестьянам, воду поделить между матросами, а буржуев и вовсе лишить воздуха.

А тут случился 1905 год, изрыгнувший из себя в Российской империи Революцию. В Москве на Пресне между собой и дурными войсками дрались посредством камней пролетарии всех стран. Лаури тоже, было, засобирался помахаться кулаками в столицу, да любовь победила: родился еще один ребенок. Да и не любят финны ездить по дальним землям, чтобы болтаться там — ни пришей, ни пристегни. Если в рабочую командировку — тогда, пожалуйста. Но обойщиков на Пресню не посылали, вероятно, своих было, как собак нерезаных. Все они бегали с камнями, зажатыми в ладонях, чужих на свои рабочие места, пока сами в революционной борьбе, не допускали.

Хлыщи, не дождавшись массовых отъездов финских пролетариев на Революцию, придумали «солидарность». Уж какими посулами она просочились в мозги дисциплинированных финских трудящихся, но те, наконец, сдались. «Ша!» — сказали обойщики. «Мазель тов», — ответили им жестянщики и старьевщики. И определились на всеобщую финскую забастовку в течение одной недели: с 17 по 23 октября по старому стилю. Работы отчего-то все равно не было, почему бы и не побастовать. Недаром слово такое в русском языке имелось — «баста»!

«Баста, карапузики, кончились все танцы», — зашептались гельсинфоргские пролетарии. И для пущей важности создали прокламацию, обозвав ее для солидности «Красным манифестом».

Лаури прочитал «манифест» и только за ухом себе поскреб: ничего не понятно. Прочие финские рабочие тоже за ушами у себя поскребли. Маленький Тойво, оказавшийся свидетелем столь единого революционного выступления и горячей дискуссии, присоединился к взрослым, собравшимся по такому поводу у них на квартире, и ловко почесал у себя ногой за ухом.

— Смышленый парнишка! — заметил один из отцовских коллег.

— Да, далеко пойдет, — кивнул другой.

А больше никого и не было — невелика была у Антикайненов жилплощадь, а народу на ней проживало целая туча. Но началось все с того, что как-то мимо пробегал один рабочий — из интернационала.

— Товагищи! — провозгласил он, отчаянно картавя. — Нашу забастовку поддегжали габочие дгугих пгомышленных центгов Финляндии! Упогная богьба с бугжуазией за свои политические пгава пгодолжается! Всем — шампанского!

Тут же принесли шампанское, но осторожные обойщики поинтересовались: за чей счет банкет?

— Товагищи! — возмутился рабочий и обмахнул шею тонким шелковым платком. — Отчего же такая мелочность? Интегнационал и солидагность! Мы, гусские, пгивыкли гулять на шигокую ногу.

С этим никто поспорить не решился. Действительно, русские коллеги из мастерских порой угуливались без удержу для себя и окружающих. Но все-таки какая-то неуверенность присутствовала: бутылка никогда непробованного шампанского, говорят, стоила двухнедельного жалованья.

Юный Тойво не особо разделял колебания взрослых, ему агитатор не понравился катастрофически. Причины такого отношения ему были неясны, да он об этом и не задумывался. Просто захотелось лягнуть картавого дядьку под коленку и убежать. И он бы непременно лягнул, да вмешался какой-то пацан, просочившийся между расставленных ног агитатора с бумажкой в вытянутой руке. Он ее протягивал хозяину квартиры, то есть, самому Лаури.

— Это что еще такое? — удивился один из отцовских коллег.

— Чек за шампанское, — незамедлительно сказал картавый и прикусил язык. Это у него нечаянно вырвалось.

— Сам ты чек! — возмутился пацан и, дождавшись, когда старший Антикайнен уцепится за бумажку, уполз обратно. Уже поднявшись на ноги и отряхнув пыль с колен, он добавил. — Манифест.

— Товагищи! — тут же обрадовался рабочий из интернационала. — Это же кгасный манифест! Это наша победа, товагищи! Непгеменно шампанского!

Но на него перестали обращать внимание все, даже насупленный Тойво.

И Лаури, и два его коллеги поочередно прочитали, что было написано на серой бумажке. Юный Антикайнен тоже попытался разобрать хоть пару слов, но, как говорится: гляжу в книгу, вижу фигу — не умел он пока читать.

«Жителям Гельсингфорса избрать временное правительство из лиц, которые действительно уважают закон и право, для которых великое дело нашей родины дорого и которые пользуются, по возможности, доверием всего народа», — прочитал вслух один из обойщиков. — Это как?

— А мы сейчас спросим у товарища с шампанским, — ответил ему другой.

Но агитатор тотчас же засобирался, сделал ручкой и был таков. Говорить лозунги — это одно, а объясняться с глазу на глаз с озабоченным пролетариатом — этак, и побить могут.

— Эй, агитатор, чего приходил-то? — спросил ему вслед Лаури.

— Так всколыхнуть массы, — ответил тот, боком-боком двигаясь прочь. — Меня зовут Александг Степанов, обгащайтесь, коли надо что.

— Например, шампанское?

— Да хоть что! У нас не загжавеет!

Он скрылся в переулке и оттуда сразу же вышел полицай.

С представителем власти все финны вежливо раскланялись, только Тойво сделал ему рожу, но служитель порядка на него не обратил внимания.

— Вот он: лицо, которое действительно уважает закон, — сказал юный Антикайнен, и все отцовские кореша рассмеялись.

— Смышленый парнишка! — заметил Лаури.

— Да, далеко пойдет, — кивнули его товарищи-обойщики.

Взрослые чувствовали себя не вполне уверенно: в разгаре рабочего дня, да без дела. Поэтому они снова обратились к манифесту, вернувшись опять к параграфу за номером 3:

«…хотя мы от всего сердца ненавидим бюрократизм, который за последние годы в нашей стране представлял собой русский элемент… Мы уважаем и любим благородный русский народ… Мы не питаем особенного стремления отделиться от великой России, если мы получим гарантию, что лучшие элементы возьмут в свои руки управление страной, и если ход событий не сделает необходимым такое отделение. Но, во всяком случае, мы требуем, чтобы Финляндия, даже если она останется неотъемлемой частью России была признана особым государством, с правом на полное самоопределение и с правом на собственное законодательство».

Ни у кого по этому поводу дельных мыслей не обнаружилось, поэтому они зашли в переполненный детьми дом к Антикайненам и начали там чесаться за ушами. Такие действия позднее стали называться «участием в революционной деятельности».

Однако этот октябрьский день сохранился в памяти у Тойво на всю жизнь. Конечно, тогда он был ребенком, но именно эта детская искренность осталась с ним навсегда: агитаторы-революционеры, торгующие левым шампанским, участники революционных объединений, тщетно вычесывающие себе головы за ухом в попытках понять непонятное, важный полицай, считающий себя неприкасаемым и мальчишка, принесший в их семью «Красный манифест».

Ему отчаянно захотелось сделаться таким же, быть в гуще событий, все знать, везде успевать. Да и деньги за это получать — ведь не просто так, за здорово живешь, носился этот пацан по городу, распространяя скверного качества бумажки с придуманными кем-то революционными воззваниями. Глядишь, через некоторое время и сам поймешь, о чем же говорится в столь серьезном призыве, если сто раз на дню услышишь.

Житейский опыт подсказывал, что надо поступать на службу в свободную буржуазную прессу. Причем, поступать на руководящую должность. Редактором, например, или, даже, главным редактором. Тогда точно можно оказаться в курсе всех событий и в самом скором времени постичь «Красный манифест» гельсингфорских рабочих, да и прочие «манифесты».

Тойво с сожалением понимал, что в газету работать его, неграмотного, никто не возьмет. Даже продавцом, не говоря уже о редакторе. Поэтому он надеялся, что школа поможет исправить такое положение дел.

Следует отметить, что русская революция не очень повлияла на уклад жизни простых финских работяг. Ну, стали они считаться членами социалистических кружков, потому что сетовали на малую зарплату, высокие цены, чрезвычайную рабочую загруженность, так они и прежде по этим поводам кручинились. Просто раньше это было дело сугубо житейское, а теперь сделалось политическим. Нужны социалисты, или левые радикалы анархических взглядов? Получите! Финляндия не отстает от Империи, у нее тоже свои революционеры имеются.

Всех рабочих, даже самых нерабочих, жандармское управление внесло в кондуиты неблагонадежности и принялось за ними следить. Образовались какие-то специальные агенты охранки, которые за деньгу малую взялись специально развивать революционное движение. Провокаторы, конечно, но так уж веяло время: укради, но стукни. На соседа, на брата, на свата — на всех стучи. Скучная проза начала века. Уже и про прошедшую революцию думать забыли, а бороться с ней продолжали. И возглавили эту борьбу граждане еврейской национальности, которые очень запросто возложили на себя главенство сопротивления, как с той, так и с другой стороны.

Для них что было главное? Деньги. И ничего кроме денег. Или, как справедливо заметили переводчики Библии, «золотой телец».

Евреи, как и прочие национальности, бывают всякие. Но уж так сложилось, что в разного рода революциях — они самые незаменимые люди, потому что умеют этими самыми революциями пользоваться. Бросьте в меня камень, если у разных народов нет своих узкоспециальных характеристик! Кто-то под барабаны пляшет, кто-то подворовывает, а кто-то руководит.

Так, во всяком случае, начал говорить один из назначенных властью на роль рабочего-революционера, то есть, старший Антикайнен. Он уже и сам не рад был числиться социалистом, или социал-демократом, или еще, поди знай, кем, да уж так сложились звезды: если рабочий — значит, пролетарий, то есть, борец за справедливость, мать ее за ногу. Кореша его, изучавшие вместе с ним «Красный манифест» тоже стали революционерами.

Да и вообще все вольные или невольные участники той дурацкой забастовки оказались в списке охранки. А ответственный от социал-революционеров, картавый Саша Степанов, был автором этого списка, чтобы комитет, направивший его в Гельсингфорс, имел документальное подтверждение: ведется работа с массами, ширится революционное движение! И жандармам хорошо, потому что есть возможность доить бюджет в связи с «революционной обстановкой», и всяким там социалистам, которые могли заявлять свои права на кормушки при государстве в виде финансирования разных комитетов — неплохо. Революционер Степанов был для всех хорош. А лучше всего, конечно, для себя.

Юный Тойво, конечно, всех этих дел не знал, да и не вполне понимал объяснения, которые придумывал по этому поводу его отец, но в памяти они почему-то остались. Старшие братья и сестры тоже не сильно его просвещали, вот Тойво и сдали в школу, чтоб сам мог себя просвещать.

Следует отметить, что, несмотря на более чем скудное материальное положение семьи, от голода никто умирать не собирался. При совсем уж бедственном состоянии дел детям можно было сходить подкормиться в Армию Спасения. Основанное в 1878 году, Вильямом Бутом религиозное формирование имело обыкновение проявлять заботу о страждущих. Нальют тарелку похлебки, выдадут в безраздельное пользование старенькие штаны — помни нашу доброту. Но отчего-то не шибко хотелось тащиться на другой конец города, даже за халявой. Вот что-то отнести туда — это, пожалуйста. Но не было в семье Антикайненов ничего такого, от чего можно бы было избавиться с чистой совестью. Разве что репутация «революционеров», так Бут всем своим солдатам наказал: никакой политики. Армия Спасения сражалась за людские души. Только вот для кого?

В школе Тойво понравилось. Таких же, как и он, босяков, там было предостаточно. Среди одноклассников, правда, еще встречались ребята со вполне зажиточных семей, но у большинства из них повадки тоже были босяцкие. С ними можно было жить бок о бок, по крайней мере, на время учебных занятий.

Но попадались в классах и странные личности. Например, дети полицаев, лавочников и попов. Вроде бы тоже обыкновенные, но, вроде бы, и не очень. Вероятно, специфика работы папаш сказывалась на самой семейной атмосфере, вот чада и росли, весьма готовые стать полицаями, лавочниками или попами.

Скорее всего, различие детей состояло в том, что одни уже в таком возрасте были взрослыми, то есть принимающими подлые законы этого мира, а другие — оставались детьми, пусть и взрослеющими, но всегда верящими в вещи, которые принято называть «идеалами»: доброту, любовь и искренность.

Как ни странно никакого разделения по национальному составу не наличествовало: и евреи, и русские, и всякие шведы, и финны получали одно образование, не считаясь с предрассудками народных обычаев, религиозных взглядов и отношению к этой жизни. Вероятно, потому что на этой земле жили их предки до десятого колена, вот постепенно и притерпелись друг к другу.

Начали появляться, правда, близ лесозаготовок диковинные для этих мест китайцы, которых в Российскую империю начали свозить, как дешевую рабочую силу. Тем самым, вероятно, выполнялся идиотский каприз какого-то сановного государственного мужа. Вот здесь и проявились финские силы межнациональной дружбы в полной мере. Чтобы эти «кули», как они сами себя называли, работали, к каждому десятку китайцев нужно было приставить надсмотрщика: узкоглазые лесорубы работать не хотели, да и не умели, по большому счету. Все они только делали вид работы и безобразничали. По-другому вживаться в карело-финские леса они были не в состоянии.

Безобразия эти были возмутительны для коренного населения, вот оно и принялось нет-нет, да и истреблять чужаков. Выжили китайцы только в тех местах юго-восточной Карелии, где в местном населении преобладали несчастные ссыльные украинцы, белорусы, поляки и прочие русские. Тем бесчинства кули были по барабану — сами занимались тем же.

Китайцев навезли в Россию много, но даже если у них и были дети, в школу их никто определять не собирался. Так и дожили они до Великой Октябрьской, можно сказать, революции, потом почти поголовно охотно вступили в карательные подразделения, отличавшиеся большой свирепостью.

К окончанию гражданской войны в Финляндии и Карелии не выжило, практически, ни одного китайца. Их всех перебили к чертовой матери, а кого не перебили — разбежались по тамбовским и воронежским землям и спрятались. Удрали туда, где можно было, не особо утруждая себя, упасть в ноги самому главному своему божеству — героину.

В Гельсингфорсе китайцев не было. Им появляться в столицах категорически воспрещалось. Поэтому Тойво сотоварищи знали об их проделках только понаслышке, отчего каждый свое растущее эго проявлял сугубо во внутренних расовых товарищеских делах: драках до первой крови, вражде с порчей имущества и прочих невинных шалостях.

Если к подбитому глазу в семье Антикайненов относились достаточно терпимо, то к некоторым неизбежным вещам, как то: оторванный рукав у пиджака, дыра в брюках на колене, либо вырванный карман на рубашке — выражали свое мнение с житейским практицизмом.

— Ну, коль порвал — то сам и чини, — говорил отец.

— Иди в Армию Спасения, поклянчи там, может, выдадут что, — вздыхала мама.

Мол, коль тебе нужна одежда, ты ей и занимайся.

У определенного круга одноклассников подобное положение вещей не катило. За расквашенный нос у чада отец-поп готов был отлучить от церкви виновного. За порванную куртку мамаша, жена лавочника, настоятельно требовала посадить в тюрьму устроившего такое вредительство злодея. Дружбу, как водится, с такими ранимыми одноклассниками это не укрепляло.

Поднаторев в чтении, Тойво наконец-то пошел устраиваться на работу в газету. Таскаться в Армию Спасения он не хотел, латать одежду получалось не очень хорошо, а без ботинок было совсем тоскливо. Ему исполнилось восемь лет.

Сначала юный Антикайнен попытал счастье в центре города, но практически во всех газетах дальше входной двери его не пустили. Рылом не вышел, говорили. Обходя день за днем все издательства, он, в конце концов, очутился в родном районе на окраине Гельсингфорса, Сернесе, заурядном рабочем квартале. Здесь издавалась маленькая рабочая газетка «Oma maa» («Своя земля»), которую ему все-таки доверили распространять.

Чтобы к Тойво не возникали вопросы со стороны какой-нибудь полиции, либо инспекции по труду, ему пришлось вступить в молодежное общество с ограниченно ответственностью под претенциозным названием «Ihaneliitto» (что-то типа «Совершенства»). Сами же молодые члены и членши этой организации предпочитали обзывать ее «Чудным союзом» (другой перевод этого слова, здесь и далее примечания автора).

Организация была не очень тайной, подконтрольная вполне взрослым дядькам и тетям, но иногда с юношеской ретивостью уводящая своих участников в сторону начальных отношений между подростками разных полов. Тойво это дело не понимал, да и решительно не одобрял. Конечно, в восемь мальчишеских лет не до начальных сексуальных отношений, а сразу же — до конечных: передрался с более старшей девчонкой, и чувствуешь себя победителем.

Девицы-общественницы отчего-то любили задирать юного Антикайнена, хотя из себя он ничего значительного не представлял: блондин, рост под два метра, мощные бицепсы, накачанная грудь, белозубая улыбка, интеллект не только на русском языке, но и на английском. Вообще-то — нет, Тойво был вполне заурядным пацаном, какими бывают семьдесят пять процентов подрастающего населения Суоми. Может быть, девицы своим тайным девичьим чутьем видели в нем перспективу?

Тойво, втюхивая газетный листок прохожему, старался не просто громче всех кричать название прессы, но и, как мог, предложить содержание. Для этого ему приходилось старательно вчитываться в суть заметок. А суть была еще та!

«Пекка стал старостой артели. Теперь артель с новым старостой».

«Ийван праздновал день рождение тещи. А потом упал с лошади. Сильно праздновал».

«Когда садить топинамбур. И, вообще, что такое этот топинамбур».

«Положение дел в Абиссинии».

«Сказки далеких предков».

Чтобы получить лишний пенни, можно было и перечитать газетку другой раз. Заработав первые мизерные деньги, он никак не мог придумать, что же с ними делать? Отнес матери, та же только от души посмеялась: вот ведь теперь какой добытчик в семье! И тут же смахнула краешком платка слезу с уголка глаза — еще один ребенок начинает жить самостоятельно, совсем они с отцом старыми делаются.

Тойво решил тратить из своей зарплаты самый мизер, а копить деньги на что-нибудь значительное, например, на хороший финский нож. Как без ножа прожить в Гельсингфорсе? С ножом-то трудно, без ножа — никак.

Спрятать трудовые деньги в саду под липой — так сопрет кто-нибудь. В Национальный банк тоже не сдать — мала сумма. Жидам отдать в рост — так они возьмут, конечно, но расти деньги у них не будут, скорее, даже, просто умрут.

Тогда он пошел в свой Союз «меча и орала», то есть, конечно же, в «Совершенство».

— Вы деньги в долг берете? — спросил он у зиц-председателя, совсем молодого парня, но уже с окладистой, будто наклеенной бородой.

— Случается, — кивнул парень.

— Возьмите у меня! — решительно, словно боясь передумать, сказал Тойво.

Зиц-председатель долго смеялся, даже слезы у него на глазах выступили. Опять набежали дебелые девицы, то ли секретарши, то ли просто подружки. Они тоже посмеялись, но каждая посчитала своим долгом погладить по голове юного Антикайнена и пихнуть кулачком в бок бородатого парня.

— Ну, давай свои капиталы, — самым серьезным тоном сказал председатель. — Сколько у тебя: две марки, пять?

— Десять пенни, — трагическим шепотом выдавил из себя Тойво и ощупал в кармане солидную по размерам медную монету. Ему отчего-то сделалось стыдно, хоть плач.

— Ну, и дайм — тоже деньга, — заметил парень. — Все нормально, не переживай. Сохранятся твои сбережения в самом лучшем виде. Как в сейфе.

— А ключ? — вырвалось у Антикайнена.

— Что? — не понял председатель.

— А ключ от сейфа у кого?

Парень погладил свою бороду и с новым интересом взглянул на своего посетителя.

Тойво резко развернулся на пятках и двинулся, было, на выход, но внезапно остановился.

— А расписка? — облегченно от того, что вспомнил, спросил он.

— Молодец парень, — одобрительно сказал председатель. Достал перо, обмакнул его в чернильницу и на чистом листке бумаги вывел крупными ровными буквами Talletus Todistus (сохранная расписка, в переводе с финского). — Как, говоришь, тебя зовут?

— Меня зовут Тойво Антикайнен.

2. Крокодил

Юный Антикайнен аккуратно сдавал свои заработанные деньги в казну общества «Совершенство». Лишь один раз такой платеж у него не прошел. Не потому что не приняли, а потому что пришлось с деньгами расстаться практически сразу же после их получения.

Школа, где учился Тойво, располагалась в большом доме, некогда служившем казармой для тех, кто привык. Кто не привык, разбежались по другим местам службы, оставшихся оказалось мало, их тоже попросили разбежаться по окрестностям, вот и приспособили здание под школу. Чтоб не очень пустовала.

Школа была из вполне средних, ни на какую элитарность не претендовала, однако знания по арифметике, грамматике, естествознанию, пению и, конечно же, истории давала исправно. Учили и религии, но без фанатизма — чтобы на службах в церкви делать все правильно, да праздники отмечать надлежащим образом.

Тойво учился весьма охотно, быстро осознав, что только информация способна сделать из него кого-то иного, нежели обычного рабочего, коих по соседству проживало изрядное количество. Эту информацию, в принципе, может получить любой дурак, но только образованный человек способен ее оценить и использовать себе на явную пользу. Любые знания, которые можно было обрести за школьной скамьей, никогда лишними не окажутся.

Впрочем, как он также быстро понял, для достижения какого-то успеха в этой жизни можно сделаться заурядным барыгой, либо пойти служить в полицию. Одноклассники, чьи старики промышляли на этих полях, всегда ходили гордые и донельзя уверенные в завтрашнем дне и своем блестящем будущем. Но ни к торговле, ни к насилиям у него душа не лежала. Ему хотелось накопить денег и купить себе знатный ножик.

Финны, да и финки всегда традиционно носили с собою puukko — финский нож. Им можно было стругать деревяшки, чистить рыбу, свежевать дичь или устраивать поножовщины. Раньше, в далекие древние времена, финны были вооружены, конечно, не в пример лучше. Мужчины, к примеру, носили с собой кроме ножа еще и miekka — меч. Их и называли тогда miekkonen, то есть настоящий мужчина (вероятно, просто меченосец). После вековой ливонской войны меч сократили, вероятно, не без активного вмешательства тех, кто в этой войне воевал, в том числе и руководителя Вани Грозного. Сократили и название: mies — мужчина. Да и ливонцев, как таковых, тоже сократили, позволив доживать свой этно-век финнам, каким-то инкери, да карелам-ливвикам и карелам-людикам.

Замечательный нож был у сына полицмейстера, доставшийся ему в подарок от папашки. Это был настоящий puukko, с костяной резной рукоятью, с ножнами из толстой кожи, обрамленной инкрустированной медью, покрытой от древности патиной. Лезвие было серым, слегка щербатым, но это никоим образом не указывало на его слабость. Просто кое-где от древности и периодических протираний, притираний и заточек микроны железа стерлись, оставив вместо себя свободные атомы углерода, то есть графит в чистом виде, который незамедлительно вывалился. Эти мельчайшие щербины добавляли облику puukko загадочный и грозный вид артефакта.

Рейно, как звали обладателя такого сокровища, проделывал своим ножом настоящий фокус: он разрезал им бумагу на весу, полоснув по ее краю. Сколько ни пытались товарищи по школе проделать то же самое со своими самодельными, либо приобретенными в лавках ножами, бумага только комкалась. Хоть сутки напролет точи свой кинжал, хоть заточись.

— Видели, какой кровосток темный? — пыжился Рейно. — Много кровушки на своем веку пустил мой ножичек.

Тойво знал, что, так называемый, «кровосток», ровная канавка, половинящая лезвие, сделан вовсе не для стока крови. Куда ей, крови деваться? Вытечет, коль рана есть. Это было всего лишь, так называемое, ребро жесткости, которое спасало оружие от излома в случае удара по кости, либо по чему-то твердому. Так, во всяком случае, разъяснял когда-то его отец, а старшие братья согласно кивали головами.

Рейно был старше Антикайнена на год, поэтому никого из их класса он не замечал: слишком мелкие, чтобы обращать на них внимание. Обладание сказочным ножом добавляло ему авторитета, а положение отца — возвышало над всеми сверстниками и даже ребятами постарше.

Про родителя Рейно ходили во взрослых кругах нехорошие разговоры. Тойво, будучи на промысле, то есть, распространяя газеты, как-то столкнулся с ним нос к носу. Уж, по какому обстоятельству господин полицейский решил снизойти до общения с малолетним газетчиком, было непонятно. Скорее, по обстоятельству места.

Пузатый дядька весь в аксельбантах и при фуражке в длинном коридоре общественной прачечной прижимал за грудь волосатой рукой к стене молодую испуганную девушку, а другой рукой рылся в ее плетеной корзине, которую та отчаянно прижимала к своему бедру. Тойво влетел с улицы в коридор, чтобы снабдить своей желтой прессой кое-кого из прачек, постоянно берущих у него газеты то ли для растопки, то ли для санитарно-гигиенических целей, а то ли для чтения.

Он не успел ничего сказать, как полицай обернулся к нему, не переставая в то же время держать грудь девушки. Пальцы его, толстые и короткие, тоже проросшие бурыми волосами, шевелились на высоких и пышных девичьих округлостях, как жирные белесые черви, а лицо его, вдруг, исказила злобная гримаса.

— Кто таков? Воровать пришел?

Тойво ничего не мог ответить, у него не получалось оторвать взгляд от груди прачки, на которой лениво и безостановочно шевелились жирные опарыши. Да и вообще, что отвечать? Обвинение в воровстве для финнов, как и карелов, как и прочих эстонцев, было оскорбительным. Раньше ворам туго перевязывали бечевой руку возле плеча и не позволяли расслаблять ее очень продолжительное время. Когда же, наконец, веревку снимали, то возобновление кровообращения в конечности вызывало дикую боль. Порой вор помирал, порой терял руку, порой отделывался испугом на всю свою жизнь.

Полицай резко одернул руку, отчего несчастная девушка даже выронила свою корзину, и ловко ухватился толстыми пальцами за ухо впавшего в ступор Тойво. Парень тотчас же из своего замешательства вышел, но было уже поздно. Пришлось встать на цыпочки, из глаз брызнули слезы вместе с искрами, и он пошел вслед за этой рукой. Главное было — не споткнуться и не упасть, не то ухо оторвалось бы к чертям собачьим. А в таком возрасте оставаться одноухим пока еще рановато.

Рука привела его в полицейский околоток, потом ослабила свою хватку и дала крепкую затрещину. Тойво отлетел к стене и рассыпал свои газетные листки. Первым делом он ощупал ухо — то было на месте, но жутко болело, и из него текла кровь.

Деловитые полицаи шастали по околотку туда-сюда. Кто-то при этом носил под мышкой какие-то бумаги, кто-то, задумчиво погрузив в нос палец по самый локоть, смотрел в зарешеченное окно, кто-то, прикрыв рот ладонью, переговаривался. На мальчишку, сидевшего на грязном полу, никто внимания не обращал. Вероятно, слишком часто притаскивают в полицейский участок детей.

Тойво был уверен, что должны были соблюстись определенные процедуры: его без родителей, либо иных ответственных взрослых, сюда вообще не имели права заводить. Значит, все это — ошибка. Значит, ему можно уйти.

Он и поступил согласно своему решению: собрал рассыпанные газеты, поднялся на ноги и, не отряхиваясь, направился к выходу.

— Куда? — внезапно рыкнул один из полицаев. — Сидеть, сволочь!

Тойво даже не понял, что эти слова обращены к нему. Никому из этих людей он ничего плохого не сделал, никого не знал, да и знать не хотел, он не преступник, а всего лишь мальчишка-газетчик. Но вид обратившегося к нему человека в мундире был настолько суров, что Антикайнен опять сел возле стенки.

Прошло полтора часа, если верить большим часам-ходикам, отбивающим томительные секунды заточения возле массивного стола, за которым какой-то человек в штатском платье писал что-то с потолка: на некоторое время он замирал, уставившись наверх, потом, вдруг, обрадовавшись увиденному, быстро строчил пером по бумаге, иногда даже похихикивая.

— Извините, пожалуйста, — обратился Тойво к штатскому.

— Да, да, конечно, — сразу отреагировал тот, скользнув взглядом по мальчишке, и вновь возвращаясь к созерцанию потолка.

— Как долго мне нужно здесь находиться?

— Да, да, конечно, — снова ответил тот и вновь принялся быстро писать.

— Мне домой надо, чтобы к школе готовиться.

— Да, да, конечно.

Тойво замолчал, и на душе у него стало очень тоскливо. Никто из его близких не знает, что его приволокли в околоток. Газеты он почти не продал, и неизвестно еще, что могут учинить с ним полицаи. Люди, работающие здесь, не очень походили на людей. Точнее, на тех людей, с которыми до сих пор ему выпадала судьба общаться. Все полицаи были к нему абсолютно безразличные, случись у него какой-нибудь припадок, помощь никто не окажет. Таковыми были и русские, и финны, да хоть и немцы, коли они здесь работали.

На глаза у мальчишки навернулись слезы, он не знал, что делать дальше.

Зато тело его знало: оно вскочило на ноги и побежало прочь из этого ужасного дома, прижимая газеты к груди обеими руками. Ему удалось проскочить и увернуться от нескольких человек, но на самом выходе его все же перехватили.

— Кто таков? — спросил человек при сабле на боку и с седыми усами, лихо закрученными кверху.

— Воришка, — ответил другой.

— Сам ты воришка! — Тойво перестал контролировать себя. — Нет, ты не воришка, ты — вор.

Объявивший мальчишку вором полицай дал ему затрещину.

— Погоди, — сказал усатый. — Что украл? Газеты?

— Такой все может украсть, тюрьма по нему плачет.

— Почему без сопроводителей? Кто его доставил?

— Так Авойнюс, наверно, — пожал плечами полицай и попытался уйти прочь.

— А где этот Авойнюс?

— Домой ушел.

— Ясно, а с ним что делать? — усатый словно бы удивился.

— Расстрелять, — крикнул от своего стола человек в штатском и захихикал. — Революционер. Распространитель листовок.

Тойво не выдержал и заплакал, стараясь делать это бесшумно, но судорожные всхлипывания вырывались наружу, как бы он не сдерживался.

— Иди домой, мальчик, — сказал усатый. — И помни: воровать нехорошо.

— И листовки раздавать — тоже нехорошо, — опять подал голос человек из-за стола.

Полицай, обозвавший Тойво воришкой, выхватил у него из рук кипу газет, а самого толкнул к двери.

— Пошел отсюда! Еще раз попадешься — в цугундер определим.

Антикайнен оказался на улице и, словно бы, другими глазами увидел этот мир. Мир был осенним и донельзя серым, но обретенная свобода преображала хмурые сумерки в сияющие совершенство. Совершенны были лужи, взбитые в пенную грязь проезжающими двуколками, совершенны были камни мостовой, стершиеся миллионом ног, по ним прошедшим, совершенно было низкое рваное небо, готовое разразиться нудным мелким дождем. Все было совершенно, только люди оставались убоги.

Тойво вспомнил имя полицая, порвавшего ему ухо, и оно показалось ему знакомым. Он побрел по направлению к дому, размышляя, как же теперь выйти из ситуации с конфискованными газетами? Ничего другого не придумал, как рассказать редактору всю правду. Пусть что хочет, то и делает. Накажет его за растрату, либо подкрадется к околотку и взорвет его адской машинкой.

— Да это же отец нашего Рейно! — внезапно осененный, вскрикнул он вслух и добавил про себя: «Точно, Авойнюс — папаша Рейно. Заплечных дел мастер».

Тойво не хотел рассказывать родителям о произошедшем, но это произошло как-то само по себе. Мама, конечно, расстроилась, а отец побледнел и ничего не сказал. Только старший брат хмыкнул, мол, легко отделался. Полицаи, говорят, могут и забить человека до смерти — и ничего им за это не будет. Суд всегда на их стороне.

Редактор не применил к Тойво никаких наказаний и штрафов, перепугался только очень и бросился проверять: не было ли в газете чего-нибудь запрещенного? Читал, перечитывал, совсем забыв о стоящем перед ним Антикайненом, а потом махнул рукой:

— Эти гады во всем могут нарушение закона усмотреть, в каждой строчке, в каждой запятой. Ну, да ладно, живы будем — не помрем.

— А мне что делать? — нарушил свое молчание Тойво.

— Забудь о произошедшем — вот что, — поморщился редактор. — И впредь будь осторожен: держись от полиции и жандармов так далеко, как это только возможно.

Тойво пытался забыть, но у него получалось не очень. Лишь только встречал в школе Рейно, перед глазами вставал его папаша.

Школьники имели обыкновение собираться в большой умывальной, расположенной в том же здании, где и учебные классы. Здесь можно было поиграть в «ножички», в «стеночку», у кого завалялись лишние полпенни, просто потрепаться за жизнь, либо заняться меной всего на все.

Сколько бы раз Тойво ни заходил в умывальню, здесь всегда важничал Рейно, словно бы и в школу он ходил только для того, чтобы торчать здесь. Сын полицая считал себя непререкаемым авторитетом во всех областях, любил вклиниваться в каждый разговор и высмеивать любого, чье мнение сколь-нибудь отличалось от его самого. Ну, да ладно, никто особо не возмущался, считая, что связываться с полицейской семьей — себе дороже.

Тойво тоже так думал, но потом передумал. Нельзя в себе долго сдерживать эмоции — от этого можно заболеть расстройством желудка. А эмоции у него были еще те! Очень хотелось достать Авойнюса, надавать ему подзатыльников, пинков под зад, отобрать и утопить в пруду оружие и все такое. Но папаша-полицай был недосягаем, к тому же сам мог достать, кого хочешь. Вот от этого и надо было отталкиваться.

Антикайнен начал вести в школе подпольную агитационную работу. Он выискивал тех ребят, с которыми отпрыск полицая вел себя неучтиво, и таких набралось вполне приличное количество.

— Хорошо, — сказали каждый из ребят поочередно. — Ты заводишься на него, а я захожу сзади.

— Кх, — кашлял им в ответ Тойво.

Нет, конечно, он не боялся: подойти, подпрыгнуть и ударить прямо в лоб. Вероятно, на его похоронах даже знакомые собаки смеяться будут. «Давид, укрощенный Голиафом». Можно, безусловно, переждать годик, подрасти чуток, но тогда и Рейно подрастет. Не складывалось как-то. Набраться решимости и затеять драку с более взрослым парнем у него не получалось.

Зато у более взрослого парня отлично получилось.

— Эй, — сказал он как-то в умывальне. — Сдается мне, слишком много ты разговариваешь. Как бы не пришлось потом молчать всю ставшуюся жизнь.

— Почему? — удивился Тойво, когда понял, что вопрос был обращен именно к нему.

Ребята вокруг него расступились, и он остался стоять лицом к лицу с нависающим над ним Рейно. Им снова одолела тоска и безысходность, как тогда, в полицейском околотке. На лицах парней, отступивших перед авторитетным товарищем, читались растерянность, испуг, а кое у кого — любопытство. На что же он надеялся?

Надеяться можно было только на самого себя. Едва он осознал такое положение дел, как страх куда-то улетучился. Тойво оценивающе посмотрел прямо в лицо грозному Рейно, и не увидел в нем ничего такого, что могло нагнать ужас, отчаянье и безысходность. Это был просто пацан, и все, что он мог сделать — это надавать тумаков и наругаться обидными словами. Ни лишить свободы, ни глумиться над близкими, ни отнять жизнь — ничего. Так чего же его бояться?

— Груша! — повелительно сказал Рейно.

Юный Антикайнен снова удивился и тотчас же отлетел на несколько шагов назад от полицейского сына и распластался на холодном полу. Ничего волшебного в этом не было, произнесенное слово не обладало магическими свойствами.

Просто так звали одного из подручных Рейно, вернее, такая уж у него была кличка. А звали его Кокки, но своего имени он стеснялся, предпочитая быть «Грушей», которого нельзя скушать. В общем-то, он был совершенно безвредный, но ведомый и очень исполнительный. Он ударил Тойво без малейших раздумий, и тотчас же отступил за спину своего, как он считал, друга.

Антикайнен боли от встречи с чужим могучим кулаком не испытал, что тоже его удивило. Поистине, сегодня был удивительный день.

— Слушайте все! — не поднимаясь на ноги и продолжая лежать, сказал он. — Расскажу вам притчу.

— А что такое — притча? — сразу же спросил Груша.

Тойво сел на полу, охватил руками согнутые в коленях ноги и объяснил.

— Ну, сказка такая, типа басни, типа небылицы, типа…

Он задумался, тщась сравнить еще с чем-нибудь.

— Типа притчи, — подсказал Груша, и все вокруг рассмеялись, а Рейно насупился.

— Шел по дороге человек, руки в карманах, шляпа на затылке, шел и насвистывал. Вдруг, увидел в канаве пьяного, подошел к нему, поднял того на ноги и говорит: «Будь человеком!»

— Ну, и что? — вставил реплику кто-то из слушателей.

— Да ничего, пьяница не перестает быть человеком, даже если он свинья. Протрезвеет он и устыдится, что по канавам валяется, — проговорил Тойво. На самом-то деле в одной из разносимых им газет он прочитал рассказ английский писателя Гильберта Кия Честертона о способе, позволяющем отличить человека от животного, который сейчас и пересказывал. — Тем временем человек плюнул на пьяного и пошел себе дальше. Видит, крокодил в канаве доедает миссионера, чавкает и щерится по сторонам. Что делать? Хлопнуть крокодила по спине и сказать: «Будь крокодилом»? Конечно, нет. То, что крокодил кушает миссионера, соответствует всей его крокодильской сущности. Он совершенно не осведомлен о плохом поведении, ведь чувства нравственности у него нет.

Он замолчал и поднялся на ноги, ребята вокруг смотрели на него в недоумении, мало кто чего понял: крокодил, пьяница, человек — странно все.

— Ерунда какая-то — эта твоя притча, — сказал Груша. — Лучше бы про гангстеров. К чему вся эта сказка про крокодила?

— Да к тому, что Авойнюс, полицай, заплечных дел мастер — это крокодил, — с легкой усмешкой заметил Тойво. — А раз ты, Рейно, его сын, значит и ты — тоже крокодил.

Такого поворота никто не ожидал. Даже сам Рейно: он побледнел, начал озираться по сторонам, словно в поисках поддержки, и хватать воздух ртом, как рыба, пытаясь что-нибудь из себя выдать.

— Груша! — наконец, произнес он, первое, что пришло в голову.

— Что тебе, Крокодил? — ответил тот, и ребята вокруг начали смеяться, да так, что никто никак не мог остановиться.

С того дня, что-то в авторитете Рейно поколебалось. Даже самый занюханный школьник, которого могли обидеть все, кому не лень, смотрел ему в спину и шептал: «Крокодил!» Потом его, конечно, обижали: макали головой в уборную, вытирали о него ноги, подвешивали за шкирку на раскидистом ясене. Но он макался, обтирался, висел и удовлетворенно осознавал: у крокодила и поведение крокодильское.

Конечно, синяк, поставленный Грушей в момент, предшествующий знаменитой на всю школу притче, у Тойво отсвечивал почти неделю, но он, вероятно, стоил того. Рассказик Честертона из уст Антикайнена сделался достоянием школьной гласности, его пересказывали, перевирали, дополняли разными подробностями. Тойво даже специально пригласили на собрание актива общества «Совершенство», где поставили в пример его эрудированность, нестандартность мышления и способность завоевывать доверие масс.

Девицы начали на него украдкой посматривать, скорее, из любопытства.

Несчастный Крокодил Рейно несколько раз колотил его, но это давало обратный эффект: над сыном полицейского посмеивались, как над дурачком. В школе даже появилась шутка: «Коль папа — крокодил, кто у него сын?» «Рейно!» — отвечали все без исключения.

Тогда Рейно предпринял предпоследнюю попытку восстановить свой статус-кво. Он вызвал Тойво на поединок.

3. Поединок

Мало чести побить кого-нибудь из младших классов, совсем никакой чести обозвать его обидным словом, правильнее — унизить его в глазах общественности. Тогда все вернется на круги своя.

Рейно долго думал, чем бы забороть голодранца Антикайнена, да в голову приходило только «полоснуть по горлу ножиком и сбросить в колодец». На всякий случай он спросил совета отца.

— Что делать, если кто-то изрядно мешает жить? — поинтересовался он. — Репутацию портит, раздражает и, вообще — гад.

— В тюрьму определить, либо ножичком по горлу — и в колодец, — ответил тот и ушел по своим полицейским делам.

Свежесть решения не внушала оптимизма. Может быть, в книгах совет прочитать? Но читать Рейно не любил. Тогда он, втайне страшась, отправился к самому злодейскому злодею, жившему на соседней улице. Этим злодеем был Ялмари, хулиган и даже бандит.

— Здорово, господин Ялмари! — сказал Рейно, когда после часового блуждания по улицам нашел того на лавочке возле рюмочной.

— Ну? — ответил тот.

— Вы, господин Ялмари, человек опытный, по тюрьмам да каторгам все ходите.

Ялмари чуть не проглотил папироску, закашлялся и потом долго плевался под ноги. В свои пятнадцать лет дальше Алексантеринкату в центре Гельсингфорса он не забирался, обирал особо пьяных работяг, да был на посылках у взрослых бродяг и жуликов.

— Тебе чего надо, пацан? — спросил он, нахмурив брови и сжав кулаки.

Рейно испугался, но уйти прочь не мог — ослаб отчего-то в ногах. Он судорожно сглотнул вмиг пересохшим ртом и издал короткий смешок, словно проблеял.

— Ты что, щенок, смеяться надо мной вздумал? — Ялмари оглушительно высморкался и стукнул кулаком о ладонь.

Рейно понял, что сейчас его убьют и попытался в умоляющем жесте попридержать руки хулигана и бандита от расправы над собой, но вместо этого сбил с него кепку наземь.

— Мама, — сказал он и, не в силах больше стоять, опустился на лавочку. — Мамочка.

Он сел на скамейку то ли излишне резко, то ли седалище было уже довольно ветхим. Самая крайняя доска взбрыкнула, вырвавшись из крепления и ударила под живот грозному Ялмари. Рейно чуть сам не упал, а его собеседник упал без всяких «чуть». Хулигану сделалось ужасно больно, отчего ему хотелось вопить и держаться руками за пах.

Рейно в полнейшем испуге вскочил на ноги и нечаянно наступил на кисть руки корчившегося в муках Ялмари. Тогда тот перестал сдерживаться и завопил, как резаный. Сын полицая замер, отказываясь дальше двигаться и шевелиться вообще.

На крик из рюмочной вывалились несколько человек.

— Чего это тут? — спросил один, косоглазый в заляпанной жирными пятнами косоворотке.

— Да пацан какой-то нашего Ялмари бьет, — сказал другой, тощий и морщинистый.

— Ну, и молодец, — кивнул головой третий, у него зубы были через раз. — Мал, да удал.

Сказав это, он коротко размахнулся ногой и пнул лежащего парня.

— За что? — горько возопил Ялмари.

— А чтоб знал. Все, хватит, сойди с него.

Последние слова уже были обращены к Рейно. Тот сделал вперед два шага и закрыл глаза, ожидая над собой скорейшей расправы. Но ничего не происходило.

Когда он перестал жмуриться и осторожно огляделся, Ялмари куда-то подобру-поздорову уполз, а трое зверского вида мужчин курили и разглядывали его.

— Ну? — спросил косоглазый.

Словно дежавю какое-то, подумал бы Рейно, если бы знал такие слова. На язык опять просились фразы, типа «вы, господа хорошие, люди опытные, по тюрьмам да каторгам все ходите», но усилием воли он сдержался.

— Я за советом пришел, — горько вздохнув, едва слышно произнес он.

— Дельный совет стоит денег, — протянул тощий.

— У меня есть деньги, — поспешно произнес Рейно и сразу же подумал, что его теперь точно прибьют.

— Какие у тебя деньги, пацан! — засмеялся морщинистый. — Ты лучше скажи, как тебе удалось так отделать нашего общего друга? Он, вроде бы, повзрослее, да и посильнее тебя будет.

Рейно не совсем понял, что имел ввиду этот человек, но переспрашивать, либо спорить не стал.

— Так как-то само по себе получилось, — сказал он и для убедительности пожал плечами.

— Ну, ладно, можешь не говорить, что у вас там произошло, — вступил в разговор беззубый. — Каков совет тебе нужен? Только не дерись, пожалуйста, с нами.

Рейно понял, что ни грабить, ни убивать его пока не будут, и чертовски сильно захотел просто уйти домой, но, собрав все мужество, решил рискнуть.

— Что делать, если кто-то изрядно мешает жить? Репутацию портит, раздражает и, вообще — гад.

— Да лезвием ему по горлу — и в колодец, — сразу же ответил косоглазый.

«Браво», — внутренне скривился Рейно. — «Самый популярный ответ».

— Посади его на бабки, сделай своим должником, — добавил морщинистый.

— Как?

— Да хоть как: обыграй в карты, выиграй пари, устрой поединок, — сказал беззубый. — Только прилюдно, чтоб не отвертелся. Понял?

— Понял, — сказал Рейно и полез рукой в карман. Никто из троицы мужчин не удивился бы, коль мальчишка достал бы револьвер и всех перестрелял меткими выстрелами в сердце. Но он вытащил всего лишь монетку в пятьдесят пенни и робко протянул беззубому.

Тот переглянулся со своими корешами, деньги взял и скривился в очаровательной щербатой улыбке:

— Хороший мальчик. Ну, ступай, займись своими играми.

Рейно ушел, чрезвычайно довольный, что остался живой и невредимый.

— Молодое поколение, — сказал ему вслед косой.

— Звери, — согласился тощий.

— Чудом отделались, — кивнул головой беззубый. — Еще по стаканчику, друзья?

Они скрылись в недрах рюмочной и больше о них никто не слышал.

Ну, а что же Рейно? Да ничего, вообще-то — он никак не мог придумать, на какой поединок вызвать голодранца Тойво. Меряться с ним силой — отпадает сразу, играть в какие-то «соображалки» — тоже. В первом случае — несолидно, во втором — еще неизвестно, кто кого пересоображает. Остаются игры на деньги: в «трясучку», в «стеночку», в «бабки». Рейно не считал себя новичком в этих играх — не было дня, чтобы в умывальне в школе кто-то не резался в них. Он охотно участвовал в играх, бывало, даже, преумножал свои наличные.

Следовало теперь узнать, умеет ли презренный Антикайнен трясти монетки, либо стучать ими о стеночку. То, что с «бабками» он был знаком — не оставляло сомнения. Во что еще играть нищему мальчишке, у которого в кармане всегда «вошь на аркане»? Однако надо было подстраховаться.

В школе он затеял на большой перемене сражение в «трясучку». Когда же в умывальню пришел Антикайнен, самым насмешливым тоном предложил ему:

— Может, и ты, сказочник, с нами побьешься?

Тойво ничего не ответил, поспешив отойти к противоположной стенке.

— О, так может, в «стеночку» тогда?

Но и на это тот ничего не сказал.

Все сомнения у Рейно развеялись. Но сегодня решать свои задачи он не поторопился. Для полного и безоговорочного успеха нужно было слегка подавить на парня.

Ему доброхоты между делом рассказали, что Тойво в деньги никогда не играл, вот в «бабках» он слыл специалистом. Конечно, без монет в кармане не особо разыграешься. В «бабки» же играет любой дурак.

Ныне вместо костей ребятня приспособилась бросать пивные пробки. Подобрал их возле пивной, сплющил края о камень — и бейся дни напролет. А если еще свинцом залил одну «бабку» — биту — то можно выходить на городской уровень.

Но с игрой на деньги это баловство не сравнить. Тут как? Проиграл, выиграл — пробки, даже специально обработанные, платежным средством никогда не сделаются. Стало быть, и азарта особого нет. Да и какой в этом прок — бросать, выбивать, подбивать? Только трата времени.

Вот с деньгами дело обстоит гораздо интересней. Проигрывать жалко до дрожи в коленках, а выигрывать волнительно до дрожи в руках. Зато человеком себя чувствуешь, хозяином судьбы. Недаром все успешные и состоятельные люди проводят ночи напролет в игорных домах, выигрывают богатства, проигрывают сокровища. Вот эта жизнь!

Рейно уже мнилось его полное преимущество над несчастным нищим Антикайненом и восстановление своего школьного положения. Пусть все видят, что дети полицейских тоже кое на что способны, не хуже их родителей.

Но на следующий день, когда он пришел в умывальню, там его уже ждал Тойво, сразу же обратившийся к нему с совсем неожиданным вопросом:

— Сыграем?

— В «бабки», что ли? — слегка растерялся Рейно.

Тойво молча достал из кармана скромную россыпь монеток по одному пенни. Позвякал ими, тряся ладонью, потом выбрал одну и сунул себе обратно в карман.

— Ну, и сколько ты готов сегодня проиграть? — насмешливо поинтересовался Рейно.

— У меня десять, нет — девять пенни, я готов их пустить в оборот.

— Слыхали все? — полицейский сын обратился к ребятам в умывальне. — У нас с этим парнем поединок в «стеночку». До последней монеты.

— В «трясучку», — возразил Тойво. — До предпоследней монеты.

— Почему так?

— А почему бы и нет?

— Слышь, Антикайнен, — приблизившись вплотную, зашипел ему на ухо Рейно. — Я у тебя все деньги выиграю, а потом уже будем играть на что-то посерьезнее. Только ты не убегай и не прячься. В нашей игре будет только один победитель.

Тойво побледнел, но не отступил, только кивнул головой то ли в согласии, то ли в сомнении. Ребята вокруг принялись переговариваться между собой. Кто-то не понимал, почему этот сопляк, ни разу досель не принимавший участия в серьезных играх, добровольно лезет в подобную авантюру. Деньги, что ли, лишние? Кто-то предполагал, что Антикайнен все это делает специально, чтобы больше не злить Крокодила. Другие решили, что сын обойщика просто слишком умный и от того загордился. Ничего, сейчас Рейно пощиплет ему перышки.

«Трясучка» — игра незамысловатая: тряси между сжатых ладоней денежки, после команды «стоп» и выбора противником «орла», либо «решки» поднимай одну ладонь — и считай выигрыш. Или считай проигрыш. Вот и весь расклад.

К всеобщей радости игра между Тойво и Рейно затянулась по времени. Это было настоящее развлечение для ребят, которые превратились в истовых болельщиков. Каждую перемену умывальня была полна младшеклассников и парней чуть постарше. Кто-то поопытнее предложил делать ставки на противников, но эта затея не удалась: все, кто решился ставить, выбирали в победители Крокодила. В успех юного Антикайнена не верил никто.

Тойво постоянно проигрывал, но в самый последний момент, когда у него оставалась последняя монетка, он добавлял к ней еще одну из кармана и как-то выправлял положение.

— У тебя что — «неразменный грош» в кармане? — поинтересовался между делом Рейно, однако настаивать на ответе не стал.

Он тряс деньги виртуозно, поднимая ладони то к одному уху, то к другому, то стуча ими по коленам. Со стороны сын полицейского казался камлающим шаманом, к тому же он постоянно приговаривал что-то типа: «колдуй баба, колдуй дед, колдуй серенький медведь». Рейно весь поглотился игрой, постоянно выигрывая, но всегда в последний момент как-то чуть сдавая свое лидерство.

— Везет дуракам! — говорил он в такие моменты.

— И новичкам, — добавляли из толпы.

А Тойво ничего не говорил, внимательно следя за сумасшедшими плясками соперника. Точнее, следил-то он все время за его руками, однако сам повторять ужимки и прыжки Рейно не решался. Его техника «трясучки» была примитивна до безобразия: Тойво чуть подбрасывал вверх в ладони уложенные столбиком монетки — как правило, на кону всегда было по две пенни с человека — накрывал другой и очень осторожно тряс, словно боясь уронить. Всем было понятно сразу, что парень — не игрок.

Однако окончательно проигрался Антикайнен только под занавес учебного дня.

— Можно, я не буду играть на последнюю пенни? — осторожно спросил Тойво, когда из всего его валютного резерва осталась только карманная деньга. — Чтобы завтра можно было отыграться?

Рейно довольно оскалился: влип, очкарик. Завтра можно будет его обуть по полной программе. Вот тогда уже никакой пощады. Вот тогда и посмотрим, кто есть крокодил.

— А ты азартный Парамоша, — процедил он сквозь зубы и ушел, позвякивая выигрышем в кармане. Рейно был уверен, что отыграться противнику уже не получится, разве что в долг. А долг придется отрабатывать. Даже более того — долг придется долго отрабатывать.

Никто из расходившихся из умывальни ребят не попытался шепотом в спину произнести слово «крокодил», что только убедило Рейно в правильно выбранной тактике и в последующем за этим делом успехе. Пусть обойщики знают свое место. Полицейские всегда будут во главенстве.

На следующий день о предстоящем продолжении поединка знали все младшие классы, даже некоторые ребята постарше решили посмотреть на противостояние нищего Антикайнена и не самого бедного полицейского сынка Рейно.

— Ну, играем дальше? — спросил Крокодил, входя в умывальню.

— У меня есть пожелание, — ответил ему Тойво, который некоторое время уже маялся здесь в ожидании.

— Ну-ка, ну-ка, — Рейно плотоядно заулыбался, и в самом деле начав походить на крокодила. — Денежки кончились? Так мы эту проблемку быстро решим. Тебе любой из нас готов дать в долг сколько угодно. Правильно я говорю?

Он засмеялся, его примеру последовало несколько человек. Прочие пытались понять: состоится игра, или нет.

— Только не я! — оборвал свой не вполне искренний смех сын полицейского. — Коль не на что играть, так всякой голытьбе здесь не место, придется отработать. Потому что…

— Потому что у тебя отец — заплечных дел мастер, — пожал плечами Тойво. — А все крокодильское и тебе не чуждо.

Рейно возмутился и, позабыв о приличиях, вознамерился тут же разорвать противника на множество маленьких Антикайненов, но собравшийся народ тоже возмутился.

— Будете играть или нет? — возмущался народ.

— Что за пожелание? — еще возмущался народ.

— Ты же не с заплечных дел мастером тут деньги трясешь! — снова возмущался народ.

— Вся власть учредительному собранию, — опять возмущался народ.

Ну, и дальше в том же духе: «предлагаю Тойво предложить его предложение», «предлагаю Рейно раскусить этого Тойво» и «предлагаю устроить драку на кулаках».

Пока все шумели, Антикайнен достал из кармана свою последнюю монетку и показал ее Рейно.

— Это твое пожелание? — сразу отреагировал тот.

— Играем, — ответил Тойво и положил пенни в протянутую ладонь соперника.

Рейно тотчас же затрясся в своем лихом шаманском танце, организовав тем самым вокруг себя свободное пространство. Кое-кто, не разобравшись, подумал, что началась потасовка и возбужденно заговорил: «Драка — драка — драка!»

— Ты проиграл, — между тем сказал Рейно, на ладони которого оказались лежать два «орла» вместо загаданных Тойво «решек».

Антикайнен вздохнул и заговорил:

— Итак, вношу предложение. Денег у меня, к сожалению, больше нет, но отыграться я хочу. Или проиграться — как получится. Предлагаю сыграть на большой интерес.

— Это как? — удивились присутствующие, в том числе и сам Рейно.

— Да на кон он ставит что-то серьезное, да и ты — тоже, — пояснил парень постарше.

— Например? — не понял полицейский сын.

— Да ты сам у него спроси, чай не баре — без переводчика обойдетесь.

— Если мне в долг кто-то ссудит деньгу, то на нее я ставлю свою свободу на неделю, — предложил Тойво, и вся ребятня вокруг затихла, пытаясь это дело осознать. Потерять свободу — это значит, носить чужой портфель, быть на побегушках, делать, что велено. Короче, рабство.

— На месяц, — сказал Рейно.

— На две недели, — возразил Тойво.

Однако одалживать монету никто не торопился. Ребята понимали, что, коль Антикайнен ее проиграет, обратно от Крокодила ее не выманить, а сам Тойво неизвестно, когда сможет вернуть.

— Идет! — обрадовался Рейно. — Но если тебе никто не даст монету, значит, ты по жизни неудачник и всегда в проигрыше. Тебя слушать — себя не уважать, а если кто заговорит с тобой, значит, и он…

— На, держи, Тойво! — вперед протиснулся один из одноклассников сына полицая. — А то что-то раскудахтался наш Крокодил.

В его руке была зажата имперская медная увесистая копейка.

Российские деньги были дороже финских. Придуманные Элиасом Леннротом марки и пенни были вполне конвертируемой валютой, но их привязка, сначала к швейцарскому франку, а потом к золотой унции определила соотношение и к рублю. На один рубль приходилось две марки и шестьдесят семь пенни. Только у состоятельных финнов в кошельках были рубли и марки, поэтому ссуженная Тойво копейка невольно вызывала некое уважительное отношение к ее обладателю. Даже Крокодил не отреагировал на свое оскорбительное прозвище.

— Чем ответит нам господин Рейно? — спросил парень, что был старше всех.

— Отвечу двумя пенни, — сказал тот.

Предложенный им курс был явно занижен.

— Лучше тремя, — не согласился Тойво. — Или ты сомневаешься в собственных силах?

Рейно изобразил на лице раздумье, хотя при вчерашнем выигрыше для него вопрос в одну добавочную монетку не стоял вовсе. Он достал из кармана три деньги и разместил их на своей ладони.

— А ты, часом, ничего не забыл? — спросил Антикайнен.

— Что? — искренне удивился Рейно. Для него дело уже было решеным, чего еще лишнего говорить?

— Я поставил две недели своей свободы, а ты желаешь отделаться тремя пенни?

Сын полицейского усмехнулся: неужели он всерьез думает, что в ответ на кон будет выставлена такая же двухнедельная кабала?

— В общем-то, да, желаю, — скривился в подобие улыбки Рейно. — А что ты хотел?

— Да есть у меня кое-какая задумка, — побледнел Тойво. — Рядом с моей свободой ты ставишь свой пуукко. Все равно он тебе на халяву достался.

— Это отцовский подарок, — нахмурился Рейно. Тот в свое время отобрал его у какого-то карела, забредшего на свою беду в район Сернеса. Ни по наследству, ни за деньги нож не достался, халява, что и говорить, но жалко что-то ставить. — Я бы все-таки предпочел остановиться на трех пенни.

— А я бы предпочел тебе сейчас харю начистить, — возмутился старшеклассник.

— Ладно, ладно, — поспешил согласиться Рейно, решив, что все-таки не стоит перегибать.

— Ставишь пуукко? — уточнил Тойво.

— В обмен на три недели, — сказал Рейно.

— Идет, — махнул рукой Антикайнен.

— Понеслась! — закричали болельщики. Они впервые присутствовали при столь необычном масштабе состязания. Кто бы ни выиграл, а ставка сегодняшней игры будет самой высокой за всю историю умывальни.

Тойво положил решкой копейку себе на ладонь и помахал другой рукой: я трясу. По очереди так и выходило. Что-то в этом показалось сыну полицейского подозрительным, но деваться было некуда: только что он выиграл, когда колотился в своем шаманском танце. Рейно выложил аккуратно одну на другую орлами свои пенни.

И тотчас же Тойво подбросил монеты вверх, ловко поймал их, прикрыл другой ладонью и затрясся, как ненормальный, всем своим телом. Вернее, его телодвижения напоминали те, что до этого демонстрировал сам Рейно. Тот от удивления даже рот открыл.

— Говори: орел или решка! — потребовал Антикайнен. — Говори, ну?

И тут сын полицейского на долю секунды повелся. Но и этого краткого мига хватило на то, чтобы он сделал маленькую ошибку.

— Решка, — громко выдал он и сразу же после этого добавил. — Стоп!

Тойво замер, как вкопанный, и сунул под нос своему сопернику ладони, верхнюю из которых медленно убрал.

— Орлы! — вскричали все болельщики поблизости. — Чисто! Все орлы!

У Рейно перехватило дыхание: так быть не могло. Он поторопился, и подлый сопляк перевернул ладони наоборот, так что бывшая внизу оказалась сверху.

— Нечестно! — закричал сын полицейского, но никто не обратил внимания на этот крик. Все хлопали по плечу победителя, не замечая, что Тойво не торопится вернуть копейку хозяину, опустив ее вместе с выигрышем себе в карман.

4. Hoist that rag!

Нож Рейно пришлось отдать сразу же после окончания их поединка. Как говорится, «уговор дороже денег». Но если бы это помогло сохранить репутацию, то с этим вполне можно было смириться. По крайней мере, на недельку. А потом отобрать пуукко обратно — и всего делов-то.

Но проигрыш ознаменовал полную потерю уважения. Даже те, кто раньше с придыханием ловил каждое его слово, теперь шептали в спину ненавистное «крокодил». Еще школьникам понравилось склонять на разные лады выражение «заплечных дел мастер». Оно уже относилось к отцу Рейно, но тоже как-то не добавляло уважения к сыну.

Сам мальчишка понимал, что его подло надули, вот только не мог разобрать, каким же образом? Тойво секретом своего успеха ни с кем не делился.

Да Антикайнену и не было, что рассказать.

Разве то, что поведать, как получил очередную зарплату в своей газете и, по обычаю, не ломанулся относить ее на свой «секретный» счет. Вместо этого он укрылся от посторонних взглядов под навесом во дворе и принялся трясти деньги в ладонях, пытаясь постигнуть закономерность выигрыша. Закономерностей таковых не было, разве что открывались варианты жульничания. Цель была одна: заставить большинство монеток лечь на орел, либо решку, знать об этом и принудить противника сделать неверный выбор.

Тойво сосредоточился именно на игре в «трясучку», потому что в «стеночку» против Рейно шансов у него не было практически никаких.

Суть в этой второй по популярности в умывальне игре заключалась в том, чтобы пробить свою деньгу от стенки так, чтобы она оказалась на полу максимально приближенной к монете противника. Коль сумел пальцами одной руки дотянуться от своей до чужой деньги — берешь ее себе. Не сумел — бьется о стенку соперник.

Ладони у Рейно были большие, как блюдца. Пальцы — длинные и толстые. Отрастить себе такие же за ночь Тойво пока был не в состоянии, поэтому мог оказаться в заведомо проигрышном положении. Значит, надо уравнять шансы на победу, где только возможно.

Также неспроста, что его недоброжелатель, вдруг, обратился к нему с предложением поиграть. Что-то у него на уме, и вряд ли это что-то — случайное, подвластное сиюминутному настроению. Стало быть, его надо опередить, чтоб контролировать ситуацию самому.

Но как же заставить монетки в ладони ложиться, как ему потребно? Все они был одного веса, одного размера, поэтому прогнозировать их положение было практически невозможно. Разве что положение одной деньги, вес которой можно слегка подкорректировать с помощью напильника и свинцовой латки.

Тойво потрудился некоторое время и с удовлетворением заметил, что выбранная им монетка почти не отличается от других. Разве что более побитая и поцарапанная. Но это не мешало ей сделаться несколько лучше управляемой. Оно и понятно: сместился центр тяжести, стало быть, поведенческие навыки у нее в ладонях должны быть примерно схожими при схожих обстоятельствах. Коль можно было ориентироваться по одной деньге, то другие пусть ложатся, как им угодно. При определенной доле удачи это давало некую защиту от полного и непоправимого проигрыша.

Вся сложность заключалась в том, чтобы словить нужную монетку на ее ребро и одновременно прижать ее другой ладонью, чтобы потом незаметно сдвинуть кисти рук относительно друг друга в нужную для орла, либо решки сторону. Бывало, противник со всей дури лупил своими руками по сжатым ладоням, пытаясь предотвратить такого рода мухлеж. Но один пенни не настолько большого диаметра, чтобы этот удар как-то влиял на положение дел. Напряги запястья — и никаких тебе последствий.

— Well I learned the trade

From Piggy Knowles and

Sing Sing Tommy Shay Boys

God used me as hammer boy

To beat his weary drum today

Hoist that rag

Hoist that rag, [1]

— мычал Тойво себе под нос, допоздна тряся и так, и этак свой «неразменный грошик». Песня тоже была из газеты.

И неважно, что Тойво не знал, кто такие эти два парня из тюрьмы в далекой Америке Синг Синг, а презрительное выражение «вздернуть тряпочку» — всего лишь отношение к поднятию флага, ему нравился ритм, ему нравился надрыв, ему нравилось бунтарство в этой песне.

Уже гораздо позднее он узнал, что и Томми Шей, и Пигги Ноулс были речными пиратами возле Нью-Йорка в середине прошлого века.

Первая часть поединка с Рейно прошла в лучшем виде: Тойво, в конце концов, проиграл все, кроме своей подправленной вручную монетки. Не беда, что он лишился своего заработка, зато добился того, что никогда не проигрывал заветную пенни.

Но назавтра нужно было сделать что-то отличительное от заурядной игры в деньги, что-то из ряда вон выходящее, чтобы народ пробудился и понял, что можно побеждать силу, главное — не бояться ее.

Однако ничего придумать не получалось. И не получилось бы вовсе, если бы не старший брат, случайно поинтересовавшийся его делами. Вилле сначала с улыбкой выслушал байку о противостоянии Тойво и Рейно, потом улыбка его угасла.

— Что, говоришь, тот полицай тебе предъявил? — спросил он.

— Да ничего, только ухо едва не оторвал, — вздохнул Тойво.

— Вот ведь гад какой! — возмутился Вилле. — Это уже не человек, это уже погоны какие-то ходячие. Ну, ничего, настанет наше время, он за все свое ответит, заплечных дел мастер.

— А когда настанет наше время? — поинтересовался юный Антикайнен.

— Когда прозвучит клич: «Мочи козлов!», и мы все будем гнать таких Авойнюсов прочь из нашей земли.

— Куда же их гнать — в воду, что ли?

— Под землю, куда же еще. Только там таким погонам и место.

— The sun is up the world is flat

Damn good address for a rat

The smell of blood

The drone of flies

You know what to do if

The baby cries

Hoist that rag

Hoist that rag [2]

— продекламировал, отбивая себе ритм ногой, Тойво.

— Ничего не понял, но, должно быть, все правильно, — покивал головой Вилле. — Предлагаю тебе поступить так.

Он достал из кармана российскую копейку и предложил найти кого-нибудь из старшеклассников, который бы, как будто, ссудит ему эту деньгу. Вся проблема упиралась только в то, попытается этот неведомый старшеклассник отжать себе монетку, или нет. Придется уповать на честность. Ну, а если честность в умывальне не в ходу, то Вилле набьет этому парню морду.

Но сложилось все в лучшем виде, игра прошла в соответствии с задуманным планом. Выбор ставки в виде пуукко возник в самую последнюю минуту. Тойво добился своей независимости, да еще и обзавелся древним, смахивающим на настоящий артефакт, ножом. Теперь оставалось дело за малым: все это сохранить.

Брат вечером поинтересовался, как все прошло. Получил обратно свою копейку и похлопал Тойво по плечу: «мы, социалисты-рабочие, друг друга в беде не оставим».

Через год брат Вилле отправился добровольцем в Родезию, чтоб там влиться в ряды социалистов рабочих, стреляющих в других социалистов — фермеров за правое дело третьих социалистов мелкобуржуазного происхождения. А еще одни социалисты — тамошние негры — оказались вовсе не социалистами. Им было на все наплевать, они бегали у всех на побегушках, точили копья и били в тамтамы. Поговаривали, что Вилле удрал в Африку от какого-то недовольного полицейского, которому неудачно стукнул по зубам. Тот ополчился на Антикайнена и ополчил против него всех полицейских Финляндии, России, да и Швеции вдобавок.

До известных событий восемнадцатого года Вилле не возвращался на родину. Повоевав на берегах Оранжевой реки, он вернулся в Европу, точнее, в самый ее центр — в Швейцарию, рассчитывая на привезенный с собою мешок необработанных алмазов. Он открыл малое производство, разумно рассудив, что граненый алмаз гораздо интереснее, нежели совсем необработанный. На огонек его полукустарного заводика каким-то образом слетелись всякие разные социалисты, все, как один — евреи. Они развили производство, а когда Вилле, как опытный ветеран, откликнулся на призыв Маннергейма и пошел освобождать независимую родную Финляндию, производство это подмяли под себя полностью, назначили Вилле пожизненные дивиденды и с бриллиантового бизнеса вежливо, но решительно выдавили.

К своему удивлению ветеран-Антикайнен обнаружил себя воюющим дома против красных социалистов, но офицерский чин и вполне вольное распоряжение своими денежными средствами это удивление быстро подавило. Через год он вернулся в свой дом в Альпах, обнял жену и детей и сказал сам себе: «Блин, да я, оказывается, никогда и не был социалистом. Так, числился. А теперь я самый настоящий буржуй».

После памятной игры «на интерес», понятное дело, ни Тойво, ни Рейно друзьями не сделались. Сын полицейского озлобился и тем самым озлобил против себя большую часть прогрессивной школьной общественности.

Нападать на сверстников и более младших товарищей ему сделалось трудно, потому что они объединялись в группы и давали решительный отпор. Иногда удавалось словить какого-нибудь незадачливого школьника, повыкручивать у него руки и повалять в грязи в отместку за произнесенное слово «крокодил», но это случалось все реже и реже. Для несчастного Рейно наступило время бойкота.

Оказалось, что его папаша на страже закона наделал столько гадостей своим соседям, знакомым и незнакомым, что теперь их дети пытались как-то реабилитировать своих ущемленных родителей, родственников и близких в меру их возможностей. А возможность была одна — через полицейского сынка, через Крокодила.

Рейно принялся прогуливать занятия, и теперь критиковать его начали учителя. Кончилось это тем, что сообщили Авойнюсу. Тот потребовал у своего чада разъяснений. Потом потребовал кондуит с отметками. Потом потребовал подаренный пуукко. Потом потребовал розог.

Рейно не был ябедой, но в то же самое время он был законопослушным подданным Российской империи. Для любой империи самая законопослушная законопослушность — стучи всегда на всех, а уж дальше самый гуманный суд разберется, кому какой срок повесить.

— Да у вас там революционеры-социалисты гнездятся! — возмутился старший Крокодил.

Увидев ряд неудов в успеваемости сына, он понял, что сын уже не успевает.

— Да у вас там неуважение к слугам Закона! — еще больше возмутился старший Крокодил.

Узнав, что финский нож из конфиската, отданный сыну на временное хранение, сменил своего собственника, озаботился пуще прежнего.

— Да у вас там всякая чернь вооружаться начинает! — совсем сильно возмутился старший Крокодил.

Его возмущению не было предела, поэтому розги он отложил на потом, а сейчас, навесив на мундир револьвер, шашку и плетку-нагайку, пошел в школу. Только своим собственным вмешательством он мог положить конец распространению революции в отдельно взятой организации.

Школьники быстро прознали, что к ним направляется отец Рейно, и его шествие сопровождалось тревожным шепотом вдоль уличных кустов, канав и сараев:

— Заплечных дел мастер идет!

Учителя от такого визита были не в восторге: с представителями власти конфликтовать они не хотели. Даже по своему профессиональному поводу. Даже, вообще, без повода.

А полицай клубился угрозами и посылами к рудникам, шахтам и открытой разработке сибирских недр. Оценки Рейно с готовностью переправлялись на соответствующие статусу государева слуги. В общем, рабочая часть визита Авойнюса в школу прошла успешно. Теперь можно было переходить к карательным мерам.

Бить по зубам учителей даже старший Крокодил не решился, но утонченное чувство законоборчества требовало крови. Не секрет, что все законы кровью писаны. Да не куриной какой-нибудь, а пролитой теми несчастными людьми, что были уличены в нарушении этих самых законов. Из всех недоброжелателей сына он выбрал самого недоброжелательного — того, что украл для преступных целей нож-пуукко.

— Доставить мне этого социалиста-революционера! — вскричал он в учительской комнате и принялся засучивать рукава.

— Простите, кого? — попытались уточнить оробевшие учителя.

— Так вы даже не знаете, что в вашей школе окопался злейший враг нашего самодержавия! — Авойнюс, закончив с рукавами, начал разминать толстые и волосатые пальцы рук, шевеля ими, как пианист без пианино.

— Исключим! — пообещали преподаватели. — Пренепременно исключим. Вы нам, Ваше благородие, только фамилию дайте.

— Что? — насупился старший Крокодил и упер руки в боки. — Вы даже своих революционеров не знаете! Тащите сюда Антикайнена!

Учителя тотчас сорвались с места и убежали, но не прошло и секунды, как прибежали обратно.

— Какого из них, не извольте сердиться? У нас тут Антикайненов много, как собак нерезаных.

— Тойво! Самого опасного из них: вора и революционера!

На это раз распоряжение было исполнено точно и быстро. Схватили Тойво и приволокли в учительскую.

Авойнюс оглядел мальчишку с ног до головы и хмыкнул:

— Что-то рожа у тебя мне больно знакома. Так, стало быть, ты и есть вор и каналья?

— Нет, это не я, — ответил Тойво.

— Ты украл у моего сына нож? — полицейский выпучил глаза и сделал ужасно неприветливое лицо. Это у него получилось очень хорошо. Оно и понятно, годы практических занятий в полицейском околотке довели физиогномику до рефлексивных навыков.

— Well we stick our fingers in

The ground, heave and

Turn the world around

Smoke is blacking out the sun

At night I pray and clean my gun

The cracked bell rings as

The ghost bird sings and the gods

Go begging here

So just open fire

As you hit the shore

All is fair in love

And war

Hoist that rag,[3]

— речитативом проговорил Тойво, пятясь от нависающего над ним полицая. А что ему оставалось говорить? Его ответы никого не интересовали. Его участь уже решили за него. Но все-таки, как же страшно, когда на тебя надвигается огромный злобный мужик, да еще в форме полиции! Помощи ждать не от кого, а самому с ним не справиться.

Авойнюс наотмашь ударил его по лицу. Тойво упал на колени и сразу же почувствовал, как сильная рука схватила его за шиворот и поволокла к стене. Полицай бросил мальчишку на низкую скамью и взмахнул своей нагайкой.

Если бы Тойво и хотел промолчать, то у него этого не получилось. Удары плетки по заду и спине, несмотря на одежду, не смягчались и вырывали из горла жалобный крик: полувой-полуплач. Никогда в жизни его так не секли, как это проделал ненавистный полицай.

— Чтобы завтра же пуукко был у моего сына, — наконец, закончив истязание, сказал Авойнюс.

Тойво кое-как поднялся со скамьи, но разогнуться не мог. Слезы текли по его щекам, и он чувствовал их соленый вкус у себя во рту. Те места, по которым погуляла нагайка, болели при каждом движении.

Полицай снова ухватился за шкирку его одежды и бесцеремонно потащил из учительской прямо в класс, в котором учился его сын. Рейно, к его счастью, опять отсутствовал. На этот раз Антикайнен перетерпел всю боль и ни разу не вскрикнул, только несколько раз всхлипнул, как обиженный ребенок.

— Я знаю, что у вас тут происходит, — сказал притихшим ребятам Авойнюс. — У вас бунт и заговор. Но наша полиция не дремлет, она всегда на страже. Мы прекратим эти вольности в зародыше. Посмотрите на него!

Он тряхнул за воротник Тойво.

— Ему одна дорога — на каторгу. Потому что вор и бунтовщик. Не берите с него пример.

Тут с Антикайненом что-то случилось, он резко дернулся, освобождаясь от полицейского захвата, и пошел к двери, но на пороге остановился. Глаза его горели бешенством, когда он повернулся к классу.

— Если сын Крокодил, кто у него отец?

— Крокодил, — ему ответило сразу же несколько голосов.

— Добавлю: а еще он заплечных дел мастер.

— Фью-ю-ю! — изобразил свист нагайки кто-то из ребят.

— Фью-ю-ю! — тотчас же поддержали этот свист другие парни.

Тойво ушел, а побагровевший Авойнюс некоторое время пытался углядеть, кто же это свистит? Но свистели все.

Больше в школу Рейно не вернулся. То ли его определили в какую-нибудь специальную закрытую школу для детей полицейских, то ли отправили доучиваться к тетке или дядьке в Тампере. В общем, вопрос о puukko закрылся сам собой. Замечательный нож остался с Тойво на всю его жизнь.

Антикайнен проболел почти неделю, но снискал себе авторитет среди всех своих школьных товарищей. Выступив открыто против полицейских «заплечных дел мастеров», он обратил на себя внимание некоторых старших «активистов», как их иногда называли. Такое внимание без последствий не обходится. Тойво не оказался в этом деле исключением.

Дома к его истязанию отнеслись с пониманием и сочувствием. «Убью собаку!» — сказал отец. «Уймись, у нас дети, а полицаям все можно», — пыталась урезонить его мать. «Ничего, будет удобный случай — я ему зубы-то прорежу», — обнадежил всех старший брат Вилле. — «Прольет Авойнюс еще свои крокодиловы слезки». Однако свою выигрышную копейку у Тойво он забрал.

5. Социал-демократы

Когда юному Антикайнену исполнилось 12 лет, его избрали председателем местного отделения «Совершенства». Конечно, к тому времени он стал уже почетным рабочим социал-демократом, но решающую роль в столь неожиданном подъеме сделали две вещи.

Первая — то, что его скрытые резервы все эти годы хранились и преумножались в капиталах этого общества. Тойво долгие шесть лет носил в сейф к зиц-председателю пенни к пенни, причем его отчисления росли в зависимости от повышения его зарплаты. За это время зиц председатели на посту сменились четыре раза, но все они были единодушны: тащи деньги, пацан, а уж у нас они будут, как в сейфе.

И вторая причина была та, что среди знакомых его людей оказывалось все больше и больше весьма именитых личностей. То есть, через Тойво можно было выходить на новые круги общества, нежели первоначальное бойскаутское образование с элементами детского увлечения подростковыми сексуальными отношениями девчонок и мальчишек: поцелуями, охами-вздохами при луне и грандиозными клятвами.

Случай с Авойнюсом помог Тойво сформировать систему взглядов на полицейскую систему в государстве. Вроде бы, считается, что без полицаев жизнь не мила, стоят они с нагайками на страже всеобщего спокойствия и уверенности в завтрашнем дне. Но отчего-то стоят они в такой позиции, чтобы всегда быть повернутым ко всем прочим работягам, фермерам и мелким буржуям своей тыльной частью, то есть, откормленными задами. И чтобы достучаться до сердца любого полицая нужно через эту задницу пролезть.

Преступность от количества полицейских на душу населения совсем не зависела. Коль у человека голос Господа — совесть — молчит, либо человек всегда может с ней договориться, то хоть миллион соглядатаев рядом поставь, все равно он не преминет ограбить, когда случай подвернется, убить, когда никто не сможет за это убить в ответ.

К тому же полицейская система вполне способна сама порождать преступность. Ей-то нужно как-то доказывать свою состоятельность, свою нужность! А для этого нужна преступность, даже, если ее и нет особо. Не секрет, что в полицию Российской империи шли наниматься всякие отбросы, для которых убить, ограбить, унизить — раз плюнуть. Вот и получается, что полиция совсем не заинтересована в искоренении криминала, потому что сама, с самого верха, до полного низа — криминальна.

Солдат, оправдывая свои убийства, ссылается на приказ, а полицай, конечно же, на закон. Но только в своем понимании этого закона.

Вот и изобличают, ловят и притесняют всеми способами людей, которые способны задавать вопросы, на кои ответы очевидны, но совсем не одобряются начальственными силовыми чинами. А воры, насильники и душегубы — всего лишь побочный продукт борьбы полиции с народом, их отлов — всего лишь ширма, не более.

Тойво возненавидел всех служивых сернесского околотка, потому что всем им было наплевать, почему Авойнюс издевается над мальчишкой-газетчиком. Все полицаи Сернеса — одна банда. Значит, ко всем и отношение должно быть соответствующее.

Только однажды Антикайнен еще раз пересекся со старшим Крокодилом. Это случилось как раз после отъезда брата Вилле на пароходе Elisa. Тот намеревался попытать удачу в южноафриканских дебрях, спеша на отправляющееся из голландского Делфзийла судно. Авойнюс выглядел очень плохо: рука на перевязи, желтое и отекшее лицо и полное отсутствие передних зубов. Ходил он, морщась и прихрамывая. С ним было несколько прочих полицейских чинов, они все прошли мимо Тойво, держа путь, вероятно, в свой околоток.

На парня никто из них не обратил внимания, а дома мать с сестрами приводила в порядок разбросанные по углам вещи. «Обыск», — шепнула самая младшая сестренка. «Нашли?» — также шепотом спросил Тойво. «Не-а», — ответила та, и вся жизнь опять вернулась в свое русло.

В редакции газеты «Oma maa» Антикайнена вызвал себе на ковер самый главный редактор, он же — корреспондент, он же — верстальщик, он же — старший и младший бухгалтер в одном лице.

— Вот что, друг ты мой ситный, — сказал ему этот многоликий Янус. — Придется нам с тобою расстаться.

— Почему? — расстроился парень.

— Нет, ты не думай, что к тебе есть какие-то претензии! — поспешно заговорил редактор. — Ты, вообще, молодец: очень толковый и на тебя можно положиться. Именно поэтому у меня к тебе есть предложение.

Тойво ничего не ответил, крайне задетый тем, что от него вот так легко избавляются. Кару за какой-то проступок можно было принять, но, как ему казалось, он ничем не заслужил такое вот пренебрежение.

Однако редактор совсем не обратил внимания на изменившееся настроение насупившегося парня. Он продолжал:

— Знаешь ли ты такую газету «Työmies» («Рабочий», в переводе)? Это солидное издание, даже в Турку его читают и в Лаппаярви. Слыхал?

— Ну, слыхал, — ответил Тойво, почему-то начиная пренебрегать своим желанием обидеться и уйти, громко хлопнув дверью.

— Редактором в этой газете один мой очень хороший знакомый, Отто Куусинен. К нему-то и надо сходить представиться.

— Зачем это? — не совсем понял Антикайнен. — Это в другом районе, в Силта-Саари, за каким интересом мне бежать туда знакомство заводить?

— Ну, конечно, твоя воля: не хочешь — не ходи, — пожал плечами собеседник. — Он работника ищет, вот я тебя и порекомендовал. Там и зарплата в два раза больше, да и сама газета солидная. Тебе — повышение, так сказать.

Получать в неделю двадцать пенни вместо десяти, конечно, обнадеживало. Однако вполне возможно, что и напрягаться придется в два раза больше. Тогда времени на учебу останется мало. А Тойво хотелось выучиться, чтобы сделаться респектабельным.

— Ладно, — сказал он. — Схожу представиться. Но ничего не обещаю.

— Иди-иди, — заулыбался редактор. — На месте сориентируешься.

В Силта-Саари никого застать на месте не удалось, разве что девицу с накрашенными в яркий алый цвет губами. Хотя она и смотрела на Антикайнена, как на вошь обыкновенную, но не отказала в любезности выслушать, что же, собственно говоря, тому надо у них в редакции. Когда же тот упомянул, что пришел от «Своей земли», она сменила свою точку зрения: теперь она смотрела на него, как на вошь необыкновенную.

— Завтра в шесть часов вечера я запишу тебя на встречу с Отто, — проговорила она и нацарапала на листке в тетради химическим карандашом слово «18:00».

— И все? — не дождавшись появления в тетради каких-нибудь иных фраз или букв, спросил Тойво.

— А что ты хочешь, пацан? Чтобы я тебя еще поцеловала? — фыркнула девица и зачем-то достала маленькое зеркальце.

— Ага, — кивнул головой Антикайнен, представив какой сочный отпечаток у него должен остаться от прикосновения таких красных губ.

— Вот еще! — фыркнула девица и посмотрела в свое зеркальце. Сначала она посмотрела на свое отражение, потом на отражение Тойво. — Ну, что еще?

— Марку дай, пожалуйста! — настроение у него сделалось радостным и игривым. — Пойду с горя напьюсь пьяным.

— Что за горе? — девица убрала зеркальце в сумочку.

— Да ты меня совсем не любишь!

— Подрастешь еще на десять лет — может, и полюблю. Но марку все равно не дам. Детям пьянство противопоказано.

Тойво повернулся на каблуках и вышел из комнаты. Он чувствовал себя необыкновенно: его записали на прием, с ним разговаривала расписная красавица, завтра у него будет новая работа.

Редактором «Рабочего» оказался щуплый человек с редкими, зачесанными на косой пробор, волосами. Едва ли он был старше своего коллеги из «Oma Maa», вот только выглядел ужасно умным. Может быть, потому что время от времени одевал на глаза круглые очки в тонкой металлической оправе, а, может, потому что был настоящим действующим магистром философии университета.

— Отто Куусинен, — представился он, когда в означенный час Тойво предстал в редакции.

— Тойво Антикайнен, — ответил тот и с робостью пожал протянутую руку. К подобному уважительному подходу он был не готов — не было такой привычки.

— В общем, дело нехитрое: разнести экземпляры в мастерские, да и пару десятков на улице продать, — объяснил Отто. — Рабочим отдать раз в неделю, на продажу же — каждый день.

«Тепличные условия», — подумал Тойво.

Газета ему понравилась. Вместе со всякой идеологической чепухой в ней можно было прочесть самые разнообразные сведения, в том числе касающиеся финской, карельской и иных историй. Вероятно, философ Куусинен был увлечен народным самосознанием.

Однажды Тойво спросил у редактора, почему некоторый народ, беря в руки их газету, достаточно критично относится к размышлениям о былой жизни. Не просто не верит, а возмущается.

— Так тут можно различить две читательские аудитории, — снял очки Куусинен, сидя за своим редакторским столом. — Первая — это та, которой интересно познавать для себя что-то такое, о чем раньше, вроде бы, даже и не догадывались. И вторая — те, что считают себя самыми умными. В их понятии все наши предки были глупее, чем они сами. Они не любят думать, они любят подчиняться любой лжи, домыслам и всякой чепухе, лишь бы та соответствовала их взглядам.

— То есть, правда не нужна? — удивился Тойво.

— Так кто же знает эту правду? — вопросом на вопрос ответил редактор.

— Я думаю, что правда — это то, что происходило на самом деле, какое бы действо не было, — сказал Антикайнен.

Куусинен внимательно посмотрел на стоящего перед ним парня и заметил:

— Многих раздражают жизненные обстоятельства, какие когда-то имели место. Легче считать их не происходившими вовсе. Тогда получается ложь. В правде же, в правдивых словах, есть что-то иное.

— Вы в этом уверены? — подумав, поинтересовался Тойво.

— Нет (на самом деле это слова Патрика Свэйзи из его самого последнего фильма «Зверь»).

В мастерских Силта-Саари, как считалось, было достаточно сильно движение рабочих, обозначенных в надзорных жандармских и полицейских органах, как левое социал-демократическое. Некоторые «активисты», правда, даже и не знали, что они таковыми являются. Однако в газету «Рабочий» денежные отчисления шли исправно. Мастеровые люди любили читать о знакомых им людях, таких же, как и они сами, о незнакомых людях, которые на поверку оказывались такими же, как и они сами. Лишь совсем небольшое количество народа знакомилось на страницах издания с размышлениями Куусинена об Истории, как таковой.

Обеспечивал прессой Тойво и фабричных рабочих, которые тоже были социал-демократами, но уже правыми. Их взгляды нисколько не отличались от взглядов левых. Такой же мизер из них внимательно читал исследования редактора, размещенные в подвале на последней странице.

В Сернесе, где объединенный мастеровой дух был пожиже, «Рабочего» тоже ждали и раскупали с нетерпением. Взгляды здесь склонялись к анархическим.

В общем, революционерами были все. Тойво это очень удивляло.

Его самого в распространяемой газете больше всего привлекала, как раз История. Он впервые узнал о Вяйнямейнене, о рыцарских орденах, о готах и ливонской войне. И как раз именно в этих заметках Куусинена было что-то иное.

Но народ предпочитал знать, кто сделался министром, кто плясал на балу, и сколько фунтов осетрины было доставлено к столу. Антикайнену невольно приходилось быть в курсе этих событий, чтобы кратко информировать очередного покупателя, что же, собственно говоря, интересно в новом выпуске. Однако сухо излагать факты было скучно, поэтому он придумывал некоторые неожиданные сюжетные линии.

Например, к волнительному сообщению, что «Сухово-Кобылин признан не душегубом», добавлял: «Суд пришел к такому выводу после того, как драматург сбрил свою синюю бороду». А к заголовку «Конста Линдквист в парламенте выступил против сотрудничества с Германией» добавлял: «Тем более что Германия никакого сотрудничества не предлагала».

Известный в узких кругах революционер Александр Степанов со страницы газеты пылко взывал: «Наша борьба за права пролетариата вышла на новый уровень. Теперь мы можем каждый день требовать прибавления жалования!» Тойво резюмировал: «Мы также можем тгебовать отмену ногм тгуда! Габочий класс может тгебовать все, что угодно!»

Народ от души веселился, приобретая «Рабочего». Даже «звезда» одного из номеров Александр Степанов прибежал посмотреть на словоохотливого газетчика.

— Мелкобугжуазный щенок! — сказал он, тряхнув кудрявой головой.

— Кгупнобугжуазная сука! — ответил Тойво, метко запустил в его голову ком глины и удрал, пока тот отряхивался.

Антикайнен обратил внимание на то, что все революционные лидеры — это евреи. Злобные пролетарии — это пьющие русские. Прочие работяги — это непьющие русские, пьющие и непьющие финны. Жителей гор Кавказа и арабов в пригородах Гельсингфорса, как и в самой столице не наблюдалось. Впрочем, как и африканских негров и прочих индусов. Так что никакой роли в становлении пролетариата, как класса, они не играли. Китайцы были, но китайцам было решительно наплевать и на евреев, и на финнов, и на русских. Да и сам Император России им был до лампочки. Они варили свою лапшу, мазались наркотиками и в свою жизнь в Финляндии никого не пускали.

— Почему евреи в социалисты лезут? — спросил Тойво как-то у Куусинена.

— Да не в социалисты, — покачал головой Отто. — Они в руководство лезут. Такая у них особенность народного характера. Жиды — ростовщики, лучшие портные и сапожники, а евреи — они везде. А тем, кто не стал ни математиком, ни музыкантом, ни доктором куда деваться? Вот они и самоутверждаются. Тебе-то какая разница?

— Да, в общем-то, никакой.

Тойво не очень делил людей по национальному признаку. Он не любил отдельно взятых личностей. Авойнюс — был финном, Александр Степанов — числился русским. Их он и считал своими недоброжелателями. Если старший Крокодил был полицаем, что сразу же переводило его в ранг людей, которые люди — в малой степени, то Александр Степанов был просто противным. Настолько противным, что хотелось дать ему в морду. Да нельзя было, потому что: во-первых, он был значительно старше, то есть, вполне возможно, сильнее, а, во-вторых, он был революционером, о чем не упускал случая кричать на всех углах.

Русские, как и финны, были разные, в зависимости от приверженности ССП (общечеловеческих) — своду сволочных правил. Даже евреи были разные. Нигде Тойво не видел такой вопиющей нищеты, как среди еврейских мальчишек. Но это были, наверно, неправильные евреи. Они не упускали случая подраться со шпаной, причем проявляли совершенную неустрашимость, настойчивость и жажду победы. Они не были жадными, да и щедростью не блистали, потому что ничего за душой, кроме рваных штанов, ободранного пиджака и пыльного картуза не имели.

8 июня 1911 года юному Антикайнену исполнилось тринадцать лет, шесть классов школы были позади, впереди не маячило ничего многообещающего. Разве что отец посулился, что поможет устроиться на хорошую работу. Про дальнейшую учебу обещаний не было.

Да, в принципе, Тойво и не рассчитывал на продолжение образования. Денег на это дело не было ни у кого. Скопленных резервов в сейфе «Чудного союза», ака «Совершенство» тоже было не то, чтобы порядочно. Купить какой-нибудь простецкий пуукко хватало, но на что-то серьезное — нет. Он уже год был председателем местного отделения общества, ребята и девчонки смотрели на него с уважением, былой зиц-председатель скрылся в неизвестном направлении, вероятно — на повышение ушел. Вместе с ним скрылись накопленные Тойво сбережения. Осталась расписка, что пятьдесят марок отправились в фонд революции.

Пенять было не на кого, потому что странный разговор с зиц-председателем перед его избранием объяснял все произошедшее с его накопительным фондом.

— Тойво, — спросил тот. — Ты готов пойти на некоторые жертвы в деле революции?

— Нет, — ответил он.

— А помочь ближнему готов?

— Нет, — снова проговорил Антикайнен.

— А почему? — искренне удивился зиц-председатель.

— Так не знаю я таких ближних.

— Ну, тогда ничего другого не остается: твои деньги в обмен на должность председателя, — сказал зиц-председатель. — Ты даешь свои марки в долг социал-демократам, тебе в долг дают председательство.

Обмен не являлся чем-то предосудительным, поэтому можно было его рассматривать.

— А на кой мне быть председателем? — начал рассмотрение Тойво.

— Ну, решать можно, кому что делать, кому за что отвечать. Девчонки будут глазки строить, и можно с ними обниматься. Да и при поступлении на работу, опять же, преимущества. Ну, как?

— Подумать, конечно, следует. Полагаю, это много времени отнимает.

Но зиц-председатель хлопнул его по плечу и назначил в местном отделении «Совершенства» выборы. Тойво никто выбирать не хотел, но и сам никто не хотел выбираться.

В итоге, Тойво выбрали.

Зиц-председатель дал ему ключи от сейфа, журнал со списком личного состава, перечень мероприятий, спущенных с головной организации, обнял за плечи одну из печальных и томных «совершенок» и ушел с ней в свое будущее. Вероятно, у девушки на некоторое время будущее обещало быть похожим. Вопреки решению бакалейщиков-родителей.

На удивление, руководство не причиняло никаких сложностей. Антикайнен даже ввел в норму изучение двух «боевых листков» — местного «Oma maa» и столичного «Рабочего». Это понравилось куратору, который образовался сразу после ухода зиц-председателя. Его звали Тертту, и первым делом он изъял ключ от сейфа, в котором начал прятать какие-то свои бумаги и револьвер огромного бутафорского вида.

Видимо, поэтому среди надзорных органов возникло подозрение, что «Совершенство» — не развивающая организация подрастающего поколения, а ячейка социал-революционеров.

Во втором десятилетии нового века было, вероятно, модно жить революцией, работать революцией, дышать революцией. Не той революцией, когда штыком в бок, гильотиной по шее, а другой, гипотетической и аморфной. На деле же весь народ, в том числе и полицейские держиморды привыкали к мысли о социал-демократах, меньшевиках, эсерах и анархистах, о том, что без этого как-то и не прожить. Это было своеобразным прологом расовой и религиозной «толерантности», наступившей в мире всего лишь век спустя. Итог всегда один, и он — кровав.

Обзавестись закадычными друзьями Тойво не получалось, потому что все ребята его круга были постоянно чертовски заняты всякими работами. Ребята не его круга в свой круг его не принимали. Да он, вообще-то, в этот круг полицаев и всяческих барыг и не стремился, полагая его «порочным кругом». У него возникли на удивление теплые отношения с главным редактором «Рабочего» Куусиненом.

Отто обладал удивительной способностью превращать непонятные вещи в достаточно простые для восприятия, разбивая их на фрагменты, зачастую просто обойденные вниманием. Из разрозненных кусочков, чья логика становилась понятной, постепенно вырисовывалась вся картина. Редактор очень скептично относился ко всяким модным идеям революций. Да и к государственным устоям он относился пренебрежительно.

— Мой юный друг, — говорил он Тойво. — Никогда не доверяй государству. Довелось мне быть на выступлении одного картавого русского из Швейцарии. Зовут его Вова Ульянов. Очень мутный человечек, однако, только он единственный в мире обозначил, что же такое «государство», как таковое. Он сказал, что оно — это всего лишь машина, поддерживающая власть одного класса над другим.

— Почему — машина? — удивлялся Тойво. — А как же люди: министры всякие, генералы и царь, либо президент? Да и пролетариат?

— Ах, ну да, конечно — пролетариат, — улыбался Куусинен. — В иные времена его называли «плебеями», либо «слэйвинами». Так вот: люди, упомянутые тобой, как «министры» и прочие капиталисты, включая царя-батюшку, всего лишь винтики в этом устройстве. Прочие же, бесчисленные трудяги, лавочники и фермеры с батраками, всего лишь опоры, оси, шестеренки и подставки в этой машине. Чем сильнее винтики закручивают, тем тяжелее приходится опорам и шестерням. И, следует заметить, что винтики редко не выдерживают натяга — уж больно резьба на них качественная, а вот прочие детальки, на которые приходится давление, зачастую разлетаются, не выдержав. Их, конечно же, тут же меняют другими — недостатка в них нет.

— Ну, так, если есть машина, то должен быть и тот, кто ее создал? — подумав несколько секунд, вопрошал Тойво.

— Браво! — зааплодировал Отто. — Браво, юноша! Господь создал человека, пинком под зад отправил его из рая быть свободным, а машину из человеков сделал кто-то иной.

— Дьявол? — Антикайнен даже слегка испугался.

— Ну, не стоит быть столь категоричным в именах, — вздохнул Куусинен. — В наше время все поставлено с ног на голову. Помни, что церковь — это всего лишь институт того же самого государства, не более того. К Вере она имеет только касательное отношение. К Правде — никакого.

— Так как тогда? — Тойво полностью растерялся.

— Ну, ты, сдается мне, в своей общине «Совершенство» в социал-демократах числишься? От этого, увы, никуда не деться — таково веление времени. Но мой тебе совет: не увлекайся идеей — ее, как правило, продвигают негодяи, а осуществляют — дураки. Будь самим собой. Предательство близких тебе людей — это тягчайший грех, предательство чужой идеи — вовсе не предательство.

Антикайнен, доселе стоявший перед столом, за которым восседал редактор «Рабочего», присел на корточки и потер ладонью кулак правой руки. Сердце его колотилось так сильно, что он слышал его удары у себя в ушах.

— Если революционными идеями занимаются такие люди, как этот агитатор Александр Степанов, то мне не хочется в революцию, — наконец, сказал он.

— Правильно, — вздохнул Отто. — Но без этого не выжить. Грядут тяжелые времена и большие перемены. Не в монархисты же тебе подаваться!

Нет, ни к монархистам, ни к анархистам, ни к прочим течениям переполитизированной Российской империи Тойво примыкать не хотел. Но его рабочее происхождение априори закрепило за ним политическое убеждение: социал — будь он не ладен — демократ.

Так было записано в ведомостях царской охранки.

6. Начало поиска

Тойво по рекомендации отца поступил учеником в мастерскую шорников. Нельзя сказать, что к этой стезе его тянуло все детство, по большому счету он и не догадывался об этих шорниках. Но специалисты в этой области ценились и получали весьма неплохое жалованье в сравнении с обойщиками.

Шорники обеспечивали лошадей уздечками, упряжью и седлами. Доподлинно неизвестно, радуются ли лошади искусству шорников, но пока сильна кавалерия — сильны и шорники. Тойво пришлось завязать не только со школой, но и с газетным бизнесом. Рабочий день длился по 12 часов, и лишь в субботу — десять, так что особо с газетами не разбегаешься.

Куусинен с пониманием отнесся к тому, что Антикайнену пришлось взять расчет, но терять контакт со смышленым подростком не собирался.

— Ремесло — это, конечно, круто, — сказал он на прощанье. — Но думаю, что тебе нужно выбирать другое будущее.

— Будущее без денег моментально делается настоящим: голодным и холодным, — пожал плечами Тойво.

— Я тебе в этом деле помогу, — пообещал Отто и пожал ему руку. — Только, боюсь, для этого потребуется укрепить связь с революцией.

В тревожной предвоенной Европе народы ждали беды, а «в Финляндии все шире разворачивалась борьба за независимость: буржуазия связывала свои надежды с Германией, социал-демократы мечтали о построении пролетарского государства». Так говорил пламенный агитатор Александр Степанов, обзаведшийся к тому времени уже отдельным домом, горничной и золотыми часами на цепочке. Волос у него стало чуть поменьше, пузо выросло чуть побольше. Он выступал перед профсоюзами и перед рабочими кружками, перед депутатами сейма, перед народными хуралами, да где только он не выступал. Полицаи здоровались с ним поднятием фуражки, мелкие и средние буржуи лезли целоваться, а пролетарии издалека лицезрели и умилялись: какой отважный человек, не боится резать правду! Вероятно, потому что он резал правду, причем, преимущественно на кусочки, революционная карьера его задалась.

Куратор «Совершенства» Тертту очень уважал Степанова, полагая, что именно таким и должен быть настоящий революционер: богатым, свободным от любой рабочей зависимости, входящим в высокие общества. Тойво его взгляды совершенно не разделял, поэтому потребовал расчет.

— Общество взяло у меня в долг, в то время как я в долг занял пост председателя, — сказал он Тертту. — Я долг председателя, то есть, его пост, возвращаю, прошу и вас вернуть мне долг.

Антикайнен сделал предъяву, а именно: достал из кармана написанные рукой зиц-председателя расписки в получение денег и ту, где эти деньги изымались в фонд революции. А также он положил сверху расписку о том, что он занимает выборную должность председателя местного отделения по взаимной договоренности.

— Время долги возвращать, — сказал Тойво и подмигнул Тертту.

Тот в ответ подмигивать не торопился, обзывая про себя зиц-председателя «похотливой сукой», «стяжателем» и «крахобором». Но документы налицо, на них надо как-то реагировать.

И куратор отреагировал: он достал из сейфа свой бутафорский револьвер и положил сверху мятых бумажек.

— Полагаю: вопрос решен? — спросил он, намекая на свое вооруженное преимущество.

Тертту был на полголовы выше парня и сильнее, потому что, как к этому делу не подходи, а возрастом он был старше.

— Нет, пока не решен, — ответил Тойво и, удивляясь самому себе, ударил куратора кулаком по уху.

— Ах, — сказал Тертту, схватился за ушибленное место, но тотчас же совладал с собой и врезал Антикайнену, угодив тому в лоб.

Тойво отшатнулся, несколько звездочек вылетели из его глаз, покрутились вокруг головы и потухли. Он схватил громоздкую вазу без цветов, в которую обычно наливали воду для питья, тотчас же облился с головы до ног, но вазу все же опустил куратору на левое плечо.

Тот охнул и, прыгнув вперед, обнял правой рукой председателя «Совершенства» за шею. Тойво пришлось сбросить вазу в сторону и тоже, в свою очередь, обнять куратора. Так они и упали на пол и принялись по нему кататься. Мокрая одежда Антикайнена не позволяла Тертту как следует за него ухватиться, а тот, в свою очередь, извивался ужом и брыкался всеми своими конечностями.

Девчонки, случившиеся в коридоре, косились на шум возни за дверью и говорили друг другу басом: «Революция, ах, твою мать, революция!»

Для Тойво было очень важно, чтобы куратор не подмял его под себя и не уселся сверху. В этом случае тот запросто мог забить его до посинения. Тогда уже долги получить не удастся никогда.

Тертту умаялся бороться в партере, ему под руки попалась ваза, которой он тотчас же замахнулся, намереваясь решительно поставить точку в бурной революции, случившейся в кабинете «Совершенства».

Антикайнен одновременно с этим сделал несколько судорожных движений, отодвигаясь прочь от соперника. Ему тоже кое-что попалось под руки: сначала мокрые бумажки — это были его расписки, упавшие со стола, а потом что-то холодное металлическое и увесистое. Он им тоже замахнулся.

Куратор сей же момент поднял руки к потолку, уронив вазу себе на голову, но даже не поморщившись по этому поводу.

— Все, все! — сказал он. — Сдаюсь.

А потом возвысил голос до петушиного крика и прокукарекал, пронзительно и громко:

— Девочки! Кофе нам принесите два стакана!

— Какие девочки? — удивился Тойво и смахнул капли крови с рассеченной брови.

— Ты только не волнуйся, — вкрадчиво заметил Тертту. — Кто-нибудь из девочек обязательно за дверью пасется. Сейчас нам кофе организуют.

Следует отметить, что финны почти не пьют чай. И никто из них не помнит, чтобы когда-нибудь пили. Уже в незапамятные времена всеми историческими правдами и неправдами они добывали кофейные зерна и мололи и жарили их по собственному вкусовому пристрастию. Даже тогда, когда Колумб еще не открыл давно открытую викингами Америку. Ячменный напиток тоже пился, но в случаях крайней нужды. А так — все кофе и кофе.

— Откуда же здесь кофе? — удивился Антикайнен и почесал затылок дулом револьвера, оказавшегося зажатым в его руке.

— Так на входе рюмочная есть, — пожал плечами куратор. — Только, пожалуйста, осторожнее с этой штукой.

Тойво посмотрел на пистолет, словно первый раз его увидел, а потом взвел курок. Он не знал, есть ли патроны в барабане, а если есть, то боевые ли, либо пистоны, а может в дуло уже давным-давно какой-нибудь пыж засажен, но револьвер в руке придавал уверенность.

— Я, пожалуй, пойду, — сказал Антикайнен и потряс оружием.

— Что ты! Что ты! — заволновался Тертту. — Не надо так! А как же кофе?

— Ах, ну, да, — согласился парень, поднялся и сел прямо на стол, свесил ноги и начал ими болтать взад-вперед.

Куратор так и остался на полу, упершись спиной в самую дальнюю стену, подальше от револьвера.

В дверь осторожно постучали, и девичий голос спросил:

— Кофе просили?

Вряд ли можно было представить, что в такой тональности говорит какой-нибудь полицейский овцебык формата Авойнюса. Тойво спрятал пистолет за спину и строго сказал слово «прошу».

Вошла девушка, держа перед собой два стакана дымящегося кофе. Девушка была знакомой, из актива, но совсем взрослая, поэтому на председателя общества всегда посматривала несколько свысока. Теперь ее точка зрения изменилась. В ее взгляде читалось жгучее любопытство. И еще что-то, тоже жгучее, читалось. Она глубоко вздыхала, и грудь ее подымалась в такт дыханию, а опускалась как-то сама по себе.

«Да», — подумал Тойво. — «Что-то раньше она так не дышала».

«Да», — подумал Тертту. — «Что-то раньше она так не дышала».

«Да», — подумала девушка. — «Что-то раньше так не дышалось».

Вот что делает революция с романтическими натурами! Не та революция, конечно, где кровь и пытки, убийства и грабежи, предательства и измены, а та, где лыцари, возвышенные цели и, черт побери, конечно же, победа под красным знаменем!

— Ну? — внезапно охрипшим голосом спросила девушка.

— Я, пожалуй, пойду, — снова сказал Тойво, убрал револьвер во внутренний карман пиджака и спрыгнул со стола. Подошел к взволнованной даме, взял у нее кофе, выпил, обжигаясь, в несколько глотков и обратился к куратору.

— Будем считать, что мы в расчете. «Революционный держите шаг, неугомонный, не дремлет враг».

Потом, разухарившись и раскрасневшись, поднялся на цыпочки, слюняво поцеловал девушку в губы и был таков.

— Ух, — облегченно выдохнул Тертту. — Какой-то, прямо, революционер-террорист. А ведь еще так юн! Куда мир катится? Ну, давай, милочка, неси мне свой кофе. Какая ты отважная и чувственная!

А мир, действительно, катился куда-то, получив неведомо от кого толчок, направленный в неведомое направление. И никто не знал, когда закончится его ускорение, сменившись инерцией. И тем более никто не ведал, когда мир, наконец-то встанет, и что с ним после этого будет.

Тойво об этом не задумывался, у него под мышкой был настоящий пистолет, и ему казалось, что теперь своей судьбой можно управлять запросто.

На самом деле, конечно, это совсем не соответствует положению вещей. С помощью оружия можно управлять чужой судьбой, никак не своей. Своя участь предопределена характером, который и направляет человека от одной крайности к другой, либо же удерживает хрупкое равновесие где-то посередине.

Характер Тойво никак не мог уживаться с мастерской шорников, а теперь он выяснил, что и с сомнительными обществами, типа «Совершенство», тоже. Он так и отправился с револьвером под пиджаком в редакцию газеты «Рабочий», но редактора на месте не застал. Секретарша с алыми губами критически осмотрела помятую физиономию парня и заметила:

— Неважно выглядишь, Антикайнен.

— Зато важно себя чувствую, — ответил он и усмехнулся. Может, и эту девушку поцеловать прямо в напомаженный рот? Лихость, обретенная сегодняшней дракой с куратором, толкала его на безрассудные поступки.

— Выпей-ка водички, да лицо помой, — сказала девушка. — Коль тебе Отто нужен, так сходи к паромам, там он сейчас с народом встречается.

Народом оказался белый бородатый карел-ливвик, неизвестно каким ветром занесенный в финляндскую столицу. Карелы считались диким народом, во всяком случае, столичные гельсингфоргские штучки практиковали именно такое мнение. Оно и понятно: долгая жизнь Финляндии под европейским шведом, свою валюту, марки, только полсотни лет назад приняли, дальнейший курс на Европу через долговременные отношения с германцем, опять же, столичный Санкт-Петербург в ощутимой близости. А карелы кто?

Сидят в лесах, современную церковь не признают, обряды у них допотопные, свирепые, как черти, колдун на колдуне. Царь-душка, конечно, положение-то поправляет. Каторжан, например, к ливвикам, либо людикам с просветительской, так сказать, целью посылает. Пусть вносят цивилизацию среднерусских, хохлятских и белорусских поселений в дикий быт варваров! Такие каторжане, непривыкшие к добротным полам в домах, и на поселении полы разбирают. Грязно, зато мыть не надо!

Царские каторжане — они же понарошку каторжане, на самом деле это просветленные эпохой люди! Деревенские и городские воры и насильники так называемого «черноземья», разбавленные сомнительными бездельниками, осужденными по политическим целям. Это какой же политикой нужно заниматься, чтобы в государстве, где, куда ни плюнь, в революционера попадешь, оказаться на каторге?

С Сибирью все понятно. Туда «политики» едут пачками и тачками. Там, несмотря на «тяжесть содеянного», им можно жить свободно и комфортно: жилье отдельное, денежное содержание, служанки и горничные всякие, ношение оружия для охоты и прочее развлекалово. Любые финансовые преступления, связанные с воровством и растратой, облаченные в «революционно-политический» окрас — в случае палева можно рассчитывать на Сибирь.

В Олонецкую губернию карельской глуши ехать богачам от политики не хочется. Там сама атмосфера давит, словно горящая шапка на воре. Туда ссылается всякий сброд. Да и ливвикам с людиками и прочими вепсами это полезно. Пусть просвещаются, либо режут с каторжанами друг дружку — для государства это неважно.

Впрочем, важно. Государство — это машина, и ее направляет та сила, что стоит над всеми государствами мира. Предать забвению историю севера, уничтожить древний язык, переврать обычаи, насадить новую религию — а ливвики и людики сами вымрут. Время терпит. Это только люди терпеть не могут (ко второму десятилетию 21 века этническая политика Российского государства в отношении былого коренного населения Карелии не претерпела никаких изменений: статус государственного карельскому языку не присвоен, письменность полностью уничтожена, численность карелов-ливвиков и карелов-людиков катастрофически снижается, словно идет мор). Правда, скоро и терпеть будет некому.

— Погоди чуток, — пожав руку Тойво, сказал Куусинен, вновь обернувшись к ливвику. — Как, говоришь, эти воскресные дни называются?

— Бычье воскресенье, баранье воскресенье и воскресенье овечье, — спокойным голосом отвечал тот. Его речь была вполне понятна Тойво, так иногда разговаривали совсем старые люди, употребляя полузабытые ныне слова и выражения. — Бычье празднуют в первое воскресенье, после Ilman-päivä (по-церковному — Ильин день, по-карельски День Воздуха), баранье — после Pedrun-päivä (по-церковному — Петров день, по-карельски — День Оленя), овечье — после Ummakon-päivä (по-церковному — Успение Пресвятой Богородицы, по-карельски — День Мрака, иногда Туманный день, если называют Uvun-päivä).

В эти дни означенное животное приводили к церковной ограде, поп при полном параде окроплял его святой водой, тут же его закалывали. Не священника, конечно, закалывали, а быка, барана, либо вовсе — овцу. Разделывали тушу, отдавали на церковные нужды четыре ее части, прочие же — в котел, и томиться на медленном огне с добавлением специй. Потом народ с аппетитом завтракает этим мясом, и все расходятся по домам, чтобы обмениваться гостями.

— Потрясающе, — сказал на это Отто. — Ты понимаешь, куда этот обряд клонится?

Это он спросил у Тойво.

— Ну, — ответил тот. — Клонится в сторону плотного завтрака.

— По-библейски тоже животных приносили в жертву. В третьей книге Моисеевой, Левите записано. А у них в Пухосе до сих пор так делают, хотя до земли, так сказать, обетованной им как до китайской столицы.

Ливвик и Куусинен тепло распрощались, Отто даже всунул в широкую ладонь карела пятьдесят марок, несмотря на протест последнего. Антикайнен тотчас же вспомнил, что именно столько ему задолжало общество «Совершенство», да куратор вопреки своей воле погасил долг своим револьвером. Деньги его ушли «в революцию», революция же и снабдила его пистолетом. Так что теперь он был во всеоружии: и нож имеется, и ствол. Хоть по примеру русских революционеров иди банки грабить.

— Ты чего пришел? — между тем обратился к нему редактор. — С работы, что ли, отпустили?

— О, да ты сегодня в боевом расположении духа! — приглядевшись к парню, добавил он.

Тойво сегодня действительно отпустили с работы для того, чтобы он смог утрясти дела со своим обществом, где до сегодняшнего дня числился председателем. Правда, для этого ему пришлось изрядно сверхурочно потрудиться несколько дней кряду.

— У меня к тебе просьба, — сказал Антикайнен. — Ситуация складывается таким образом, что учиться дальше я не могу, работать шорником — тоже. Поэтому мне нужны заработки. Я не откажусь ни от чего стоящего.

— А почему, собственно говоря, ты шорником быть не можешь? — поинтересовался Отто.

— Просто не хочу, — честно ответил Тойво. — Хочу драться, хочу читать книги, хочу познавать новое, хочу жить.

Куусинен на несколько минут задумался, парень не решился нарушать установившееся молчание, потому что в нем, в этом молчании, была хоть какая-то надежда, что есть они — эти пути, ведущие к переменам. Надо только сделать правильный выбор.

— Стало быть, хочешь быть свободным? — наконец, поинтересовался Отто.

Мимо них проходили люди, кто-то в праздности, кто-то по рабочей необходимости. Один из паромов собирался отходить, а работающий на пристани мальчишка сбрасывал с причальных кнехтов швартовные концы, перебегая от одной тумбы к другой.

Стал ли паром свободнее, отвязавшись, наконец-то, от земли?

— Не хочу быть сильно зависимым, — ответил Тойво.

— Ну, что же, дело правильное и полезное, — проговорил редактор. — Только сложно это, и не делается в одно мгновение.

Антикайнен вздохнул и пожал плечами.

— Боюсь, что придется тебе все-таки некоторое время побыть шорником, — продолжал Куусинен. — Пока чего-нибудь интересного для тебя не сыщем. Не отчаивайся, дело это житейское, а у тебя вся жизнь впереди. Думаю, весной организуется для тебя одно мероприятие, если все пойдет, как планируется. А ты к этому готовься: откладывай деньги с получки, справь себе нормальную обувь, упражняйся физически. Надо быть сильным и ловким, чтобы встречи с нехорошими людьми не находили отражения на твоем лице.

Тойво скривился и почесал в затылке. Ему не хотелось рассказывать, как он подрался с человеком старше него лет на шесть, не планировал он делиться информацией о револьвере и пуукко. На работу, вероятно, тоже придется вернуться. В самом деле, не болтаться же по улицам на зиму глядя.

Слова Куусинена о подготовке запали Антикайнену в душу. Начал готовиться он с тренировок тела.

Единственное время, когда можно было упражняться — это было утро. В утренние часы, когда улицы Сернеса еще пустынны, весь его организм с готовностью отзывался на физические нагрузки. В то же самое время организм по утрам так нуждался во сне, что каждая минута, отвоеванная у теплой и мягкой кровати, была подвигом.

Тойво пробовал ложиться спать пораньше, пробовал будить себя стаканом воды, приготовленным у изголовья постели загодя, все равно — день за днем приходилось сражаться с накатывающимся сном. Случались проигрыши, причем не так уж и часто. Бывало, даже, что он едва успевал добираться до работы, до того прижимало его одеяло и обволакивала подушка.

Юный Антикайнен удивлялся, как удавалось его маме вставать ни свет, ни заря, и не выказывать никаких видимых признаков борьбы с Морфеем. Он выспрашивал ее, но та только пожимала плечами в ответ и говорила: «Так нет времени спать».

Пройдет несколько лет и Тойво по-настоящему оценит смысл слов своей матери. Удастся перехватить в сутки три-четыре часа сна — уже хорошо, коль появится возможность выспаться — просто счастье.

Но постепенно он втягивался в свои утренние занятия, все реже просыпая. И на работе Антикайнен старался браться за дело, где требовалось прикладывать физические усилия: таскать тюки с кожей, двигать бочки с дубильными составами, гнуть железные дуги. Никто не возражал, каждый мастер берег свое драгоценное тело от лишнего напряжения.

Тойво мужал, а его одежда мужать отказывалась и самым неприятным образом трещала по швам, а иной раз даже рвалась. Однако тут на помощь приходили мастера-производственники: они выделяли парню в безвозмездное пользование чьи-то рубахи, штаны, пиджаки. Антикайнен старался придерживаться более-менее однотипного стиля, но все равно зачастую выглядел, как подросток-переросток. То штаны становились коротковаты, то руки из рукавов почти до локтя вылезали. И это иной раз служило поводом для насмешек.

Насмешки заканчивались драками.

Тойво обратил внимание на тот факт, что задеть его всегда пытались такие же голодранцы, как и он сам. Различие было, пожалуй, только в одном: у него за плечами была шестилетка, а у них, зачастую, одна лишь начальная школа, где они только-только постигли грамоту и научились считать. На преимущества в кулачных сражениях это никак не сказывалось.

Бились кроваво и жестоко. Правил, как таковых, не существовало, кроме одного: победить любыми путями. Антикайнен сначала робел, но, получив по мордам, всю робость терял. Зато обретал какое-то новое видение драки, что позволяло ему, порой, предугадывать угрозу.

Тойво с долей сарказма признавал, что в драках он строго придерживается библейских заповедей. По крайней мере, одной из них: «Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую» (От Матфея Святое Благовествование гл 5, стих 39). Коль кто-то доставал его с недобрыми намерениями, он давал возможность отказаться от них: может, случайно противник сунул ему по уху один раз? Второй раз по другому уху уже случайностью не назовешь. И он бросался драться.

Лупили друг друга, почем зря, всем, что попадалось под руку, норовя нанести максимальный урон за минимальное время. Конечно, некоторые драчуны калечились, но их место тотчас занимали другие.

Тойво доставалось изрядно, особенно от тертых уличных бойцов. Уж больно ловко действовали те руками и ногами, а иногда и головой. Но он их не боялся, расплачиваясь синяками и ссадинами. Зато никто из них не мог отобрать у него ни пенни — за свои кровные деньги он бился с ожесточением берсеркера.

Но одного желания и храбрости, чтобы победить, не хватало. Следовало обучиться некоторым штучкам, которые могли бы уровнять его шансы в противостоянии с более опытными противниками. Конечно, ближе к центру города открывались новомодные клубы, где за определенную плату можно было научиться боксу, но ему туда вход был заказан. Даже если денег за несколько уроков из своего тощего бюджета он бы наскреб, но вся униформа, а особенно — перчатки, делались совершенно недоступными.

Конечно, существовало искушение в случае очередной угрозы достать из-под мышки свой револьвер, но он ему не поддавался. Во-первых, попусту пугать оружием бессмысленно. Отберут пистолет и не поморщатся. Во-вторых, даже несмотря на то, что барабан был заряжен полностью боевыми патронами, стрельнуть в живого человека Тойво бы не решился.

Точнее, в револьвере уже одной пули не хватало. Как-то хмурым воскресным утром он тайными тропами выбрался загород и выстрелил в самое широкое дерево, что смог обнаружить. Отыскав потом в стволе дырку от своего меткого попадания с десяти шагов, Антикайнен убедился в полной боеспособности пистолета.

Но Тойво не отчаивался, продолжая каждое утро выбегать на зарядку, где он пытался проделать ряд подсмотренных бойцовских движений. Эффективность, конечно, от этого была крайне низка, зато неискушенным людям могло показаться обратное.

Таков был поиск своего пути в этой жизни. Точнее, самое начало этого поиска.

7. Летучие финны

Еще не успел сойти снег, а Куусинен отыскал Тойво, поинтересовавшись, между прочим, не потерял ли тот желания заняться чем-нибудь стоящим? Делом, например, стоящим.

— И сколько стоит? — сразу же поинтересовался Антикайнен, но сейчас же понял неуместность своего вопроса. — Так в чем суть? Мое желание осталось прежним, разве что насущнее сделалось. Так всегда бывает в преддверии лета.

Тойво мало что знал о жизни Куусинена, довольствуясь возможностью простого общения с «профессором», как его величали в редакции. Однако тот факт, что Отто стал депутатом финского сейма в двадцать семь лет, лишь подчеркивал его незаурядность и образованность. Это Антикайнен проведал из той же самой газеты, издаваемой в Силта-Саари.

Вместе с ровесником Эдвардом Гюллингом они избрались в сейм в 1908 году, став, едва ли, не самыми молодыми депутатами хельсингфорского «бундестага». Были они, конечно, социалистами, но сейм тогда изобиловал таковыми.

Сделавшись однопалатным в 1905 году, Эдускунта (сейм, по-фински) радовал себя активностью. Все 200 человек что-то предлагали, на что-то надеялись и чем-то довольствовались. Расположенный, конечно же, в Гельсингфорсе, национальный состав Эдускунты каким-то загадочным образом преобладал финский. В то время в столице самих финнов проживало четверть населения, русских — десятая часть, ну, а шведов водилось аж целых 57 процентов. Поэтому само доминирование в зале законотворчества финского языка было прорывом.

Однако в отличие от Гюллинга, который ошивался в Эдускунте аж до восемнадцатого года, Куусинен завязал с политикой через год своего депутатства, решив заняться наукой. Это бы ему, конечно, удалось, да чистая наука, как это было всегда принято в Российской империи, всего лишь отражала политические веяния государства на тот или иной, так сказать, политический момент. Без поддержки самого захудалого политикана ни исследования в полном объеме, ни, тем более, их обнародование не имели места.

Поэтому на момент настоящего разговора с Антикайненом Отто при поддержке определенных лиц, в том числе и Гюллинга, снова был в Эдускунте. В 1911 году он опять сделался депутатом, но на этот раз не просто социалистом, но уже социал-демократом. Депутаты в то время не обязательно были самыми богатыми людьми Финляндии, либо же России. Депутаты были народными избранниками, еще не очень далеко убежавшими от своего народа. Просто оперативного простора для разбега пока не хватало.

— Ну, да, — сказал Куусинен. — Чем ближе лето, тем смелее помыслы. У меня к тебе одно предложение весьма деликатного характера. Деликатность его будет лишь в том, чтобы никто о нем никогда не узнал. Только ты и я. Идет?

— Могила, — твердо ответил Тойво.

Отто невольно заулыбался. Его былой мальчишка-газетчик за последние полгода изрядно возмужал: плечи у него стали шире, в фигуре чувствовалась сила, а во взгляде — уверенность в ней.

— Что ты знаешь о шюцкоре? — наконец, задал вопрос Куусинен.

— Ну, — ответил Антикайнен и замолчал. Что он знал, в самом деле?

Тойво не знал, что после памятной забастовки 1905 нашлись активисты, которые при поддержке конституционных демократов решили создать отряды самообороны по всей Финляндии. Он и не подозревал, что такое движение возникло вопреки политике русификации страны и было достаточно секретным, в широких кругах более известное, как «Спортивное общество Voimaliitto» (Союз силы, в переводе). Антикайнену было невдомек, что 8000 членов общества усиленно занимались повышением физической выносливости и снайперской стрельбой. Мимо Тойво прошло и то событие, что когда осенью 1906 прошли обыски у активистов «Союза силы», изъятое оружие и литература послужила поводом возбуждения следственных действий и закрытии общества 9 ноября 1906 года. По приказу генерал-губернатора Николая Герарда руководители «Союза силы» были отданы под суд в городе Турку, но поскольку суд был финский, он и вынес в 1908 году оправдательное решение: «Союз силы» являлся спортивным обществом, чья главная задача — защищать общество.

— Ну, — снова сказал Антикайнен. — Там финны, готовые в любой момент взять в руки оружие. Финны, которые спортсмены.

— Хочешь попасть туда?

Тойво в ответ только пожал плечами. В шюцкоре были крутые парни, таким, как он в подобные общества попасть было практически невозможно. По крайней мере, в Гельсингфорсе.

— В общем, дело таково: мне нужно, чтобы кто-то из моих молодых и перспективных знакомых оказался в «Союзе силы». Потом пройти там обучение, обрасти знакомствами, получить информацию — все в таком ключе. Следует понять, что это не шпионство, это не против твоих принципов, это твое восприятие самой идеи шюцкора. Понятно?

Антикайнен согласно кивнул головой и почему-то воровато огляделся по сторонам.

— Мы сможем рекомендовать тебя в отделение организации в Каяни. Тебя и еще одного парня чуть постарше из Перясейняйоки. Выехать нужно уже через три дня. Успеешь сделать все свои дела?

— Конечно, успею, — живо откликнулся Тойво. — Нам собраться — только подпоясаться.

Действительно, чтобы завязать с обучением, то есть, конечно же, работой в мастерской шорников, понадобилось совсем немного времени. Да мастеровые люди сами все прекрасно понимали: выполнять работу, но числиться учеником можно до посинения. А цветность никак не влияла на зарплату: коль ученик — так получи ученическую ставку. Его похлопали по спине, но на волшебный пендаль никто из коллег не отважился. Склонность Антикайнена к кулачным боям была общеизвестна.

Родители против скорого отъезда сына на поиски другой доли тоже не особо возражали. У того голова была на плечах, а руки росли из нужного места, так что не пропадет!

Действительно, Тойво пропадать не собирался. В холщовую сумку с нехитрыми пожитками он уложил свой замечательный нож и пистолет. И в означенный день он предстал перед глазами Куусинена, чтобы получить последние инструкции, рекомендательное письмо и познакомиться с компаньоном.

Им оказался худощавый, но жилистый парень шестнадцати лет отроду.

— Вилье Ритола, — протянул он для рукопожатия свою ладонь. — Но можешь называть меня «Susi» (волк, в переводе).

Оказывается, Вилье уже давно носил прозвище «Перясейняйокский волк». И дело здесь было не в том, что повадки у него были волчьи, либо аппетит таковой. Ритола был бегуном. Он хотел, чтобы его, как и волка, кормили ноги.

Ехать им предстояло на поезде через Тампере, Куопио и рано или поздно очутиться в Каяни. Вилье раньше жил не так далеко от конечного пункта их маршрута, поэтому места для него должны были быть знакомы. Должны были, однако кроме ближайших Сейняйоки и Лаппаярви он ничего толком не знал. Не до того было: он все бегал, бегал и бегал.

Семья Ритола эмигрировала в США, родители и все его семь братьев и сестер. Сам же он пока видел перспективу дома. Точнее, даже не перспективу, а цель, которую хотелось достичь. И пример в реализации планов был. Они с Тойво как раз должны были миновать родину кумира Вилье, которого звали Юхо Пиетари «Ханнес» Колехмайнен.

Колехмайнен в 1912 году должен был выступать на Олимпийских играх в Стокгольме, начало которых планировалось на 6 июня. Собственно говоря, именно из-за этой Олимпиады, где часть Российской империи под названием Финляндия впервые будет участвовать совсем независимо, Вилье и остался в родных пенатах.

Куусинен выделил парням из недр карманов своего пальто билеты, потом оттуда же достал двадцать марок, разделив их с важным видом на десять равных частей. Пять из этих частей он отдал Антикайнену, а пять — бегуну Susi. Отто манипулировал с деньгами, как шулер, так что обоим парням показалось, что ему ссужена большая доля. Затем из карманов появились два куска хлеба с толстым ломтем колбасы на каждом, две бутылки сельтерской воды и кулек леденцов. Отдавая должное безразмерности пальто редактора, Тойво ожидал, что тот сейчас достанет пару кроликов и стаю голубей.

Но развеселившийся Куусинен шепнул каждому в ухо «помни о моей просьбе», подмигнул и растаял в воздухе, как факир. Наверно, в свой же волшебный карман спрятался.

До Тампере новые знакомые ехали молча. И один, и другой забрались на верхние полки, где мгновенно заснули, едва только поезд тронулся с железнодорожного вокзала. Сон был сладок, как это случается у людей, совершивших что-то важное и нужное. Их никто не тревожил, даже не пытаясь изъять из-под головы имущество и нехитрую снедь. Даже кондуктор, проходя мимо, не решился взглянуть на билеты у двух крепко спящих товарищей. То ли он помнил, что билеты проверил по отправлению, то ли просто был добрым дядей-кондуктором.

Перед Тампере парни одновременно проснулись, посмотрели в сгущающийся мрак за окном и прислушались к своим желудкам. Желудки мяукали, как мартовские коты.

— Может, перекусим? — одновременно вопросили друг у друга товарищи.

Они съели по хлебу с колбасой, выпили воду и почувствовали себя совершенно счастливыми. Этому чувству не помешал даже выход на засыпающий безлюдный вокзал, где им нужно было прокомпостировать билеты и дождаться поезда в Куопио.

Тампере — шведский город, точнее, конечно, финский, но очень уж шведский. Народ по-фински спотыкается, зато по-шведски чертыхается. Тойво немного ориентировался в местном языке, а Вилье — совсем мимо кассы. Зато он легко пользовал английский, который был языком-хобби в их семье. Однако ни по-шведски, ни по-английски — вообще, ни на каком языке разговаривать не пришлось.

Их, как гостей города, пусть и транзитных, наметанным глазом выделил полицай, встал перед парнями и молча, не отрывая своего пронзительного взгляда от их тощих котомок, принялся поигрывать нагайкой. Вероятно, стражу порядка сделалось в одиночестве скучно, вот он и решил поиграться с плеткой.

Тойво подумал, что в случае обыска он достанет свой револьвер и без лишних слов пристрелит эту царскую ищейку. А потом они отметят свои билеты, где нужно, и поедут себе дальше.

Видимо, дума, рожденная в голове Антикайнена, вылетела в эфир и из него же влетела полицаю под козырек фуражки. Мысль по своему содержанию была вопиюща и даже крамольна. Конечно, пузатому дядьке в мундире следовало возмутиться и провести операцию досмотра и задержания двух парней, потому что за его плечами грозно нависала и строила рожи вся государственная мощь. Но государство, даже самое-самое могущественное, не гарантирует неуязвимость и бессмертие своих верных слуг, поэтому полицай отчего-то прискучился играми с плеткой и ткнул ее в сторону запыленного окошка билетной кассы.

Два товарища одновременно изобразили головами намек на кивок, означающий согласие, и отправились в указанном направлении. Голова кассирши за мутным стеклом не отразила никаких эмоций, а руки глухо стукнули компостером по билетам — езжайте, ребята, куда хотите, но только вас оштрафуют, если поедете не по обозначенному билетом маршруту. Впрочем, они и не собирались ехать, куда душа пожелает, потому что в столь юном возрасте весь непознанный мир был притягателен: и Париж, и Лондон, и Олонец, и Каяни через Куопио.

Поезд пришел совсем скоро, только был он совсем не скорый: вместо плацкарты, коей они добирались сюда из Гельсингфорса, имел место вагон с рядами твердых деревянных скамеек. Народу в нем ехало не так, чтобы очень много, поэтому парни примостились вдвоем на жесткой лавке по соседству с каким-то умником, вполголоса втирающим своей дремлющей спутнице байку о потусторонней жизни. Тойво прислушался к его рассказу.

А тот: рад стараться — монотонным голосом Кота-Баюна вещал о древнем обычае «постелестлания», что соблюдали жители села Пахачинница Олонецкой губернии на сороковой день после кончины умершего.

Процесс обряда — несложный. Обыкновенно накануне сорокового дня все собравшиеся родственники и почитатели умершего при закате солнца начинают приготовлять место в большом углу, под иконами, и устраивают здесь постель. Когда ложе для невидимого гостя бывает готово, тогда весь находящийся в доме персонал размещается вокруг него, и начинает причитывать по умершему. Плачущие, между прочим, просят умершего удержать за собою безжалостную косу смерти и больше не впускать ее в этот дом. На следующий день рано утром, при первых лучах восходящего солнца, постель убирается и уносится в особое, специально для этого предназначенное, место. Тогда на поминальную сцену выступает вторая часть печального обряда. Во время обеда за столом одно место в этот день всегда бывает незанятым. И против него всегда ставятся и переменяются тарелки, ножи, вилки, а также все кушанья, какие только подаются собравшимся гостям. Это место, по глубоко-укоренившемуся верованию простолюдинов, непременно занимает невидимый, таинственный гость, видеть которого дано только одним малым детям. По окончании обеда, собравшиеся плакальщицы провожают сорокадневного гостя до могилы и в глубоко-грустном настроении возвращаются домой. Этим и оканчивается обряд поминовения («Остатки древних обычаев в Олонецкой губернии» Олонецкие губернские ведомости 1882 год? 38).

Незаметно для себя Антикайнен заснул, и ему приснился полицай из Тампере, который стелет постель прямо перед билетной кассой вокзала. Расстелив, он выкладывает на ней револьвер, пуукко, нагайку и начинает плакать. Наплакавшись вдоволь, он, вдруг, поднимает голову и говорит свистящим шепотом, обращаясь к Тойво: «Сатана там правит бал».

Поезд дернулся, и он проснулся.

Вокруг уже было довольно светло, рядом пялился в окно «Волк» Вилье, а давешний рассказчик про карельские обряды поглаживал своей лапой по коленке спутницы, и та довольно щерилась. Тойво протер глаза: Вилье все также смотрел в окно, а умник, прикрыв очи, склонился головой на плечо девушки и едва слышно посапывал во сне, и та загадочно и печально улыбалась.

— Здесь тренировался самый великий бегун современности Юхо Колехмайнен, — внезапно тихо сказал Вилье.

— Что? — не понял его Антикайнен.

— Колехмайнен, говорю, в Куопио начинал, — повторил Ритола. — Трое его старших братьев были лыжниками, он тоже лыжами увлекался. Но потом переключился на бег. Когда ему было 18 лет, он впервые пробежал марафон в Выборге. На финише Ханнес был третьим, отстав от старшего брата, который тоже бежал. Чуть позже, на других соревнованиях в Гельсингфорсе, Юхо закончил марафонскую дистанцию уже вторым, опять-таки пропустив вперед другого своего брата. Когда ему было 20 лет, в 1909 году, он принимал участие в крупных соревнованиях в Петербурге, но теперь уже на других дистанциях. Там Ханнес стал победителем в забеге на 1500 и 5000 метров, завоевав золотые медали. С тех пор он считается одним из лучших стайеров Европы.

— Стало быть, он богатый человек, — заметил Тойво.

— Ну, да, в общем-то, не бедствует, — согласился Вилье.

— А ты — тоже богатый?

«Волк» как-то замялся с ответом. Денег у него было немного. Всего десять марок, что ссудил ему Куусинен. Подрастратился, оставшись один. Оказаться в шюцкоре было для Ритолы реальным подспорьем, чтобы эффективно тренироваться, не думая о хлебе насущном. Да и на поездку в Стокгольм можно было что-то скопить.

— Не, я еще только буду богатым, — наконец, нашелся он. — А ты?

— Вот и я тоже — когда-нибудь буду, — кивнул головой Тойво. — Или не буду. Уж как жизнь сложится. Но уверен: всегда буду свободным.

Из Куопио до Каяни добраться можно было на поезде, либо на чем попало. Поезд, конечно, был удобнее, однако ходил он, как оказалось, два раза в неделю. Ну, а что попало ездило как попало.

Пришлось двум товарищам поболтаться по городу от одного постоялого двора к другому, выспрашивая о любом попутном для них транспорте. Попутный транспорт — это, конечно же, лошадь, впряженная в телегу.

Вилье все это время внимательно вглядывался в прохожих, боясь пропустить, когда же мимо него пробежит кумир его спортивных дрем — Колехмайнен. Но он все не бегал, или бегал, но в другом направлении.

Наконец, возле самих разрушенных стен старого замка им посчастливилось разжиться информацией о попутных лошадях в Каяни. Молодая хозяйка постоялого двора отправила их к веселому плотному финну, который как раз ехал со всем своим хозяйством в нужном им направлении. Хозяйство было невелико, но объемно: он доставлял на каянскую лесопилку новые полотна для гидравлических пил, чтобы распускать длинные бревна на доски. За чисто символическую плату он пообещал завтра с рассветом взять парней с собой, чтобы те при нужде помогали в дороге, не гнушаясь этой самой помощью.

— Еще, есть два попутчика, — сказал он. — Но от них никакого содействия не дождаться.

— Почему? — удивился Тойво.

— Да пес их знает, кто они: попы — не попы, но и на нас с вами не похожи, — пожал финн плечами. — Короче говоря, сектанты какие-то. Или просто пришибленные.

Парни решили заночевать на этом постоялом дворе, здесь же и вкусить доброй еды, так как воспоминаниями о хлебе с колбасой только разжигали свой аппетит. Денег пока, вроде бы, хватало, так что голодать не было столь уж необходимо.

— А вы знаете Колехмайнена? — спросил за ужином у хозяйки Вилье.

— Знаю, — сразу же ответила та.

— Бегуна? — недоверчиво поинтересовался Ритола.

— Легкоатлета, — улыбнулась девушка.

— И на Олимпиаду он поедет? — продолжал допытываться Вилье.

— Поедет, — вздохнула хозяйка.

— А откуда вы его знаете? — поддержал беседу Тойво. В самом деле, почему бы не перемолвиться словом-другим с милой дамой? Милые дамы всегда любят, чтобы им слово-другое говорили. Не те фразы, конечно, что просто просятся на язык, типа «у вас такая высокая грудь», либо «ноги стройные и зад округлый», или «в ваших глазах утонет даже моя робость». А те, что складно складываются в «как пройти в библиотеку», «вы, вероятно, местная» и «прекрасная погода».

— Он мой муж, — просто сказала девушка, и Антикайнен тотчас же утратил интерес к беседе. Кто его знает — этого мужа? Прибежит и в гневе топор в голову воткнет, чтоб к чужой жене с простыми и складными словами не лез. Даже на возраст жениного собеседника не посмотрит.

— Ханнес — ваш муж? — почти восторженно спросил Вилье.

— Мой муж — Тату Колехмайнен, — засмеялась хозяйка и отошла от их столика, чтобы сварить кофе.

Тату тоже был авторитетным спортсменом, он был на четыре года старше Юхо и многому научил своего брата. Теперь младший брат гонял быстрее своего былого наставника, но на этот факт не следовало обращать внимания — у каждого легкоатлета свое время для взлета.

— А можно мне с ним поговорить? — едва только девушка принесла им кофе, задал вопрос Ритола. — Дело в том, что я тоже занимаюсь бегом, и мне очень важно мнение большого мастера. Я бы даже на пробежку с ним напросился.

— Бегать после еды? — снова засмеялась хозяйка.

Спустя несколько десятков лет знаменитых финских спортсменов назовут «Летучие финны». Помимо Колехмайнена, который будет первым в этом списке, сюда же войдет и Вилье Ритола, и великий Пааво Нурми, а также лыжники Юха Мието и Мика Мюллюля, гонщики Мика Хаккинен, Кими Райкконен, прыгун с трамплина Матти Нюкянен, хоккеисты Селлянне и Курри, футболисты Литманен и Хююпя. И список замечательных финских спортсменов не конечен, появляются новые фамилии. Почему эти атлеты сделались «летучими» — остается только догадываться. Вероятно, потому что прочие жители страны Суоми, основательные и неторопливые, рациональные и невозмутимые, слишком прочно стоят обеими ногами на своей земле, будто время течет мимо них. Что же, у каждого народа имеется свой характер, а люди, сумевшие привнести в него свое упорство, силу, выносливость, реакцию и неуступчивость, делаются иными, «летающими».

Рожденный ползать — летать не может? Да, ладно — не в этом дело. Пусть мы не ползаем, зато и не летаем по той простой причине, что любой полет заканчивается на земле, причем, иногда очень жестко заканчивается. И дисквалификация Нурми, и тюрьма Нюкянена, и обливание «допинговой» грязью Мюллюля — все это возвращение на твердую землю.

— When you think you can't go on

Look around for a fallen angel

When you feel you» re the lost one

Look around for a fallen angel

When you' re hurtin' for someone

Look around for a fallen angel

You know you're not the first to fall

And you know you won't be the last

In flight, you never think you can

Can be the one who's gonna crash.[4]

8. Карельские сказки

Рано утром две подводы с пилами, уложенными в ящики с опилками, тронулись в путь. Все тяготы стопятидесятикилометрового пути с лесопильным инвентарем должны были разделить, помимо самого хозяина, Вилье, Тойво и, на удивление, двое пассажиров из вагона поезда, доставившего парней из Тампере. Это был давешний «умник» и его загадочно-печальная пассия.

Ритола с вечера набегался так, что ходил, едва сгибая ноги, но был в отличном расположении духа. Тату, муж хозяйки постоялого двора, оказался очень дружелюбным человеком. Несмотря на то, что он уже выполнил в тот день весь свой тренировочный план, пообщаться с молодым дарованием не отказался. Старший Колехмайнен был опытным спортсменом, поэтому ему было чему научить: как распределять силы на дистанции, как дышать, когда накрывает «закисление» мышц, как наблюдать по дистанции за соперниками. Вот только времени не было ни у того, ни у другого.

Ханнес, самый одаренный в семье Колехмайненов, готовился постепенно подвести себя к пику формы на саму Олимпиаду, поэтому сейчас погрузился в интенсивные тренировки в холмах Йоэнсуу. Старший брат также много чего насоветовал ему, даже поэтапные методики на трехдневные циклы написал, тем самым освободив от составления личных планов.

Конечно, потом в Стокгольме это принесет определенные плоды. Ханнес завоюет три золотых медали: в беге на 5 000, 10 000 и кроссе 12 000. А Тату на дистанции не добьется сколь значимых успехов. Оно и понятно — тот, кто может воспитывать прочих спортсменов в редких случаях способен воспитать себя самого.

Ну, а Тойво просто радовался жизни. Ему редко удавалось вырываться из Гельсингфорса, а если и удавалось, то всегда поблизости. Когда его товарищ козлом ускакал плясать под дудку знаменитого бегуна, он пошел на задний двор их временного прибежища и тоже принялся усиленно переваривать плотный ужин. Антикайнен, убедившись в своем одиночестве, размял все свои суставы и сухожилия и провел несколько «танцев» с воображаемыми соперниками.

Былые уличные драки научили его тому, что драчуны, в большинстве своем, подвержены стереотипам: каждый бьет в одно и то же место и действует после этого одинаковым отлаженным образом. Он пытался изучать своих потенциальных соперников в Сернесе, и обучение это зачастую проходило на его собственной шкуре. Кое-чего, конечно, удавалось добиться, однако ему не хватало системы в своих тренировках: старшие товарищи били его, почем зря. Ну, а с младшими, либо ровесниками, ему и связываться было неохота.

Тойво «танцевал» всегда один и тот же танец, но непременно пытался разнообразить его «ужимками и прыжками» под своего конкретного обидчика. Конечно, полного раскрепощения ему удавалось добиться только тогда, когда он был уверен в своем одиночестве. Это здорово мешало ему в моменты реального противостояния, когда на каждую драку собирались, как воронье на падаль, всякие разные болельщики. Уж откуда они вылезали и каким образом узнавали о побоище — загадка. Под их взглядами и криками и улюлюканьем Тойво не мог сосредоточиться, отчего и пропускал по себе, любимому, удары.

Без лишних глаз и ртов Антикайнен трудился от души.

— If you» re ready for the street

You wanna mix it in some fight

Let me tell you somethin'

Now I don» t wanna get you uptight

But if you're in a corner

And you can't find no way out

Don» t look around for no help

No, no there won't be any around

Expect no mercy, expect no mercy.[5]

Но не видел Тойво, что в одной из комнат на втором этаже постоялого двора чуть отошла в сторону занавеска, и чей-то пытливый взор с интересом уперся в двигающегося парня. А потом другой взор, чуть печальный, чуть загадочный, присоединился к этому скрытому наблюдению.

— Ты думаешь, у него хорошая энергия? — прошептал печальный взор.

— Ты думаешь, у него хорошая кровь, — так же тихо ответил пытливый взор. — И у второго тоже.

— Никого не должно волновать, что я думаю.

— Но меня это волнует.

Утром две повозки отправились в путь.

На первой, нагруженной слегка больше, сидел помимо хозяина, исполнявшего роль возницы, Тойво и глазел по сторонам. На второй расположилась странная парочка, а правил лощадью Вилье, который уже не глазел по сторонам в силу своей занятости. Приехать в Каяни полагали под вечер следующего дня. Дело как раз двигалось к тому, что день становился равным ночи, так что, не напрягая лошадь, можно было засветло одолеть большую часть пути за первые сутки.

Конечно, ночевать предстояло не совсем в комфортных условиях. Финн-перевозчик не первый раз двигался по этому маршруту, его знакомые, держащие хозяйство на хуторе, условно названном, как Pysäkki (остановка, в переводе), могли предоставить только одну комнату с двумя кроватями, в которой вполне естественно было решено разместить «умника» и его спутницу. Прочие путешественники должны были довольствоваться летней кухней, где из удобств, помимо тепла от печи, конечно, имелись лавки. Ну, да для них это было тоже вполне естественно.

До остановки добрались без происшествий. Весна плавила вдоль дороги снег, отражая от него солнечные лучи так, что невозможно было смотреть, не морщась. Морщились все, кроме лошадей. От этого всем делалось весело, на это раз, и лошадям тоже. Двенадцатый год нового века радовал погожими днями кануна равноденствия.

Дорога была наезженной, поэтому во встречном направлении самые разные повозки были не так уж и редки. А вот пешие путники не попадались вовсе: они предпочитали двигаться по лесу, сокращая тем самым свои маршруты, пусть, даже, и в ущерб мокрым ногам. Скоро должны вскрыться реки, и по ним можно было добраться от одной деревни до другой в два взмаха весла. А вот с озерами дело обстояло иначе, чтобы тем избавиться от ледового плена требовалось больше времени.

Почистив и напоив лошадей, задав им для пущей важности овса, люди разбрелись на ночевку. Что делать поздним вечером перед отходом ко сну? Кое-кто полагает, что глушить Pontikku (финский сы-ма-гон, в переводе). Это верно, но потребление алкоголя лишь побочный результат совместного путешествия, вроде бы, совсем незнакомых людей. Главное дело, чему всегда предаются люди на отдыхе — это сплетням, особенно, когда путники для ночевки разбиваются по группам.

Одни люди сплетничают про других, дело житейское. Нажрутся понтикки и пойдут сплетни свои проверять. Единственный результат таких проверок — драка. И лупят друг друга незнакомые мужчины, дерут волосы друг другу незнакомые женщины, проверяя на практике свои домыслы, одни краше других. Проверили и удовлетворенные разошлись, чтобы утром прятать глаза в синяки, боясь взглянуть ими на сотоварища по путешествию. Да и голова от выпитого болит.

Финн-перевозчик, перед сном от пары добрых глотков алкоголя не отказался, предложил и парням, но те закономерно воздержались. Вилье еще собирался устроить себе пробежку, да его организм этому дело всячески противился: уж больно утомительно оказалась для него править повозкой.

— Ну, как там «сладкая парочка»? — затеял прелюдию к сплетне раздобревший перевозчик.

— Так укрылись в своей комнате и носа не кажут, — ответил Тойво.

— Нет, сейчас-то понятно, а вот по дороге? — пояснил финн.

Язык Ритолы охотно уцепился за тему, ища, вероятно, возможности не давать сегодня всему организму дополнительной беговой нагрузки.

— Так «умник» все вещал, а его печальная дама вздыхала и поддакивала, — сказал он. — И темы у него престранные: смерть, да смерть, ведьмы, да колдуны.

— Интеллихент, — вздохнул перевозчик. — А дама его — поэтесса.

— Почему это? — удивился Тойво, оторвавшись от устройства своей постели на лавке. — Я думал — революционеры.

— Тогда вдвойне интеллихенты, коль революционеры. Но дамочка — определенно поэтесса.

— Как это? — Антикайнен никогда в жизни не встречался с поэтессами.

— Ну, простыми словами и не объяснишь, — почесал себе живот финн. — Женщины — существа тонкие, им можно баловаться стихами, вот увлекаться — противопоказанно. Делаются они от этого печальными и загадочными, потому что загадочность их оттого, что они считают себя гениальными, а печаль — по причине невосприятия окружающими этой гениальности. И становятся они суками. А суки в человеческом облике кто?

И Тойво, и Вилье пожали плечами: не знаем, мол.

— Суки — это самые злобные человеческие существа. Они лучшие истязатели. Я бы даже сказал, самые изощренные истязатели. Женщины — это любовь и жалость. Суки же — те, что родились из женщин — это ненависть и чудовищная жестокость. Их в государствах культивируют.

— А какая связь между поэтессами и государством? — озадаченно присел на свою лавку Ритола. — К тому же, если революционеры — значит, против государства. Разве не так?

— Революционеры не против государства, они за другое государство. Но хрен редьки не слаще. И им тоже суки понадобятся, — понтикка сделала перевозчика словоохотливым. — Поэты, если они, конечно, настоящие поэты, вкладывают душу в свою поэзию. Они — зеркала мира. А поэтессы, коль они себя таковыми всерьез возомнили, не отражают мир, они отражают кормушку, от которой кормятся.

— И не бывает исключений? — поинтересовался Вилье.

— Исключения только подтверждают правила, — с легким зевком ответил финн. — Ты вот лучше расскажи, что за байками интеллихент кормил уши своей дамы?

— Ну, — начал Ритола, словно обращаясь к своей памяти, а потом продолжил.

Он рассказал пару услышанных баек о смерти, в одной из которых некий кузнец ждал своей кончины. Типа, в незапамятные времена смерть приходила в заранее оговоренные сроки, а кузнец в ожидании ее сковал себе гроб, весь такой железный и прочный. Навесил на него двенадцать замков: один закроешь — все закрываются. И говорит человек смерти: «Видала, какой гроб почетный себе заделал? Поди, тебе самой в таком никогда и лежать не доводилось». Смерть-то, тупая, повелась и улеглась в гроб для проверки. Коварный кузнец тотчас же крышку захлопнул и замок закрыл. Гроб с трудом подняли, бросили в яму и закопали. Вроде бы, конец смерти, жизнь вечна. Но тут Господь-создатель возмутился: что за байда творится! Смерть Он освободил одним своим дуновением, и стала она приходить к людям без дополнительного оповещения (священник Виктор Никольский, Олонецкие епархиальные ведомости, 1907,? 5).

Во второй байке люди тоже жили до посинения, то есть, до полной утраты способности трудиться. Тогда недееспособного старика на дровнях добрый и почтительный сын увозил в лес и там оставлял без пищи и воды, а сам, посвистывая, уходил домой к жене и горячей каше. Однажды таким вот образом сын по обычаю поступил с отцом, а тот на прощанье, возьми и скажи: «Чего добру пропадать? Возьми дровни с собою, потом и тебя на них в лес свезут, когда состаришься». Закручинился сынок, да и взял отца обратно домой, поселил возле курятника и кормил куриным мясом до самой его смерти от естественных причин (тоже от священника Виктора Никольского).

— Ну, тут дело нехитрое, — сказал перевозчик. — В первой байке дело вовсе не в кузнеце, а в том, что Земля перестала вращаться. В Библии тоже об этом упоминается. Закрыл на замок один месяц в году — все прочие на замки закрылись тоже. Нельзя человеку против природы идти. Во второй же сказке слово пробуждает мысль, мысль пробуждает сострадание, сострадание рождает любовь. А любовь — это то, что делает человека человеком.

Тойво и Вилье переглянулись. Оказывается, все просто в этих старых-старых сказках.

— Да, — сказал Ритола. — Так, вероятно, правильно. А этот «умник» все про сатану, да сатану вещал. Мол, только Господу смерть нужна, а сатане — без надобности.

— Ну, и дурень этот интеллихент, — опять зевнул финн.

— Позвольте, а откуда Вам столько известно? — спросил Тойво.

— Так мы куда едем? — усмехнулся перевозчик и сам же ответил. — Каяни — место, где жил Элиас Леннрот, я к нему в детстве часто бегал такие же сказки слушать. Он их и научил понимать. Знаете Леннрота?

— Он наши деньги, марки, придумал, — кивнул головой Антикайнен.

— Он Калевалу возродил, — сказал финн. — Собрал руны ливонские воедино. И в Суоми, и в Карелии, и у саамов, и в Архангельске слушал их и записывал. Неужто не слыхали? А если слыхали, то не все. Все даже в книжке не опубликовали. Эти руны, парни, постарше нашей Библии будут. Вот потому-то попы и отлучили Леннрота от церкви перед самой его смертью. А что про колдунов интеллихент толковал?

Вилье на минуту задумался, в течение которой Тойво поспешно устроился на своей лавке: слушать-то лежа легче.

— Про ведьму из Вытегры рассказывал, — наконец, сказал Ритола.

Мол, была такая бабка близ города Вытегра, многие знали, что она колдунья, многие не знали, но родственники — те уж точно были в курсе. Собралась эта бабуся помирать, а бдительные родственники всполошились: как же без попа помирать-то? Что же ее в землю, как скотину какую бросать? Жалко, все-таки мама и бабушка в одном лице. Позвали священника тайно, но та мигом прознала это дело — коль с нечистой силой водится, так узнает все мгновенно. И сказала она заботливым родственникам: «Коль поп бесплатно меня обслужит, тогда ладно. А нет — так я обернусь сорокой и все волосенки на нем повыдергаю». Церковный служащий — в отказ. «Не боюсь», — говорит, — «сороки, но опасаюсь за свою прическу». И ушел. Бабуська сразу же с кровати на пол сползла, да и преставилась. Делать нечего — без похорон покойникам никак нельзя. Однако отпели ее по всем христианским обычаям, в церковь заносили и выносили оттуда. А через полгода на страстную неделю на большое стоянье в четверг колокол, вдруг, зазвонил не в полночь, как положено, а за час до нее. Поп всполошился, подобрался — и к церкви бегом. Но едва за ограду ступил, как ему на спину кто-то прыгнет и ну, волосы драть: одной рукой с головы, другой с бороды, а третьей рукой с подмышки щиплет. Священник был тертым служителем, понял, что надо до колокола добраться и за его веревку подержаться, тогда все пройдет. Однако тяжко идти, с каждым шагом весу за спиной прибавляется. Но дошел, отбросил руку звонаря с веревки и сам вцепился в нее зубами. «Ох, и догадливый ты, долговласый, а то бы я тебе все волосенки-то повыдергала!» — сказал голос сзади. Набежал народ, приметил бесчувственного попа, висевшего на колоколе, и всполошился. Сразу же помершую ведьму вспомнили. А священник вскорости тоже отдал своему богу душу (Олонецкие губернские ведомости, 1890,? 29).

Тойво смеялся во время рассказа так, что Вилье несколько раз прерывал свое повествование, грозя уйти на пробежку.

— И тут все понятно, — сказал перевозчик, когда Ритола закончил свой рассказ. — Где ведьмам быть? Конечно, в Вытегре (vietävä, чертенок, в переводе). Хотя на самом деле Вытегра — это направление к озеру (viettää, вести или направляться в переводе). Ведьмы, парни, у нас везде. А чем дальше от шведов, чем глубже в Карелию — так там ведьм, как собак нерезаных. И чудотворцев, которых еще колдунами зовут. Не сумела передать свое знание бабка, вот и мучилась, а новое поколение новую религию пользует. Вот и столкновение культур. Тут пора, в самом деле, во все колокола звонить. Только пьяный звонарь по бабке-покойнице звонил, а поп это дело пресечь пытался, вот и помер, несчастный, перенапрягся. Волосы — это космы, связь, значит, с космосом. В старину все с космами ходили, теперь же только попам положено. Мораль: пока мы живы — мы непобедимы, пока помним прошлое — и настоящее в будущее перейдет. Нету прошлого — и будущего тоже нет.

— А «умник» опять про сатану, мол, всесилен, бабку с могилы поднял, возле святой церкви терся — и хоть бы хны, — заметил Вилье.

— Ну, ему виднее, он грамотам в столицах обучен, — предположил финн. — А я по старинке в этих сказках привык разбираться. Новых-то сказок нет, а в тех, что в народе говорят, перевирается на разный манер былая жизнь: ее сотворение, порядок и устройство. Да и не сказки они-то, на самом деле, сказки в учебниках по истории пишут.

Отчего-то ни Тойво, ни Вилье не решились спросить у своего перевозчика об отделении шюцкора в Каяни. В связи с напутствиями Куусинена сама эта организация казалась какой-то подпольной, почти вне закона. Об их прибытии туда знали немногие, при себе у Ритолы было рекомендательное письмо.

Почему именно в Каяни отправил их Отто, было непонятно. В том же самом Гельсингфорсе шюцкор был представлен даже несколькими организациями. Система, так называемого «народного ополчения», была в принципе везде одинакова. Может быть, места, где отряды самообороны базировались, разнились между собой.

Неспроста знаменитый Элиас Леннрот именно здесь жил последние годы своей жизни. Родом-то он был с юго-запада, с Самматти. Но, сделав значимые дела, на которые не отваживались другие люди, он переехал сюда, подальше от цивилизации, поближе к старому укладу, бытующему в приграничных с дикой Карелией местах почти без изменений век от века.

Научиться метко стрелять и физически противоборствовать агрессору можно везде, вот только не везде этому может способствовать окружающая тебя вселенная. Опыт, что ли, могущественных предков, собранный в невидимой и неощутимой обычными человеческими чувствами природе, позволяет становиться не просто лучшим, но и, может быть, выдающимся.

В Каяни, как и повсеместно в Финляндии, наличествовали стены и переходы, оставшиеся от древнего замка. В замке, как то водится, полузасыпанный большой колодец. Может быть, конечно, он был необходим для водоснабжения, но в нем не просматривалось даже следов ушедшей куда-то вглубь воды. И каянскй замок, впрочем, как и все прочие, казалось, нависал именно над колодцем. Тойво, конечно, ничего этого не знал. Но дорога до ночевки был долгая, финн, не слишком словоохотливый изначально, все-таки время от времени позволял себе пространные рассуждения. Он же и объяснил название этого города. Kajea — значит, ясный. Ну, а добавление «ni» дает конкретизацию, мол, мой ясный.

Пес его знает, может так и выводится из тьмы веков название, с течением времени изменившееся в Kajani. Но Леннрот определенно неспроста здесь поселился.

Тойво сказал сам себе, что обязательно попытается это дело выяснить. Он любил тайны и загадки, мистическим образом переплетавшиеся с прошлым. Тем более, прошлым земли, где ему угораздило родиться.

Но где свет — там, обязательно, и тьма, которая, как известно, гуще всего под пламенем свечи. Перевозчик что-то говорил о Вальпургиевой ночи, то есть, кануну 1 мая, когда ведьмы собираются на банкет и веселятся до умопомрачения. Но в Каяни такого празднества заметно не было. Да и с чего бы ему быть? Лысой горы поблизости нет, разве что где-то через леса и поля в Карелии вздымается загадочная Воттоваара. Да и сама Вальпургия — это, оказывается, святая монахиня, учредившая где-то в Германии женский монастырь, разместив его так, чтобы было не совсем далеко от мужского монастыря, заложенного ее братом.

Может быть, имелись иные сведения об этой святой Вальпургии, где она ведьмами и прочими служителями «извечной тьмы» почиталась, так сказать по своим заслугам. Но просвещенный каянский перевозчик о них не слыхал. А вот слыхал то, что родилась она в английском графстве Сассекс на рубеже VII и VIII веков и получила образование в Уинборне, графства Дорсет, где после пострижения в монахини прожила 27 лет. Скрупулезные монастырские хронисты, буквально, преследовали ее по пятам, записывая все деяния. А потом помещали свои наблюдения в желтой церковной прессе.

Затем Вальпургия, по настоянию своего дядюшки, Святого Бонифация и брата, Святого Вилибальда отправилась с другими монахинями основывать религиозные заведения в Германии. Замечательная семейка — все святые.

Первое из них было создано в Бишофштайне, что в Майнцской епархии, а двумя годами позже Святая Вальпургия становится аббатисой в женском бенедиктинском монастыре Айштадского аббатства ее брата Святого Вилибальда в Баварии, где другой ее брат, Винебальд также возглавил монастырь. Он, вероятно, тоже боролся за почетное звание «святого», да здоровье подвело. После его смерти в 760 году она взяла на себя его обязанности и руководила обоими аббатствами вплоть до своей кончины 25 февраля 779 года. Ее мощи были перевезены в Айштадт, где были возложены в пустоту одной из скал, откуда потом стало выделяться битумное масло, известное как Вальпургиево и имеющее чудодейственные свойства против болезней.

Паломники тут же образовали очередь за этим маслом, на что церковь немедленно отреагировала, построив на чудесном месте большую церковь. Считалось среди некоторых дремучих язычников, что, намазавшись этой мазью, можно в саму первомайскую ночь летать с применением подручных средств, либо без оных. Церковь это дело не одобрило, и полеты прекратились.

В общем, та еще история! Запутанная и непонятная, своими корнями ушедшая в, так называемое, язычество, а головой упирающаяся в святое церковное общество святых братьев и святых сестер. Ну, и где же здесь сатана?

Тойво очнулся от дремы и в неверном свете фитиля из масляной плошки осмотрелся: и Вилье, и финн уже давно спали. А был ли вообще разговор о сказках, о смерти, о ведьмах и прочих мистицизмах? Может быть, все ему просто примерещилось?

Нет, не примерещилось, бесшумно ступая от летней кухни, человеческая фигура проникла в комнату, где на одной из кроватей сидела печальная дама.

— Они слишком много о нас говорят, — сказала фигура, оказавшись спутником девушки.

— А мы слишком много о них думаем, — чуть улыбнулась, дрогнув краешками рта, она.

— Мне кажется, не стоит рисковать, — заметил мужчина.

— Мы всегда рискуем, — возразила девушка, но сразу же добавила. — Если ты имеешь ввиду риск перед нашим русским гостем, то в этом случае можно пойти на любые жертвы.

— Да, — кивнул головой «умник», криво усмехнувшись. — Действительно, женщины с легкостью идут на принятие решения о самых радикальных мерах. Все, как этот финн говорил. Но это правда жизни. И она меня полностью устраивает.

Утром повозки тронулись в путь.

9. Революционные масоны

Путешествие предполагало краткую остановку чуть в стороне от тракта. По согласованной ранее договоренности повозки должны были сделать небольшой крюк в сторону, как раз к берегу большого озера Оулуярви. Там возле новой кирхи, то есть, евангелистской церкви, возведенной на диво в достаточно уединенном месте, «умник» и его спутница должны были сойти, щедро расплатившись за эту небольшую задержку.

А там до Каяни оставалось всего восемнадцать километров, так что все шло по плану. Одна маленькая неувязочка: планы финна-перевозчика не совсем совпадали с теми, что были у странной парочки.

Не доезжая до берега с кирхой почти километр, «умник» крикнул перевозчику, чтобы тот остановился.

— Дальше мы сами, нас уже должны встречать, — сказал он. — Сейчас я поднимусь на холм и свистну наших друзей, чтобы те вышли к нам.

— Так довезем мы вас до самого места, — предложил финн. — Уж никакой роли теперь этот километр не сыграет.

— Так мы ж не в кирху-то едем, — объяснил мужчина. — Мы в гостевом доме при ней остановимся, а туда пока и дороги-то нет. Так что не переживайте.

— Ну, хозяин — барин, — развел руки перевозчик. — Только я что-то о гостевом доме и не слышал. Да и что это за приют для странников, коль к нему и подъехать невозможно?

— Можно-можно, — вступила в разговор девушка, в то время, как ее компаньон принялся взбираться по едва заметной тропке на верх пологого холма. — От кирхи дорога есть. Однако здесь по стежке гораздо ближе.

И Тойво, и Вилье, да и сам хозяин повозок спрыгнули на землю, чтобы размять ноги. В это время «умник» добрался до вершины и залихватски кому-то свистнул, а потом помахал рукой и сделал странный жест, будто одновременно нажимает на курки пистолетов. После этого немедленно начал спускаться обратно, заложив руки за спину.

— Ну, вот, все в порядке, — сказал он, подойдя к финну. — Нас уже встречают. Давайте пока проведем расчет.

— Хорошо, — согласился перевозчик и неожиданно забулькал. Он упал на колени, тщетно зажимая на горле огромный глубокий порез, из которого толчками лилась кровь.

— А вы, парни, направили руки в небо! — жестко сказала девушка.

— Быстро! — перешел на крик «умник». У него в правой ладони оказался зажат зловещего вида нож, которым, вероятно, и был нанесен роковой удар по несчастному финну.

Тойво в это время как раз переставлял в телеге свою котомку, чтобы сподручнее было разгружать имущество попутчиков, прибывших к месту. Все произошло так быстро и неожиданно, что он не успел ни испугаться, ни как-то действовать.

Еще хрипел на земле хозяин повозок, а на вершине холма показались люди, которые оказались вооружены. Их револьверы были направлены вниз, на двух застывших парней. Почему-то сомнений в том, что они запросто могут их пустить в ход, не возникало.

— Да пропади оно все пропадом! — сказал Антикайнен и бросил свою котомку вверх.

Ритола и «умник» проводили ее полет взглядом, а Тойво задрал руки к небу: сдаюсь.

— Ну! — проговорил мужчина с угрожающей интонацией.

— Ах, да, — всполошился Вилье и тоже поднял руки: сдаюсь.

Пожитки Антикайнена залетели в крону стоящей поодаль сосны и, пару раз покувыркавшись на пути к земле, застряли в ее сучьях.

— Этого закопать, груз утопить, лошадей сдать цыганам в Оулу! — отдавала приказы печальная и загадочная девушка. Правда, теперь от ее печали не осталось и следа. Только загадка: как можно оставаться столь спокойной рядом с еще не остывшим мертвецом, который всего несколько минут назад был человеком, согласившимся сделать доброе дело и подвести их до места? Тем более, когда вокруг столько кровищи!

Народ, спустившийся с холма, а их было всего пара человек, без лишних слов зашевелился, изображая повиновение. Один, убрав пистолет в карман, принялся освобождать из одной повозки лопату. Другой, заложив свой револьвер за ремень, начал освобождать карманы перевозчика от содержимого.

— Ну, а вы теперь с нами пойдете, — обратилась девушка к парням, застывшим в позе пленных. — Поездка в Каяни отменяется.

Тойво и Вилье переглянулись. Конечно, жизнь, порой, была суровой, но не до такой же степени! Смерть финна, свершившаяся мимоходом, не выглядела реальной. Будто бы все это происходило понарошку, потому что с ними такое произойти просто не могло. Вот только впитывающаяся в землю кровь выглядела пугающе правдивой.

— Что с нами будет? — спросил Ритола.

— Потом решим, — пожал плечами умник.

Их отвели в приспособленное для заготовок овощей хранилище, выкопанное в земле и обустроенное бетоном и досками. Теперь в нем предстояло храниться им.

— Хотелось бы мне знать, сколько нас здесь промаринуют? — оставшись одни в сумраке своего узилища, задал вопрос в никуда Вилье.

— Ну, хоть не убьют — заметил Тойво. — Если бы хотели, то положили бы рядом с нашим перегонщиком.

— Верно, — согласился Ритола. — Но могут убить потом, в неизвестных нам целях.

Действительно, их заточение здесь не имело смысла, если бы им не была уготована впоследствии какая-то загадочная роль. Похищение с целью выкупа отметалось сразу же — некому за них платить. Безусловно, парней взяли, как предстоящих жертв. Только вот жертв чего? Ограбить банк, а их подставить? Так разумнее вообще никаких свидетелей не оставлять. Сделать из них профессиональных террористов в угоду Революции? Так и без их похищения таковых наберется целая уйма, задайся революционеры подобной целью. Тогда — что? Вопрос оставался без ответа.

Их не обыскали, не связали руки, оставили свободными ноги, так что можно было подумать над своим освобождением. Впрочем, из оружия у них имелся только кожаный ремень с тяжелой медной бляхой у Вилье, да железная расческа у Тойво. С таким арсеналом не навоюешься за свою свободу.

— Ну, что же тут поделать — не сидеть же, сложа руки, — сказал Антикайнен.

— А что нам остается? — удивился Ритола, оглядываясь по сторонам во тьме, не кромешной, но достаточно плотной, чтобы можно было видеть что-нибудь, кроме очертаний предметов.

— Я беру свою расческу, ты — бляху от ремня. Начинаем затачивать какую-то одну кромку на них, чтоб в случае чего можно было бы ей воспользоваться.

— Так как точить-то?

— О цементный пол, либо, еще лучше, о цементную стену, — ответил Тойво. — До остроты лезвия не получится, но вполне сойдет, чтобы глубоко поцарапать врага, если придет такой момент. Что-то мне подсказывает, что такой момент обязательно придет.

Парни принялись за работу. И это действительно оказало правильное воздействие на страх и панику, которым после этого не нашлось места в тесном цементном ящике.

А на улице тем временем сгустились сумерки. Пленники узнали об этом потому, что отперший дверь человек не впустил к ним в узилище ни капли светлого света, только темную тьму.

— Эй, ребята, — сказал он. — На ужин идите. Только без шуточек, потому что если я не догоню, то пуля всегда догонит. Понятно?

Тойво вылез первым и огляделся по сторонам. Выправленную расческу он быстро положил себе в нагрудный карман рубахи. За ним выбрался, на ходу оправляя рубашку в штаны, и Вилье.

Их отконвоировали в небольшой домик, стоящий возле самой береговой кромки Оулуярви. В таких домиках обычно размещают бани — сауны и комнаты послебанного отдыха, поэтому и сами строения именуются «сауна-дом». По большому счету в них можно было вполне комфортно жить по малой нужде. В смысле, чтоб потребности жильца были малыми. Для прочих малых и больших нужд имелись одинокостоящие постройки, похожие на скворечники с сердечками, прорезанными во входных дверях.

В небольшой опрятной комнате стоял стол, на котором ждал своей участи ужин: кувшин с молоком, рисовая каша с маслом и хлеб с колбасой. Все было готово для Тойво с Вилье. Возле стены на лавке сидел незнакомый человек и качал ногой, положенной одну на другую. Здесь же был «умник» и еще один длинноволосый откормленный мужчина, смахивающий на попа в штатском. Печальной девушки видать не было. То ли замаскировалась, то ли руководила погребением тела несчастного перегонщика, то ли распоряжалась иными смертоубийствами.

— Насколько хорошо вы знали Финна? — задал вопрос былой попутчик.

— Настолько это позволяло наше путешествие по Финляндии, — пожал плечами Антикайнен. — Был бы швед, хоть германец — нам все едино. Лишь бы до Каяни довез. Но, вероятно, не судьба.

— Мы с финнами в хороших отношениях, потому что сами финны, — добавил Вилье. — К евреям, как бы, не очень, а особенно ко всяким индусам. Рассказывали мне про них. А финн — он и в Америке финн.

Наверно, Ритола сейчас чертовски сильно захотел оказаться за океаном среди своих родных братьев и сестер.

«Умник» переглянулся с «попом» и другим незнакомцем.

— Финн — это у него фамилия такая, — объяснил он. — А сам он не финн.

— Ваш перевозчик — ливвик, — вступил в разговор «поп». — Один из тех нехристей, что с проклятым Леннротом возился. Очень вредный человек, за что и поплатился.

«Точно — поп!» — подумал Тойво. — «Так ведь верно: коль стоит кирха, в ней обязательно заведется поп».

— И что же получается: коль с Леннротом водился, так ему и горло резать надо? — возмутился Вилье.

— Вероятно, молодые люди не совсем понимают ту ситуацию, в которой они оказались, — поднялся со своей скамьи незнакомец. Судя по ошибкам, которые он делал в окончаниях слов, родным языком у него был русский. А, может быть, белорусский. Или украинский. Или вовсе — болгарский. Роста он был невысокого, но это только подчеркивало опасность, которая странным образом исходила от него. Человек был жилистым и, вероятно, очень сильным. Впрочем, может быть, и не очень сильным, а просто очень злобным.

Большие люди с большими мышцами как-то не создают вокруг себя ареол тревоги. Своими формами они, в основном, поверхностно и мимолетно, характеризуются, как добродушные парни, или, во всяком случае, простодушные. Конечно, одним взмахом руки великан может переломать все стены в доме, если его не остановить. Но его же можно, почему-то, представить сострадающим любой беззащитной твари.

Вот маленьких и, словно бы, скрученных из мышц людей легче вообразить хладнокровными убийцами. Именно таким и предстал перед пленниками этот косноязычный незнакомец.

Он подошел к Тойво почти вплотную и заглянул в его глаза. Антикайнен непроизвольно отшатнулся — ему показалось, что зрачки этого человека формой своей напоминали змеиные.

— Leikkaaja (резчик, в переводе), объясни им в двух словах, — обратился к «умнику» страшный человек.

— Хорошо, товарищ Глеб, — ответил тот. — Тогда оставляю вас на попечение Airut (распорядитель, в переводе). Отдыхайте с дороги, у нас есть еще пара часов.

Он кивнул парням, чтобы те выходили вон.

— А ужин? — возмутился Вилье.

— Не будет теперь вам ужина, — заметил «поп», он же Распорядитель. — Праведные дела только на голодный желудок делаются. Ничего, пост иной раз только на пользу.

Тот же самый провожатый провел их обратно до дверей хранилища.

— Наелись? — поинтересовался он.

— Ага, даже чуть не лопнули, — ответил Ритола. — Спасибо за гостеприимство.

— Так об этом, парни, и речи-то никакой не было, — сказал Распорядитель, пришедший сюда вместе с ними. — Вы здесь не для того, чтобы повеселиться.

— А для чего? — хором спросили пленники.

— В общем, в двух словах, — начал поп. — Сначала было намерение приспособить под это дело Финна, но сами видите, как все обернулось. Финн бы подошел, потому что упертый. Но, с другой стороны, кто знает, чего он там нахватался в свое время от этого святотатца Леннрота. Мог бы выкинуть какой-нибудь номер, а нам в этот раз ничего неожиданного не надо. У нас столичный гость приехал, интересуется. Не хотелось бы его надежды не оправдать. Вот поэтому Kalkki (чаша, в переводе), выбрала вас. Молодые, открытые для восприятия, энергичные — что очень немаловажно. Вот, собственно говоря, и все.

Охранник кивком головы предложил парням заходить внутрь их темницы.

— Погоди, а это Чаша, случаем не собирается нас того — гасить (kalkki также переводится, как известь)? — поспешно спросил Тойво.

— Да ничего с вами не случится, наверно, — вздохнул Распорядитель. — По крайней мере, мы вам не причиним физического вреда.

— А кто причинит? — Тойво ощущал очень большое беспокойство.

— Разве что сами себе, — ответил поп и ушел по своим делам. Коль он именовался «Распорядителем», то и дел у него было с избытком.

Парни зашли внутрь, где теперь стояла кромешная мгла.

— Эй! — окликнул через запертую дверь охранника Ритола. — Долго нам здесь сидеть?

— Да ближе к полуночи выпустим, — ответил тот и сгинул в сгущающихся сумерках вечера.

То ли от того, что они не поели, но в этом цементном ящике сделалось невыносимо холодно. Стылость бетона, казалась, пробирала до костей.

— Ты что-нибудь понял? — спросил у товарища Вилье.

— Да мы попали в полный дурдом, — ответил Тойво. — Несчастного Финна завалили только потому, что с Петербурга гость приехал. Резчик, Распорядитель, Чаша — словно в секретном обществе.

— Нет, не в обществе, а в Ложе — я о таком когда-то читал, — заметил Ритола. — В Масонской Ложе.

В принципе, когда на этом свете ничего невозможного нет, то и масонство, как таковое, на берегах озера Оулуярви вполне может быть. А может и не быть. Но неоспоримым оставался факт, что странные люди ведут себя самым странным образом. Когда дети подражают взрослым — это нормальное явление, это игра. Когда взрослые подражают детям — это уже патология. Ну а кто еще может придумать себе имена-клички, убивать с такой легкостью, будто после ужина убитый снова воскреснет? Игры взрослых людей всегда чреваты горем, которое они могут принести окружающим. Особенно самая любимая игра — в войнушку.

С другой стороны Резчик назвал гостя «товарищ Глеб». Это не совсем масонское обращение. Так говорят друг другу революционеры. Но разве революционеры не масоны? Дело запутанное. С идеей революции носятся, как правило, граждане евреи. В масонство евреев не берут. Тогда, кто же, черт побери, эти подпольщики?

То, что эта группа людей действует нелегально, сомнений не вызывало. Церковь и поп, умный начитанный Резчик, богатый влиятельный товарищ Глеб, поэтесса Чаша, охранники, обходительные и непохожие на уличных бандитов. Какая идея может держать их вместе?

— Что же, давай точить наше оружие, — сказал Тойво, запутавшись в своих размышлениях. — Мы не шиком лыты.

— Мы не лыком шиты, — поправил его товарищ по неволе.

— Чем бы мы ни были шиты, для нас главной задачей будет одна: чтобы нас самих не пришили.

Они вновь принялись затачивать свои пряжки и расчески, каждый оставаясь наедине со своими мыслями.

— В общем, — вдруг сказал Ритола. — Опасность, которая нам грозит, расцениваю, как смертельную. Поэтому при любой для меня возможности без колебаний подниму руку на попа, «умника», либо гостя, а также девушку.

— Так можно поднять даже ногу, лишь бы в последний момент не передумать. Ударить — не страшно, страшно решиться ударить. Ты, вообще, дрался когда-нибудь?

— Нет, — честно признался Вилье. — Разве что в детстве, но это не в счет.

— Тогда нам ничего другого не остается, кроме, как договориться: кто и что делает, коль возникнет ситуация. У меня есть предложение.

— Ну? — Ритола в своем углу перестал тереть пряжкой о бетон.

— Ты — бегун, стало быть, тебе — бежать, — сказал Тойво. — Вернее, побежим мы оба, только ты быстрее ветра помчишься в Каяни в штаб-квартиру шюцкора. Ведь должен там быть такой штаб!

— Должен, конечно, — согласился Вилье. — Ну, даже если я побегу, что с тобой?

— И я ударюсь в бега, — ответил Антикайнен. — Только поблизости где-нибудь. Займу оборону и стану отстреливаться. Буду держаться до твоего прихода с подмогой. Только уж ты постарайся не медлить.

— А как мы узнаем, что возникла ситуация? — спросил Ритола.

— Сориентируемся по обстановке, — пожал в темноте плечами Тойво. — Главное: действовать решительно и не колебаться. Всегда помнить, что эти масоны-революционеры, не моргнув глазом, зарезали человека. Их словам — не верить, но я буду верить в тебя, а ты — в меня. Без веры, брат, никуда — даже на тот свет. Мы обязаны выбраться. Нас послал сам Куусинен, как же мы вправе его подвести?

Больше они не произнесли ни слова, сосредоточившись на заточке пряжки и расчески. Выбор-то в действиях был небогат. Но холод и сырость отступили. Также, как и отступила безнадежность. От них не ожидают никаких действий, стало быть, это и есть их шанс.

Тойво в сотый раз прокручивал в голове дорогу к этой одинокой кирхе. Ему надо было найти место, где бы можно было обороняться. Причем, так, чтобы это продлилось долго-долго, до самого прихода шюцкора. В том, что его товарищу удастся поднять отряд самообороны, у него не было сомнения. Револьвер с пятью патронами висел в котомке на сосне, там же был замечательный нож-пуукко.

Если недоброжелатели не озаботятся каким-то образом достать его собственность, то уж он свое достояние никогда не оставит на произвол ветра и сучьев.

Все, кого он здесь наблюдал, не выглядели бедными людьми, не выказывали ни малейшего намека на свою нужду или нищету. Даже их конвоир в сауна-коти (баня-дом, в переводе) был какой-то вальяжный и уверенный в себе. Такие люди по деревьям сами лазить не будут. Наймут, в крайнем случае, лазальщика, поманят его копеечкой, вот и весь сказ. Но пока таковых здесь нет. Кроме одного — его самого, Тойво Антикайнена.

Он продолжал точить свою расческу.

— Church bell clinging on trying to get a crowd for Evensong

Nobody cares to depend upon the chime it plays

They're all in the station praying for trains

Congregations late again

It's getting darker all the time these flagpole days

Drunk old soldier he gives her a fright

He's crazy lion howling for a fight.[6]

Когда за ними пришли, и пряжка, и расческа уже были готовы для того, чтобы одной из своих заточенных кромок можно было поцарапать кожу. Это — если не прикладывать никакого усилия. Что будет, если постараться с усилием — вскрытие покажет.

10. Черная месса

Ночь была совсем безветренной и бесшумной, ни со стороны озера, ни со стороны леса не раздавалось ни единого звука. Природа замерла, а сверху на черном небе насмешливо перемигивались звезды.

На этот раз конвоиров было двое, и одеты они были весьма странно, напоминая своим гардеробом монахов-инквизиторов, как в книжках. Просторные одеяния, перехваченные на поясе грубыми веревками, полностью скрывали очертания фигур, а надвинутые глубоко на глаза капюшоны лишали возможности определить кто это — мальчик или девочка.

Кто бы это ни был, но у них имелось оружие, которое и было продемонстрировано из широких рукавов. В ответ на этот показ можно было тоже предъявить свое вооружение, но сомнительные режущие кромки против револьверов выглядели несерьезно.

Не произнеся ни слова, дулами пистолетов пленникам задали маршрут движения, и те, конечно, пошли. На сей раз путь их лежал мимо сауна-коти, мимо каких-то строений, и оканчивался, судя по всему, у темного силуэта кирхи.

Тойво предполагал изначально, что в таком месте должна располагаться часовня — никак не сам церковь. Но теперь, подходя ближе, усомнился в своих домыслах. Строение выглядело несколько более масштабным, нежели место, где мог помолиться любой, кому душа пожелает, а поп в ней появлялся только по праздникам, либо по специальному приглашению. Масштабность эту, несомненно, добавлял алтарь. А если есть алтарь, то при нем и священник должен быть. Конечно, с улицы-то ни алтаря, ни прохаживающегося по нему попа не видно, но они не могли не быть. Они могли только быть.

Только вот темно вокруг, как в овощехранилище. И луны почему-то не видно, лишь звездный свет струится с неба. Струйки этого света, конечно, жиденькие, но они все же позволили увидеть рядом с церковью застывший в одинаковых позах народ.

Были бы эти позы какие-нибудь вычурные, на карачках, например, было бы интересно. А так — скукотища, да и только. Все люди застыли, как суслики, обряженные в такие же балахоны, как и у их конвоиров. Но людей было прилично — десятка два, никак не меньше. А лошадей, на которых они сюда прибыли не видно и не слышно. Не по воздуху же они все прилетели! Хотя все возможно в такую ночь.

Ночь была дьявольски хороша: и не холодно, и не ветрено, и темно в меру. Казалось, вся природа немо любуется покоем и величием. Так может быть только ранней весной, когда флора и фауна еще не успела очнуться после спячки, естественный отбор еще не естественен, зато очевиден закон жизни: все на свете, да и во тьме, конечно, всегда стремится к покою. Это относится, в том числе, и к ветру. Только сила извне способна его побудить. Сквозняк, например, тоже сам по себе не возникает.

Тойво думал обо всем, кроме побега. Да сейчас он был бы крайне затруднителен. Можно, конечно, резко броситься в сторону стоявших перед церковью людей, чтобы охранники, убоявшись возможности попасть шальной пулей в своих же, не стрельнули. Но тогда их обязательно словят, как курей, те люди, что сейчас безмолвствуют недвижимо, вроде бы, не обращая внимания на их приближение. На самом-то деле, они очень хорошо контролируют ситуацию и терять предмет своего предстоящего развлечения не намерены. Точнее, терять два предмета. Придется ждать. Им было указано встать чуть в стороне от прочих участников этого ночного действа.

Внезапно перед входом в церковь, возле самой двери, загорелся огонь. Вспыхнув мгновенно, он осветил человека в балахоне, держащего искусно сделанный аккуратный факел. Этот факел, казалось, зажегся сам по себе. Тойво от неожиданности вздрогнул и заметил, что и Вилье повел себя так же. Однако вокруг больше никто не дрожал. Вероятно, это были привычные ко всему люди со стальными нервами.

— Братья и сестры! — торжественно произнес человек с факелом. Им был, конечно же, поп, он же Распорядитель.

— Христос воскрес! — вырвалось у Антикайнена. Хорошо, что шепотом, но кое-кто и этот шепот услышал, незамедлительно пихнув стволом револьвера под ребра.

— И если у кого-то остались сомнения, то он может покаянно удалиться, ибо близится Дело! — продолжил Распорядитель.

— К вам это не относится, — раздался очень тихий голос прямо между пленниками. Под капюшоном, вероятно, скрывался не кто иной, как Резчик.

«Вот уж зря!» — подумалось Тойво. — «А то я так хотел покаяться!»

Вилье, вероятно, думал так же.

Однако никто из собравшихся ни каяться, ни, тем более, уходить, не торопился. Наоборот, все они достали откуда-то свечи необычного черного окраса и принялись их поджигать, по очереди подходя к Распорядителю. Теперь всеобщее молчание было нарушено: кое-кто из людей с огоньком в глазах и пламенем, дрыгающимся на кончике фитиля, еле слышно начал переговариваться с соседями.

— Нам тоже к Распорядителю? — спросил Вилье у «умника».

Тот тоже держал зажженную свечу, которую ему милостиво предоставил кто-то из коллег. В другой руке он все так же продолжал сжимать пистолет.

— Это не Распорядитель, — ответил тот. — Это Мессир.

— Потому что он — Мессия, — объяснил Тойво.

— Потому что он служит Мессу, — заметил Резчик. — Все, довольно разговоров. Иначе, право-слово, мне хочется вас пристрелить.

Его дамы поблизости видно не было, поэтому у него, вероятно, и было скверное настроение. Впрочем, если судить по доносившимся из-под капюшонов голосам поблизости, здесь присутствовали другие дамы. Количество их не подавалось определению, но со всей долей определенности можно было заключить, что их было больше или равно двум. Скорее, конечно, больше, гораздо больше.

Между тем двери в церковь широко распахнулись, и оформленный балахонами народ потек внутрь. Парни тоже, было, пошли следом, но Резчик их попридержал.

— Не торопитесь, нас позовут, — сказал он, поигрывая своим револьвером.

Эх, вот сейчас бы дать ходу от всей этой банды с его показательным мероприятием! Да «умник» будто бы тоже именно так оценил ситуацию, отойдя на пару шагов назад, чтобы в любой момент можно было вывести из состояния побега как Вилье, так и Тойво, буде те дергаться. Ни вздыхать, ни переглядываться между собой парни не стали.

Наконец, внутрь зашли все, и из церковной залы через все еще открытые двери раздалось пение. «Вихри враждебные веют над нами» тогда еще не было популярно, но что-то не менее революционное доносилось до слуха Антикайнена. Ни слова было не понять, зато Резчик прекрасно ориентировался в песне и даже вполголоса начал подпевать.

— Словно Псалмы поют, — заметил Вилье. — Только язык незнакомый.

Их стража эти слова отчего-то развеселили. Он даже слегка усилил свой голос, довольно гнусный, если характеризовать его, то есть, конечно же, гнусавый. Песня получалась противная, мелодия навязчивая, смысла — вообще никакого.

— Будто все слова задом наперед, — сквозь зубы проговорил Тойво, и Резчик, тут же оборвав свои завывания, с интересом взглянул на него.

Да, это действительно были Псалмы, только в обратном прочтении, Антикайнен интуитивно не ошибся. Впрочем, ему было все равно относительно своей догадки. Надо было искать выход.

А выход оказался там, где вход — из церкви вышла фигура и призывно махнула рукой. Тотчас же Резчик скомандовал парням заходить внутрь.

Не единожды бывавшие на церковных службах парни, оказавшись внутри, застыли в изумлении. Такого они никогда в жизни не видели. Да и что там говорить — о таком они никогда не слышали!

Они вдвоем оказались в центре церковной залы, в то время как прочие люди расположились вдоль стен. Сразу же бросалось в глаза огромное распятие, словно бы венчающее церковь — оно висело в перевернутом состоянии. На подмостках у алтаря стоял Мессир, он же Распорядитель и махал из стороны в сторону своим распятием, держа его тоже кверху ногами. На алтаре лежала вниз головой, девица. Ее волосы свисали вниз, руками она удерживала себя от скольжения за какие-то ручки, приделанные к алтарю возле самой талии, а ноги были распростерты по сторонам. Получалось, что и она была словно бы распята. Но не это поражало.

Вызывало шок, сродни со ступором, то, что девица вообще была голой. А разведенные в стороны ноги, являвшие ее, словно бы в разрезе, только подтверждали ее наготу: одежды на ней не было ни фига. То есть, даже фигового листочка не было.

У Тойво и Вилье в изумлении открылись рты. Такого зрелища они не видели даже в самых своих смелых юношеских снах.

— Олле-лукойе, — прошептал Ритола. — Да это же поэтесса.

— Чаша! — согласился Антикайнен и судорожно сглотнул — у него мигом пересохло в горле. Все мысли о побеге куда-то делись. Да что там — в голове вообще не осталось никаких мыслей!

— Мы отбросим ложную стыдливость, навязанную нам ложной моралью, — гремел с Алтаря Мессир. — Мы будем уважать свои желания и желания окружающих нас людей. Пусть не будет похоти, пусть будет свобода! Пусть не будет гордыни, пусть будет достоинство! Пусть не будет смирения, пусть будет естественность! То, что ложные религии делают за деньги, мы будем делать бесплатно, а, стало быть, от души! Пусть уйдет ложь и придет Истина!

Какие-то люди расставили вокруг двух онемевших и потерянных парней черные свечи и зажгли их. Тойво посмотрел на пол и обнаружил, что они стоят в самом центре пентаграммы, по лучам которой теперь плясали огоньки пламени и плавился черный воск.

— Мы взовем к Истинному и Сущему! Время пришло, братья и сестры! — Распорядитель дернул за кушак своей мантии.

Словно по команде тоже самое проделали все собравшиеся в церковном зале. Пояса освобождали рясы, и те, распахиваясь, принялись скользить с плеч на пол. Большинство собравшихся оказались теперь одеты в костюмы Адама, другое большинство — в костюмы Евы. Меньшинством были, как раз, Ритола и Антикайнен.

— Да они совсем распоясались! — нашел в себе силы сказать Вилье.

Женщин и мужчин в церкви собралось, на первый взгляд, поровну. Да так оно и было на самом деле: каждой твари — по паре. Женщины были, в основном, молоды, но встречались и достаточно пожилые. Мужчины же, наоборот, за редким исключением, пребывали в состоянии возрастного увядания.

Их внешний вид заставил Тойво забыть о красоте женских тел и содрогнуться от отвращения. Несмотря на отвислые пуза и морщинистые ягодицы старички с каждым мгновением делались все похотливее и похотливее.

— Настало время открыть все 19 ключей, чтоб Отец наш соединился с нами в нашем торжестве Жизни! — по мере произнесения своей речи стало очевидно, что и Мессиру не чуждо ничто мирское.

— Ol sonuf vaoresaji, gohu IAD Balata, elanusaha caelazod: sobrazod-ol Roray i ta nazodapesad, Giraa ta maelpereji, das hoel-qo qaa notahoa zodimezod, od comemahe ta nobeloha zodien; soba tahil ginonupe pereje aladi, das vaurebes obolehe giresam, — голос Распорядителя летал под сводами церкви, ломая тишину ночи.

— Что за тарабарщина? — скривился Вилье и попытался сдвинуться с места. Но ноги словно бы приросли к месту.

— Это древний язык давно ушедших народов, — проговорил случившийся поблизости Резчик. Он тоже оказался гол, как сокол. Даже свой пистолет куда-то дел. У Тойво закономерно возникло подозрение, что он его запихал себе в одно укромное место. Антикайнену было ужасно неловко за всех этих голых людей. Ладно бы, дело обстояло в бане! И возможности сдвинуться с места у него не было, ноги загадочно отказывались повиноваться.

«Я правлю вами», — говорит Бог Земли, — «властью, вознесенной с земли до небес, в чьих руках солнце — сверкающий меч, а Луна — пронзающее пламя; ваши одежды находятся средь моих одеяний, власть эта связывает вас воедино, как ладони моих рук и озаряет ваши деяния светом Преисподней» — переводил слова Резчик, нимало не смущаясь неприязненных взглядов парней.

Голый народ начал шуметь и двигаться. Женщины, закрыв глаза, принялись издавать приглушенные стоны, мужчины — гаденько кряхтеть и скалиться. Все они дружно закачались из стороны в сторону, руками поглаживая свои потные тела. Если бы можно было стошнить, то и Вилье, и Тойво это бы непременно проделали. Но они были голодны уже десять часов, так что такое развитие событий само собой исключалось.

— Casarem ohorela caba Pire: das zodonurenusagi cab: erem ladanahe, — торжественно возвестил Мессир и сделал паузу. Покопался где-то в подставке для Святого писания и выудил кожаную флягу.

— Сейчас полакает святой водички и дальше примется орать, — заметил Ритола.

Пока Мессир судорожно делал глоток за глотком, прочий народ замер и затих, словно кто-то нажал на паузу. Только неугомонный толмач, то есть, Резчик, вполголоса интерпретировал прозвучавшую фразу:

— Я учредил для вас закон, управляющий святыми, и передал вам жезл в своей высочайшей мудрости.

На щеках у Распорядителя заиграл румянец, он оторвался от фляги, сдержанно рыгнул в кулак и продолжил.

— Pilahe farezodem zodenurezoda adama gono ladapiel das home-tone: soba ipame lu ipamus das sobolo vepe zodomeda poamal, od bogira aai ta piape.

Голые застонали и закряхтели с удвоенной энергией.

— Вы возвысили свои голоса и присягнули Ему — тому, кто живет, торжествуя, у кого нет ни начала, ни конца быть не может; тому, кто сияет как пламя посреди ваших дворцов и правит средь вас, как жизненное равновесие, — объяснил смысл слов «умник».

Тойво внезапно ощутил, что ему холодно, и озноб пробирает его до самых костей. Рядом зашмыгал носом Вилье — вероятно, и ему сделалось зябко. Прочие же участники церемонии, наоборот, покрылись потом. Или они были закаленными ребятами, или холод их уже не брал.

Антикайнен почувствовал головокружение и легкую тошноту. Заболел он, что ли с таких приключений? Взгляд его нечаянно остановился на Чаше, точнее, на ее перевернутых глазах. Понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что и она смотрит на него. Да что там смотрит — она вперила в него свой взор, что называется, просто сверлила его своим взглядом.

Letэs have a Black celebration, Black Celebration Tonight

To celebrate the fact of another black day that we've seen the back

I look to you how you carry on when all hope is gone.

Can» t you see?

Seem like paradise your optimistic eyes

To someone like me.

I want to take you in my arms

Forgetting all I couldn't do today

I look to you and your strong belief

Me, I want relief tonight

Consolation I want so much

Want to feel your touch tonight

Take me in your arms forgetting all you couldn't do today.[7]

— Piamoei od Vaoah! — перешел на крик Мессир. Да, у него, бесспорно, здорово получалось выступать перед народом. Особенно — голым народом, который после этого вопля начал разбиваться по парам, тройкам и даже четверкам.

— Посему же, покажись немедленно! — донесся до слуха Тойво, словно откуда-то издалека перевод Резчика.

У него разом потемнело в глазах, в ушах раздался звон, сердце бешено забилось и, вдруг, остановилось. Церковь, развернутая в своем бесстыдстве Чаша, истекающие похотью мужчины и женщины, одинокий «умник»-толмач, товарищ по несчастью Вилье — все это куда-то делось. Остался только белый свет вокруг и козел, сидевший почему-то на корточках. Ни пола под ногами, ни потолка над головой — ничего. Только свет, козел и он.

— Пан или пропал? — спросил козел вполне по-человечески.

— Пан, — не задумываясь, ответил Тойво.

Козел принялся смеяться блеющим смехом.

— Точно, — сказал он. — Пан — это я.

Антикайнен не удивился. Удивляться тут как раз было нечему. Он заснул, стоя в церковном зале, и теперь грезит разговаривающими козлами. Это все голая поэтесса, будь она неладна! Ее взгляд обладает гипнотическими свойствами. Вот он и поддался. Нужно срочно пробуждаться. Но как?

Надо пустить кровь — вот и все: избавление от сна гарантировано. Он достал из кармана расческу с заточенным краем и повертел ее в руках. Вскрыть вены козлу — вон он с каким любопытством смотрит — был бы лучший вариант. Но до него не дотянуться — руки коротки. Тогда придется это сделать самому себе.

Тойво осторожно провел острой кромкой по левой ладони и сморщился от боли. Эк, его торкнуло! Порез саднит даже во сне. Крови собралось целая ладошка. И что теперь? А теперь брызнуть ею на животное.

Он махнул рукой, и багровые капли веером полетели в козла. Тот не попятился и не попытался уклониться. Кровь, долетая до его шерсти, с шипением испарялась. Проснуться Антикайнену не удавалось.

— Что это вы тут делаете? — раздался голос из ниоткуда. Козел в ответ снова рассмеялся.

— А, понятно: клятва на крови и все такое, — предположил тот же голос.

— Кто это? — спросил Тойво.

— Это Свет, — ответил козел. — Вал, Баал, да мало ли имен ему вы, человеки, дали!

— И мы в его зале?

— Именно! — радостно заблеяло животное (Val Halla — зал Вала, Вал — valo — свет, в переводе с финского). — Валгалла! Следующее воскресенье за Пасхой — это наш праздник (Valkea Sunnuntai — ныне, так называемое, «Фомино» воскресенье).

— А там тогда кто? — Тойво почему-то кивнул себе за спину. — Они в кого верят?

— Проще ответить, в кого они не верят, — оскалился козел. — Они не верят в Творца, бог их — сплошное надувательство. Бездушные люди! Еще в свое время главный поп, Папа Григорий 1 (6 век), говаривал: «Молитесь Сыну Божьему, а не Богу-Солнцу». То есть, не Бальдуру, как его величали тогда, а разрешенному и одобренному попами бого-человеку.

— Ну, а мне с того что? — спросил Антикайнен.

— Так ты сейчас перед богом-то и предстанешь, — объяснил Свет.

Вполне возможно, что трактовать эти слова можно было самым простым образом: ты помрешь. Тойво, забыв о порезанной руке, нервно прошелся взад-вперед. Это было интересное ощущение, словно шагаешь по воздуху. Покидать мир живых, даже тот, где развлекались разными религиями люди, пока еще не хотелось.

— А можно не представать ни перед кем? — странный вопрос возник сам собой.

— Можно, — согласился Пан. — Да нельзя.

— И что же мне остается делать? — Тойво совсем растерялся.

— Выбирай, — ответил Свет. — Твой путь — тебе по нему идти.

Антикайнен за все свои четырнадцать лет еще ни разу не стоял перед проблемой выбора. Все как-то получалось без особого напряжения. И сейчас он не мог себе представить, что ему нужно, собственно говоря, решать. Да и каков в этом смысл, коль все люди идут куда-то не в том направлении? Может, затеряться в толпе и идти, куда влекут?

— Так неужели Создатель ничего не может со всем этим поделать?

— О, может! — обрадовался козел. — Еще как может! И, поверь мне, когда будет достигнута точка невозврата, Он это сделает!

— Он уже это делал! — добавил Свет. — От тебя тоже зависит, насколько скоро это случится. Ауфвидерзейн!

— Zodacare, eca, od zodameranu! — завопил Мессир.

— Открой тайны своего творения! — вторил ему Резчик.

Тойво тяжело дышал, с левой ладони у него капала кровь, в правой была зажата расческа. Вилье, образовавшийся рядом, выглядел бледным, как смерть. Он мелко-мелко тряс головой, словно в панике отгоняя от себя какие-то дурные мысли.

— Odo cicale Qaa! Zodoreje, lape zodiredo Noco Mada, hoathahe Saitan!

— Будь ко мне благосклонен, ибо я равен тебе! Истинный почитатель высочайшего и несравненного Короля Ада!

Лишь замерли последние слова Распорядителя, как откуда-то снизу раздался глухой раскатистый удар, словно лопнула гигантская струна, либо в гигантский бубен зарядили гигантской колотушкой.

— Первые Врата открыты! — сказал Мессир и повернулся к возбужденной аудитории своим старческим задом.

11. Черная Месса (продолжение)

Конечно, скоро сказка сказывается, да нескоро дело делается. Сама по себе Черная Месса — это всего лишь кривое отражение обычных церковных служб. Люди, которые балуются участием в таковой, вероятно не слишком сильно умеют напрягать свое воображение, поэтому и ритуалы, в свою очередь, такие же, только наоборот.

После открытия первых Врат весь голый истосковавшийся народ потянулся целовать священника и прикладываться к алтарю. Поцелуи поочередно принимали Мессир и Чаша. Распорядителя звонко чмокали в зад, и распростертую поэтессу лобызали тоже, но, опять же, не в голову. После этого пришло время заниматься другими делами.

Врата теперь должны были открываться одни за другими, в любой момент сатана или какие-нибудь его подручные могли возникнуть и присоединиться к сатанистам. Ох, уж этот сатанизм, право слово!

Несомненно, для пущей важности требуется жертва, что же, без нее не обходилась и эта служба. Бытует превратное мнение, что таковой должен быть ребенок и желательно некрещенный. Но сатанисты, пусть и утратившие «ложный» стыд вместе с одеждами, все-таки сами, в основном, вышли из народа. Из небедного, жаждущего развлечений, но народа. Убивать детей — это государственное дело. Коль преследуется благая цель, то никого не жалко. Царь Ирод в свое время не погнушался отдать приказ, а его подчиненные, специально обученные, не преминули этот приказ исполнить. Ироды и сейчас никуда не подевались, удерживаемые на своих местах экспертами по контролю за людским повиновением. Без этого, вроде бы, и царями не сделаться.

Ну, или маньяки убивают, но они, как правило, в стаи не собираются. Да и уничтожает таких нелюдей само общество. Впрочем, как и любой обычный человек: увидел маньяка — мочи его, козла.

Поэтому сатанисты на берегу Оулуярви подыскивали для этих целей кого-нибудь юного, не испорченного общественными предрассудками. Обязательно, конечно, парня. А еще лучше — двух. Они были предоставлены во время мессы сами себе, а точнее — вызванному из преисподней демону. А тот уже распоряжался с жертвенными людьми по своему разумению. Стравливал между собой, разрывал на части, обращал в сатанизм — уж лучше жертвовать кем-то со стороны, нежели своим сатанистом из слаженного сатанистского коллектива.

Вилье полностью абстрагировался от затевавшейся оргии, ему становилось худо, да, причем, так худо, что он завыл. Вой получился слабый, поэтому никто из прелюбодеев на него не отреагировал. Зато отреагировал Тойво. Что-то или кто-то бился в его разум, порой, он даже начинал видеть вокруг себя в багровом цвете, временами по церковным стенам пробегал сторукий лысый мужчина с извивающимся во все стороны крысиным хвостом, временами это была стоногая женщина с уродливо вытянутой безволосой головой. А вместо его товарища по несчастью возникал призрачный силуэт гигантского насекомого с шевелящимися жвалами, пропадая и вновь появляясь. Также и Вилье — то пропадал, то появлялся. «Предстать перед богом», — вспомнилось Антикайнену.

Ритола, коль мнился в человеческом обличье, с долей ужаса смотрел на Тойво, и тот понял, что и его внешний вид подвергается изменениям. Способность мыслить делалась слабой, подчиняясь одному желанию на уровне инстинкта: убей! И если бы он не был так привязан к этой чертовой пентаграмме с этими чертовыми свечами по лучам, то, без сомнения, бросился бы рвать на части предающихся плотским утехам людей вокруг.

«Предстань перед богом». Да какой это бог? Это Самозванец какой-то. Я ли не смогу с ним справиться?

А врата Ада открывались все быстрее и быстрее. Мессир, прикладываясь к своей фляжке, делался все более артистичным. Он сопровождал каждый подземный удар заламыванием рук, и его голос то нарастал, то опускался до зловещего шепота. Глазами Распорядитель вращал так, что они, казалось, вывалятся из орбит.

Нет, не выстоять ни перед богом, ни перед чертом. Тойво в краткий миг просветления понял это со всей отчетливостью. Также он знал, что ему предстоит: биться с Вилье, пока в живых из них не останется только один. Тогда победитель сможет открыть последние, самые тяжелые Врата, и наступит пора настоящей Черной Мессы.

Ритола выл, Антикайнен рычал, вокруг них раздавались сладострастные стоны, дополняемые женским повизгиванием и мужским похрюкиванием. Покрытый потом Резчик, отвернувшись от очередной пассии, криком попытался ободрить парней:

— Ну, давай, покажи, на что ты способен! Порви его!

Все, что когда-то было Тойво, с его опытом уличных драк, в нем возмутилось: пусть вокруг свиньи, но сам-то он не собака, чтобы натравливаться! Он провел рукой по лицу, словно пытаясь сбросить наваждение, и внезапно ощутил на губах солоноватый вкус крови. В тот же миг он вспомнил о порезе, который сделал себе в Зале Света. «Предстать перед богом!» Так не всесилен этот бог, пусть властвует над телом и разумом, но душу заполучить ему не удастся!

Тойво повернулся к Резчику, долю секунды смотрел ему в глаза, а потом резко дернул в сторону его шеи свою правую руку. Удар оказался настолько сильным, что расческа глубоко врезалась в шею «умника», да так в ней и осталась торчать, завязнув. Самодельное лезвие все это время было зажато в его ладони, на что никто не обратил внимания.

Резчик не удивился и не расстроился — он умер, упав внутрь пентаграммы, разбросав по сторонам несколько горящих черных свечей. Удивился Вилье, к которому мгновенно вернулась способность не делаться монстром и не видеть такового в своем товарище. А Тойво расстроился: душа-то у него оказалась на редкость кровожадной.

Народ вокруг никак не отреагировал на потерю бойца — у него были другие интересы, оплаченные и оговоренные заранее. Но среди них было несколько человек, которые не могли позволить себе полностью расслабиться. Им было вменено в обязанности контролировать ситуацию, чтобы в пылу всеобщей горячки кто-нибудь богатенький не попытался оскорбить действием, или, наоборот, бездействием кого-нибудь очень богатенького.

Былой конвоир парней, оказавшийся возле упавшего тела, вознамерился восстановить положение вещей. Это не значило, что он обладал удивительной способностью воскрешать убиенных, это значило: оттащить труп из пентаграммы, установить на место свечки, а двух товарищей снова загнать в отведенные им места и заставить их заняться отведенными им ролями.

Тойво моментально понял, что в случае успеха конвоира у них второго шанса попросту не будет.

— Бей! — закричал он Вилье.

И тот, в долю секунды сорвав с себя ремень, наотмашь хлестнул пряжкой по лицу врага. Враг — не враг, но уж другом он не был точно. Удар заточенной кромкой глубоко располосовал щеку недруга, из пореза брызнула кровь, и все вокруг пришло в движение.

— Ходу! — приказал Тойво своему товарищу, осознав, что ноги у нег уже вполне неплохо двигаются.

— Шухер! — закричали специально обученные по борьбе с беспорядками люди.

— Мочи козлов! — завопил Ритола и устремился к выходу, крутя над головой ремнем.

Потом все смешалось: оказавшихся под ногами сатанистов расшвыривали пинками, голые охранники стремительно облачались в одежду и вооружались, Распорядитель рухнул с алтаря и замер на полу без движения, нацепив на лицо блаженную улыбку, Чаша дала коленями по ушам запоздавшему с ритуальным поцелуем сектанту и кувыркнулась на ноги, дико озираясь по сторонам. Последние Врата так и не открылись.

Тойво и Ритола выбежали из церкви, не забыв обернуться и перекреститься, и устремились прочь. Они, не сговариваясь, направили свой бег к дороге, по которой сюда приехали, но на полянке, где погиб Финн, Антикайнен схватил товарища за руку.

— Так мы далеко не убежим, — сказал он.

— И что делать? — удивился Вилье, который как раз считал, что так они теперь смогут убежать далеко-далеко.

— Дай ремень! — Тойво протянул руку, и Ритола ему повиновался. — Поступим так: ты со всех ног мчишься в Каяни, разыскиваешь отделение шюцкора и все им рассказываешь.

— А ты? — поинтересовался Вилье, хотя на самом деле предстоящей задаче он был даже рад. — Вообще-то без ремня мне как-то неловко будет бежать.

— Сейчас, — ответил Антикайнен и начал лихорадочно озираться по сторонам: он искал подходящий камень.

Таковой, конечно же, нашелся, и Тойво приспособил ремень под пращу. С третьего камня ему удалось пристреляться, а с четвертого — сбить с дерева свою котомку. В это время от церкви раздались звуки погони: кто-то пыхтел, кто-то топал, кто-то бряцал.

— Все, ходу! — сказал Антикайнен, закинув свои пожитки на плечо. — Я их задержу.

— Точно? — спросил, все еще в нерешительности Вилье.

— Точно! — ответил Тойво. — За тобой тоже гнаться будут, так что ты уж постарайся.

Ритола, вдев ремень обратно, развернулся на пятках и сделал старт так резко, что только земля из-под копыт брызнула во все стороны. То есть, конечно же, из-под ног, хотя никто бы не удивился, если бы у него в эту ночь отросли ноги сатира или фавна.

А Тойво, в свою очередь, ринулся в противоположную сторону, иначе говоря, к озеру. Без борьбы сдаваться он не собирался, а любая борьба — это шум, который ночной порой по воде и по льду разносится очень далеко. Может, кто из обывателей заметит и встревожится?

Конечно, соблазн был велик — добраться по мелкоте до нерастаявшего еще льда и чесать по нему к другому берегу озера. Но, во-первых, глубины здесь были неизвестны, может, и нет вовсе никакой береговой отмели. А, во-вторых, одинокая фигура на льду — отличная мишень для стрельбы лежа, стоя, даже сидя.

Все, что оставалось ему сделать — это найти такое место для обороны, чтобы никто не мог подкрасться со спины. Но опять же, самое лучшая в таком случае позиция, когда озеро сзади. И никуда при исчерпании всех средств и возможностей обороны оттуда уже не деться. Ловушка. Но ничего лучшего в голову не лезло, хоть тресни.

Тойво бежал по берегу, оглядываясь назад, к запримеченному каменистому мысу, где намеревался запереть себя до вероятного прихода помощи. Может быть, к полудню шюцкор прибудет, все-таки не ближний путь. Это в лучшем случае. Ну, а при худшем варианте к рассвету он разделит участь Финна.

Появившаяся полная луна прекрасно освещала окрестности, но Антикайнен все равно не заметил, откуда на его пути выросла приземистая фигура человека. Пришлось резко остановиться и, приглядеться. Тойво эту личность узнал: это был товарищ Глеб, дорогой столичный петербургский гость.

Пробежать мимо него или, тем более, сквозь него, не представлялось возможным: русский замер на пути, как соляной столб. Тень, отбрасываемая на лицо, не позволяла хотя бы отдаленно понять, чего ему нужно. Может, он широко и дружески улыбался финскому парню, удравшему с разгара мессы. Но вероятнее всего, что появление его на пути преследовало одну цель: поймать и вернуть. И эта цель была противна той, что наметилась на данный момент у Тойво: не попасться и не возвращаться.

Прочих преследователей рядом не было видно и не слышно. Но и товарища Глеба должно вполне хватить на то, чтобы оказаться в больших неприятностях. Однако не опускать же руки! Жаль, что пистолет так и остался в котомке, достать его уже не удастся.

Тойво так озаботился поиском выхода из этой ситуации, что никак не воспринимал, что такое этот столичный гость ему говорит. Тому пришлось дважды повторить свой вопрос.

— Что ты видел там? — пытался на ломанном финском языке сказать русский.

Конечно, можно было удариться в полемику и приняться выяснять: «где видел», «когда» и прочее. Но не было на это времени. Да и Антикайнену, как ни странно, был понятен интерес товарища Глеба. Тем не менее, отвечать он не торопился.

Тойво снял с плеча свою котомку и, выставив ее в сторону на вытянутой левой руке, демонстративно разжал пальцы. Она, конечно же, упала наземь. Русский проводил ее своим взглядом, за что и поплатился.

Антикайнен нанес хлесткий удар правым кулаком, норовя угодить противнику в висок. Конечно, он попал, но только не в висок. Даже некоторая потеря концентрации, что произошла с петербургским гостем, не позволила Тойво воспользоваться преимуществом первого удара. Товарищ Глеб в последний момент дернул головой в сторону, не в силах уже полностью увернуться от кулака, и тот прошел по касательной.

— Щенок! — по-русски сказал русский.

«Не попал!» — по-фински с горечью подумал финн и бросился на врага, в надежде смять того наскоком и повалить на землю.

И это ему тоже не удалось. Товарищ Глеб был юркий, как ящерица, стремительный, как коростель, подвижный, как полевая мышь и сильный, как росомаха. Тойво же умел драться пока только с людьми, по-уличному, по-пацански. Но у него все же получилось избежать захвата русского.

Они опять встали друг перед другом. Странный петербургский гость, который, вроде бы, не особо стремился побеждать, и молодой парень, у которого побеждать не получалось. Товарищ Глеб был неаккуратно — явно в спешке — одет, на скуле — след кулака Антикайнена — наливался синяк.

— Я не буду тебе мешать, — старательно подбирая слова, проговорил он.

— Вот как? — усмехнулся Тойво.

— Я уйду в сторону, — снова сказал тот, однако не двинулся с места ни на сантиметр.

Где-то вдалеке послышались приглушенные расстоянием голоса. Если они еще немного постоят друг перед другом, преследователи совсем скоро окажутся поблизости.

— Что тебе нужно? — спросил Антикайнен.

— Мне нужно знать, что ты видел? — все также путая окончания финских слов, ответил товарищ Глеб. — Что там есть?

— Там — Валхалла, — ответил Тойво, потому что иного выхода он уже не видел. — Зал Света, Свет, Пан. Здесь — Самозванец, который прикидывается то богом, то сатаной.

— Ты дурак, мальчик, — сказал русский. — Ты не понимаешь, что есть. Я тебя найду.

Судя по всему, разговор был закончен. Антикайнен, стараясь держаться подальше от опасного незнакомца, подхватил свою котомку и, боясь перейти на бег, начал обходить своего врага. В самом деле, не сделались же они после разговора друзьями!

— Товарищ Бокий! — голоса приближались. — Глеб!

— Я здесь! — крикнул тот, и, словно получив от него команду, Тойво устремился бежать.

Он не знал, кто таков этот Глеб Бокий, но догадывался, что за ним стоят могучие силы. Прикрываясь революцией, потому что имело место обращение «товарищ», он занимался совсем другими делами. Вероятно, поиском, вот только каким?

Тойво не удалось убежать далеко, преследователи, бросившиеся в погоню в указанном русским направлении, теперь не отставали. Выход напрашивался сам собой: заставить их умерить свою прыть.

Антикайнен добежал до двух больших валунов и решился занять оборону именно здесь. У него было пять патронов в револьвере, был нож, так что дела вырисовывались не совсем уж безнадежно. Или — безнадежно, но не совсем.

Стараясь не торопиться, он расположился между камнями, оперся рукой о выступ и принялся ждать. Для этого не потребовалось мучиться в бездействии и бороться со сном. Вон они, голубчики, семенят с пистолетами, полные решимости отомстить за убиенного товарища. Как говорится, собаке — собачья смерть. А Резчику — от резаной раны. Сейчас эту решимость с их лиц придется убрать.

Тойво прицелился, выбрав мишенью их давешнего конвоира, и нажал на спусковой крючок. Выстрел прозвучал настолько оглушительно, что он даже оглох на несколько мгновений. А когда слух, пусть и с сопутствующим звоном, к нему вернулся, он сумел различить переходящий в бульканье крик и прочие голоса, выказывающие свое удивление.

Если кто-то орет благим матом, значит, у него что-то не в порядке со здоровьем. Если этот вопль переходит в хрип — значит, ему совсем нехорошо. Вероятной причиной может быть то, что Тойво попал в сипящего своим первым выстрелом, а не то, что тот ударился о камень.

— Мочи козлов! — не в силах сдержать охватившее его возбуждение, заголосил в ночное небо Антикайнен.

— Ах ты, гаденыш! — тотчас же прилетел к нему ответ. Не с неба, конечно, а от завалившихся, кто куда, преследователей.

Раненный перестал издавать какие-либо звуки, вероятно перейдя на другой уровень, на смертный. Это способствовало новой активности врагов.

Они вскочили, было, на ноги, чтобы устремиться в атаку, да Тойво был к этому готов. Он снова выстрелил и снова попал, на этот раз не оглохнув, потому что предварительно открыл рот.

Еще один человек заголосил от боли и несправедливости. Прочие двое принялись отстреливаться. Пули безрезультатно жалили камни, выбивая из них искры и крошево, и ощутимого вреда не приносили. Эхо выстрелов должно было уже домчаться по озеру до первых домов и всполошить дворовых собак, которые, в свою очередь, должны были всполошить их хозяев. Те проснутся, недовольные, оденутся, возьмут вилы и прибегут сюда, чтобы поднять на них проклятых нарушителей тишины и мирного сна. Тойво не хотелось бы, чтоб и его заодно со стрелками подняли, а сделали скидку по малолетству.

— Если ты не сдашься, то умрешь здесь, парень! — крикнул ему кто-то из преследователей, вероятно, самый умный.

«А если сдамся, то, без сомнения, буду жить вечно», — подумалось Антикайнену.

— Ага! — согласился вслух второй. — Тебе деваться некуда, а мы никуда не уйдем. Замерзнешь к полудню, собака!

«Сам ты собака», — мысленно ответил парень, однако холод, поднимавшийся от стылого озера, начал заползать под его вовсе не зимнюю одежку.

— Наши люди уже поскакали на лошадях за твоим другом, так что помощи тебе не дождаться!

«Мой друг — Волк из Перясейняйоки, попробуйте за ним угнаться! Хоть на лошадях, хоть на ковре-самолете». Тойво не хотелось даже предполагать, что Вилье по пути смогут перехватить.

Третий человек, раненный, ничего не пытался говорить. Он сдавленно стонал, вероятно, впав в забытье. Ну, это вам за Финна!

— Ну, что это вы тут разлеглись, как собаки? — раздался, вдруг, приглушенный расстоянием женский голос. Тойво удивился, но быстро сообразил, что единственный человек женского полу, которому было дело до его драгоценной персоны, это пресловутая поэтесса. С ее приходом в душе у Антикайнена шевельнулось беспокойство. Не сказать, что до этого момента он был невозмутим и уверен в себе, но подсознательное чувство, что все беды происходят от женщин, вероятно, потому что все мужики — козлы, начало его напрягать.

А, может, и не женщина она вовсе, а дьяволица какая-нибудь? После сотворения человека именно самая-самая первая женщина сделалась самой-самой отпетой бестией. Эти слова относятся к Лилит, первой жене Адама, которая из всего адского пантеона стоит особняком. Вероятно, потому что самая вредная. Сука, одним словом. Или двумя словами — злейшая сука.

Предчувствия не обманули Тойво.

— Так он вооружен, — ответил ей мужской голос с нотками некоторой обиды. — Уже двоих наших подстрелил: одного — насмерть, второй доходит.

— И что вы намерены делать? — поэтесса не придавала значения обидам, да и жертвам вообще.

— Ждать, пока этот щенок не замерзнет в своем логове, — сказал другой мужской голос. — Потом возьмем его тепленьким.

— Холодненьким — поправил его коллега.

— Этак вы сами до посинения здесь просидите, — возмутилась женщина и, понизив голос, начала что-то объяснять своим сообщникам. Как ни напрягал слух Тойво, ничего разобрать из произнесенного не сумел. Он, помышляя о подвохе, перехватил револьвер поудобнее, готовый выстрелить в любого, кто сунется к его убежищу.

Антикайнен слышал далекую возню, но никто приблизиться к нему не пытался. Зато внезапно из отстоящих от его убежища на тридцать метров кустов прилетел какой-то мешок с водой, ударился о камни, лопнул и обрызгал его с головы до ног. Следом прилетел еще один, так что вся одежда Тойво начала пропитываться влагой.

Теперь ему стал понятен план противников, но ничего поделать с этим он не мог. Хотел, было, пульнуть из револьвера в куст, да передумал: смысл тратить драгоценный патрон на стрельбу вслепую явно отсутствовал. Пожалуй, в мокрой одежде здесь он может и не дождаться прихода шюцкора.

От мысли снять с себя для просушки белье Тойво отказался, потому что следовало беречь каждую крупицу тепла. Тогда он пробовал растирать руки, ноги и грудь, но и это не помогало. Совсем скоро крупная дрожь принялась сотрясать все его тело. Антикайнен сунулся, было, в озеро, чтобы удрать по льду, но тотчас же раздались выстрелы, не оставляющие ему возможности реализовать побег.

Над землей бушуют травы.

Облака плывут кудрявы.

И одно, вон, то, что справа — это я.

Это я, и нам не надо славы.

Мне и тем, плывущим рядом.

Нам бы жить — и вся награда.

Но нельзя.[8]

Скоро Тойво не мог уже держать в руках свой пистолет, дрожь все более походила на судороги, выбивающие из его груди слабые хриплые стоны. Поэтому он не удивился, когда над ним склонились три лица, осчастливленные улыбками.

— Попался! — сказало одно из них женским голосом.

— Влип, очкарик, — произнесло другое лицо и ударило его по голове сапогом. Медленно разгорающийся вокруг рассвет потух вместе со всем прочим миром.

12. Первый плен

Тойво пришел в себя от боли. Краткий миг беспамятства был местом и временем, куда можно было скрыться от жестоких реалий. Ни забот, ни хлопот, словно бы сон без сновидений, либо вовсе — смерть. Покой и отдых.

Но кто-то злобный прижег папироской его шею, так что миг, упокоенный и отдохновенный, кончился. Здравствуйте, девочки.

— Очнулся, гаденыш, — сказал человек и повернулся к женщине. — Что с ним теперь будем делать?

Тойво лежал на земляном полу в каком-то помещении, по размерам напоминающем сарай для дров. Судя по тому, что колотые чурки аккуратными рядами были выложены в поленницы возле одной из стен, так оно и было на самом деле.

— Ну, давай подсчитаем, — ответила Чаша. — Резчика он зарезал, в двоих наших всадил по пуле, оба — мертвы. Бокий уехал, ничего не пообещав. Остается одно: повесить его, как собаку.

— И вы думаете, что обыкновенный пацан с улицы на такое способен? — этот голос уже принадлежал былому Мессиру.

— Вот когда приволокут второго — посмотрим, на что тот способен, — хмыкнул один из недавних преследователей. — Что-то долго не возвращается наша погоня.

Это известие слегка взбодрило Антикайнена. Раз Вилье не поймали, значит, он обязательно доберется до шюцкора. Как ни странно, но ему сделалось даже теплее в этом сарае, правда в голове стоял сплошной гул, она кружилась, и временами накатывали позывы к тошноте. С каждой секундой бытия жить хотелось все больше и больше. И все меньше и меньше хотелось быть повешенным.

— А так все хорошо начиналось! — вздохнул Распорядитель. — Народ уважаемый со всей Финляндии съехался. Время — идеальное, подготовка — отличная. И все — псу под хвост. Самое главное, кто нам помешал-то? Ладно бы, христиане несчастные, а то парень какой-то. Эх, зря мы того Финна кокнули! И знаете, почему беда такая?

— Сатанизм — религия свободы, — как бы продолжая речь попа, сказала Чаша. — Чем свободнее человек, тем сильнее в нем сатана. Значит, слаба у нас пока воля к полному раскрепощению. Предлагаю повесить паршивца.

— Предлагаю предложение поддержать, — сразу согласился мужчина с папироской. — Может, он колдун какой-то. Белый маг.

— Не знаю, какого он цвета, но определенно силами какими-то располагает, — одобрил идею Распорядитель.

— Или Силы им располагают, — хмыкнула поэтесса. — Впрочем, теперь уже неважно. Лучше бы, конечно, на осине его вздернуть.

Тойво почувствовал учащенное сердцебиение. Вот ведь какая незадача: эти сатанисты всерьез намерены его повесить. Причем, не как собаку, а как одного парня по имени Иуда. Осина подобна серебру — материя высокородная, способная очищать не только воду, но и душу. Интересно, а собак тоже на осинах вешают? Сколько ни пытался вспомнить Антикайнен, но развешанных по этим деревьям собак не припоминал.

Он подосадовал на себя за то, что отвлекается от мыслей о предстоящей экзекуции. Надо бы найти какой-нибудь контакт, чтоб сатанинский народ одумался. Завести разговор, что ли?

— Эй, господа, вопрос вам можно задать? — произнес Тойво, неловко поднимаясь на ноги, и подивился хриплости и сиплости своего голоса.

— Ну, — сказал мужчина без папироски.

— Вы Калевалу читали?

Вместо ответа другой экзекутор ударил его кулаком в живот. Это было больно. Тойво закрыл глаза и невольно напряг связанные за спиной руки. Рукам тоже стало больно от веревок, впившихся в кисти.

Когда он вновь открыл глаза, то первым делом пересчитал людей в сарае. Их было пять, не имея в виду его самого. До этого, вроде бы — четыре: два мужика, поп и поэтесса. Теперь из-за косяка двери к ним заглядывал еще один бородатый дядька в потрепанном пиджаке.

— Здравствуйте! — сказал ему Тойво.

— И вам не болеть, — ответил бородач. — Бог в помощь! Чем занимаетесь?

От неожиданности все четыре сатаниста слаженно вздрогнули и обернулись на голос.

— Так, это…, - замялся ударивший Антикайнена мужчина.

— Вора поймали, — нашелся другой и повернулся к Распорядителю. — Так ведь, святой отец?

— Именно, — вздохнул поп и принялся развивать тему. — Ночью в кирху залез, сторож насилу отогнал.

— И стрелять пришлось? — почесал бороду визитер.

— Ну так, для острастки.

— Что же — у вас сторожа револьверами вооружены? Стрельба-то пистолетная была.

Четыре человека переглянулись между собой.

— Слушай, мужчина, что тебе надо? — сказала, строго насупив брови, поэтесса. — У нас тут добровольцы на охране, ты, небось, со своей берданкой на помощь не поспешил!

— Что же эти добровольцы — полицаи, что ли? — не унимался бородач, но, видимо, осмыслив свою фразу, испугался и резко сменил тему. — Так вы ему, этому вору, руку отрубите, чтобы неповадно было.

— Спасибо, дядя, — возмутился Тойво. — А я с ним еще поздоровался.

— Молодец! — нисколько не смутился пришелец. — Вежливый, значит, вор. Правильно говорю, Юсси?

Из-за его плеча выглянул нахмуренный Юсси. Вообще-то, финны редко когда поодиночке разгуливают. Если в лесу встретился один местный житель, то можно быть уверенным, что где-то рядом и другой. Финны всегда ходят парами.

— А еще, говорят, — сказал Юсси. — Раньше церковным ворам носы отрезали.

— Вот уж отдельное спасибо, — скривился Тойво. Видать, не дадут ему помереть спокойной смертью добрые и отзывчивые селяне. Сначала лицо изуродуют, потом конечность отымут, а уж только затем к осине поведут. Как-то неудачно день начинался.

— Точно — вежливый вор, — кивнул головой Юсси и опять скрылся из глаз.

Поэтесса поднялась на цыпочки и что-то прошептала на ухо попу. Тот согласно кивнул головой и пошел на выход из сарая.

— Здравствуйте, люди добрые! — через некоторое время донесся его голос со двора.

— Здравствуй, святой отец! — ответило ему несколько голосов, в том числе и женские.

Вот, значит, и пришли селяне с вилами наперевес. Однако его освобождать они, по всей видимости, не собираются.

— Расходитесь по домам, у нас тут полицейские имеются, так что с вором теперь справимся.

— Ноги ему переломать! — донеслись до ушей Тойво восклицания. — Поджарить его, как следует! Утопить подлеца! За ребро подвесить!

«Черт», — подумал Тойво. — «Как же неловко-то!»

Невиновные чувствуют себя виноватыми, а виновные ничего не чувствуют (фраза из эстонского фильма 2015 года «1944»). Ему отчего-то было стыдно за себя, раз совсем незнакомые люди принимают его за какого-то вора. Им так, вероятно, легче объяснять непонятную ночную перестрелку, легче не вступать в противоречия с «полицейскими» охранниками церкви, да просто — легче не думать.

Деревенские жители — люди приземленные. Может быть, они и не лишены сострадания, не откажут прийти на помощь в тяжелую минуту, но ими непозволительно легко манипулировать. Каждый крестьянин — это потенциальный барыга. Просто у кого-то это дело лучше получается, а у кого-то — хуже. Сбившись в толпу, они предпочитают следовать за каким-нибудь негодяем, все недостатки которого легко гасятся способностью врать в три короба, да высказывать вслух мелкособственнические чаяния той же толпы. Крестьянам не нужно, чтобы им говорили о трудностях, им нужно, чтоб указывали на виновных в этих трудностях. Причем, чтобы не упоминали об их самих. А виновных — действительных, либо мнимых — на вилы.

Поэтому Тойво понимал, что любые его слова, обращенные к собравшемуся народу, будут тщетны. Его уже обвинили, теперь дело за малым: казнить. Любопытно лишь то, что никто даже не заикнулся о том, чтобы сдать его в суд. Ну, вообще-то, суду умные люди никогда не верили, а глупые — подсознательно ему не доверяли, но в случае с Антикайненом — почему бы и нет! Ему нужно было выигрывать время.

— Эй вы, селяне! — крикнул он, что было духу. — Вас дурачат! Судите меня, но не здесь!

Тойво бы еще чего-нибудь крикнул, да захлебнулся словами — поэтесса ужасно ловко ударила его своей ножкой прямо под живот. Это было чрезвычайно больно, парень упал на колени и скорчился.

Тут в сарай вошли еще несколько человек, один из которых, старший, на немой вопрос Чаши только руками развел.

— Не поймали пацана! — сказал он. — Пришлось спешиться, когда догнали его по дороге, потому что в лес он свернул, едва нас расслышал. Там же один кочки, да валуны — не больно-то на лошади поскачешь. А бегает парень — будь здоров! Километров пять его гнали, да все больше отставали. Дьявол, а не человек — так обычные люди носиться не могут.

— Что делать-то будем? — старший огляделся вокруг. — А куда Мессир подевался?

— Местное население успокаивает, — ответила дама. — Делать нечего: этого повесим и разойдемся. Надо какое-то время переждать. Думаю, времени у нас предостаточно, пока второй беглец тревогу в городе поднимает. Потому что, во-первых, не сумеет он все-таки столь быстро до Каяни добраться. А, во-вторых, кто его там слушать-то будет?

— Эй, — подал голос с пола чуть пришедший в себя Тойво. — А как же пытать? Вы же грозились нос мне отрезать, руку оторвать, ноги переломать, огнем пощекотать, водой топить, за ребро поддеть!

— Это кто ему столько наобещал? — удивился старший. — Распорядитель, что ли?

— Мессир, Мессия — какая разница? — возмутился Антикайнен. — Уговор дороже денег.

— Ты вот что, парень, — присел перед ним на корточки главный из новоприбывших людей. — Не придуривайся. Мы, конечно, сатанисты, но не маньяки. Садизм, мазохизм — только по взаимному уговору. Мы свободные люди, для нас насилие — вынужденная мера.

— А я бы над ним поработала! — сказала, вдруг, поэтесса и мечтательно вздохнула. — Уж по кусочкам бы его разрезала.

Произнесено это было таким тоном, что ни у кого в сарае не возникло сомнения в правдивости ее слов. Тойво поерзал по полу. Из всей этой банды полудурков Чаша была самой опасной. И поп тоже. Прочие — марионетки, любители денег и острых ощущений. В самом деле, не могут же все их усилия и проявленное рвение быть абсолютно безвозмездными!

Тут в сарай вернулся поп и провел рукой по лицу, словно вытирая пот.

— Утомился селянам вещать — им казнь подавай! — досадливо произнес он. — Конечно, это можно устроить, вот только потом придется с властями разбираться — кто-нибудь обязательно стукнет в полицию. А нам это надо?

— Теперь что делать? — опять задал вопрос старший. Он снова объяснил неудачу их погони за Ритолой.

— Этого, конечно, повесим, — Распорядитель кивнул, как на бревно, на Тойво. — Но сначала нужно тела наших павших товарищей обрядить. Я договорился насчет гробов, сейчас их привезут. Придется потом усопших по семьям развезти и объяснить внезапную кончину их близких. А затем будем ждать и готовиться к следующему благоприятному моменту. Деньги вы перед отъездом получите.

С этими словами он вышел прочь. За ним потянулись и остальные люди. Только поэтесса слегка подзадержалась. Она подошла к Тойво и, нарочито томно облизываясь, сказала:

— А я к тебе скоро вернусь, и мы поговорим по душам. Чтобы быть повешенным только шея нужна в исправном состоянии, все прочие органы — без надобности. Так что жди меня, мальчишка. Я тебя скоро очень удивлю.

После ее ухода Антикайнен заскучал. И вовсе не одиночество было причиной этой скуки. Он не сомневался, что Чаша вернется, и предстоящая встреча совсем не обнадеживала.

Поэтесса не обманула. Не прошло и часа, как она щелкнула ключом в навесном замке и проникла внутрь сарая. Она плотно закрыла за собой дверь и повернулась лицом к пленнику:

— Скучал по мне, паршивец?

Тойво стоял, упершись спиной в поленницу дров и молчал.

Чаша подошла к нему вплотную и испытующе взглянула долгим взором прямо ему в глаза. Антикайнен вспомнил, как она смотрела на него во время Мессы, и внутренне содрогнулся: да она сумасшедшая! Если поверить в то, что глаза — это зеркало души, то у этой молодой привлекательной женщины в них отражалась бездна. Не космическая, с искорками звезд и росчерками метеоров, не морская, с водой и застывшими в ее пузырьках воздуха лучами света, а бездна могилы.

Именно под прицелом этих безумных глаз Тойво с тоской понял, в чем разница между людьми и прочими живыми тварями на Земле. Человек осознает, что смертен — вот оно различие. Вкусивши запретного плода, Человек понял не только то, что наг, но и неизбежную конечность своего пребывания в этом мире. Через наготу люди рождаются, через смерть они уходят. Это — жизнь. А клич всех попов, зачастую бездумный, просто свидетельствует о первопричине этих качеств, когда-то обретенных человеком: «Аминь (Omena — яблоко, по-фински)!»

Пожалуй, не успеть Вилье с подмогой.

Поэтесса резко взмахнула рукой, и Тойво ощутил острую боль на левой скуле. От неожиданности он даже не попытался дернуть руками, только зажмурился и мотнул головой. По его лицу потекла кровь.

Чаша отступила назад на пару шагов и поиграла перед его глазами зажатой в пальцах расческой.

— Узнаешь? — спросила она.

Как же не узнать: этой штукой он зарезал «умника». Неужели у дамочки хватит ненависти для того, чтобы этой расческой располосовать беззащитного пленника?

— Как тебя зовут? — решился на вопрос Тойво, чтобы хоть как-то потянуть время: нужно было разобраться в намерениях этой ненормальной сатанистки. Хотя бы приблизительно, хотя бы чуть-чуть.

— Лилит! — фыркнула та.

Ах, ну да, конечно — если сука, то обязательно Лилит. Если дура — значит, Ева. Шутка.

— Не хочешь говорить — не надо, но послушай меня, пожалуйста, — Антикайнен старался придать своему голосу всю возможную искренность. — Я никогда бы не зарезал твоего друга. В меня кто-то вселился, вот я и натворил, неведомо что. Поверь мне.

Чаша опустила расческу и замотала головой.

— Что ты можешь мне сказать, парень? Ты еще жизни не видел. Впрочем, есть один вопросик! — она оживилась. — Кем ты был? Ну, кто тебя поглотил?

— Я видел себя чудовищем, — поспешно ответил Тойво. — Я был инсект (insect — насекомое, либо ничтожество, в переводе с английского).

Уж, каким образом в его голову пришло слово из другого языка, он не знал. Но ни тараканом, ни мухой, ни саранчой называть себя не хотелось. А «инсект» — звучит как-то загадочно, почти по-газетному. Это слово возникло в уме, скорее всего, с какого-нибудь печатного номера, распространяемого им в прошлой жизни.

— Что же, знаковое воплощение. Насекомое поглотило ничтожество. Повелитель мух, Баал-зе-Вул, Владыка Севера (почему-то в демонологии именно к Северу «привязан» один из четырех величайших властителей Ада). Если это был именно он, то какой же должен был быть грандиозный успех! А ты все испортил.

Она отбросила в сторону расческу. Антикайнен невольно вздохнул с облегчением, но тут же Чаша достала откуда-то из недр своего одеяния пару крючьев очень зловещего вида. Тойво замотал головой из стороны в сторону так интенсивно, что кровь с его раны на скуле полетела по сторонам.

— Не надо, дамочка, не усугубляйте! — попросил он. — Вам еще жить, вам еще другие миры открывать по своей сатанистской любознательности.

— Что ты понимаешь в других мирах, мальчишка! — она скривила губы в усмешке. — Нам они не нужны, нам нужны всего лишь зеркала нашего собственного (Станислав Лем «Солярис»).

Поэтесса приблизилась к пленнику, поигрывая крючьями.

— Я даю тебе последний шанс уйти, — твердо сказал Антикайнен. — Откажись от своих намерений и будешь жить дальше так, как захочешь.

— А не кажется ли тебе, что ты сейчас не в том положении, чтобы мне угрожать? — разыграла удивление Чаша. — Что, если я не воспользуюсь твоим жалким шансом? Что будет, коль я сейчас примусь рвать тебя на кусочки?

— А вот что! — сказал Тойво и, вытащив некогда связанными руками из-за спины нож, ввел лезвие, словно в податливую мягкую глину, в основание горла поэтессы, прямо между ее ключиц.

Та всплеснула своими крючьями и, отведя голову назад, скосила глаза на рукояти пуукко, торчащей у нее в груди. Она никак не могла поверить в то, что умерла, беззвучно открывала и закрывала рот, уронила на пол свои орудия пыток и, выставив перед собой кисти рук со скрюченными пальцами, смотрела на них, словно не узнавая.

Когда Чаша медленно, будто неохотно, опустилась на грязный земляной пол, Антикайнен сказал ей.

— У тебя был выбор — у меня его не оставалось. Передавай привет Резчику.

Поэтесса конвульсивно содрогнулась, вздохнула и замерла, только левая нога еще какое-то время мелко-мелко подрагивала. Следует признать: неудачно для нее и ее товарища сложился этот визит на Мессу. Сейчас, поди, стоят на ковре перед своим богом и объясняются, как жизнь свою прожили. «Сатана там правит бал, люди гибнут за металл».

Совершенно отвлеченно наблюдая смерть Чаши, Тойво поразился себе, а потом на смену этому чувству пришел испуг. Гибель молодой девушки от его рук совсем его не взволновала! Ладно, убийство «умника» можно объяснить неустойчивым психическим состоянием, вызванным поведением сатанистов. Застреленные на берегу враги — тоже, как бы, неочевидные жертвы: слишком далеко они были. Но живая поэтесса превратилась в мертвую на его глазах!

По идее он сейчас должен заламывать руки и истекать горючими слезами, желудок обязан решительно протестовать и исторгать из себя всю принятую ранее еду, а если таковой нет, то желудочный сок. Ему должно быть плохо!

Да, должно, но плохо не было. Не было и хорошо. Было никак.

Убитая Чаша являлась врагом, причем, врагом откровенным, и этот факт не способствовал появлению сострадания. Антикайнен постарался отбросить от себя все ложные страхи, мол, маньяк он и убийца, и заняться делом. Казнь через повешение никто не отменял!

Еще раньше, будучи на берегу, весь облитый водой, Тойво понимал, какая участь ему уготована. Однако ждать, пока окончательно замерзнет, сложа руки, он не собирался. Парень стащил с торса всю одежду и проделал ножом в нательной рубахе на спине две небольшие прорехи параллельно друг другу. В них он, как в ножны, поместил свой верный пуукко, рукоятью и концом лезвия к телу, и вновь оделся. Теплее от этого, конечно, не сделалось, но не хотелось попадать к врагам совсем уж безнадежно беспомощным.

Несмотря на то, что его поверхностно обыскали, вывернув содержимое всех его карманов, покоящийся между лопаток нож никто не нашел. Ему связали за спиной руки, но это уже не пугало. Едва только враги покинули сарай, оставив его в одиночестве дожидаться визита злобной Чаши, как Тойво, не очень напрягаясь, провел связанные руки через ноги, будто скакалку, тем самым обеспечив себе дополнительную степень свободы, и достал из-за плеча пуукко. Помещенный ручкой между дровами в поленнице, тот легко перерезал путы. Оставалось только дождаться молодую девушку, да предпринять все меры, чтобы она не обнаружила у него обретенную свободу в рамках той несвободы, что имела место.

Вот и дождался.

— Хорошая поэтесса — мертвая поэтесса, — зачем-то сказал Тойво и, не вынимая из ее тела ножа, принялся ее раздевать.

Нет, его целью не было остывающее тело, пусть и прекрасное при жизни — ему нужна была всего лишь одежда. А лезвие он не достал, чтобы кровь из открытой раны не испачкала платье.

Как мог, Антикайнен облачился в женское убранство, сняв свою одежду и свернув ее в узел. Потом прислонил труп Чаши к поленнице и вытащил из ее горла свой пуукко. Кровь потекла, но уже медленно и как-то неохотно. Ее запах пробудил у Тойво позывы к тошноте.

Однако не время для сантиментов и проявления чувств. Следовало немедленно уходить, пока враги не хватились долгого отсутствия своей подельницы.

Антикайнен осторожно выглянул из приоткрытой двери и, неуклюже подобрав подол длинного модного платья, отправился через двор. Одежда поэтессы была тесновата, но это его сейчас не заботило. Его помысел был один — не привлечь к себе внимания.

13. Шюцкор

Лишь только раз на своем пути он оказался замечен кем-то из сатанистов, но тот не посмел к нему обратиться: то ли общение с Чашей считалось недопустимым в этом обществе, то ли от нее и ее закидонов старались держаться подальше. Главное, что в нем не признали ряженого!

Тойво добрался до полянки, где принял свою смерть Финн, и вновь переоделся. В самом деле — женский наряд мало приспособлен, чтобы в нем носиться по лесу. Жаль, что он лишился своего револьвера, но тут уж ничего не попишешь. Теперь надо было добраться до тракта.

Едва Антикайнен двинулся по дороге прочь от зловещей кирхи, как, несмотря на расстояние, до его ушей донесся крик. Точнее, даже, не крик, а какое-то эхо крика. Тотчас же, не пытаясь разобраться в происхождении этого эха, Тойво побежал. Кричать здесь особо было некому, да и повод для вопля мог быть только один: тело поэтессы обнаружили.

Антикайнен не слыл хорошим бегуном, да он никогда и не ставил перед собой задачу научиться быстро и долго бегать. Перебежал с одного места на другое — и хорошо. Отдохнул, как следует, подкрепился, может, подрался слеганца — и дальше побежал. Бегать ему было, конечно, интересно, но не очень. Гораздо занимательнее гонять на лыжах или коньках.

Но в сложившейся ситуации ему ничего другого не оставалось, как мчаться во всю прыть от крайне возмущенных его последним проступком сатанистов. Однако минувшая ночь была насыщена событиями, и они, эти события, отняли у Тойво очень много сил. Голова кружилась, и постоянно подташнивало, ноги передвигались с трудом, как бы он не размахивал руками в помощь. Вилье удрал от конных преследователей, потому что всю жизнь бегал с кем-нибудь наперегонки. У Антикайнена на это сил уже не оставалось. Единственным положительным моментом было то, что ему удалось согреться, избавившись от последствий ночного окоченения.

Наверно, у него от напряжения утратилась вся способность размышлять, потому что звук двигавшейся по дороге повозки заставил его обрадоваться. Организм, отключенный от мозговой активности, вознамерился перевести дух, сесть в телегу и с комфортом уехать прямо в Каяни. О том, кто может управлять этой повозкой, даже тени сомнения не возникало: кто-то участливый.

Так оно на самом деле и было. Бородач, давеча предлагавший отрубить ему руку, был само участие. Увидев перед телегой, которой он правил, присевшего на корточки обессиленного Тойво, он остановил лошадей и сказал:

— Здравствуйте!

Вероятно, научился вежливости от былого пленника из кирхи.

Изможденному Антикайнену голос показался смутно знакомым, и, едва подняв голову, чтобы поздороваться в ответ, он бросился прочь. Броситься-то он бросился, да вот убежать не удалось. Крышка гроба сначала ударила его острым краем прямо под дых, а потом резко плашмя опустилась сверху, ввергнув Тойво в сплошную черноту.

— А еще передо мной вежливым прикидывался! — заметил Юсси, держащий в руках злополучную крышку.

Эти два местных жителя были как раз теми людьми, с кем поп договорился о доставке в кирху гробов. Правда, теперь нужно было на один больше, но поставщики об этом пока ничего не знали. Или, даже, на два. Но ни бородач, ни Юсси об этом не задумывались.

Уже в полном беспамятстве в голове Тойво беспорядочным вихрем закружились слова:

— Another day alone, another pain to hide

It's gettin'hard to hold, it's hurtin'deep inside

Livin'for no-one, given no space to run

There's gotta be someone you gotta keep holdin'on

It wasn» t meant to last, you weren» t meant to fall

And all the photographs you want to burn them all

But goin'down easy isn't so crazy now

Nobody needs you but don't let it get you down.[9]

Он очнулся, когда ему в лицо плеснули холодной воды, глубоко убежденный, что упустил из внимания перед встречей с этими поставщиками гробов что-то важное, что-то определяющее. Тойво даже никак не отреагировал на те слова, с которыми к нему обратился лидер группы, некогда обеспечивающей безопасность провалившейся Мессы — все его помыслы поглощал поиск ответа: что было не так? Поиск не увенчался успехом.

— Ну, парень, нам это и ненужно знать, — снова строго и как-то обиженно сказал главарь.

— Что, простите? — отвлекся от своих размышлений Антикайнен. Его голова раскалывалась на части от боли, в глазах отчаянно двоилось.

— Коли дело зашло так далеко, то твоя казнь — всего лишь первый шаг нашего возвращения обратно к привычной жизни, — изрек человек и повернулся к своим собратьям. — Все ли готово?

— Погодите, погодите! — заторопился Тойво. — Я готов ответить на все ваши вопросы. Как вас зовут, чтобы мне обращаться?

— Нас зовут «Легион», ибо нас тьма, — вылез откуда-то взлохмаченный поп.

— Я Адольф Тайми, — не обращая внимания на Распорядителя, ответил главарь. — Кто за тобой стоит?

Этот Адольф минувшей ночью не преуспел вместе со своими людьми в погоне за Ритолой. Его маленький отряд понес ощутимые потери этой ночью, чего не должно было случиться. Первая жертва Мессы, не считая сноба Резчика, поплатился рассеченной щекой. Это было предупреждение, но ему не вняли, за что и поплатились. Раненного в кирхе боевика позднее пристрелил на берегу озера этот мальчишка, смертельно ранив другого. Все пошло почему-то не так, как должно. А необъяснимая смерть прекрасной Чаши вовсе подействовала на их отделение удручающе.

— Кто бы за ним не стоял, но он проиграл: наш великий покровитель привел его обратно в наши руки, — снова заговорил священник, но его оттеснили в сторону: довольно проповедей.

— Кто? — снова повторил вопрос Тайми.

— Элиас Леннрот, — неожиданно для себя ответил Тойво. — Его бессмертное дело.

В принципе, он не имел никакого понятия ни о самом создателе эпоса, ни о деле, которым он занимался. Что-то надо было сказать, вот он и сказал.

Адольф, напротив, озадачился. Ему по большому счету было наплевать на сатанистов, на евангелистов и всех христиан вместе взятых. О муслимах и прочих религиях он вообще не имел никакого понятия. Но про Леннрота знал не понаслышке.

Дело в том, что родившийся в 1881 году в Петербурге Тайми как бы со стороны присматривался к своей этнической родине, к ее обычаям и известным людям. Как ни странно, люди, где-то проживающие с самого рождения, знают о своей земле меньше, нежели те, кто на эту землю возвращается после некой разлуки. Интерес подпитывает гордость за предков и прошлое. А коренной житель — что? Да ничего — он здесь жил всегда, он здесь будет жить всегда, так что прошлое ему без надобности, только настоящее имеет для него смысл.

Адольф быстро нашел себя в этой жизни. Еще в студенчестве примкнув к анархистам, он так же в студенчестве от них отошел. Дело в том, что разные социал-демократы предлагали больше денег. Особенно их радикальные дочерние образования. Больше учиться сделалось не столь уж необходимо, необходимым сделалось приобретение навыков террористических актов. Для этого очень насущным делом оказалась способность выживать.

К его удивлению такой способностью, известной в узких кругах, был знаменит доктор Элиас Леннрот. Его одиночные рейды по всему северу, неизменно оканчивающиеся успехом, неважно — дал поход результат, либо нет — служили примером для прочих посвященных людей. В том числе и для всегда настроенных на борьбу революционеров.

Поговаривали, что Леннрот обладал древним знанием, стоящим над нынешними религиями и вероисповеданиями. Неспроста для своей жизни он выбрал городок Каяни. Неспроста сатанисты для своей Мессы тоже выбрали Каяни.

Так выходит, что неспроста этот желторотый пацан в одиночку перебил двух человек из его отряда, да еще уничтожил парочку самых оголтелых финских сатанистов?

Но не отпускать же его после такого признания на все четыре стороны!

Придется повесить этого Тойво Антикайнена. С воспитательной, так сказать, целью. Петербургский товарищ Бокий это бы одобрил. Удивительно, что он так быстро ретировался вместе с прочими гостями, хотя к сатанистам, вроде бы, не особо и примыкал.

— Итак, товарищи, настало время покончить с этим делом, — обратился он к прочим.

— Господин Тайми, вы не должны идти на поводу у религиозных фанатиков! — поспешно сказал Тойво. — Отдайте меня под суд, пусть он вынесет свое решение.

— Наш суд уже состоялся, — возразил поп. — Именем сатаны ты должен быть повешен.

— Почему?

— Потому что ты помешал всей нашей церемонии, — ответил священник. — Да к тому же ты виновен в гибели двух наших соратников. Око за око.

Тойво схватили и поволокли к веревке, свисающей с дерева. Антикайнен сам стоять на ногах не мог, а петля висела высоко. Его пытались поднять и всунуть в нее, но это все никак не удавалось.

— Да вы петлю спустите! — не выдержал Тайми. — Чего мучаетесь?

Кто-то из его подручных, кряхтя, принялся отвязывать свободный конец веревки, закрепленный за нижний сук осины. Наконец, в опущенную петлю вдели шею парня, и собравшиеся мужчины приготовились к казни.

— Прошу возможность произнести последнее слово, — сказал Тойво.

— Сейчас не время для последнего слова! — торжественно сказал поп.

Все переглянулись между собой: а когда же, в таком случае, наступит такое время?

Эти случайные слова заставили Антикайнена опять призадуматься: что же он упустил из увиденного перед телегой с гробами?

— Тяни! — возвестил священник и для наглядности махнул рукой.

Два человека Тайми поплевали на ладони и взялись за конец веревки, переброшенный через верхний сук. Они слаженно потянули вниз, и тело Тойво начало подниматься с земли. Не сказать, что он сразу же начал задыхаться, но ощущение было самым неприятным.

В тот же миг Антикайнен, вдруг вспомнил, что же он видел за несколько секунд до беспамятства. Ему примерещилось в гуще кустов лицо человека! Да что там лицо — он видел всего человека, и тот делал два жеста, обращенные именно к нему. Левой рукой незнакомец прижимал свой указательный палец к губам, а правой — выпячивал из кулака вверх большой. То есть, молчи, и все хорошо. Чего же тут хорошего, коль дышать становится все труднее и труднее!

Внезапно веревка ослабла, и Тойво обрушился на землю, услышав перед очередным своим беспамятством пронзительный крик Распорядителя, становящийся тише и тише. Тьма и глухота овладела им, так что он пропустил все дальнейшее развитие событий.

На казни присутствовали все оставшиеся при кирхе сатанисты: четыре боевика Тайми, сам Адольф, да местный поп-ренегат-перевертыш.

Сначала в двух тянущих веревку мужчин из-за деревьев прилетели ножи, тоже — два. Один из них попал прямо в сердце своей жертвы, другой же, скользнув по шее, отскочил, кувыркаясь, на землю. Оба мужчины упали тотчас же: первый — убитый наповал, второй, держащийся за свою шею.

Истошно закричал священник: в плечо его поднятой руки воткнулся топор, едва полностью не перерубив конечность.

Все это произошло столь стремительно, что никто из сатанистов не успел вытащить оружие, разве что сам Адольф прыгнул наземь, в воздухе изворачиваясь, как кошка. Сразу три человека выдвинулось из-за деревьев на место казни.

Все новоявленные участники «показательной экзекуции» по возрасту был чуть младше Тайми. Они не выглядели великанами, но на слабаков тоже не тянули. Один из них тотчас прыгнул к Адольфу и ударом ноги выбил появившийся у того в руке револьвер.

Эффект неожиданности прошел быстро, люди в противоборствующих сторонах были тертые, приученные воспринимать жизнь не так, как ее рисуют извне, а по ее естеству и, соответственно, правде. Нападающие парни добились численного равенства, обороняющиеся утратили свое численное превосходство. Паритет сил распределился поровну.

Тойво смиренно лежал с петлей на шее и ждал своей участи, а над его телом разыгрывались рукопашные баталии. Народ разбился по парам и принялся ожесточенно танцевать. Танцы были сугубо мужские, поэтому не несли в себе никаких показательных элементов.

Первому досталось раненному в шею сатанисту. Он, отсидевшись в стороне, набрался мужества и, оценив свое состояние, как удовлетворительное, попытался провести удушающий прием на одном из незнакомцев. Подкравшись сзади, он ухватил ближайшего к нему человека за шею. По идее другой коллега-сатанист получил шанс нанести какой-нибудь коварный и эффективный удар ногой по тестикулам своего противника, чтобы раз и надолго исключить его из мужских разборок, но такую возможность он упустил. Горюющий поодаль поп резко бедственно взвыл, чтобы, вероятно, привлечь к себе внимание и получить сочувствие.

Ближайшим к нему ухом оказалось ухо сатаниста, которое непроизвольно отвлеклось от драки и такое сочувствие ему оказало: кулаком в висок. Священник, не ожидавший от соратника подобного действия, обессиленный раной и потерей крови, рухнул, как подкошенный. А нечего под руку кричать!

Ухваченный за шею человек не упустил свой шанс освободиться, уцепился за чужие руки и резко дернул головой назад. Раненный сатанист принял удар затылка своим носом, и этот прием не понравился ни ему, ни его носу. Кровь снова потекла из глубокого пореза, оставленного прилетевшим из леса ножом, и просто хлынула из ушибленного лица. Поэтому он и пропустил жестокий свинг в кадык, решительно и бесповоротно поставивший крест на его дальнейшей жизни.

Если до этого момента силы сторон были примерно равны, то гибель товарища и незадачливая участь попа подействовали на сатанистов удручающе. Потерялась вся удаль лихой кулачной драки, появилась тоскливая обреченность, и в голову к каждому из них закралась пагубная мысль: «Скорее бы все это кончилось!»

А у людей, вышедших из леса, наоборот, потерялась стихийность и непредсказуемость побоища. В их действиях все чаще стала вырисовываться некая слаженность. Уклоняясь и парируя удары своих персональных противников, каждый не смущался между делом «приласкать» врага из другой пары, случившейся поблизости. Это, конечно, было не по правилам, но, по сути, какие могут быть правила в драке!

Лишь только Тайми теснил высокого и худого, как жердь, мужчину. Пару раз ему даже удалось уложить его метким ударом на землю, но закрепить успех не получалось. Подбородок, куда выцеливал Адольф, всегда ускользал от прямого попадания. Конечно, измотав, как следует, соперника, можно было рассчитывать на успех, да вот только для этого требовалось время. А его, как предсказывал весь боевой опыт Тайми, могло и не хватить.

Наверно, Адольф слишком увлекся дракой, или, может, наоборот — непроизвольно доверился предчувствию, что ничего хорошего из сложившейся ситуации не выйдет. Поэтому он совершенно выпустил из внимания свой револьвер, потерянный им в самом начале схватки.

А его враг, оказывается, только об этом и думал. И двигался все время, получая жестокие удары, сбивающие его наземь, именно к тому месту, куда этот пистолет упал. У прочих сатанистов, связавших себя в близком контакте, почти клинче, возможности достать свое оружие пока не было. Но их потенциал угрозы все равно делался выше на порядок, нежели у противников. Оторвался от противника, взвел курок, и все — ты хозяин положения. Можно всадить пулю своему обидчику в самое его уязвимое место — в мозги, пусть ими раскинет.

Противник Тайми неожиданно сделал назад пружинистый шаг, почти прыжок, упал навзничь и сразу же с плеч совершил прыжок обратно. Но на этот раз у него в руке уже был револьвер, за долю мига сделавшийся готовым к стрельбе. Он, конечно, сразу же и выстрелил.

И быть бы Адольфу первой жертвой стрельбы, если бы инстинкты не сработали вопреки установкам на драку до последнего вздоха. Он не стал сопровождать своего врага во всех его ужимках и прыжках, а дернулся в сторону, схватил удачно подвернувшийся кусок обвалившегося сухостоя и без замаха ткнул им по только что выстрелившей руке. Револьвер выпал опять.

Но один из соратников Тайми, почему-то самый дальний от них, схватился за простреленную грудь, закатил глаза и с горестным вздохом упал на Антикайнена. Тот даже не пошевелился, продолжая все так же лежать с петлей на шее.

Для Адольфа сделалось все решено: вдвоем им, конечно, не выстоять против троих. Пусть этим занимается кто-то один, а он пойдет лесом, потом полем, потом немного по дороге, потом много на поезде, потом в Тампере, а потом в родной революционной ячейке. С сатанистами было неплохо, особенно учитывая их манеру поведения в голом, так сказать, виде. Но класть свою жизнь на алтарь, пусть даже в виде чрезвычайно соблазнительной перевернутой Чаши, он был не готов.

Тайми дернулся в лес и побежал прочь, для приличия качая маятник, но спиной он чувствовал, что никто по его следам не устремился. Конечно, так оно и было: все сказались заняты последним сатанистом, помогая тому принести себя в жертву своему сатанинскому богу.

— Оставьте его живым! — вскрикнул худой мужчина, когда Адольф ловко скрылся с поля битвы, но было уже поздно. Два удара слились в один, и человек умер со сломанной шеей.

Теперь Черная Месса действительно подошла к своему неожиданному концу. Кончились участники.

Вышедшие несколькими минутами ранее из леса люди после окончания драки несколько минут приходили в себя, восстанавливая дыхание и прикладывая к полученным синякам и ссадинам платки и просто комки не успевшего растаять снега. Нелегко далась им эта победа. Просто счастье, что с их стороны обошлось без жертв.

Но долго сидеть и вздыхать своим людям худой мужчина не позволил.

— Так, парни, — сказал он. — Надо кирху проверить, да прочие постройки, чтобы нам не было неприятных сюрпризов по пути обратно.

Два человека безропотно ушли, взяв в личное пользование все обнаруженное оружие. Конечно, заниматься серьезными розыскными действиями они не собирались — времени на это ушло бы уйма — а беглый осмотр мог обезопасить от внезапного появления какого-нибудь человека, возмущенного гибелью своих соратников.

Вскоре они вернулись к своему командиру с докладом: «ни единой живой души не обнаружено».

— В гробах лежат несколько человек, — сказал один.

— Будто вампиры, либо кто-то привез их на отпевание скопом, — добавил другой. — Все с огнестрелами и колото-резаными ранами.

Они принесли с собой все обнаруженное оружие, среди которого оказался очень древний пуукко.

Худой человек почесал в затылке: дело выходило за рамки приличий. Не сказать, что обилие мертвецов его испугало, но удручал тот факт, что со всеми телами нужно было как-то поступать.

— Мика, — обратился он к одному своему товарищу. — Ты собираешь лапник.

— А ты, Юхани, сбегай обратно к церкви и добудь какую-нибудь материю, чтоб была большой. Ну, ты меня понял, укроем этих, — он указал на тела, которые он перетащил все вместе.

И добавил, горько усмехнувшись, почти шепотом.

— А я захожу сзади.

Худой человек склонился над Тойво и легонько побил его по щекам, пытаясь привести в чувство. Антикайнен глубоко вздохнул, издал жалобный стон, но глаза не открыл. Его обморок плавно перетек в сон: бессонные ночи всегда плохо переносятся в столь юном возрасте.

Все заботы о телах в гробах и телах без гробов они, коротко посовещавшись, собирались возложить на полицию. Скрывать от властей такое количество трупов — значит, тоже совершать преступление. Пусть в Каяни чешут головы под фуражками специально обученные для решений в таких случаях люди.

Конечно, им, как заявителям, предъявят обвинения в первую очередь, потому что так проще всего, но к такому повороту можно было подготовиться заранее.

— Ну, что теперь? — когда они закончили укрывать лапником тела на поляне, спросил Мика. — Честно говоря, Николас, я слабо представляю, что здесь произошло.

— А я представляю, что здесь могло произойти, и меня это пугает даже сейчас, — ответил худой Николас. — Вероятно, не все подвластно человеческому восприятию. Главное, мы живы, да и этот парень — тоже.

Вернулся Юхани с большим куском материи — то ли церковной занавеской, то ли скатертью. Они укрыли ей лапник, завалили углы камнями, подхватили спящего Антикайнена вместе с петлей и веревкой и пошли в сторону основного тракта, где их ждала повозка.

— А чего парня, как висельника тащим? — спросил Мика.

— Ничего: когда очнется, будет лишний повод все вспомнить, — ответил Николас. — Вот и расскажет нам, что тут произошло.

Тойво очнулся ото сна уже на подъезде к Каяни. Ничего не понимая, он огляделся по сторонам, увидел рядом с собой худую фигуру Николаса и сразу же спросил:

— Вы кто?

— О, — обрадовался спереди Юхани. — Очнулся, герой.

Антикайнен руками нащупал у себя на шее петлю и вздрогнул.

— Вот теперь он действительно очнулся, — заметив это, проговорил Николас. — Мы — шюцкор, деточка.

14. Начало большого пути

Тойво достаточно быстро пришел в себя от пережитого. Ему вернули его пуукко, даже револьвер пообещали возвратить, когда он покинет стены этого заведения. Но сначала ему предстояло доказать, что он способен носить оружие. События, предшествующие его появлению в Каяни как бы были не в счет — внеконкурсные события.

В ту мартовскую ночь Вилье Ритола добежал до города быстрее тени. Погоня, что согнала его с тракта, не могла остановить финского бегуна, несшегося по совершенно пересеченной местности, где препятствием служили не только сугробы нерастаявшего снега в низинах, но сучья и пни, риск от столкновения с которыми вполне мог поставить крест на всей его спортивной карьере. Но Вилье мчался изо всех сил, каким-то чудом уворачиваясь от опасностей, подстерегавших его на каждом шагу.

То, что сейчас где-то там, в самом логове сатанистов остался его товарищ, только подстегивало его. Преследователи, сунувшиеся в лес, быстро отстали. Но снова выбираться на дорогу было опасно: его могли подстерегать люди, проскакавшие на лошадях вперед и устроившие там засаду на одинокого ночного беглеца. Поэтому Ритола бежал по лесу до самого пригорода и измотался этим бегом вконец. Если бы не свет луны, да полное безветрие, то ему бы не суждено достичь Каяни, а суждено — проткнуться каким-нибудь особо хищным суком, или переломать ноги о коряги, камни и пни.

Вилье спросил у первой попавшейся молочницы о штаб-квартире физкультурного общества шюцкор. Первая попавшаяся молочница ничего не ответила, потому что, вероятно не выспалась, либо в семейной жизни что-то не задалось. Послала Ритолу подальше и прошла мимо, позвякивая бутылками. Зато вторая, тоже спросонья, не заподозрила ничего превратного в этом вопросе, указала в нужном направлении, где впоследствии и обнаружился небольшой отряд самообороны, представленный одним караульным, семерыми спящими в комнате отдыха курсантами и четырьмя почивающими в спальнях инструкторами.

Караульный, конечно, взял на караул, но от греха подальше поднял по тревоге дежурного инструктора. Юхани, чья очередь блюсти комендантскую службу была в эти сутки, внимательно выслушал довольно путанный и сбивчивый рассказ полуживого бегуна и не послал его в далекие-далекие места, что непременно бы проделали в местном отделении полиции. Напротив, он разбудил всех своих коллег-инструкторов и возбудил их перспективой поучаствовать в настоящей боевой операции.

Каждый инструктор, конечно, отнесся к боевым действиям в центре Финляндии с известной долей скепсиса, но, воочию узрев обессиленного Ритолу, проникались чувством: у кирхи на мысу что-то происходит.

Николас, как командир, не стал мешкать и отдал соответствующие распоряжения:

— Лошадь впрягать, Юхани и Мика со мной. Остальные — по расписанию. Вилье — горячую еду и отдых.

— Оружие какое брать? — спросил Мика.

— Да обойдемся подручными средствами, — ответил Николас. Он верил в секту, но не верил в вооруженную секту. В крайнем случае, сатанисты с ножами. Они разгонят этих извращенцев, освободят товарища Ритолы, схватят главаря и понудят его ответить за убийство некоего Финна.

Вилье, выказавшему намерение ехать с ними, он решительно отказал.

— Ты, парень, свое дело уже сделал. Теперь предоставь физкультурникам-специалистам во всем разобраться, — таковы были его последние слова перед отъездом.

Дело действительно оказалось боевым, даже, пожалуй, излишне. Инструкторам шюцкора хватило ума скрытно пробираться к кирхе, поэтому они оказались свидетелями, как добрые поставщики гробов обошлись с совсем молодым потрепанным парнем: гробовой крышкой ему по хребту, чтобы тот хранил гробовое молчание. Юхани даже сделал парню из кустов несколько жестов, но не был уверен, что тот его заметил.

Дальнейшее развитие событий заставило каждого шюцкоровца пожалеть, что самым серьезным их вооружением являлся топор. Наметанным глазом они определили, что увиденные ими сатанисты — те еще идеалисты. Напротив, они, скорее, были откровенными практиками, натасканными на самые разнообразные практические действия, в основном — с применением жестокости и насилия. Но не оставлять же на произвол судьбы избитого в кровь Антикайнена! Шюцкор своих не сдает и не бросает. А этот парень для их подразделения самообороны — то, что нужно!

Пока они рассредоточивались вокруг полянки, предварительно согласовав примерный сценарий последующих действий, злоумышленники, ведомые попом, успели приступить к акту асфиксии у отдельно взятого человека.

Да, нервы, конечно, получившаяся схватка потрепала, но ее финал принес глубокое удовлетворение: все враги мертвы, только главарь убежал, все хорошие парни — живы, только Антикайнен ранен.

И Тойво, и Вилье приняли курсантами в отряд шюцкора безо всяких раздумий. Даже рекомендательного письма от Куусинена не потребовалось. Хотя, вообще-то, конечно потребовалось, но только для Ритолы. В нем депутат Эдускунты просил отделение шюцкора в Каяни откомандировать «волка из Перясейняйоки» на Олимпийские игры в Стокгольм, как будущую гордость финского спорта.

В общем, Вилье предоставили возможность тренироваться по его профилю, лишь изредка для общего развития привлекая на занятия по стрельбе, рукопашному бою и выживанию в лесу. Шюцкор была организация националистического толка, поэтому всемерно поощрялась возможность заявить всему миру о финском народе. В данном случае, в стайерском беге.

А Тойво влился в ряды курсантов без особых привилегий. Рассказав о Мессе Николасу, он хорошенько выспался, отмылся в бане, отъелся на кухне и — будто ничего и не было: страшный сон. Разве что рубцы от въевшейся в шею петли еще какое-то время оставались напоминанием о сатанистах. В полицию, конечно, командир шюцкора заявление сделал, не упомянув об участии в побоище ни Ритолы, ни Антикайнена. Чего парней травмировать враждебностью, подозрительностью и равнодушием полицейской машины?

Тойво с Вилье виделись теперь редко. Последний отрабатывал свои скоростные навыки по методике Тату Колехмайнена и приходил в комнату отдыха, которую с большим трудом можно было назвать спальней, только для того, чтобы упасть в сон. Антикайнен в это время или караулил, или тоже спал, умаявшись за насыщенный занятиями день.

Отчего-то, едва его жизнь более-менее упорядочилась, он заскучал по матери, отцу и братьям-сестрам. Это было удивительно даже ему самому, потому что, живя дома, он был большую часть времени предоставлен сам себе. Тойво не догадывался, что такое состояние обязательно наступает у любого человека, покинувшего родное гнездо. Неважно, сколь сильно его опекали, безотносительно, какие удобства у него были, но скука, а иногда, даже, тоска знаменует собой лишь то, что детство, увы, кончилось. Пара дней, может быть, чуть больше — и все становится на свои места: другие заботы вытесняют грусть по дому.

Дом, в котором когда-то вырос, делается несколько иным. Вроде бы, все, как и прежде, но нарушается некая связь, уже нет чувства восприятия себя только вместе со своими родными пенатами. Уже сам по себе.

You're not shy, you get around

You wanna fly, don't want your feet on the ground

You stay up, you won't come down

You wanna live, you wanna move to the sound

Got fire in your veins

Burnin' hot but you don» t feel the pain[10]

Все прочие курсанты оказались местными парнями, поэтому через неделю адаптации к графику шюцкора они по вечерам расходились по домам, разве что какой-нибудь караульный оставался отбывать свою караульную повинность.

Их подготовка ограничивалась возможностью действовать только на территории Финляндии. Причем, не городской какой-нибудь, а дикой Финляндии. Каждый из корпуса инструкторов в простонародье именовался «шиш»[11]. И ребят они учили тоже быть шишами.

— Мы должны быть готовы к тому, чтобы без всяких страхов и опасений идти в лес и организовываться в силу сопротивления любому агрессору, — говорил Николас. — Мы не убийцы, но должны уметь убивать. А иначе враг убьет нас. Есть вопросы?

Вопросы, конечно, были. Но задавать их никто не торопился, потому что однажды тот же самый Николас сказал по этому поводу.

— Вообще-то, парни, сколько не ставь знаков вопросов, а ситуация всегда будет одна и та же: ответов нет, есть только выбор (на самом деле это строка из «Соляриса» Станислава Лема). И этот выбор всегда будет за вами.

Никогда не уточнялось, кто же будут те загадочные враги, которым предстоит давать отпор. Сами курсанты считали потенциально опасными три стороны: Россию, Германию и Швецию.

Швеция всегда претендовала на финские территории, а особенно на Аландский архипелаг. Германия — вообще на все претендовала. А Россия, хоть и считалась частью Финляндии — точнее, конечно, наоборот — но своими действиями старалась превратить ее в заурядную русскую губернию.

Сами инструкторы, все ветераны российской гвардии, только посмеивались, когда кто-то из ребят пытался у них уточнить, против кого же им воевать?

— Против японца, — сказал Николас, участвовавший в японской войне под начальством Маннергейма. — Ух, и подлые это людишки, я вам скажу!

— Против румын, — добавил Юхани, получивший осколок в бедро в Плоешти, когда в их палатку какие-то подлецы подбросили гранату. Охрана румынской нефти не должна была нестись российскими иностранцами, только румынами, чтобы те могли беспрепятственно торговать ею направо-налево, в основном немецким евреям.

— Против дикарей с Кавказа, — дополнил Мика, которого когда-то в Пятигорске порезали чечены из Дикой дивизии, обиженные его гренадерским ростом и белым цветом волос.

В общем, конечно, перспективных врагов всегда можно было найти, было бы желание. Но вот ведь какой парадокс — желания такого не было, а имелось некое беспокойство.

Российский император Николай Второй, душка-человек, умница и честность, помазанный на царство в 1894 году, сразу отметился устройством грандиозной и страшной давки на этих торжествах. Жертв Ходынки стенающие родственники опознавали в сваленных с телег телах, а в столице гремел бал, и подвыпившие придворные дамы дружно ржали с пьяными аристократами и «миллионщиками»-промышленниками. Царь-император, конечно, был не при делах, но уж больно при делах был легион его пузатых парней из Думы, возбуждаемых к «действиям» графом Львовым. Продажные думцы оставались безымянными, а к царю летали, путаясь в дворцовых коридорах, проклятия черни, принесенной в жертву во имя нового императора, которому уготовано было поставить точку в деле трехсотлетней династии Романовых.

При Николае Втором с финляндскими законами и обычаями русские сатрапы, как об этом пламенно говорил картавый революционер Саша Степанов, окончательно перестали считаться. На посты сенаторов и губернаторов, не говоря уже о начальниках полицейских ведомств и судей в судах, все чаще назначались разного рода проходимцы. Преимущественно, русские проходимцы.

С другой стороны в Финляндию зачастили подпольщики, либо полуподпольщики — революционеры, одним словом. Они встречались между собой в клубах Гельсингфорса, открытых и закрытых, обменивались мнениями, как лучше взрывать царских «сатрапов» где-нибудь в центральной России, пили бухло и зажигали с революционно настроенными дамами, порой, уподобляясь в этом религиозным «сатанистам». Финская глубинка делалась как бы невидимкой, вроде бы она есть — с финнами, и карелами, и лопарями, но ее — как бы, нет. Ни властные вельможи, ни революционные революционеры не обращали внимания на некий народ, который жил здесь испокон веку. «Чухна белоглазая» — одним словом. Точнее — двумя словами.

Да, вообще, никаких слов не хватало. Недовольство зрело. В шюцкор потянулись за знаниями по самообороне обыватели — из тех, что не имели политических пристрастий и привыкли изъясняться на одном языке.

Нагрузка на плечи инструкторов легла большая, им требовались помощники. Тойво Антикайнен сделался одним из них. В четырнадцать мальчишеских лет он начал объяснять взрослым дядям, куда следует смотреть, коль на тебя лезут с ножом, либо с плеткой-нагайкой, либо вообще — с пистолетом. Многое он сам не понимал, но тупые вопросы от тупых фермеров неожиданно помогали находить верные решения, казалось бы, в совершенно тупиковых ситуациях.

Например, один маслобой поинтересовался:

— А что с собаками-то делать, когда в лесу на дереве сидишь?

— Какими собаками? — удивился Тойво. — Откуда на дереве собаки?

— Собаки, знамо дело, охотничьи. Они, так их растак, под деревом.

А ведь действительно: пришло лихое время, залез шиш на дерево, замаскировался, «кукушкой» стал. Готов из верного ружья завалить врага, наступающего боевым порядком. Непременно — вражеского командира, чтобы внести сумятицу в их нестройных рядах. Его, шиша, человеческому глазу не видно ни шиша. Но пустили неприятели вперед любую деревенскую лайку, привыкшую по пушному зверю работать, та на радостях тут же все вынюхает и непременно облает затаившуюся в ветвях «кукушку». С дерева уже не убежишь, разве что улетишь вверх тормашками, когда стрельнут враги в крону, не особо утруждаясь дальнейшими поисками.

— Собак предварительно нужно ликвидировать, — нашелся Тойво. — В другую местность отправить, договориться как-то.

— С собаками не договоришься, — хмыкнул маслобой. — Для них охота пуще неволи.

— Ну, ладно, с собаками вопрос улажен, — вступил в разговор лесоруб. — Придет враг на хутор — ни одного пса. Подозрительно. Значит, «кукушка» где-то кукует.

— Вот и пусть боится! — твердо сказал Тойво. — Нам же не важно убить, нам важно не пустить.

И все довольны, а особенно Антикайнен-инструктор.

— Далеко парень пойдет! — кивал головой лесоруб.

— В начале большого пути, можно сказать, — соглашался маслобой. — Его ждет замечательное будущее!

Тойво краснел и боялся, что эти слова не про него. Напрасно боялся. Движение шюцкора было ему гораздо ближе по духу, нежели профессия газетчика, либо шорника.

На Vappujuhla (1 мая, издревна выходной день, то есть, vappaa paiva) возле их штаб-квартиры образовался Куусинен. Он долго шептался о чем-то с Николасом, потом предложил Вилье и Тойво присоединиться к нему на пикник возле озера. Ритола попросил разрешения подключиться позже, потому что планировал сегодня определенную работу на тренировке. Ну, а для Антикайнена не существовало никаких запретов в связи со спортивным режимом, поэтому он с радостью ухватился за возможность посидеть возле воды возле костра возле людей и ничего не делать.

— Наслышан о ваших подвигах, — сказал Отто, когда они вдвоем принялись организовывать огонь, в то время, как незнакомые радостные девушки подставляли веснушчатые лица ласковому солнышку, а знакомые инструкторы удерживали их за талии. Видимо, чтобы те, опьяненные весной, не свалились в воду.

Тойво только пожал плечами: было дело.

— Меня интересует в той оргии два человека, — продолжал Куусинен. — Мне бы хотелось, чтобы ты рассказал мне о них все свои наблюдения, ощущения, даже предположения.

— Ну, девушка была очень красивой, — задумался Антикайнен, решив почему-то, что старшего товарища интересует поэтесса и умник.

— Нет-нет, — оборвал его Отто. — Расскажи мне о живых — о том госте из Петербурга и удравшем боевике.

Конечно, на первый взгляд рассказывать про этих людей было нечего. Их общение было кратковременным да и неравноправным. Адольф Тайми — это мускул, а также голова, но без денег. Глеб Бокий — это голова, а также мускул, но с деньгами. Тайми напрягся, когда Тойво сказал ему о Леннроте. Бокий все время с интересом следил за ним своими змеиными глазами, мог, в принципе, учинить препятствия в побеге, но не стал этого делать. Хотя Адольф непосредственно занимался организацией его казни, но Глеб почему-то казался гораздо страшнее.

— Почему? — поинтересовался Куусинен.

— Трудно сказать, — попытался вспомнить Антикайнен. — Словно бы он и не человек вовсе. Глаза у него ненормальные, и взгляд совсем холодный, будто души в теле этого Бокия нет.

Некоторое время они молчали. Потом Отто снова заговорил, словно бы с самим собой.

— С Тайми все понятно: на заработках. Однако кое-что поверхностно знает. С Петербургским товарищем — все загадочно. Кто он такой? Учился в Петербургском горном институте, участвовал в студенческом движении. Работал в Петербургском «Союзе борьбы за освобождение рабочего класса». Член РСДРП с 1900 года. С 1904 года — член Петербургского комитета партии. Налетчик-рецидивист. Двенадцать раз был под судом, в том числе и с обвинением в убийстве. Но никогда не получал обвинительного приговора. Почему?

— Судьи купленные, — ответил Тойво, решив, что вопрос был к нему.

— Чтобы судьи были куплены, их кто-то должен был купить, — кивнул головой Куусинен. — Знаешь, кто их подкупал?

И, не дожидаясь ответа, сам разъяснил:

— Александр Гурджиев, мистик и гипнотизер. Павел Мокиевский, медиум и прорицатель. Петр Бадмаев, тибетский знахарь, вхожий в окружение самого Николая Второго. Зачем всем этим оккультистам какой-то уголовник?

Тут к ним подошли инструктора, подталкивающие за бедра разомлевших девушек. Все сразу же принялись хлопотать с мясом и овощами, перешучиваясь и краснея. Мужчины отпускали двусмысленные остроты, девушки охотно рдели щеками. Тойво тоже краснел, но крепился. Он оказался без пары, но не особо по этому факту расстраивался: его ровесниц здесь не было, а прочие дамы казались ему очень взрослыми. Сейчас перекусит домашней едой, да отправится гулять в город: за месяц с лишним, проведенный здесь, Каяни толком-то и не видел.

К застолью как раз успел прибежать Вилье, галантно раскланявшийся со всеми девушками.

— День-то какой сегодня замечательный! — сказал он. — День, всецело принадлежащий этому миру.

— Ну-ка, ну-ка, разъясни, — сразу же ухватился за тему Куусинен. — С чего ты это взял?

— Так ветра нет никакого! — обрадовался вниманием Ритола. Легко и непринужденно он рассказал всем собравшимся свою теорию. Тойво стало понятно, о чем его товарищ думал, когда в одиночестве наматывал километры на своих тренировках.

По мнению Вилье устоявшиеся объяснения внезапно возникающих ураганов, пассатов и муссонов, а также обычных ветров, из-за разницы температур воздуха, что порождает перепад давлений — чепуха на постном масле. Всякие разные изобретатели и испытатели не могут создать условия возникновения даже самого захудалого вихря, разве что с помощью пропеллера. Хоть тресни, нагревая воздух надо льдом, волос от этого не шелохнется. Разве что лед поплавится.

— Ветер там, где есть сквозняк, — объяснял Ритола. — А сквозняк — это открытая дверь, окно, дыра, одним словом.

— Под мостами тоже сквозняки, — заметила одна из девушек и смутилась. Никто не стал уточнять, откуда у нее такой богатый опыт наблюдений под мостами.

— И что? — не понял Тойво.

— Возникает дыра между нашим миром и другим — получите ветер. Чем больше дыр, тем сильнее дует. Ураганы и прочее, — объяснил Вилье. — Кстати, под мостами всегда нечисть клубится — тролли всякие, черти. Вот там и сквозняки. Понятно?

Все согласились: как не понять?

— А что за миры? — поинтересовался Отто.

— Ну, те, откуда к сатанистам насекомое-монстр лезло, — сказал Ритола и осекся. Не все в их нынешней кампании могли понять, о чем он только что упомянул. И лучше, чтобы никто лишний об этом не знал. Он поспешил сменить тему. — Я сегодня десятку на одном дыхании прошел.

— Какую десятку? — хором спросили девушки.

Пришлось Вилье объяснять, что он бегун, что скоро Олимпиада, что Колехмайнен впереди планеты всей, что десять километров в одном темпе — это круто.

— Значит, ты в начале своего большого пути? — спросила одна из дам.

— Здесь все в начале большого пути, — сказал Отто Куусинен и достал из продуктовой корзины бутылку коньяку. — За это и выпьем.

15. Знакомство с жизнью создателя «Калевалы»

Тойво и Вилье вместе вернулись обратно в Гельсингфорс поздней осенью. Их мир изменился, и это случилось вовсе не потому, что вокруг происходили перемены. Они научились по-другому смотреть на жизнь.

Ритола съездил на Олимпиаду, как мог, помогал там легкоатлетам Финляндии, впервые выступающим независимо от России. Его кумир Юхо Колехмайнен блистал. Второй Колехмайнен, Тату, остался без наград. Но их отношения с Волком из Перясейняйоки сделались крепче, потому что Вилье, как выяснилось, воплотил в жизнь все его разработки, с которыми ознакомился во время краткой встречи в марте.

— Тебе нужно спортивное общество, — сказал Тату по окончании Олимпиады.

— Нужно, — согласился Вилье.

Они расстались большими друзьями, правда, один большой друг не сказал, что у него нет средств, чтобы в такое общество вступить, а другой большой друг не посоветовал, где эти средства добыть.

Конечно, можно было обратиться за помощью в Эдускунту Финляндии, где как раз заседал товарищ Куусинен, но отчего-то Ритола за время, проведенное в Каяни, насытился отвращением к любым пропагандистски-политическим методам достижения цели. В этой стойкости для Вилье было два могучих столпа, которые поддерживали его. Первый — никто в Финляндии, в России, да, пожалуй, и во всем Старом Свете не мог в таком возрасте так бегать, как умел это он. Второй — вся его семья уже жила в Новом Свете, в Соединенных Американских Штатах.

Тойво, пожалуй, не мог быть столь категоричен. У него не было столпов. Его вообще никто не поддерживал. Он разделял точку зрения своего товарища по шюцкору касательно политики, но вместе с тем осознавал, что без пропаганды и политики ему в этом мире не выжить. Точнее — не жить так, как бы ему это хотелось.

А первопричиной нежелания играть в игры взрослых богатых мужчин, то есть в политику, было знакомство с житием-бытием Элиаса Леннрота.

Отто Куусинен просил парней давать ему еженедельные отчеты о деятельности их отряда шюцкора, о настроениях, которые толкали простых финских обывателей вступать в физкультурное общество самообороны и о степени подготовленности выпускников. Это не составляло особого труда ни для Тойво, ни для Вилье. Куусинен просил их делиться именно своими впечатлениями, не ссылаясь на инструкторов или каких-нибудь иных авторитетов.

Парни, независимо друг от друга перенося на бумагу свои наблюдения, непроизвольно начали заниматься анализом настроений, витающих над финским этносом — как уже упоминалось, в шюцкор ака Voimaliitto принимали только коренные национальности. Тогда же они впервые услышали название, которыми честили городовых, чиновных людей, да и всяких разных проходимцев, чья национальная принадлежность расценивалась, как «русские». В сердцах их величали «venarotta», обыгрывая слова «venaja» — русский и «rotu» — род. Результатом обыгрывания являлась «русская крыса». В то же самое время возникло и другое слово «lahtari» (мясник), которым одни финны называли других.

А настроения были таковы: шюцкоровцы очень настороженно относились к «венаротут» и вдвойне настороженно к «лахтарит» (множественные числа вышеупомянутых кличек). Воевать не хотел никто, но обороняться был настроен каждый.

И каждый, кто приходил в их общество, с уважением вспоминал об Элиасе Леннроте. Хотя тот уже почти тридцать лет, как умер, но память о своем знаменитом земляке жила в сердце каждого жителя Каяни.

Если, конечно, поблизости не было никакого попа. Дело в том, что знаменитого собирателя рун перед смертью отлучили от церкви, приравняв «Калевалу» к апокрифам: пусть она, конечно, будет, но в божественных делах не может рассматриваться вовсе. А лучше бы, чтобы этой «Калевалы» совсем не было.

Первым интерес к Леннроту проявил как раз Вилье. Несмотря на то, что никого из родственников Элиаса в Каяни не было, Ритола нашел великое множество людей, помнивших об этом замечательном человеке и великолепном докторе. У Волка из Перясейняйоки было больше времени для одиночества, поэтому он мог получить больше информации. Держать в себе добытые сведения Вилье не умел, да и не хотел. Вот Тойво и узнавал все из первых, так сказать, уст. Пропуская через себя услышанное, у него тоже возникало желание походить на Леннрота.

Будущий систематизатор «Калевалы» родился в Саммати в 1802 году. В тот день в том месте родилось много младенцев, но все они выросли, оставив после себя только долги, либо наоборот — состояния. Но памяти всенародной никто не оставил. Дело, конечно, житейское.

Элиас, когда чуть подрос и научился считать, обнаружил себя четвертым ребенком в семье портного. Читать и считать маленький Леннрот научился самостоятельно, ему едва исполнилось шесть лет, когда он по пальцам уточнил для всех портных в районе количественный состав семьи: папа, мама, я и семь братьев-сестер — все портные. Стало быть — нищие.

Вероятно, люди в Саммати предпочитали ходить голыми, нежели сшить себе под заказ какое-нибудь платье, халат или набедренную повязку. Денег в семье не хватало катастрофически.

«Мама, дай мне хлебушка покушать!» — спрашивал шестилетний Элиас.

«Не дам!» — ласково отвечала мама.

«Ну и ладно», — соглашался ребенок. — «Тогда вы знаете, где меня искать, если нужно будет, вдруг, срочно выполнять наш профессиональный заказ».

После этого он с книжкой под мышкой забирался на дерево, чтобы никто не мешал, и погружался в мир сказок и приключений. К двенадцати годам, когда братство портных, наконец, разрешило ему пойти в школу, не осталось в округе дерева, где бы не посидел маленький Элиас с очередной своей книгой. Там, в сучьях и ветках, кстати, и яичницей можно было перекусить. Птицы юного портного ненавидели.

Зато не было на юго-западе Финляндии книги, которой бы Леннрот не прочитал. Причем, так как шведов вокруг в те времена водилось в изобилии, он научился читать по-шведски. Русские тоже водились, но книги свои они тогда писали исключительно по-французски. На радость Наполеону, погрязшему в бонопартизме. Элиас с младых ногтей недолюбливал авторитаризм, вероятно, привыкнув на своих деревьях к уединению, поэтому к творчеству соотечественников Виктора Гюго никак не относился. Уж лучше — Гомер.

Тогда — латынь. Именно на ней, почему-то, и встречался Гомер. Элиас увлекся стихами древнего и, как говорят, слепого эллина.

Чтобы как-то не умереть с голоду, потому что дикие птицы, не в пример курицам, не неслись круглый год, Леннрот бродил по окрестным деревням, где собирал милостыню, лабал песни на кантеле, флейте, скрипке. Родители его к такому сподвижничеству относились с пониманием, как к одной из форм бизнеса.

Но маленький певец не только сам солировал, он еще и внимал тем песням, что пели взрослые и престарелые дядьки с бородами лопатами. И вот, что интересно: все их вирши неуловимо напоминали гомеровскую манеру стихосложения, то есть, гекзаметр. Эллада, непонятно почему ныне именуемая Грецией, оказалась не так уж и далеко от его родной Финляндии. Да и Гомер, если разобраться, не имя, а «Речь Смертного», обращаясь к санскриту (go — речь, marta — смертный, человек, в переводе). Изображенный на картинках в книгах бородатый человек, очи к небу, играющий на арфе, которая могла вполне легко оказаться и кантеле, словно брат-близнец Вяйнямейнена. Или это и был старый добрый Вяйнямейнен, о котором столько песен сложено в народе? Он же легендарный Орфей?

Чтобы выучить латынь пришлось обратиться к шведско-латинскому словарю, потому что иной учебной литературы не существовало. Совсем скоро ветви деревьев перестали выдерживать груз знаний, что вместила в себя детская голова, и начали ломаться под его растущим телом. Зато в одном из перерывов между занятиями в школе, которые могли длиться и полгода, и даже год, Элиас легко поступил на должность ученика аптекаря в городе Хяменлинна. Он вполне непринужденно мог разбираться в каракулях, которые глупые врачи писали в рецептах на латинице. Умные доктора лекарства заказывали сами.

Короче говоря, все свое детство Леннрот занимался самообразованием, и Российская Империя ему в этом активно помогала. Дело в том, что по окончании русско-шведской войны эпоха культурного шведского владычества в Финляндии закончилась, и ее на правах Автономного Княжества в 1809 году присоединили к России. Русским царям было по большому счету наплевать на народное образование: ни установленных сроков обучения, ни обязательности — ничего. Коль сдал экзамен — иди учись. Если деньги, конечно, на обучение имеются. Началась эпоха бескультурного российского доминирования.

Помыкавшись с иглой портного, с кантеле рунопевца, с весами аптекаря, с сумой нищего, наконец, Элиас в двадцать мальчишеских лет успешно сдал все вступительные испытания в единственный в Финляндии университет в городе Або (Турку). Забавно было то, что одновременно с ним поступили учиться финансово обеспеченные и отлично образованные в своих школах будущие культурные светочи Рунеберг и Снельман. А у Леннрота имелось всего пять классов за партой с перерывами, да экстерном защищенный аттестат зрелости.

Когда он поступил в университет, родители, конечно, вздохнули с облегчением: не надо больше содержать сына, теперь он сам себя содержать будет. Спасибо Российской Империи и лично русскому царю за новые счастливые возможности.

Элиас настойчиво учился, совмещая занятия с работой кем попало. Кем попало мог работать только крайне целеустремленный человек. Когда же наступали каникулы, то можно было вздохнуть свободно и сделаться учителем-репетитором, подводя чад богатых родителей к очередным экзаменам.

Но это ремесло, скорее, было всего лишь страховкой. Основной доход, который мог позволить Леннроту потом продолжать обучение в университете, был, конечно, нелегальный.

Движение товаров, как в России, так и в Финляндии, всегда было двоякое: законное (прибыльное) и незаконное (сверхприбыльное). Элиас, с детства маявшийся по городам и весям в поисках заработков, очень быстро усвоил правило: любые деньги, опускающиеся в карман работника, всегда привлекают паразитов. Даже на пару чужих грошей найдутся охочие люди. Это полицейские самых разных рангов, примыкающие к ним таможенники и налоговики, и просто грабители и бандиты.

Чтобы избежать потери своих кровных средств, нужно было либо самому стать паразитом, либо научиться от этих паразитов уходить без потерь для себя. К первому варианту решения проблемы у него душа — ну совершенно не лежала. Поэтому Элиас бегал, как горная лань, прятался, как ящерица-веретеница, и дрался, как дикий кот. Точнее, убегал, скрывался и отбивался.

Получая свой мизер, как жалованье, он всегда оглядывался по сторонам, пытаясь оценить, откуда придет угроза. Полицаев разных уровней Леннрот научился вычислять с одного взгляда, не считаясь ни с национальностью, ни с гражданским платьем, вдетым в них. Их выдавала глубокая и подсознательная убежденность своей избранности и от этого — уверенность в бессмертии. Бандиты же отличались пустотой в глазах, что свидетельствовало о полном их равнодушии к прочим разным людям.

Зачастую и жалованье выплачивалось лишь для того, чтобы за углом его тотчас же отобрать. Но попробуй отобрать копеечку, заработанную непосильным трудом! Впрочем, и посильным трудом тоже.

Едва к Элиасу выдвигался кто-нибудь с пагубными замыслами, тот всегда старался эти замыслы упредить. Как правило, ситуация возникала без лишних глаз и ушей, что устраивало обе стороны.

— Эй, пацан! — говорил злоумышленник.

Леннрот, конечно, останавливался и изображал на лице счастливую улыбку: все люди братья, весь мир наполнен цветами. Вместе с ней он наносил резкий удар народным карельским оружием кистенем (от kasi — рука, в переводе с карельского) в воображаемый треугольник на лице вопрошающего — подбородок, скула правая, скула левая. Лицо, расслабленное улыбкой, сразу же уходило в мир грез о своем богатстве.

Элиас, как человек ответственный, даже в юности старался полностью обезопасить себя от возможных случайностей. Эмпирическим путем с помощью справочной литературы он выявил, какие именно мышцы способствуют резкости и силе удара в «треугольник нокаута». Их он развивал, развивал, и, в конце концов, развил. Может быть, анатомические учебники и оказали позднее влияние на выборе второго образования.

Скоро и кистень стал без надобности, он научился действовать голыми руками даже при встрече с большим толстым и вооруженным вымогателем. А нож, пусть даже и традиционный финский, Элиас с собой на промысел к людям не носил: нельзя рассчитывать, даже подсознательно, на то, чем нелегко будет воспользоваться. Коли достал лезвие — бей, на испуг врагов не взять. А резать кого бы то ни было не хотелось, потому что не было желания становиться душегубом, хоть самого режь.

Конечно, проще всего было включить ноги и удрать. Но это очень даже могло вызвать подозрение — несущийся по улице незнакомый мальчишка всегда легко спровоцирует у любого местного жителя мысль о воровстве. Нет, угодить под разборки с законодательством, даже если совсем невиновен — себе дороже.

Во-первых, несмотря на золотое правило юриспруденции: «любое сомнение должно рассматриваться в пользу обвиняемого» — каждый самый занюханный судья руководствуется только своим настроением. Известные околосудебные люди известной национальной принадлежности, именующиеся «адвокатами» вполне могут это настроение повысить. Для Элиаса задействовании оных невозможно по определению. Определение просто — нищий.

Во-вторых, несмотря на другое золотое правило юриспруденции: «презумпция невиновности» — каждый самый занюханный судья требует доказать твою невиновность. Виноватить — проще простого, вот доказать, что ты не баран — это, порой, невозможно. К тому же, если никто тебя и слушать не захочет по определению. Определение опять просто — нищий.

В-третьих, несмотря на еще одно золотое правило юриспруденции: «апелляция» — каждый самый занюханный судья уверен, что система своих не сдает. Кому больше доверие при рассмотрении судебной жалобы, переданной в такой же суд: судье, или виновному по определению? Определение и здесь просто — нищий.

Вот поэтому Леннрот с юности старался держаться от судов так же далеко, как и от царя-императора. Уже гораздо позднее он, будучи вполне именитым ученым, составил «Юридический справочник для всеобщего просвещения», признанный вредным всеми юристами северо-западной части Российской империи. В чем же был его вред? Да пес его знает, обычному здравомыслящему человеку не всегда по силе понять казуистику юридический веяний.

Не сказать, что держиморда, получивший в морду от молодого парня, мирился с этим и жил себе, припеваючи, дальше. Нет, он, конечно, искал неделю-другую своего обидчика, наводил справки, тряс за грудки рекомендовавшего Элиаса человека: подать мне этого пацана, я его на две части разорву! Конечно, обидно взрослому солидному человеку пасть от подлого удара сопляка, у которого еще и молоко на губах не обсохло! Да не только пасть, но и частично пропасть! Пропадало содержимое карманов, так называемые, карманные деньги, часы и иное ценное имущество.

Элиас, конечно, за причиненный себе моральный вред брал плату по таксе. Такса всегда была одна и та же: нагрудный карман, внутренний, либо наружный — левый карман — и правый карман. Никакие моральные терзания его при этом не преследовали. На войне, как на войне.

Коли Леннроту доставалось что-нибудь стоящее, то он резко терялся с места своего заработка в просторах необъятной лесной и озерной страны. Коли результатом выходила какая-то мелочевка, то он совсем не парился насчет мести по отношению к себе. В таких случаях всегда имелся шанс вторично подоить обиженного грабителя.

Он даже мог сам выйти на былого нанимателя, чтобы лишнюю песню спеть, либо рубища какие-нибудь сшить. Мол, заработок в три ёре (деньги тогда еще ходили шведские, рублей не хватало) — это предел мечтаний, мол, еще хочу заработать. «Вот удача!» — радовался алчный финский работодатель. — «Сейчас мы этого пацана и сдадим, кому следует».

Элиас отлично понимал, что новой работы для него нет, что при его появлении с разных сторон выдвинутся угрюмые личности, отдубасят его, как следует, и отберут все пожитки. А самая главная личность — та, которую давеча он огорчил хуком в челюсть — еще и лекцию над его бездыханным телом прочитает: так будет со всяким несогласным делиться.

Поэтому заранее в условленном месте «начала работы» делалась рекогносцировка. Можно даже сказать, очень заранее. Леннрот, стараясь быть незамеченным, подготавливал себе пути отхода. Или с окна, если его заманивали внутрь какого-нибудь жилого помещения, либо через забор, если нужда в рабочих руках подразумевала труд на свежем воздухе. Никаких музыкальных инструментов, ни набора портных, он с собой, естественно, не брал. Разве что кистень на поясе, скрытый от посторонних глаз.

Конечно, поквитаться с ним мог и какой-нибудь полицейский чин, из тех, что за мзду малую присматривают за хозяйством вверенного ему лавочника, фермера, либо барыги. Но в таком случае Леннрот, убедившись в этом из своего наблюдательного или слухового пункта, уходил прочь. Рисковать, выступая против полицейской машины, он не собирался. Против отдельно стоящего полицая — пожалуйста. Но те, получив по зубам на «халтурке», неизменно привлекали своих сослуживцев, даже если предстояло разбираться с подростком. Инструкция, наверно, такая.

Однако при нормальном раскладе дел, когда пострадавший убеждает себя, что мальчишка вырубил его случайно, а теперь он традиционно разорвет этого мальчишку пополам, Элиас шел на контакт.

Сначала, конечно, нужно было разыграть испуг и жесточайшее потрясение: простите меня, дяденька, я больше не буду, я вам все деньги свои отдам. Деньги — это было ключевым словом.

— Сколько денег-то у тебя есть, пацан? — чуть снижая свой наступательный напор, спрашивал держиморда и переглядывался со своим напарником. Как правило, и бандиты на разборку с юным Леннротом по финской традиции приходили попарно.

— Отдам вам все свои двадцать крон, — отвечал Элиас.

— Откуда у тебя такие деньги? — фыркал бандит через выбитый днем назад этим самым мальчишкой зуб, но огромная по тем временам сумма туманила его карликовый мозг и мозг его подельника.

— От вас, кролики! — отвечал Леннрот и молниеносно проводил два удара: один — кулаком в подбородок стоящему слева от себя, другой — кистенем по виску стоящему справа. Движения и резкость он отрепетировал до полнейшего автоматизма, и для достижения успеха требовалось лишь то, чтобы оба врага заняли необходимые положения в окружающем пространстве.

Даже если на отлов его приходило три человека, Элиас не смущался: третий, как правило, всего лишь балласт, слабейший, и потому можно было потанцевать с ним позднее с глазу на глаз.

Ну, дальнейшее развитие событий понятно. Плата по таксе, отступление заранее подготовленным маршрутом. Упомянутые двадцать крон редко когда обнаруживались на кармане у бандитов, но найденная мелочь вполне неплохо дополняла заработок.

Таким образом, вся жизнь, описанная в книгах и справочниках, изучалась Леннротом на практике. Чтобы выжить — надо уметь выживать, а чтобы выжить и стать человеком своей мечты, надо выживать по методике, основанной на прочитанной литературе. Именно в ней можно найти всю мудрость жизни. Никакой учитель такому научить не в состоянии. Юноша может быть умным, но быть мудрым — удел стариков.

Поэтому и Вяйнямейнен, о котором доводилось слышать в песнях Элиасу — совсем пожилой человек. Чем ближе к востоку Финляндии он забирался, тем больше рун о «Калевале» ему доводилось слышать, тем непонятнее становилось: что это такое?

Вся культура Суоми оказалась изрядно очищенной от народных преданий. Это, без сомнения, след просветительской деятельности культурной Европы посредством шведских выдумщиков истории. Но Элиасу хотелось знать больше о реальном прошлом, ведь именно в историческом наследии — мудрость веков. Силу человеку добавляют знания. Но где их взять?

Его поиски закономерным образом уперлись в церковь. Все события минувших эпох могли храниться в виде записанных свитков хроник только там. Но церковь двери перед ним не открыла, а беседы с самодовольными и недалекими попами, казалось, запирали эти двери на безнадежно ржавые запоры.

Если бы Леннрот в своем взрослении уподобился бы некому Гаврошу (созданному Виктором Гюго), специалисту по выживанию в совершенно беспощадном мире, то и конец у него был бы такой же. Гаврош, живущий в гигантском муляже слона, неуязвимый и неуловимый подросток из Парижа, все-таки погиб, несмотря на все свои замечательные способности. Ладно, дело обстояло во время революции — но, в принципе, это неважно. Нельзя подрастающему поколению увлекаться взрослыми играми.

Элиас это вовремя осознал. Выживать — это хорошая цель в жизни, выживать для получения образования — отличная цель в жизни, получение образования для движения к Истине — самая главная цель в жизни. Ну, а смерть — это всего лишь итог жизни.

Антикайнену нравились рассказы Вилье об Элиасе Леннроте. Он восхищался исключительной целеустремленностью этого человека. Становилось понятным, какую он преследовал идею — систематизирование народных преданий в народный эпос, все остальное у него получалось попутно. Черт, какую же цель поставить ему самому?

— Пожалуй, я себе тоже поставлю задачу на всю жизнь, — как-то сказал он Ритола.

— И какую же, стесняюсь спросить? — живо откликнулся тот.

— Я буду свободным! — ответил Тойво и обрадовался в душе: слова возникли сами по себе, но это были именно те слова!

16. Элиас Леннрот. Судьба контрабандиста

Деваться в Гельсингфорсе парням было некуда, поэтому они совместными капиталами сняли комнатку в районе Вантаа.

Тойво, вообще-то, мог вернуться под крышу отчего дома, да как-то решил повременить. За время его отсутствия в семье ничего не изменилось, но у него возникло странное ощущение, что это теперь не его дом. Не то, чтобы он стал чужим в кругу своих близких родных, а то, что родные пенаты, вдруг, стали чуждыми ему самому. Вероятно, он просто из них вырос.

Сходил он, конечно, на беседу к Куусинену в редакцию его газеты. Его приняли достаточно тепло, напоили кофе с бубликами, интересуясь дальнейшими планами. Когда же пришел сам Отто — до этого в редакции были только девушки — стало еще теплее.

— Ну, как дальше жить будешь, герой? — спросил его Куусинен.

— Так я с Вилье комнату в Вантаа снял, буду искать работу, — уклончиво ответил Тойво. Он, действительно, пока очень смутно представлял, в какую отрасль промышленности бросить свои крепкие кости?

— В газету к нам не хочешь? — поинтересовался Отто.

Представив себя газетчиком с ворохом листков в сумке за спиной, Антикайнен заскучал. Его состояние не скрылось от внимания старшего товарища.

— В общем, рабочих рук сейчас хватает, вот рабочих голов — как раз наоборот, — сказал Куусинен. — Ты замечательный организатор, ты легко приспосабливаешься к изменению обстановки, так что подумай сам, куда тебе идти дальше.

Вот и весь разговор.

Тойво вышел от Куусинена озадаченный, он, вообще-то, надеялся если не на руку помощи, то на дружеский совет опытного и авторитетного товарища. Подумав, о товарищах, он отправился на Алексантерин-кату, центральную улицу Гельсингфорса, где в роскошном особняке располагалась штаб-квартира столичного отделения шюцкора.

Представительные дядьки в отутюженных костюмах, попыхивая дорогими контрабандными сигарами, лениво переговаривались между собой: «человечка надо бы послать», «человечек у меня там есть», «человечек доложил». В общем, клуб находчивых «человечков». Большие парни их находят, очеловечивают и помыкают по своей воле. Словно в кукольном театре.

— Тебе чего? — к Тойво подошел охранник, лихо закрученными усами и сутулыми плечами, подделывающийся под борца Поддубного.

— А тебе чего? — спросил Антикайнен.

— Слышь, пацан, сейчас одно ухо тебе оторву, сверну его трубочкой и во второе ухо вверну, — пробасил великан и положил руку ему на плечо.

Но Тойво поднырнул под эту руку, оказавшись за спиной охранника, и прошипел:

— А я тебе сейчас оба твоих уха вместе с головой отстрелю.

Для чего он так себя повел — было загадкой. Этот псевдо-Поддубный одним ударом ладони вгонит его в пол по макушку, да и если просто упадет сверху — раздавит, как насекомое. Но что-то в этом шюцкоре его раздражало, что-то вызывало протест, которому невозможно было противостоять.

Его зловещий шепот расслышали все представительные дядьки, переглянулись между собой, и один из них, не повышая голоса, спросил:

— Тебе что нужно, мальчик?

— Я, вообще-то, из отделения шюцкора Каяни, — ответил он. — От Николаса.

Охранник по мановению руки дядьки отошел в сторону, бесстрастно взглянув в лицо Тойво, словно запоминая его.

— Стало быть, к нам на службу поступить хочешь? — поинтересовался еще один из важных людей.

Вопрос слегка озадачил парня, поэтому он, чтобы скрыть свое смущение, сделал несколько осторожных шагов навстречу дядькам. Почему они назвали учебу по самообороне, что само по себе подразумевалось идеей шюцкора, службой? Служат слуги, которые бывают разные: слуги народа, например — это чиновники, слуги отечества — это военные, слуги закона — это разного рода полицаи и суды, слуги от искусства — это актеры на жаловании, встречаются еще просто слуги. Никому в услужение Тойво поступать не собирался.

— Я бы хотел продолжить обучаться самообороне, — наконец, ответил он.

— Ну, от перспективных ребят шюцкор никогда не отказывался, — вкрадчиво, как провокатор, втирающийся в доверие, заметил третий дядька. — Гриша, проводи молодого человека!

Гришей оказался лже-Поддубный. Он кивнул головой, указывая куда идти.

— А что — в шюцкор теперь и русских берут? — невольный вопрос вырвался у Тойво, когда он пошел следом за великаном.

Тот не ответил, открыл какую-то дверь и проговорил:

— Пошел!

В обширной зале стоял одинокий стол. Было бы забавно, если бы этот стол лежал — лежать могут только лежаки. Вдоль стен расположились стулья, не несущие на себе никаких вдавленностей и потертостей от посетительских седалищ. Может, это были какие-то специальные стулья. На столе сидел человек и дрыгал одной ногой. Ага, теперь понятно, почему стулья столь идеально сохранились: на них сидеть нельзя.

— Заполни анкету! — картаво сказал человек и дрыгнул ногой.

Как ему удавалось картавить в словах, где не было буквы «р» — удивительнейшая загадка природы.

— Мойша, — промычал охранник. — Это из какого-то мухосранского шюцкора. С Лапландии, вроде бы. Займись этим.

— Ну, тогда обязательно нужно заполнить анкету, — прокартавил Мойша. — Давай в темпе, а то у меня дел много.

— Непременно требуется формуляр? — спросил Тойво, озадаченный еще пуще прежнего: а финны в этом шюцкоре водятся?

— Обязательно! — сказал Мойша и вздохнул. — Господи, с кем нужно общаться!

— Вы хотели сказать: с кем приходится работать? — Антикайнен не хотел молчать.

— Я сказал, что хотел сказать, — человек соскочил со стола. — В общем, так: пиши, где тебя можно найти, и мы с тобой свяжемся.

— Адрес? — уточнил Тойво.

— Местожительство.

— А где эти анкеты?

Сам бы Тойво обязательно ответил: «В Караганде», потому что заметил стол с бумажками еще на самом входе. Но Мойша сдержался.

— На входе.

— Прямо у двери?

— У, — ответил человек и еще несколько раз повторил, видимо, подыскивая нужные слова. — У, у… В общем, на входе.

Тойво вздохнул и вышел. Непробиваемый человек! Мастер синонимов! Но, сделав несколько шагов от захлопнувшейся двери, вернулся назад и прислушался. «Кгысеныш! Покгивляться гешил!»

Сначала Антикайнен просто хотел уйти, громко хлопнув на прощанье всем, чем можно хлопать. Но потом передумал. «Почему бы не разузнать, что за порядки в столичном шюцкоре? Куусинену это может показаться интересным».

Он взял два листка бумаги — для себя и для Вилье — заполнил их тут же, позаимствовав перо и чернильницу у консьержки, бросил обе анкеты в специальный ящик и ушел, помахав на прощанье рукой невозмутимому Грише. Великан посмотрел сквозь него мертвым взглядом и никак на это не прореагировал.

Тойво шел по улицам Гельсингфорса и размышлял: может быть, плюнуть на все, пойти учиться в университет, отправиться контрабандистом в поход, наняться матросом в море? Уж был бы он, как Леннрот, немедленно бы так и поступил. Но на носу Рождество, везде холод собачий. Куда дергаться до весны? Кстати, что там Вилье рассказывал об студенческих годах творца «Калевалы»?

Учеба Элиаса Леннрота в университете Турку была странной. Философский факультет, где он числился, предлагал знания всемирного масштаба, однако специализации на финском языке, фольклоре и литературе не было. Просто не существовало такой кафедры.

Студенческая жизнь всегда весела, студенческая жизнь всегда сопровождается отсутствием денег, студенческая жизнь всегда быстро проходит. Элиас, легко ориентирующийся в шведской культуре, читающий по латыни, очень быстро ощутил, что чем больше знаешь, тем больше кажется, что ничего не знаешь. А ознакомившись с трудами Хенрика Габриеля Портана, в это уверовал. Портан, умерший в 1804 году в шестидесятипятилетнем возрасте, в ходе своих этнографических изысканий писал, что «все народные песни выходят из единого источника (и по главному содержанию, и по основным мыслям они между собой согласуются) и что, сравнивая их друг с другом, можно возвращать их к более цельной и подходящей форме». Так-то!

Так-то и возник образ Вяйнямейнена, героя песен, которые слышал Леннрот с самого своего детства, промышляя бродяжничеством по финским дорогам.

Элиасу, чтобы не вылететь с университета из-за потери всяческих сил для обучения, вызванного голодом, всегда приходилось искать способ заработка. Философия давалась ему легко, поэтому никто из преподавателей не особо возражал, если он пропускал по уважительной «личной» причине недельку-другую занятий.

Его бродячее детство, случайные и неслучайные дары «по таксе», способствовали возникновению нужных знакомств. Этим знакомым он сдавал по спекулятивной цене излишек часов, зажигалки или какие-нибудь другие карманные прибамбасы. Люди, принимавшие у него подобные вещи, всегда прекрасно ориентировались в ценах, выплачивая половину реальной стоимости. Но уж тут не до привередничанья: с глаз долой — из сердца вон. Ничего изъятого в виде компенсации из чужих карманов Элиас себе принципиально не оставлял.

Сделавшись студентом, найти приработок на стороне стало сложнее. Точнее, такой приработок, где требуется просить милостыню, играть на музыкальных инструментах на потеху толпе, опять же — портняжное ремесло. Да и нападать на рослого и физически развитого парня всякий левый народ отваживался все реже и реже. Даже одурманенные своим бессмертием полицаи.

Вот тут-то и пригодилось знакомство.

Все скупщики краденого, кем по сути своей являлись эти знакомые, знали своих коллег по цеху по всей Финляндии. Не сказать, что они кооперировались в общества, помогали друг другу, но в содействии себе подобным никогда не отказывали. Это бы было не «по понятиям». Также они никогда друг друга не сдавали, удрученно шли при несчастливом стечении обстоятельств в тюрьму в крепости Хяменлинна, но никого за собой не тащили.

В Турку работал оранжерейщиком армянин по имени Яков. Он выращивал цветочки на потеху дамам, оформлял букеты на потеху мужчинам, прививал ростки плодовых кустиков на потеху зимним зайцам. Яков был одним из Шаумянов, занесенных сюда кровавыми брызгами периодических избиений армян, как в Турции, так и по всему миру. Его потомок позднее в финском городе Якобштадте (Пиетерсаари) станет почетным гражданином. Тоже, кстати, разбив сад с кустиками и цветочками.

Яков сразу же вычислил в Элиасе потенциального поставщика, а тот, в свою очередь, вычислил в нем заинтересованное лицо. Да и, в принципе, рекомендации у Леннрота имелись.

— Ну, что имеешь мне предложить? — спросил без лишних предисловий армянин.

— Свою помощь, — ответил финн.

Яков призадумался: скромно одетый парень не выглядел ни простачком, ни слабачком, ни казачком (засланным). В нем чувствовалась изрядная сила и, главное — решительность. Такой человек был способен на поступок. На предательство — не очень способен, разве что после долгой и планомерной обработки соответствующими людьми.

— Поясни, — сказал Яков.

— Готов к передвижению по стране, — предложил Элиас. — По странам-соседям тоже готов. Сроком, эдак, в две-три недельки. Могу доставить груз куда-то, могу груз доставить откуда-то. Все.

Армянин задумался. Конечно, личный курьер ему бы не помешал.

— А что ты умеешь? — наконец, спросил он.

— Могу не попадаться, — пожал плечами Леннрот. — Могу выживать. Да и не подворовываю.

Не прошло и двух недель, как человек Якова разыскал Элиаса в университете, назначив тому встречу с хозяином.

Первым поручением была доставка мешка с табаком в городок Пухос, что находился в пятистах километрах от Турку. Элиас понимал, что это все пока несерьезно, это всего лишь проверка, но отнесся к делу очень ответственно. Ни в этот раз, ни во все последующие он не доверялся незнакомым людям сразу, пусть хоть сколько у них было поручителей. Старательно изучая, по своему обыкновению, местность, он пытался просчитать, откуда может возникнуть угроза, случись засада или облава. При неудаче вся его карьера, зарождающаяся в университете, могла пойти прахом. Это не входило в его планы.

Он учился не для того, чтобы быть контрабандистом, он был таковым, чтобы учиться. Врагов у него меньше не стало, но с ними он как-то свыкся за всю свою прежнюю жизнь. Моральные терзания Элиаса не донимали вовсе, неприятности близким он не доставлял. Ну, а закон — да пошел он, этот закон! Леннрот признавал только те правила, которые принимала его душа. В основном они совпадали с Библейскими заповедями.

Молодые девушки не обделяли вниманием эрудированного, очень остроумного и физически привлекательного парня. Он этим вниманием пользовался, но пока не мог себе сказать, что нашел ту единственную, ради которой нужно жить. Поэтому и принимал правило, что все беды — от женщин. Чтобы такой беды не случилось, надо до нее дело не доводить.

Вот такой вот получился залог успеха у студента филфака университета Або (Турку).

Яков оценил возможности парня по достоинству и начал предлагать настоящие дела.

— Чего по мелочам размениваться? Можно пару заказов выполнить — и несколько месяцев горя не знать, — как-то сказал он.

— Зато горе будет знать тебя, — ответил Элиас. — Ты меня пойми, армянская твоя морда: мне учиться надо. Для твоих дел время требуется. А его у меня на нынешний день — ну, никак нету!

Серьезные заказы — это было золото в любых формах, жемчуг, в том числе и речной архангельский и олонецкий, янтарь с Литвы и Латвии, шелк и пушнина. А также, конечно, дорогие коньяки и сигары в деревянных коробках. Все прочее — часы, столовое серебро, женские шкурки (всего лишь воротники или манто, а не человеческая кожа), порох и затворы к ружьям — относилось к мелочи. Они собирались несколько месяцев в отдельные партии, а потом доставлялись из Турку в Гельсингфорс, или из Гельсингфорса в Турку, где выставлялись в обычных магазинах. Ну, не совсем, конечно, в обычных, а в таких, где можно по схожей цене приобрести чуть поработавшую уже штучку.

— Зачем тебе учиться? — удивлялся Яков. — Ты же талант! Ты же должен в шампанском купаться, с золота есть! А женщины у тебя какие должны быть!

— Какие? — интересовался Элиас.

— Вот такие! — армянин рисовал обеими руками в воздухе форму облака.

— Такие могут быть только у тебя, — смеялся Леннрот. — Они неземные, воздушные. А я человек приземленный, мне многого не надо.

— А что тебе надо?

Хотелось бы ответить на этот вопрос, и, в первую очередь, самому себе.

Элиас привык искать решения, но в беседе с Яковом это не прокатывало. Ни разу он не потерял товар, который ему нужно было доставить по месту, ни разу алчные парни на месте его не кидали, ни разу он не оставил себе что-то сверх оговоренного жалованья. Но все это действительно было мелковато, и уже не казалось серьезным.

— Когда у меня будет уверенность, поверь мне, Яков, я возьмусь за настоящее дело. И ты сможешь найти себе еще одну воздушную женщину.

Первым шагом к этому стала магистерская диссертация Леннрота, написанная им в 1827 году. Руководил его работой профессор истории университета фон Беккер. «Вяйнямейнен — божество древних финнов» — таково было название его труда. Ну, а результата его не было, не считая, конечно, ученой степени. Незаконченная получилась работа, слишком много осталось недосказанного, слишком много хотелось еще исследовать.

Старый мудрый фон Беккер назвал Вяйнямейнена демиургом, участником первосоздания всех вещей в мифические времена, даже представителем наиболее архаичного пласта карело-финского эпохального мира, который создает мир из яйца утки, впервые добывает огонь и железо, делает первую лодку, рыболовные сети и первый музыкальный инструмент — кантеле.

— Вяйнямейнен не нужен этому миру, — сказал он. — На опасную стезю ты пытаешься ступить. Но, коли хватит духу, попытайся — почему бы и нет?

Ну да, опасность существует в любой исследовательской работе — это такой закон природы. Помощи от кого-то добиться очень трудно. Вот вреда — это завсегда, пожалуйста. Чтобы угодить вышестоящему по ступени пищевой пирамиды человеку, можно пойти на все.

Любой цезарь, заделавшийся таковым, неважно какого масштаба, первым делом придумывает себе божественные истории. Скажи такому, что цезарь, кесарь, царь — что, в принципе, одно и то же — слово, наделенное смыслом, так почешет он свой лысый череп и обидится. «Царь — это царь!»

Обиженный цезарь — это плохо, это смертельно плохо. И не объяснить, что на праязыке, именующемся санскритом, слово «kesarin» — это лев, обладающий гривой, а kesara — это грива.

Есть у вас, царь-батюшка, на шее грива, «как у лива», то есть, конечно, как у льва? Нету? Так какой же ты, в пень, помазанник божий? Ты — человек, и ничто человеческое тебе не чуждо. К ангелам, стало быть, отношения не имеешь (у ангелов тоже гривы). Вот тебе и Библия!

Элиас попросился у фон Беккера в академический отпуск на летнее время, чтобы проработать, как следует, вторую часть своей диссертации. Профессор не возражал, ему самому сделалось любопытно, куда клонит его ученик? Самого его клонило в сон, поэтому новая история Вяйнямейнена способна была взбодрить старого преподавателя.

— Ступай, — сказал он. — Удачной охоты, мой друг.

— Ну, удача мне, действительно, понадобится, — ответил Элиас и, сердечно распрощавшись со старшим товарищем, стремглав поскакал к Якову.

— Как жизнь? — спросил он у армянина.

— Эх! — ответил тот и повел носом. — Ну?

— Я серьезно, — сказал Элиас.

— Тогда девять с лишним килограммов рыжего.

— Берусь! — обрадовался Леннрот.

Яков не стал переспрашивать. И время терять он тоже не стал. Он побежал организовывать корреспонденцию.

Почта в то время уже начала работать быстрее, нежели голубиная, поэтому на следующий день он уже имел всю закодированную условными фразами информацию. Она была проста: доставить с Хирсикангаса, где добытое и очищенное ртутью золото формировалось в слитки и слиточки, почти десять килограммов оного, утерянного в начале года при невыясненных обстоятельствах.

Всего-то четыре с половиной сотни километров по лесам и болотам. Сгинувшего золота было достаточно, чтобы полицаи и таможня оставались озабоченными даже сейчас. Эта забота всегда была чревата внезапными обысками, нежелательным вниманием к незнакомцам и проверки всех, даже самых нелепых, слухов.

Да, девять килограмм — это много, в трусы не спрячешь. Надо думать.

Позднее будет составлена вся хронология путешествий Леннрота, каждой экспедиции будет присвоен номер и выставлена качественная оценка: «удачно», либо «неудачно». Об этой поездке «в народ» официально нигде не упоминается, она, как бы, нулевая.

Элиас, когда добрался до Хирсикангаса, удостоверился у ожидающего его на месте человека, что ящик с «рыжим» действительно существует. Тот был закопан под неприметным деревом в лесу и своими размерами явно не соответствовал помещенному внутрь него золоту. Ящик был больше, причем, гораздо больше. Стало быть, кто-то, вероятно, даже осведомленный о золоте человек, воровал его потихоньку, слиток за слитком. И последний раз кража случилась задолго до обнаружения пропажи. По крайней мере, это произошло до большого снега.

В чем причина того, что никто не вывез «рыжее» во время, когда еще не хватились пропажи? Как могли не заметить столь существенную недостачу? Неужели все это провернул один человек, оставшийся неприметным после всех полицейских проверок? Кто из стариков знает древние песни о Вяйнямейнене?

Такие вопросы волновали Леннрота сразу после прибытия на место. И ему хотелось бы их решить до своего отъезда.

17. Элиас Леннрот. «Нулевое» путешествие

Вилье не смог попасть стипендиатом в легкоатлетический клуб Гельсингфорса. Впрочем, он как-то не особо к этому и стремился. Нет, конечно, он все рассказал про Олимпиаду, про свои победы в Перясейняйоки, про знакомство с Колехмайненом, про методику тренировок, но внутренне понимал, что все это впустую.

Во-первых, сейчас был явно не легкоатлетический сезон, а, во-вторых, почему-то не видел своего будущего под флагами с синей свастикой (позднее это сделается эмблемой ВВС Финляндии). Ну, а в третьих, он не знал, что моложавый дядька из секретариата клуба с момента появления Вилье очень косо на него смотрел. И это не потому, что дядька был косым, а потому что однажды ранней весной поиски пикантных ощущений завели его к сатанистам на оргию, где солировали два товарища: Тойво и сам Ритола.

Поэтому Вилье не стал возражать, когда Антикайнен записал их в шюцкор. Дожить до Рождества, а там видно будет. Хотя Тойво не вполне впечатлило посещение столичного отделения Voimaliitto, но он предположил, что в реальности все же дела обстоят просто и обычно. Тренировки, занятия, обучение новичков.

Не прошло и пары дней, как к ним на квартиру забежал посыльный.

— Антикайнен и Ритола? — спросил он.

— Только Антикайнен, — сказал Тойво, потому что Вилье еще не вернулся со своей второй дневной тренировки. — Ну?

— Завтра в шесть утра акция, — проговорил посыльный. — Сбор у текстильной фабрики на Лентокату. Инструмент раздадут там же. Все.

Он испарился, а Тойво озадачился: что за акция, почему у фабрики, какой инструмент?

Тем не менее к шести утра они с Вилье пришли на означенную улицу, обнаружив там еще два десятка крепких молодых парней. Они стояли в очереди, заканчивающейся в крытой брезентом тележке. Хмурый сонный мужик, запуская руку под тент, выдавал каждому подошедшему обрезок водопроводной трубы.

Тойво и Вилье тоже получили свои трубы и повертели их в руках, недоумевая, что с ними делать?

Закончив с раздачей, тот же мужик, видимо — организатор акции, прошелся по толпе парней, ставя галочку в бумажке со списком фамилий. Никто не разговаривал, молчали и новички.

— Ну, пошли? — сказал организатор.

Никто не ответил, но все разом двинулись за главным. Тойво даже заподозревал, что все парни — немые, и они по ошибке угодили в эту молчаливую толпу. Повинуясь стадному инстинкту, они тоже не произнесли ни звука.

Перед воротами на фабрику организатор повернулся к своим людям.

— Работать с русскими, если попадутся финны — то с ними работать особенно жестко, — сказал он.

— А как определить: кто есть кто? — спросил Вилье, нарушив установленное обычаями молчание. Все парни сразу же от него отодвинулись, и Тойво — в том числе. Ритола остался один, словно в зоне отчуждения, и, скрывая смущение, спрятал свою трубу за спиной.

— Хм, — сказал предводитель. — Определить можно по мату. Русские предпочитают материться по-русски. Все, заходим.

Он открыл створку ворот, и парни друг за другом, обтекая его, принялись заходить внутрь.

Тойво и Вилье вошли вместе со всеми. На широком дворе возле задрапированных грубой бумагой тюков с материалом стояли люди. Антикайнен догадался, что все они — рабочие. А где же работницы? На текстильной фабрике обычно работают текстильщицы, но женщин видно не было. Если, конечно, не предположить, что все эти мужики с закатанными рукавами и волосатыми мускулистыми руками — замаскированные девчонки. Но голоса у этих текстильщиц тоже были еще те — будто они всю свою сознательную жизнь жрали понтикку и курили папиросы, а еще каждый божий день орали до хрипоты.

— Нас не запугать! — раздалось со двора сразу несколько голосов. — Шюцкор недоделанный!

— Лахтарит (мясники, в переводе с финского), — поддержали их вопль другие текстильщики. Ну, а кем еще можно их назвать? Только одно предположение, что на этой фабрике работают исключительно мужское сословие. Женское — машет кувалдами в соседней кузнице.

Над головами возмущенных мастеровых неизвестно откуда взвилось красное знамя. И сразу же, словно по команде, полетели камни. Оно и понятно: булыжник — оружие пролетариата, даже такого, как ткачи и закройщики с портными.

— Мочи козлов! — взревел организатор.

Парни, до этого отмахивающиеся своими трубами от летающих камней, бросились в драку. Тойво тоже поскакал вместе с ними, подгоняемый наступающим ему на пятки Вилье.

— Мать-перемать! — закричал большой дядька, оказавшийся на пути Антикайнена, и махнул свинчаткой, завернутой в женский платок.

«Русский», — обрадовался Тойво и отклонился назад. Перед его носом пролетел губительный снаряд, а потом над головой просвистела труба, управляемая Волком из Перясейняйоки. Управлял он ею мастерски: угодил по кисти противника. Тот заругался еще пуще прежнего, но из активной драки выбыл, упал на колени и пополз к выходу.

Дальнейшие события разворачивались таким образом, что позднее никто не мог вспомнить, кто же кого бил, кто от кого отбивался? Замечательно было лишь то, что все текстильщики на предплечья повязали себе красные тряпочки, чтобы не ошибиться, кого лупить. Иначе бы и Тойво, и Вилье могли начать драться против своих же. Вероятно, такое разделение было оговорено заранее. Сегодня красные с повязками, завтра белые.

Победила, конечно, дружба. Едва шюцкоровцам удалось истребить, точнее, конечно — нейтрализовать, красных финнов, русские быстро растеряли слаженность и единение, то есть — дружескую связь и плечо друга. Они начали сдаваться один за другим. Совсем скоро драка затихла, все стояли, сидели, лежали и сопели, исподлобья поглядывая друг на друга. Откуда-то из-за пределов двора до слуха всех долетел, вдруг, вой. Ну, не вой, конечно, в прямом понимании, а так, завывания. Причем, исполнялись они исключительно женскими голосами.

— Все, девочки, — сказал руководитель в изодранном в клочья пиджаке, подойдя к двери в помещение склада. — Можете выходить на работу и больше не волноваться.

Дверь открылась, и во двор, одна за другой, принялись выходить заплаканные текстильщицы. Ни на кого не глядя, они прошли в цех, и совсем скоро оттуда раздалось тихое жужжание станков и механизмов, положенных по описи имущества для работы этой фабрики.

Тойво и Вилье переглянулись, словно спрашивая: ну, как? Антикайнену досталось по лицу, по руке и еще по заду. На левой скуле расплывался большой синяк, каждое движение левой руки сопровождали болевые ощущения, на левую половину своего зада он еще не успел посмотреть, но уже ее чувствовал. И чувство это было не из приятных.

— Тебя, словно с одного бока трамбовали, — заметил Ритола. На нем, как ни странно, не просматривалось ни одного следа былой схватки.

— А тебя, словно бы, здесь и не стояло! — скривился Тойво.

— Стояло, стояло, — возразил Вилье. — Только больше бегало и прыгало.

Шюцкоровцы, расслабляясь, нарушили свой обет молчания и принялись о чем-то вполголоса переговариваться с побитыми русскими. Те, в свою очередь, перестали ругаться матом и, временами что-то объясняя былым противникам, иногда позволяли себе короткие смешки.

Потом организатор акции собрал у своих бойцов трубы в тележку, выдал каждому по двадцать марок, и все принялись расходиться. У Тойво складывалось такое впечатление, что некоторые парни из шюцкора пошли пить пиво вместе с былыми русскими противниками. Только «красных» финнов не было видно — им досталось сильнее всего, и на какие-то забастовки они были теперь неспособны еще долгое время.

Вилье пошел в парк на пробежку, а Тойво отправился в их комнату, чтобы слегка отлежаться.

Кряхтя и морщась, он достал двадцать марок, порадовался им, конечно, но решил, что лучше радоваться лежа. Да, и Элиасу Леннроту, если верить рассказам Ритолы, в свое время тоже приходилось отлеживаться. Причем, не час-другой, а, бывало, что и сутки.

Человек, открывший Элиасу в «нулевом» походе место с золотом, назвался Ийваном. Был он среднего возраста, но выглядел донельзя усталым, словно бы только что с рудников, либо из тюрьмы. Ийвану откровенно быстро хотелось избавиться от золота, будто оно жгло ему тело и душу, даже на расстояния взгляда.

Он очень удивился, когда Элиас, удостоверившись в содержимом ящика, сказал:

— Хорошо. Закапывай его обратно.

— Как? — испугался Ийван. — Почему закапывать? Ты его не берешь? Мы так не договаривались.

— Да мы с тобой вообще никак не договаривались, — ответил ему Леннрот. — Я потом возьму, а сначала мне нужно уладить кое-какие дела в местных хозяйствах. Давай-давай, закапывай. Ты же видишь, я пришел без инструмента, так что мне работать нечем.

Ийван совсем удручился и, безвольно схватившись за лопату, набросал сверху ящика земли, выровняв яму с прочей поверхностью.

— А теперь что? — спросил он, закончив работу.

— А все! — похлопал его по плечу Леннрот. — Иди домой, отдыхай, а я с тобой свяжусь через денек-другой. Тогда и золото заберу. В самом деле, не в карманах же мне его нести? Порвутся карманы.

Они вместе отправились прочь от зарытого клада, но перед выходом на дорогу Элиас остановился.

— Не следует, чтобы кто-то видел нас вместе, — сказал он. — Ты иди, а потом и я пойду.

— Потом мы все пойдем, — горько усмехнулся Ийван и двинулся дальше в одиночку.

Через два дня Леннрота возле одной из усадьб остановили полицаи. Люди в форме были настроены агрессивно, ну, да им по службе положено во всех людях видеть врагов народа.

— Что здесь делаешь? — спросили один из них, щеголеватый ровесник Элиаса, косящий своими манерами под военного.

Конечно, можно было покривляться и тешить свое эго глупыми вопросами, типа «а в чем, собственно говоря, дело?» Однако проку от этого не будет ни на грош.

— Иду на встречу с Юханом Кайнулайненом.

— Это еще кто такой? — обратился франт к своим, вероятно, местным коллегам. Те только пожали плечами, поэтому Леннрот позволил себе смелость уточнить:

— Рунопевец из прихода Кесялахти. Здесь в гостях у родственников, вот я и записываю от него руны.

— Ты что — блаженный? — подал голос, возможно, только для самоутверждения, один из местных полицаев.

«Сам ты — блаженный!» — ответил ему Элиас, в мыслях, конечно же, а вслух произнес:

— Магистр философии университета города Або. Здесь в этнографической экспедиции с научной целью.

Местный служитель закона только сплюнул с презрением и явным разочарованием.

Что же тут сказать — тяжелая у парней работа, нервы, как канаты. Тем более, когда золото из клада ушло у них из-под носа.

Распростившись с Ийваном два дня назад, Элиас тем же путем вернулся обратно к памятному дереву с зарытыми под ним сокровищами. У него действительно не было с собой лопаты, зато в кармане покоился широкий скребок, которым легко можно было копать рыхлую землю. Таким образом, совсем скоро он переложил золото в свою кожаную куртку, связав ее рукава и получив тем самым узел, в который все слитки и поместились безо всякого труда.

Элиас отошел на пятьсот шагов от снова закопанного ящика и поместил сокровище под корни большого пня. И недалеко от дороги, и никто не знает о новом хранилище, кроме него.

Справившись со своей задачей, Леннрот однако не сумел выйти из леса: внезапно вокруг сделалось ужасно многолюдно. Суетливые парни в форме принялись окружать былое место клада со вполне определенной целью: найти, изъять и схватить. Схватить должны были его, а прочее относилось к золоту.

Никто не хватился кражи столь большого количества слитков, вероятно, потому, что она, эта кража, длилась не один год, может быть, даже, не одно десятилетие. Мельком бросив взгляд на сокровище, предъявленное ему Ийваном, Элиас определил, что оно принадлежит разным эпохам: печати на золоте различались. Шведские оттиски преобладали, но на одном из слитков уже стояла отметина Российской империи.

Как удавалось незаметно выкрасть шведское золото — этот вопрос, пожалуй, останется без ответа. Воры, вероятно, уже давно скончались по старости. Дело перешло потомкам, у которых ныне что-то не заладилось. Взяли слиток, подменили его свинцовым бруском, окрашенным в золотой цвет, да не прокатило. Где-то по пути драгоценных чушек в Петербург, либо куда-то в другую часть России, дело вскрылось.

А потомки тем временем задумали завязать с накоплением своего золотого резерва и сбыть его по спекулятивной цене. После такого решения обязательно возникает конфликт интересов: кто-то считает, что делиться поровну — нехорошо, а хорошо — вообще не делиться. Поэтому Ийван, терзаемый совестью, либо сознанием, что обязательно попадется, столь утомлен. Он не мог не сотрудничать с полицией.

Леннрота должны были взять с поличным, чтобы выйти на след золотого трафика, если таковой существует. Но у него по этому поводу были другие мнения. Кто-то проницательный в полицаях при отчете Ийвана понял, что здесь как-то нечисто, черт с ним, с обладателем сокровища, с курьером — само золото бы не упустить!

Элиас, обнаружив, что он теперь в лесу не один, решил, что лучше слегка отлежаться. Он дополз до упавшего от старости, либо от ветра, либо, пес его знает чего, большого дерева, протиснулся между стволом и землей и двинулся прочь от задранных к небу корневищ, извиваясь, как змея. Вокруг него раздавались озабоченные поисками голоса, а он протискивался к иссушенной и осыпавшейся кроне. Конечно, в корнях спрятаться проще всего, но там, вполне вероятно, живут муравьи. Вряд ли на Земле найдется живое существо, способное ужиться с этими насекомыми в непосредственной близости.

Элиас, наконец, занял удобную для себя позицию, укрылся, как мог, мхом и прелыми сухими ветками и замер. Оставалось только ждать дальнейшего развития событий. Очень досадно, что он невольно оказался в самой их гуще.

Люди, участники происшествия, сначала переговаривались негромко, потом же, все, как по команде, закричали. Кричали они всякие гадости: про отношения с чужими матерями, про падших женщин, про неестественные связи между мужчинами и тому подобное. Леннрот даже сумел различить голос несчастного Ийвана, который часто прерывался и сопровождался звуком глухих ударов.

Не нужно было иметь семи пядей во лбу, чтобы определить: они откопали золото. Точнее, конечно, откопали отсутствие золота.

Ну, что же, не видать вам, господа полицаи, теперь этого богатства, как своих ушей. Единственный человек, кто теперь мог называться хранителем сокровищ — был он, Леннрот.

А вокруг него забегали люди. Первое дело, когда облажается начальственный полицай — это устроить вокруг себя суету, которая, по его мнению, должна подразумевать активность: активные поиски ли, активное взаимодействие ли, либо вообще любое активное времяпровождение. Потом находят «стрелочника» — как правило, самого неактивного участника. На него вешают всех собак, которых удается добыть, и в таком виде представляют перед тупой и равнодушной общественностью, а также прокурорами. В случае с золотом стрелочником будет Ийван.

Скоро народу прискучило ходить по окрестностям и искать либо следы преступления, либо случайно оброненный слиток, прискучило заниматься избиением «стрелочника», они потянулись к человеческому жилью, где крыша над головой, на окнах решетки, а столы и стулья прикручены к полу намертво — к цивилизации. Однако возле былого схрона остался караул, уж неизвестно с какой целью. Вероятно, от активной безысходности.

У Элиаса возникло стойкое убеждение, что на ночь засада останется здесь же. Причем, что было самым неприятным, несчастный пикет расположился так близко от него, что было слышно, как они переговариваются шепотом и ругают свое начальство.

Ему нельзя было никаким движением, осторожным, или неосторожным, выдать себя. Надо было затаиться и ждать. Если кто-нибудь когда-нибудь ставил себе такие задачи, то совсем скоро он начинал понимать, что они неосуществимы. Лежать просто так бревном никак нельзя. Надо шевелиться, надо, в конце концов, чесаться. А иначе можно просто сойти с ума.

Элиас понимал, что ближе к ночи все шорохи в лесу будут затихать, так что можно будет и самому пошуршать. Если, конечно, появится настроение сдаться.

Разводить огонь полицаям строго запрещено, поэтому они будут — сама бдительность.

Леннрот знал из прочитанных книг, что полная неподвижность организма достигается только через высокую дисциплину духа. Надо как-то исхитриться и покинуть свое физическое тело, оставив его совершенно бесчувственным. Для этого следует всего лишь отключить член за членом, орган за органом, тем самым нарушая телесную связь с ментальной оболочкой.

Да, члены отключать, конечно, хорошо, если их много. Элиас же многочленством похвастаться не мог, членистоногостью — тоже. Поэтому он решил мысленно отрешиться от ног, потом — рук, потом — от чего получится. Главное при этом — не заснуть, а то во сне люди себя контролируют как-то не очень.

Леннрот постарался сосредоточить все свое внимание на единственной звезде, видимой ему сквозь ветки. Он знал, что это — одна из трех звезд с Пояса Ориона, или, как это созвездие называли в Карелии, на Поясе Вяйнямейнена. Уцепившись за нее взглядом, он всем своим существом потянулся к этой звезде, освобождаясь от происходящего вокруг. Элиас влек себя в черное небо, подчиняясь зову лукаво подмигивающему ему светила.

Сначала он перестал слышать вокруг себя земные звуки. Разве что невнятное бормотанье ночного небосвода, вдруг, сделалось доступно его ушам. Леннрот знал, что так шептать могут только звезды, обращаясь к нему. Он затаил дыхание, чтобы разобраться в словах.

«Сюда», — постиг он их смысл. — «Иди сюда. Иди».

И Элиас пошел, как-то сразу сделав гигантский шаг от земной поверхности до самого неба. Внизу осталось поваленное дерево, лес, Финляндия, Европа, Земля. Но почему-то голос звезды тоже отдалился, уже не понять ни слова, уже только свист в ушах. Так свистеть может только ветер. Так, да не так. Он не только свистит, но еще и прищелкивает. Это не ветер, это — гигантский рогатый череп, зависший в пустоте, клацающий нижней челюстью. От него, как от медузы, щупальца, каждое упирающееся в человека. Это Бог, без всякого сомнения. Но это не Господь, это не Творец. Это Самозванец (см также мои книги «Радуга»).

— Требую тебя! — раздается в ушах дикий вопль, перемежаемый свистом и клацаньем.

Элиас не дрогнул, потому что он понимает: шевелиться — смерти подобно. Ему кажется, что вокруг него сгущается теплый свет, который питает его Силой и Уверенностью.

— Напрасно, — шепотом отвечает Леннрот. — Я не твой.

— Аоуэы! — взвывает Череп и с рогов его сыплются искры. — Яёюеи!

«Раскалился до предела», — думает Элиас, и невразумительные стоны становятся тише.

— Я иду на Свет, — говорит он. — На Тот Свет. В Белый Свет, как в копеечку.

Негодующая мертвая голова осталась где-то за пределами видимости и слышимости, в пределах же образовалась новая фигура, человеческая, с сияющими раскидистыми, словно, оленьими, рогами на голове. Их сияние так ярко, что невозможно смотреть. Или это горящий белым пламенем куст?

Аполлон был северным богом-оленем, а горящим кустом был Пастырь Моисея. Догадка, столь смутная, еще не успела его напугать, как он сам, непроизвольно, произнес: «Да светится Имя твое, да приидет Царствие твое» (Евангелие от Луки, гл 11, стих 3). Только вот Элиас не узнавал своего голоса: скрипучий и блеющий. Да это вовсе и не он говорит! Это козел!

— Йоулу-пукки, — сказал Леннрот козлу. — Что за дела?

В его детстве на Рождество приходил не Санта Клаус, а Рождественский Козел, который больше карал, нежели поощрял. Дед в шубе с обязательными подарками приходил только к богатым. В их бедняцкой семье подарки нужно было заслужить.

— За козла ответишь! — проблеял козел, посмеялся и пропал.

Остался только Свет и он сам. Элиас хотел, было, двинуться навстречу яркому, теплому и манящему свечению, но передумал. Ему вспомнилось, что бывалые люди говорили о смерти: умерший человек всегда идет на свет. Сделалось даже несколько боязно оттого, что этаким образом можно увлечься и обратно к своему телу уже никогда не вернуться.

— Действительно, — сказал он, чтобы просто что-нибудь сказать. — Римский Папа Григорий Первый наставлял своих последователей, чтобы те молились Сыну божьему, а не Богу Солнцу (в шестом веке).

— Ну и что? — спросил Свет.

— Да вот, размышляю: зачем?

— Не Господь, либо Самозванец выбирает людей — люди сами выбирают в кого верить, и кто к кому «прилепится», — сказал человек с мохнатыми звериными ногами.

— Но Истина — одна! — заметил Элиас.

— Истина — это всего лишь свершившееся дело, каким бы оно ни было, — отреагировал похожий на сатира человек. — Ты кого выбираешь: Пана или Пропала?

— Пана! — без раздумий ответил Леннрот.

— Ну, тогда не все еще потеряно, — человек со смехом толкнул его в плечо. — Возвращайся в Хирсикангас!

Тотчас же свет стал стремительно отдаляться, только голос остался, обернувшись эхом.

— Тьма всегда приходит с востока! — изрек он, а Элиас, обернувшись назад, увидел, что оба охранника возле былого места клада клюют носом. Один совсем клюнул, другой терял в борьбе с этим свои последние силы.

Леннрот глубоко вздохнул и обнаружил себя придавленным все под тем же деревом. Все части его тела занемели от долгой неподвижности. Но теперь можно было осторожно выбираться — в том, что его не заметят, он был уверен. В этот предутренний час сон имеет над человеком самую большую власть.

Двигаясь одним туловищем, он постепенно разогнал кровь по всему организму и подполз к тому месту, откуда можно было бесшумно, не задевая ни коры, ни сучьев, скользнуть в сторону, подняться на ноги и убраться восвояси.

Спокойных снов, дорогие товарищи полицаи!

18. «Нулевое путешествие» (продолжение)

Существует обывательское мнение, что в Финляндии добывать золото невозможно. По крайней мере, в промышленных масштабах, потому что его мало. А если возможно, то лишь в округе Инари в Лапландии. Однако в каких-то девяносто километрах от Каяни находится местечко Хирсикангас, где однажды с песка, заросшего вереском (так, собственно говоря, и переводится слово «kangas» с финского) один чудак поднял самородок весом в двести грамм.

При шведах старатели ни шатко, ни валко намывали здесь десяток-другой килограмм золота в год. Плавили в маленьком заводике, более похожим на сарай, очищали его от примесей через ртуть, да отправляли, куда следует. Конечно, все это несерьезно, вот на севере — там, конечно, и старателей больше, и золотой песок, соответственно, богаче. Но его все равно привозили в Хирсикангас, чтобы плавить.

Когда же пришли русские с царем-батюшкой во главе, то золотодобыча пошла на самотек, то есть постепенно сошла на нет. Заводик, размещенный в сарае, начал хиреть, а потом и вовсе переключился на переработку сы-ма-го-на, то есть, понтикки. Вплоть до «сухого закона», когда его торжественно под улюлюканье взлохмаченных решительных дам сожгли к чертям собачьим.

Элиас, выбравшись из-под ствола, не стал дожидаться, когда немота в конечностях сменится болевым покалыванием, а двинулся в путь. Шел он очень медленно и неуклюже, зато совершенно бесшумно. Со стороны могло показаться, что это шествует Железный Дровосек, возвращаясь в свою страну Оз. Но полицаи, устав бороться с холодом и сном, наконец-то, под утро пригревшись, сладко и беспечно спали: им самим такие караулы сто лет не вперлись.

Они сидели совсем близко от места прятки Элиаса, но даже ухом не повели, когда он прокрался мимо. А тот выбрался из леса, покрутил руками, поприседал ногами, пошевелил ушами — словом, сделал все, чтобы разогнать в жилах застоявшуюся кровь.

«Тьма всегда приходит с востока», — вспомнились последние слова, донесшиеся до него из того нигде, где ему удалось коротать ночь. Леннрот не удивлялся своему новому опыту, он верил, что все его видения — не сон, а самая настоящая реальность. Просто реальность эта — другая.

Череп, Свет, Самозванец, Господь — это не бред. Это тайна, которой нельзя делиться ни с кем. Люди не поверят не то, что тебе, зачастую они сами себе не верят. Так проще жить. Сдал в церковь деньги, они тебе — леденец, все, считай, верующий. В кого веришь, почему веришь — это уже вредные вопросы. Лишь бы деньги исправно отчислял.

Элиас не бросился тотчас же нанимать повозку, грузиться золотом и скакать, отстреливаясь от наседающих полицаев. У него остался нерешенным еще один вопрос о рунах про Вяйнямейнена.

Тщательно выправив свое платье, нацепив на лицо чудаковатое выражение, он отправился на местную рыночную площадь — перекресток дорог, возле которой собирались для торговли производимыми товарами разные люди с разных усадеб. Его вопросы показались забавными для местных жителей, но никто не отнесся к ним враждебно, вероятно, потому что не видели в них вреда. Разве что случившийся поп нервно раздул ноздри и обозвал его «бездельником».

Оказалось, что народ знает много старых сказок и преданий. Оказалось, что народ совершенно бесплатно может поделиться с ним своими знаниями. Оказалось даже, что знаменитый рунопевец из Кесялахти завтра должен прибыть к своему родственнику.

Элиас увлекся разговорами, записывая имена и поступки былинных героев в свою тетрадку, с которой, собственно говоря, и началась всемирно известная «Калевала». Мысли о золоте совсем вылетели из головы, вместо них прилетели другие — в основном, в виде вопросов.

Полицаи, остановившие Леннрота на следующий день, тоже имели немало вопросов. Не скрывая презрения к человеку с тетрадью за пазухой, они все же не позволили ему продолжить свое дело и встретиться с Юханом Кайнулайненом. Зато предложили другую встречу — с несчастным Ийваном и еще каким-то очень удрученным дядькой.

Удрученность последнего была видна невооруженным взглядом: сплошной синяк вместо лица, натужное дыхание, вероятно, по причине травмы грудной клетки.

В участок, где происходила эта встреча, Элиаса доставили со всеми почестями: с оковами на руках, с грубыми толчками и оскорблениями. Он узнал, например, много нового для себя из жизни своих предков-родственников, которые, оказывается, не были людьми. В лучшем случае, обезьянами, в худшем — собаками. Но его не били.

Ийван сразу же опознал в Леннроте «золотого курьера», в подробностях описал их последнюю встречу. Побитый дядька только сказал «сука» и отвернулся к стене. Уточнять, к кому относилось столь лестное определение, никто не озаботился.

— Итак, господин студент, говорите все, как на духу, — сказал полицейский щеголь, видимо, назначивший себя самым главным. — Излагайте по порядку, куда дели золото, кто вас отправил, и каким образом вы намерены были это золото передать.

— А иначе будем говорить по-плохому, — встрял в разговор пузатый полицай. В принципе, за исключением молодого франта все они были с брюшками — такая уж у полицаев доля. — Сделаем с тебя копию вон этого.

Он кивнул на избитого человека, а тот даже головы на эти слова не повернул, просипел лишь «сука» и опять ушел в себя. Вероятно, он и был тем самым подельником, преданным Ийваном, уж, неизвестно по какой причине.

— Я здесь с заданием университета Або, — пожал плечами Элиас. — Золото видел, когда Ийван пытался мне, как человеку приезжему и новому в этих краях, его втюхать.

— Ну, и? — напрягся щеголь.

— Да нету у меня таких денег, — пожал плечами Леннрот. — Ошибся во мне господин хороший.

Он был готов к тому, что его ударят, поэтому не испытал никакого шока, получив оглушительную затрещину. Поднявшись на ноги, Элиас помотал головой из стороны в сторону и поинтересовался:

— Это царь вас научил так драться? Вы меня бьете с его одобрения?

— Причем здесь наш государь? — искренне удивился молодой полицай. — Вы — преступник, значит, вы понимаете только такое обращение.

— Разве был суд? Кто меня назначил преступником? — Леннрот сохранял полное спокойствие.

— Так он умник, стало быть! — обиделся полицай, ударивший его в первый раз. Почему-то для всех государевых людей любой умный человек становился личным врагом. Такая традиция со времен начала Истории.

— Сука, — опять сказал побитый. На это раз, вероятно, его слово можно было отнести к этой самой «Истории». Мысли в отделениях полиции у всех здравомыслящих заключенных сходятся.

— Да я тебя по стенке размажу! — опять взвился полицай.

— Слишком много свидетелей, — ответил ему Элиас и легко уклонился от удара по уху. — Придется всех размазать, мало ли кто когда-нибудь проговорится. Коллеги ваши всегда готовы подставить, когда дело обернется совсем другим образом. А оно обернется, смею вас уверить!

Полицай еще раз ударил и опять промазал.

— Все! — сказал щеголь. — Хватит!

Ему, казалось, менее всего хотелось замараться в чем-то предосудительном на взлете своей карьеры.

Через сутки бестолкового сидения в камере Леннрота выпустили. В самом деле, если бы полицаи убивали всех, кому они не доверяют, всех, кто им не нравится, то на Земле не осталось бы людей вовсе. А последний, самый злобный полицай, покончил бы жизнь самоубийством.

Пока Элиас сидел взаперти, знаменитый рунопевец укатил домой, но диссертант получил новое направление для своих поисков: искать и слушать людей, типа Кайнулайнена. Раньше, в пору голодного детства, он в своих скитаниях уже встречался с такими мастерами народных песен, вот только не додумался в то время записать их фамилии и место жительства. Теперь бы можно было целенаправленно их навестить и заново послушать.

Однако он продолжил ходить от одной бабки к другой, от одного старика к другому. Материал для второй части диссертации собирался в нужном ему объеме. Леннрот, размышляя над рунами, решился пользоваться методом соединения строк разных песен. Он знал, что русская фольклористика, ее научные круги, состоявшие сплошь из немцев, такой прием отвергла, как ненаучный. А какой в науке подход считался научным? Который отвечал определенным результатам? Кто-то должен же был эти результаты определять, в зависимости от политического, так сказать, момента.

Ну, и ладно, пусть наука наукой, а он займется своим делом. Леннрот обращался к запискам именитых Готлунда и Топелиуса, что только дополняло его взгляд на древний народный эпос. В том, что и Вяйнямейнен, и Илмарийнен, и Лемминкайнен, и старуха Лоухи, и бандит Куллерво были персонажами именно древнейшего народного эпоса, у него не осталось никаких сомнений.

Но золото! Почтовые голуби, как уже упоминалось, были не в обиходе, почтовых крыс не придумали, а на обычную почту в делах с сокровищем надеяться не следовало. Вероятно, Яков на своем месте уже извелся весь, ожидаючи. Ну, ничего, подождет, торопиться в нашем деле смерти подобно.

Элиас не стал нанимать себе подводы, чтобы двинуться на ней в обратный путь. Зачем одинокому исследователю из университета нужна телега, либо лошадь, коли имущества у него — всего-то мешок за плечами? Вывести скупленный товар? Но что может быть приобретено в начале лета в таких размерах, чтобы его вывозить телегами?

И пешком двигаться тоже опасно: налетит полицейский разъезд, устроит досмотр и возьмет его тепленького. Отношения с полицаями у Леннрота не задались, так что сомневаться в «особом» отношении не приходилось. Особенно после того, как Элиаса освободили из полицейского участка.

Его просто выпинали за дверь, и самый драчливый из полицаев приложил к этому свою ногу.

— Свободен! — сказал он и так лягнул Леннрота под зад, что любая лошадь бы обзавидовалась. Элиас вылетел из двери пулей и растянулся на улице в грязи. Все, вообще-то, можно стерпеть. Даже унижение. Но унижение терпеть — себя не уважать.

Под самый вечер, когда служивый народ из полицейского участка начал разбредаться, кто куда: командированные — по местам расквартирования, здешние — по домам — к злобному местному полицаю из тени дерева выдвинулась фигура.

— Ку-ку, — сказала фигура голосом Леннрота.

Полицай удивился, но не испугался. Обернувшись на голос, он тотчас же признал человека, и его удивление моментально переросло в раздражение.

— Ну? — спросил он и набычился.

— Пинок — это было лишнее, — доверительно сказал ему Элиас.

— Да я! Да ты! — полицай даже захлебнулся словами от возмущения. — Я полицейский!

— Сейчас — нет, — возразил ему Леннрот. — Сейчас ты просто мужик с пузом.

У него на языке крутилось очень много сочных эпитетов, но он от них мудро воздержался: не следует оскорблять человека, следует на него воздействовать.

Элиас легонько ударил ладошками по ушам полицая, отчего тот немедленно схватился за голову и слегка присел. Тотчас же стремительно оказавшись за его спиной, Леннрот сильно пнул своего обидчика в выпяченный зад. И сразу же ушел, поборов, вдруг, возникшее намерение обчистить полицейские карманы — что поделать: привычка.

Если за ним кто-то и охотился в последующие дни, то Элиас ловко избегал охотников: лесов вокруг было много, а мстителей в форме было мало, потому что все они вместе с подмогой старательно занимались поисками пропавшего золотого запаса Хирсикангаса.

Леннрот, общительный и остроумный, оказывался желанным гостем во многих домах, где жили старики. Тем было за счастье вспомнить молодые годы и песни, которыми они делились тогда друг с другом. Он сделался узнаваемым жителями по всей округе, порой, даже, оставаясь ночевать у гостеприимных хозяев. Те, в свою очередь, рекомендовали ему посетить своих знакомых и родственников.

Бдительная полицейская машина, конечно, не упускала его из поля зрения, как самого главного подозреваемого. Но и она приелась следить, как университетский диссертант ходит от дома к дому. Брать Леннрота было, вроде бы, не за что.

Но внезапно странный собиратель народных преданий пропал, сгинул, словно под землю провалился. Полицаи с опозданием бросились искать. Да где там!

А там — это было в лодке, которую Элиас нагло умыкнул у беспечных хозяев. Воровать — стыдно, за это даже руки, бывало, отрывают, но ничего другого не оставалось. К тому же лодка, присмотренная им, была старой и рассохшейся оттого, что в этом году ее еще не спускали на воду.

Сначала он перевернул ее в нормальное положение и столкнул в озеро, где она тотчас же наполнилась водой. Теперь дело оставалось за малым: незаметно обзавестись веслами и также незаметно прибрать к рукам золото из своего тайника.

Все это он проделал на ночь глядя, потому что в белую ночь глядеть было легко, как днем. Доски лодки распухли от воды, щели потеряли свою актуальность, так что, вылив из нее всю воду можно было ехать, куда глаза глядят. Предварительно той же ночью он извлек спрятанное золото и поместил его в припасенный по такому случаю кожаный мешок.

Элиас отплыл на умерший закат, или не родившийся еще рассвет. Ехать нужно было на юг, поэтому закат-рассвет роли не играли. Если удастся достичь Йоэнсуу, то к Сайме добраться несложно. Настроение взмыло к наивысшему своему подъему, пусть потом, конечно, неминуемо случится спад, но пока хотелось петь.

I'm a soldier of freedom in the army of men

We are the chosen, we're the partisan

The cause it is noble and the cause it is just

We are ready to pay with our lives if we must

I'm a soldier of fortune, I» m a dog of war

And we don» t give a damn who the killing is for

It's the same old story with a different name

Death or glory, it's the killing game

Nothing gonna stop them as the day follows the night

Right becomes wrong, the left becomes the right

And they sing as they march with their flags unfurled

Today in the mountains, tomorrow the world

Gonna ride across the river deep and wide

Ride across the river to the other side.[12]

В канун Юхануса (Иванова дня) финский народ традиционно ездит по озерам на всяких плавучих средствах, упивается вусмерть, а особо нажратые падают при этом за борт. Самые невезучие из них тонут, прочие же плавают и булькают. Элиас был самым первым, кто в преддверии праздника забрался в лодку, но ни напиваться, ни тонуть не собирался. Главное, что его в связи с традиционными торжествами не хватятся пару дней. И лодки не хватятся — мало ли кто на ней пьяным решил поездить.

«Gonna ride across the river deep and wide». Из одной ламбушки он переезжал по узеньким протокам в другую, добирался до озера и плыл себе дальше. Остановиться, чтобы перекусить и отдохнуть он не решался. Надо было сделать отрыв от возможных преследователей.

Чем гуще делался вечер, тем активнее резвился празднующий народ. Те, кто днем не утонули, выбрались на берега и запалили костры. Они продолжали глушить сы-ма-гон, а девушки при этом — те, что смелее — начали избавляться от лишних одежд. Это не значило, что такое действие было побочным эффектом алкоголя, это значило, что так было по обычаю.

Парни к голым девчонкам не допускались на расстояние одного броска топора, поэтому кто-то из них прятался в кустах с комарами, чтобы вдоволь наподглядываться, а кто-то сам распалял костер до неба. Далее предстояло прыгать через огонь, а в случае легкого подпала выступающих или свисающих во время прыжка частей тела можно было, опять же, кидаться в озеро. По старинному обычаю так люди причащались, либо, вовсе — крестились огнем и водой. Хотя причащался народ по обычаю еженедельно в банях: там пара и жара тоже было в достатке.

Раньше, бывало, для завершения обряда крещения прикладывались к мечу, то есть, крестились огнем и мечом, но нынче мечей поубавилось, а с церковными крестами такое не прокатывало. Невозможным сделалось найти хоть один настоящий Ulfberht в дедовом оружейном сундуке, да и вообще — любой меч. Закончилась эра рыцарства. Соответственно, и обычай посвящения в рыцари в ночь под Юханнус утратился. В самом деле, не столовым же серебром крестить!

Для Элиаса празднества в эту летнюю ночь были не в новинку, но принять участие в них он никак не мог. Уже глубоко за полночь, когда самые стойкие пьяницы лишились сознания, а самые пылкие из голых потеряли жар своего тела, он позволил себе пристать к уединенному берегу. Только ступив на сушу, Элиас понял, как же он устал и проголодался.

Первым делом он закопал под осиной золото, вторым делом — соорудил себе костер и поставил греться воду, третьим делом он золото откопал обратно.

Сегодня, в ночь на Юханнус, цветет папоротник, земля открывает свои клады. Также вероятно, что она может эти клады и забирать. Леннроту меньше всего хотелось проверить это суеверие на самом себе. Поэтому он не поленился забраться на эту же осину и уложить мешок с сокровищем в развилок сучьев, надежно-пренадежно его там закрепив.

Попив горячего кофе, перекусив кинкой с хлебом (бутерброд с ветчиной), Элиас пригрелся возле огня, да и заснул.

Во сне было хорошо: чьи-то мохнатые руки копали землю, где изначально покоилось золото, чьи-то мохнатые руки рвали у него из-за пазухи тетрадь с рунами, чьи-то мохнатые руки душили его за горло. Элиас силился проснуться, да не мог. Тогда он попытался присмотреться к этим беспокойным рукам — не могут же они быть сами по себе? Но хозяин их из вида все как-то ускользал. Было бы зеркало, тогда бы увидел. Или наоборот, его бы увидели. Вий бы увидел.

Леннрот прижимал тетрадь к телу и одновременно пытался сбросить удушающие объятья, силясь закричать, но не в состоянии это сделать. Удивительное дело: бухали алкоголь другие, а вставило ему. Причем, по полной программе, разработанной «белочкой» (белой горячкой). Очень несвоевременно и несправедливо. Нательный крестик, равносторонний в круге, известный в народе, как кельтский, помогал не очень. Если бы на шее висело распятие, то не помогло бы вовсе. Кривые когти рвали его плоть, а все что мог он сделать в противовес — это кататься по земле.

«Золото!» — более похожий на шипение голос просочился в голову. — «Здесь должно быть золото! Отдай его нам!»

«Сожги руны!» — клекотал другой. — «Сожги заразу и хулу!»

Леннрот опять постарался закричать, но его уста издали лишь мычание. Он задыхался, он погибал. Тогда Элиас попытался что-нибудь придумать. В самом деле, он же до этого момента вообще никак не соображал!

В Юханнус требовалось сосредоточиться в мыслях либо на воде, либо на огне. Только огонь поможет ему обрести спасение! Только вода обезопасит его от участи быть удавленным во сне!

Едва он так решил, как ощутил очень болезненное, прямо-таки, нестерпимое жжение, и мир вокруг начал обретать свои формы. Элиас натужено вдыхал в себя предутренний воздух, хватая его ртом, как рыба. Жжение разрасталось. Причем, в основном, в области задницы.

Понадобилось несколько секунд, чтобы кое-что понять. Да у него попросту горит зад, потому что он лежит в костре! Точнее, в углях прогоревшего костра, но от этого не менее жарких.

— Аолумб! — сказал он, подорвался с места и бросился к воде. Сунув обгорелое седалище в озеро, он вздохнул с облегчением. Ночь полна неожиданностей, но утро всегда помогает с ними справляться, либо же приспособляться.

«Gonna ride across the river deep and wide».

19. Отъезд Ритолы

Совсем скоро Тойво Антикайнен понял, что отделение шюцкора в Гельсингфорсе — это не физкультурное общество обучения самообороне. Это был Voimaliitto в чистом виде — Союз Силы. И все, что требовалось от его участников — это подчинение, а также силовое воздействие на «неучастников». Единственное качество, что объединяло столичный союз с периферийным Каянским — в него тоже брали только финнов. По крайней мере, в участники, то есть, иначе говоря, в боевую силу. В том, что прочие члены Общества также были финны, у Тойво возникло глубокое сомнение. Нет, считались они, конечно, коренными жителями Суоми, но очень уж напоминали своими выходками евреев.

Впрочем, руководящая верхушка русских революционеров — тоже смахивала на еврейство. К этому, вероятно, не следовало никак относиться. Это следовало просто принимать, как данность.

Тойво до Рождества принял участие еще в паре акций. Сначала побились с профсоюзом транспортников — оказывается, был такой среди извозчиков, потом с какой-то другой альтернативной организацией, поспешно распущенной после жестокой драки.

Ну, а Вилье встретил на праздник Пикка-Йоулу («маленькое рождество» — почти за месяц до настоящего) самого Колехмайнена. Правда, изначально он увидел Тату, с кем они тепло пообщались. Оказывается, тот приехал на проводы брата, великого Юхо, решившего уехать в США.

Тату с удовольствием представил своего молодого заочного ученика брату, это общение и сыграло определенную роль в дальнейшем выборе Вилье.

Ритола завязал с шюцкором, хотя получалось у него действовать по обстоятельствам даже лучше, чем у Антикайнена. В смысле — по дракам. Может, он махал кулаками и ногами, бодался головой не так искусно, как Тойво, но всегда умел избегать ответных ударов. Тойво после очередной акции опять шел отлеживаться и залечивать синяки и ссадины, а Вилье отправлялся на дневную пробежку.

Почти все свои накопления, включая и гонорары за недавние побоища, Ритола куда-то потратил. Он как-то объяснил, почему решил завязать с достаточно прибыльными боями без правил.

— Трехкратный Олимпийский чемпион Юхо Колехмайнен уезжает в Америку, чтобы иметь возможность круглогодично тренироваться. Ты бы видел, как он на «пятерке» (5000 метров) выиграл у Жана Буэна! — сказал однажды Вилье.

— Молодец! — вполне искренне ответил Тойво.

— Да нет, ты только представь: до самого финиша они бежали ноздря в ноздрю, лишь на последних двадцати метрах Юхо вырвался вперед на корпус, выиграв одну десятую секунды! — продолжал Ритола. — Они побили мировой рекорд на 30 секунд! А ведь Буэн гоняет каждый день, ему зима не помеха!

— Но ведь сейчас он выиграл этого Жана, даже несмотря на «зимние каникулы», — пожал плечами Тойво. — Просто в Америке, наверно, кашу с маслом дают, а здесь — без масла.

— Ну, и что! — почему-то обиделся Вилье.

— Да ладно, ладно, — поспешил его успокоить Антикайнен. — Колехмайнен — кремень, хоть в Финляндии, хоть в Америке. От гражданской составляющей скорость не меняется.

Великий французский стайер Жан Буэн погиб в 1914 году на полях сражений Первой Мировой войны. Немецкая пуля и французский приказ не приняли, как аргумент, выдающиеся спортивные достижения. На войне звезд не бывает, бывает пушечное мясо. А звезды только на погонах.

Вилье помолчал немного, а потом признался, что купил себе билет до Нью-Йорка.

— Предлагали приобрести со скидками место на новом пароходе, да я что-то не решился: ждать нужно было до начала апреля.

— А что за пароход-то? — непроизвольно поинтересовался Тойво, хотя это его меньше всего интересовало. Его очень удручила новость, что Ритола уезжает.

— Да какой-то «Титаник» отходит из Саутгемптона, — улыбнулся Вилье.

— Ага, — согласился Антикайнен. — 10 апреля отходит, четырнадцатого уже приходит.

— Куда приходит — в Америку?

— Нет, к айсбергу, — ответил Тойво, невесело хмыкнув.

Полгода прошло с момента гибели самого непотопляемого из всех непотопляемых судов. Переезды через Атлантику после этого на время сделались сравнимы с подвигом. Боялись все, но деваться-то некуда: Новый Свет манил перспективами. Однако поводов для беспокойства все же сделалось на один меньше. Такие люди, как капитан Эдвард Смит, «первый после бога» на этом судне, оказавшийся просто пижоном, на полном ходу наскочившим на айсберг, больше в природе не встречались. Прочие капитаны прочих пароходов слегка поубавили свою спесь, тем самым изрядно обезопасив и свою команду, и своих пассажиров.

Вилье уехал сразу после наступления нового 1913 года, отправившись поездом через Швецию в норвежский Драммен, чтобы уже там сесть на судно в Англию и дальше в Америку. Таким образом, свой День рождения, 18 января, он уже праздновал не в Финляндии.

Но подарок от Тойво, все же получил: изданную в 1849 году «Калевалу» Элиаса Леннрота. Книгу удалось раздобыть при содействии старшего товарища Отто Куусинена. Ритола не мог сдержать слез, получив в руки произведение, автором которого был столь ценимый им человек.

Больше в этой жизни Тойво и Вилье не встретились.

Ритола никогда не участвовал в национальных чемпионатах Финляндии, зато становился неоднократным чемпионом на соревнованиях 1922–1927 годов в США.

По приезду в Америку и воссоединению с семьей, он вступил в Финско-американский атлетический клуб, причем без каких-то вступительных взносов и рекомендательных писем. Впрочем, кто-то все же замолвил за него слово, и этим «кто-то» был кумир Ритолы — Ханнес Колехмайнен, тоже состоящий в финском клубе.

Колехмайнен пытался уговорить молодого Ритолу занять место в финской сборной на Олимпийских играх 1920 года, но тот ответил, что пока не готов. Вообще-то он, конечно же, был в отличной форме, но старая обида, когда его кандидатуру отвергли все родные легкоатлетические общества по причине его, Ритолы, бедности, сыграла свою роль.

К тому же в родной стране восходила новая спортивная звезда парня из Турку Пааво Нурми. Так что спортивное руководство Финляндии к отказу Вилье никак не отнеслось.

Но через четыре года, в Париже, когда травмированный Нурми казался неконкурентоспособным в борьбе за медали, Ритола все же побежал за былую родину. Он завоевал четыре золотых и две серебряные медали на тех Олимпийских играх.

В своём первом забеге, на 10 000 метров, при отсутствии Пааво Нурми Вилье выиграл с мировым рекордом, обогнав соперников на полкруга. Все конкуренты курили бамбук. Через три дня в беге на 3000 метров с препятствиями он опередил ближайшего преследователя на 75 метров. Опять народ тянул свой бамбук. На следующий день он финишировал вторым после Нурми в беге на 5000 метров. Другую серебряную медаль он завоевал в индивидуальном кроссе, снова уступив Нурми; и с ним же (а также Хейкки Лийматайненом) добыл золото для сборной в командном кроссе. Без бамбука и здесь не обошлось. И, наконец, ещё одно золото было завоёвано в командном забеге на 3000 метров. Пожалуй, для всех бегунов, кроме финнов, курить бамбук на этих Олимпийских играх вошло в привычку. Такая вот статистика.

А у Колехмайнена в 1924 году не задалось: в марафоне он повредил ногу и сошел с дистанции, сказав своему американскому ученику, Албину Стенроосу: «Катись колбаской по Малой Спасской». Трасса была замечательной, спортсменам приходилось долго бежать возле свалки продуктовых кухонных отбросов. Учитывая, что стояло лето, а также нигде по маршруту не стояла тень, где можно было слегка остыть при температуре в 38 градусов по Цельсию, многие бегуны ловили глюки. Албин понял пожелание своего играющего тренера, как наказ и помчался, как лось, сквозь зловоние и 45-градусный зной. Прочий народ помчался вместе с ним, но к финишу добралось меньше половины стайеров, а Стенроос победил, укусив потом главного судью.

Но на этом Вилье не успокоился. На Олимпийских играх 1928 года, когда ему сделалось 32 года, Ритола занял второе место в забеге на 10 000 метров, уступив Нурми. А в забеге на 5000 метров ему удалось обогнать Нурми на 12 метров и выиграть золото. После этих Игр он решил завязать: завязать с любителями и уйти в профессионалы. Так ему казалось честнее.

Его постоянный соперник Нурми в профессионалы не ушел, но под занавес карьеры самого Пааво ушли из большого спорта. Когда спортсмена невозможно одолеть на беговой дорожке, всегда можно одолеть в зале суда. Судьи далеки от спорта, даже если они спортивные судьи. Они, в основном, за правду — ту, что пригрезилась в туго набитом конверте с деньгами.

В 1931 году в Стокгольме проходил традиционный легкоатлетический матч: Финляндия — Швеция. Никто не хотел уступать, а особенно бегуны на 800 метров. Пробежав до половины дистанции, они начали драться. Финны били шведов, а шведы — финнов. Ни у кого в спортивных трусах не было припрятано ножика, либо кастета, не говоря уже об огнестрельном оружии. Поэтому все дрались руками, ногами и кусались зубами. Вскорости опомнились болельщики и тоже выбежали в поле. Тут же появились ножики, кастеты и даже стартовые пистолеты.

Драка прекратилась нескоро, когда спортсмены принялись уже спотыкаться о горки выбитых зубов. Поэтому заключительный банкет матча прошел в строгой и напряженной атмосфере.

Пользуясь случаем, новоявленный президент Федерации Легкой Атлетики Финляндии, сказал речь. Это был Урхо Каллева Кекконен. Он сказал, что шведы — это чмыри, и соревноваться с ними — себя не уважать. Вероятно, гораздо позднее именно за смелость за ним пошел народ и провозгласил его Президентом Финляндии.

В ответку Зигфрид Эдстрём, шведский президент ИААФ (что скрыто за этими буквами — неизвестно, словно осел проблеял) и, по совместительству, вице-президент МОК обозвал Пааво Нурми профессионалом и отстранил его от всех спортивных состязаний, кроме, конечно, профессиональных. У них, у шведов, была своя звезда, которую всячески следовало поддерживать — Эдвин Виде. Устранив Нурми, можно было открывать дорогу для своего бегуна, что они и проделали.

Там, где начинается политика, кончается спорт.

Уже через двадцать с лишним лет после окончания Второй мировой войны в американский дом к Ритола пришел человек тоже вполне почетного возраста. Вилье встретил его радушно, но не торопился с какими-то проявлениями эмоций. Казалось, он не особо доверял своим глазам и слуху. Все-таки возраст был преклонный, а выдавать желаемое за действительное, порой, бывает горше некуда.

— Как же так, — сказал Вилье. — В прошлой жизни все было так просто и понятно. Отчего же в нынешней никак не получается разобраться?

— Мы за все должны платить, разве ты не помнишь это? — ответил человек. — Вероятно, такова и есть плата за жизнь.

Старый Вилье только головой покивал в согласии. Когда в устоявшемся быте самому становится душно и безрадостно, когда окружающие люди с их лицемерными улыбками кажутся монстрами, тогда надо что-то в этом быте менять.

— Я прожил в Штатах пятьдесят шесть лет. И ко мне всегда относились хорошо, потому что я всегда чего-то стоил, — вздохнул Ритола. — Эта страна дала мне целую кучу возможностей, которыми я воспользовался, но теперь она мне кажется чертовски чуждой. Это неправильно и не по-пацански, но Америка мне не нравится все больше и больше с каждым прожитым днем. Мне не хватает воздуха.

— Да, — согласно склонил голову человек. — У меня плохие новости: ты уже не пацан. Впрочем, мне ли не понять! Четверть века в Канаде — это тоже испытание.

Горничная принесла кофе, поэтому они замолчали, каждый углубившись в свои мысли.

— А мы ведь даже разговариваем на местном языке, — отложив свою чашку, сказал Вилье.

— Привычка, — пожал плечами его собеседник.

«Half of a letter tells half a story

The way I see it it's half the worry

Where I came from I forgot too soon…

East of the sun and west of the moon

Money talks and hey, I'm listening

I've lived without it enough to miss it

Where I'm going I'll get there soon

East of the sun and west of the moon

Another day leaves me aching

I try to wake up but something's breaking

Here inside me deep and hollow

A sound that no other sound could follow

I know the pain before the wound

East of the sun and west of the moon».[13]

На ум Ритолы пришли слова песни.

«Половина письма расскажет только половину истории,

Как я это понимаю, и беспокоиться стоит только наполовину.

Откуда я пришел, я забыл слишком быстро.

К востоку от солнца, к западу от луны.

Деньги говорят и рулят, и я прислушиваюсь.

Я пожил без них достаточно, чтобы по ним скучать.

Куда я собираюсь, я вскоре приду.

К востоку от солнца, к западу от луны

Прошедший день оставляет мне боль.

Я пытаюсь проснуться, но что-то обрывается

Где-то внутри меня, в глубине и пустоте.

Звук, которого не могут выдать другие звуки

Я воспринимаю боль до ранения.

К востоку от солнца, к западу от луны».

«Именно так», — мысленно согласился его гость.

Им было о чем между собой поговорить, но, оказывается, лучше было обо всем этом промолчать.

— Во всяком случае, ничто не смогло нас поломать, — сказал Вилье, переходя на родной язык.

— Почем тебе знать про нас? — спросил гость без тени насмешки и сарказма, тоже на финском.

— Так русский актер Олег Жаков в кино «За нашу Советскую Родину!» (фильм об Антикайнене 30-х годов) разъяснил, — ответил Ритола.

— Может ты еще и книжку Радия Фиша «Падение Кимасозера» (книга об Антикайнене) читал? — улыбнулся его собеседник, смущаясь.

Вилье внимательно посмотрел ему в глаза, но ничего не ответил. Вместо этого он пошел к стеллажу с книгами и выбрал одну, изрядно потрепанную. Пролистав, как бы в задумчивости, Ритола произнес несколько строк, словно с листа. На самом-то деле, читал он по памяти, потому что в семьдесят три года редко кто при чтении обходится без очков.

«Никогда, сыны земные,

Никогда в теченье жизни

Не обидьте невиновных,

Зла не делайте невинным,

Чтоб не видеть вам возмездья

В сумрачных жилищах Туони!

Там одним виновным место,

Там одним порочным ложе:

Под горячими камнями,

Под пылающим утесом

И под сотканным покровом

Из червей и змей подземных».

— Шестнадцатая руна «Калевалы», — сказал гость.

— Именно так, — согласился Ритола. — Черт, затаскал в свое время книжку, не берег. Теперь таких не найти.

— Найти, но за очень большие деньги, — возразил его собеседник. — И даже Куусинен в этом деле уже не поможет. Разве что Кекконен?

Вилье пожал плечами: он знал этого государственного деятеля еще в бытность того спортивным функционером. Конечно, некоторые рьяные борцы за чистоту финских правительственных рядов скрыто и даже, особо продвинутые — открыто, клеймили его «агентом КГБ», но от этого авторитет того в народе никак не страдал.

— А Юхо Колехмайнен три года назад помер. Вся его жизнь — как песня, но петь бесконечно тоже нельзя.

В 1947 Ханнес Колехмайнен получил Почетный знак финской культуры и спорта. «Ханнесом» его величали во всех спортивных кругах, как героя детской сказки — доброго великана-метелиляйнена. В память его побед в Куопио, родном городе великого стайера, поставили бронзовый памятник четырёхкратном олимпийскому чемпиону и назвали в его честь улицу.

— Да, Ханнес был фигурой, — согласился гость. — Да и брат его тоже, вроде бы, уже ушел?

— Тату умер через год после Юхо. Поколение великих людей теряется в бесконечности.

— Может, и не теряется? Может, идет своим путем? — вздохнул собеседник.

— Чего уж тут гадать: скоро сами узнаем.

— Страшно?

Вилье задумался, словно бы не зная, как и отвечать: всяко получилось бы неправильно.

— Может быть, кто-то жаждет жить вечно? — наконец, спросил он. — Дело, вообще-то, сугубо житейское. «Жизнь — это смертельная болезнь, передающаяся половым путем» (слова Вуди Аллена).

Ритола позвал горничную и та, изобразив на лице недовольную гримасу, все-таки поставила перед стариками два пузатых бокала, плеснув в них «Хеннеси».

— Говорит, мне нельзя пить, — кивнув на нее, криво усмехнулся Вилье.

— Сердце? — участливо поинтересовался гость.

— Буйство, — ответил хозяин квартиры. — То, что для меня более-менее нормально, для них — за рамками приличия.

— Это что за рамки такие?

— По-фински не петь, летку-енку не плясать, о Вьетнаме не говорить.

— И всего-то?

— Ну, с индусами и неграми не драться.

Гость даже поперхнулся своим коньяком:

— А где же ты этих парней здесь-то находишь?

— Это они меня находят, стоит выйти на улицу. Мой значок с синим крестом вызывает гнев праведности. Вероятно, думают, что ку-клус-клан.

Вилье показал значок на груди своего стильного жилета для гольфа. Или индусы и негры отличались удивительной дальнозоркостью, или их внимание привлекал вовсе не значок, а огромный флаг с одноименной символикой, стоящий возле стены. У Ритолы было хорошее прошлое в шюцкоре, поэтому он вполне запросто мог и со знаменем наперевес выбегать по особым случаям.

— Да, индусы и негры — это рьяные поборники чужой добропорядочности, — согласился гость. — Поэтому с ними ухо нужно держать востро. Я тут консультировал одних спецов по Карибскому морю, точнее, по островам Тринидад и Тобаго — безрадостные перспективы. Причем, скорее всего безрадостные для всего мира.

Действительно, именно эта островная страна сделалась оплотом идей нового терроризма. Сначала на Тринидаде не стало негров, а на Тобаго — белых. Потом на Тобаго не стало негров, а на Тринидаде — белых. Зато популяция индусов возросла до преобладающей. Монголоидов там испокон веку не было, как испанцы повырубили древних карибов, которые, говорят, и были монголоидами. Так они и кончились.

Индусы, конечно, подзагадили острова, но дело вовсе не в этом.

Если раньше при царе Салтане богатые террористы, роняя скупую мужскую слезу на грудь прекрасной дамы, говорили, что «за народ, за равенство и справедливость», и шли подрываться вместе с царем и каким-нибудь вшивым полицмейстером, то теперь все обстояло иначе. Заразившись ветром с Тринидада, надышавшись воздухом Тобаго, беднейшие террористы принялись подрывать себя вместе с любым случайным скоплением народа, лишь бы только ни царя-императора не задеть, ни вшивого полицмейстера. Способ такой у богатых идейных вдохновителей бомбистов делить деньги, а также их зарабатывать.

Конечно, в начале семидесятых великобританцы сказали «шабаш», высадились на оба карибских острова сразу же, по тридцать человек на каждый, обезвредили всех террористов, десяток повесили на столбах, но было уже поздно. Идеи отравили почву, идеи напитали ядом воздух. Тут подоспели и Малькольм Х, и «Черные пантеры» и прочие, которых упоминать страшно.

— А не пора ли тебе на Родину? — спросил, вдруг гость, отвлекаясь от глобальных, а потому — ужасающих воображение — мыслей. — Там зима — настоящая, там баня — истинная, причем, два раза в неделю, там озера плещутся и сосны шумят.

— А тебе? — сразу же отреагировал Ритола.

— Когда-то в другой жизни я пообещал себе, что всегда буду свободным, — ответил собеседник. Он помолчал немного, вздохнул и продолжил. — Чтобы быть свободным, порой, нужно многим, чем пожертвовать. Я не знал, что моей жертвой окажется родная земля. Чего уж там говорить, Вилье, мы здорово прожили эту жизнь. Может, не совсем правильно, но кто же разберет?

— Да, Тойво, мы знатно пожили. И жизнь эту только мы сами можем судить. А потом пусть Вечность нас рассудит. Прощай, друг!

— Прощай, брат!

Ритола вернулся на родину в 1971 году. В возрасте 86 лет он умер в Хельсинки. Светлая ему память.

20. Конец «нулевого» путешествия Леннрота

Юханнус утром — это головная боль, это ожоги и неловкость. Это — мокрая задница в случае с Леннротом.

Иное название праздника, пришедшее из глубины веков, было Ukon juhla («праздник деда», в переводе с финского). Вот внучата обоих полов, вволю порезвившиеся минувшей ночью, и были уверены, что «дедушка» их обязательно поймет и простит. Прощения можно просить только при проступке — уж лучше пусть такой проступок будет вполне безобидным: пьянство и моральная неустойчивость. Может, Ukko (дед, в переводе с финского) и на более серьезные вещи, коли те выдавались, закроет свои глаза. Точнее — закроет свой глаз.

Ну, а уж если случились на следующий день Ukkonen (гром, в переводе с финского) с Ukonilma (молния, в переводе с финского), значит, все вкайф, обратился гнев на землю, а люди прощены. Донес, значит, Ukko свое Ukti (слово, в переводе с рунического санскрита) до каждого своего внучка и внучки. Как говорится, thank you very much. И никаких кар не предвидится, разве что kaari (дуга, в переводе с финского), которая taivan (небесная, в переводе с финского), то есть, taivankaari — радуга (в переводе с финского).

Для Элиаса громом с ясного неба случился приход к его скромному стойбищу целого отряда вооруженных и оформленных в погоны и казенное сукно людей. Они выдвинулись из кустов, не успел еще Леннрот как следует выйти из озера.

«Здравствуйте, девочки», — подумалось ему. — «Кажись, мы попались».

— Ты чего это в озере сидишь? — поздоровался один из этих людей.

Форма служивых для Элиаса, вроде бы, была знакомая, вот только с такими погонами он встречался в первый раз.

— И вас с прошедшим праздничком! — в свою очередь, поприветствовал он.

«Да это же таможенная служба!» — вдруг, догадался он.

После вливания Финляндии в Российскую империю, и, соответственно, выливания ее из Королевства Швеция, приграничная таможня на Карельском перешейке и в Олонецкой губернии как-то сама по себе снялась с места и умчалась в неизвестном направлении. В целях экономии, вероятно. Тотчас же вслед за таможней в российскую глубинку потекли широкой рекой дешевые товары: рожь, ячмень, кофе, мясо, рыба и лен. Живи и радуйся, народ.

Но где такое было, чтоб можно жить и радоваться? Любое государство, в основном, проповедует разрешительную политику: подал заявление — получи разрешение. Но на самом деле политика, конечно же, запретительная. Написал прошение — вот тебе отказ! И хорошо, если отказ этот написан на официальной бумаге, тогда можно принимать дополнительные действия.

Бывает, когда никаких запретов нет, но нет и разрешения: летают где-то решения, летают и тают. Вот тогда хоть караул кричи: надо бы принимать дополнительные действия, да оснований для них пока нет. И что делать? Ждать до посинения. Либо забить. Или все-таки на свой страх и риск перейти к этим дополнительным действиям.

Дополнительные действия — это, конечно же, взятка. Она, падла, решает все.

Подсунул чиновнику конверт с баблом лидер российской льняной мануфактуры, тот радостно тискает на гербовой бумаге запрет на лен из Финляндии: не соответствует-де стандартам, не проходит-де проверку на вшивость. Сидите в своей Суоми и льном хоть коров своих бракованных обертывайте.

Коровы-то тоже там не те, и зерно другоякое, ну, а рыба — так вообще и не рыба вовсе: даром, что ли калом ее величают (kala — по-фински «рыба»)?

В общем, чтобы не плодить недоразумения, 5 ноября 1811 года в этой части России была восстановлена внутренняя таможенная граница. Стало быть, восстановились прежние порядки. Однако беспорядки тоже остались — трудно, оказывается, от них отвыкнуть.

Вот и ходили, порой, целые таможенные отряды в рейды по лесам и полям финских своих владений. Ходят и таможенной пошлиной распоряжаются.

— Да какой уж тут праздник! — вздохнул пожилой таможенник с лихо закрученными на кавалергардский манер усами.

Его глубокий вздох донес до чуткого носа Элиаса глубокий выхлоп. Брагой и понтиккой несло так, что листья в зоне поражения выхлопом обугливались.

— А у меня ничего нету! — сразу признался Леннрот и вылез из озера. — Ни коньяку, ни вина — ничего.

— Да нам ничего и не надо, перебиваемся, чем бог послал, — ответил молодой человек, первый заговоривший с Элиасом. — Ничего подозрительного не видел? Ну, там лодки, доверху груженые чем-нибудь, кроме пьяниц? Или подводы на берегу?

Леннрот отрицательно покачал головой:

— Ночь была длинной, народ попадался шумный, но никого с товаром не было.

Ответ не расстроил таможенников, они, один за другим, принялись уходить прочь с берега, возвращаясь к своему прежнему маршруту: там, где девки, понтикка и хорошее настроение. Шутка. Там, где контрабандистские тропы, и где прячутся проклятые расхитители императорской собственности. На стражу Закона, туда его в дышло!

— Пока! — сказал молодой таможенник и потянул за руку усатого.

В это же самое время, едва они только отвернулись, с памятного дерева обвалился на землю один слиток золота. Звук удара получился глухим, но слышимым явно.

Элиас втянул голову в плечи, будто этот удар пришелся по его голове.

— Это что такое? — повернулся к нему таможенник-кавалергард.

— Это белка, — ответил за Леннрота молодой коллега усача.

— Хороша белка — словно слон.

— А мне показалось, что это с озера, — внезапно охрипшим голосом проговорил Элиас. — Рыба язь булькнула.

— Язь! — сразу заорал, как оглашенный, пожилой офицер. — Рыба моей мечты!

К нему высунулись из кустов сразу двое таможенников, схватили его под локотки и повлекли за собой.

— Издержки производства! — пожал плечами молодой и ушел вслед за ними.

Элиас не стал переводить дух — он бросился к дереву. И вовремя: еще один слиток удалось словить в руки, прежде чем он упал бы оземь. Да не оземь теперь, а об другой кусок золота — вот было бы звона! Малиновый звон — именно то, что пугает контрабандиста в чаще: тревога, тревога! Зато радует любого государева слугу: облава, облава!

Слитки падали, Элиас их ловил, таможня шумно удалялась. Белки в кронах хохотали, язь под водой громко пукал.

Только когда все стихло, Леннрот все-таки перевел дух. На этот раз повезло! Только вот каким образом прочный кожаный мешок, где лежало золото, повел себя таким подлым образом, раз и навсегда прохудившись, как гнилая мешковина?

Убедившись, что разъезд таможенной службы действительно уехал по своим делам, Элиас забрался на осину. Мешок, надежно закрепленный в развилке ветвей, никуда не делся, он просто изорвался. Словно кто-то или что-то терзало его острыми когтями. Вот слитки и начали вываливаться один за другим в образовавшиеся прорехи.

На память сразу же пришел давешний ночной кошмар. «Где золото?» Где-где — у деда на бороде.

Значит, руки-крюки обрели материальность. Значит, терзали они не только мешок, но и его шею и грудь. Без зеркала не разобраться, потому что пока болел, в основном, только обожженный зад. Кроме того эти когти пытались уничтожить тетрадь с рунами.

Элиас поспешно достал ее и убедился, что за исключением нескольких разрывов страниц ничего страшного не произошло: все строки читаются и понимаются.

Он залил водой угли костра, сменил обгоревшее нижнее белье, и навязал из него что-то в виде сумы. Уложив в нее слитки, он припрятал все это дело в лодке. Нарвав, сколь получалось много, мха, он устроился на нем, выложенном на гребной банке, и взялся за весла: земля прощай!

Сначала Элиас намеревался одолеть озеро Pielinen и выйти в Orivesi, возле которого в деревушке Йоэнсуу можно было пересесть на поезд, но погода вокруг стояла на диво хороша, лето разгоралось и радовалось — невозможно было не порадоваться вместе с ним. Обожженное седалище восприняло мох, как панацею, и постепенно перестало досаждать жжением. Леннрот спустился к югу до Puruvesi, потом до Саймы. То есть, удалось придержаться предварительного плана, пусть и время на это ушло много.

С едой никаких проблем не было: всегда можно было прикупить себе что-нибудь съестного в маленьких семейных лавках, расположенных по берегам. Словом, сев, наконец-то, в Лаппенранте на поезд к Турку, Элиас перестал беспокоиться о погоне, как таковой. О золоте он как-то забыл, точнее, не о золоте, а о реальной стоимости, оказавшейся в его активе. В денежном эквиваленте у него получалось что-то около двенадцати тысяч и еще трехсот рублей. Сумма была по тем временам просто гигантская.

Яков в своей оранжерее долго изумленно пучил глаза на появившегося перед ним Леннрота. Единственное слово, которое он произнес в течение добрых пяти минут, было «здрасте». Все эти долгие минуты он, уперев очи долу, мысленно прощался со своими многочисленными родственниками и ждал ареста, суда, этапа в Сибирь. Элиас его не торопил.

— Ты с чем пришел? — наконец, нарушил молчание подавленный армянин.

— Неверная формулировка вопроса, — усмехнулся Леннрот. — Следовало бы узнать, без чего я пришел? Без хвоста, без шума, без лишнего внимания. Все прочее — при мне.

— Ну и что? — Якоб взял себя в руки и, казалось, смирился с неизбежным. — Я, вообще-то, тебя не ждал.

— Уже не ждал? — поинтересовался Элиас.

— Мне нечего сказать вам, — вздохнул оранжерейщик.

Леннрот понял, что дальше терзать подозрениями своего «работодателя» будет уже невежливо. Такое долгое его отсутствие может быть объяснено только тем, что Элиаса, повязали, мучали и поломали наконец-то, вынудив к сотрудничеству с властями. Сейчас полицаи арестуют армянина и сделают ему больно.

— Все в порядке, Яков, — сказал Леннрот. — Доставку провел, нужно организовать передачу и, конечно же, оплату — я порядком поиздержался. Причины задержки были вполне объективными, да и погода — чудесная, просто не мог спешить.

Он махнул рукой в сторону окна, словно призывая в свидетели саму природу. За окном шел холодный дождь, а ветер рвал в клочья облака на небе.

— Действительно, с погодой повезло, — усмехнулся армянин, полез рукой в карман и достал банкноту в пять рублей. — Это для того, чтобы пока не умереть с голоду. Всего доброго.

Элиас не стал возражать и пошел прочь из оранжереи. Пусть старый добрый Яков придет в себя, сменит штаны, подумает, как следует, проверит информацию и примет единственное верное решение.

Ему сейчас некогда было отвлекаться по таким несущественным делам, как отмывка золотого запаса Хирсикангаса — сокровища ждали своего часа несколько десятков лет, подождут еще несколько дней, либо недель. Все равно рассчитываться за слитки было не с кем: их былые хозяева сидят в тюрьме, роняют слезы и раздражают своим видом полицаев. Всю вину за потерю золота, конечно, повесят на них. Ну, может быть, еще на какого-нибудь левого офицера, но это уже дело десятое. А нечего играть в азартные игры с государством!

Пустое занятие идти на какие-то сделки с машиной, даже через особо доверенного ей, этой машине, человека. Государство, оно же, как машина — предмет бездушный, а человек — как раз душный. Всплеснет руками это особо доверенное лицо, отряхнется, повесит мундир на плечики до следующего дня и скажет: «Сделал все, что мог». И дальше будет жить-поживать, детей растить, мгновенно забыв об обещаниях, данных очередному вновь образованному арестанту. Арриведерчи, амиго! Сиди и не жужжи!

Конечно, по служебной надобности пришлют запрос в университет, может быть, даже слежку какую-нибудь за ним устроят, как предполагал Леннрот, но, как говорится, «нет тела — нет дела». А золотого тельца они не найдут, в этом он не сомневался. По крайней мере, до тех пор, пока только он один владеет информацией.

Элиас с головой окунулся в работу над второй частью своей диссертации. Работалось, не в пример, интереснее, потому что под рукой были живые материалы, собранные им у живых людей. Вместе с этим он задумывался над событиями, случившимися с ним ночью на Юханнус: кошмар, истерзанный мешок, царапины от когтей на его шее и груди.

Объяснений этим вещам он придумать не мог, поэтому решил обратиться к христианской религии, переводя с латыни на финский язык духовные песни. Но и там он не смог найти ответы на свои вопросы, даже никаких намеков на них не существовало. Тем не менее, собрав воедино все свои переводы, Элиас отнес их в кирху.

Молодой поп, выслушав пожелания по поводу использования его трудов в церковных службах на финском языке, отчего-то обиделся и довольно грубо выпроводил его вон. Но уже на улице Элиаса догнал другой поп, престарелый, и попросил разрешения ознакомиться с переводами. Это знакомство не прошло впустую. До сих пор семнадцать песен, переложенных Леннротом на родной язык, включаются в книги духовных песнопений. Это даже несмотря на то, что в начале восьмидесятых годов девятнадцатого столетия Леннрота всеми правдами-неправдами отлучали от церкви.

Перед самым началом осени Элиасу в съемную комнату принесли скромный букетик цветов. Никакой записки внутри не было, разве что название магазина на упаковке, где этот букет оформили. Понятное дело, что такие подарки просто так не бывают: подразумевается проявление внимания, скромное «мерси», или какое-то другое выражение дружественных чувств. Яков, что был автором этой композиции из мира флоры, не выказывал признательность, он выказывал жажду наживы.

Количество цветов разного окраса в букете говорили Леннроту языком цифр и образов. Единственный желтый цветочек, конечно, символизировал золото (kultainen — золотой), один красный — время (punainen — красный, pimeys — темнота), три белых — место (valkea — белый). То есть, расшифровка была проста: все золото в час ночи в строении 35. Может быть, конечно, и 53, но 35 — это ларек на пристани, где помимо пива, торгуют цветами от Якова.

Делать нечего: Элиас через чердак своего дома перебрался на соседний, где в пожарном ящике с песком ждали своего часа слитки. Этот час должен был пробить в час.

Верхний слой песка облюбовали с гигиенической целью кошки, а поверху его — какие-то не заботящиеся о гигиене птицы. Вероятно, голуби, потому что прочего они ничего не умеют. Вороны — те хоть каркать умеют, а воробьи — драться и валяться в пыли.

Элиас распихал все девять с лишним килограммов по холщовым мешочкам, а те, в свою очередь, заложил в оборванную рыбацкую сеть — так, чтобы не были видны. Дождавшись темноты, он с комком сетки за спиной вышел на улицу, где уже не было ни одной души. Дворовая собака подслеповато высунулась из своей конуры, но, унюхав запах знакомого ей человека, зевнула и всунулась в конуру обратно.

Элиас без происшествий и подозрительных попутчиков добрался до ларька в условленное время, но никого другого здесь не застал. Только он один и темнота. И золото в рыболовецкой сети за плечами. Ждать, словно на свидании, Леннрот не намеревался. Ларек, вполне закономерно, оказался закрыт. На задках стояла небольшая тележка, груженная пустой тарой из-под цветов. Вот в нее-то, в самый-самый нижний ящик он и запаковал свою сетку. Вздохнул свободно и отправился домой спать сном праведника.

Поутру он первым делом решил навестить армянина, взять с него деньги, либо часть денег, либо обещание денег и вновь вернуться на кафедру. Работа над диссертацией у него спорилась, так что не нужно было никаких лишних потуг — лишь бы только никто не мешал.

— А, это ты! — обрадовался Яков. — Молодец, что все понял правильно и зашел.

Элиас пожал протянутую руку и пожал плечами: чай не с Африки, соображать умеем.

— Ох, и навел же ты шороху в тех местах! — сказал оранжерейщик. — Из всех засад ушел!

— Были засады? — поинтересовался Леннрот, скорее, для повышения своей самооценки.

— Ладно, — не стал вдаваться в подробности армянин. — Перейдем к делу. У нас, вроде бы, все тихо. Тебя, конечно, проверяли господа хорошие из полиции, но ничего интересного для себя не нашли. Так что теперь можно договориться о месте и времени передачи товара. Тогда уж по факту с тобой и полный расчет. Все по уговору, все честно.

— Хорошо, — ответил Элиас, но что-то, вдруг, в речи Якова его насторожило. Что-то было не так, что-то не соответствовало. — Постой, что значит: договориться?

— Эй, — улыбнулся оранжерейщик. — Что с тобой? Спал хорошо? Сейчас обсудим все подробности, а потом я деньги тебе подготовлю. Все, как и условились ранее. Разве я тебя когда-нибудь обманывал?

— Яков, разве мы уже не договорились? — спросил Леннрот, все еще не очень понимая, что же было странным. — Ты прислал букет, в нем — место и время.

— Как это — место и время? — удивился армянин. — Просто цветы: мол, приходи, мол, все в порядке.

У Элиаса разом похолодели руки и ноги.

— А как же «в час ночи все золото в 35 строение»? Или я неправильно понял?

— Я ничего такого не писал, — развел руки в стороны оранжерейщик и хотел, было, еще что-то добавить, но Элиас его оборвал.

— А шифр? — спросил он, уже понимая, что полностью облажался.

— Да не было никакого шифра! — возмутился Яков и тут же, словно испугавшись, перешел на шепот. — Золото — где?

— Отнес в час ночи в строение 35, - потерянно ответил Элиас.

— Кому ты его отдал? — армянин побагровел, и, казалось, вот-вот его хватит удар.

— Никому. Там никого не было. Я его просто оставил.

— Ууу! — завыл вполголоса Яков. — Почему вокруг одни ишаки? Почему возле меня ишаки?

— Наверно, потому что сам — ишак, — не совсем понимая, что говорит, ответил Леннрот.

Армянин схватился за голову и прошипел, как змея:

— Верно, я самый большой ишак! А счастье было так близко!

В это время в его контору, где и проходил весь разговор, просунулась голова рабочего.

— Хозяин! Мы тут тару привезли, — сказала голова. — Чем ее грузить-то?

Рабочие привезли тележку с пустыми ящиками из-под цветов от строения номер 35.

Элиас получил свои деньги — целое состояние. Яков, долго отпаивавший себя коньяком, обрел свое золото и распорядился им неведомым образом. Прежние хозяева слитков, бедняги, сгинули где-то на каторге. Равновесие в мире оказалось снова восстановленным.

Леннрот пропадал дни и ночи на своей кафедре. Фон Беккер, куратор, ожидал, что защита диссертации пройдет с блеском. Даже оппозиционеры и оппоненты не смогут не признать достоинства собранного материала. Пусть, конечно, они проповедуют другую историю, но, в конечном итоге, народная сказка тем и хороша, что ей на историю наплевать. Сказка-то ложь, но без намека в ней — никак. Кто-то его видит, а кто-то не хочет это делать. Вот от них, последних, и пошла небылица о монголах и татарах на «святой Руси». Иго, орда, ярлык и баскак — срамота мирового масштаба в отношении Евразии.

Теперь, когда потребность в изыскании денег на хлеб насущный на несколько лет отошла на второй план, Элиас целиком погрузился в атмосферу рун с древними героями, с их подвигами и проступками, с образом жизни и образом смерти. Как очень скоро выяснилось, материала было явно недостаточно. Требовалось снова оказаться подальше от цивилизованной и лощеной Швеции, а также грубой и деспотичной России — в Карелии, на Белом море, на берегах Северной Двины. Замкнутые в своих культурах карелы-ливвики, карелы-людики, саамы и вепсы сохранили в устных преданиях то, что старательно изъялось из любых европейских рукописных форм.

Леннроту временами начинало казаться, что такое искажение восприятия былой действительности никак не может происходить только лишь по людской воле, кем бы ни мнил себя человек. Здесь предполагалась воздействие гораздо более могущественных сил, упирающихся в одно единственное качество бытия, способное изменить вокруг себя все. Это качество — Вера. Она, как догадываются многие, и есть разменная монета богов. И, одновременно, тот самый грошик, который нельзя потратить, потому что он от Господа и Творца.

Уединившись в кабинете под светом настольной масляной лампы, Элиас сопоставлял строки, полученных им рун. Он рассуждал так: даже если какая-то единая поэма существовала и рассыпалась, то с течением времени песни-фрагменты отдалились друг от друга, изменяясь в устах новых поколений рунопевцев. Народные песни это не куски разбившейся вазы, которые находят при раскопках в одном месте. Обнаружив их, осколки можно соединить, а недостающие куски заменить глиной. Вот ваза и восстановлена. Механическое соединение народных песен поэмы не рождало. Требовался иной, творческий подход к материалу. И он творил:

«Мне пришло одно желанье,

Я одну задумал думу

Быть готовым к песнопенью

И начать скорее слово,

Чтоб пропеть мне предков песню,

Рода нашего напевы».[14]

Тени плясали вокруг стола, тени метались и извивались. Их буйство переставало быть нематериальным. Их бесформенность начала обретать границы. Скрип половиц начал рождать звук. И звук этот можно было назвать «шагами», а также «прищелкиваньем клыков и царапаньем когтей».

Мыши больше не кашляли за печкой, ветер не подвывал в печной трубе, не шелестели о стекла опадающие листья. Все исчезло — исчез сентябрь 1827 года, исчез город Або, исчезла физическая закономерность событий. Вместо этого из ниоткуда возник зловещий шепот: «Руны должны сгореть!»

Элиас, поглощенный работой, сначала не придал никакого значения тому, что мир вокруг него поменялся. Но так продолжалось совсем недолго. Чья-то рука толкнула его под локоть, и он сотворил на листе замечательную чернильную кляксу. Тут же слышимый, но не осознаваемый шепот превратился в истошный визг: «В огонь!»

Леннрот дернулся от стола и увидел, как из-за лампы к нему тянутся мохнатые когтистые лапы, словно бы из того летнего кошмара на берегу озера. Неужели он заснул за работой? Элиас помотал головой из стороны в сторону, и тут же ощутил боль в бедре правой ноги. Там обнаружился глубокий порез, словно оставленный лезвием, либо острым когтем. Во сне такого не бывает.

— Это что за пьяные выходки? — возмутился он и полетел в угол, потому что получил жестокий удар по уху. Теперь вместе с визгом про огонь он слышал трубы, вероятно — адские трубы. В глазах заплясали искры, и сквозь них Элиас заприметил козлоногое существо — сущего дьявола.

— Пан или Пропал? — проблеяло оно.

— Пропал, конечно, — ответил Леннрот. — Мочи козлов!

— За козла ответишь, — конечно же отреагировал Пропал и бросился бодаться, наклонив вперед голову.

Хоть голова у Элиаса сделалась тяжелая после удара, но опыт былых драк сыграл, как ему и положено — порезанной ногой по выступающей вперед челюсти, а потом прямым правым в грудину.

Существо грузно опрокинулось навзничь и горестно сообщило:

— Опять — двадцать пять, пропал Пропал! Совсем пропал.

Элиаса отчаянно затошнило, и он бросился к окну, чтобы распахнуть его и вздохнуть холодного осеннего воздуха. Если бы не самочувствие, угнетенное воплями «В огонь!» и ударом по голове, он бы никогда так не поступил. Впрочем, может быть, это его и спасло.

Леннрот распахнул окно и почти сразу же вылетел наружу, как Икар. Дверь в кабинете распахнулась, словно от сквозняка, и из коридора выплеснулась навстречу к необходимому для горения воздуху целая стена пламени. Она ударила его прямо в спину.

Элиас сумел доползти до ограды университета и забылся там, обнаруженный позднее прибывшими к пожару огнеборцами. Тетрадь с рунами найти не удалось. Вторая часть диссертации тоже сгорела, как и весь университет города Турку (Або).

Равновесие в мире качнулось в сторону. В какую?

21. Новый виток в судьбе

После отъезда Ритолы Тойво отчего-то заскучал. Оказывается, они крепко сдружились с этим бегуном, увлеченным кроме спорта жизнью Элиаса Леннрота. У самого Антикайнена даже в помыслах не было уехать куда-то прочь из Финляндии. Понятно, брат его, скрываясь от полиции, сел на пароход. Понятно, Вилье укатил — у него в Америке семья, да и спортивная перспектива. Тойво не представлял себя вне Родины.

Весь мир жил в ожидании чего-то знаменательного. Во многих развитых странах, в том числе и в России, намечался, намечался — и, наконец, наметился экономический подъем. Никто и не предполагал, что этот подъем закончится так скоро, обвалившись от подлого толчка в спину Первой Мировой войной.

А пока Германия строила свою модель военной демократии, признававшую только законы военного времени. Глупцы, не допускавшие мысли, что дуракам-то закон не писан, пусть и военный. Дураков не победить никогда, разве что уничтожить. Но у германцев — кишка тонка, а дурни сами кого хочешь уничтожат.

Еще где-то терся по балам и шнырял по охотам эрцгерцог Франц Фердинанд, нисколько не содрогаясь при упоминании города Сараево. Еще командовал 13 Владимирским уланским полком в Минске-Мазовецком блестящий российский офицер Карл Густав Маннергейм, предаваясь на досуге воспоминаниям о былом азиатском вояже, якобы картографическом. Его посещение далай-ламы в картографию вписывалось самым «логичным» образом. Еще искал духовного просветления совсем не потребляющий алкоголя тобольский чудотворец Григорий Новак, уже сделавшийся Распутиным. Еще последний царственный Романов размышлял над превратностями воровства и плохих дорог в Империи. Еще дорабатывал свои российские идеи новый американец Сикорский, а Харламов и Давыдов закладывали свое имущество для регистрации бренда Харлей-Дэвидсон. Еще Никола Тесла, забивший на идею Ворденклифских башен, распродавал направо-налево свои патенты, обосновавшись в Нью-Йорке на улице Ист-Хьюстон, 48. Еще мутил свои революционные идеи Вова Ленин и только-только начинал искать для себя в Германии вагон, в который можно было поместиться, а поместившись — еще и запломбироваться до самого Петербурга.

Еще моя прабабушка готовила кружева для всемирной Парижской ярмарки (моя — в смысле, автора). А нас никого еще не было на свете.

Пятнадцатилетний Антикайнен, задействованный в столичном шюцкоре, тоже испытывал подъем. Его участия в акциях довольно быстро снискали ему репутацию не только отличного кулачного бойца, но и организатора.

Все дело в том, что он не ограничивался простым выполнением приказов вышестоящих начальников. Осознав, кто в реальности руководит отделением «Союза Силы» в Гельсингфорсе, он перестал испытывать пиетет, да, вообще — уважение, к спускающимся сверху распоряжениям. Это совсем не означало, что Тойво начал вести какую-то подрывную, либо саботажную работу в шюцкоре, это означало, что он принялся тренироваться самостоятельно, а к акциям готовиться заранее. Это выражалось в предварительной рекогносцировке места действия, сборе информации об участниках действия, просчете потенциальных угроз.

Совсем скоро вокруг него сформировался небольшой отряд единомышленников, как ровесников, так и парней постарше. Репутация «счастливчика», не знающего поражений, заставляла знающий народ его уважать.

Однажды к нему в комнату пришла телеграмма, подписанная «Отто-Вилли Брандт» с предложением встречи. Людей с такими позывными в числе его знакомых не значилось. Или полицаи решили с ним поиграть в вербовку, или кто-то предлагает работу на стороне. В принципе, опасаться пока было нечего, поэтому Тойво на встречу пошел, предварительно нарезав по окрестностям пару кругов для контроля слежки, провокации или еще какой пакости им неучтенной.

Отто, который призвал его на набережную, оказался знакомым ему Отто, Вилли — тоже был Отто, ну, и Брандт — опять же Отто. Отто Куусинен — един в трех лицах.

— Давненько не виделись! — сказал Антикайнен и даже обрадовался. Действительно, их пути как-то разошлись: последняя встреча, когда Тойво искал подарок для Ритолы, была скоротечной. — Отчего такие сложности с именем?

Куусинен только завершил свое двухлетнее пребывание в Эдускунте, отнимавшее у него массу времени и одновременно дававшее ему массу информации.

— Да так, проба конспирации, — ответил он, пожимая протянутую руку. — Да ты не юноша, но муж!

Они обменялись ничего не значащими фразами, посмеялись над шутками, посетовали на погоду, и Отто после этого, вдруг, сказал:

— Ну, ладно, бывай здоров, Тойво! Рад был тебя видеть.

Антикайнен растерялся настолько, что это, пожалуй, лучше всех слов отразилось на его лице.

— И все? — спросил он.

Куусинен внимательно посмотрел ему в глаза и, выждав паузу, отрицательно мотнул головой.

— Нет, не все.

Они провели, беседуя, еще добрый час. Тема разговора оказалась действительно серьезной, оправдывающей «пробу конспирации». Отто предлагал Антикайнену вступить в антиправительственную организацию революционеров. Она называлась «Союз социалистической молодежи».

— Сам понимаешь, ситуация сейчас самая многообещающая. Причем — везде: в промышленности, в культуре, в войне. Всего предугадать невозможно, но добром это дело не закончится. Русские в Петербурге страдают маниакальным психозом, немцы в Берлине — маниакальным психозом в особо извращенной форме. С попустительства царя Николая Второго идею «святой Руси» толкают все, кому не лень. При попустительстве кайзера Вильгельма мысль об «истинных арийцах» распространяется с удручающей скоростью. Прочие, получается, ни «святыми», ни «истинными» быть не могут. Поверь мне, народ, насильно забывающий свое прошлое, обречен.

Тойво слушал и молчал. Он умел делать хорошо и то, и другое. Пока его житие-бытие определялось, в основном, словом «сегодня». Каждое «вчера» выпадало из реальности, каждое «завтра» было загадочным и манящим. Планы на будущее, конечно, существовали, но они были донельзя размыты: хотелось раздобыть денег, а потом купить себе типографию, чтобы издавать книги. Каким образом обрести стартовый капитал и какую литературу печатать — такие вопросы пока были без ответов.

Куусинен, конечно, рассуждая о грядущих переменах, преследовал какую-то свою цель. Он много знал, у него была власть, а стремления к будущему — строго ограничены и направлены. Антикайнен для него был помощником, на которого можно было положиться и понадеяться. Но в свои планы Отто никого посвящать не собирался. Это Тойво понимал хорошо.

Как Ритола, так и он сам насобирали для Куусинена много материала о движении шюцкора, чтобы создалась картина общего настроения в финском обществе. Подобные «Союзу Силы» объединения возникали по всему миру, в основном, базируясь на национальной идее: и в Германии, и в Италии, и в Шотландии, и даже в России. Каждое из них развивалось в меру национального колорита.

— Все эти революционные движения — всего лишь поиск способа перераспределения материальных ценностей, так что не стоит особо заморачиваться и стучать себя пяткой в грудь: я революционер! — объяснял Куусинен. — Революция — это чудовище, пожирающее своих детей. Ее делают одни, а пользуются результатами другие.

— Так что — будет революция? — спросил Тойво.

— А ты думаешь, все эти революционеры расплодились просто для прихоти?

— Для прихоти и похоти, — пошутил Антикайнен, но Отто на шутку не откликнулся.

Мир уже знал несколько революций и одно боксерское восстание. Но так как боксеры восстали в Китае, никому до этого не было дела. Вот если бы настоящие боксеры подняли бузу в Англии, это было бы круто! А китайские боксеры — это несерьезно, может быть, они никакого отношения к спорту джентльменов и не имеют! Революции же во Франции и России показали всему миру, что не до жиру, быть бы живу! И в стороне ведь никак не остаться! Разве что бежать с насиженных мест.

Революционное движение расцветало буйным цветом, словно подпитываемое экономическим подъемом. Как уже упоминалось, вероятным достижением такого прогресса могла быть война. А война — могла предшествовать революции. Все могло быть.

— Интересная особенность, свойственная нашей жизни: если люди, по своей национальной составляющей — евреи, потянулись куда-то и начинают осваиваться в руководстве, значит, что-то изменится, причем, к неизменной выгоде этих евреев, — сказал Куусинен. — Желательно бы от них не отставать.

Тойво против такой выкладки не возражал: ему припомнились парни из начальственного состава шюцкора Гельсингфорса и революционеры, трущиеся с Сашей Степановым. Они ему, конечно, не нравились. Но, в конце концов, для взаимовыгодного сотрудничества не обязательно испытывать симпатии. Нужно использовать друг друга, стараясь, чтобы тебя самого использовали как можно меньше. Антикайнен устыдился таких своих мыслей: они показались ему подленькими и низкими. Но Отто, словно бы подслушав их, заявил:

— Чему быть, того не миновать. Надо искать в этом для себя преимущества. А для того, чтобы их найти, надо все это дело как следует изучить.

Нимало не заботясь о внезапной удрученности Тойво, Куусинен сообщил, что по «Союзу Силы» к сегодняшнему дню картина вырисовалась. Не в меньшей степени это случилось при помощи двух товарищей, отучившихся в Каяни в прошлом году. Финский шюцкор — это реальная сила, но она может быть направлена только на защиту. Никак не на нападение. Гельсингфорское отделение — не показатель. Здесь образовалось, скорее, полухулиганское объединение городских бандитов. Но основной состав «Союза Силы» — это совсем не городские жители. Их навыки в стрельбе во многом превосходят навыки в кулачных разборках горожан. Их навыки в маскировке во многом превосходят навыки горожан в мордобитии. Их навыки в выдержке и выносливости во многом превосходят навыки коллективных потасовок горожан. Словом, настоящий шюцкор — это Каяни, Савонлинна, Йоэнсуу и другие маленькие города и разбросанные среди лесов и озер хутора.

— Что вы хотите? — несколько невежливо спросил Тойво.

— Мы хотим, чтобы ты немного отвлекся от уличного хулиганства, и подключился к более серьезному и перспективному делу, усмехнулся Отто. — Причины, пожалуй, станут тебе самому ясны через некоторое время.

Дело-то, конечно, житейское. Не в шорники же, право слово, подаваться. Балансируя на грани закона, под недоброжелательными взглядами разного рода полицаев и иже с ними сам по себе вырабатывается некий бунтарский взгляд на государственное устройство. Союз молодых социалистов, в принципе, ничем не хуже шюцкора. Если там дают деньги на жизнь, то следует посмотреть: может, на те деньги и жить краше?

Куусинен внезапно заметил подавленность своего молодого товарища и расценил ее по-своему.

— Думаешь, как хорошо было раньше, в прошлом? — спросил он.

— Будь все в прошлом хорошо, оно бы и не менялось в будущем (слова Вуди Харельсона из фильмов «True detective»), — глубокомысленно заявил Антикайнен.

— Тебе нужно время на размышление? — улыбнувшись, спросил Отто.

— Я готов, — со вздохом ответил Тойво. — Чего тут думать?

Они разошлись, наметив договоренность о дальнейших действиях. Антикайнен шел к себе на квартиру и думал, что все вокруг изменилось в один момент. Мир был другим до этой встречи, но определить, лучше он был или хуже можно только в сравнении. А чтобы сравнивать — надо просто жить. Однако и улицы, и люди на них, и даже вороны на деревьях сделались какими-то чуточку неправильными и оттого — непонятными. Хотя, казалось бы, что может быть непонятного в вороне?

«I can't see me in this lonely town

Not a friendly face around

Can you hear me when I speak out loud

Hear my voice above the crowd

And I try and I try and I try

But it never comes out right

Yes I try and I try and I try

But I never get it right

It's a

Minor Earth Major Sky».[15]

Организаторские способности у Антикайнена были незаурядные, поэтому с ним вместе в «революцию» из шюцкора ушли единомышленники — молодые парни, негласно принявшие верховенство Тойво. Конечно, пришлось выучить все эти модные революционные словечки: «интернационал», «эксплуататоры», «всеобщее равенство и братство», «пролетариат» и «булыжник — орудие пролетариата». Но старшие товарищи — евреи, щерящие глаза в очечках — допускали в революционную организацию только тех, кто в свою речь мог свободно вставлять именно этот лексикон. Для дальнейшего продвижения по революционной лестнице необходимо было прочитать «Капитал» — книгу бородатого дядьки Маркса, выпущенную его корешем бородатым Энгельсом. Для парней в пятнадцатилетнем-шестнадцатилетнем возрасте это было уже перебором, поэтому ни на что большее они не претендовали.

Но Тойво разжился этой книгой и для начала принялся ее читать в туалете, когда приспичит. Давалась она тяжело, зато прочие процессы под нее осуществлялись очень даже легко.

Действительно, опыт дворовых битв очень помогал юным революционером. Они двигали в городе «подрывную литературу», перевозили значительные суммы в мелких купюрах, составляли планы полицейской активности и всегда стояли на шухере у старших товарищей, чем бы те ни занимались.

Союз социалистической молодежи не принимал участия в террористических действиях, ни боевики, ни бомбисты в его рядах не числились. Да никто, в принципе, нагнетать обстановку, как иной раз случалось в самой России, не пытался.

Казалось бы, совершенно революционные взрывы на «адских машинках» полицейских, государственных и иных чиновников при ближайшем рассмотрении носили отчетливо коммерческий «заказ».

Не разрешил городской голова установить сеть рюмочных на пути следования рабочих от заводской проходной к жилым кварталам — его разнесла на кусочки восторженная гимназистка при помощи спрятанной в футляре от тортика бомбы. Нет человека — нет проблем. Зато рюмочные взросли, как грибы. Кому охота с «революционерами» связываться?

Разве что другим революционерам, из другого крыла революции. Их бомбисты, не сумев вовремя подготовить гимназистку или студента политеха с пылающим взором, обратились к подготовленному и проверенному подпольщику с десятилетним стажем, к товарищу Камо. Тот за деньгу малую экспроприировал всю месячную выручку от всех рюмочных в момент передачи ее в российский банк. Взял пистолет системы наган и перестрелял к чертям собачьим всех коллег-революционеров, сдававших еврейским банкирам очень крупную сумму в рост. Попутно, конечно, и прочих посетителей перебил, и служащих, а потом патроны кончились. Изъял всю наличность, погрузил ее на извозчика — и был таков. Хорошо, хоть оговоренную сумму нанимателям своим для развития революции отдал, а то ищи потом товарища Камо по всему Нахичевани!

В Финляндию радикальные революционеры предпочитали приезжать на отдых. Их лидеры — в Швейцарии, в Ниццы, а народ попроще — в Котку и Турку. Вроде бы и за границей, а, вроде бы, и в России. По крайней мере, дороги хорошие, не надо в грязи утопать.

Бывало, что их встречал Тойво со своей бригадой. Вытаскивал на вокзале в Гельсингфорсе мертвое тело, благоухающее алкоголем, и тащил в укромное место, где тело оживлялось посредством вливания внутрь живой воды крепостью в сорок, как то водится, градусов и бодрящим массажем специально подготовленной для этого дамы, именуемой в узких революционных кругах, как «профурсетка». Или две профурсетки, или, даже, три.

Тут же вились полицейские шпики, с которыми можно было сходить в соседний буфет и выпить кофе, либо пива.

— И чего я здесь не видел? — говорил шпик.

— Погоди, сейчас еще твой начальник заявится, — криво ухмылялся Тойво.

И, действительно, заявлялся. Только не с проверкой или какой иной служебной надобностью, а с дружественным визитом «в нумера».

— Сейчас друг другу секретные материалы сольют, чокнутся и выпьют, не побрезговав. А потом либо кого-то из вас в кутузку определят, либо кого-то из нас со службы выпроводят без пенсиона по профнепригодности. Всем радость — галочки в отчетности, только нам горе, — вздыхал шпик.

— А что ты хотел? — удивлялся Тойво. — Всем надо жить. А им — надо хорошо жить и даже отлично.

— Ага, — соглашался собеседник. — Отлично от других.

— «Революция — ты научила нас верить в несправедливость добра. Сколько миров мы сжигаем подчас во имя твоего святого костра!» (песня Ю. Шевчука) — скрипуче пел Антикайнен.

«Бляха, муха!» — думалось Тойво. — «Разобраться, так одно дело делаем. Может быть, разными путями, но это же единство и борьба противоположностей в чистом виде. Бытие, блин, определяет сознание. Просто прибавочная стоимость в душевных муках!»

Видимо, не так, чтобы редко он заходил в туалет и выходил из него не так, чтобы скоро. Маркс и Энгельс — марксизм-энгельсизм.

Антикайнену понравились слова, переданные ему одним из его людей, заботившихся о приезде некого бывшего семинариста из Грузии, ныне — важного революционера (это, конечно, Иосиф Джугашвили, как же без него!). Тот, размякнув после сауны, как-то сказал:

— Что нам завещал философ Джон Томас в книге «Основы мира» (1847 года издания)? «Никто не имеет права ограничивать то, что открыл нам Господь, рамками собственного невежества». Я добавлю: ни царь, ни поп — никто. «Главное — мудрость: приобретай мудрость, и всем имением твоим приобретай разум. Высоко цени ее, и она возвысит тебя; она прославит тебя, если ты прилепишься к ней» (Книга Притчей Соломона, глава 4 стих 7, 8).

А потом, пустив кольцо дыма от папироски «Герцеговина Флор», дополнял:

— Только лишь я буду ограничивать. И только тогда, когда мудрость эту в себя впитаю.

Ну что же, взрослые столпы революции в присутствии мальчишек на побегушках не особенно стеснялись в самовыражении. А те в свою очередь пытались запомнить каждое слово, пусть и донесенное переводчиком, каждый поступок этих людей, делающих свою Историю. История эта, как правило, делается без участия разума. А сон разума порождает, естественно, чудовищ.

Впрочем, может и неестественно.

Тойво довелось как-то встретиться с одним парнем, которого они потом с сотоварищами, не сговариваясь, сдали полиции. Так вот тот на полном серьезе распространялся:

— Я для революции — самый нужный человек, потому что не могу больше жить в рабстве. Помню, на меня как-то косо посмотрел один парень. Я к нему: что глядишь, паразит? А он удивляется, смотрит на меня, как на муравья и говорит, чтобы я шел своей дорогой. Ну, я его, естественно, подкараулил, когда он в парке бегал, и полоснул битым бутылочным горлышком по животу.

— Почему — естественно? — спросил Тойво.

— А ты бы поступил иначе? — совершенно искренне удивился парень. — Это же для всех естественно.

Ему по голове ударили сразу несколько человек. А потом отвели в ближайший полицейский околоток. Скорее, даже, отнесли, потому что сам идти тот отказывался.

— Это он чемпиона порезал, — сказал Антикайнен полицаям.

Чемпионом был Пааво Нурми, будущий великий спортсмен.

22. 1914

Пааво Нурми в Хельсингфорсе бывал нечасто, а если и бывал, то все его визиты строго ограничивались по времени. Нечего ему было здесь делать, родившийся в Турку в 1897 году, он был привязан к родному городу. Там была семья: мама и братья-сестры. Там была могилка отца, столяра по профессии, неожиданно умершего в 1910 году. Там был, наконец, «Turun Urheiluliitto», легкоатлетический клуб, который, начиная с девятилетнего возраста, выплачивал ему именную стипендию. То, что так недоставало Ритоле, у Пааво было всегда: внимание отечественных спортивных кругов. Даже когда после потери кормильца ему пришлось идти на прядильную фабрику, бросив школу, Нурми перечисляли малую толику, чтобы хватало на пропитание.

Из Пааво растили нового чемпиона на смену легендарному Колехмайнену. В Вилье Ритола почему-то такого чемпиона не видели. Впрочем, звезда Нурми, заблиставшая в 1914 году, не меркла добрых двадцать лет — это означало, что в нем не ошиблись.

Ежедневные трехразовые тренировки, специальная диета, где большую часть рациона составляли овощи, меньшую — фрукты, совсем малую — мясо, все сдобренное рыбой, лишь только увеличивали его потенциал по сравнению с другими спортсменами. Потенциал увеличивался, отношения уменьшались. «Жрет траву, вот и дуреет», — переговаривались по его поводу другие молодые бегуны. Кто-то из них тоже пытался придерживаться его диеты, но то ли чего-то из продуктов не хватало, то ли, наоборот, было с избытком. Спутником таких питаний сделалось расстройство желудка, а с этим на старт не выйти хотя бы из уважения к сопернику.

Еще будучи на фабрике, Нурми от переживаний придумал особый вид тренировок, число которых сократилось до одной в день по производственной необходимости. Жизнь тогда была ему не очень мила, поэтому он тренировался со спарринг-партнером — с поездом.

Ухватившись за поручень последнего вагона, он бежал следом столько, сколько мог. Опаснее всего было отцепиться, так как набранная скорость могла привести к травме, увечью, либо вовсе — к безвременной кончине. Повесив язык на плечо, Пааво несся, делая гигантские шаги, не обращая внимания на шпалы и выступающие из них костыли. Конечно, новая методика, «поездная», неизбежно бы привела к трагедии, но тут семейный совет постановил, что довольно Нурми зарывать свой талант в пряжу, пусть живет на стипендию, и он вернулся в активный спорт. Проходящие поезда забыли своего невольного попутчика.

Но сам Пааво не забыл: его стиль бега — механический, словно бы и не живой человек чешет, а искусственный, лишенный усталости, остался. Так бегать не умел никто. Да и где еще найти дурака, способного обучаться манере движения у мчащегося на всех парах локомотива!

Позднее Нурми даже кличку дадут: «Фантом», восхищаясь человеком с самым низким пульсом. «Зато с самой высокой таксой!» — конечно же добавляли недоброжелатели. Проект «Пааво Нурми» был на всем его протяжении всегда коммерчески выгодный.

Вот это юное дарование и исполосовал разбитой бутылкой рвущийся в революцию человек, для которого это было «естественно». Шел 1914 год.

Испуганный, было, такой выходкой против себя, Пааво быстро обрел былую уверенность, потому что такая оперативность полиции в поимке злоумышленника его здорово впечатлила. Раны оказались не особо страшными, жить можно, а мысль, что на него работает вся страна, способствовала их быстрейшему заживлению.

«Меня сдал предатель Антикайнен!» — кричал, беснуясь на очной ставке, задержанный хулиган.

Смысл слов для Пааво был не очень понятен, но полицаи объяснили: мол, Тойво Антикайнен сотоварищи изловили этого психопата.

— Ему и скажешь спасибо! — сказал один из полицейских. — Бегай, парень, мы в тебя верим!

Выразить свою признательность молодой бегун не торопился, да и вообще не очень собирался: ну, молодец этот Антикайнен. Лишь спустя двадцать лет, когда имена и Тойво, и Пааво будут на слуху у всех жителей Финляндии, он сделает все возможное, чтобы запоздалое «спасибо» дошло все-таки до Антикайнена.

Парня, который бросился на будущего чемпиона, звали Исотало. Обвинения ему предъявлено не было, но из города порекомендовали убраться, что тот и сделал, удрученно мотая головой: «за что?» Ну, что же, есть такие люди, которые просто не в состоянии осознавать проступков, ими самими совершаемых. Жизнь, однако, в отношении их, болезных, все равно все ставит на свои места. То, что «естественно» для таковых, редко приемлемо для нормального бытия. Уж в этом можно не сомневаться.

Юный Нурми после этого инцидента 31 мая 1914 г. в возрасте шестнадцати лет участвовал в своём первом официальном матче в родном Турку. Забег юниоров на 3000 метров он выиграл с результатом 10.06,9. Первая серьезная победа, казалось бы, напрочь вытеснила из памяти и Антикайнена, и Исотало. Но, как выяснится позднее, не вытеснила, а только упрятала до поры до времени в укромный уголок, как в хранилище.

Тойво тоже совсем забыл о произошедшем событии, нашлось много иного, занявшего его внимание. Самое главное, пожалуй, это встреча с девушкой Лоттой. Вообще-то lotta — это тот же шюцкор, только женский. Девчонки тоже обучались Родину любить. Драться на кулаках, бросать ножи, стрелять из ручных пулеметов, бегать по болотам в сорокакилограммовой выкладке за плечами, пытать пленных для добывания сведений, курить, пить, ругаться матом и хрипло смеяться над сальными шуточками — всего этого их в отделении лотта не учили. Зато давали знания об уходе за раненными, приготовлении еды в полевых условиях, ремонте одежды.

Девушка Лотта была из Выборга, куда однажды по партийным делам приехал Тойво. Для него это была первая командировка в место, столь близкое к Петербургу: пешком за пару дней можно добраться, а если сел на извозчика — через полсуток уже там. При условии, конечно, что не сам извозчик бежит, а его лошадь. Либо забрался в поезд — два часа, и готово. Можно по Невскому проспекту гулять, на Марсовом поле посидеть на скамейке, Лиговские полуподвальные магазины посетить. Красота!

Тойво зашел в лавку жестянщика возле выборгской крепости, отдал ему буквенные шрифты для подпольной типографии — и все, до завтрашнего дня можно было гулять и трескать семечки, либо курить бамбук. Ни семечками, ни куревом он не баловался, поэтому решил потратить кровные деньги и посетить на поезде столицу. А переночевать и на вокзале можно.

Единственной вещью, которую Тойво упустил из внимания, было наличие отсутствия языковой практики. Иными словами наличие желания разговаривать у него было, а русский язык отсутствовал полностью. В Выборге это не проблема, вот в Петербурге — как раз наоборот.

Первые слова, услышанные им на Финбане (Финляндском вокзале) по выходу были определительные.

— Чухна белоглазая, — определил какой-то нервный дядька, после того, как Тойво отдавил ему ногу и извинился по привычке словом «антеекси» («извините» на финском).

Pietari (Петербург, по-фински) чем-то здорово напоминал Антикайнену родной Гельсингфорс. Та же монументальность и величественность каменных домов, та же система застройки жилых кварталов, те же зеленые памятники со следами голубей на них. Некоторые поэты, а особенно — поэтессы могут со вздохом признаться: «я влюбилась в этот город с первого, твою мать, взгляда, ах!» Влюбиться можно в людей, а иначе это уже извращенный фетишизм. В петербуржцев влюбиться было трудно.

Да, вообще, чем больше людей гужуется в одном месте, тем меньше в них остается человеческого. Чтобы выжить в такой толпе надо изжить своего соседа. А чтобы хорошо выжить — надо всех соседей заставить плясать под свою дудку. Как медведей у скоморохов.

Тойво вышел к Неве и пошел по набережной, крутя головой направо-налево. Свинцовые волны шелестели о камни, оформляющие берег в некий монолит, по дороге цокали копытами лошади и оглушительно сморкались извозчики на них. Люди, кто суетливо идущие куда-то, кто бесцельно двигавшиеся к очередному стаканчику, кто, вообще, стоя и озираясь, переговаривались между собой на неизвестных Антикайнену языках — на русском и немецком. Те, кто говорил на французском, сидели, в основном, в колясках и возили свои тела от одного важного дома к другому.

Городская шпана — та, что стояла и озиралась — быстро вычислила в Тойво приезжего, но воспользоваться этим для своих корыстных целей не торопилась. Видимо, она чувствовала в этом крепком парне способность постоять не только за себя, но и еще за кого-нибудь поблизости. Антикайнен, хоть и полностью занял себя созерцанием окрестностей, расслабляться себе не позволил. У них в Гельсингфорсе тоже на улице особенно не отдохнешь. Точнее — особенно на улице, какая бы она ни была красивая, не отдохнешь. Ушел в себя, опустил руки — и кто-то уже непременно начинает тебя жрать.

Он помнил слова Куусинена, что Питер — это город на костях. Местный царь, прозванный Великим, то есть, конечно же Петр, построил этот город руками невольников. Считается, что трудом несчастных пленных шведов, пригнанными сюда из-под самой Полтавы. Однако большей частью в болота полегли потомки ливонцев, геноцид против которых устроил еще другой местный царь, прозванный Грозным, Иван. Ливонская война длилась сто лет, а от самих ливонцев к двадцатому веку ни слуху, ни духу. Остались ливвики, да и те скоро перемрут, принудительно лишаясь своих обычаев и своего языка.

Говорят, Москва — это бездушный город, слезам, мол не верит. Питер в таком случае — мертвый город, весь из могильного камня.

Тойво любовался архитектурой, архитектура любовалась им.

Он дошел до самого Невского проспекта и свернул на Мойку, чтобы посмотреть на «поцелуев мост» и сфинксов, его удерживающих. Мост был неширокий и совсем безлюдный — никто на нем не целовался, только одна девушка, облокотившись о дуги перилл, задумчиво смотрела в воду. Вероятно, время для поцелуев выбрано не совсем подходящее. Вот когда оно, это время настает, то здесь собирается толпа народу, и все принимаются лобызаться между собой, некоторые даже в засос. И барышни из Смольного, и студенты из института Путей Сообщения, и артисты, и коммерсанты, и обнявшиеся друг с другом бородатые и пузатые извозчики, и жандармы, и инопланетяне — все.

Девушка между тем уронила в Мойку медную монетку и отрешенно следила за тем местом, где она булькнула под воду, будто надеясь, что из глубин этой реки обратно вынырнет рубль.

— Желаете снова вернуться? — спросил Тойво и улыбнулся.

Он задал свой вопрос на родном языке и ответа совсем не ожидал. Просто улыбнулся красивой девушке, чтобы пройти мимо. Пора было возвращаться на вокзал, да и перекусить бы не помешало — аппетит в этих каменных джунглях разыгрался зверский. Но до чего же девушка была хороша!

Высокая полная грудь, тонкая талия, широкие бедра, волнующий своими округлостями зад, стройные ноги, да и лицо — тоже ничего! Чуть вздернутый нос, огромные глаза, идеальной формы губы, облезлые волосы. Нет, конечно, с волосами тоже было все в порядке — густые, свободно ниспадающие на плечи, светло-каштанового цвета, на вид мягкие и, конечно же, шелковистые. Девушка, вероятно, только на мосту сняла свою косынку, которую держала в руках. Петербурженки — все, как на подбор, носят шляпки, ну или какие-нибудь чепчики — «плевки на голову». Оно, конечно, круто — столичные штучки, парижская весна и все такое. Платками повязываются лишь русские деревенские бабцы на заработках, да северные красавицы, вроде этой.

Но эта девушка — как прекрасна! Ее глаза — это чудо чудесной души, в которых можно было прочитать и ум, и сострадание, и юмор. Все можно прочитать, если читать хочешь. Это только косоглазые сохраняют тайну свою до самой смерти, потому что их читать никто не умеет.

Прекрасная незнакомка не подпрыгнула на месте от неожиданности, она улыбнулась в ответ (вот он — юмор), кивнула головой (вот оно — сострадание, то же самое — вежливость и доброта), повременила немного, словно собираясь с мыслями (а это уже ум) и вздохнула, словно собираясь ответить. Но вместо этого она как-то забавно сморщила свой прелестный носик и неожиданно чихнула, громко, как пушка.

Эхо от звука еще металось где-то между домов, а девушка поспешно сказала:

— Это не я. Это пушка на Петропавловке стрельнула. Время отстреливает.

— Или во время стреляет, — ответил Тойво, и они вместе засмеялись.

— Ты говоришь по-фински! — обрадовался Антикайнен.

— Ну и что, — пожала плечами незнакомка. — Ты тоже говоришь по-фински.

Тойво даже растерялся после этого, но потом, конечно же, нашелся. Он умел говорить с дамами, научился еще со времен членства в организации «Совершенство»: кроме членов этого молодежного объединения в нем на учете числилось много девчонок. Не сказать же про них, что они стояли! Тем более что были членами. Числились на учете, как в детской комнате полиции. С ними приходилось много и о разном беседовать. Но ни с кем ему не доводилось разговаривать так свободно и непринужденно, как с этой девушкой на Поцелуевом мосту.

Прекрасная незнакомка не поспешила удрать куда-нибудь в подворотню, она охотно поддержала беседу, сразу же выяснив у Тойво, кроме имени, его принадлежность к шюцкору. Только после этого она представилась:

— Лотта. Из Viipuri (Выборг, по-фински).

— И я из Выборга! — обрадовался Антикайнен. — Точнее, не из Выборга, а из Сернесе. Это район такой в Гельсингфорсе.

— Так не бывает: Выборг — это совсем не Гельсингфорс, — возразила девушка.

— И Лотта из лотты (как уже упоминалось, женское отделение шюцкора) тоже не бывает, — расплылся в улыбке Тойво. — Но вот они мы — стоим на мосту и говорим о жизни.

Тут в их беседу включился третий участник.

— Гргр-оу, — сказал он. Это голод дал о себе знать через свои уста, расположенные где-то в животе.

«Кишка кишке бьет по башке», — подумалось Антикайнену. — «Как не вовремя!»

Мысль о дерущихся кишках тоже пришла в голову и Лотте, и она ее озвучила:

— Ты, вероятно, голоден?

Если бы кто-то кого-то не задумал куда-то пригласить, то такой вопрос не повис бы в воздухе. Тойво ухватился за него, как тонущий за соломинку. Чувство собственного достоинства потребовало возразить, но язык нашелся с ответом быстрее.

— Просто умираю с голоду, — ответил он.

Через некоторое время они уже шли вместе в сторону Выборгской заставы — там Лотта жила у своей доброй тетушки Марты. Завтра она должна была возвращаться домой, вот и зашла попрощаться с легендарной среди всех девчонок достопримечательностью города на Неве. Тойво, понятное дело, про свой отъезд промолчал.

Родственники девушки приняли Антикайнена радушно, первым делом поинтересовавшись, когда он уезжает обратно. Ничего не оставалось, как признаться: завтра утром. «А где ночуете?» — сразу же задали они второй вопрос. «Где, где — в Караганде», — подумал Тойво, но вслух промямлил что-то насчет вокзала. «Зачем же на вокзале?» — удивились родственники, и душа гостя взмыла к небесам: неужели в их гостеприимном жилище найдется койко-место для него? Рядом с Лоттой, пусть и в соседней комнате, да еще и всю ночь! Девушка теперь занимала все мысли парня.

— Ты как раз успеваешь на вечерний поезд, — оборвали все его надежды родственники. — А Лотта тебя проводит.

— Когда нужно выходить? — стараясь скрыть разочарование, спросил Тойво.

— Так прямо сейчас, — ответили они, но смилостивились, увидев на лице у гостя выражение такого разочарования, что им сделалось даже смешно. — Наскоро перекусив, конечно.

Все-таки Антикайнену пришлось ночевать на вокзале, правда на Выборгском. Поезд доставил его сюда уже достаточно поздно, чтобы болтаться по спящему городу и искать пристанище на ночь. Спалось парню на жестких лавках зала ожидания, как в лучшем отеле: в животе уютно устроились все жаренные корюшки с картошкой и ржаным хлебом, а также выданная на дорогу кинка с домашним пивом. Снилась ему, конечно, Лотта, но всегда рядом с грозной тетей Мартой. Никто: ни бродяги, ни ворье, ни полицаи — не тревожили. Тогда это было непринято.

Наутро, свежий и радостный, с букетом раздобытых цветов он встречал поезд с Лоттой. У него была еще пара часов перед тем, как нужно было бежать к товарищам за ответной посылкой в Гельсингфорс и садиться на транспорт.

— Это что? — расцвела в удивительно красивой улыбке девушка, принимая букет.

— Это калл, — ответил он и тут же засомневался. — Так цветок называется.

— Можно сказать: рыцарь встретил даму с калом в руке, — сказала Лотта и засмеялась.

— Вероятно, это калла, — сквозь смех удалось сказать ей.

— Вероятно, — сразу согласился Тойво. — Но красивый же цветок! Куда тебя проводить?

Развитию их отношений теперь не препятствовал никто, разве что время, да расстояние. Считается, что это самая лучшая проверка. Тойво считал иначе — это самая лучшая пытка. В шестнадцать лет такое воздействие на организм особо мучительно. Будущее представляется только одно: вместе с Ней. Настоящее же совсем безрадостно: без Нее. Разум, как правило, молчит, затаившись где-то в тестостероне. Советы извне, если таковые и поступают, в одно ухо влетают, а в другое — уже вылетают, стараясь не задерживаться в голове. Сердце стучит, без сердца — никак, даже если оно ушло куда-то в пятки, либо, как случается при таких обстоятельствах, задержалось где-то посередине.

Вероятно, обделенный в таком возрасте трепетными межполовыми переживаниями, чего-то лишается из своего золотого детства. Вырастает потом в Гитлера, либо в советских и российских лидеров образцов 1917–1962, 1985 — прочее время.

Или в Аркадия Петровича Голикова, всадника на летящем коне — Гайдара. Тойво не командовал полком в свои шестнадцать лет, Гайдар — командовал. Правда, в полку его были простые, а, вернее, даже очень простые парни из тамбовских и воронежских земель. Скорее всего — дебилы и умственно отсталые ребята, позволившие какому-то сопляку руководить ими.

Гайдар, конечно, покомандовать был не прочь. Для него это было всего лишь игра, пусть и со смертельным исходом. Дело-то было в жарких степях Хакасии, отличных от степей Херсонщины не только отсутствием в них Батьки Бурнаша, но и присутствием всяких разных хакасов и примыкающих к ним бурятов. Те ребята были еще те! Словят своего врага и тут же запытают его до смерти.

У них так положено, можно сказать, обычай такой пыточный существовал. Издевались они над пленными красноармейцами совершенно чудовищно. А семеновские беглые казачки и прибившиеся к ним чехи только это дело поощряли. Мочи козлов! Точнее, красных козлов.

Гайдар, а, точнее, Голиков, в то время еще ни в кого не влюбился, поэтому никаким сантиментам подвержен не был. Он всего лишь отвечал на изуверство по отношении к своему слабоумному войску ответным изуверством. Резал на части и хакасов, и бурятов, а семеновцев и чехов вешал в доступных для лицезрения местах. Детство, прерванное войной, ожесточает человека. А если к тому же подростковая влюбленность чахнет на корню, не в состоянии обратиться к кому-нибудь, то человек рискуют превратиться в чудовище. Пусть, хотя бы на время, как случилось с Аркадием Петровичем, но тем не менее.

И вот что еще поразительно: разное отношение к поступкам разных народов. Хакасы и буряты пытали людей вусмерть — это обычай у них такой. Парни, типа Гайдара, этим же занимались — это садизм. Негр не работает — это тоже обычай, белый бездельничает — он тунеядец. Вообще-то, правильно: разные народы — разные обычаи. Но почему же прикрытые глаза на поступки «детей степей, саванн и гор» широко распахиваются в отношении других народов, менее облагороженных дикостью? По ко-ча-ну.

Антикайнен позднее один раз встретился с Гайдаром, будучи приглашенным на писательскую конференцию. Тихий и улыбчивый человек, предпочитающий не говорить, а наблюдать. При этом глаза его делались донельзя скорбные, словно он только что украл у всех деньги, а теперь ужасно жалеет об этом. Детство, не расцвеченное первой влюбленностью, кончается так внезапно, что начавшаяся взрослая жизнь, вдруг, делается подобием пропасти: летишь вниз, пока не разобьешься.

Тойво расстался с Лоттой на том же вокзале в тот же день. Только теперь она уже провожала его на поезд до Гельсингфорса. Неважно, что он вез с собой целый чемодан печатной продукции, провокационной по своей сути, он этого не замечал.

Да и вообще, дорогу до родного города он не заметил. Сидел на жесткой скамье плацкартного вагона и вспоминал прекрасную девушку Лотту: как она улыбалась, как она разговаривала, как поправляла волосы под косынку, как она громоподобно чихнула одновременно с пушкой Петропавловки. Выглядел, вероятно, Тойво в эти минуты совершенно, как болван — как влюбленный болван.

Лотта была старше Антикайнена, но это нисколько не смущало парня. Впервые он нашел себе собеседницу ни в чем не уступавшую ему в эрудиции. Неважно, что образования, в отличие от девушки, у него не хватало, зато это с лихвой компенсировалось знаниями, почерпнутыми из распространяемых им когда-то газет. Следовало только радоваться тому, что он не продавал ни бульварные газеты, ни политически ориентированные государственные вестники. Там как раз ничего полезного для себя почерпнуть было невозможно, разве что, напитаться ядом.

Они договорились писать друг другу письма, а к началу осени Лотта даже предположила возможность приехать в Гельсингфорс. Все это было радостно. Все это создавало настроение свершавшегося чуда, которое не могло померкнуть даже тогда, когда весь мир узнал, что разразившаяся война, затеянная Германией — Мировая. Тогда еще войны такого масштаба не нумеровали.

Смерть пришла в Европу, европейцы начали истреблять друг друга, вовлекая в процесс расового уничтожения даже парней из Америки и Австралии. Белым стало тесно на этой планете, или, быть может, они просто сошли с ума? Ответ знал только Самозванец, клацающий своей челюстью, протягивая свои отростки-щупальца к безропотным существам человеческого стада (см также прочие мои книги). Но он этим ответом ни с кем не делился.

23. Мне не нравится революция

Финляндия не осталась в стороне от набирающего силы военного противостояния: Германия — прочий мир. Условность этого противопоставления выражалось в том, что в конечном итоге каждая страна, даже Турция, оказывалась лицом перед прочим миром. И только части этого мира, в зависимости, союзные они или враждебные, могли повернуться к этому «лицу» либо своим задом, либо же передом. Каждое государство блюло свой интерес, получалось это у него или нет. Каждый, вообще-то, умирает в одиночку — закон джунглей.

Тойво не достиг еще призывного возраста, поэтому воевать его никто не отправил. Добровольцем ломиться под пули у него не возникало никакого желания. Вообще, любые пафосные речи, которые толкали разномастные агитаторы, вызывали в нем легкую тошноту. Вероятно, потому что сам сопровождал некоторых пламенных ораторов — никто из них не верил в свои проповеди ни на грош. Циничные люди, в общем-то, шли буйствовать перед народными массами. Циничные, как врачи — вы помрете, так что с того? Все помирают. Сострадательных «докторов» на трибунах не встречалось.

И самое неприятное то, что народ велся. Ну, может быть, и не народ вовсе, но та толпа, что слушала агитатора, готова была идти строго в указанную ей сторону. Встречались, конечно, среди слушателей и провокаторы. Монархисты внедряли своего человечка на собрание, проводимое ЭсДеками (социал-демократами, подозреваю), те — впихивали специально обученного критика к анархистам и так далее. В задачу Тойво и его бригады входило, присутствуя на многолюдном сборище, незаметно выявить и нейтрализовать «клеветника». Способы для этого существовали самые разные.

Если человек чуть чаще оглядывается по сторонам, передвигается в толпе, выискивая наиболее удобную позицию для того, чтобы его голос оказался слышим всеми собравшимися, а не только ближайшими соседями по митингу, проводит дыхательную гимнастику, открывая и закрывая, как рыба, рот — значит, наш клиент. Ему по барабану, что там оратор вещает. Он подготовился заранее, выучил свою реплику назубок и сейчас откроет свою пасть.

Коли провокатор — тщедушный мужичонка, либо, вообще, женщина, то ему или ей в момент наивысшего желания вставить свое слово нужно невинно отдавить ногу. Тогда рвущееся наружу выражение «демократический плюрализм» все-таки вырывается, но уже в виде мата. В самом деле, в нынешнее время не найти джентльмена, который бы, наступив в темноте на кошку, обозвал бы ее «кошкой».

В случае же, следует отметить — крайне редком, провокатор — уверенный в себе здоровяк, нужно его как следует оскорбить прямо на ухо. Сказать: «Закрой рот — трусы видать» и бежать прочь. Сильные люди очень обижаются, когда на них кто-то пытается обзываться. У них сразу же пропадает все желание заниматься громкой демагогией, зато возникает желание наказать обидчика. Поди, попробуй, догони его в толпе.

Лотта все же приехала в Гельсингфорс. Своими действиями в лотте девушки приносили гораздо больше помощи, нежели шюцкоровцы. Они работали в тыловых госпиталях сестрами милосердия, не получая за это ни копейки. Разве что имели доступ к бесплатному спирту и мылу. И то, и другое обладало отличными меновыми качествами.

От былого изобилия экономического подъема не осталось и следа. Даже продукты питания становились не по выбору, а по тому, что есть. Чтобы, конечно, съесть. Словом, не до жиру, быть бы живу.

Время, прошедшее после их последней встречи, нисколько не изменило Лотту. Она не сделалась лучше, но и не стала худшей. Она была все такая же красавица со светло-каштановыми волосами и огромными глазами. А Тойво опять выглядел, как болван. Впрочем, наверно, так положено до определенного момента, когда обязанности перед предметом воздыхания, вдруг, обретают еще и права. Право Тойво на Лотту и право Лотты на Тойво.

Они провели все время вместе. Антикайнен больше не дарил своей девушке цветок-каллу, он поступил более приземленно: подарил обратный билет на поезд, упаковав его в разукрашенный херувимами конверт и сопроводив вручение охами-вздохами — «не уезжай, побудь со мною». Лотта смеялась, но шуточки типа «не успела приехать — ты уже обратно отправляешь» не отпускала.

Где-то далеко бушевала война, где-то поблизости ее подпитывала всякая разная, некогда — мирная — промышленность, где-то умирали люди, где-то на этом наживали состояния другие люди, где-то рушились надежды, где-то возрождались надежды. Получали свой первый боевой опыт будущие писатели «потерянного поколения» — Хемингуэй, Ремарк и другие. Готовился завоевать стратегический для Дарданелл пункт Галлиполи объединенный австралийский корпус, да турки вовсе не собирались его сдавать (кстати, парням с родины кенгуру так ничего победоносного и не удалось в этой войне). Болота под Пинском еще не приняли в себя столько русских солдат. А иприт еще не выел столько французских и английских глаз. Война только делала свои первые шаги, но они уже были чудовищны по степени разрушительности.

Однако в те два дня и одну ночь все это проходило мимо Тойво и Лотты. У них была только осень 1914 года, маленькая комнатка Антикайнена и весь мир, будущее которого не могло состояться без них двоих. И каждый из них не видел этого будущего друг без друга.

В ноябре того же года царь-император, душка и демократ Николай Второй утвердил «Программу обрусения Финляндии». Участь целой страны была предопределена и закреплена росчерком пера на государственной бумаге: финны должны уйти с арены межнациональных отношений. И даже путь указан — куда именно: вслед за карелами. В никуда, в миф, чтобы великий русский народ морщил лоб: «да, да, были такие финцы, как и карельцы (слово, отражающее знания прошлого россиянским политиком рубежа 21 века Жириновским с высокой-высокой трибуны).

Dragged up, raised tough

Born a mistake

Learned fast the golden rule

Never give, just take

Did no favors, gave no quarter

You all know the story «bout

The lamb's broadway slaughter.

Turning a new leaf.[16]

Новость о том, что Финляндии больше не будет, быстро распространилась среди финнов. Гораздо больше времени потребовалось, чтобы эту новость осознать. В уличных разговорах все чаще стало слышно шипение «венаротут» (русские крысы, в переводе), что вызывало удивление, как у русских, так и у самих финнов. Почему? Зачем? Жили-жили, не тужили, бац — вторая смена! Что там — царь совсем с ума сошел, что ли? Был один Романов — освободитель, Александр, ну а этот его родственник тогда кто? Разрушитель? Николай — разрушитель? Чепуха, он просто Николашка!

Николай Синебрюхов, запустивший накануне в Суоми целую линию по производству пива, призадумавшись, почесал репу. Репа просто под руку попалась, когда он обходил свои сельхозугодья. Что в пиве главное? Солод? Сусло? Репа! Она тем слаще, чем вода чище. А вода, чему свидетельством была испробованная репа, в Финляндии была что надо! Все, вроде бы, удачно складывалось, да с названием пива, оказывается, он погорячился.

Кто же теперь будет покупать «Николай»? Он и кредиты под это название получил: мол, с царским именем и пиво должно пойти влет. На самом-то деле, конечно, свое имя хотелось увековечить, да кому же теперь это объяснишь?

Выход, разумеется, нашелся. Пусть будет еще одно пиво «Кофф» — от последних букв фамилии. «Николай» — это пиво, а «Кофф» — уже пыво. И это пыво принялось лакать все прогрессивное население, не считаясь с полом. Вкусное, как «Николай», но название не режет слух и не оскорбляет чувства национального достоинства.

Тойво тоже иногда прикладывался к «Коффу». Особенно при конспиративных встречах с Куусиненом. Отто в последнее время был чрезвычайно занят, но общением со своим младшим товарищем не пренебрегал. Та информация, которую он получал от Антикайнена, зачем-то была ему крайне необходима. Вроде бы и сам Куусинен, и прочие социал-демократы делали одно дело, но, вроде бы, у каждого была на это дело своя точка зрения.

— Мне бы не хотелось, чтобы ты чувствовал неловкость от этой нашей с тобой «подпольной организации» среди революционеров, — сказал однажды Отто. — Надеюсь, ты понимаешь, что движет всеми революциями.

— Деньги, — пожал плечами Тойво.

Отто усмехнулся и заказал им еще пару пива.

— Без водки не разберешься, но ограничимся «Коффом», — сказал он. — Что ты скажешь о Вейно Таннере?

— Важный человек. Социал-демократ, да еще и реформатского толка. Вы же с ним вместе в Эдускунте толкались!

— Что? — удивился Куусинен.

— Ну, я хотел сказать, что вместе там работали, — тут же поправился Тойво, вероятно слегка прибитый алкогольным градусом пива.

— В общем, парень ты с головой, с руками и ногами, и с перспективами. Так что надо расти дальше, — проговорил Отто. — Я дам тебе соответствующую рекомендацию.

— Куда?

— В Социал-демократическую рабочую партию Финляндии — вот куда. Будешь профессиональным революционером. Зарплата, членские взносы и все такое, — объяснил Куусинен. — Есть у меня некоторые сомнения, что деньги, поступающие в кассу партии, и те, что выходят оттуда на разные нужды, несколько различаются. Хотелось бы понять, кто занимается финансовыми вливаниями, а кто — выливаниями. Упоминается ли в этой связи добрый реформатор Таннер, кто из русских чаще всего наведывается?

— Как же мне все это узнать? — удивился Тойво.

— Да тебе и не потребуется это, — успокоил его Отто. — Просто держи глаза и уши всегда открытыми и не забывай своих вопросов «почему», которые обязательно возникнут. Ответов не ищи. Чем больше таких вопросов у тебя образуется, тем ограниченнее круг ответов на них. Приноси эти вопросы мне, а я буду над ними думать. Вот и все.

В принципе, дело-то житейское. Антикайнен не видел в этом ничего предосудительного. Единственная вещь, которая смущала его, была необходимость пустословия, так свойственная любой партии. Ему сразу же вспоминался пламенный революционер с десятилетним стажем Саша Степанов, ныне изрядно растолстевший. Он с детства вызывал у Тойво чувство стойкой неприязни.

Да и профессия эта — революционер, как-то понарошку, словно бы для отмазки. «Что умеешь делать? — Ничего. — Ну, тогда ты революционер». Всякие видные социалисты из России: Каменев, Зиновьев, Троцкий, Ульянов — кто они? Евреи. Да нет, не по душевным качествам, а по своему ремеслу. Что они умеют делать? Учить умеют, как жить, чтобы жилось лучше. Значит пустозвоны: учить может любой дурак, а учить так, чтобы самому учителю жилось лучше — дурак с юридическим образованием, незаконченным, либо начальным.

Тогда кто же старший товарищ Куусинен? Редактор газеты — это понятно, депутат Эдускунты — это тоже понятно, но можно ли назвать его революционером? Можно, конечно, но как-то не хочется. Отто — искатель, проповедующий одну идею: правду. Ну, правда, конечно, не в том понятии, как ее выдают все лжецы: вранье, представленное во благо, обретает статус «правды». Он ищет то, что происходило, что имело место быть, желают того парни, подминающие под себя государство, либо не желают.

Вот оттого и поехали они с Вилье в Каяни, хотя поблизости от Гельсингфорса тоже были школы шюцкора. Там место, где жил загадочный человек Элиас Леннрот, что-то обнаруживший, нашедший какую-то правду. В то время как Антикайнен с курсантами бегал по лесам, Ритола собирал информацию о составителе «Калевалы».

Теперь разрастается эта возня с революцией. Идейной убежденностью, конечно, здесь и не пахнет. Зато пахнет Таннером. И не потому, что тот редко моется, а потому что Таннер — это, по сути, Маннергейм. А тот в свою очередь — кладезь информации, человек, ближе всего стоящий к Правде. Его поездки в Тибет, его общение с Распутиным, его странное заявление в преддверии выхода «Программы обрусения Финляндии» о глубоком понимании национальных чувств поляков в противодействии русскому господству — тому косвенные свидетельства.

— Как сказал один семинарист «всю жизнь хотел быть ближе к богу, а оказался всего лишь ближе к тишине» (слова Ши Уигхема из фильмы «True detective»), — проговорил Тойво, выходя из одолевшего его раздумья.

Отто посмотрел на него как-то странно, словно оценивая, тот ли это парень, за кого он себя выдает, и заметил, словно между делом:

— Если ты о грузинском семинаристе, то он пустого не говорит. Его «близость к тишине» — это то, чего никогда не смогут достичь все революционеры вместе взятые. То есть он всегда будет на шаг впереди, как своих врагов, так и не врагов. Друзей у него быть не может.

По рекомендации Куусинена весной 1915 года Антикайнен вступил в Социал-демократическую рабочую партию Финляндии. При составлении анкеты Тойво указал свою социальную принадлежность — рабочий. Как-то было принято у революционеров: проработал неделю учеником каменщика — на всю оставшуюся партийную жизнь «рабочий-каменщик». Вероятно, и Антикайнен должен был прослыть шорником. Во всяком случае, упоминать о хорошей школе шюцкора не рекомендовалось. Это считалось для социалистов оголтелой реакцией, вероятно, здорово шюцкоровцы им морды чистили в свое время.

Сделавшись партийцем, Тойво сразу же оказался выдвинут на замещение должности секретаря организации в Сернесе. Фактически же у него в руках оказался секретарский портфель, потому что представительный мужчина, числившийся на этом кресле, сразу же куда-то испарился. Вероятно, ушел на повышение в Центральный аппарат. Точнее — улетел, движимый сквозняком.

Преимущества в новой должности и новом статусе были ощутимы: относительная свобода передвижений, относительная финансовая независимость, относительная ответственность за принятые решения. Помимо контактов с вышестоящим начальством пришлось организовывать отношения с местными полицаями. Те хотели быть в курсе всех событий, особенно в связи с продолжавшейся войной — бдительность против немецких шпионов была неустанной.

Зато отношения с Лоттой переросли роман в письмах, плавно образовав роман в лицах. Каждые три недели Тойво ездил в Выборг, чтобы повидаться со своей девушкой. В отличие от него у Лотты не было возможности свободно передвигаться по стране: то дежурство в госпитале, то родительский надзор, то отсутствие денег.

Родители у нее были буржуями. Ну, не совсем, конечно, буржуями, а так — буржуйчиками. Отец содержал несколько пекарен, мать — вела делопроизводство. Свободных денег отчего-то не было никогда — всегда нужно было либо куда-то вкладываться, либо платить налоги. Да еще дети подрастали — Лотта была самой старшей.

Тойво знал, что, как правило, у тех людей, кто трудится, никогда нет нажитых упорной работой капиталов. Богатыми могут быть только те, кто использует чужой труд, кто привык делать деньги, а не работу. Его личные сбережения, возникшие из ниоткуда, заставляли его слегка конфузиться, когда разговор заходил о доходах. Поэтому он не торопился знакомиться с родителями своей девушки. Но познакомиться все равно пришлось при обстоятельствах, далеко не располагающих для этого.

Война пожирала ресурсы империи, в том числе и людские. Поставляемое на фронт «пушечное мясо» иногда, наслушавшись внедренных в любую казарму революционных проповедников, решалось на антивоенные демарши. То есть драпало от войны, не считаясь с воинской присягой. Их, конечно, ловили, но не всегда в скором после дезертирства времени.

На всех вокзалах курсировали усиленные воинские патрули, вызывая смущение у штатных железнодорожных полицаев. Выборг в этом плане не был исключением.

Каждый приезд Тойво не знаменовался появлением среди встречающих-провожающих милой девушки Лотты. Но однажды она пришла, словно какая-то злобная сила нарочно влекла ее туда, где свершалось великое таинство поимки вооруженного дезертира.

Им оказался самоуверенный тридцатилетний парень, одетый в цивильное платье, постриженный, побритый на гражданский манер, держащийся свободно и раскованно. Двигался он, как оказалось позднее, в сторону Весьегонска. Добравшись по морю неизвестным способом до Ханко, он привел себя в порядок, нимало не смущаясь двумя задушенными им людьми, которых он закопал в подвале облюбованного для краткого отдыха дома. Несчастные хозяева этого дома умерли во сне, так и не узнав, что целые сутки были предметом пристального наблюдения спрятавшегося в близлежащих кустах терпеливого дезертира.

Вероятно, на вокзале произошло просто роковое стечение обстоятельств, потому что вышедшего с поезда беглеца опознал кто-то из проходившего мимо патруля. Тойво только услышал окрик «Товарищ Василий!», а потом все пришло в движение.

Дезертир мгновенно вытащил наган и ответил узнавшему его человеку выстрелом в лицо. Выстрел щелкнул, как удар плетки по голенищу, поэтому никто из людей на него первоначально не среагировал. Даже патруль, лишившийся своего человека, промедлил, прежде чем начал приводить свое оружие в состояние боевого взвода.

Но дезертир не мешкал ни доли секунды, моментально наметив себе единственный путь к побегу. В один прыжок он оказался возле ничего не подозревающей девушки и приставил дуло пистолета к ее виску. Девушка к этому не была готова: она улыбалась Тойво, появившемуся на ступеньках вагона.

Антикайнен не удивился тому, что возле лица Лотты оказалось готовое к выстрелу оружие, он понял, что сейчас тот рослый парень, что грубо ухватился за его девушку, будет кричать что-то типа: «Оружие на землю — и никто не пострадает!» Должен же он, в самом деле, высказать суть своих требований. Для этого требовалось время, пускай — мизер, но Тойво не стал его тратить на ожидание. Он без колебаний прыгнул вперед и носком правой ноги выбил руку с пистолетом наверх, подальше от лица Лотты. Сухо щелкнул еще один выстрел, но он ушел куда-то в крышу вокзала. А потом пистолет вообще выпал из пальцев «товарища Василия» и улетел в сторону.

Вслед за ним упали и Лотта, и дезертир, и сам Тойво. Девушка громко вскрикнула, а парни, вцепившись друг в друга, покатились по перрону. Антикайнен подозревал, что в таких обстоятельствах оружие не бывает одно, поэтому локтем сопроводил взмах чужой руки. Если бы он этого не сделал, то финский нож, оказавшийся у врага, по рукоять ушел бы в его грудь и, без всякого сомнения, добрался бы до сердца.

Дезертир не очень удручился своим промахом: взмахнув ногами, как ножницами, он провернулся в воздухе и оказался снова в стоячем положении. Тойво сжался, как пружина, и прыгнул прямо со своих плеч. Он мгновенно обрел равновесие в вертикальном положении и замер, пристально глядя в глаза противника.

«Товарищу Васе» медлить было нельзя, поэтому он опять пошел в атаку: взмахнул ножом по широкой дуге, не попал, перехватил финку другой рукой и нанес резкий укол. Если бы Тойво оставался на ногах, оружие пронзило бы ему грудь. Но, уклонившись от первого выпада, Антикайнен не стал выпрямляться, наоборот — упал на колени. Он был безоружным, поэтому особого шанса в драке со столь искусным противником у него, увы, не имелось.

Чтобы выйти из этой ситуации, он и бросился на колени, однако вместо мольбы о милости, чего требовало такое положение, ударив костяшками руки в бедро дезертира, чуть выше колена. В этот удар он попытался вложить весь вес своего тела.

Тотчас же откатившись назад, Тойво, казалось, забыл о своем враге, снова поднявшись на ноги и в один прыжок оказываясь возле Лотты. Ни мало не заботясь об угрозе ножа в спину, он помог своей девушке подняться на ноги.

А ей действительно было очень больно. Неудачное падение самым подлым образом привело к тому, что она сломала себе левую руку, и теперь, прижимая ее к груди, она плакала, как ребенок.

Тойво, бережно поддерживая девушку за плечи, повел ее к ближайшей скамье.

— Все кончилось, Лотта, — сказал он. — Теперь нам нужно позаботиться о твоей лапке.

Спрашивать о самочувствии он не стал — к чему пустые вопросы? Хотелось как-то поддержать дорогого ему человека, приободрить и успокоить.

— Вызовем карету скорой помощи, приедем к докторам, там тебе поставят гипс и пропишут двухдневный успокаивающий массаж, — говорил он всхлипывающей девушке. — Массаж я беру на себя, а с тебя только спирт.

— Это зачем — спирт? — удивилась Лотта, на миг отрешившись от своего горя.

— Так мы с тобою бухать будем, потому что у нас стресс, а у тебя, вообще — травма.

Девушка непроизвольно заулыбалась сквозь подсыхающие на ее щеках слезы, и Тойво понял, что теперь все должно быть лучше, чем минуту назад.

— А что с этим бандитом? — внезапно вспомнила она.

А что с ним? Да ничего. После удара по ноге, полученного от Антикайнена, он попытался шагнуть к своему противнику, полоснуть его ножом и бежать прочь, да у него не вышло. Досаженная нога оказалась какой-то парализованной, словно чужой, и работать ногой отказывалась. Она теперь работала бревном. А на одной конечности далеко не ускачешь. К тому же и парни из патруля подоспели, представились прикладами ружей в спину, зачитали права несколькими пинками по голове и застегнутыми на руках, заведенных за спину, наручниками выразили свое приветствие: «добро пожаловать в Выборг».

На следующий день Тойво и бывшую с ним вместе Лотту разыскал местный полицай.

— Прошу вас сходить со мною в участок для соблюдения ряда формальностей, — сказал он.

У Лотты опять заболела рука под гипсом, а Тойво разом поскучнел: вопросы о его способе жизни и средствах к существованию он не любил.

— В чем, собственно говоря, дело?

— Нижайше просим вас опознать злодея, — очень учтиво ответил полицай. — Без вас нам было бы крайне затруднительно взять такого матерого преступника. Вам всего лишь по протоколу нужно удостовериться, что задержанный — именно тот, кто пытался взять в заложники девушку Лотту, принеся ей телесную травму, и зарезать вас, господин Тойво, как порося.

Антикайнен еще больше поскучнел: стало быть, теперь местным служителям закона о нем все известно. А раз сравнивают со свиньей, которую режут, то ничего хорошего в этих знаниях они не обнаружили.

Однако делать было нечего, пришлось идти вслед за торжественным, как на параде, полицейским.

В участке Лотте совершенно неожиданно преподнесли букет белых роз, а Тойво каждый полицай по очереди душевно жал руку. Вероятно, резать можно не только свиней, и именно это имелось ввиду под словом «зарезать».

— Спасибо, спасибо, — говорили все они друг за другом.

Потом показали угрюмого дезертира, сидящего в камере, и предложили поставить подписи под протоколом опознания.

— А кто он такой? — весьма польщенная таким вниманием, поинтересовалась Лотта.

— О, это тот еще фрукт! — хором ответили полицаи. — Армейский агитатор, дезертир с поля боя, убийца, член РСДРП с 1905 года, террорист Василий Мищенко. Революционер, одним словом.

Тойво закашлялся.

— Мне не нравится революция, — сказала Лотта. — Если в ней такие негодяи.

— Так негодяи всегда лезут туда, где им можно выразить свою негодяйскую сущность: в революцию, в Думу, даже в полицию, — сказал один из полицаев, и коллеги сразу же косо посмотрели на него.

— Друга моего этот Мищенко на вокзале застрелил, — невозмутимо продолжил тот же полицай. — Узнал он его случайно, слышал несколько раз на солдатских митингах, вот и получил пулю в лоб. А ваш кавалер — молодец, не растерялся. Где, кстати, обучались такому поведению?

Тойво понял, что вопрос к нему.

— Шюцкор, — пожал он плечами, больше не пытаясь ничего добавить. Ему хотелось побыстрее отсюда выбраться, да, к тому же, совсем скоро был его поезд, а с Лоттой у него оставалось еще некоторые незаконченные дела.

Уже на улице девушка, прижавшись к нему, снова сказала:

— Мне не нравится ни революция, ни революционеры.

— И мне, — вздохнул Тойво.

24. Путь к независимости

Время шло в новых заботах, неминуемо приближая «точку невозврата» для газетчика и ученика шорника, шюцкоровца Тойво Антикайнена. Ему все еще казалось, что в любой момент можно завязать. Но казалось уже не так, чтобы с большой долей уверенности.

В 1916 году его выбрали действующим секретарем отделения, то есть, попросту легализовали должность, убрав ослиное слово «и о» и сразу же рекомендовали в центральный комитет Социалистического союза рабочей молодежи Финляндии.

Встречи с Куусиненым продолжались и несли пользу им обоим. Недомолвки Отто, его интерес к отдельным вещам и полное пренебрежение другими, заставляли Тойво задумываться о возможных путях развития нынешней ситуации. Кровопролитная война только усугубила стабильность царского режима. Иной раз казалось, что и самому царю достало нынешнее положение вещей, и ему хочется на пенсию. Как сказал Вова Ленин «низы не хотят, а верхи — не могут жить по-старому». Фамилия этого человека все чаще и чаще звучала в разговорах среди революционеров самых разных партий.

В Финляндии, как и прочих частях Российской империи, полицейских управлений не хватало, чтобы пресечь крамольные разговоры. Ворье обзывало свои шайки «революционными объединениями» и шло грабить под лозунгами Карла Маркса и Фридриха Энгельса. В Гельсингфорсе на борьбу с бандитами под красными флагами встал шюцкор, подняв над собой белое знамя. «Нет террору!» — сказал Союз силы и перебил в три дня стекшихся в Гельсингфорс немногочисленных грабителей из России и примкнувших к ним местных любителей и профессионалов воровского промысла.

В Финляндии было спокойно, сюда опять потянулись материально обеспеченные революционеры и им сочувствующие. К своему удивлению Тойво обнаружил, что среди этих сочувствующих — едва ли не две трети армейские офицеры. Опять появились, истребленные было, китайцы. Через Финляндию они нанимались к революционерам в какую-то «Красную гвардию» и уезжали в Питер и Подмосковье, целыми кагалами покидая лесозаготовки в юго-восточной Карелии.

Как довелось узнать Антикайнену, в эту мифическую «Красную гвардию» также вступали латыши, причем русских, эстонцев, украинцев, не говоря уже о поляках и финнах в нее не брали. Еврейское руководство создавало в стране частную армию без участия в ней местного населения. Может быть, прочие люди прочих народов просто отказывались вербоваться, не доверяя предложенной оплате: белой булке, сахару и материалу на одежду. Или извращенные аналитические умы революционеров видели в латышах и китайцах более широкую перспективу, нежели в прочих парнях.

Руководство социал-демократов Финляндии не было единодушным: взрослые дядьки спорили между собой до хрипоты, таскали друг друга за волосы и плевались в лица. Все, как в какой-нибудь Думе, либо Раде. «Думать были бы рады, но положение обязывает!» Тойво с большим смущением и долей брезгливости наблюдал, как старый революционер со стажем чуть ли не с мезозоя, Саша Степанов, лягается и кусается, брызжа слюной по сторонам.

В основном, таким образом решались какие-нибудь принципиальные вопросы, денежные, либо очень денежные. «Да это же ширма, черт побери!» — догадался Тойво, когда после очередной смешной, почти женской, драки революционеры разъезжались, нимало не смущаясь соседству друг с другом, в одних и тех же каретах. Куусинен с этим мнением не мог не согласиться. Он, хотя и обладал достаточно большим весом в так называемых «политических» кругах Финляндии, подобные сходки не посещал. Впрочем, как и Таннер.

Если в Финляндии существовало некое подобие спокойствия, то в России им и не пахло. Царь пытался рулить своим царством, но, будучи по жизни императором, своей империей управлять не мог. Вероятно, не умел. Николай Второй еще в августе 1914 года приостановил работу Думы, но сам смог додуматься только до таких вещей, типа «Программ обрусения». Это была явно неудачная мысль, за которую, однако ухватилась всякая корыстная шваль: наместники, представители, наблюдатели и прочие радетели исполнения пресловутой программы. У них была хорошая поддержка в лице корпуса прокуроров, и плохая — в лице многонациональной составляющей населения окраин. Никто из финнов, карел, ижорцев, эрзи и мокша, вепсов и прочих народностей вымирать не хотел.

Лишь в Олонецкой губернии удалось запретить использование карельского языка в школах и больницах (Удивительное дело, сто лет после этого прошло, но до сих пор карельскому языку не присвоили статус «государственного», а это значит — кирдык ему и его носителям. Ай да, Николай Второй, ай да сукин сын! Да и его преемники не лучше, в общем-то).

В августе 15 года Думу снова собрали, да думцы эти, уже наученные горьким опытом своего разгона, образовали в ней «Прогрессивный блок» и сразу же выдвинули политические требования: даешь парламентское правление — в пень эту монархию, политическая амнистия — легализовать полулегальных революционеров, и прочее в таком же духе.

Закручинился царь-император и пошел на охоту на грачей. Уж что он там делал потом с этими убитыми грачами — одному повару известно. Вероятно, варил суп и угощал им царственных гостей. Гости давились, но жрали.

А в это время на встречу с государем набивался думский председатель Родзянко. Хотел по обычаю пламенных патриотов открыть императору глаза. Будто Вию, право слово. Мол, брожение в массах, мол, ботва в головах — революция зреет, твою ж бога в душу мать. Но царь этому Родзянко от ворот поворот, даже слушать ничего не стал.

Что и говорить, интересный был царь, великомученик и святой.

Финские эдукунтовцы насторожились: этак и их разгонят. А финские социал-революционеры напряглись: можно сделать рывок в сторону самостийности. Таннер — телеграмму Маннергейму: «Хорош румын на войну напрягать — время и у нас пришло». Тот, конечно, раздумывать не стал и образовался в январе 1917 года в стольном Питере.

Конечно, и он первым делом к государю поскакал, как былой улан его величества. Война-то никуда не делась. Царь большим своим достижением считал вовлечение в вооруженное противостояние с германцами румынского царства-государства. Но на деле не было на фронте ни одного воинского подразделения, укомплектованного румынскими солдатами и офицерами, которое бы могло сколь действенно вести боевые действия. Маннергейм командовал 12 кавалерийской дивизией и ему приходилось вести войну в двух направлениях: за себя и за того парня. Тот парень — это союзнички, содержание и защита которых обходилась довольно дорогой ценой. Маннергейм хотел просить государя послать румын в их румынские дали и впредь обходиться самим.

Николаю Второму было опять некогда. Зима 1917 выдалась крутая, поезда регулярно вставали в пути и замерзали. Возникла реальная угроза нехватки не только красной икры и ананасов, но и обыкновенного хлеба.

Прогрессивные граждане левого толка, сделавшиеся большевиками, под шумок забили арендованные у Саввы Мамонтова склады мешками с пшеничной мукой, видимо создавая стратегический запас для нанятых на революционную работу латышей. Дело двигалось к развязке.

Маннергейм прибыл 25 февраля в Гельсингфорс и целый вечер тайно совещался с Вяйне Таннером. Редактор крупнейшей столичной газеты «Суомен Сосиаалидемокраатти», долгие годы считался его политическим оппонентом, но всегда старательное подчеркивание непримиримости их взглядов не могло не заставить насторожиться Антикайнена, а через него и Куусинена.

В том же феврале в России бабахнула очередная революция, прозванная «Февральской». Российская империя покатилась в пропасть, а когда имеет место такое движение, самыми важными становятся две задачи: первая — не попасть под колеса, вторая — урвать с несущейся к уничтожению государственной машины as much as possible (как можно больше, в переводе).

После этого события всероссийского масштаба Антикайнен фактически возглавил деятельность по объединению и восстановлению разрозненных и разваленных детских и юношеских социалистических организаций. Первой задачей, поставленной ему ЦК — было организовать подростков, не позволив им определяться в самостоятельные банды. С детьми справляться хуже всего — они предпочитают, зачастую, слушать не голос рассудка и родителей, а голос какого-нибудь старшего человека, косящего под друга всех подростков. Разрешил тот делать кое-что, чего взрослые запрещают — вот тебе и друг! Свобода, свобода, равноправие! На деле же все мнимые разрешения направлены на разврат и закон джунглей: отбери и съешь сам!

Революция, будь она неладна, изрядно калечит детскую психику.

Второй задачей было направить детский потенциал в мирных целях. А цели, конечно, ставятся родной партией. Подрастающее поколение должно пропитаться идеалами, чтобы им потом легче было управлять.

Тойво имел за плечами опыт своей нелепой организации «Совершенство», так что с подростками худо-хорошо справлялся. Где пряником, а где и кнутом. Ни он, ни его поверенные парни не стеснялись применять силу в показательных мерах.

Жаль только, что шюцкор встал в позу и рамку возрастного ценза спускать не стал. Ну, да Антикайнен сотоварищи научился обходиться без помощи, не стесняясь, однако, контактировать с родителями, которые были обеспокоены судьбами своих непослушных чад.

Одновременно с детьми в стране шла ожесточенная борьба за умы взрослых. Работу с ними проводили, так называемые, «профсоюзы», которые, в свою очередь, тяготились или к одному революционному течению, или к другому. По сути, профсоюз был той же самой партийной организацией, только взносов платить надо было больше. Они за взносы молоко выдавали. В газете Таннера по этому поводу не забыли уточнить: «Только за 1917 год число членов центрального объединения профсоюзов увеличилось почти в четыре раза.

А тут еще Вова Ленин приехал, крадучись. Засел у корешей, в баню сходил и начал умничать. И кореша его тоже стали умничать. «Вставайте, вставайте немедленно и берите власть в руки организованных рабочих», — говорил Вова. «Встаем, встаем немедленно и берем власть в руки организованных рабочих», — отвечали кореша.

А Саша Степанов добавлял, почесывая пузо:

— Может, водочки?

Тойво, как самого молодого члена ЦК тоже позвали на беседу, да неожиданная встреча с одним человеком не позволила этой беседе состояться. К тому времени Антикайнен уже плохо говорил на русском языке, а человек, попавшийся ему — плохо говорил на финском. В общем, они не плохо поговорили, а очень плохо.

Тойво отчего-то, готовясь к встрече с Лениным, слегка волновался. Не каждый день попадаешь на аудиенцию к самому вождю. Почему-то именно так предпочитали величаться лидеры РСДРП — по племенному, как индейцы. Нельзя было употреблять слово «господин», только «товарищ».

— Стой! — донесся откуда-то из-за спины оклик, и Тойво остановился.

— Стало быть, выжил! — сказал тот же голос, когда Антикайнен медленно, готовый ко всяким неожиданностям, обернулся. — О, да ты процветаешь!

Тойво присмотрелся к говорившему и заскучал: перед ним стоял сам «товарищ Глеб», тот, что из сатанистов неудавшейся мессы. Выглядел он очень холеным, в чрезвычайно дорогой одежде, разве что не потолстел, и глаза остались прежние — змеиные.

Вообще-то ничего плохого Глеб Бокий — он даже фамилию вспомнил — ему не сделал. Тот обещал найти Тойво, теперь нашел. Хотелось надеяться не для того, чтобы выспрашивать Антикайнена о виденном тогда Белом Свете. Но вспоминать о том ужасном вечере возле Каяни, когда им с Вилье чудом удалось остаться в живых, не хотелось.

— Да и вы на пролетариат не очень похожи! — ответил Тойво.

— Дерзкий, — хмыкнул Глеб. — Ты мне нужен.

Антикайнен хотел, было, ответить, что «ты мне — нет», но отчего-то не решился. Меж тем Бокий повернулся к парню спиной, коротко махнув рукой: иди за мной. Тойво идти не торопился, но, оценив ситуацию правильно, все же двинулся следом. Товарищ Глеб был вовсе не один, его прикрывали с четырех сторон невзрачные мужчины, вероятно готовые прийти на помощь своему боссу в любой момент. От них исходила некая опасность, впрочем, как и от самого Бокия. Они не промедлят ни доли секунды, чтобы выстрелить в человека, либо полоснуть ему ножом по горлу.

Тойво вздохнул, полагая, что на встречу с вождем теперь, вероятно, опоздает.

— Если ты к Бланку идешь, то можно не волноваться — он не обидится на опоздание, — словно прочитав мысли Антикайнена, бросил через плечо товарищ Глеб. — Если к кому-то другому, то перебьешься.

Догадаться, кто же такой Бланк, конечно же, было можно. Но можно, все-таки, с некоторым трудом. Вероятно, это была какая-нибудь партийная кличка, только донельзя странная. Революционеры обычно не обзывали друг друга еврейскими псевдонимами. Блюмкин, например, сделался Исаевым, другие парни — Каменевыми, Бухариными, даже Свердловыми. Но Ульянов, ставший Бланком — это звучало странно.

Только гораздо позднее Тойво выяснил, что Бланк — это была фамилия матери Вовы Ленина. А Бокий на правах ближайшего соратника этой фамилией пользовался в своих небескорыстных целях.

Они зашли в рюмочную, сделавшуюся, вдруг, совсем пустынной, и присели за столик. Выпить Бокий не предлагал, Тойво последовал его примеру и тоже угощать не торопился.

— Сам понимаешь, революция — это ширма для идиотов, — начал Глеб, а один из его невзрачных товарищей принялся переводить его слова лишенным всяких эмоций голосом. — Нужно глядеть на тех, кто прячется за этой ширмой.

— Я сам по себе, — пожал плечами Антикайнен.

— Глядеть на тех, кто за ширмой, следует для того, чтобы найти веревочки, привязанные к их рукам, — не придавая никакого значения реплике собеседника, продолжил Бокий. — Только тогда можно понять, кто же за эти веревочки дергает?

Тойво на этот раз промолчал, и установилась довольно тягостная пауза.

— Ты веришь в бога? — нарушил молчание Бокий.

— Я верю в Господа.

— Отлично! — словно бы, даже, обрадовался товарищ Глеб. — Все эти парни веруют лишь в золотого тельца, некоторые, особо пробитые — в идею. Но все это частности. Нам нужно обрести понимание Веры — настоящей, древней Веры, Веры, которая творила чудеса. Наши предки не были глупыми, наши предки умели столь много, что нам вряд постичь это своим умом. Мы будем искать, мы найдем, а потом будем править миром.

Тойво не понимал, к чему клонит этот человек со страшными глазами.

— У нас будет все: деньги, влияние. Мы будем избранными. Кое-кто уже сейчас готов начать работу, так что у меня к тебе есть предложение: будь моим человеком.

Вот теперь все стало на свои места. Чудеса, древность, Вера, избранность — все это лишь прелюдия обычной вербовки. Но тогда как объяснить его участие в Черной мессе? Что было сказано ему в Валхалле: «Пан или Пропал?» Человек со змеиными глазами неизвестной национальности не Пан — это точно. Стало быть, вербовка преследует собой не просто меркантильные цели: иметь своего человечка в стане противника, впрочем, и в стане союзника — тоже. Тогда — что?

— Я не понимаю вас, — честно признался Тойво.

— Так что тут непонятного? — рассердился Бокий. — Будешь работать на меня. Ты — парень тертый, с головой все в порядке, кровь у тебя правильная, стало быть, и с печенью все в порядке — можешь платить за свои поступки (здесь игра слов: maksaa — платить, maksa — печень по-фински).

— Как Прометей? — криво и невесело усмехнулся Антикайнен.

— Именно, как, понимаешь ли, Прометей! — Глеб сузил свои глаза, отчего сходство со змеей стало просто разительным. Точнее, со Змеем, который был еще и искусителем. — Наш ответ за наш грех, первородный грех (опять игра слов: synty — происхождение, рождение, synti — грех, по-фински). Мне нужен носитель древнейшего человеческого языка. Теперь, надеюсь, все понятно?

Был бы на его месте Куусинен, тот бы, безусловно, все понял.

— Я подумаю? — чтобы как-то скрасить неминуемую паузу, спросил Тойво.

— Подумай, — слегка дернул головой Бокий. — Только недолго. А к Бланку не ходи. Лучше Сталина послушай.

Антикайнен знал, кто такой этот «Сталин». Но для того, чтобы послушать его, надо было ехать в Турку, где намечалась грандиозная встреча всех и всяких социал-демократов России и ближнего и дальнего зарубежья. Попасть туда — пара пустяков, там терлись все, кому ни лень: и полицаи самые разнообразные, и какие-то «нелегалы»-революционеры, и прочие «легалы». Только царя-батюшки не было, он, вероятно, отдыхал от бремени своего тяжкого в Котке, играя в фанты с кривоговорящей по-русски императрицей.

Тойво ничего не мог ответить Бокию, потому что поступившее предложение застало его врасплох.

Саамские колдуны, бурятские шаманы, криптография, знания о древних ядах, гипнотизеры и экстрасенсы, телепаты и ясновидящие — вот, оказывается, каков был круг интересов товарища Глеба. «Революционный держите шаг, неугомонный не дремлет враг». Вероятно, он как раз и был тем неугомонным.

Вроде бы дело интересное, да что там говорить — ужасно интересное. Приоткрыть завесу, скрывающую Истину, отбросив, как ненужный хлам, научно-политические исследования самой Истории специальными институтами. Пусть Бланк с еврейскими товарищами по партии брызжет эрудицией и слюной, предрекая великое будущее всему народу, восхваляя самых мудрых русских крестьян, пролетариев и прослойку, то есть, интеллигенцию. Он говорит лишь то, что слушатели хотят слушать. Особенно, прослойка эта, интеллигенция, привыкшая ронять скупую слезу по поводу тяжкой доли народа. Ну, и без повода она тоже слезу роняет.

Тойво не был ни крестьянином, ни рабочим, ни интеллигентом. Как писал полюбившийся ему Сабатини («Одиссея капитана Блада», правда, книга вышла в 1922 году), он был самостоятельным человеком, привыкшим к самостоятельному мышлению. Именно поэтому крайне заманчивое предложение товарища Глеба вызывало опасения: коготок увязнет — всей птичке пропасть. Бокий ищет, но ищет он, в первую очередь, для себя самого. Что же, это все понятно и логично. Однако манера этих поисков была для Антикайнена не совсем приемлемой. Точнее, совсем неприемлемым было то, что товарищ Глеб — продукт революции в чистом виде — в своих целях предпочитает использовать окружающих его людей. Явно, скрыто, но употреблять соратников он будет так долго, как это будет давать плоды. Когда же надобность в этом исчезнет, что ждет использованный материал?

Тойво действительно не пошел на встречу с Ульяновым-Лениным, а теперь еще и Бланком, не вышел на беседу с Куусиненом, не написал письмо Лотте, не сделал никаких ежедневных жизненно-важных распоряжений в своей организации. Он на целых два дня потерялся от общества, и никто не знал, где же его искать? То ли царская охранка повязала — но те открещивались, то ли в загул ушел — но это не было в его привычке.

Впервые в своей жизни Антикайнен почувствовал утомление людьми. После разговора с Бокием ему стало очень скверно, вероятно потому что способности невольного собеседника выходили за рамки обычных человеческих. Бывают энергетические вампиры, и среди начальственных особ они бывают особенно часто, но этот товарищ Глеб был просто энергетическим монстром.

Тойво бесцельно шел по улице, слыша в ушах звон и чувствуя во рту привкус крови, пока не обнаружил себя на остановке трамвая. Он вздохнул и уехал загород. Трамваи туда, конечно, не ходили, но сколь можно приближали.

На конечной остановке Антикайнен разжился в ларьке бутылкой понтикки, пакетом бутербродов с кинкой и внушительной по размерам безвкусно расписанной цветочной вазой. Ваза ему нужна была, как кобыле пятая нога, но для того, чтобы вмещать в себя воду, вполне годилась.

Он вышел к взморью, потянул носом все запахи моря, долетавшие сюда через проросший камышами берег, и ушел в лес. Великий старец Григорий Распутин имел обыкновение уходить куда-то за околицу своего тобольского села, рыть там большую яму и сидеть в ней до посинения. Еду и питье он брал с собой абсолютный мизер, но, даже попостившись недельку-другую, не рисковал упасть от слабости и помереть с голоду: жена его и старшие дети всегда знали, где их кормилец коротает свое время — они всегда могли прийти на помощь. Тойво же помощи ждать было не от кого — то, что он ушел с города было тайной, причем, и сам он ее узнал только оказавшись в лесу.

Зарываться в землю Антикайнен не решился, зато решился поставить себе шалаш. Верный пуукко, трофей из детства, оказался под рукой, поэтому он довольно быстро сделал себе хижину, уложив сверху и снизу лапник для комфорта. Распутин в яме своей сидел и медитировал, погружаясь в астрал при помощи молитв. Тойво просто лег, вытянувшись во весь свой рост и расслабил мышцы рук-ног. Голова на удивление тоже расслабилась, будто ее мышечный тонус был напрямую связан с конечностями. С расслабленной головой теперь трудно было махать ушами и шевелить носом, но это делать он и не собирался. Все мысли у него улетучились, испарились, растворились в лесном шелесте и шорохе. Тойво слышал только то, что мог расслышать, обонял только те запахи, которые до него доносились, видел только зелень хвои перед лицом, но не осязал уже ничего — то ли тело приспособилось, то ли осязать особо было нечего.

Это счастье, когда есть такая возможность отключиться от всего человеческого и сделаться просто частью природы. Правда, мало кто умеет такой возможностью пользоваться. И еще меньше народу, кто позволяет себе этим воспользоваться.

Когда Тойво увидел, что ни черта не видит, он сразу же ощутил, что ветки лапника — не перина, лежать на них утомительно. И сразу же, словно прорвавшаяся плотина, десятки разных мыслей, обгоняя, прерывая и дополняя друг друга, возникли в голове. Где он? Как долго он здесь? Что там без него? Есть ли жизнь на Луне?

Тойво чувствовал себя изрядно отдохнувшим, впрочем, правильнее было бы определить — заново рожденным. Правда, мышцы, словно бы онемевшие, покалывало — к ним возвращался привычный ток крови.

Вокруг была ночь, вокруг никого не было. Он ухватился за цветочный горшок и, не в силах оторваться, выпил почти половину всей запасенной воды зараз. Выбравшись из своего шалаша, при свете звезд он обнаружил, что бутерброды его кто-то слупил вместе с оберточной бумагой: то ли муравьи, то ли мыши. Он потрогал себя, желая удостовериться, что у него тоже ничего не отъели в момент его отрешенности. Зато понтикка осталась невыпитой, но к ней он притрагиваться не стал: пусть себе лежит, пока какой-нибудь удачливый грибник не обнаружит и не вылакает на радостях, чтобы потом потерять все свои собранные грибы и начать бодаться со случайным лосем.

Тойво не чувствовал себя плохо, он не чувствовал себя хорошо. Антикайнен просто чувствовал.

«Жизнь — только слово.

Есть лишь любовь, и есть смерть.

Смерть стоит того, чтобы жить,

А любовь стоит того, чтобы ждать».[17]

25. Независимость

Тойво был в числе делегатов съезда социал-демократов, который по соображениям безопасности перенесли из Турку в Гельсингфорс. В Турку как-то атмосфера перестала располагать к товариществу и братству.

Антикайнен после своего загадочного исчезновения отправился именно в этот город для ведения, так сказать, пропагандисткой работы. Здесь же терлись соратники Вейно Таннера, пропадая в местном университете и студенческом городке. Они идейно обрабатывали пресловутую «прослойку», в то время, как Тойво было поручено наладить контакты с пролетариатом. Он к этому отнесся без особого энтузиазма, потому что рабочим нужны деньги, на остальное им как-то даже плевать. С крестьянами дело обстояло еще хуже — им нужны были большие деньги, потому как самое большое количество жадных людей можно обнаружить именно в крестьянстве.

Оставался только всякий сброд: бездельники, пьяницы и откровенные лодыри. С ними и приходилось работать. Кадры решают все!

Трудно было что-нибудь дельное внушить своим новым подопечным, они предпочитали пользоваться, ничего не отдавая взамен. Куусинен, узнав о таком положении вещей, только досадливо махнул рукой:

— Таннер, конечно, Турку прибрал, — сказал он. — Вместе с ним и весь север Ботника.

— Но ведь для чего-то это было сделано! — заметил Тойво. — Им понадобилась центральная часть Финляндии, в то время как в столице и на всем юге его парни не особо активничают.

— Таннер — хитрый, он прекрасно понимает, что для того, чтобы властвовать, нужно сначала разделить. Он и с Троцким в друзьях, и с Мартовым. Те тоже люди с большими амбициями, выгоду свою ищут крепко, но могут кое-чему и научить. В консультационных, так сказать, целях.

— А Ульянов? — спросил Антикайнен. — Вроде бы за ним сила.

— Немецкая сила, — вздохнул Отто. — Ленин сам по себе бесполезен, потому что, как любой юрист-недоучка, врун высшей марки. Сам верит в то, что себе придумывает. Он нужен, как фетиш. Но совсем скоро возникнет другая потребность в нем — как в мертвом фетише. Так что иные фигуры выйдут на свет.

— Какие?

— Вероятно, американские, — пожал плечами Куусинен. — Те, что уже прибыли в Россию — Бухарин, Троцкий и другие, и те, что приедут в скором времени.

— А царь? — удивился Тойво.

— Какой царь? — опять тяжко вздохнул Отто. — Забей! Выбрось из головы Николая. Он никогда не был, а теперь и никогда не будет никем, кроме Николашки.

Антикайнену стало ясно, что ничего не ясно. В Турку пьяницы, попадавшие в околоток, заявляли о принадлежности к рабочей партии и требовали политического равноправия, крестьяне близлежащих хуторов только в затылках чесали перед агитаторами и просили денег для сеялок-веялок-молотилок. Рабочие же, быстро уразумев, какие бравые парни в эту партию лезут, проявляли полную пассивность.

Но ведь для чего-то Турку под себя подминает Таннер! Может быть, конечно, для Маннергейма, но тем не менее.

У Тойво даже в мыслях не было возможности раскола его родины на две или больше частей. Он продолжал возиться с человеческим материалом, пытаясь создать из него подобие организации. И это в определенном смысле принесло свои плоды.

Главное занятие бездельников — это сплетни. Пустые разговоры всегда основаны на пустоте, но и в них можно найти кое-что полезное. Встречаясь с людьми, Тойво пропускал через себя столько глупой и бросовой информации, сдобренной, конечно, беспрерывными жалобами на отсутствие денег для революционной борьбы и бутылки-другой понтикки, что поневоле начал обращать внимание на некоторые совпадения, всплывающие в ней от разных источников.

Самым частым совпадением было слово «стройка». Революционеры — вероятно, сторонники Таннера — обустраивали на северной окраине Турку какой-то загадочный домик, в котором на окна устанавливали решетки, двери обшивали железом, вырубали по периметру все кусты и деревья, вероятно, для лучшего обзора. И самое странное — они устанавливали крепкий забор.

На заборы народ почему-то привык реагировать по-пацански: есть забор — вали его, либо вали за него. Зачем? А чтоб знали! Забор возмущал революционный народ, будоражил в нем революционный подъем.

Планируемый в Турку съезд партии не без рекомендаций Куусинена перенесли в Хельсингфорс. Уж больно ненадежным казалось место прежнего выбора. Однако люди Таннера никуда из Турку не делись. Воодушевленные ими студенты горячо митинговали, клеймили пережитки царизма и дарили друг другу красные банты.

Тойво не покидало чувство, что здесь что-то не так. Он даже к пресловутому строительству подобрался настолько близко, насколько это было возможно, чтобы оставаться незамеченным. Был забор, был дом, были решетки на окнах, были люди возле него, даже сарай для транспорта был, вот только смысла не было.

Если это тюрьма, то совсем невелика. Или она и не должна быть великой? Для одного человека — вполне подойдет. Только человек тогда должен быть очень важным. Кто? Тойво не мог найти ответ.

Осень 1917 года, столь тревожная для большинства народа, разродилась, наконец-то, событием. В Питере матрос Железняк разогнал заседающую Думу, Временное правительство завершило свое временное правление, а Саша Керенский, переодевшись в девушку легкого поведения, убежал в Америку. Латыши и китайцы принялись ходить по домам высшего офицерского состава и отстреливать часть русского генералитета. Этими действиями руководила другая часть русского генералитета. Перетрусивший, было, Ленин, увидев, что дело движется, расправил крылья и произнес речь. «Революция, о которой так долго мечтало современное человечество», — картавил он. — «Свершилась. Гуляй, братва!»

Под его крыльями довольно щурились и подмигивали друг другу революционное представительство еврейского руководства. «Ох, мы и погуляем!» — говорили они друг другу.

Через шесть дней после этого события в Финляндии началась всеобщая забастовка. Кто пытался работать — тех обкладывали штрафами, кто не пытался работать — тех выгоняли на манифестации. Социал-демократы всех самых разных толков и толкований в этом почине выступили единым фронтом.

Тойво в Турку руководил стихией, направляя ее в нужное русло: шюцкор получал информацию о возможных бесчинствах и пресекал эти попытки на корню. Полицаи, переодевшись в штатское, им помогали. Но в основном, конечно, прятались, потому что уж так они научены: самое ценное в государстве — это полицейская жизнь, так нечего ей рисковать по всяким поводам.

— Або-рвем старые устои, Або-наружим путь к новой жизни, Або-устроим себе процветание (Або — так называется Турку)! — кричали манифестанты, а Тойво им дирижировал.

Антикайнен, с удовлетворением отметив, что дело движется, с первой же попутной лошадью ускакал в Гельсингфорс. Он нес срочное поручение в Центральный Комитет социал-демократической партии, но угодил на собрание в Рабочем Доме. Сборище революционеров было достаточно бурным. Каждый предлагал свою судьбу для всеобщей забастовки. Радикал, без которого не обойтись, требовал продолжения борьбы, выказывая примером митингующий Або. Лейборист возражал. Социалист ковырялся в носу. А монархист гремел на весь зал:

— Да ради кого? Радикала? Так этого добра у золотарей и так достаточно! Лучше споем, товарищи, «Боже царя храни».

Куусинен и Таннер предлагали прекратить всеобщую забастовку. Всем и без нее все ясно. Народ разделился в своих пристрастиях, теперь можно опять браться за работу, а то случится разруха и голод. Вон, как в России! К тому же Съезд вот-вот должен был начать свою работу.

До драки дело не дошло, разве что наступили на ухо лишившемуся чувств Саше Степанову, столь рьяно ратующему за полное разрушение всех буржуазных устоев, что литр коньяку, выжранный для поддержания революционного тонуса, сыграл свое роковое дело. «Мы за мир, за дружбу, за улыбки милых, за сердечность встреч», — пропел он в пол, нисколько не заботясь о своем отдавленном органе чувств.

Забастовка закончилась также быстро, как и началась. Рабочие облегченно вздохнули и вернулись к работе. Полицаи снова переоделись в мундиры и принялись отлавливать виновников своего позора. Студенты сняли красные банты до лучших времен.

Тойво в Турку больше не поехал — чего он там не видел? К тому же он сделался делегатом Съезда Финляндской социалистической партии. Ему вручили пригласительный билет за номером 1313, дали программу предстоящих выступлений и присовокупили к этому одну гвоздичку. Теперь было не до Турку, не до вечно полупьяного актива тамошнего крыла партии, не до странной постройки.

У него были талоны на трехразовое питание и меню блюд на заключительный банкет. Куусинен был очень занят, поэтому Антикайнен о всех своих сомнениях и непонятках решил переговорить после съезда. Время терпит, раз в России уже новый порядок, то новее его ничего не будет.

Приглашенной звездой этого грандиозного по размаху события был, конечно, гость из революционного Питера, а именно товарищ Сталин. Его доклад все партийцы ожидали с нетерпением. Всем хотелось узнать из первых, так сказать, уст, как теперь распорядятся со свалившейся на них властью господа революционеры. «России-то в лицо смотрит голод!» — перешептывались делегаты, покусывая гигантские бутерброды с красной икрой, выставленные на серебряном блюде в фойе ресторации, где, собственно говоря, и проходил сам саммит. «И Россия смотрит в лицо голоду!» — важничали другие революционеры, отпивая из фужера с шампанским, обнаруженным тут же. «Кто кого пересмотрит?» — прислушавшись, думал Тойво, и от предложенных закусок тоже не отказывался.

Сталин, облаченный в серый военно-полевой френч, выступал первым номером программы — никто не в силах был больше ждать новостей, размениваясь на внутрифинляндские пустячки. Пусть будет Слово! И слово это о Революции! «Время! Начинаю про Ленина рассказ! Bla-bla-bla, тыр-пыр-мыр».

«В атмосфере войны и разрухи», — заявил товарищ Сталин, — «в атмосфере разгорающегося революционного движения на Западе, нарастающих побед рабочей революции в России — нет таких опасностей и затруднений, которые могли бы устоять против вашего натиска. В такой атмосфере может удержаться и победить только одна власть, власть социалистическая. В такой атмосфере пригодна лишь одна тактика, тактика Дантона: смелость, смелость, еще раз смелость! И если вам понадобится наша помощь, мы дадим вам ее, братски протягивая вам руку. В этом вы можете быть уверены».

— Круто! — закричали со своих мест набравшиеся халявным шампанским делегаты. — Выбрать Дантона в президиум!

Пока искали Дантона, Сталин молчал. Наконец, не выдержав, он сунул руку в карман своего помощника и выудил оттуда потрепанную книжицу, на которой багровыми буквами проступал автор «Дантон».

— Он уже умер! — сказал высокопоставленный питерский гость и потряс перед собравшимися этим покет-буком.

Сразу же поднялся делегат Саша Степанов с отдавленным красным ухом. Он воздел по сторонам руки, подобно плясуну русской кадрили, и скорбным голосом произнес:

— Предлагаю почтить минутой молчания память о павшем в борьбе с мировой буржуазией товарище Дантоне. Его дело живет и, я бы даже сказал, побеждает!

Сталин сплюнул себе под ноги, а большая часть революционеров поднялась со своих мест, покачалась в торжественном молчании, как тростник под ветром, а потом убежала наперегонки в буфет допивать шампанское, пока его не допил кто-то другой.

— Как сказал великий Ленин: «Учиться, учиться, и еще раз учиться!» — заметил Сталин и закурил папироску «Герцеговина Флор».

Революционные мыслители, вероятно, любили каждую свою мысль повторять трижды — чтобы легче запомнилась.

После перерыва он продолжил и начал вещать уже от имени большевистской партии и советской власти в целом. Он говорил не очень громко и делал большие паузы между словами. Делегаты начали терять сознание и биться головами о спинки стульев, стоящих впереди.

— Провозглашаю право финского народа на самоопределение! — сказал товарищ Сталин в мертвой тишине. А потом, пользуясь случаем, рассказал съезду о великих завоеваниях Октябрьской революции, о трудностях, которыми социал-предатели пытались запугать большевиков и удержать их от захвата власти. Тут первый рабочий день съезда и подошел к концу.

В целом, съезд был чрезвычайно интересен, а особенно для таких юных революционных лидеров, кем к тому времени стал считаться Антикайнен. Товарищ Сталин открыто высказал о предоставленном советским правительством праве на самоопределение. Люди поумнее зашептались: «Значит, будут бить». Ну, а политически грамотные впали в состояние эйфории.

Тойво удалось, наконец-то, изловить Куусинена и сообщить ему о делах в Турку.

— Тюрьму, говоришь, построили? — как-то рассеянно переспросил он.

— Тюрьму? — снова переспросил Отто, словно бы проснувшись. — Ты понимаешь, что это значит?

— Понимаю, — внезапно похолодев, догадался Тойво. — Царь?

— Именно! — даже махнул рукой Куусинен, вероятно в охватившем его возбуждении.

Деваться Николаю с семьей было некуда, он болтался без дела в Царском селе, вот его и вывезут поближе к европейским границам. В самом деле, все монархи в Старом Свете — братья и сестры, уж они обязательно позаботятся, чтобы вытащить своего родственника из гнезда революции. Дадут Вове Ленину сто миллионов тысяч долларов и спасут последнего российского монарха в гуманных целях.

Это открытие не давало никаких политических и иных дивидендов. Помогает Таннер Совету Народных Депутатов — пусть себе напрягается. Корысть у него, конечно, какая-то имеется, но геморроя с доставкой, охранением и обслуживанием столь важной персоны было во много раз больше.

31 декабря 1917 года в России издался декрет о полной самостоятельности Финляндии. 4 января 1918 года этот декрет был утвержден Всероссийским Центральным Исполнительным Комитетом, и к товарищу Ленину прибыли в гости сенатор Свинхувуд и социалист Таннер с обслуживающим персоналом. Владимир Ильич не стал ходить вокруг и около, достал из кармана сложенный в четыре листок рукописного текста, шлепнул на него печать «Уплачено» и протянул, было, финской делегации, тянущейся к бумажке своими корявыми пальцами.

Но тут, откуда ни возьмись, словно из-под пола, вырос товарищ Бокий собственной персоной.

— Ты, что же это, товарищ Бланк, государственным имуществом распоряжаешься? — прошипел он так громко, что стены Зимнего Дворца зашатались.

Глеба понять было можно: он еще не закончил своих поисков на древней земле Маа (maa — земля, по-фински). Можно сказать, он только к этим поискам приступил, одно открытие влекло его к другому. Да, вдобавок, художник Рерих где-то в карельских скалах медитировал, постигая свою Шамбалу — его упускать из виду было никак нельзя. А тут — другая страна, визовый режим и прочая канитель.

— Пошел вон! — сорвался на крик Ленин и сделал добрые-добрые глаза. По праву многолетней дружбы ему прощалось любое обращение к Бокию.

— Эх, — только и вздохнул Глеб и ушел в офис к своим секретаршам: раскрепощенность трудового народа не должна была ограничиваться просто революцией, по ее стопам следовала дочернее предприятие, именуемое «сексуальной революцией».

— Так что мне передать моему народу? — строго вопросил сенатор Свинхувуд, недавно вернувшийся из Сибирской каторги, где мотал свой срок по причине разногласий с царскими порядками.

— Как — что? — удивился вождь пролетариата. — Наш пламенный привет.

Удовлетворившись вытянутыми лицами финской делегации, Ленин захихикал и добавил:

— Шутка (шутка из Гайдая — «Иван Васильевич меняет профессию»)!

Он отдал декрет и убежал по своим делам.

— У большевиков слова не расходятся с делом! — сказал выдвинувшийся из-за шкафа товарищ Сталин. — Поздравляю вас с обретением независимости! Ура, товарищи!

Финны нестройно провыли «ура» и достали из-за пазух коньяк, ветчину и сыр — нужно было это дело, как следует, отметить.

Куусинен, не включенный в делегацию, о свершившейся независимости узнал через день. Вроде бы все хорошо, да что-то нехорошо.

Эдускунта работала, не покладая рук — голосовала и голосовала. Сформированное временное правительство, в принципе, ничего нового не изобретало. Процедура изменения властных полномочий не подразумевала уничтожений прежних государственных институтов. Какое бы ни было государство: пролетарское, буржуазное, средневековое — оно всегда зиждилось на одних и тех же столпах, произрастающих из одного корня. И корень этот всегда и во все времена был один и тот же — сохранить власть любой ценой.

Финляндия, утратившая царское главенство, обрела премьер-министра. Свинхувуд принял на себя обязанности управления страной. Дело-то, конечно, хорошее, да слишком много вокруг советников, кто лучше всего знает, как управлять. Надо сделать свой выбор, кому доверять, а кому — не очень. В парламенте заседало 118 представителей буржуазных кругов, и всего лишь 88 социал-демократов. Понятное дело, куда клонилась чаша законотворчества.

В середине января Таннер попросил встречи с Куусиненом. Отто догадывался о теме разговора и нисколько не возражал обсуждать судьбу своей страны с таким же, как и он сам, социал-демократом.

— Ку-ку, — сказал Таннер.

— И тебе ку-ку, — ответил Куусинен.

Сложившийся за долгие годы борьбы с царским режимом конспиративный язык был знаком и тому, и другому.

Обменявшись любезностями по поводу и без повода, они перешли к делу.

— То, что мы теперь де-юре самостоятельны, де-факто вызывает сомнение, — сказал Вейно.

— Ну, независимость — это такой пирог, который сразу в рот, не запихать — согласился Отто. — Только по кускам.

— Страна на пороге голода, — заметил Таннер.

— Лишние едоки только усугубляют дело, — не стал возражать Куусинен.

— Свинхувуд потянет?

— Свинхувуда потянем.

С тем и поднялись со своих мест, чтобы распрощаться.

— А с царем как? — вдруг, спросил Отто, задержав рукопожатие.

— Да никак! — пожал плечами Вейно. — Ленин вроде бы его куда-то в Сибирь определил. А в чем дело?

— Да так — детство вспомнил, — вздохнул Куусинен. — За бога, царя и отечество.

— Точно: боже царя храни.

Они кивнули своим телохранителям и разошлись. Договоренность была достигнута.

Ни шпики, ни сопровождающие обоих лидеров бойцы ни хрена не поняли. Даже Антикайнен, присутствовавший здесь, ничего для себя толком не вынес, а переспрашивать постеснялся.

— В общем, мы решили так, — сказал ему все-таки Куусинен. — 3 февраля объявляется финская революция. Конечно же — пролетарская. Мера — вынужденная и направленная в первую очередь против всех русских солдат, что до сих пор трутся в Финляндии. Кому они служат — непонятно, но едят много. Нам самим не хватает. В частях, конечно, работают агитаторы-пропагандисты, склоняющие их к большевизму, но для всех нас лучше, чтобы они склонялись где-нибудь возле Петербурга. В страну прибыло 1800 человек — 27 егерский полк, обучавшийся на добровольных началах в Германии. Плюс шюцкор, плюс лотта — если позволить стихийно возникнуть очагу противостояния, огонь мигом перекинется на весь дом. Русские под нажимом своего еврейского Совета Народных Комиссаров сразу же придут на помощь своим — вот вам и новая независимость в рамках той же Российской империи, только под другим наименованием. И придет голод в наш кишлак.

Из каких кодовых слов вытекла вся эта информация? Может быть, из «ку-ку»? Тойво оставалось только дивиться конспираторам до мозга костей, кем в его глазах были и Таннер, и Куусинен. Даром, что два редактора — умеют читать между строк.

— Что требуется от меня? — спросил он.

— Поработать со своей организацией, чтобы все были готовы, — ответил Отто.

Эх, если бы все было именно так, то, может быть, и нас бы никого не было. Были бы другие отношения между другими людьми, было бы, конечно, плохо, но уж, во всяком случае, не очень плохо. Все зло рождается от человека. Пресловутый человеческий фактор — это фактор не одного отдельно взятого мужчины или женщины. Это совокупность подлости и лжи всего людского стада, воплощенный в благостный проступок, повлекший за собой беду и горе. ССП — сволочной свод правил (общечеловеческий).

Ни ничего этого ни Тойво, ни Отто, ни, даже, Таннер не знали. Знание пришло в ходе самого действия.

26. Деньги

Зима 1918 года стояла вполне обычная для Финляндии: снег, мороз и оцепенение. Тойво с головой погрузился в работу, с грустью отмечая про себя, что теперь для него неразрывно два понятия: работа и революция. Рабочий день у него получался ненормированным, поэтому можно было предположить, что он своей работой и жил.

Подготовка к революции была основательной и серьезной, но его не покидало чувство, что все это понарошку. По опыту Петербургского восстания, которым поделился со съездом товарищ Сталин, часть армии вооружила революционеров, что позволила им разоружить другую ее часть, а также установить контроль над почтой, банками и вокзалами. В Финляндии многочисленные воинские части русских, вроде бы, сочувствовали пролетариату, но оружие из своих рук не выпускали и ни на какое сотрудничество не шли. Словно бы это их и не касалось вовсе.

Также Тойво не мог выбросить из головы странный дом под Турку. Если туда не привезут Николая, тогда для кого же его построили?

27 января к Антикайнену посреди ночи на квартиру прибежал сам Куусинен в распахнутом пальто. Под глазом у него наливался багровым цветом синяк, наружный карман пиджака был вырван с мясом. Однако он не был ни испуган, ни растерян.

— Они сделали это! — сказал Отто. — Мне следовало это предвидеть.

Куусинен потребовал себе кофе и объяснил ситуацию.

Вчера с Гельсингфорса выехал Свинхувуд. Вместе с ним отбыло все правительство. Все это произошло достаточно организованно, без суеты и лишнего шума. В домах, некогда занимаемых кабинетом министров и самим премьер-министром, не осталось ничего ценного, разве что сторожа. Сторож — он бесценен. Было бы удивительно, что все они разом сорвались со своих мест, да ровно в полночь из ворот Суоми-линна (крепость, где помещались казармы) вышел вооруженный гарнизон русских солдат. Они заняли здание парламента, и тотчас же туда стал стекаться народ. Ну, не совсем, конечно, народ, а так — революционный народ. Правительство, понятное дело, оказалось информировано, чем и не замедлили воспользоваться: сели в сани — и на север!

Теперь они — правительство в изгнании. Ну, да и пес-то с ними, не до них сейчас. Произошел государственный переворот, в этом сомнений быть не может. Революция, мать ее, свершилась.

— Так кто революцию-то устроил? — никак не мог понять Тойво. — Она же только через неделю должна была быть.

— Догадайся с одной попытки, — криво усмехнулся Куусинен.

— Таннер! — сразу же сказал Антикайнен.

— Революция, воодушевленная социал-демократами правого толка. Левые только сейчас начинают подключаться, — отхлебнул кофе Отто и отставил чашку.

— Ну что же, воспользуемся их достижениями, — проговорил Тойво.

— Какими достижениями! — хмыкнул Куусинен. — Я попробовал, было, да вот глаз подбили, а Вейно только ручкой издалека помахал.

— Но революция же наша, не буржуйская! — попытался возразить Антикайнен. — Она же не против нас! Мы вольемся в нее, поддержим Таннера, а потом уже разберемся, что произошло. Может быть, предательство!

— Вот именно — предательство! — горько усмехнулся Отто. — Пойми: мы теперь пойдем по их следам. Повторяю: по их следам!

Тойво не сразу догадался, куда клонит его товарищ, но потом, вдруг, вспомнил пламенные речи на съезде Сталина, и догадка обожгла мозг и покрыла льдом сердце.

— Вокзалы, банки, почта? — спросил он.

— Именно! — даже как-то обрадовался Куусинен. — Время было рассчитано так, что у членов кабинета министров был выбор: бежать и спасать свое министерство, в том числе и министерство финансов, либо никуда не бежать, собрать пожитки и эвакуироваться вместе с семьей в безопасное место. Впрочем, если бы даже нашлись отчаянные головы, бежать все равно было уже некуда: люди Таннера караулили все пути входа-выхода. Ферштейн?

— Я, я, натюрлих, — ответил Антикайнен, и теперь льдом покрылся мозг, а сердце заработало, как пламенный мотор. — Все-таки надо проверить.

Отто потрогал наливающийся синяк под глазом и натужно улыбнулся.

— Я проверил «Приват-банк», — проговорил он. — Ночь-полночь, но народу в нем было полно. Даже сам директор-распорядитель, Аксель Экруут — мы с ним знакомы. Он не стал ничего придумывать, просто сообщил, что 25 миллионов марок переведены в Ваасу от греха прочь. У них, мол, такая договоренность с Маннергеймом образовалась. Да и безопаснее держать деньги подальше от русских поближе к Европе. Вот такая петрушка.

Нарисовавшийся Карл Густав Маннергейм — это значит Свинхувуд и Таннер. Таннер даже больше. Но с другой стороны Вейно не далее, как несколько дней назад, встречался с Куусиненом. «Все страньше и страньше», — как сказала Алиса у Льюиса Кэрролла.

На выходе из банка Отто увидел таксомотор, близ которого тусовались до боли знакомые по заседаниям в Эдускунте личности. Они никак не отреагировали на то, что Куусинен помахал им рукой и сделал попытку подойти ближе. Зато отреагировали парни охраны, что привело его в некоторое неконтролируемое состояние возмущения. Это состояние быстро прошло, когда Отто очутился на утоптанном снегу, сшибленный могучим ударом, а Вейно из окошка проехавшего мимо автомобиля помахал рукой.

— Вот такие на сегодняшний день получаются у нас дела, — сказал Куусинен.

— И что же делать? — вздохнул Тойво.

— Да ничего особого: революцию. Выбор теперь простой: либо подчиниться обстоятельствам и стать марионеткой Таннера, либо все-таки пойти своим путем, отличным от того, что нам сейчас предложено.

Антикайнен понял, что второй вариант подразумевает сотрудничество с русскими войсками, с так называемой «красной гвардией». В глазах какой-то части народа это будет выглядеть предательством. С другой стороны Таннер сотоварищи тоже предал революцию. Впрочем, пес-то с ней, с революцией этой — она всегда зиждется на предательстве. Он предал Куусинена и тех, кто стоит вместе с ним. Вейно не мог не просчитать дальнейшее развитие событий, а именно — гражданскую войну в стране.

Финляндия в переизбытке воинскими частями, а еще в Гельсингфорс на зимнюю профилактику пришла большая часть Балтийского флота — как с ним теперь быть? Только под Выборгом в 62 армейском корпусе насчитывается 40 тысяч дееспособных, воспитанных в царских порядках, хорошо обученных воинов. Где гарантии, что солдаты не пойдут за одурманенными свободами и доступными заработками офицерами?

Только полные наивной глупости люди могли верить в то, что Рабоче-Крестьянское государство будет создано посредством вдруг появившихся у рабочих и крестьян военно-стратегических, экономических и, черт побери, политических навыков. Белая армия никуда не делась, она просто раскололась по финансовым соображениям. И одна из этих расколотых частей сделалась «красной».

Тойво простился с Куусиненом, понимая, что тот уже сделал свой выбор, каким путем двигаться дальше. И ему не оставалось ничего другого, как пойти вслед за ним.

Но для начала Антикайнену все же хотелось проверить банковский след. Деньги в таких количествах бесследно не исчезают, в карманах и мешках их тоже не перевести. Тут организация нужна: транспорт, промежуточная база, специально подготовленный люди.

Стоп! Тойво резко повернул в сторону вокзала. Несмотря на обилие вокруг строгих солдат с винтовками за плечами, вокзал пока работал, паровозы пока ездили, расписание пока соблюдалось. Он сел в ближайший поезд и через пару часов вышел на перрон с надписью Abo (второе название Турку). Никому о своем путешествии он говорить не стал — то ли интуитивно опасаясь предательства, то ли просто не подумав об этом, захваченный своей идеей.

В городе он тоже не стал встречаться с соратниками, знакомыми ему по прежней работе. Вместо этого Тойво отправился кружным путем к странному строению, которое они с Отто опрометчиво определили тюрьмой для Николая. Даже беглого и очень далекого взгляда хватило, чтобы понять, оно активно эксплуатируется — накатанная дорога, дымок из трубы и несколько человек, слоняющихся по двору. Он бы не удивился, если бы у этих людей было оружие.

Антикайнен вернулся в город и потратил битый час, чтобы отправить телеграмму-молнию в офис Куусинена в Гельсингфорсе с пожеланием в конце ее о скорейшем ответе. Он и пришел незамедлительно, правда, за подписью Эдварда Гюллинга, еще одного действующего депутата Эдускунты. Вероятно, Отто метался по городу, организовывая и распределяя роли для получения контроля над столицей.

Тойво тоже применил кривой язык подпольщика, которым, правда, владел не очень хорошо, но надеялся, что Куусинен обо всем догадается. Больше на телеграфе делать было нечего, да и в Турку — тоже. Но уехать обратно он просто так не мог, как не мог сидеть здесь сложа руки.

Вместо этого он двинулся в сторону легкоатлетического клуба Турку, сначала не отдавая себе отчета — зачем, потом, по мере приближения, понимая, кого же он хотел там увидеть. Вообще-то, не то, чтобы хотел, но подумал: почему бы и нет?

Пааво Нурми только что закончил свою первую тренировку, которая на самом деле была второй, если учитывать довольно насыщенную утреннюю зарядку. Тойво он не узнал — вообще, он мало с кем знался, всецело отдаваясь своему бегу. Поэтому пришлось напомнить, что именно он изловил того хулигана, когда-то в парке порезавшего бегуна. Всякие там вопросы о том, как живешь, Антикайнен упустил, впрочем, как и всякие восторженные охи-вздохи.

— Мне очень нужна от тебя помощь, — заявил он.

— Если это не коснется моей второй тренировки — то, пожалуйста, — ответил Пааво.

Тойво почесал в затылке: да, вроде бы, солнце садится по-зимнему рано, так что должны успеть.

От Нурми требовалось доставить по адресу посылку, а также требовались деньги и больше ничего, не считая, конечно, времени.

Денег требовалось несколько пачек, и это напрягло бегуна.

— Зачем так много-то? — удивился он.

Тойво объяснил, что, вообще-то, нужна полная посылка денег, но можно ограничиться только передним рядом пачек с купюрами, остальное можно забить резаной бумагой. Он все свои сбережения уже разделил на две, перетянутые какой-то бумажкой, на манер банковской, пачки. Еще нужно было две, а лучше — три. Свои марки он обработал в подобие средств нечастного порядка на почте. Там же приобрел посылочную коробку.

— Для чего все это?

— Ну, понимаешь ли, ты отнесешь посылку по адресу, а там ее сразу же проверят: что же внутри? Если это не будут деньги, то проверяющим станет очень подозрительно, они разволнуются и надают тебе по шеям в лучшем случае, — объяснил Антикайнен.

— А в худшем? — сразу же поинтересовался Пааво.

— В худшем — пристрелят, — вздохнул Тойво. — Однако, думаю, до этого не дойдет, потому что мы все сделаем правильно, и подозрений быть не должно.

— Тогда у меня предложение, — сказал Нурми, и, прислушавшись к нему, революционер из Гельсингфорса решил: алес кляйн, так круче.

Во-первых, деньги, какие бы ни были, он вкладывать отказался. Даже во имя революции и равенства с братством. Вместо этого предложил сделать фокус-покус.

Пааво увлекался талантом фокусника Гарри Гудини, поэтому на досуге позволял себе побаловаться раскрытыми для публики трюками знаменитого иллюзиониста. Для этой цели он даже приобрел такой хитрый ящичек, типа маленького продолговатого сейфа. Он был как бы пустым, но по желанию фокусника делался как бы полным. Цветами, например, либо кроликом.

Весь трюк упирался в одну из стенок сейфа, сделанную из зеркала. Установленная при желании под углом в 45 градусов она отражала соседнюю с ней, так что за зеркало можно было поместить все, что угодно: что могло, естественно, сыграть в ящик — впечатление, что сейф пуст, было полным. Таким образом, пачек денег внутрь можно было положить в два раза меньше — отражение их все равно в те же самые два раза преувеличивало.

Тойво все-таки пришлось появиться в штаб-квартире рабочей партии Турку. В этих полупустых комнатах ему нужен был всего лишь ключ, и совсем не нужно было никакое внимание. Имидж пустоты в них поддерживала тишина: никто не переговаривался с революционным пылом, не шелестели бумажки резолюций, не скрипели перья о плакаты «Болтун — орудие шпиена». Эта пустота была неполной, потому что в самых неожиданных местах попадались людские тела, сраженные самой усталой усталостью в мире — алкогольной. Они молчали, то есть по определению орудием быть не могли. Или это почивали сами «шпиены».

В подвальном помещении, тускло освещенном керосиновой лампой, в укромном месте под замком лежали две адские машинки. Их в свое время для революционных целей доставил один из последователей идей анархии под управлением самого Кропоткина, но применение им не нашли. Вероятно, и не искали вовсе.

Если верить тому загадочному химику-бомбисту, то, дернув за веревочку, дверь, конечно, не откроется, зато вскроется ампула с кислотой, которая начнет разъедать замедлитель. Через пять минут, а может быть, и через десять, она его окончательно разъест и детонатор активируется. Бум — и шутка удалась, жертвы и разрушения средней тяжести.

Посвящать Нурми в свой план Тойво не собирался, по крайней мере — во все детали своего плана. Да спортсмену этого и самому было не надо. Он создавал антураж для своего магического сейфа, будто бы ящик банковский, раз в нем — деньги.

— Предлагаю название банка: «Боруссия», — сказал он, помешивая на плите банку с плавившимся сургучом. — Напишу название синими чернилами на вареном яйце, тисну им на крышку — получится печать. Ну, а на сургуч какую-нибудь спортивную медальку запрессую — все равно никто не читает. Будет все официально и правдоподобно.

— Не, «Боруссия» — слишком по-немецки, — заметил Тойво. — Надо какой-нибудь местный колорит добавить: например, «Боруссун» — и по-иностранному, и по-нашему (буквы «Б» в исконно финских словах нету).

— Ну, тогда просто: «Бруссун» (привет всем от автора).

На том и сошлись.

Нурми преобразил свой магический сейф так, словно он, действительно, был какой-то банковской ячейкой. Они выложили в нем все наличные деньги Тойво, добавили несколько пачек резаной бумаги, разнообразили какими-то стеклянными бусами, найденными на полке, положили обломок зубила, специально выкрашенный по такому случаю в золотистый цвет — при помощи отражения всего получилось по паре. Но выглядело, если не лезть жадной лапой внутрь, довольно убедительно. Сургуч с круглым оттиском и чернильный штамп «Банк Бруссун» только добавляло достоверности.

Короткий зимний день подходил к концу, где-то набирала обороты полупролетарская революция по-фински, а два товарища, вернее — подельника, отправились в путь к дому, который построил Джек, то есть, Вейно Таннер, конечно.

Нурми раздобыл высокие сани, в которых возили дрова, уложил в них всякие коробки, которые только сумел разыскать, бережно поместил среди них свою «банковскую» посылку, и они тронулись в путь.

Не приближаясь в зону обзора, парни ненадолго остановились, а дальше тянул за собой громоздкие сани только Пааво. Спортсмену не привыкать работать за двоих. Он дошел по расчищенной и утрамбованной дороге до ворот в заборе и принялся их ожесточенно лягать.

Собаки в ответ не залаяли — это было замечательно, значит, не озаботились обзавестись четвероногими сторожами. Чей-то настороженный голос произнес:

— Кто там?

— Это ты — там, а я — тут, — хамовато ответил Нурми. — Вам посылки, примите и распишитесь.

Дверца открылась, и мужчина, средних лет, женат, трое детей, уроженец города Васа, революционер с 1907 года, огляделся по сторонам, и только потом — на Пааво.

— Что за посылки? — спросил он, придерживая себя внутренний карман пиджака под полушубком.

— Курьерская доставка, особый груз, безотлагательное реагирование, — ухмылялся Нурми. — Куда выгрузить?

— Хм, — мужчина снова посмотрел по сторонам. — Давай внутрь, сейчас я ворота открою. А там и поглядим, что это за срочное реагирование такое.

Едва ворота приоткрылись, как Пааво вкатил свои сани во двор и упер их в сугроб. Подошли еще люди, молча щуря глаза в быстро сгущающихся сумерках.

— Минутку, сейчас я бумаги достану и химический карандаш, чтобы все было правильно, — он неспешно полез за пазуху, вытащил какие-то тетрадки и новенький, даже незаточенный карандаш. — Можете мне его заточить, а я найду нужную графу в своем кондуите?

Пока один из людей очинял ножом грифель, Нурми оглядывался по сторонам, что вызывало недовольство у всех собравшихся здесь людей.

— Ты чего куда не надо зыркаешь? — наконец, спросил один из них. — Словно вор какой-то.

— Да у вас тут и воровать-то нечего, — ответил «посыльный» и цыкнул ртом, как это делали косящие под урок хулиганы в парке Турку.

— Но-но! — сразу напряглись люди. — Давай выгружайся и уматывай.

Сверившись со своей тетрадкой, шевеля губами, как малограмотный, Пааво обрадовался, ткнув пальцем в какую-то строчку.

— Во! — сказал он. — Нашел. Сейчас.

Нурми раздвинул по сторонам ящики и извлек свою «банковскую» заготовку. Ее он протянул самому представительному из всех собравшихся людей. Из банка прямая доставка.

— И все? — удивился тот. — Чего тогда пихался во двор со своими санками?

— Так я же не знал! — всплеснул руками «курьер». — Я же по описи действую! Через протокол и визуальный осмотр!

— Ну-ка, я сейчас проверю, что это банк рассылает. Время Рождества кончилось, подарки все подарены, а об этой посылке мы ничего не знаем.

Пааво, в принципе, не возражал. Главарь выудил маленький сейф, осмотрел его со всех сторон, поддел лезвием ножа сургучную печать, отделив ее от дверцы, и приоткрыл ее. В тусклом свете масляного светильника он заметил перетянутые крест-накрест лентами пачки денег, несколько алмазных колье и пару слитков золота, величиной с зубило каждое. Действительно, ценный груз. Он кивнул своим: все в порядке, можно заносить внутрь — там надежнее будет.

Никто, в том числе и Нурми, не обратил внимания на легкий щелчок, который мог знаменовать собой для посвященного, что ампула с кислотой раздавилась, и отчет до детонации пошел на минуты. Однако посвященных здесь не было, а «посыльный» спешил вместе со своими санками ретироваться, получив какую-то корявую подпись на листе тетради. Его никто не задерживал.

Выйдя за ворота, Пааво включил вторую космическую скорость и убежал на свою вечернюю тренировку. Он торопился, чтобы не нарушать свой спортивный график, поэтому не обратил внимания на приглушенный расстоянием и стенами здания хлопок взрыва, прозвучавший через семь с половиной минут после его поспешного бегства.

А возле здания, куда была доставлена банковская посылка, в это же время случился конфуз.

— Perkele satan! (чьорт побьери, в переводе), — закричал караульный возле ворот.

— Paska (дерьмо, в переводе), — закричал другой.

Громкий хлопок в доме был полнейшей неожиданностью для всех. Поэтому прочие люди, что были во дворе, от такой внезапности просто онемели. Они еще не слышали стонов своих немногочисленных товарищей, оказавшихся с очагом взрыва тет-а-тет. Кому то из них оторвало голову, кто-то потерял руку, кому-то осколками выставленных стекол посекло ногу, и теперь с них со всех хлестала кровь, как с резаных свиней. В помещении летали банкноты в сто и больше марок, и густо стоял синий динамитный дым.

Да, озарение Тойво оказалось реальностью. Дом Таннера не был тюрьмой для царя или премьер-министра, это было хранилище тех денег, что предприимчивый революционер вывез из охваченной революцией столицы. Промежуточный пункт, так сказать, коллектор.

Для того чтобы революция обрела жизнеспособность, ее нужно питать финансами. Поэтому ключевым пунктом любого переворота всегда был национальный банк, точнее — все банки. И только побочно: почта и телеграф — чтобы информация об участи денег никуда не ушла, вокзалы — чтобы ограничить способ вывоза наличности и иной ценности. Взял банк — правь людьми. За идею могут сражаться только идейные люди. Но они зачастую слабы и не вполне вменяемы. Без силы любая идея, к тому же — революционная, обречена на участь сделаться посмешищем. Нету такой конспирации, которая бы оставила целое государство вне ведения о грядущем перевороте. Есть только деньги, которые способны закрыть глаза всем, кому это необходимо.

Так что нельзя было порицать Таннера, что он на рывок взял значительную, едва ли не всю денежную массу Финляндии. Куусинен поступил бы так же. Единственное различие их было в том, что Вейно решил с Отто не делиться: и так хватало народу, кому требовалось дать денег — Свинхувуд, Маннергейм, тот же Экруут.

И вовсе это не воровство — просто перераспределение средств. Вполне житейская ситуация, где все — хорошее и плохое — упирается в человеческий характер.

Таннер сделал свой выбор, и Куусинену пришлось решаться на что-то. Денег в столице нет, зато в избытке солдат и матросов, развращенных минувшей революцией в России. Из Петербурга Вова Ленин козьи морды строит. В Ваасе правительство заседает и настраивает себя и прочий народ на радикальные меры. Таннеру грозит пост министра иностранных дел, хотя правильнее было бы — министра финансов (через двадцать лет эта должность все-таки будет у него в кармане).

Дела масштабные, дела мирового уровня, на фоне которых совсем незаметным оказалось событие на окраине университетского города Турку. Что же, все дела, касающиеся огромных денег, остаются в тайне. Деньги не нуждаются в огласке. Деньги нуждаются в действии. И в противодействии тоже.

27. Корысть

Замечательный бегун Нурми отлично сыграл свою роль. Он убежал. Правда, перед этим без тени сомнения, без следа сожаления притворился курьером, что, в принципе, от него и требовалось. Пока еще не настало то время, когда о фантастическом финском бегуне заговорили, как о Фантоме. Вон, даже коробочку свою волшебную пожертвовал.

Конечно, и ему все это дело аукнулось, потому что пришлось Пааво от греха подальше подаваться в армию. Не по призыву и не по зову, а по необходимости: чтобы спрятаться на время от поисков подлых содержателей странного дома, куда он однажды доставил посылку. Вернее, от тех из них, что остались в живых.

Антикайнен перед взрывом не был ни далеко, ни в близко — он был в самой гуще событий.

Во время короткой остановки перед приближением к дому-хранилищу он залез под сани таким образом, чтобы обнаружить его можно было, только опустившись на колени. Тойво полагал, что его товарищ-бегун пока еще не обрел такого статуса, когда перед ним падают ниц. Поэтому, скользя спиной по ровной, утрамбованной снежной дороге, он беспокоился лишь о том, как бы не отцепиться от саней. По крайней мере, пока беспокоился только об этом.

Поставленные задачи, как и обрушившиеся проблемы, нужно решать по мере их поступления, никак не скопом. Может быть, такое отношение к жизни достаточно легкомысленное, но иначе не выжить. По крайней мере, не выжить так, как этого самому хочется.

Когда сани с человеком под ними вкатились во двор и, движимые уверенной рукой Пааво, уткнулись в сугроб, у Тойво возникла необходимость переходить к следующему этапу своей авантюры. Нурми вел себя, как настоящий иллюзионист, отвлекая внимание зрителей от своего фокуса, где это было только возможно. Вероятно, нахватался замашек у своего кумира Гарри Гудини.

Двигаясь, как змея, он уткнулся в гору снега и попытался врыться в него, как северная собака это делает перед сном. Только собаки при этом нисколько не заботятся, видит их кто-нибудь, или нет. Хорошо, что снег не успел еще слежаться, подтаяв на солнышке. Через твердую корку наста пробиться было бы куда проблематичней.

Двигаясь, сантиметр за сантиметром, вглубь сугроба, Тойво изрядно вспотел, и по мере погружения под снег его продвижение начало даваться все быстрее и быстрее. Антикайнен стал проворным подснежным ползуном на короткие дистанции. Лишь бы не проползти до Северного полюса, увлекшись движением.

Звуки голосов делались все глуше и глуше, наконец, Тойво позволил себе остановиться. Он полагал, что продавленная им нора не должна была иметь ярко выраженного входа, а обвалилась и скрыла тем самым все свидетельства о присутствии во дворе хранилища еще одного человека.

Он не слышал щелчка детонатора, не видел, как Нурми укатил прочь от ворот, он вообще ничего не чувствовал: холод начал проникать через одежду к мокрому телу и ласкать его своими ледяными языками. От такой ласки можно и кони двинуть! Вообще-то под снегом тепло, но не настолько, чтобы позволить чувствовать себя комфортно неподвижному и мокрому человеку. Шевелиться было нельзя: пусть и темнота сгущается, пусть и снег над головой довольно высок, но малейшее движение может заставить насторожиться искушенных в таких делах охранников. Антикайнен в который раз мысленно сказал «спасибо» Таннеру, что не позаботился обзавестись собаками во дворе.

Тойво лежал бревном и прислушивался к ударам своего сердца, отзывавшимся в его ушах. Они были равномерными, но все же начинало казаться, что паузы чуть увеличиваются. Это было нехорошо. Человек может запросто отключиться, сам того не заметив. Или уснуть, или укатить в такую отрешенность, где время перестает ощущаться напрочь. Так уже однажды было, когда он недвижно пролежал не один час в лесном шалаше возле моря. То оцепенение было полезным, потому что путаные мысли сложились в подобие стройной теории, с которыми совесть могла ужиться. Не сказать, что Тойво во всем разобрался, и также не сказать, что он сам проделал это — помощь и поддержка, полученная им, были теми составляющими всеобщей гармонии природы, от которых человек зачастую старается держаться на расстоянии. Эта дистанция вполне логично может увеличиться, кратно наличности в кошельке, либо литрам спиртного, пропущенного через организм.

Не хотелось оказаться странным подснежником, явившим себя весной. К тому времени здесь, вероятно, уже никого и ничего не будет, так что его тело могут и не обнаружить вовсе. Панические мысли только подхлестывались сомнением: а ну, как бомба не взорвется? Он же не проверял, в каком состоянии механизм внутри — только привязал проволочку к рычагу маленького бойка. Вдруг, никто не откроет дверцу сейфа? Вдруг, несмотря на расчет на темноту, обнаружится сама тонкая проволока, ведущая к наружной рукояти дверцы? Обо всем, конечно, должен позаботиться Нурми, но в случае непредвиденных обстоятельств его действия не пойдут в направлении, где ему самому может быть причинен определенный вред.

Тойво потерял контроль времени, он уже не мог определить, сколько здесь лежит: минуту, или час? Вместе с холодом росла уверенность, что его задумка была большой ошибкой. И только надежда не позволяла ему плюнуть на все и подняться из сугроба со вздернутыми к небу руками. «Сдаемсу-ууу!»

Антикайнен так увлекся своими внутренними переживаниями, что едва не пропустил сам взрыв, ударивший по промерзшей земле, как кувалдой. Его даже слегка оглушило под снегом, и если бы не заранее выработанный план действий, то он мог потерять время и тем самым поставить под сомнение всю свою операцию.

Выждав несколько секунд, которые он выделил людям во дворе на замешательство от эффекта неожиданности, он рывком поднялся из своего убежища и, неуклюже передвигая ногами, побежал туда, куда уже устремились все охранники — к самому хранилищу. На его возникновение из снега никто не обратил никакого внимания.

Адская машинка сработала, что надо! Посылку с ней еще не успели положить к прочим ценностям хранилища, поэтому никакие богатства, за исключением кровных средств самого Тойво, повреждено не было. Стол, на который сейф с бомбой положили, разнесло в труху, людям в комнате тоже досталось.

Однако времени осматриваться по сторонам не было, нужно было действовать незамедлительно.

— Тут еще одна бомба! — закричал, что было сил, Антикайнен. — Я слышу, как тикает часовой механизм! Бежим!

— Бомба! Бомба! — сразу подхватило несколько голосов. Вероятно, теперь все услышали мифическое тиканье. Беспорядочный топот ног возвестил, что народ ломанулся на выход, позабыв о раненных товарищах.

Последним к входной двери неторопливо подошел Тойво. Он закрыл ее перед собой и задвинул тяжелый и прочный засов. Да, такие врата и тараном не взять.

Теперь можно было оглядеться по сторонам. Дым потихоньку рассеивался, зыбкие контуры предметов обрели свои очертания. Нужно было организовывать оборону — в самом деле, верить, что охранники, догадавшись, что их одурачили, заплачут и, взявшись за руки, уйдут по домам, было бы наивно.

— Эй, ты что здесь делаешь? — громом с ясного неба раздался недовольный голос.

В самом углу возле разбитого зарешеченного окна стоял большой и грозный дядька. Видимо, изначально в дыму он слегка потерял чувство ориентации в пространстве, вот и вышел на сквознячок.

— А ты? — стараясь говорить уверенно и сердито, ответил Тойво.

Он не стал дожидаться ответа, потому что рассчитывал своим глупым вопросом чуть отстрочить возникновение в руке охранника пистолета системы «наган». Он прыгнул вперед, вкладывая в удар весь свой вес.

Но то ли родных килограммов было недостаточно, то ли еще не вполне отошел от лежания в снегу, Тойво не попал туда, куда намеревался. Он отскочил, словно горох от стенки и на секунду даже потерял равновесие. Охранник помотал головой, потер ушибленное плечо и вытащил из-за пазухи огромный, как пулемет «Максим» маузер.

Если бы оружие оказалось обычным, то и шансов бы у Антикайнена никаких не осталось. Маузер же цеплялся своими выпуклостями за все предметы туалета: за ремень, за рубашку, за теплую шерстяную жилетку, за пиджак, наконец. Единственно, что за трусы не цеплялся. Да и то, вероятно, потому что мужчина трусы не носил.

Тойво тоже был вооружен, но он даже не попытался дернуться за своим памятным с детства револьвером. Вот этот пистолет как раз бы за трусы обязательно зацепился, потому что был упрятан столь глубоко под одеждой, что достать его было совсем непросто.

Антикайнен не придумал ничего лучшего, как ударить снова — на этот раз ногой. В этом случае удача была на его стороне: даже такой здоровяк не сумел удержать свой массивный маузер, и тот отлетел к стене.

Делать нечего, надо драться. Оба противника глубоко вздохнули и приняли позы, которые на их взгляд должны были быть наиболее эффективны в кулачных противостояниях: Тойво встал на руки, а охранник вообще завязался узлом. Шутка — оба прекрасно знали, как орудовать руками, ногами и головой, чтобы победить и самому не оказаться побежденным.

Противник Антикайнена был тяжелее, а это значит, что он менее поворотлив. Но и удары, если те достигнут своей цели, вполне могли выбить дух. Поэтому лучше бы под них не попадать. И Тойво запорхал, как бабочка, выискивая возможность, чтобы ужалить, как пчела (порхать, как бабочка, жалить, как пчела — девиз Мохаммеда Али в девичестве, то есть, Кассиуса Клея).

Некоторое время Антикайнен бегал по углам, уклоняясь от сокрушительных хуков. Но единственной пользой в этом, пожалуй, было то, что он наконец-то согрелся. Противник не выказывал ни тени усталости и пер, как бык. Совсем скоро его коллеги во дворе опомнятся и подойдут проверить: а правда ли бомба тикает? Сунут морды в окно и увидят танец «маленьких лебедей». Конечно, пробраться внутрь им не удастся, но напакостить могут и издалека.

Надо было как-то выходить из сложившегося положения.

Едва он так подумал, как что-то заплело его ноги, и Тойво рухнул на пол. Черт побери, про раненного он и позабыл совсем. Тот, хоть и истекал кровью, но двигаться ползком не разучился. Винить несчастного истекающего кровью парня было не в чем — он, полуживой, просто пришел на помощь своему товарищу.

Однако Антикайнену от этого не стало легче. Наоборот, едва только он завалился на пол, как противник, не будучи дураком, прыгнул на него сверху. Шансов выбраться из-под такого могучего бойца не было никаких. Но это не означало, что настало время молить о пощаде. Как правило, на просьбы о милосердии во время драки мало кто реагирует — зачем же воздух понапрасну сотрясать? Тойво продолжал бороться, не произнеся ни слова.

Он ухватился обеими руками за руки врага и напряг все свои силы, чтобы не позволить тому уцепиться за него. Да где там! Стражник перехватился левой ладонью за волосы Антикайнена и медленно, словно во сне, воздел правый кулак. Сейчас он начнет опускать его методично, как паровой молот, и расколет, в конце концов, голову своего противника, как спелый арбуз.

Тойво в некоторой поспешности зашарил вокруг себя по полу: мало ли что обнаружится полезное для таких случаев — пистолет, нож, плазменный резак? Как назло ничего под руку не попадалось, хоть плачь. Разве что еще чья-то дружеская рука. Дружеской она была потому, что не била его, не цеплялась, и вообще — ничем не угрожала.

Антикайнен в полном отчаянье ухватил ее за локоть и потянул к себе. Она легко поддалась. Абсолютно бездумно, он выставил ее перед собой, то ли надеясь отпихнуть навалившегося на него охранника, то ли пытаясь его пощекотать. Тойво даже не подумал, что у этой дружественной руки должен быть хозяин, живой или мертвый, который вполне может не позволить действовать его конечностью, как своей.

Он сунул чужую руку в горло своего противника, и ее скрюченные пальцы сначала разомкнулись под нажимом, а потом сомкнулись в прежнее свое положение. Таким образом, шея охранника оказалась в жестких объятьях незнакомых пальцев. Он это, конечно, почувствовал и повременил с нанесением своего первого удара, видимо решив разобраться с неизвестным человеком, держащимся за его бычью шею.

А человека-то не было! Тойво сам удивился: рука оказалась ни к кому не прикрепленной. Может быть, в этом складе помимо денег еще лишние руки и ноги хранятся?

Как удивился охранник, обнаруживший, что это не враг его за шею держит, а чья-то неприкаянная черная рука, даже не передать. Он резко вскочил на ноги и попытался стряхнуть ее со своей шеи, переступая с ноги на ногу, как ретивый конь, запричитав при этом тонким голосом. Он брезгливо взмахивал обеими руками, словно отбиваясь от мух, но мертвая рука упорно не отцеплялась.

Тойво не стал созерцать эти половецкие пляски, подполз к маузеру, щелкнул предохранителем и выстрелил охраннику в грудь. Тут же его внимание привлекло лицо, возникшее в решетчатом окне: кто-то самый смелый решился посмотреть внутрь. Лицо было вооружено пистолетом и собиралось пустить его в дело, да вот только слегка отвлеклось на ужимки и прыжки сотоварища.

Антикайнен без раздумий навел на него дуло маузера и спустил курок. Лицо моментально исчезло, только кровавые брызги по сторонам разлетелись.

— Кто стреляет? — с улицы раздался возмущенный крик.

Тойво подскочил к окну и выпалил три патрона по сторонам.

— Это ограбление! — прокричал он наружу. — Деньги переходят ко мне! Расходитесь, коли жизнь дорога.

Ему ответом послужил целый залп, пули с чавканьем впились в стену, а некоторые с визгом рикошетили от решетки.

— Как ты этими деньгами распоряжаться будешь? — когда стрельба утихла, крикнул кто-то из стражников. — Лучше выходи с поднятыми руками, и мы тебя не будем мучить: удавим, как котенка, даже заметить не успеешь.

Вполне вероятно, что в самом городе услышали звуки выстрелов, но вряд ли кто-то поспешит на выручку. Новость о том, что у них в стране революция объясняло все и для всех. Может быть кто-то, конечно, по инерции заявит в полицию, но те, в свою очередь, спишут перестрелку на особый революционный режим и забьют на это дело.

— У меня здесь хорошо: продукты есть, крыша над головой — тоже, денег — валом, так что перезимую как-нибудь, — ответил Антикайнен. — Еще раз сунетесь, буду деньги жечь.

С той стороны ответили не сразу же. Видимо, совещались.

— Ладно, бери тысячу марок и вали отсюда, — такое решение могло означать только одно: с них самих за пропажу наличных средств шкуру снимут заживо.

На этот раз Тойво не торопился с ответом. Он осторожно приблизился к окровавленному человеку, что сбил его наземь, и спросил его:

— Ты как — живой?

— Нет! — прохрипел тот и застонал.

Антикайнен быстро разоблачился из своего тулупчика и оторвал рукав от нательной рубахи.

— Потерпи, товарищ, сейчас я тебя перевяжу.

Он, в самом деле, начал перевязывать человека, делая это быстро и с известной сноровкой: обучение в шюцкоре помогло.

— Зачем? — снова прохрипел раненный.

— Так я против тебя ничего не имею, — ответил Тойво. — Мы же люди — должны помогать друг другу.

— Зачем деньги? — с великим трудом просипел человек.

— Так корысть! — объяснил Антикайнен. — Корысть, будь она неладна.

— Эй, ты там что — заснул? — донесся нетерпеливый крик со двора.

Тойво посмотрел на лежащего возле окна огромного охранника, которому так и не удалось отцепить от себя почерневшую от копоти и крови руку. Увидел он и хозяина этой руки, сидевшего в углу рядом с оторванной человеческой головой. Безголовое тело оказалось заброшено на полки с упаковками денег. Неужели все это оценивается всего лишь в тысячу марок?

— Если сунетесь ко мне, я вас буду отстреливать! — крикнул он. — Я жадный. Мне нужны все деньги!

— Да кто ты такой?

— Я, твою мать, тот, кто заслуживает распоряжаться всеми этими богатствами.

В дверь застучали, вероятно — ногами. Кто-то с разбегу принялся наскакивать на нее всем своим телом. Не, толщина дерева, могучие петли и засовы — вряд ли без посторонней помощи их взять. А помогать горе-охранникам он не собирался.

Единственное уязвимое место — это окно. Пролезть в него они не смогут, но через него можно как-нибудь исхитриться и достать его самого. Только как? К чему надо готовиться?

Тойво надеялся, что поджигать сам склад и его вместе с ним они не будут — его жизнь гораздо дешевле того количества марок, которые здесь собраны. Два убитых взрывом, два убитых им самим, раненный и он — стоимость одна тысяча финских марок. В среднем даже по сто семьдесят марок за рыло не выходит. Даже как-то обидно.

В печную трубу залезть у его врагов тоже не получится. Для этих парней с пистолетами время Joulupukki (Санты Клауса, иными словами) прошло. Подземные коммуникации отсутствуют — все-таки это было временное строение. Единственное, что приходило в голову — это дым.

Его можно выкурить посредством дымовой завесы, устроенной в помещении. Хотя, конечно, существует возможность запустить отравляющий газ иприт, как это делали культурные убийцы — немцы — на полях первой мировой. Только вызывало сомнение, что смертоубийственная химия в свободном доступе для любого страждущего.

Тойво обыскал все тела на предмет вооружения и увеличил свой арсенал еще на три нагана. Когда же он достал свой револьвер, то пять стволов на одного человека — да это просто пять часов прицельного боя! Он загасил керосиновую лампу, которая чудесным образом пережила взрыв бомбы, и оказался в темноте. Снаружи должно быть светлее, чем внутри — там снег отражает свет.

Раненный парень лежал тихо, как мышь под веником. Антикайнен заставил его выпить обнаруженный сладкий остывающий кофе для поддержания сил, посетовав при этом, что финны редко пьют чай. Сладкий чай для восстановления сил после значительной потери крови, конечно, лучше всего. А еще лучше — доктор и больница.

Тойво выложил пистолеты таким образом, чтобы они всегда были в состоянии доступности, и приготовился ждать сюрпризы. Его ум пока не мог найти способ, как можно было бы и деньги все сохранить, и его самого нейтрализовать, и проделать это по возможности в кратчайшие сроки. Хоть этот факт был отрадным, но в то же самое время заставлял тревожиться: предугадать действия врагов было невозможно.

Антикайнен даже не пытался усидеть на одном месте, все время двигаясь и не упуская из внимания зарешеченное окно, которое выделялось на фоне черной стены своим светлым содержанием: звезды, небо. Как бы тихо он ни пытался шагать, но битое стекло, щепки и прочий мусор на полу озвучивали каждый его шаг еле уловимым шелестом.

Однажды, когда он оказался напротив окна, с той стороны, вдруг, раздался голос, который произнес только одно слово: «Есть!» В тот же момент между решетками что-то возникло. Тойво даже не пытался разобраться, что именно, моментально поднял маузер и выстрелил. Вероятно, он попал, но это не имело значение.

Что-то было не так. Вспышка выстрела на мгновение осветила его, а потом в его левое плечо что-то ударило с такой силой, что Тойво отлетел к стене. Да что там отлетел — он оказался прижат к ней, или, даже, вернее — приколот, как бабочка к листу картона. То, что ударило его, оказалось длинным колом.

Нашли все-таки парни Таннера решение! Изготовили копье, прислушались к его шагам, вычислили, когда он проходит мимо окна, выставили свое колющее оружие и вонзили его, целясь на вспышку выстрела. Попадание было удачным для всех: для охранников — что попали, для Тойво — что не попали в грудь и не убили нахрен.

Чья-то нетерпеливая личность сунулась в окно, словно желая удостовериться в успехе, но Антикайнен сразу же выстрелил навскидку, после чего личность с недовольным криком исчезла. Тойво ухватился за древко и, превозмогая боль, попытался завалиться вбок. Конечно, это сделать удалось, потому что даже сделанное из самого прочного дерева копье имеет свойство изгибаться. Пока он двигался в сторону, народ с той стороны открыл по окну беспорядочную стрельбу, не рискуя, однако, выцеливать.

Стиснув зубы, Антикайнен дернулся в сторону и освободился от упирающегося в его плечо кола. Но тут же чья-то шальная пуля, срикошетив от решетки, щелкнула ему прямо по лбу. Так, во всяком случае, ему показалось. В глазах запрыгали искорки, багровый туман застилал собой силуэт окна, голова начала отчаянно кружиться.

Чтобы не завалиться на пол, Тойво оперся раненной рукой о стену и тут же вскрикнул от боли. Как ни странно, эта боль привела его в чувства. Он поднял тяжелый маузер и высадил из него все патроны до щелчка магазина, попадая и в небо, и в стену, и даже в ту же самую решетку.

Отбросив бесполезный пистолет, Антикайнен поднялся на ноги и, качаясь, как былинка на ветру, переместился в угол. Он собрал вокруг себя все свое оружие и сел, упершись спиной в стену возле входной двери. Теперь он не видел окна, но запросто мог контролировать появление в нем чего-то извне: руки с наганом, ноги с ножом, или головы с папироской.

— Эй! — донесся до его слуха окрик с улицы. — На что ты надеешься, парень?

— Toivo — значит «Надежда», — сказал он шепотом и выстрелил в направлении окна.

Над землей бушуют травы.

Облака плывут кудрявы.

И одно, вон, то, что справа — это я.

Это я, и нам не надо славы.

Мне и тем, плывущим рядом.

Нам бы жить — и вся награда.

Но нельзя.[18]

Эпилог

1 марта 1918 года в Петрограде был заключен договор о дружбе между Российской Социалистической Федеративной Советской Республикой и братской рабочей республикой Финляндии. Страна Суоми раскололась на две противоборствующие части. Это не означало, что она стала меньше по размеру, это означало лишь гражданскую войну.

Буржуазное правительство Свинхувуда укрепилось в городе Васа, ну, а в Гельсингфорсе засело «красное» правительство совета уполномоченных под предводительством Отто Куусинена. Волею судьбы Куусинен тоже стал вождем если не краснокожих, то просто красных. Первым делом они переименовали город Гельсингфорс в Хельсинки.

Вейно Таннер против этого не возражал, как не возражали Свинхувуд и Маннергейм: кто заказывает музыку, тот и танцует девушку. Своих денег, во всяком случае, их большей части, будущий министр финансов не дождался. Канули миллионы марок, причем как-то так канули, что следов не осталось. Таннер чесал в недоумении голову, Куусинен сохранял глубокомысленное молчание. Нужен был раскол в стране — получите. Нужны были деньги, чтобы этот раскол оправдать — ищите.

Антикайнен сначала подумал, что у него начались слуховые галлюцинации: стрельба снаружи дома-хранилища усилилась. Даже можно сказать она наросла, как мокрый снег на брошенный комок. В его сторону уже никто не палил.

Тогда он подполз к раненному охраннику, проверил, что тот еще жив, и в несколько глотков допил весь оставшийся возле него холодный сладкий кофе.

— Ну, вот, товарищ, — проговорил он. — Живы будем — не помрем. Надежда умирает последней.

Когда в дверь забарабанили чьи-то кулаки, он долго не мог подняться на ноги.

— Кто там? — собравшись с силами, выдохнул он.

— Друзья-товарищи товарища Куусинена, — ответил знакомый голос.

— Так друзья или товарищи? — попытался уточнить Тойво, хотя знал, что за дверью стоит Гюллинг собственной персоной.

— Для кого — как, — ответил Эдвард. — Прости, что запозднились.

Судя по скудному свету из окошка, все еще стояла дремучая ночь.

Антикайнен отпер дверь и впустил внутрь, кроме Гюллинга еще и Акку Пааси, и Аллана Хаглунда с Войто Элоранта. Других людей он не знал, но то, что это были люди Куусинена не вызывало сомнений. Когда разожгли керосиновую лампу, то они только присвистнули в удивлении.

— Я никогда не видел столько денег! — сказал каждый из них, отчего получился слаженный хор революционных мальчиков.

Они не стали терять время на подсчет финансов, просто начали грузить их в грузовик, на котором приехали в Турку.

Мертвые тела расстрелянных охранников и одного своего товарища погрузили тоже, сразу же отказавшись от чьей-то шальной мысли сжечь их вместе с пустым домом. «Передадим семьям», — так было правильно. Но на поверку сдали их в морг первой же встречной больницы.

Тойво и раненного бойца Таннера забросили в ту же лечебницу, потому что никто из приехавших людей не имел даже самых начальных понятий об оказании первой (или последней) медицинской помощи.

Антикайнен пробыл под присмотром врачей совсем недолго. Ему перевязали голову, определив сотрясение мозга средней тяжести, обработали и зашили рваную рану на плече и привязали руку к груди, потому что, вдобавок, у него оказалась сломана ключица. Он зашел в палату к единственному охраннику, оставшемуся в живых, и сказал ему:

— Мой тебе совет: беги из Финляндии. Если кто-то узнает, что тебя не убили, все беды тут же повесят на тебя. Молчи об этой ночи и беги. Денег тебе должно хватить на некоторое время: год или два.

Тойво вышел из палаты, оставив на кровати с парнем внушительный сверток.

Потом он пошел, решительно пресекая все разговоры докторов и примкнувших к ним врачей, прочь, направив свои неверные стопы в спортивный клуб.

Пааво Нурми только головой покачал из стороны в сторону, увидев его.

— Краше в гроб кладут, — сказал он.

— У меня к тебе дело, — без обиняков ответил Тойво.

— Насколько серьезное? — поинтересовался спортсмен.

— Тысяч на сорок, может быть — на сорок пять, — поморщился от боли Антикайнен. — В марках, не в рублях. Можешь нарушить свой спортивный режим?

— За такие деньги — конечно, — сразу согласился Пааво. — Но не на очень долго.

Опять вооружившись дровяными санями, на сей раз — пустыми, они двинулись в путь к осиротевшему денежному хранилищу. Тойво доставал из холодного печного очага упаковку за упаковкой, Нурми укладывал их в сани. Обратный путь спортсмен прошел веселее, зато Антикайнену он дался не в пример сложнее.

— Ну, вот, и спортивный режим не надо было нарушать! — сказал Пааво, когда они вошли в раздевалку в спортивном клубе. Сани остались, неприкаянные, во дворе, и никто на них не обращал никакого внимания, даже собаки не нюхали. В клубе было пусто, весь спортивный народ ушел участвовать в революции.

— Нет, — ответил Тойво и обессиленно опустился на кушетку. Несмотря на принятые внутрь докторские пилюли, голова отчаянно кружилась и болела.

— Что значит: «Нет»?

— А то и значит, что деньги будут твоими лишь в том случае, когда остальное ты доставишь в нужное место и там надежно спрячешь.

На удивление Нурми не возмутился и не принялся как-то выказывать свое недовольство.

— Ладно, — кивнул он головой. — Куда доставить?

Как оказалось, к такому вопросу Антикайнен не был готов совершенно. Он продумал и провернул крайне рискованную операцию, он добился того, чтобы все остались довольны (особенно довольны покойники), он остался живым, но где скрыть деньги — это он не знал.

— Э, — сказал он. — Ну. А.

— А можно я сам их доставлю и упрячу? — подняв, как школьник, руку, поинтересовался Пааво.

— Можно, — сразу же ответил Тойво, но призадумался: все-таки люди, обретая какие-то богатства, сразу же что-то теряют — свои честность и порядочность, например. — Только учти: если всю оставшуюся жизнь ты не хочешь бегать и прятаться, то лучше тебе к чужим деньгам не прикасаться. Не потому, что это чужие деньги, а потому, что это ооочень большие чужие деньги. Ферштейн?

— Натюрлих, — заулыбался Нурми. — Не боись, все я понимаю.

Потом он объяснил, что давно хотел пойти в лыжный поход, как Руаль Амундсен. По маршруту, так сказать, замечательного спортсмена Элиаса Леннрота. Пойдет на лыжах с санями позади, доберется до родственников, и там где-то спрячет все добро.

— Уж поверь мне, — продолжал улыбаться Пааво. — У Гарри Гудини я научился маскировке — будь здоров! Вернусь обратно и сообщу тебе в телеграмме-молнии.

— Не надо в молнии, — вздохнул Тойво. — Просто сообщи как-нибудь о встрече, я подъеду, и мы все обсудим.

Антикайнен почему-то не сомневался, что этот упертый спортсмен сделает все должным образом. В самом деле, тот собирается стать звездой мировой величины — зачем ему прятаться с чужими деньгами, пусть и большими? Он выделил Нурми несколько увесистых пачек марок в банковских упаковках — как оказалось при подсчете, даже больше 45 тысяч на пятьдесят сотен. Потом попросился лечь на кушетку, и уснул крепким сном молодого человека с чистой совестью, у которого во дворе под снегом стояли сани с несколькими килограммами приемлемыми для платежей во всей Европе банкнотами.

Пааво укрыл его пледом и убежал на свою тренировку.

Пошел снег и начал ложиться на брошенные возле поленницы груженые сани. Мимо иногда проходили озабоченные люди, но никому не было ни до чего дела, разве что известие о революции вызывало тревогу и любопытство: что дальше будет? Никто не знал ответа.

И спящий Тойво Антикайнен не знал о своей судьбе. Не знал он, что родственники спортсмена Нурми живут за тридевять земель в селе Кимасозеро. Не знал он также, что через три месяца революция завершится, вместе с ней завершится и дурная гражданская война. Не знал он, что в дом к его девушке Лотте в Выборге наведается отряд латышей во главе с затянутой в кожу коммиссаршей. Злобная революционная дама потребует всей семье собрать пожитки и грузиться в «столыпинский» вагон. На вопрос «куда?» последует ответ: «Куда товарищ Мищенко распорядится».

Тойво спал, шел снег, белое безмолвие окутывало мир. Всю жизнь можно стремиться быть ближе к богу, а оказаться ближе только к тишине.

Примечания

1

слова песни Тома Уэйтса «Hoist that rag»

«Ну, я научился ремеслу

От парней из Синг Синга Томми Шея и Пигги Ноулса.

Бог использовал меня, как ударного мальчишку

Ударяя в его изодранный барабан сегодня.

Вздерни эту тряпочку»

2

опять же, Tom Waits

«Солнце высоко, а земля в низине.

Чертовски хороший адрес для крысы:

Запах крови,

Жужжанье мух.

Ты знаешь, что делать,

Если ребенок плачет.

Вздерни эту тряпочку»

3

опять Tom Waits

«Что же, погрузим наши пальцы в землю,

Подымем и провернем ее вокруг.

Дым зачерняет солнце,

А я молюсь ночами и чищу свое ружье.

Треснутый колокол звонит, когда призрачная птица поет,

И боги здесь нищие.

Так сразу открой огонь, спрыгнув на берег.

Все по-честному в любви и войне.

Вздерни эту тряпочку»

4

Nazareth — Fallen angel

«Когда ты думаешь, что не можешь продолжать,

Посмотри вокруг в поисках падшего ангела.

Когда ты чувствуешь, что потерялся,

Посмотри вокруг в поисках падшего ангела.

Ты узнаешь, что ты не первый,

И ты узнаешь, что ты не будешь последний.

В полете ты никогда не думаешь, что ты можешь.

Что можешь стать тем, кто обрушится» (Перевод).

А жизнь — она всегда прекрасна.

5

Nazareth — Expect no mercy

«Если ты готов для улицы,

Тебе захочется замеситься в драке.

Давай я тебе скажу что-то.

Сейчас мне не хочется тебя взволновать.

Но если ты в углу

И не можешь выбраться,

Не смотри вокруг для помощи.

Нет, ее не будет рядом.

Не ожидай жалости, не ожидай жалости»

6

Dire Straits — Lions

«Церковный колокол привлекает толпу, стекающую на Вечернюю молитву.

Никто не заботится о причине колокольного звона.

Все они будто на вокзале молящие о поезде,

Вновь собравшиеся поздно.

Становится все темнее в эти знаковые дни,

Пьяный солдат заставляет ее беспокоиться,

Он — сумасшедший лев, вопиющий о битве»

7

Depeche Mode — Black Celebration

Давай устроим Черную Мессу, Черную Мессу этим вечером,

Чтобы отпраздновать окончание еще одного черного дня, увиденного нами.

Я слежу за тем, как ты продолжаешь суетиться, когда нет надежды.

Ты разве не понимаешь?

Твои сияющие глаза кажутся раем

Для таких, как я.

Хочу взять тебя в свои руки,

Забыв обо всём том, что сегодня я не смог сделать…

Я слежу за тобой и твоей незыблемой верой,

А я — я хочу этим вечером успокоиться.

Я так хочу утешения,

Хочу этим вечером чувствовать твоё прикосновение…

Обними меня, забыв обо всём том, что сегодня ты не смогла сделать

8

«Выпускникам 41» Вадим Егоров

9

Nazareth — Cover Your Heart

«Еще день в одиночестве, еще одна скрытая боль.

Трудно держаться, когда боль глубоко внутри,

И не для кого жить, нет места, куда бежать.

Должен быть кто-то, о ком заботиться.

Это не относилось к прошлому, это не значило твое падение.

И все фотографии, что ты хочешь сжечь,

Чтобы легче было пасть, вовсе не ненормально теперь.

Никто не нуждается в тебе, но все же не стоит падать духом»

10

Foreigner — Urgent.

11

sissi — партизан, в переводе

12

Dire Straits — Ride across the river

Я солдат свободы в армии мужчин.

Мы избраны, мы партизаны.

Причина почетная, причина в том,

Что мы готовы заплатить нашими жизнями, коли уж надо.

Я солдат удачи, я пес войны.

И мы не проклинаем тех, кого убиваем.

Та же история лишь с другим названием.

Смерть торжества, просто убийственная игра.

Ничто неспособно остановить их, когда день сменяет ночь.

Верное становится ложным, левое становится правым

И они поют, маршируя с развернутыми флагами.

Сегодня в горах, завтра по миру.

Собираясь перебраться через глубокую и широкую реку.

Перебраться через реку на другую сторону

13

A-ha — East of the sun and west of the moon

14

«Калевала», первая руна

15

A-ha — Minor Earth Major Sky

Не могу найти себя в этом одиноком городе,

Ни одного дружеского лица вокруг.

Можешь ли ты услышать меня, когда я говорю громко?

Услышать мой голос над толпой,

И я пытаюсь, пытаюсь, пытаюсь,

Но ничего не выходит толком.

Но я все пытаюсь, пытаюсь, пытаюсь,

Однако ничего не выйдет.

Это заурядная Земля и величественное Небо

16

Nazareth — Turning a new leaf

То, что притянуто, грубо поднято

Рождает ошибку.

Быстро выучено золотое правило:

Никогда не давай, только бери,

Не делай одолжений, не давай четвертак.

Ты знаешь историю,

Как режут овцу поперек,

Переворачивая новый листок

17

Виктор Цой

18

мои читатели уже знают автора этих строк

Content

Александр Бруссуев
Революция

Вступление

1. Детское восприятие 1905 года

2. Крокодил

3. Поединок

4. Hoist that rag!

5. Социал-демократы

6. Начало поиска

7. Летучие финны

8. Карельские сказки

9. Революционные масоны

10. Черная месса

11. Черная Месса (продолжение)

12. Первый плен

13. Шюцкор

14. Начало большого пути

15. Знакомство с жизнью создателя «Калевалы»

16. Элиас Леннрот. Судьба контрабандиста

17. Элиас Леннрот. «Нулевое» путешествие

18. «Нулевое путешествие» (продолжение)

19. Отъезд Ритолы

20. Конец «нулевого» путешествия Леннрота

21. Новый виток в судьбе

22. 1914

23. Мне не нравится революция

24. Путь к независимости

25. Независимость

26. Деньги

27. Корысть

Эпилог

Примечания