Александр Михайлович Бруссуев

План Диссертанта

Если попытаемся мы сказать к тебе слово — не тяжело ли будет тебе?

Впрочем, кто может возбраниться слову!

Вот ты наставлял многих и опустившиеся руки поддерживал,

Падающего восставляли слова твои и гнущиеся колени ты укреплял.

Ветхий Завет. Иов. Глава 4, стих 2 — 4.

Снова отчаянье мне в душу глядит

И предвещает, что тысячи бед ждут меня впереди.

Но, пробуждаясь от этого сна,

Тянется сердце к новой мечте -

Словно солнце сверкает она.

Воскресенье

— Воскресенье -

Вступление

Потребовалось всего несколько дней, чтобы получить разрешение на пребывание в Финляндии столь долго, сколько гражданин Канады мог себе позволить. Джон Хоуп этим не ограничился — стоило уезжать из Северной Америки, чтобы осесть в Хельсинки! Он приобрел дом между Савонлинной и Йоэнсуу, где был лес, было озеро и не было соседей. Это тоже не заняло много времени. Банковский счет, все еще солидный, позволял решать вопросы оперативно и всегда удовлетворительно.

Больше времени отняла нерешительность перед дверями телеграфа, где, как это было раньше, располагались телефонные аппараты, связанные с телефонистками. Мужчин-телефонистов в природе не существовало. Разве что в правительственной или военной связи. Но ими можно было пренебречь.

Потребовалась вся решительность, чтобы продиктовать безразличной дамочке за круглым стеклянным окошком номер телефона и потом ждать, присев на жесткое кресло в зале, полного случайными людьми. Случайные люди ходили туда-сюда и, в основном, глазели друг на друга. Временами кто-то исчезал за тяжелой дверью переговорной кабинки на несколько минут, и потом уже, радостный, или озабоченный, уходил прочь, не оглядываясь.

— Мистер Хоуп, Канада на связи, тринадцатая кабинка, — бесстрастный голос по громкой связи успел повторить объявление второй раз, прежде, чем он отреагировал.

Никто на него внимания не обратил, разве что походя: подумаешь — Канада, вот если бы с Советским Союзом — это было бы событие.

— Але, — сказал Джон Хоуп в трубку. — Здравствуй.

— Здравствуй, — ответила ему трубка женским голосом, в который потрескиванием и легким фоном встряли тысячи километров телефонных проводов.

— Кое-что изменилось, — сказал он. — Хочу, чтобы ты приехала.

— Надолго?

— Мы это решим.

На несколько долгих секунд последовало молчание, только посторонние шумы пытались что-то донести до человеческого уха — что-то неразборчивое и невнятное, с чем, пожалуй, и сам Никола Тесла не разобрался бы.

— Я приеду, — наконец, сказал женский голос. — И больше никуда не уеду. Ты меня понял, Тойво Антикайнен?

— Я тебя понял, Лииса, — ответил Тойво. — Больше не надо никуда уезжать.

Он вышел из переговорной кабинки, убедившись, что никому нет никакого дела до какого-то пожилого человека из Канады, и вышел на не совсем оживленную улицу.

Больше не надо никуда уезжать.

1. Легализация

Однажды один мудрец сказал что-то очень мудрое: «Если человек восстает против мира — ставьте на мир». Лицо бы этому мудрецу набить. Вряд ли под словом «мир» он понимал природу-матушку, либо космос, либо все созданное Господом мироздание. Скорее всего — самое подлое устроение человеческое, то есть, государство. Государство всегда рухнет, потому что упирается в одного отдельно взятого человека. Зато тут же на его месте появляется другое. И человек другой.

Едва только со всех дверей загрохотали подбитые коваными гвоздями сапоги, а возле каждого окна выросло по мундиру с револьвером наизготовку, Тойво поднял руки вверх. Вот такое, значит, празднование Великой Октябрьской Социалистической революции. Сопротивление бессмысленно.

Хотелось надеяться, что бить будут не очень долго. И лучше бы как-то не по голове и иным жизненно важным органам. Но тут уж, как повезет.

Антикайнен не впал в панику, им не одолела ярость или иное проявление отчаянья — он замер. Все, что дальше происходило вокруг, вроде бы творилось и не с ним вовсе.

Люди в мундирах мельтешили, задавали какие-то вопросы, кричали какие-то угрозы, били его кулаками по животу и по лицу — но не так, чтобы очень профессионально. Больно, конечно, но терпимо.

Тойво понимал одно: это арест.

И из этого следовало, что он теперь один против этого мира. Но один — это не значит: сломлен, раздавлен и низложен до уровня пресмыкающегося. Важно не повестись на провокацию, важно все осознавать. А для этого требуется время. Поэтому лучший вариант в нынешнем положении — молчание. Не реагировать на внешние раздражители, а внутренние заставить замереть.

Он не помнил, как его вывезли из дома Лейно, не помнил дорогу в крепость, не помнил своего обыска. Разум включился всего на несколько мгновений, когда Тойво зафиксировал количество ступенек и поворотов до своей одиночной камеры. И сразу же отключился обратно, потому что какие-то люди лезли с расспросами, какие-то щелкали вспышками на фотоаппаратах-лейках и прочее-прочее.

Тойво не испытывал по поводу своего ареста никаких иллюзий. Уж если о задержании Адольфа Тайми газеты раструбили, как об одной из самых успешных операций государства в защите себя, любимого, то в отношении его будет применен другой термин: «самая успешная из всех успешных операций». Следовательно, в ближайшее время он будет средоточием всего зла, что может быть в независимой Финляндии.

Его будут искренне ненавидеть все обыватели, его будут уничтожать, морально и физически, все вертухаи, все прокуроры, все полицаи и все прочие, так называемые, «силовики».

Ну, а раз такое положение изменить нельзя никоим образом, то на нем не стоит зацикливаться. Пусть все проходит мимо.

Они могут лишить его жизни, раз уже лишили свободы, но и только. Поэтому очень важно оставаться верным себе и продолжать верить в себя: ничто из его поступков не достойно быть вне морали. Ну, а то, как они преподносят это общественности — как раз и есть аморально, потому что замешано на лжи.

Тойво оставался спокоен и глух к любым угрозам, уговорам и обещаниям.

К нему уже через неделю после заточения были применены методы физического воздействия. Как говорили, в виде исключения. Конечно, никто за пределами тюрьмы об этом догадаться не должен, потому что в цивилизованном мире так не поступают.

Этим решением официальные власти не только связали себе руки, но и развязали руки самому Антикайнену. Фигурально, конечно.

Когда Тойво били, он не кричал.

На самом деле все было не в его стойкости, как борца, а всего лишь в рациональности. Этому он научился, будучи вовлеченным в войну совсем другого мира.

Крик, как таковой, не способствует смягчению или какому-то уменьшению боли. Напротив, происходит напряжение мышц, усиление кровотока — и в итоге все тело делается сплошной болевой точкой. В то же самое время расслабленность помогает пытку как-то пережить.

Однако попробуй расслабиться, когда к телу подключен один электрод, а второй вот-вот примкнут к тщательно смоченному водой месту.

В роли палачей выступали все те же тюремщики, так как штатную единицу, ответственную именно за столь деликатное обращение с заключенными, давно вывели за штат и она, эта штатная единица, вымерла с голода.

В принципе, дело-то нехитрое: в любой тюрьме среди сотрудников очень много патологически склонных к садизму, если не все. Вот и в случае с Антикайненом за дело взялись два молодых следователя и один немолодой надсмотрщик.

— Ты у меня заговоришь, — недобро сощурился Туомас, следователь.

— Запоешь, сука, — добавил Маркку, другой следователь.

— Нет у тебя другого выхода, — закивал головой Василий, надсмотрщик.

Тойво, хотя эти слова пролетели мимо его ушей, вздохнул. Он слыхал, что пытка электричеством — очень болезненна и тяжела для всего организма. Может не выдержать сердце, а если и выдержит, то в теле есть другие органы, для которых прохождение тока крайне чревато.

Поэтому он без лишнего смущения открыл у себя шлюз, посредством которого слил из своего тела всю ненужную жидкость. Понятное дело, штаны для этого снимать было вовсе необязательно. Лужа получилась знатная!

— Ах, ты гаденыш! — возмутился Маркку. — Сейчас я тебя пощекочу!

Он схватил Антикайнена за мокрые волосы, наступив при этом в лужу, и перехватил электрод поудобнее. Второй уже был подсоединен к груди Тойво.

Послышался треск и немедленно запахло жженным волосом. Маркку завопил, как резаный, и стремительно описался, подскакивая попеременно с ноги на ногу. Вероятно, что-то не то у него было с обувкой — она хорошо проводила электрический ток. Техника безопасности в таких пытках — превыше всего. Резиновые калоши, резиновые перчатки и специальный приборчик, а не использование провода и электрической розетки. Эх, дилетанты!

Тойво тоже было больно, но вместе с тем сделалось смешно. Впрочем, делу это помочь не могло. Разве что слегка унизил мерзкого молодого следователя.

Василий, как человек с опытом, не принялся оттаскивать коллегу по заплечному ремеслу, а выдернул вилку из сети.

— Ну, как? — участливо спросил он.

— Боже мой, — с трудом ответил Маркку. — Какой позор!

По лицу было видно, что он готов расплакаться, но следователь все-таки овладел собой и отошел к стене, дрожа и судорожно всхлипывая.

Туомас, по сухому месту обойдя разлитую мочу, ударил Тойво кулаком в лицо.

— Ну и как теперь предлагаешь работать в этом гадюшнике? — очень сердито сказал он. — Кто уберет все это непотребство?

— А он сам пусть и убирает! — предложил Василий. — Не вызывать же сюда уборщиков!

— Вот-вот, — обрадовался Маркку. — Принесем ему инвентарь, чтобы отмыл все его художества! Коммунистическая собака!

Надзиратель, отворив тяжелую дверь, споро сбегал за ведром воды и шваброй. Время у них пока еще было, так что подставлять следователя под насмешки коллег он не собирался. На сегодняшний день. Ну, а дальше — видно будет. Свой человек в начальстве никогда не помешает.

— Ну, и как ему убираться в кандалах? — сокрушенно вздохнул Туомас.

— Да, хоть как! — сердито возразил Маркку. — Отстегнуть его от стула, а дальше пусть расстарается. Сцыкло!

Его товарищи непроизвольно уставились на большое пятно, проступавшее через китель и форменные брюки следователя. От этих взглядов он налился пунцовым цветом, резко сдернул с себя замаранный пиджак и бросил его на стол, оставшись в хлопчатобумажной нательной рубахе. Штаны снимать отчего-то он не решился. Боязнь полностью пасть в глазах коллег не позволила ему уйти. Дело превыше всего, себя в порядок можно привести несколько позднее.

Василий отцепил Тойво от прикрученного к полу стула и ногой подтолкнул к нему инвентарь.

— Ну! — сказал он.

Антикайнен, позвякивая своими кандалами, взялся за швабру, на секунду замер с нею в руках, словно бы примериваясь, а потом резко переломил о колено. На этот сухой звук, словно бы щелчок кнута или выстрел стартового пистолета, все в комнате допросов обернулись.

Тойво в это же самое время бросился вперед, почти прыгнув, со всей силой ударяя заостренным куском обломка швабры, как копьем, в Маркку. Конечно, деревом пробить плотный материал форменного кителя получилось бы вряд ли. Но с рубашкой древко справилось отлично, глубоко воткнувшись в тело следователя как раз в районе печени.

Никто из следователей в это поверить не мог — по легенде они были абсолютно неприкасаемые, на что свято уповали. Они замерли — и ранее описавшийся умирающий Маркку, и пока еще живой Туомас.

Но не растерялся надзиратель — опыт его сказался. Он выхватил свой револьвер и без раздумий выстрелил в заключенного. Звук был поистине оглушительный. Не оставалось никаких сомнений в том, что через несколько минут сюда сбежится половина тюрьмы.

Однако в Тойво Василий не попал. Зато попал в дверь, от которой пуля охотно срикошетила обратно и клюнула Туомаса в незащищенный висок, пробив дыру и утихнув где-то в мозгу.

— Головоломка какая-то! — почему-то сказал надзиратель.

— Ой, — прошептал следователь и упал на мокрый от мочи пол.

Следом шумно обвалился второй следователь.

Антикайнен, понимая всю тщетность попытки пробиваться на свободу с боем, неуклюже шагая, вернулся к стулу и вновь сел на него.

— Я убью всякого, кто ко мне прикоснется, — сказал он таким тоном, что Василий с пистолетом в руке согласно кивнул.

Потом набежали охранники, крича от страха положенные в таких случаях слова про «руки вверх». Никто, конечно, их распоряжение не выполнил. Мертвым любые приказы по барабану, надзиратель посчитал, что к нему это не относится, ну, а Тойво проигнорировал просто так.

Он раньше только предполагал, что его заключили в крепость в городе Турку, но когда увидел Олави Хонка, печально знаменитого помощника прокурора этого города, утвердился в своих предположениях. Олави бегал по камере и кричал пуще всех, умудрившись поскользнуться и упасть в лужу никем не убранной мочи.

Хонка в свое время после ареста Тайми всерьез собирались пристрелить, причем такое решение было принято как фашистами, так и коммунистами. Фотографии его костистого лица не сходили со страниц газет. Он, подлец, был больше политиком, нежели юристом. Ну, да что говорить — честных прокуроров или судей в природе не бывает. Как и политиков.

Вероятно именно из-за своей продажности ему удалось как-то разобраться и с теми, и с другими. Хотя, вполне возможно, что с ним просто никто не захотел связываться и марать руки.

Хонка задействовал все свои связи, чтобы именно его назначили государственным обвинителем Антикайнена. Он чувствовал поживу, он предвкушал свой триумф. Ну, а началом этому послужило купание в луже чужой мочи — именно в этот день он получил одобрение своего назначения и, стремглав, помчался знакомиться с «красным людоедом». Повезло.

Тойво, конечно, побили. Но от того, что в этом участвовало слишком много желающих, сколь ощутимого ущерба он не получил. Возмущенная тюремная общественность мешала друг другу, а сам заключенный умело укрывался за стулом. Василий тоже пытался пару раз робко ужалить Антикайнена мыском своего ботинка, да, поймав на себе его укоризненный взгляд, стушевался и отошел в сторонку.

В общем, пытки электрическим током на сегодня удалось избежать.

Тойво за руки выволокли в коридор и протащили до одиночной камеры, где и бросили на пол.

Теперь можно было подумать, попытаться проанализировать свое положение. Не меняя позы — все-таки бока ему намяли изрядно — он начал думать. Сколько времени прошло в таком раздумье — неизвестно. Антикайнен то ли заснул, то ли впал а забытье, из которого его вывело ощущение того, что рядом присутствует другой человек. И даже не одного, а несколько.

Сморщив нос, брезгливо дотрагиваясь рукой в резиновой перчатке до его шеи, над ним склонился тюремный врач.

— Он скорее жив, чем мертв, — выпрямившись, произнес тот свое заключение.

— Так жив или мертв? — недовольно спросил кто-то, вероятно, начальник тюрьмы. Только у него в этой забытой Господом юдоли скорби могли быть такие оттенки богоподобности в голосе.

— Не могу точно сказать — уж больно от него воняет, — чуть ли не захныкал врач.

— Конечно! — зарокотал начальник. — Полежи пару часов в обоссанной одежде — еще не так заблагоухаешь!

— Сейчас исправим, — раздался чей-то подобострастный голос — наверно, какой-нибудь надзиратель.

Не прошло и пары минут, как на Тойво вылили ведро воды. Он даже не вздрогнул. Уже просто из вредности.

— Ну? — нетерпеливо пролаял местный бог.

— Сейчас, сейчас, — поспешно отозвался врач.

Он опять склонился над телом Антикайнена и со всем усердием начал искать пульс. Тойво немедленно укусил его за палец, постаравшись сжать челюсти изо всех сил, чувствуя, как под коренными зубами что-то трещит.

Врач завопил, будто это его пытают электрическим током, и попытался стряхнуть с руки мертвую хватку заключенного. Не тут-то было.

— Живой! — обрадовался начальник. — Ну, ладно, Антикайнен, отпусти уже нашего эскулапа — теперь они редкость, все куда-то повывелись. А палец чужой выплюнь. Или съешь — это уже на твой вкус. Но я бы не рекомендовал: где этот палец по служебной надобности ковырялся? И страшно подумать — где без служебной надобности?

Тойво разжал челюсти, и его тут же подняли на ноги.

— Вот, значит, каков ты, «красный людоед»! — невысокий — скорее, даже, низкорослый — плотно сбитый человек около пятидесяти лет, лысый, с мясистым носом, цвет которого сигнализировал — пьет!

— Да-да, — залебезил рядом пузатый дядька в форменной одежде с непонятными знаками различия. — Убийца Антикайнен. Моя бы воля — пристрелил бы без суда и следствия! Вон, как зыркает!

Нет у него такой воли. Да и воли, как таковой, тоже нет.

Тойво знал, что машина финского правосудия сдвинулась, что означало только одно: теперь его будут подводить к суду. Неважно, что все это — показуха, приговор уже готов. Важно то, что это будет обставляться, как бы так сказать, цивилизованными рамками.

О его аресте раструбили все газеты. Значит, в Советской России об этом тоже знают. Своего героя, орденоносца, просто так без внимания не оставят. Предателем его никто не называл, об этом еще Куусинен говорил во время своего визита в Тохмаярви. Дублер уйдет на покой, и окажется, что его, Антикайнена, в Финляндию партия специально снарядила готовить мировую революцию или просто поддерживать пролетариат, опять же — мировой.

Пытки — незаконные методы. Мордобой, в принципе, тоже. Арестант должен быть неприкосновенен до решения, понимаешь, суда.

Ну, а то, что два следователя загнулись — спишут на неизбежные потери. К тому же второго-то свой надсмотрщик и пристрелил. Ну, или присовокупят к обвинению — уже без разницы. Все равно ничего хорошего ждать не приходится. Да и надо ли ждать вообще? Будь, что будет.

Конечно, охота и арест Антикайнена носила не вполне политический характер. Без внимания Маннергейма это дело не осталось, соответственно, у него возник свой интерес: часть финской казны так нигде и не всплыла. Бокий пытался отжать деньги, теперь бывший царский генерал попытается проделать тоже самое. Воистину, богатства — это зло, потому что к нему прочее зло тянет, как магнитом. Но расставаться с нажитыми в борьбе средствами к долгому и безбедному существованию Тойво не собирался. Опять же, по причине вредности.

Конечно, печально вновь оказаться в застенках, но следует признаться: он был к этому готов, живя в Финляндии с качественным, но абсолютно левым паспортом. Теперь остается признать только один важный момент своего нынешнего положения.

Тойво Антикайнен легализовался, наконец, на своей Родине.

Поэтому он без страха и волнения посмотрел в глаза начальнику и впервые произнес несколько фраз:

— Мне нужно помыться и мне нужна одежда.

— А иначе что? — хозяин тюрьмы не привык, чтобы к нему обращались в таком тоне.

Тойво пожал плечами. И до того это движение у него получилось недоброе, чуть ли не зловещее, что тюремщики непроизвольно схватились за свое оружие.

— А ты моих людей больше трогать не будешь? — словно бы в шутку, произнес начальник, тем самым разряжая атмосферу.

Антикайнен отрицательно мотнул головой.

— Ну, вот и славно! Удовлетворите просьбу заключенного! — бог местного пошиба развернулся и, солидно шагая, пошел прочь.

— Так: не оставлять без надзора ни днем, ни ночью! — снизив голос, проговорил он надсмотрщику. — Свет в камере не выключать, спать не разрешать. Чтоб осознал, что не на курорте. Никаких посылок с воли, никаких свиданий. Понятно?

— Так точно! — пролепетал надзиратель. — Будет исполнено!

Эх, знал бы хозяин тюрьмы всю нелепость своих картельных мер, в сравнении с теми, что устраивал Ногтев или Успенский на Соловках, залился бы краской и ушел на пенсию!

— Сгною паршивца! — перед дверью в свой кабинет еще раз сказал начальник и ушел внутрь пить водку.

2. Адвокат

Главный тюремный бог пил водку два дня и две ночи. Уж так сложились звезды, что потребность в алкогольной атаке возникла именно после встречи с Антикайненом. Ну, а его подданные — божки пожиже — к арестанту никого не подпускали на пушечный выстрел: ни репортеров, ни каких-то правозащитников, ни родственников мифических жертв, ни прочих посетителей — никого.

Они также поручили своим подчиненным выполнить все наставления, данные им перед запоем хозяина. Ну, или почти все.

Специальный заключенный-электрик открутил над дверью в камеру Тойво лампочку Ильича — правда, он и не догадывался о таком вот Ленинском авторстве — и вкрутил другую, в два раза мощней. Сверху установил плафон и решетку — все, как и положено. Ничего не сказав, махнул рукой и ушел обратно досиживать свой срок.

Надзиратель включил свет и порадовался: камера освещена ярким белым светом, как в операционной. Тут уж не заснешь! Что называется, свет глаза режет. Ухмыльнулся в дверное окошко и пошел на дежурный топчан давить на массу.

Конечно, приказ был «не оставлять без надзора», но всю ночь подглядывать за арестантскими томлениями — это уже слишком! Куда подлый красный кровопийца денется?

Действительно, деваться Тойво было некуда, в общем-то. Приходится сидеть, пока суд да дело. Однако в таких условиях что сидеть, что лежать — безрадостно, некомфортно и, вообще, довольно мучительно. Он оторвал от наволочки кусок ткани, смочил ее холодной водой из-под крана и, прикрыв глаза рукой, приблизился к источнику этого самого света. Все-таки в тюрьме несколько удобней, чем в монастырской келье. Есть кое-какие достижения цивилизации под рукой — вода, опять же, из водопровода.

Антикайнен сориентировался и метнул свою мокрую тряпку. Она зашипела — значит, угодил, куда надо. А потом раздался треск — это лопнул нагретый плафон. Затем послышался хлопок — это выстрелила лампочка, некогда бывшая лампочкой Ильича. И сделалось темно. «Да будет свет, сказал Ильич. И бросил в лампочку кирпич». Можно спать.

Утром под хмурым надзором вертухаев в камеру пришел тот же электрик, выкрутил защитную решетку, выскреб остатки плафона и вновь установил прежнюю лампочку — слабосильную. Эксперимент с бессонницей закончился.

Конечно, можно было подобрать себе какой-нибудь особо острый осколок толстого стекла, а потом выждать момент и поцарапать им все тюремное начальство вместе взятое, но Тойво отверг такую идею, как несостоятельную. Баловство! Он тут серьезным делом занят — он сидит!

Ближе к обеду к нему опять пришли хмурые вертухаи, одели все мыслимые кандалы, да еще тяжеленный ржавый ошейник нацепили на шею.

— Пошли! — сказали вертухаи.

— Ага! — ответил Тойво. — Мне это ваше железо и не поднять вовсе. Или снимайте, или несите меня.

Тюремщики переглянулись между собой, ужалили Антикайнена по спине дубинками, но тот все равно не сделал ни шагу, только поморщился. Однако раскреплять кандалы они не стали. Сопя и пыхтя, потащили арестанта поочередно по коридору, пока, наконец, не дотащили до камеры допросов.

— Опять пытать будете? — понимающе спросил Тойво.

— К тебе тут посетитель, — отдышавшись, объяснили вертухаи. — И вот что, заключенный 0074, ты тут, пожалуйста, не безобразничай! Очень авторитетный посетитель! С самого верха!

Они синхронно указали пальцами куда-то на потолок, потом недолго поковырялись в носах и ушли, звякая на ходу ключами от темниц.

Антикайнен сидел под грузом оков и старался не шевелиться. Не прошло и получаса, как дверь в камеру отворилась, и в нее прокрался запах.

А потом очень важно появился и сам носитель этого запаха: хлыщеватого вида субъект с набриолиненными волосами, тонкими усиками, в ужасно дорогом костюме, до блеска начищенных туфлях и с кожаной папкой в руках.

Он присел за стол напротив Тойво, с минуту внимательно изучал своего будущего собеседника, а потом заговорил хорошо поставленным, как у оперного певца, баритоном.

— Итак: заключенный номер ноль-ноль-семь?

— Антикайнен, — ответил Антикайнен. — Тойво Антикайнен.

— Год рождения 1898, место рождения: район Сернесе, Гельсингфорс. Род занятий — революционер, — с некоторой показной ленцой продолжил тот и раскрыл свою ужасно дорогую папку. В ней оказалось несколько газет, тощая канцелярская папка и несколько чистых листков с вензелями по углам.

Тойво на это ничего не ответил, хотя был не согласен с некоторыми утверждениями. Какой он, к чертовой матери, революционер? Он Красный командир Красной Финской армии, по нынешнему статусу — дезертир. А по положению — заключенный.

— Я представляю правительство Финляндской республики и лично господина Свинхувуда, — сказал хлыщ, достал, было, визитную карточку, но, повертев ее в холеных пальцах, убрал обратно в кармашек папки. — Я адвокат Лехти Корхонен. Кое-что надо с вами обсудить.

Какой, к чертям собачьим, Свинхувуд? Это парень Маннергейма — к бабке не ходи.

— Не буду долго растекаться в речах, принимая во внимание некоторое неудобство для вас, — он будто бы обрисовал мизинчиком в воздухе некоторую фигуру. Это, вероятно, должно было означать кандалы и ошейник. — В силу особой специфики дела, весьма деликатного характера, следует заметить, буду прямолинеен. Мы имеем крайнюю необходимость прояснить обстоятельство, имевшее место несколько лет назад. Десять, а если точнее, даже больше. Ваша задействованность определена, как наиболее вероятная, поэтому считается таковой, пока не будет доказано обратное. Достаточно сказать, что круг лиц, заинтересованных, так сказать, ограничен, поэтому ваше содействие будет оценено соответствующим образом, о чем будет составлен необходимый документ. После проверки и нашей общей сатисфакции, естественно. Вам все понятно?

— Да, — ответил Тойво.

Представитель правительства ни черта не умел говорить по существу. Такова, вероятно, служебная этика.

— Итак, нет необходимости напоминать, что в данных условиях мы вольны и вправе соблюдать тот или иной пункт протокола за литерами «ОС», то есть, особый случай. Вмененная вам обязанность позволит уменьшить количество пунктов до минимума. Также под вашей, так сказать, ответственностью будет иная информативная база, которая поможет облегчить достижение конечного результата, устраивающего сторону, которую я представляю. Вам все понятно?

— Да, — опять ответил Тойво.

Больше чертыхаться уже не хотелось.

Возникла некоторая пауза. Оба собеседники глубокомысленно замолчали.

— Итак? — не выдержал, наконец, Лехти.

— Что — итак? — спросил Антикайнен.

— Что скажете? — удивился адвокат.

— Слышь, представитель правительства! Чего надо-то?

Адвокат показательно вздохнул: с кем приходиться иметь дело! Вокруг одно тупое быдло.

Он достал из специального кармашка в папке обитый бархатом футляр, где, как выяснилось, покоилась ручка «Паркер» с золотым пером.

Почему ручки «Паркер» — самые лучшие, а, стало быть, и самые дорогие в мире? Есть, конечно, некий «Мон Блан» — еще дороже, но здесь качество пошло на уступки изяществу. А «Паркер» можно, подобно ножу, с размаху всадить в деревянную доску — и с ним ничего не будет. Можно дальше писать, как ни в чем ни бывало.

Тоже самое произойдет, если эту ручку воткнуть в человеческую руку, либо в голову или область сердца. Затем отряхнуть от крови и вывести на бумаге «Заявление. Он сам упал, я его не трогал».

Но Тойво был в кандалах, да и желания, как такового: «насадить на перо представителя правительства», не было. Просто мысль пришла, и мысль ушла.

А Лехти тем временем, эпатажно склонив голову к плечу, написал на бумажке из рабочего блокнота-ежедневника одно слово и пририсовал к нему витиеватый вопросительный знак. Потом, развернув, придвинул к Антикайнену.

Надпись гласила: «Деньги?»

Раха в Рахе, невесело подумалось ему. Значит, опять все упирается в потерянных в далеком 1918 году сотнях тысяч марок. Вот, значит, каков Маннергейм. Свербит у него в одном месте, не может осознавать себя одураченным.

Молчание Тойво адвокат расценил по-своему, по-адвокатски.

— Уполномочен заверить, что несмотря на всю тяжесть обвинений вас выдворят из Суоми и выдадут Советской стороне в оговоренное время. Конечно, без права посещения в дальнейшем Финляндского государства.

Антикайнен не ответил.

— У вас нет другого выхода. Так сделайте же первый шаг на свободу!

Тойво молчал.

— Хорошо. Даю вам, как говорится, время на раздумья. Утром ожидаю ответ. Ну же! — распалялся Лехти. — Хорошая сделка. Заплати — и будь на свободе с чистой совестью!

Антикайнен звякнул своими кандалами и произнес:

— А что — обвинения уже выдвинули?

Адвокат не стал торопиться с ответом. Он томно вздохнул, почесал холеным мизинцем кончик своего носа, потом внимательно и даже с некоторой долей сочувствия посмотрел на Тойво. Все это у него получилось настолько выразительно, что другой бы собеседник разрыдался от отчаянья и умиления, заломил бы руки в отчаянной тоске и согласился бы на все условия.

Но перед Лехти Корхоненом не сидел другой собеседник. Антикайнен отнюдь не пытался быть собеседником, ибо такая роль худо-хорошо, но подразумевала некоторый контакт, вполне способный перейти к сочувствию и пониманию. Заключенный Антикайнен был врагом адвоката Корхонена. И вовсе не пытался скрыть своего отношения.

Лехти внезапно закашлялся, словно бы поперхнувшись. Именно этот внезапный приступ кашля выказал, что, собственно говоря, самодовольство и самолюбование растворилось в гораздо более неприятном чувстве — растерянности.

— Э, — проговорил адвокат. — Э.

Тойво молчал и, не шевелясь, смотрел прямо ему в глаза.

— Так сказать, в вербальной форме, — сказал Лехти. — Думаю, Вам не особо нужны какие-то бумаги, ведь Вы сами прекрасно знаете о своей виновности. Так зачем же нам доводить до абсурда гласности и публичного слушания дело, которое, как мне сообщил мой наниматель, может решиться прямо здесь и сейчас. На данном этапе достаточно одного Вашего согласия, после чего мы оформим все протокольные формальности.

Антикайнен позвякал кандалами.

— Как я уже говорил, завтра утром я вновь намерен увидеться с Вами. Будьте благоразумны. Это Ваш единственный шанс.

Казалось, адвокату уже не терпелось выйти из этой камеры. Что-то некомфортно ему сделалось, а именно от этого ощущения он уже отвык за целый год достатка и успеха.

Он поспешно поднялся со стула и постучал в дверь.

— Итак, до завтра, — проговорил Лехти, когда вертухаи, с любопытством оглядели камеру, войдя внутрь. Они ждали опять лужи мочи и крови, расчлененные члены и сочлененные кандалы. И людоеда они тоже ждали, чтоб тот выказал себя.

Но все было тихо и без потрясений. Даже какая-то неинтересно. Вертухаи убрали оружие в кобуры.

Лехти Корхонен поспешно вышел и, когда его уже никто не мог видеть, кружевным крахмальным платочком вытер испарину на лбу. Отчего-то его бросило в пот.

— Чудовищно! — прошептал он, непонятно что имея в виду.

Адвокат не привык доверяться своим чувствам, вся его жизнь была строго прагматична. На каждое действие можно было найти вполне рациональное и законное оправдание, либо же, наоборот — не менее убедительное и законное обвинение. Все в зависимости от призового фонда. И это было правильно!

Но заключенный Антикайнен был пугающе иррационален. Он даже смотрел так, будто заглядывал в душу. А в свою душу Лехти не заглядывал уже давно. Впрочем, как и любой другой адвокат или юрист. Нет души — есть бумажка, в которой черным по белому прописан тот или иной закон. По ним и живи, черт побери! Именно за это тебе и платит государство деньгу малую.

Адвокат вышел из крепости в скверном настроении, совершил звонок с телеграфа, пытаясь обнадежить собеседника, что все, типа, контролируется, что все, типа, должно решиться положительно — как всегда — и невнятно попрощался, чувствуя всю неубедительность своих, в общем-то, пустых слов.

Турку — чистенький городок, где дома более шведские, чем в Котке, откуда он был родом. Но отчего-то хотелось попасть в привычные с детства домашние неухоженности и беспорядок. Бесцельно побродив по не вполне оживленным улицам, он обнаружил себя, входящим в заведение с вывеской: «Карху». Это его удивило. Но удивление прошло, когда навешанный над входом резной медведь подмигнул ему хитрым глазом. Правда, к тому времени Лехти пропустил внутрь своего организма пару стаканчиков местной гордой сорокаградусной — от этого и гордой — то ли понтикки, то ли водки. А потом шлифанул все это кружкой доброго пива марки пресловутого «Карху».

Не сказать, чтобы Лехти потребовалось напиться — он вполне мог пройти мимо этого питейного заведения. Но вот захотелось немного загустеть разумом, немного притупить рациональность в мыслях, немного прислушаться к давно забытому чувству беспомощности. В общем, всего понемногу.

Ему не хотелось ни с кем разговаривать, не хотелось просчитывать варианты, опираясь на кодекс законов, свод законов — да на целую конституцию законов! Будучи адвокатом, он перестал смотреть людям в глаза. Так надо по долгу службы. Подумаешь, зеркало души! Нет надобности душу разглядывать. Вон, судьи после оглашения приговора, бегут в свое подсобное помещение, как оглашенные. Забавно, конечно, смотреть, как толстый старикан в мантии, пыхтя и краснея от напряжения, чешет прочь из зала суда. Или тетя, тоже обязательно толстая, подобрав полы, чуть ли не вприпрыжку, поспешно удаляется. Тоже — долг службы.

Но природу-то не обмануть! На нее можно только наплевать. До поры, до времени.

Лехти медленно цедил пиво и думал о том, что жена бы его нынешнее поведение не одобрила однозначно. Коллеги — тоже. Начальство — и подавно.

Однако никто ничего не узнает. Падать замертво под барную стойку он не собирался, совершать что-то предосудительное — тоже. Вот сейчас долакает свое «Карху» и пойдет в номер гостиницы, чтобы рано лечь в постель. Или — сначала ванну принять, а потом уже спать. Или с утра ванну принять. Мало ли что ночью с ним может произойти — не пил таких напитков уже со студенчества.

Местный карху опять лукаво подмигнул. Их тут — медведей — на каждой стене было намалевано и вырезано по дюжине. Кто-нибудь обязательно подмигнет.

Странный человек этот Антикайнен. С ним совершенно не хочется иметь дел. Особенно — юридических. Ненастоящий он какой-то, будто не в обществе жил. Словно бы он — не живой. Да, да — именно: оживший мертвец. Не боится он людей, и не людей — тоже не боится. Его равнодушие — это всего лишь превосходство, которое ему дает какое-то особое знание.

Когда-то давно у Лехти умирал прадедушка. Ну, не то, чтобы болел смертельной болезнью, а потом отдал концы. Нет. Ходил-бродил, что-то делал, со всеми разговаривал, а потом просто не проснулся.

Так вот этот прадедушка однажды сказал ему: «Когда тебе будет столько же лет, как мне, ты поймешь, что прошлое, настоящие и даже будущее — это настоящее, на самом деле.»

Бессмыслица.

Однако Антикайнен, создавалось такое впечатление, человек, у которого все прошлое и даже будущее только в настоящем. Прошлое он отпустил, будущее не принимает, а сегодняшним днем не дорожит. И ведь не старый еще!

Это хорошо, когда не думаешь о деле! Это хорошо, когда думаешь философски! Это хорошо, когда медведь со стены озорно подмигивает!

Лехти расплатился за выпивку и вышел на осеннюю улицу. Кое-где уже лежал снег, скоро его будет много, и можно готовиться к Рождеству.

Утром у адвоката на удивление не болела голова. Тем не менее он все же принял ванну, привел себя в привычный вид и отправился в тюрьму. Формальности не отняли много времени.

— Когда привести заключенного Антикайнена? — спросил вертухай.

Лехти Корхонен поднялся из-за стола, собрал свои бумаги в изящную кожаную папку и ответил:

— Пожалуй, не надо приводить заключенного Антикайнена.

Вертухай не позволил себе удивиться, сопроводил адвоката к выходу через миллион тяжелых дверей и пошел в недра крепости, не попрощавшись.

А Лехти направился прямиком к телеграфу и набрал номер адвокатской конторы в Стокгольме, в которой у него работал сокурсник.

— Алло! — сказал он в трубку. — Арвида Рудлинга пригласите, пожалуйста.

3. Первая одиночка

Солдатами не рождаются — солдатами умирают.

Старая, как мир, истина. А также еще одна: от сумы, да от тюрьмы не зарекайся. Не желай добра — не получишь зла. Это уже на довесок.

Тойво не ждал, что вчерашний лощеный адвокат придет сегодня. Ну, а если бы и пришел, то значит: он дурак. Однако дураки у Маннергейма в ведомстве не работают. Поэтому он выбросил из головы пустые слова, что прозвучали вчера. Они были совсем неважны. Важно было лишь то, что былой царский генерал пока не готов списать на непредвиденные расходы некоторую часть своей казны.

Будет суд, а перед судом, как полагается, обвинение. Все должно быть очень страшным, рассчитанным на то, что через годик дух захочет искать компромисс. Это случится потому, что тело будет страдать. Через тело и дух слабеет.

Не обязательно, конечно, вон, пустынники и отшельники наоборот — страданиями тела закаляют душу. Да мало ли примеров, когда воля калеки сильнее воли специально подготовленного к испытаниям человека!

Однако загадывать — это не наш метод.

Вдруг, откроется дверь в камеру, где Тойво ждет строгого, но вполне справедливого суда — и в нее деловито войдут два человека. Китайцы, как водится, непременно китайцы.

Они оглядываются по сторонам, перемигиваются друг с другом и говорят, опять же, друг другу загадочные слова: «хао» и «похао». Достают из карманов Suomi-konepistoli M/3111 и восхищенно цокают языками.

Что и говорить — хороши машинки! Цельное деревянное ложе, цельнофрезерная ствольная коробка круглого сечения, ствол, съемный кожух, спусковой механизм. Коробчатый магазин на 20 патронов конструкции Коскинена. Секторный прицел с регулировкой до 500 метров, реальная дальность огня при стрельбе очередями не превышает 200 метров. Надежное и безотказное оружие!

Но китайцам не надо лупить даже на сотню шагов — вон она, мишень, сидит на коечке, скрестив ножки и хлопает глазами.

«Ахтунг!» — говорят китайцы. — «Фойер!»

И начинают стрелять длинными очередями, хохоча при этом от возбуждения во все свои китайские горла.

«Ах», — сокрушенно говорит Тойво, и его искромсанное пулями тело размазывается по стенке камеры.

Все, конец истории. Спасибо за ваше внимание.

Антикайнен вздрогнул от звука открываемого дверного оконца. На окошко, откинутое в сторону коридора на манер столика, устанавливается тюремная еда. Ну, да — еда. Время, так сказать, приема пищи. А что он ждал? Стволы автоматов и наглые китайские хари? Эх, пригрезится же такое!

Адвокат в тот день не пришел. Да, вообще, никто не пришел. Тойво на сутки оказался предоставлен сам себе. Ну, да бывает такое, торопиться-то некуда, право слово!

На следующий день к нему в камеру бросили газету «Хельсингин саномат». Ничего толкового в ней написано не было, разве что президент Свинхувуд выражал признательность всем «рядовым финским гражданам и гражданкам за оказание неоценимой помощи в поиске и поимке очень опасного государственного преступника Тойво Антикайнена». Ну, и то, что, блин, мы вместе заборем преступность. Мы едины, значит мы едимы. То есть, конечно, непобедимы.

Еще в течении недели подбрасывали ему газеты, в которых уже не было ни строчки с фамилией Антикайнен. Кончилась новость. Кончился и Антикайнен.

Государство отличается от иных форм социальной общественной формации тем, что первым делом устраивает тюрьмы. Собрались люди, почесали в затылках и давай совещаться.

«Создадим социальную общественную формацию?»

«А то!»

«У нас будет орда».

«Ура! Тогда поскакали! В орде все скачут. А кто не скачет — те прыгают. А кто сидит — тот не орда».

«А кто же он?»

В государстве положен быть лидер. А раз он один такой, без разницы — явный, либо теневой, серый кардинал, то у него обязаны быть враги. Реальные, либо вымышленные. И их, сволочей, в тюрьму! Если в орде кто-то сидит, то это уже государство.

У Тойво было много времени, чтобы размышлять о том, о сем. В промежутках между размышлениями он отжимался от пола, стоя кверху ногами у стены, выпрыгивал вверх из положения «вприсяди», нагружал мышцы пресса — в общем, делал все, чему обучился на занятиях по физподготовке в школе Красных командиров, а также в спортивном обществе «Красная звезда».

Книг ему не давали, бумагу и карандаш — тоже. Проправительственные газетенки прочитал по нескольку раз от первой до последней буквы. Пробовал заучивать наизусть статьи, но все они, без исключения, были написаны таким гаденьким слогом, что становилось тошно. Вот если первое предложение первого абзаца сопоставить последнему предложению последнего абзаца, то неожиданно получалось забавно. Тойво развлекал себя, словно головоломкой, пока не пресытился и этому.

Дни он не считал. Какой в этом смысл, если, в общем-то, ждать нечего?

Государство устроило над ним испытание, похожее на пытку — одиночная камера, никаких развлечений, полная изолированность от жизни. Не очень-то оригинально — на Соловках люди в ямах десятками лет просиживали. Ужас.

Тойво не отчаивался. Наступит момент, он устроит побег.

По кистям рук вертухаев, приносивших ему еду, он пытался создать образ человека, по движениям — его характер. Тюремщики, как правило, молчали, но если раньше чувствовалось присутствие рядом другого вертухая, то теперь еду приносили в одиночку. В одиночку в одиночку. В камеру, где сидит один человек, еду приносил тоже один человек.

За своей гигиеной Антикайнен пытался в меру своих возможностей следить. Вода в раковине была всегда, неважно, что холодная. Туалет тоже был модным, со сливным бачком. Мыла не было, впрочем, как и зубного порошка и щетки. Одной холодной водой не намоешься, но хоть что-то. О бане и мечтать было нечего.

Ему дают понять, что он никому не нужен. Ему дают понять, что тщетно надеяться на помощь. Ну, это их дело, любое государство весьма склонно к дезинформации и даже откровенной лжи.

Поэтому нужно пренебрегать многим из того, что закрадывается в голову путем вредных мыслей и тем самым склоняет к отчаянью. От того, что он, Тойво Антикайнен, в этот отдельный промежуток времени оказался вне жизни, не значит, что жизнь, как таковая, закончилась. Где-то празднуют Рождество или отмечают приход Нового 1935 года, кто-то бегает на лыжах, в лесу лежит снег, и по ночам от мороза потрескивают деревья. Зима, такая же, как всегда. Или уже весна? Нет, пока зима.

Однажды утром он понял, что настала пора действовать. Дождаться приносящих пищу рук с обгрызенными ногтями, всегда нетерпеливо постукивающих большими пальцами по окошку-столешнице. А эти руки появятся сегодня в обед.

Он оторвал у своей видавшей виды рубахи рукав и намочил его водой. То же самое сделал с другим рукавом, а потом связал их вместе. Чтобы полученной веревки хватило до прикрученной к полу ножки жесткой кровати потребовалось пожертвовать еще одной штаниной. Тойво также скрутил из старых газет что-то наподобие воронки, тоже старательно намочив каждую страницу. Ну, вот, теперь ждем-с.

Собственно говоря, плана у него особого не было. Крепость была слишком велика, чтобы можно было рассчитывать на что-то наверняка. Ну, а на случай уповать не было никакого желания.

Наконец, в коридоре за дверью каземата почувствовалось чье-то присутствие — может быть, звуки чуть изменились, может быть, воздух несколько по-другому пахнул, а, может быть, где-то поблизости начала угадываться чья-то кровь, пульсирующая по венам и артериям, столь редкое явление целую вечность назад.

Тойво, словно бы разминаясь, несколько раз склонил голову к плечам и расслабленно потряс кистями, сам расположившись в стороне от окошка раздачи. Если бы кто-нибудь мог сейчас видеть его, то не мог бы не отметить, что вялый и спокойный поросший клочковатой бородой сиделец преобразился в напряженного и донельзя сосредоточенного человека.

Но его никто не видел. Тюремщик с той стороны камеры подкатил тележку с тюремными разносолами к двери, намереваясь откинуть щеколду и разложить столик. Выбор в том, чем потчевать сегодня арестанта, не занимал его мысли. Слабосоленая семужка, нарезанная кусочками под петрушкой и дольками лимона, запеченная с маслом картошка по-польски, котлета по-киевски с косточкой, соленые грузди, оливки, начиненные сыром «Моцарелла», а из напитков пыво, понимаешь, живого брожения и двести грамм водки «Коскен корва» в ведерке со льдом — все это отсутствовало. Присутствовала какая-то гниль на воде. В тюрьмах предпочитают кормить только траченной тленом едой, будто бы изначально ее нарочно портят.

Вертухаю бы полагалось после открытия окошка заглянуть в камеру, чтобы арестант был в самом дальнем углу, но этот, с обгрызенными ногтями и нервными руками, на этот порядок давно забил. Достаточно частая процедура, всегда проходившая спокойно и одинаково, создала стереотип.

Но в этот раз стереотип нанес свой удар.

Едва только в окошечке показалась рука, нетерпеливо барабанящая большим пальцем по столику, чтобы были доставлены миски под обед, как Тойво сбоку стремительно набросил на на эту кисть петлю из мокрой скрученной ткани. В тот же момент другой конец своей веревки, перекинутой через прикрученную к полу ножку своей кровати, затянул, что было сил. Ну, не совсем уж с полной отдачей — в противном случае Антикайнен мог нечаянно оторвать у вертухая руку — а достаточно сильно. В самом деле, тюремщик без руки теряет свою тюремную привлекательность.

— О! — удивился стражник.

Тойво тотчас же запихал в его рот воронку из свернутой мокрой газеты и утрамбовал ее пальцами.

Тюремщик удрученно хрюкнул.

— Сейчас я могу выковырять тебе глаз, — сказал Антикайнен и для пущей убедительности приложился к щеке несчастного кончиком ложки, которую он предварительно заточил о стену до вполне острого состояния.

Рука у вертухая сильно торчала, как указатель, в камеру, а прижатая к окошку голова бешено закрутила глазами. Что-то его в нынешнем положении не устраивало.

— Я очень люблю кушать свежий глаз с живого человека. За это меня и прозвали «людоедом», — спокойным голосом опять проговорил Тойво, но поспешил добавить, чтобы его собеседник не вздумал грохнуться в обморок. — Но ты можешь достать другой рукой ключ и отпереть камеру. Тогда я не буду есть твой глаз.

Голова жалобно хрюкнула, и стало слышно, как с той стороны вертухай водит рукой с ключом по двери, норовя попасть в прорезь примитивного, но тяжелого замка-засова.

Наконец, тюремщику это удалось, и дверь под напором тела распахнулась.

— Вот и молодец, — сказал Антикайнен, втаскивая едва живого от страха вертухая в камеру. — Теперь тебе надо раздеться.

Пока тот дисциплинированно выполнял это распоряжение, Тойво не удержался от похвалы:

— Медвежьей болезнью не страдаешь — крепкий парень.

Он переоделся в форму, несколько не по росту — форменные брюки оказались очевидно коротки — походил по камере, поводя плечами, словно примеряясь к новой одежде. Потом связал охранника своей веревкой, оставив кляп во рту. Тележку с едой также вкатил внутрь.

— Не пройдет и часа, как тебя освободят, — сказал Антикайнен. — Пока же располагайся, как у себя дома. Пользуйся, как говорится, всеми удобствами.

Вертухай недовольно заерзал на кровати.

Тойво знал, куда идти, он помнил все повороты, количество ступенек в переходах, но вряд ли эти знания могли бы помочь выбраться за стены застенков. То есть, конечно, за тюремные стены.

Одиночные камеры, в одной из которых он сидел, располагались в отдельном крыле крепости, в подвальном этаже. Если здесь не было никаких караульных помещений, то дальше, подымаясь на жилой, так сказать, уровень, помимо караулок встречались какие-то подсобки, где-то охранялась оружейная комната, опять же — малые залы для допросов, кабинеты следователей и надсмотрщиков. В общем, кури бамбук и пой песню.

Локоть к локтю, кирпич в стене.

Мы стояли слишком твердо, мы платим втройне.

За тех, кто шел с нами, за тех, кто нас ждал.

За тех, кто никогда не простит нам то, что…

Тойво понимал, что его выдавал не только странный внешний вид — маленькая форма и отпущенная неухоженная борода — но и запах. Можно плескаться, хоть заплескаться в тюремной раковине, но запах затхлости может удалить только сауна, либо в крайнем случае — не хотелось бы говорить: на худой конец — душ с самым обыкновенным хозяйственным мылом.

Поэтому, едва поднявшись на другой уровень, он пошел в сторону от выхода, направляясь в хозблок. Ему попалось по пути несколько охранников, но они никакого внимания на него не обратили. Встретились несколько подсобных рабочих из числа сидельцев — вот те как раз удивились, однако не отдавая отчет: чего с этим вертухаем не так?

Тойво вошел в душевую комнату и с наслаждением умылся, тщательно пользуя обнаруженный обмылок. С бородой справиться не было возможности, не выщипывать же ее, право слово, отросшими ногтями. Обратно облачившись в нелепую форму, он критически осмотрел себя в зеркало.

— До первого же караула, — вздохнул он.

Потом махнул рукой и вышел под нацеленные на него револьверы, зажатые в десятке рук с озабоченными лицами. Зэки-работяги застучали, не иначе.

— Ну, и кто тут у нас? — спросил человек, по всему видать, начальник караула, или дежурной смены.

— Заключенный 007, - ответил Тойво и поднял руки. — Справлял гигиенические потребности организма. Принимал душ.

Тюремщики переглянулись: о заключенном под таким номером они не слышали. Очень странный субъект, да еще в форменной одежде не по росту, да еще с гражданской бородой. Часом, не сумасшедший ли?

— Фамилия у тебя есть? — поинтересовался один из вооруженных людей.

— Разберемся! — строго сказал начальник, лишив Антикайнена возможности представиться. Видимо, он понимал, что дело тут какое-то темное, стало быть многие знания — многие печали. — В предвариловку его.

Камера предварительного содержания — это то место, куда впихивали заключенного, когда тот нечаянным образом оказывался на чужом более важном маршруте, либо следователь по каким-то причинам задерживался, а того уже доставили на профилактическую беседу. Или когда наступил день поздравления от всей администрации тюрьмы с Днем святого Валентина. Хотя для этого случая имелся карцер, то есть, изолятор временного содержания.

В предвариловке не было ни стула, ни стола. Пуховая кровать тоже отсутствовала. Да и вообще — это был огороженный железной решеткой закуток, ниоткуда не просматриваемый типа «каменный мешок». Стой себе, жди своего времени. Также не возбранялось повисеть на прутьях, уподобившись обезьянам в зоосаду. Кому, как нравилось.

Едва только Тойво оказался за решеткой, а тюремщики, попрятав оружие, начали расходиться по своим работам, по коридору с большой скоростью промчался начальник тюрьмы. Его побагровевший нос хищно раздувал ноздри. Подчиненные от него попрятались, как тараканы от луча света.

Начальник дежурной смены, уже собравшийся доложить по инстанции о недавнем задержании заключенного 007 по внутренней телефонной связи, резко передумал и бочком-бочком двинулся в сторонам дежурки — помещения, где помимо его кучковались приходящие помощники прокуроров, тоже приходящие следователи уголовной и иных полиций, а также постоянные маркитанты, занятые ежедневными подсчетами и связями с другими маркитантами, чтоб в тюрьме никогда не иссякала гнилая еда для заключенных.

— Как-то у нас в тюрьме сегодня беспокойно, — поделился он своим мнением, едва пробрался, никем не замеченный, в дежурку. Кроме него там щелкал по костяным счетам один из распорядителей продуктового набора, а также пара следователей, поучавших друг друга, как сподручнее ломать психику подследственных, скучающий помощник прокурора и еще один неизвестный субъект, несколько смущенный и даже потерянный.

— Не иначе — проверка от Международной организации Красного Креста, — добавил начальник смены. Он искренне считал, что нет в природе худшей организации, которая спит и видит, как бы испоганить жизнь тюрьмам, армии и даже флоту.

— Ну? — удивились следователи, а маркитант только хмыкнул, весьма презрительно, следует отметить, не прекращая щелкать косточками счет.

Наступила пауза, разговор не задался, тема не получила своего развития.

— Ах, да! — пробормотал себе под нос начальник. — Доклад, доклад.

Он схватился за трубку телефона и набрал номер 01.

— Господин заместитель начальника тюрьмы! — понизив голос, сказал он в трубку. — Имею ли я возможность поговорить с господином начальником? Это начальник смены Сииртя.

Трубка ответила, что начальник на территории, а в чем дело?

Если самый главный тюремщик вне доступа, значит, пьяный в хлам, либо в городе на приеме у мэра. Но он не более, как пять минут назад пронесся в хорошем темпе по коридорам. Значит, информации нужно непременно слить.

— Задержан возле хозблока заключенный 007, одетый в форменную одежду не по росту, с гражданской бородой. Помещен в ближайшую предвариловку.

Трубка, как показалась, облегченно выдохнула и предложила немедленно следовать к этой самой предвариловке, чтобы дожидаться там начальника тюрьмы.

— Что же ты, сученок, не доложил незамедлительно? — зловеще добавила трубка и отключилась.

4. Обвинение

Все, кто был в дежурке, услышали последнюю фразу и неодобрительно посмотрели на Сииртя. Тот положил трубку, пожал плечами и уже собирался выйти вон, как к нему обратился незнакомый субъект.

— Простите, господин начальник смены. Не посчитайте за труд проинформировать при встрече с господином начальником тюрьмы, что адвокат заключенного 007 как раз прибыл для беседы с подследственным.

— Кто это? — бесцеремонно спросил Сииртя у помощника прокурора.

— Адвокат, — вздохнул тот. — На законных основаниях.

Начальник смены вышел, недоумевая: как так случается, что есть какие-то 007, да еще в дурацкой форменной одежде, да еще и с адвокатом, а он — ни ухом, ни рылом?

Тойво находился там же, где его оставили. Только возле его камеры уже стоял, держась за решетку, начальник тюрьмы и переводил дыхание.

— Эдак, никакого здоровья не хватит, — пожаловался он подошедшему начальнику смены. — Борешься за показатели, ночи не спишь — а тут такой стресс! Как это понять?

Сииртя развел руки и поднял плечи. Пес его знает, как это понять. Да и что тут понимать-то?

— Ты где был все это время? — спросил начальник тюрьмы у Антикайнена.

— Сидел, — тоже пожал плечами тот.

— Вот, где ты у меня сидел! — почему-то обиделся главный тюремщик и для наглядности хлопнул себя по шее сзади. — Где этот чертов следователь?

Это уже к начальнику смены.

— Сей же момент доставим, — заверил тот и отрядил двух своих молодцов в караулку с соответствующим распоряжением.

Там находилось целых два следователя, и оба решительно пошли в отказ.

— Не знаем мы никаких 007, у нас своих дел невпроворот.

Но решительность вертухаев не оставляла сомнений: сейчас пинками погонят. Поэтому оба служителя, так сказать, местечковой Фемиды, понуро пошли к камере предварительного заключения.

— Ну, и кто это? — спросил их начальник тюрьмы. — Как его дело двигается?

Следователи переглянулись и недоуменно хмыкнули. Сначала один, а потом и другой люто возненавидели свою работу, весь тюремный персонал, всех зэков и всю эту чертову систему, именуемую государством. А один еще бывшую тещу возненавидел.

— У меня чуть инфаркт не случился, а вы тут хмыкаете. Где его дело, я вас спрашиваю?

— Мы по другим делам, — ответили следователи. — А его дело у того, кто его сюда определил. Мы не знаем, кто это был.

— А кто знает? — решил выразить озабоченность Сииртя. И сам же ответил. — Прокурор!

— Точно, — согласились следователи. — Пошлите за ним, пока он не удрал.

Начальник смены повел бровью, и сей же момент два его молодца умчались, а потом примчались обратно, ведя под уздцы брыкающегося помощника прокурора.

— В дверях задержали! — доложили они. — Покинуть место действия хотели.

— И ничего я не хотел! — возмутился помощник прокурора. — Не имеете права!

— Ах, ты, гаденыш! — взвился начальник тюрьмы. — Да я сейчас у тебя все погоны посрываю и запихну их, знаешь, куда?

— Куда? — охотно поинтересовались следователи, ловко перекинувшие стрелки.

— В черную дыру под хвостом Большой Медведицы — вот куда!

— А кто у нас Большая Медведица? — неосторожно поинтересовался начальник смены.

— Созвездие такое, — чуть ли не со стоном заявил помощник прокурора. — Давайте к моему начальству обратимся, а?

— И кто у нас за начальника? — совсем потерял всякую осторожность Сииртя.

— Помощник городского прокурора Олави Хонка, — бодро отрапортовал тот.

— Выходит, ты помощник помощника, — обрадовался начальник смены. — А у тебя тоже есть помощники?

Однако имя Хонка было очень весомым. Начальник тюрьмы пошевелил сизым носом и принял решение:

— Сейчас я сделаю звонок из своего кабинета, а вас я попрошу не расходиться — мало ли что!

Он ушел и час с четвертью делал свой звонок. Сначала, конечно, маханул сто пятьдесят грамм коньяку, закусив половинкой лимона, потом порепетировал перед зеркалом, потом надолго задумался, а только потом снял трубку.

Хонку найти было нелегко. Помимо своих профессиональных обязанностей он по уши был в политике: выступал представителем чаяний сразу нескольких партий, консультировал по вопросам правовой защиты несколько влиятельных людей в эдускунте, да еще отлучался, черт знает, куда.

Уже несколько утомившись общением с телефоном, начальник тюрьмы всерьез вознамерился плеснуть себе в бокал еще грамм сто коньяку, как телефон зазвонил сам. Приблизив еще теплую трубку к уху, он расслышал какое-то далекое повизгивание. Вроде бы где-то радовалась жизни некая дама, или даже две дамы. Он не успел удивиться, как холодный и неприятный голос произнес:

— Это Хонка. Что у тебя там, любезный?

— Да это, понимаешь ли, у нас у всех, — запальчиво ответил начальник. — Потерялся нынче этот красный людоед.

— Как потерялся? — зловеще прошипел прокурор. — Он же сидел у тебя в самой богом забытой одиночке. Он что — бежал?

— Ага, сбежал, — обрадовался тюремщик.

На том конце провода наступило молчание, даже повизгивание прекратилось. Только помехи мерно пощелкивали километрами, разделяющими собеседников.

— Конечно, мы приложили все усилия, и побег удалось ликвидировать, — не стал раздувать интригу начальник. — Успел только в душ тюремный сходить, тут мы его и сцапали.

— И где он теперь? — мертвым голосом поинтересовался Хонка.

— В предвариловке стоит. То есть, сидит, конечно.

— Никто его не видел?

— Так, ограниченный круг лиц, ну, и пара-тройка зэков.

Трубка опять немного помолчала.

— Это плохо, — наконец, произнесла она. — Я сейчас же выезжаю.

Начальник тюрьмы решил воздержаться от коньяку, не хотелось давать прокурору лишний повод нос свой воротить.

Он потребовал от Сииртя выставить возле предвариловки часового, наказав тому не приближаться к прутьям решетки ни в коем случае.

— Помощник городского прокурора уже в пути. Он разберется в дальнейших действиях.

Помощник помощника прокурора предусмотрительно удрал за пределы заведения, следователи разбрелись по допросным камерам, а начальник смены принялся заполнять форму строгой отчетности по передаче тюрьмы в руки сменщика. Главный тюремщик пошел пить кофе, а Тойво остался стоять один — прикрепить к нему вертухая отчего-то позабыли.

Не прошло и часу, как внутрь крепости пришла тьма. Это не была темнота, это была именно тьма, почти физически ощущаемая возле сухощавого, даже — костлявого, человека средних лет среднего роста с жидкими волосами, уложенными в старательный пробор. Встречные люди, создавалось впечатление, жались по сторонам от него, что не могло не вызывать у того некое удовлетворение. Ему нравилось наводить страх. Это был Олави Хонка собственной персоной.

В прокуратуру редко когда идут по душевному зову. Это относится и к тем, кто там, так сказать, работает, и к тем, кто, так сказать, туда идет за помощью или по принуждению. Ладно, прокуроры и легион их помощников деньги за это получают, но вынужденные иметь с ними дело по служебной или гражданской необходимости с первых же минут контакта начинают остро осознавать, до чего же перевернуты понятия доброты, сострадания и логики жизни, если руководствоваться поучениями безразличных, в общем-то, людей в государственной форме небесного цвета.

Прокуратура должна поддерживать обвинения против несчастных людей, угодивших в беду, и делать это бесстрастно. Они делают это безжалостно. Высшая форма проявления государственного гуманизма.

О визите в крепость второго по величине светила на прокурорском небосводе города Турку тут же стало известно всем — от мала до велика. Великий — начальник тюрьмы — решил немного повременить и предстать перед ликом великого и ужасного уже после того, как тот пообщается с арестантом. Малым оказался все тот же Сииртя, так и не успевший пока замениться. Ну, а несчастные арестанты, если и были малыми, то бесконечно — то есть, бесконечно малыми, и ими можно было вполне пренебречь.

Хонка, сопровождаемый начальником смены, двигавшимся чуть поодаль, дошел до предварительной камеры и встал в позе вершителя. Справедливости ради следует заметить, что он таковым и был — он вершил чужие судьбы, прекрасно отдавал себе в этом отчет и даже получал от этого свой кайф.

В его кожаной папке с вензелями по фронтону ждали своей участи много бумаг, важных и даже государственных, но не было в ней одной единственной, которая могла иметь отношение к нынешней ситуации. За три месяца она так и не была подготовлена, потому что величайшим указом было велено: ждать. А чего ждать, когда все законные сроки прошли к чертовой матери?

— За попытку побега вам будет усугубление приговора, — вместо приветствия сказал прокурор.

— Можешь также включить мне в вину и твои штаны, испачканные человеческой мочей, — ответил Тойво, напоминая о первой их встрече.

Сииртя задохнулся от ужаса — так на его памяти с обвинителями никто не разговаривал.

Хонка никак не отреагировал на эти слова, только недобро сощурился, отчего стал похожим на гневного вершителя.

— Знаешь, что, Олави? — внезапно сказал Антикайнен. — Раз уж ты здесь, помоги мне разобраться в одном вопросе. Какого черта я тут делаю?

Сииртя с состраданием посмотрел на арестанта. Наверно, немного рассудок помутился у человека. Что можно делать в его положении в тюрьме? Сидеть, как медный котелок на полке.

— У вас есть право подавать жалобу в установленном порядке. Она будет обязательно рассмотрена, примутся соответствующие меры, и вам дадут ответ.

Тойво подошел к самим решеткам и внимательно посмотрел в глаза прокурору. На самом деле это, конечно, было бессмысленно, потому что глаза того никогда ничего не выражали. И в печали, и в радости они были рыбьими. Такое свойство у всех прокуроров всех стран — у них рыбьи глаза. Издержки, вероятно, производства.

А тут и начальник тюрьмы подоспел. Нос его, несколько увядший на фоне дневных событий, был теперь чуть более подсвечен красками жизни. Коньяк — просто живая вода какая-то!

— Вот! — радостно сказал он. — Заключенный Антикайнен. Отбывает срок за…

Он несколько замялся, посмотрел на прокурора, но тот не пришел ему на помощь.

— Отбывает срок за преступления! — нашелся начальник тюрьмы.

— За какие преступления я уже отбываю срок? — спросил Тойво.

Глаза у прокурора округлились, отчего он стал похожим на удивленного вершителя.

— Ну-ну, не стоит цепляться за слова, — сказал он. — Вероятно, даже вы понимаете, что просто так вас здесь держать никто бы не стал.

— Какой сейчас месяц? — неожиданно спросил Антикайнен.

— Февраль, — пожал плечами Сииртя.

— Итак, господин прокурор, что я здесь делаю вот уже три месяца?

Хонка прекрасно понимал, к чему клонит арестант. Однако ни вины за собой и своим департаментом, ни ответственности за ущемление каких-то прав заключенного он не ощущал. Все это — не боле, чем казуистика, а на деле: попал в тюрьму — сиди, сука.

— Вам будет предъявлено обвинение в государственной измене, а также ряд уголовных обвинений в убийствах и незаконной экспроприации.

Прокурор опять сделался просто величественным вершителем.

«Вот же песий сын!» — восхитился начальник тюрьмы.

Тойво вздохнул, ничего нового из общения с представителем системы обвинения он не получил. В свое время доводилось общаться с прокурорами и в Финляндии, да и в Советской России, особенно по делу о «револьверной оппозиции». Нехорошее было общение.

— Обвинение мне должно было быть предъявлено несколько месяцев назад. Плохо работаешь, Олави, — сказал он, впрочем, не надеясь, что его слова как-то затронут одиозного прокурора.

— Как я уже говорил, можете писать жалобу, — равнодушно проговорил Хонка.

— На чье имя жалобу?

— На имя помощника городского прокурора Олави Хонка.

Начальник тюрьмы, поддавшись эмоциям, не сдержался и прыснул коротким смешком. Сразу же оправился и деликатно откашлялся.

Ну, а что? Да ничего! Не может быть иначе, государственная машина не приспособлена переезжать саму себя, ее движение поступательно, ее скорость неизменна. Можно, конечно, взывать к мифическим высшим инстанциям, можно уповать на нарушение каких-то прав, на искажение закона, но, наверно, пустая это трата времени. Не верь, не бойся, не проси.

— Одежду мне выдайте, мыльными принадлежностями обеспечьте, — сказал Тойво и отвернулся.

— Это уже не ко мне, это к администрации исправительного учреждения.

Ох, не зря хотели удавить Хонку фашисты, не зря мыслили лишить жизни Олави коммунисты, не зря желали ему «всего хорошего» беспартийные люди. Или — зря? Вон, стоит помощник прокурора, и все ему нипочем.

Тойво утомило это представление лицемеров. Однако это не повод отчаиваться, это не повод терять свою веру в жизнь, свою надежду.

Мы тревогу встречаем с улыбкой, провожаем удачу без слез,

Мы готовы признать все ошибки и ответить на каждый вопрос.

Мы устали, мы загнанны в угол, наши горести всем напоказ.

И, не веря себе, мы чужие друг другу.

Мы чем-то похожи на вас.

Вроде бы разговор между власть имущими и власть неимущим пришел к закономерному концу. Как говорил один опытный политический зэк на Соловках: «Был бы у меня пулемет — расстрелял бы их всех к едрене фене. Было бы у них желание — расстреляли бы меня, не поморщившись. Так не стоит побуждать их к таким желаниям».

Тойво и бежал-то из своей унылой одиночки, чтобы запустить сам процесс, а не для того, чтобы удрать. Конечно, была бы возможность скрыться — он бы ей воспользовался, не раздумывая. Но, черт побери, не было такой возможности. Мало удалось собрать информации, отсюда мало шансов. Без надлежащего плана можно сбежать только с Зимнего дворца. Да и то — требовалось женское платье, оставленное без присмотра.

Судя по тому, что сам Хонка лично прибыл на «беседу», процесс запущен. Теперь следовало ждать, что же будет дальше. И что это за «процесс» такой? Вероятно, теперь следует признать его необратимость.

Маннергейму станет понятно, что отжать по-тихому деньги уже не получится. В тюрьме слухи разлетаются быстрее пули, которая, как известно, в цель. Некоторый переполох на самом высоком уровне, который сопровождался обнаружением странного человека в душевой хозблока — не зэка, но и не вольного — заставит заключенных призадуматься. Номер 007 — странный номер. А не политический ли это? А не тот ли он парень, что был задержан в начале ноября, а потом куда-то делся? Как же его фамилия — о нем еще в газетах писали?

Антикайнен. Точно. Это он.

Заставить зэка замолчать можно, вот заставить не обмениваться информацией — это нереально.

Через три четверти часа выяснилось, отчего Хонка остался торчать перед камерой с Антикайненом. Он ждал, когда доставят в крепость маленького невзрачного человечка в мешковатом костюме работы неизвестного портного. Портной, вероятно, был пьян, когда шил пиджак и брюки. Теперь, чтобы одевать на себя это гардероб, тоже приходилось быть пьяным — иначе, ну никак не получалось оправить плечи и колени.

Маленького человечка звали Юсси, он приходился следователем по делу об аресте Антикайнена. Костюм он пошил на День Независимости Финляндии, в конце ноября, с тех пор с ним не расставался.

Зато он расстался со всякими иллюзиями, касательно своего будущего, карьерного роста и прочих светлых перспектив. Жена требовала денег, а он требовал внимания. Жена его за это била. И никто его не жалел, даже дети. Даже собака породы такса норовила укусить исподтишка.

Что-то разладилось в нем именно после этого проклятого ареста 6 ноября. Казалось, он проделал большую работу, и начальство его за это оценит. Но не тут-то было: дело, в котором он собирался выказать вышестоящей инстанции свой профессионализм, сначала заморозили на пару недель, а потом, через пару месяцев, отказались размораживать.

Да кто же такой этот проклятый «красный людоед»?

А вот он — собственной персоной сидит за решеткой. А рядом прохаживается спесивый, как индюк, представитель государственного обвинения Хонка.

Не успели они ни о чем переговорить, как к ним в сопровождении нового начальника смены пришел еще один человек: высокого роста, жилистый, словно бы беговая лошадь, с неуместной здесь улыбкой на устах.

Предваряя вопрос прокурора, он коротко кивнул головой и, достав из портфеля бумагу с гербовой печатью, представился:

— Арвид Рудлинг, к вашим услугам. Адвокат моего подзащитного Тойво Антикайнена.

5. Защита

Арвид Рудлинг закончил университет в Стокгольме. Так обычно поступают шведы, у которых есть возможность получить образование. У Арвида такая возможность была, потому что он был хорошим спортсменом. Следует уточнить — хорошим шведским спортсменом.

С детства в своем родном Харахольмене он бегал на лыжах. Ничего в этом не было неординарного. Лыжи в Швеции — популярное времяпровождение. Также, как и в соседних Финляндии и Норвегии.

Издавна соперничали представители этих трех стран, кто лучший бегун. Издавна спортсмены, добившиеся сколь видимо заметных результатов, ненавидели друг друга по национальному признаку. Финны — ненавидели шведов. Те платили взаимностью. Норвежцы люто ненавидели и тех, и других. И те, и другие не отставали.

Родители Арвида не были из числа людей с большим достатком. Поэтому получить высшее образование тому можно было только при государственной поддержке. И поэтому все свое свободное время он проводил в бегах.

Победы в округе показали, что со спортом у него все хорошо. Но юный Арвид понимал, что по всей Швеции таких победителей довольно много. Тогда он предпринял попытку поучаствовать в лыжных гонках в соседней Финляндии — туда было гораздо дешевле попасть через замерзший Ботнический залив, нежели в Норвегию.

Родной клуб в Харахольмене согласился предоставить экипировку, ну, а уж транспортные расходы, организационный сбор за старт, питание — все это сам. Арвид договорился с отцом, что возьмет у него деньги на покрытие этих расходов, так сказать, в долг из семейного бюджета.

После первых же стартов он вернулся с синяком под глазом, но возместил родителю все средства.

— Победил? — осторожно спросил отец.

— Победил, — вздохнул сын, потрогав фингал.

Увлечение спортивными состязаниями к удивлению Арвида привело к тому, что в школьных дисциплинах ему стало трудно успевать за одноклассниками. То ли времени на учебу перестало хватать, то ли голова постоянно была занята другим.

А чем? Он попытался понять, о чем думает, когда бежит по лыжне? Оказалось, о чем попало. В то время лыжники редко бегали толпой, в основном, соревновались с секундомером. Мысли о том, каким темпом бежать, были на уровне подсознания. Тело работало, опережая расчет: здесь можно отдохнуть, а тут, например, следует поднапрячься. Ладно, когда дело касается соревнований. Тут приходится не только самому мчать во всю прыть, но и пытаться отслеживать соперников. А на тренировках?

Арвид начал брать с собой в клуб учебники. Читал перед тем, как уйти на дистанцию, а потом по ходу бега пытался вспомнить, что было написано. Сначала получалось из рук вон плохо. Не мог вспомнить ничего, только страницы с номерами внизу, а что написано — белый лист, пусто.

Но он не отчаивался, и однажды смог вспомнить не только то, о чем прочитал, но даже отчетливо представил себе страницу с текстом. На радостях даже бежалось быстрее.

В школе дела наладились. Знания у молодого спортсмена копились «энциклопедические». Так однажды похвалил его успехи один преподаватель перед родителями. Арвид продолжал совершенствоваться. Черт, это тоже было чревато.

Не хватало времени на друзей. Не хватало времени на подруг. Да и подруг, по большому счету, тоже не хватало. Сверстницы не считали его достойным внимания, девушки постарше вообще внимания не обращали. На счастье, школьные годы закончились. Половая проблема не успела обрушиться гормональным ударом по растущему организму.

Чтобы сделаться стипендиатом на юридическом факультете университета Стокгольма нужно обладать выдающимися качествами, или какими-то важными знакомствами, или, опять же, большими деньгами, которыми можно в случае просьбы оказать вспомоществование факультету, деканату и даже самому университету.

Ни денег, ни знакомств у Арвида не было. В своем резюме он мог предложить неоднократные победы в лыжных гонках на международных соревнованиях, а также идеальный аттестат зрелости.

Лыжников было много, как собак нерезаных, но они конкурировали, в основном, между собой. Тех, кто представлял свою страну за границей, было поменьше. Швейцария, Норвегия, Италия — там соревновались действительно те, кто имел на шапочке королевский герб, как делегат от всей нации. Ну, а лыжник спортивного клуба Харахольмена, представлял Швецию по собственной инициативе. Ну, так успешно представлял! И никого, в принципе, не волновала картина, что международный статус финской гонке в Оулу, например, придавал один единственный спортсмен, заявленный за свои собственные средства.

В общем, стал Арвид стипендиатом. Родители были рады, а уж как он сам был рад! Учиться он умел, поэтому не сомневался, что выдержит все испытания для получения заветного диплома. Выдержал, конечно. Его система получения энциклопедических знаний во время тренировок работала и здесь. Но здесь не работало полное погружение в две вещи: в спорт и учебу. Студенты жили весело, Арвид не был настолько фанатичен, чтобы отказывать себе в участии в безобидных вечеринках и пирушках.

Во время одной из таких милых посиделок он пересекся с Лехти Корхоненом, финским студентом, решившим закончить обучение не в университете Хельсинки, а в Швеции. Финн был гораздо ближе знаком с революционными настроениями, которые ветер перемен гонял по старушке-Европе. Со знанием дела он характеризовал социалистов, националистов, анархистов и коммунистов. Создавалось впечатление, что в Финляндии под каждым кустом сидит социалист, вокруг бродят националисты, где-то поблизости нервно дышат анархисты, и передвигается короткими перебежками коммунисты.

— Ты к кому ближе? — изрядно окосевший от контрабандной выпивки, спросил Лехти.

— К анархистам, — стараясь фокусировать взгляд, ответил Арвид.

— Не, ну это понятно, — махнул рукой финн. — Все студенты — анархисты. А по жизни?

— А по жизни, — швед широким жестом обвел стол со скудной закуской но обильной выпивкой, обнимающиеся на диване пары, недовольных тараканов под диваном, хихикающих девчонок, радостных парней, портреты бородатых мужчин и женщин с пронзительными глазами на стенах.

А жизнь, она всегда прекрасна

И не стареет никогда.

И не бывает в ней напрасно

Ни день, ни ночь, ни все года.

Время прошло, и, как ни странно, они опять вернулись к этому разговору. Арвид к этому времени уже ознакомился с основными концепциями и движущими силами политических движений, легальных и не очень.

Тогда он объяснил Лехти, что любая политика, чем бы она ни характеризовалась, имеет слабость к достижению каких-то вполне меркантильных целей посредством оболванивания основной части партии, движения и тому подобного.

— Ну, а если брать в сущности, то, пожалуй, коммунисты наиболее продвинуты в достижении всеобщего процветания. Именно такая конечная цель всех партий.

— Вот как? — задумчиво спросил Лехти.

По окончании университета пути бывших сокурсников разошлись. Диплом на руках не делал карьеру сам по себе. Нужны были связи, знакомства и покровительство. У финна таковое имелось, а вот у шведа — отнюдь.

Помыкавшись по крупнейшим юридическим фирмам, точнее — по приемным этих фирм, он везде получал один ответ: «В случае заинтересованности с вами свяжутся». Ну, да, а до тех пор лечь в спячку и ничего не есть, ничего не пить. Его спортивные достижения и отличные результаты выпускных экзаменов ни на кого вообще впечатления не производили.

Кто-то однажды, когда он получил очередной отказ, сказал ему:

— Парень, забудь про спорт. Используй свое преимущество.

— Какое? — удивился Арвид.

— Ну, если ты холост, то соглашайся на командировки — это твой шанс.

Он был холост. И вскоре это сработало.

Не самая звездная юридическая контора в Стокгольме, скорее, даже, еще не подобравшаяся к середнякам, предложила ему должность выездного консультанта. Ну, на безрыбье и сам неизвестно в какой позе рыбачить будешь.

Арвид ездил в городки, название которых не знал вовсе, представлял интересы людей и маленьких фирмочек в земельных, наследственных и даже налоговых вопросах. Работа не была скучной, работа была очень скучной. Никакого творчества, никаких изящных поворотов.

Возвращаясь после очередной командировки в офис, он скрытно перезванивал в конторы, где пылилось его резюме, но положительного ответа не получал. Однажды даже сделал звонок в Хельсинки, где процветал в государственной структуре Лехти, поговорил о том, о сем и оставил номер своего агентства, вовсе уже не надеясь ни на что.

О том, что 6 ноября 1934 года схватили террориста Антикайнена, Арвид не знал ничего. Может быть, где-то в финских газетах об этом и трубили на передовицах, но в Швеции все было спокойно. Во второй половине ноября того же года случилось событие, которое перевернуло всю жизнь Арвида Рудлинга.

В его юридической конторе раздался звонок, причем раздался вовремя: он был на месте, что по специфике его работы бывало нечасто. Первым удивлением было то, что этот звонок был адресован именно ему, второе — что звонил сам преуспевающий Лехти.

Финн был предельно короток и в то же самое время предельно понятен. Суть разговора сводилась к тому: Арвиду надо подавать свою кандидатуру на представление в суде Тойво Антикайнена.

— Так у вас же своих адвокатов — пруд пруди, — только и сказал Арвид.

— Поверь мне, здесь другие обстоятельства. Поверь мне. Это твой шанс, — ответил Лехти, пожелал всего хорошего и положил трубку.

Швед еще некоторое время слушал гудки в телефоне, потом передал аппарат любопытной секретарше.

— Что-то серьезное? — спросила она.

— Что-то странное, — ответил он.

Всю последующую командировку он думал об этом загадочном Тойво Антикайнене, попытался собрать какие-то сведения о нем, но узнал только сплетни: в Финляндии изловили красного людоеда, специально засланного большевистской Россией жрать финнов и финок.

По возвращению он поинтересовался у своего босса:

— Вы в курсе, что в Финляндии будет процесс века? Я имею ввиду судебный политический процесс.

Брови у босса, манерно выщипанные и окрашенные в смоль, поползли вверх.

— Нам-то что с того?

— Вы про Тойво Антикайнена что-нибудь слыхали?

Рука босса поправила тщательно завитой локон, выбивающийся из уложенной в пробор челки.

— Нет. А в чем, собственно говоря, дело?

— Да в том, что его скоро назовут «Северным Димитровым», миллионы людей будут скандировать его имя.

Прикуренная боссом сигарета с длинным мундштуком обнаружила на фильтре следы ярко-красной помады.

— А кто у нас «Южный Димитров», позвольте полюбопытствовать?

— Ну, это в Германии, там антифашист такой, которого обвинили в поджоге Рейхстага.

Тонкая струйка дыма вырвалась изо рта босса и взмыла к потолку, постепенно растворяясь в атмосфере.

— Потрудитесь объяснить толком. А то — Димитров, Антикайнен, процесс века. Ну, и что?

— Так я хочу попросить у Вас разрешение заявиться на это дело адвокатом от нашей юридической фирмы, — объяснил Арвид.

— Ха! — это отчего-то развеселило босса. — Пожалуйста, конечно! А то там своих адвокатов не хватает! Разрешаю. Дерзайте. Только типовой договор не забудьте оформить, когда получите это дело!

Арвид принялся за дело: он, сославшись на уголовно-процессуальные рамки, выразил министерству юстиции Финляндии озабоченность по, так сказать, не вполне ясному положению арестованного 6 ноября Тойво Антикайнена. Если ему не будут предъявлять никаких обвинений, то адвокат ему, конечно, без надобности. В таком случае он должен уже быть на свободе. Где же он на самом деле?

На его письмо ответа не последовало, что сделалось не просто возмутительным, а очень подозрительным. Тогда Арвид позвонил в Министерство юстиции, где ему предложили всего лишь записаться на прием, что он не преминул и сделать.

Следует отметить, что в Финляндии существует двуязычие, то есть, два официальных государственных языка. Один, как это понятно, суахили, а другой — идиш. На самом деле финский язык был выразителем настроений народа, а шведский — правящего класса. Поэтому нисколько не странно, что швед запросто общался с министерством в Хельсинки. Трудностей перевода не существовало. Существовала сложность взаимопонимания.

Уж очень финские чиновники не желали слышать о Тойво Антикайнене, будто это имя было под запретом. Государственная тайна? Тогда почему все финские газеты трубили в первой декаде ноября об успешной операции по поимке подлого кровопийцы?

Арвид съездил на прием в министерство, где предъявил все свои полномочия, как дипломированного юриста. Его, конечно, выслушали очень внимательно. Соглашались с его предложениями, а в конце, как бы между прочим, был задан вопрос:

— А кто вас нанял, молодой человек? Родственники Антикайнена? Профсоюз рабочей организации, где он работал?

— Спасибо, всего вам доброго! — раскланялся Арвид и отправился восвояси.

Конечно, существовало два выхода: первый бросить это дело, а второй — испросить у босса, чтобы их юридическая контора занялась оформлением адвокатского производства по человеку, который, как бы пропал. Был в тюрьме, но куда-то делся — ни слуху о нем, ни духу.

— Но она же просто дура! — замотал головой Арвид, когда проанализировал второй выход. Это он про босса своего. Сказал — и обернулся: никто ли не слышит?

Должен быть третий выход.

Наступил декабрь, да не просто наступил, а стремглав докатился до Рождества. Командировок стало поменьше, времени стало побольше. На отдых, на лыжные пробежки далеко за городом, где чудом поддерживалась снежная трасса, на корпоративный, так сказать, сочельник.

Коллеги у него, как выяснилось, были очень даже разные. Были те, кого он и в глаза-то не видел. Многие не видели его, а если и видели, то никак это дело не запомнили. В общем, крепкий сплоченный коллектив.

Вот там-то на корпоративе ему и подсказали очень даже здравую мысль. Он за нее немедленно ухватился и подумал: «Вот это и есть третий выход!»

После наступления Нового года Арвид со всех ног помчался в главное представительство международной организации Красного Креста. Тогда эта организация набирала большой авторитет и работала не по политике, а по понятиям. Ну, так бывает всегда, пока не образуется сфера влияния, можно радеть за товарищество, братство и помощь во многих областях культурной и бескультурной жизни.

В Красном Кресте шведского адвоката приняли энергичные парни и девушки со всегда удивленными глазами. Для начала они спросили о размере пожертвования:

— Сколько можете дать для борьбы с голодом на всех охваченных засухой областях?

— А много таких областей? — осторожно поинтересовался Арвид.

Парни тут же начали ходить друг за другом из угла в угол, а девушки всплескивать руками, округляя свои очи.

— Без международной помощи они погибнут! — наконец, сказали они и успокоились. — Ну?

— Готов пожертвовать сто крон, — обреченно сказал юрист. — Только отправьте их куда-нибудь в Советскую Россию. Там же Поволжье и Украина в беде.

Ему по очереди пожали руки все парни и поцеловали в щеку все девушки.

— Итак, чем обязаны вашему визиту? — спросила одна из девушек с огненно-рыжими волосами и глазами цвета васильков.

— Я намерен представлять в суде Тойво Антикайнена, который содержится в финской крепости Турку. Как мне кажется, это происходит на беззаконной основе.

Он еще хотел много чего добавить, но девушка прервала его.

— Вот как мы поступим, — сказала она, и глаза ее цвета васильков перестали быть удивленными. — Мы перечислим ваши деньги в фонд помощи голодающим Поволжья с указанием вашей фамилии, а также вашего намерения в отношении несчастного политзаключенного.

«Это еще зачем?» — хотел спросить Арвид, но не спросил. Он утонул в этих глазах, все слова вылетели из головы. И говорить-то, по большому счету, не хотелось. Хотелось бесконечно долго смотреть в этот цвет васильков и вовсе ни о чем не думать.

— Мы с вами свяжемся в самое ближайшее время, — сказала девушка. — Я вас обязательно найду.

Арвид не знал, как может заработать связь его ста крон в Красном Кресте с фондом в России, а затем со специалистом Коминтерна на улице Пирогова в Москве и дальше с телефоном, установленном в квартире Куусинена в Петрозаводске.

Отто Куусинен, опустив трубку на рычаг, присел на стул и шумно выдохнул. Потом вытер со лба ничтожные капельки пота и подмигнул куда-то в потолок.

Во второй половине января девушка в Стокгольме, безуспешно пытавшаяся дозвониться до завязшего в командировках Арвида, наконец, сама вычислила его в фирме, где ему уже выдавали очередное разъезжее дело.

— Мы предлагаем вам тысячу крон за предварительное слушание по делу Антикайнена, — прошептала она адвокату, едва он поднял на нее глаза.

— Как вас зовут? — прошептал в ответ Рудлинг.

Хотелось еще немножко пошептаться, но не здесь же, право слово!

Вечером того же дня Арвид уволился со своей фирмы, начал встречаться с Рут — так звали девушку — и получил первый гонорар. Неплохо, если учитывать, что отдал сто, а получил тысячу. И это, если верить девушке, было только начало.

6. Процесс изначальный

Тойво, конечно, удивился. То он был зэк безродный, а вот поди ж ты — адвокат нарисовался тут, как тут. А официального обвинения, как не было, так и нет.

Словно прочитав его мысли, Арвид достал из своего портфеля еще одну бумагу, тоже всю в вензелях и закорючках с печатью.

— Это протест на действие, а точнее, бездействие судебной системы государства Финляндия. Трехмесячное заключение человека без предъявления обвинения — серьезное правонарушение в рамках действующего законодательства а также норм международного права.

Не дожидаясь реакции на свои слова, он вытащил третью бумагу.

— Ты что — их рожаешь, что ли? — удивился угрюмый мятый Юсси. — Это-то что?

— А это ходатайство об освобождении гражданина Тойво Антикайнена в связи с тем, что в установленные законом сроки не было принято никаких квалификационных действий в отношении указанного гражданина. То есть, по сути он остается невиновным, а его содержание под стражей — незаконное действие властей.

Арвид говорил на шведском языке, делая паузы между словами, чтобы смысл им сказанного доходил до помощника прокурора. Начальник тюрьмы морщился, но в общем уловил смысл речи. Юсси понял только про назначение, протест и ходатайство. Но ему как раз было все равно.

Шведский для Антикайнена не был очень иностранным языком. Но практика отсутствовала уже много лет, поди — с самой школы. Что-то, конечно, ускользнуло от его понимания, но не настолько, чтобы не постичь: больше не будет неизвестности. А что делать с известностью?

Сказать, что Хонка как-то озаботился, что-то его расстроило — ничего не сказать. Помощник прокурора взбесился. Изо рта его клочьями полетела пена, глаза принялись бешено вращаться, он начал топать ногами, он поднял над головой руки, сжатые в кулаки и принялся ими размахивать.

Тойво подумалось, что такой танец достоен аплодисментов. Судя по тому, как Юсси сложил руки перед собой, тому показалось тоже самое. Начальник тюрьмы оставался бесстрастен. Также, как и шведский адвокат.

Наконец, Хонка устал плясать, подхватился и ушел. За ним двинулся и самый главный местный тюремщик.

— Позвольте, господин шеф! — это откуда-то появился до сих пор, словно бы невидимый, начальник смены. — А с этим что делать?

Начальник тюрьмы на мгновение приостановился, моргнул обеими глазами и быстро проговорил:

— Следователя — ко мне в приемную. Адвоката — выпроводить взашей, но сделать это вежливо. Антикайнена одеть, обуть, обеспечить всем необходимым и посадить в одиночную камеру на первом этаже. Не в подвал.

Так закончился этот февральский вечер. Все получили по стараниям. Только Олави Хонка получил по заслугам. Однако не прошло и дня, как он совершенно позабыл о том, что вел себя в тюремном коридоре совсем не в соответствии с честью своего мундира. Ну, а как еще можно было реагировать, когда из-за чьего-то сановного решения, достаточно глупого — если на то уж пошло, пришлось получать такие плюхи от щенка-адвоката, черт бы его, шведского негодяя, побрал.

Ну, система своих не сдает — кто бы в этом сомневался. Арвид мог приготовить еще десять мотивированных бумаг, но толку от них было бы совсем немного. В таких случаях государство страшным образом трансформируется в одного вполне конкретного человека, решение которого будет влиять и на систему, так сказать, правосудия, и на судей, и на прокуроров, и на тюремщиков. Кто же это такой? Да тот, кому закон, черт бы его побрал, совсем не писан. Тот, кто и есть сам закон. Тот, кто в данный отрезок времени, или, если уж совсем патетически, в данный исторический момент изображает из себя властителя дум, побудителя действий — и является всем, всем, всем. Такие имена, как правило, вслух не произносятся.

Неназываемый посреди ночи позвонил помощнику прокурора Хонке в кабинет начальника тюрьмы и сказал всего два слова:

— Начать процесс.

— Слушаюсь, господин фельдмаршал! — подобострастно ответил тот и вздохнул с облегчением. Уж теперь-то можно обрушить всю мощь аппарата и на проклятого Антикайнена, и на подлого Рудлинга. Посмотрим, кто лучше может считаться с законом!

На следующий день сначала в одной газете, а потом уже и во всех обозначилась информация о том, что сбор доказательной базы по обвинению советского террориста, задержанного на территории Финляндии, подошел к концу. В связи с тем, что задержанный не идет на контакт со следствием, обвинение, предъявленное ему, носит предварительный характер. «Всплывают все новые и новые подробности ужасающих дел».

Без имен-фамилий, просто сообщение, как бы между делом.

Несколько дней адвоката не допускали к Антикайнену, несмотря на все его юридически безукоризненно оформленные протесты, ходатайства и еще что-то.

Ну, а сам Тойво, переодевшись в чистую тюремную одежду, избавившись от бороды и неопрятной прически, все это время спал. Принесут поесть — ел, а потом обратно в сон. Никто его не тревожил. Видимо следователь Юсси в свое время добротно собрал доступную и недоступную информацию, так что допросов пока не требовалось.

А тут и обвинение проявилось. Адвокату было предъявлена копия постановления о возбуждении уголовного дела в государственной измене.

В принципе, ничего особо не изменилось. Антикайнен оставался в тюрьме, государственный обвинитель дул щеки и плевал на всякие ходатайства и протесты от шведского юриста. Люди жили-поживали, природа поворачивалась на весну. Арвиду нужны были материалы, чтобы с ними работать. Рут из Стокгольма слала ободряющие телеграммы, а международная организация Красный Крест, ее финский филиал, возмещала все затраты проживания в Турку.

Пришла весть от винтажного Лехти, предлагавшего встретиться в местном ресторанчике.

— Ну, как с работой? — спросил холеный молодой человек у своего бывшего сокурсника.

— Поменял, — озираясь по сторонам, ответил Арвид. Он не привык бывать в таких заведениях. Здесь было не то, чтобы роскошно, но как-то очень уж по-буржуйски.

— Как клиент?

— Сидит.

— Кто платит?

— Красный Крест.

— Круто, — заметил Лехти, не удержавшись от одобрительной реплики. — Да это же поистине бездонный карман. Доить деньги с международной организации — это не то, чтобы у какого-нибудь несчастного спекулянта монету клянчить. Молодец! Так держать!

Арвид удивился: с чего бы это такое понимание?

Они поговорили о том, о сем, да ни о чем, поели с тарелок, которые контролировали официанты, попили с фужеров, на которые уже никто, кроме них самих, не обращал внимание. Просто встретились два бывших сокурсника, прелесть общения у которых была одна — никто никому ничего не должен.

— Думаю, тебе надо готовиться к повышенному вниманию к своей персоне, — сказал Лехти.

— Ну, да, — согласился Арвид. — Стараюсь, чтобы никто не был за моей спиной. И дверь в гостинице запираю на все замки.

— Все-то ты понимаешь, — усмехнулся финн.

— А то! — ответил швед.

— А то! — повторил Лехти. — На днях все финские практикующие адвокаты пойдут в отказ по делу твоего Антикайнена.

Арвид кивнул головой, словно принимая эту информацию.

— У меня два вопроса, если позволишь, — сказал он.

— Позволяю, — махнул салфеткой Лехти.

Тут же, словно бы дождавшись, наконец, команды, противно и громко заиграл оркестр народных инструментов, забравшийся, оказывается, на сцену. Ну, народные — в широком смысле: труба, пианино, контрабас и барабан. Любой народ, собравшись в квартет, играет именно на них.

Fifteen men on a dead man's chest,

Yo ho ho and a bottle of rum.

Drink and the devil had done for the rest,

Yo ho ho and a bottle of rum.

The mate was fixed by the bosun's pike

The bosun brained with a marlinespike

And the cookey's throat was marked belike

It had been gripped by fingers ten;

And there they lay, all good dead men

Like break o'day in a boozing ken

Yo ho ho and a bottle of rum.

— Какая замечательная песня! — напрягаясь, сказал Лехти.

— И как же они ее паскудно поют! — прокричал в ответ Арвид.

Пел мужик за пианино. Другой дул щеки, присосавшись к трубе. На контрабасе некто патлатый тряс головой и перебирал по толстым струнам прямыми пальцами, словно бы выставляя их напоказ. Субтильная девушка с почти мальчишеской прической лупила по барабанам со всей дури, которой, как оказывается, в ней было преизрядно.

Неожиданно случился припев, и она истошно заорала, срываясь на визг:

— Йо-хо-хо и бутылка рому!

— Этто чтоо такоеее? — теряясь в словах, промычал Лехти.

— Это, позвольте представиться, Глеб Иванович Бокий.

За их столиком невесть откуда оказался худощавый и жилистый субъект в полувоенном френче. Его глаза с щелевидными зрачками походили на глаза змеи. Он почему-то говорил, вовсе не напрягаясь — шум оркестра нисколько ему не мешал. Потом оба юриста пытались вспомнить, на каком языке, собственно говоря, велась их беседа. Корхонен думал — на финском, а Рудлингу казалось — на шведском. Или, быть может, на английском — оба они достаточно неплохо им владели.

Девушка за барабанами в полном экстазе открыла рот так широко, что волосатый контрабасист не замедлил запихать туда всю свою голову целиком, потом вытащил обратно, гадко ухмыляясь, словно увидел что-то потаенное.

— Бууудто бы львууу в цииирке, — удивился Арвид.

— А, это — ну, да, ну, да, — согласился Бокий, мельком обернувшись на сцену.

— Однако, продолжим, господа адвокаты, — затем произнес он вполне по-деловому. — Сейчас я буду беседовать с каждым из вас. Это не займет много времени. Тема беседы — Тойво Антикайнен.

И он обратился к Корхонену.

— По деньгам удалось что-то решить? Как Ваш хозяин намерен воздействовать на него? Нет ли у него заинтересованности в изучении нематериальной сферы воздействия на Антикайнена? Рассматривается вопрос по передаче его Советской стороне?

И он обратился к Рудлингу.

— Какое впечатление произвел Антикайнен при первой встрече? Нет ли у него странностей в поведении, в мелкой моторике или даже во взгляде — не смотрит ли он как-то странно? Что-то необъяснимое чувствуется в его присутствии? Не возражает ли он быть переданным Советской стороне?

Музыка продолжала грохотать, а Лехти справа и Арвид слева начали говорить Бокию о своих впечатлениях. Каждому хотелось высказаться, каждый старался вспомнить самые незначительные подробности и разукрасить ими свой рассказ. Что-то утаить казалось совершенно невозможным.

Наконец, наступила какая-то апатия, словно бы опустошение после выплеска информации. Корхонен и Рудлинг принялись достаточно тупо смотреть в свои тарелки.

Бокий поднялся с места, оправил свой френч и отошел к дальнему столику возле выхода ресторана. Там его ждал человек вида немца-профессора математики.

Он изобразил нечто подобное аплодисментам, потом покивал головой и произнес по-русски с ужасающим акцентом.

— Весьма впечатлен. Вы не против, если поговорим об этом более подробно?

— Пожалуй, следует подождать возвращения Александра Михайловича, мой немецкий ничуть не хуже вашего русского, но мы, признаться, без него будем общаться, как глухой с немым.

— Хорошо. А с этими — что? — он кивнул в сторону апатичных адвокатов.

— Да пес его знает! — пожал плечами Бокий. — Не помрут, наверно. Может, забудут что-то.

Товарищ Глеб редко выбирался заграницу. Ему это было без надобности с такой хорошо поставленной агентурной сетью. Но когда он узнал, что Куусинен получил какие-то известия про канувшего в неизвестность Антикайнена, а потом разузнал о причастности Красного Креста к нынешней судьбе Красного финна, решил сам съездить разузнать. Конечно, не только ради этого случая он пересек Советско-Финскую границу.

В Германии полным ходом шел процесс создания «Аненербе», ее генеральный секретарь Вольфрам Зиверс искал контактов с «шифровальным отделом» Бокия. Профессор Карл Хаусхоффер, знакомый с товарищем Глебом еще по оказании консультационных услуг в раскопках Крымских развалин Неаполя Скифского и Мангуп-кале 1926 года, был самой лучшей для такой миссии кандидатурой. Вот он, как раз, и прибыл в Хельсинки для встречи с Барченко, помощником Бокия по научной работе.

Неожиданно место встречи изменилось на Турку, а к Александру Михайловичу присоединился сам Глеб Иванович. Для Хаусхоффера это было большой удачей.

Профессору был продемонстрировано действие уникального прибора, созданный по аналогии с печально известным «мерячаньем» и «зовом Полярной звезды», но вполне направленного действия.

Барченко, более близко знакомый с Хаусхоффером, предложил сотрудничество немцев и русских на фоне, так сказать, «мирового тоталитаризма».

— У вас материально-техническая база, у нас — Север, не до конца обесцвеченный попами новой, так сказать, религии, — сказал он. Точнее, это Бокий сказал, а Барченко только перевел.

— Вот у нас на фоне наших успешных изысканий есть прелюбопытнейшая машинка, способная подавлять волю любого человека. Ну, почти любого, — сказал он и продемонстрировал из кармана нечто, отдаленно напоминающее логарифмическую линейку с бегунком, крохотной лампочкой и кнопкой выключателя. Для того, чтобы это выглядело, как излучатель, на конце был нарисован ряд уменьшающихся дуг — параллельных друг другу. — Вся хитрость в том, чтобы с расстояния в четыре-пять метров направить на человека или пару-тройку людей, находящихся друг от друга не далее метра.

Профессор сразу поверил в волшебную машинку, но не очень.

— Сейчас товарищ Барченко нам продемонстрирует работу прибора на примере, — Бокий огляделся по сторонам. — Вот, на примере тех двух молодых людей — светского щеголя и спортсмена.

Александр Михайлович тут же подобрался и ускакал за кулисы возле сцены. Чуть прибор не забыл.

На самом деле, конечно, для такого рода действий требовалось гораздо больше оборудования и электрической емкости. Ресторан был заряжен заранее — своих людей в Финляндии хватало. Известная сложность была только в том, чтобы подвести двух людей к встрече именно в этом зале. Но это, как говорится, было делом техники.

Когда демонстрация закончилась, Барченко вернулся на свое место, немец решился вернуться к незаконченному разговору.

— Я, конечно, слыхал о подобных изысканиях, но свидетелем до сих пор быть не доводилось. Можно я подойду к тем молодым людям?

Бокий усмехнулся и сделал жест руками — делайте, что хотите.

Хаусхоффер подошел к Лехти и Арвиду, попытался с ними заговорить, но те на него плевали. Не буквально, конечно, но никак не реагировали. Тогда немец набрался смелости и тронул финна за локоть — никакой реакции. Сомнения в том, что это заранее подученные артисты были, но тогда какова цель этого обмана?

— Итак, что вы предлагаете? — спросил он, когда вернулся обратно.

— Хотелось бы сначала услышать ваши предложения, — ответил Бокий.

— Ну, — задумчиво начал профессор, словно бы решаясь, а потом — решившись. — Нас интересует Тибет. Кто владеет Тибетом — «сердцем мира» — владеет и всем миром.

Ни Барченко, ни Бокий не были удивлены услышанным.

— Отлично, — сказал товарищ Глеб. — Встреча была познавательной. Посмотрим, удастся ли нам организовать взаимовыгодное сотрудничество.

Хаусхоффер понял, что время вышло, поднялся с места и довольно чопорно раскланялся — видимо придумал себя свою исключительную значимость для Рейха.

Когда немец удалился, Барченко, доселе никогда не позволявший себе задавать вопросы шефу, спросил:

— Вы считаете, что у этого Красного финна есть нечто большее, нежели нам дал покойный Блюмкин?

Бокий не торопился с ответом. Он понимал, о ком идет речь.

— Сампо и Sampolla, то есть Шамбала, — наконец, сказал он. — Яша был уникальным человеком, но к такому повороту оказался не готов. А этот подлец — готов.

— Но Sampo — в финском языке не склоняется, — заметил Барченко.

— В современном — да, не склоняется, — согласился Бокий. — Но дети его склоняют, как и склоняли далекие предки этих детей. Sammolla, Sammoista также, как и Sampolla, Sampoista. Черт с ними, с деньгами, что этот парень умыкнул у всех финнов вместе взятых. Нам он нужен, чтобы сотрудничать. Позарез, сука, нужен.

Опережая события, следует заметить, что не получилось сотрудничества фашистской Германии и Советской России в паранормальных и оккультных областях.

В 1937 году арестовали Бокия и Барченко, как, впрочем, и других сотрудников «шифровального» отдела. Ежов, глава НКВД, лично проводивший арест, зачитал ордер, подписанный лично Сталиным, на что товарищ Глеб, криво усмехнувшись, заметил: «А что мне твой Сталин? Меня Ленин назначил». Только однажды он упомянул фамилию Ленина, до сего момента упорно называя его Бланком.

Трилиссер, подготовивший всю эту внутреннюю операцию, люто ненавидел выскочку Бокия. Из 189 сотрудников отдела товарища Глеба через три года в живых осталось только 51 человек.

7. Начальный процесс

Арвид посмотрел на Лехти, тот покосился на салфетку, которую так и держал в руках. Почему-то было такое ощущение, что что-то пошло не так, как им бы хотелось.

Арвид взял стакан с водой на треть и вылил себе на голову.

— Фу, — облегченно сказал он, словно бы головная боль, нежданно-негаданно укусившая в затылок, стала меньше.

Лехти наполнил свой стакан и сделал тоже самое. Действительно, полегчало.

Зал ресторана был скорее пуст, чем полон. Точнее, очень пуст. Кроме двух юристов здесь коротали день между обедом и ужином еще три человека. Был еще один, но он ушел в туалет и куда-то провалился.

— Итак, вернемся к твоим вопросам, — сказал Лехти. — Уж салфеткой махать не буду на этот раз.

Они удивленно посмотрели друг на друга — действительно, Корхонен, вроде бы, уже махал салфеткой, разрешая вопросы.

Арвид откашлялся — все вопросы у него вылетели из головы каким-то загадочным образом. Значит, не столь они уж были важными. Хотя кое-какой интерес остался.

— Если какой-то финский штрейкбрехер решится все-таки взяться за дело Антикайнена, меня подвинут? — спросил он.

— Да в том-то и оно, что нельзя никому браться, дело будет национального масштаба. Какой-то дурачок придумал, что все адвокаты с финским подданством должны, вдруг, сделаться очень-очень патриотичными. «Враг финского народа не может иметь ни оправдания, ни защиты», — криво усмехаясь, ответил Лехти.

— Видел я этого дурачка в коридорах крепости. Продажная шкура, которая умеет подвести идеологию под любую подлость. Опасный человек!

— Ну, да! — согласился финн и осторожно огляделся по сторонам на всякий случай. — Прокурор от политики — это, вообще-то, ненормально. Так что ты можешь работать. Твоя неопытность будет тебе на руку — никто тебя всерьез не примет, уж прости за прямоту.

Арвид усмехнулся и некоторое время активно гонял по соусу последний кусок ряпушки — здесь ее подавали в какой-то неземной обжарке, если верить ценнику. Вообще-то сам человек Тойво Антикайнен для него ничего особого не представлял. Важна была работа, как таковая. Пройдет процесс — можно на него ссылаться и надеяться на дальнейшие перспективы.

— Никогда не поверю, что ты мне это дело подсунул в память о приятельских отношениях в университете, — сказал швед. — Какое-то предложение должно быть.

— Сделка, — сразу ответил Лехти. — Всего лишь сделка. Когда все закрутится, когда все страхи обозначатся, передай Антикайнену вот этот конвертик. В нем будет письмо с условием. Всего два слова.

Он достал из своей модной кожаной папки небольшой листок бумаги, написал на нем «Где деньги?», упрятал записку в маленький конверт и протянул его Рудлингу.

— Не сочти за труд.

— Конечно, — охотно согласился швед и упрятал послание во внутренний карман пиджака.

Они посидели еще минут пятнадцать, разговор зашел о былых студенческих временах, потом расплатились пополам: Лехти — привычно и небрежно, Арвид — напряженно и неохотно. Пожали друг другу руки на прощанье и разошлись.

«Как он сумел меня найти своей телеграммой о встрече?» — подумал Корхонен, направляясь к вокзалу.

«Почему ему приспичило встретиться именно сейчас, когда ничто еще не началось?» — подумал Рудлинг.

Александр Михайлович Барченко скромно хихикнул — это он отправил парням телеграммы о встрече.

Тем же днем в финских газетах появилась новость с пометкой «Молния». Сообщалось, будто бы под копирку — во всех газетах одно и то же, что в связи с тяжестью предъявленного обвинения в государственной измене и совокупности злодеяний против финского народа финская коллегия адвокатов отказалась представлять защиту преступника Антикайнена. Все адвокаты, повинуясь душевному порыву, не в состоянии найти оправданий, даже формальных, в бесчеловечных действиях вышеназванного бандита.

Арвид беспрепятственно оформил документы, согласно которым он теперь был утвержденным адвокатом Тойво Антикайнена. На него смотрели, как на врага народа. От этого было смешно, но как-то не очень. Больше было тревожно.

Его первая рабочая встреча с подзащитным не ознаменовалась никаким важным разговором, либо чем-то существенным, отчего можно было отталкиваться. В комнату допросов ввели моложавого, подтянутого человека с ясным и отнюдь не затравленным либо подавленным взглядом. Он был весь в цепях — руки, ноги и связанный с ними ошейник. Все это бряцало и ужасно нервировало.

Вертухаи закрепили ножную цепь с зацементированным в пол кольцом и убежали. Тойво опустился на прикрученный к полу стул.

— Здравствуйте, — сказал Арвид. — Я ваш адвокат.

— Привет, — ответил Антикайнен. — Государственный, или как?

— Ну, сначала был «или как», теперь, вроде бы, еще и государственным стал.

Действительно, государство Финляндия после того, как все правильно мыслящие юристы-защитники забили на международный правовой этикет, решилось частично оплачивать услуги приглашенного из Швеции адвоката, то есть, Рудлинга собственной персоной. Будто бы они его наняли. Не всего, а то место, пропорционально начисляемому жалованью — ноздрю, наверно, и пятки. Но Арвид не возражал — для резюме любая запись сгодится.

Тойво заулыбался — улыбка у него была очень располагающая к общению.

— А по жизни кто тебя ангажировал? — спросил он.

— Международная организация Красного Креста, — почему-то шведу не очень хотелось упоминать об этом, но он все же сообщил.

— Ладно, — пожал плечами арестант. — Можно и так.

На самом деле он был уверен почти на сто процентов, что это рука Москвы. Вот только какая из них? Хорошо бы, Куусиненская. Но, может быть, и Бокия, или еще кого-нибудь не менее неприятного. Ну, да ему выбирать не приходится.

Наступившую паузу оборвал Тойво.

— Спортсмен, смотрю?

— Да и вы, как вижу, тоже?

— Сказал бы — бегун, да плечи покатые. А у них — квадратные, — рассуждал вслух Антикайнен. — Стало быть, шведский лыжник. Ну, и как успехи?

Арвид заулыбался — приятно было производить впечатление физически развитого человека.

— Верно, лыжник. По юношам были успехи, теперь вот по тюрьмам хожу, — сказал он и осекся.

— И у меня были успехи. Только я вот теперь по тюрьмам сижу, — забряцал цепями Тойво. — Бывает. От тюрьмы не зарекаются, сам знаешь.

— Знаю, — попытался уйти от неловкой ситуации Рудлинг. — И от сумы тоже не зарекаются. А вы в каком спорте?

— Я из общества «Красная звезда». Там мы все универсалы были.

Про школу шюцкора Антикайнен вспоминать не стал. Как давно это было! Действительно, словно из другой жизни. Ему не сделалось себя жалко, он не хотел ни в чем себя корить, ему вообще не хотелось думать о своей жизни. Кто он такой?

Я сделан из такого вещества, из двух неразрешимых столкновений.

Из ярких красок полных торжества и черных подозрительных сомнений.

Я сделан из находок и потерь, из правильных и диких заблуждений.

Душа моя распахнута, как дверь, и нет в ней ни преград, ни ограждений.

Я сделан из далеких городов, в которых, может, никогда не буду.

Я эти города люблю за то, что люди в них живут и верят в чудо.

Я сделан из недареных цветов, я из упреков, споров, возражений.

Я состою из самых длинных слов, но также из коротких предложений.

Каких-то конкретных эпизодов из преступного прошлого своего подзащитного Арвид от следствия пока не получил — все обвинения состояли из общих слов. Но это пока. Спрашивать Тойво, о чем бы тот хотел сообщить адвокату, не хотелось. Ладно, будут еще встречи.

— Ну, мы будем работать с тем материалом, который представит следствие для обвинения. Сегодня была наша предварительная встреча. Был очень рад с вами, наконец, познакомиться, — сказал Рудлинг, тем самым как бы подводя итог их сегодняшнему общению. — Напомню, если вам будут предъявляться какие-то определяющие претензии, вы всегда вольны вызвать меня для консультирования или принятия решения в рамках закона. Если вы, конечно, не возражаете против моей кандидатуры, как вашего защитника.

— Да нет, я не против, — покачал головой Тойво. — Напомните мне, что мне пытаются вменить?

— Государственная измена, — ответил Арвид. — Но, как думаю, не только. Тем не менее не стоит волноваться. Пока все только предварительно.

— А что у нас за государственную измену?

— Смертная казнь, — не задумываясь, ответил Рудлинг и неловко кашлянул.

— Ну, да, — улыбнулся Антикайнен. — Не стоит волноваться.

На самом деле мера наказания, которую озвучил его адвокат, не произвела на Тойво никакого впечатления. Трудно было ожидать чего-то либерального, пожизненного заключения, хотя бы.

Когда он вернулся в свою камеру с койкой в два яруса — он был единственным постояльцем — некоторое время он ходил из угла в угол. Не потому, что отчаянно искал выход, а потому что так лучше было отойти от цепей.

«Ну, не стоит бить ушами по щекам,» — подумал Антикайнен. — «Все будет так, как это должно быть».

Не успел он справиться со скудным обедом, который был не в пример лучше, все-таки, чем те помои на Соловках, как за ним опять пришли. Опять цепи, опять поход в ту же камеру, именуемую «Идет допрос». Кто-то написал бумажку и приклеил, а потом ни одна сволочь не потрудилась снять.

На этот раз за столом сидел Юсси. Но это уже был не тот Юсси, что встретился ему перед предварительной камерой. Это был маленький уверенный в своих действиях человек, который мог принимать решения. Даже костюм от пьяного портного куда-то подевался, выглаженный и подогнанный, он теперь сидел вполне приемлемо. Вероятно, и в личной жизни у него стало лучше: ныне он норовил укусить исподтишка собаку-таксу, ответил тем же действием на оплеуху жены, что привело к повышению уважения среди детей.

Словом, Юсси воспрянул, как птица Феникс. Что характерно — пить он не перестал, он перестал напиваться. Алкоголь в приподнятом состоянии духа способствует радости жизни. Так не считал никто из умников того времени, так считал сам Юсси.

Он отработал все положенные формальности: имя, фамилия, где и когда родились — и произнес:

— Второго следователя не будет. Так что и плохой, и хороший — это я один. Будем работать.

Юсси был по натуре клещ, вцепившись — уже не отпускал, пока не высасывал необходимую информацию. Но и Тойво не был испуганным гимназистом. Поэтому все сведения следователь добывал на стороне. Антикайнен не обращал на его потуги внимание. Но Юсси не отчаивался. Его можно было ненавидеть, как врага, но недооценивать было нельзя.

С первого допроса они разошлись, как в море корабли: никто ничего лишнего не сказал, никто не перешел черту, которая негласно была выверена каждой из сторон.

— У меня к вам претензий нет, — сказал Юсси. — Я не одобряю людей, доставляющих определенные беспокойства всей нашей государственной системе.

— У меня к тебе претензий нет, — сказал Тойво. — Просто работа у тебя такая. Я не считаю ее полезной, даже больше — я считаю ее вредной.

Весь диалог велся спокойным тоном, будто два случайных посетителя пивного заведения коротают время за обсуждением сортов выпивки.

— Вы убивали людей?

— Все, кто воевал, убивали людей.

— Что вы делали после убийства Исотало?

— Когда я убил Исотало?

— Отвечайте на мой вопрос.

— Попал в тюрьму.

Юсси, никак не проявляя себя, что-то долго писал в своих бумагах.

— Когда вы оказались в тюрьме? — наконец, спросил он.

— 6 ноября 1934 года, — пожал плечами Тойво. Цепи на нем позвякали усталым глухим звоном.

Юсси опять что-то долго писал.

— Вам бы надо сотрудничать со следствием, — оторвавшись от бумаги, произнес он.

— Надо бы, — согласился Антикайнен. — Но как-то не хочется.

Они посмотрели на небо через маленькое зарешеченное окошко под самым потолком. Оно было синим.

— Вам может быть зачтено сотрудничество для смягчения приговора, — объяснил Юсси.

— Понимаю, — ответил Тойво. — За государственную измену самое смягчение — если матрас подложат, когда тело упадет.

— Какое тело? — не понял тот.

— Расстрелянное, — неожиданно громко сказал заключенный, отчего его собеседник вздрогнул, едва не подпрыгнув на своем месте.

— Думаю, на сегодня достаточно, — следователь собрал свои бумаги в стопку и посмотрел на сидевшего перед ним заключенного. — Жалобы, пожелания есть?

— Есть просьба. Пусть мне принесут книги из тюремной библиотеки. Только хочу предупредить, чтобы «Капитал» Маркса, либо собрание сочинений Ленина не тащили.

— Хм, — сказал Юсси. — А больше ничего в этой тюрьме и нет. Только Маркс, Энгельс и Ленин. Еще Троцкий.

С тем и разошлись. Правда, книгу ему принесли, не успел еще ужин закончиться. Это был «Айвенго» сэра Вальтера Скотта.

Обычная для Советской России практика ночных допросов здесь пока не применялась. Но это ненадолго: карательные органы везде действуют по одному шаблону.

Что-то беспокоило Тойво после разговора со следователем. Нет, не то, что тот, собрав весь свой потенциал, копытом землю роет, копая под него, несчастного — пусть копает, ему за это деньги платят. Что-то другое, что мимолетом прошло, но могло оказаться важным.

Антикайнен пытался вспомнить все свое общение, слово за словом. «Сотрудничество, государственная измена, библиотека, тюрьма, Исотало», — мысленно перечислял он отложившиеся в памяти моменты. Ничего подозрительного.

Антти Исотало — пузатый фельдфебель, попавшийся Тойво возле промерзшего Ладожского берега вместе с прочей финской диверсионной командой. Но был еще один Исотало, младший брат этого. Что-то нехорошее было связано именно с ним. Антикайнен был в конфликте как раз с младшим братом на станции Рийхимяки, но к чему все свелось — хоть убей, не вспомнить. Ну, тогда у него было не все в порядке с пониманием действительности — оттого и ушел в лес от людей, чтобы прийти в себя. Этот младший Исотало как-то давно порезал в Хельсинки бегуна Пааво Нурми. Бесцельно, просто из хулиганских побуждений.

Зачем Юсси упомянул эту фамилию? Да еще в связи с убийством?

Сколь долго ни пытался он разобраться — ни к чему это не привело. Но должны же быть предъявлены настоящие обвинения, а не только эта общая фраза — «государственная измена»! За нее, правда, расстрел, но хочется большего: какие-то преступные действия, некие криминальные эпизоды. Конечно, наделал дел за свою жизнь Тойво достаточно, но хотелось бы от прокуратуры конкретики.

Когда в крепости объявили, что «спать пора, преступники и осужденные», Антикайнен решил, что при ближайшей встрече с адвокатом обязательно попросит того разобраться с делом этого Исотало. Или этих Исотало, сколько бы их не бегало по Финляндии и за ее пределами.

Уже под утро, когда сон наиболее крепок, дверь в камеру Антикайнена начала медленно и осторожно приоткрываться. Приклеенная хлебным мякишем к нижнему краю двери нитка двинула на листке книги, лежащей на полу, обломанную щепку. Звук был слабый, все равно, что шелест — но он был.

Тойво, мгновенно проснувшись, бесшумно сполз вниз с кровати и затаился под ней. Несолидно, конечно, но всяко лучше, чем ждать своей участи, задрав одеяло обеими руками к подбородку и хлопая глазами. Вряд ли это пришел начальник тюрьмы с поздравлениями о внезапном освобождении.

В камеру вошел человек, от которого не пахло свободой. То есть, только те запахи, что были здесь, в крепости, и ни намека на какой-нибудь одеколон, сигару, еду и выпивку — все то, чем может пахнуть человек, не обремененный заключением. Иными словами, вошедший не пах ничем. Немытое тело, плохо выстиранная одежда, дурная еда — вот, что значит «ничем».

Незваный гость, крадучись, приблизился к кровати, очень ловко ориентируясь в почти кромешной темноте, и приготовил на вытянутых руках веревку, которую, вероятно, загодя снабдил петлей на манер удавки. Умелые руки в долю мгновения могут набросить такую на шею жертвы, подавив любые попытки сопротивления.

Тойво из-под кровати что было сил дернул посетителя за штанины возле щиколоток, тот, понятное дело, упал и приготовился удивляться. Люди удивляются по-разному: кто-то сильно вдыхает, кто-то не менее сильно выдыхает. Может еще и заорать при этом. Антикайнену это было совсем ненужно, поэтому он почти наугад рубящим движением ударил врага в шею, ощутив костяшками пальцев, что попал.

Человек резко передумал удивляться и хрипло забулькал: удар ему пришелся в горло. Тойво перекатился вдоль тела на оперативный простор и выхватил у врага из пальцев, скрюченных на горле, веревку. Темнота была густая, но воображение дорисовывало то, что не удавалось увидеть глазами. А воображение у Антикайнена было богатое.

Приблизив губы к самому уху пришельца, он зашептал:

— От кого пришел, друг?

Тот, видимо еще не вполне начиная отходить от потрясения неудачи и последовавшего за этим удушья, просипел в ответ:

— Рийхимяки.

Тойво натянул удавку на вражескую шею, поборов слабое сопротивление, потом рывком затянул петлю и начал медленно подниматься: сначала на колени, потом на полусогнутые ноги, ну, а затем во весь рост. За спиной в хаотичных движениях трепыхался ночной гость. Антикайнен, наклонившись вперед, позаботился, чтобы тот не доставал ногами до пола.

Когда тело за спиной последний раз дернулось и обмякло, Тойво сбросил его с себя, тяжело дыша. Все-таки надо как-то решить вопрос с отсутствием физической нагрузки — иначе, ожидая смертный приговор, можно превратиться в совершеннейшую развалину.

Он подошел к двери в свою камеру и попробовал ее приоткрыть. Она была не заперта — кто бы сомневался! В коридоре, тускло освещенном дежурным светом, было пусто — кто бы сомневался!

Антикайнен выволок мертвое тело из своей камеры, с сожалением отметив, что это тело перед тем, как испустить дух, испустило жидкость, то есть, описалось. Он посмотрел на лужу и пришел к выводу, что тело вовсе обоссалось.

Тойво содрал с мертвеца тюремную куртку и, намочив в своем умывальнике, старательно вымыл пол. Швырнув одежду своему владельцу, он прикрыл дверь.

Несомненно, станция Рийхимяки имеет прямую связь с Исотало, толстым фельдфебелем, который обвинял его в гибели брата, негодяя и насильника. Вот только как бы ни пытался Антикайнен вспомнить события того далекого 1917 года, а не получалось. Словно бы что-то имело место быть, словно бы мельтешение каких-то людей, но все в тумане. Или погода тогда была такая — туманная, или его организм в 19 лет таким образом пытался защитить психику. Вот же незадача: стер организм из памяти весьма знаковый эпизод. Теперь приходится сражаться за свою жизнь, даже в ожидании смертного приговора.

8. Определенность

Последующим за покушением утром ничего не случилось. Тело убийцы испарилось по щучьему веленью. Тойво не пытался делиться с кем бы то ни было ночными событиями. Его тоже никто не донимал.

Конечно, наличествовал некий заговор, в котором участвовал коррумпированный ночной надсмотрщик, заинтересованный родственник Исотало и заинтересовавшийся незадачливый убийца. Хотя у того могло все получиться, если бы не случайная фраза следователя Юсси, да готовность самого Тойво к разного рода неприятностям.

Ну, что же, если за дело взялись родственники реальных и мнимых жертв, к ним подтянутся знакомые — да все, кому ни лень, тоже запросто воспылают праведным гневом. Вот и получится общественный резонанс: мочи козлов! Точнее — козла по имени Тойво Антикайнен. Всем народом потребуют: распнуть его во имя общего блага. Будет ли Маннергейм изображать из себя Пилата? Конечно, будет.

Только вот сам Антикайнен никак не годится на роль того, кого можно прибить гвоздями ко кресту.

Ему хотелось сохранить в себе ту часть своего бытия, которая, увы, уже покинула этот мир. Ну, а если вся прочая нынешняя реальность отторгает его самого — значит, это просто не его мир. И плевать на это.

Он не хотел терять то чувство, которое когда-то дарила ему Лотта. Именно оно — не деньги, не власть — раскрывает глаза на этот удивительный и чудесный мир. Так уж судьба распорядилась, что ему довелось потерять самую дорогую женщину в этой жизни, но и в мрачных пределах хаоса, что лежат по ту сторону смерти, найти Лотту не удалось. Ее не было там, где клубилась Война Мертвых.

Тойво разработал себе дневной план, в который входило много физической нагрузки в ограниченном пространстве, чтение и заучивание наизусть всех материалов его дела. В конце-то концов, должны же они появиться, иначе все значение готовящегося процесса не имеет никакого смысла.

Ему не разрешалось получать посылки с воли, запрещены были свидания, также, как и прогулки в тюремном дворике вместе с прочими арестантами. Как-то жестко взялись за него. Отчего-то гуманизмом и цивилизацией пренебрегали, будто их и не было в помине. Задворки Европы смердели насилием и лицемерием.

Единственным звеном, которое связывало Антикайнена с прочим миром, был шведский адвокат Арвид. Действительно, со всеми натяжками следователя Юсси к таким связям приравнять было нельзя. Однако через Рудлинга начала поставляться такая мощная поддержка, что изначально превратно самоуспокаивающая мысль — «ты не один» — крепла и даже обнадеживала.

Красному Кресту по большому счету сто раз наплевать, кто такой Антикайнен и как ему в застенках живется-можется. Но когда кто-то со стороны — не важно какой — предлагает совершить жест, так сказать, доброй воли по вполне понятным гуманистическим соображениям, Красный Крест реагирует. Влияния и авторитета у этой международной организации очень даже много, а если некие пожертвования окупают не только интерес к означенной персоне, но и позволяют еще как-то улучшить внутреннюю финансовую мощь, то можно не сомневаться: помощь придет.

Арвид, чья финансовая поддержка не зависела от политических веяний и настроений толпы в суверенной Финляндии, работал, как человек, привыкший преодолевать трудности. Конечно, такое свойство характера сформировалось под влиянием ежедневных занятий спортом. Кто-то, вероятно, считает иначе: потому что привык бухать до посинения, потому что читает правительственные газеты, потому что из кожи вон лезет для того, чтобы не нажить врагов. Наверно, эта точка зрения пьяниц, тех, кого называют «силовиками» и депутатов всех мастей. Но их мнением можно пренебречь, как отражающим политический момент, но не отражающим реальность. Ну, а алкоголики — это и вовсе не наш профиль.

Тойво очень хотел верить в то, что за этой поддержкой стоит старый друг Вилли Брандт, он же Отто Куусинен. Пожалуй, это был единственный человек, которому хотелось верить. Еще есть Лииса, и она обещала ждать. Но она женщина, так что трудно предугадать ее поступки.

Адвокат пока довольствовался не всеми материалами, которые готовились против его подзащитного. Понятие «государственная измена» позволяла многое выносить за скобки, но это также сигнализировало о том, что быстрого процесса не получится.

— Кроме общего обвинения будет еще несколько эпизодов, — сказал он Тойво. — Там будет больше конкретики, там мы сможем пободаться.

Антикайнен улыбнулся. Улыбка получилась невеселая.

— Ты вот скажи мне, Арвид, — обратился он к своему защитнику. — Если генеральный прокурор Плантинг, а также заместитель его Хонка всерьез уверены, что смертельного приговора не избежать, зачем нужны какие-то эпизоды?

— Тут дело даже не в вас, — ответил адвокат. — Приговор к смертной казни на самом деле просто слова. Вот когда это дело осуществится — тогда это уже дело. Им важно показать, что такой приговор должен быть не только по политическим мотивам, но и по ряду вполне уголовных дел.

— Это что за такие уголовные дела? — удивился Тойво.

— Да по сути любые дела, что рассматриваются в суде — уголовные. Некоторые гражданские процессы по своим решениям бывают гораздо жестче, нежели при уголовном расследовании. Так что все, что они решат предъявлять, будет носить криминальный, а не какой иной оттенок. Вы должны быть именно преступником, чье поведение — угроза любому члену общества. Да что там говорить — угроза любому обществу.

— Мочи козлов?

— Ну, да, — согласился Арвид.

Тойво не мог не согласиться с логикой юриста. По идее, будучи в ожидании приговора о смертной казни — это жить в томлении, страхе, даже панике. Так должно быть, но почему-то так не было. Дело не в том, что он бесстрашный, или свято уверен в свою мифическую неуязвимость. Просто, наверно, любой приговор осознается лишь тогда, когда он вступает в силу.

— Неприятно, — сказал Антикайнен.

— Да, уж — хорошего мало, — согласился Арвид. — Однако думаю, что осталось не так уж долго ждать, когда нам предъявят все обвинения, доказательства этих обвинений, показания свидетелей и прочее — словом, все то, без чего судебный процесс не начнется. И мы будем к этому готовы.

Он ободряюще кивнул головой и добавил:

— Да мы уже готовы! Вы с каждым нашим свиданием становитесь все более грозным. По внешнему виду. Занимаетесь упражнениями?

— Ну, да, — в свою очередь, кивнул головой Тойво. — По методике Гусака. Был такой белый чех, который потом отчего-то сделался красным чехом. В Сибири воевал Гражданскую войну — то ли артиллеристом с медицинским образованием, то ли медиком в артиллерии. Потом в свою Чехию укатил и книгу издал про свой метод. В свое время нам ее преподавали в Школе Красных командиров. Полезная вещь в условиях стесненного пространства.

— Вас на прогулки так и не выводят? — внимательно выслушав Атикайнена, поинтересовался адвокат. — Это нарушение международных норм. Подам жалобу.

На прогулку Тойво выводить пытались. Только что эта за прогулка такая — весь в цепях, как арестант? Он арестантом и был, вообще-то. Но в звякающих кандалах ни шагу не ступить, ни руки не поднять.

— Ладно, пока без жалоб обойдемся, — сказал Антикайнен.

После одного из визитов следователя и его вопросе о жалобах и пожеланиях, посетовал, что в цепях на прогулку выходить несподручно. Юсси обещал урегулировать этот вопрос, но пока ничего не урегулировалось. Наверно, неважный он был регулировщик.

Тем не менее книги ему поставляли исправно. Обширная библиотека оказалась в крепости Турку. После Вальтера Скотта последовали Ричард Стивенсон, Фенимор Купер, Чарльз Диккенс и даже Жюль Верн. Если Скотт в свое время спас ему жизнь, то прочие писатели были плодовитые и писали интересно об интересных вещах. А финских авторов не было: ни Эйно Лейно, ни Марью Лассила, ни Элиаса Леннрота — да, вообще, никого. Вероятно, чтобы описания финской жизни не волновало заключенных и не толкало их на необдуманные меры: например, на побег, либо на увлечение стихосложением.

Весна вовсю стучалась в тюрьму капелью с крыш, и как-то надсмотрщик через окошко для еды поведал:

— Разрешили тебе без кандалов гулять. Рад?

— Счастлив, — ответил Тойво. — Боюсь, как бы не улететь от счастья.

— Как это — улететь? — насторожился вертухай и на всякий случай отошел от двери подальше, закрыв окошко.

Антикайнен впервые без цепей вышел в тюремный дворик и от избытка чувств громко выдохнул. Это было для него неожиданностью, что вот так, впервые за долгое время оказавшись не в тесноте давящих стен и потолка, можно дышать полной грудью. И, словно бы, воздух слаще.

— Эй, — обратился он к одному из сопровождавших его тюремщиков. — Я пробегусь?

— Ну, пробегись, — сурово ответил тот. — Только без глупостей.

Второй вертухай хмыкнул: какие тут могут быть глупости? Дворик размером тридцать метров на тридцать. Можно, конечно, разогнаться — и с размаху головой о стену! Ну, так одним меньше.

Тойво медленно побежал, словно бы в неуверенности, по маленькому кругу. Безусловно, в камере сидеть хорошо, но вот бегать лучше. Он по ходу передвижения помотал головой из стороны в сторону: что за глупость приходит на ум — сидеть хорошо!

Some people never take the time to try

The way you live» s the way you die

The stuff of life» s in short supply

And if it sometimes hits you strong

Remembering that things go wrong

The song of life is just a song

And everything goes on and on[1]

Со временем Тойво приспособился к малому кругу, начал бегать боком — от стенки к стенке, отталкиваясь от них руками, спиной вперед, задирая ноги то перед собой, то сзади. В общем, проявлял фантазию и творчество. Вертухаи сначала настороженно косились, потом привыкли и больше занимались своими вертухайскими делами: пузо почесывали, либо в носах ковырялись.

Вот если бы Антикайнен побежал однажды, как гончая собака на охоте, всеми четырьмя конечностями, тут бы тюремщики удивились. А была у Тойво такая мысль, но он быстро от нее отказался — не хватало простора, чтобы разогнаться.

Весна была в разгаре. Не в тюрьме, конечно, а где-то на воле. Да что там скромничать — везде на воле была весна. Дело двигалось к апрелю. Антикайнен не вел счет дням, но прочие люди не могли существовать без календаря. Календарь был документом первой отчетности.

На очередном свидании с адвокатом тот принес газету — желтую, как говорится, прессу. Он указал двумя пальцами на броский заголовок, который кричал самым крупным газетным шрифтом: «Людоед не может опровергнуть предъявленные ему обвинения».

— Ну, вот, теперь мы можем работать по-настоящему, — сказал Арвид.

Тойво посмотрел на него и недоуменно позвенел цепью — его все также продолжали окольцовывать.

— Кто такой у нас людоед? — спросил он в недоумении.

— Ты, — ответил адвокат. — Точнее — вы.

— Ну? — он все равно не волне догонял юридической мысли.

Швед встал на ноги и прошелся пару раз между углами камеры. Вероятно, собирался с мыслями.

— В желтых газетах зачастую пишут то, что утекло откуда-то из официальных источников, — наконец, сказал он. — Нам сегодня-завтра предъявят обвинение по всей форме. Юсси не зря свой хлеб ест.

— Лучше бы он им подавился.

— Да, наверно. Не знаю. Не в этом дело, — Арвид снова сел за стол. — Здесь написано о четырех обвинениях.

Тойво поспешил вмешаться:

— Первое — государственная измена. Второе — предательство Родины. Третье — опять измена. Четвертое — снова предательство. Вердикт: смертная казнь. Ты склоняешься к тому, что таким газетам следует доверять?

Адвокат обратился к листку.

— Вот, что здесь написано. «Сжег на костре, а потом съел несчастного финского добровольца восемнадцати лет отроду Анти Марьониеми». Потом: «Организация грабежей и погромов в 1918 году в Выборге». А также: «Убил с целью грабежа крестьянина Исотало на станции Рийхимяки». Ну, четвертое обвинение ты знаешь: «Измена, запрещенная в Финляндии компартия» и тому подобная хрень.

— Вот как! — восхитился Тойво.

— Дыма без огня не бывает, — сказал Арвид. — Если есть фамилии, значит, они откуда-то всплыли. Газете этой, конечно, доверять не стоит, но игнорировать ее также неразумно. Сегодня встречаюсь с редактором этого боевого листка. Попробую узнать за деньгу малую, откуда ветер дует. А вам я настоятельно рекомендую подумать об этих фамилиях и всех эпизодах. Чем больше вы вспомните, тем меньше нам придется гадать.

События минувших лет, когда на них ссылается кто-то, легче всего восстанавливаются в памяти, если перед глазами имеется хоть какая-то частичная хронология событий. Вспомнить что-то конкретное невозможно, если не делать наброски на бумаге. Если с бумагой можно как-нибудь разобраться — использовать, например, чистые поля на страницах книг с тюремной библиотеки, то придумать, чем писать — сложно. Ну, не кровью же, в самом деле! Свою — жалко, а чужую — не добыть.

Юсси, когда Антикайнен обратился к нему с просьбой о бумаге и карандаше, ответил отказом:

— Когда принесут вам обвинение, тогда и канцелярией снабдят. Пока же тренируйте память.

И Тойво тренировал, но получалось неважно.

Думаешь о станции Рийхимяки — в голове всплывают деревья, что росли там: ели, мрачные и тесно сомкнутые, словно специально высеянные, липы, огромные и кряжистые, и тонкие березки, все под три метра, будто таков установленный у берез стандарт. Заставляешь себя думать об Исотало — вспоминаешь толстого фельдфебеля, или вовсе — Пааво Нурми, которого тот порезал в Хельсинки. Выборг — вообще, трагедия. Только с Лоттой и ассоциируется этот город. А будешь долго думать о Лотте — непременно сойдешь с ума. Про лыжный поход почему-то стыдно вспоминать — вероятно, из-за того, что дезертировал, бросив своих товарищей.

Лучше думать о государственной измене. Тут он согласен. Изменил всем государствам, какие только есть. И даже, что удивительно, никаких угрызений совести по этому поводу.

Вроде бы каждое государство — это народ, традиции, история. Ну, да, ну, да. Россия — это Сталин. Ну, или Бокий, или еще кто-то тайный. История — запросто перевирается в угоду тому же Сталину, Бокию или еще кому-то тайному. Традиции — да искореняются традиции, потому что они привязаны к истории. Народ? Да что народ? Русский — никто не знает, кто эти русские. Есть карелы, есть финны, есть эрзи и мокша. Да мало ли кого еще есть! Но нет их, не нужны они. Потому что все русские.

Финляндия — это Маннергейм. Ну, или Свинхувуд, или еще кто тайный. И там тоже самое. И везде. И всегда. Несоответствие во взглядах со Сталиным либо Маннергеймом — ты уже предатель. Государство — это не свобода человека, это, вообще, несвобода. Государство — это не по вере.

Тойво мог думать об этом долго, мысли ходили по кругу, порой — путались. Но ничего конкретного по эпизодам из желтой газеты выдумать не удавалось. А, может быть, брехня все это?

Оказалось, не брехня.

Посреди ночи у него в камере зажегся свет, вошли несколько вертухаев и дали на сборы полчаса. Антикайнен не стал спрашивать: куда? Все равно не ответят, демоны.

Через час, одетый по последней моде — тюремной, конечно, он бряцал всеми своими кандалами в закрытой машине. Существовало всего три пути движения: на север, восток и к югу. Если это был какой-то следственный эксперимент, то они поедут на север, при внезапном обмене или выдаче его Советской стороне — они двинутся на восток. Ну, а прочий маршрут был непонятен. В Хельсинки, что ли?

Они поехали в Хельсинки, и уже через час приехали.

Из одной крепости его перевезли в другую. И сразу же поместили в комнату для допросов, прикрутили к стулу, который, в свою очередь, был прикручен к полу, и принялись допрашивать. Два безымянных злобных следователя брызгали слюной, обвиняя Тойво во всех человеческих грехах, приличных и неприличных. Приличный грех — это воровство, хулиганство и нанесения вреда чужому организму, в том числе и тяжкого. Неприличный — это, конечно, государственная измена и какие-то сексуальные выкрутасы.

Тойво удивлялся, но виду не показывал, угрюмо уставившись в пол. Следователи махали руками, но не увлекались: видимо, дошел до них слух о странных смертях тех их коллег, которые пытались оказать на этого странного заключенного физическое воздействие.

Антикайнен думал: какого лешего его сюда приволокли?

А вот какого — ему в конце концов предъявили обвинение. Точнее, целых четыре. Практически то, о чем ему со строк желтой газетенки поведал Арвид.

«Сожжение в Кимасозере финского добровольца Анти Марьониеми».

«Экспроприация, проведенная в 1918 году в Выборге».

«Членство в запрещенной компартии».

«Убийство в 1918 году на станции Рийхимяки крестьянина Исотало».

Получите и распишитесь.

Тойво получил и расписался, размашисто и крупно. Дело Антикайнена получило мощный толчок в направление к крайне справедливому и скрупулезно законному Суду Финской республики. Жди смертного приговора, дружок!

9. Справедливость

Справедливость, конечно, торжествует.

Люди живут, страдают, любят и радуются, годы летят один за другим, грандиозные физические и математические открытия неизбежно упираются в цифры, которые принято величать «постоянные», тем самым невольно намекая о господнем промысле. Все это жизнь. Даже смерть — тоже жизнь. Но коли уж что-то должно торжествовать — так это именно справедливость.

Это часть человеческой натуры, это пакость, прикрывающая слабость и извращенную мораль человеческой природы. Совесть — дар Господа, она у всех одинакова. А справедливость у каждого своя, это не дар Господа.

Антикайнен был отконвоирован обратно в Турку, и на следующий день все центральные газеты взвыли: «Начинается процесс над бесчеловечным убийцей», «Возмездие неизбежно» и прочее в таком же духе. Началась кампания по осуждению злодеяний, совершенных злодеем «Красным финном».

На заводах, в школах, на улицах и в пивных люди обсуждали и праведно негодовали.

— Как такого человека земля-то носит? — говорили одни.

— Так это не человек! — отвечали им.

— И чего-же с ним церемониться, повесить, как собаку! — возмущались вторые.

— Пусть справедливость восторжествует! — хором говорили все вместе, соглашаясь друг с другом.

Под шумок «дела Антикайнена» изводили фашистов и коммунистов. Неудачный мятеж в Мянтсяля вынудил все профашистские группировки забыть о задачах, поставленных немецкими инструкторами. Загнанных в подполье коммунистов отлавливали по доносам бдительных соседей. Конечно, смуту надо было искоренять, потому что строительство гуманного европейского государства было в самом разгаре.

В то же время генеральный прокурор Плантинг не стеснялся выражать свое мнение:

— Антикайнена, как злейшего врага Финляндии и всего финского общества, следует казнить.

Его коллега Олави Хонка только головой кивал:

— Позиция обвинения в суде будет вполне ясна: казнить!

Ну, казнить, так казнить. Весь народ в едином порыве востребовал справедливости: казнить! Нельзя миловать.

Весь народ, да не весь.

В крепость Турку пришел, найдя свободное время в своем плотнейшем соревновательном графике, «летучий финн» Пааво Нурми. Его встречать вышел сам начальник тюрьмы. Тюремные власти вились вокруг именитого атлета, кто-то организовал унылого фотографа, который специализировался, в основном, в фотографиях в фас и профиль и, желательно, с табличкой на груди. Вот и вышли позднее снимки в очень авангардном стиле: Пааво с привычной надменной физиономией и что-то расплывчатое с рыбьими глазами и пустыми подобострастными улыбками, словно бы проявившихся в разных местах на снимке. Нашлись даже те, кто брал автограф, используя вместо бумаги канонические тюремные распорядки дня.

Начальник ходил павлином, будто визит знаменитости — его личная заслуга. Когда же узнал о цели — посещении друга Тойво, а не порицании «красного людоеда», очень поскучнел. В общем, запретить встречу уже было никак нельзя.

— Можем в виде исключения разрешить десять минут беседы в комнате для допросов, — выдавил он из себя, досадуя и беспокоясь одновременно.

— Ладно, — согласился Пааво, как обычно, свысока поглядев на тюремного функционера. Вообще, так он теперь глядел на всех людей в последнее время. Зазнался, наверно!

Привели Тойво в цепях, что очень шокировало Нурми. Вся заносчивость спортсмена куда-то улетучилась.

— Как это они тебя так? — с каким-то трепетом спросил он.

— А помнишь банк «Бруссун»? — улыбнулся ему Антикайнен. — Вот за это и сижу.

— Так когда же это было — 17 лет назад! — удивился Пааво, которому тоже перепало кое-что с того дела. Да не просто перепало, а помогло сделать спортивную карьеру, обеспечив финансово.

— Нет срока давности у личных обид, — ответил Тойво.

Они немного помолчали, почему-то удрученные создавшимся положением. Нурми не ожидал, что все будет настолько серьезно — посещение тюрьмы для него было первым в его жизни. Ну, а Антикайнен думал о праве.

Человека, пораженного Правом, словно бесами, не очистить никакими заклинаниями и экзорцизмом. Он всегда и везде будет утверждать это свое Право. Маннергейм, Таннер или Свинхувуд тоже имели Право. У них давным давно подрезали деньги — много денег, даже — очень много денег, теперь же они наперегонки отстаивали свое Право на месть. Ничто человеческое державным людям не чуждо.

Тойво не испытывал трепета перед властителями, с самого шюцкора привыкнув к спартанской мудрости, обращенной к Римским цезарям на закате, так сказать, эллинской культуры: «Если ты божество, то не должно нас карать, ибо мы ничего против тебя не совершили. Если же ты человек, то приди и получи от нас обращение, как от других человеков»— Блин, не ожидал такого положения, — сокрушенно сказал Пааво. — Принес бы больше.

Он принялся из воздуха доставать коньяк в плоской фляжке, нарезанную ветчину, ломтики свежего ржаного хлеба с настоящим маслом. Своих навыков в былом увлечении фокусами он не растерял.

— Надо было напильник захватить, пилу по металлу, бомбу и пистолет с боеприпасами, — посетовал спортсмен.

— Как же мне с этим быть? — удивился Тойво.

— Да ты ешь, не стесняйся. Здесь только на один зуб.

Действительно, даже звук оков не сумел помешать организму возликовать и тут же закручиниться: кончилось, блин! Коньяк лишь усугубил: как же быстро кончилось!

— Слыхал, тебя казнить намереваются? — дождавшись, когда Антикайнен справится с едой, между делом поинтересовался Пааво.

— Ну, да, вообще-то, — пожал плечами Тойво. — Это у них запросто. Торжество справедливости.

— Суровое какое-то торжество. Ну, ладно, это мы еще посмотрим.

Потом они поговорили об успехах Нурми, как он бегал, с кем он бегал и где бегал. Бегал он много! Даже половину не рассказал — пришел начальник тюрьмы и вежливо, но решительно потребовал закончить свидание. После этого он потянул носом и начал недоуменно смотреть то на Пааво, то на Тойво. Рыбак рыбака видит издалека.

Так ничего не выяснив, он отправился провожать спортсмена, изредка его обнюхивая, как собака при встрече с непознанным. Антикайнена нюхать он не решился: вот была бы картина для вертухаев!

— Мы еще посмотрим! — на прощание сказал Нурми и отправился на тренировку.

Тойво позвякал кандалами ему в спину.

С подачи именитого спортсмена в отдельно взятом спортивном клубе, вдруг, собрались подписи под воззванием против смертной казни Антикайнена. Дальше — больше. Отдельные части шюцкора, из тех, что не стояли у самых государственных кормушек тоже подписали подобное же воззвание.

Сначала это дело хотели просто замять, но тут же подключился Красный Крест — а его, сколько ни мни, он только краснее становится. Понятное дело: Отто Куусинен настолько тесно сотрудничал с этой международной организацией, что краснее и левее других в то время быть не могло.

Адвокат не занимался сбором подписей, но вел статистику, намереваясь огласить ее в суде. Стихийно образовавшееся в Финляндии либеральное общество собрало 120 тысяч подписей против казни.

Некоторые люди, наиболее здравомыслящие, полагали, что все это дело — фальшивка. Как такое возможно, что совершивший свои преступления более тринадцати лет назад бандит преспокойно, никого не трогая, прожил в Финляндии все эти годы. Или его маниакальность проявилась именно тогда, а потом он начал вышивать крестиком и увлекаться строительством песочных замков? Или секретные службы в стране настолько хреново работают, что никак не могли словить ужасного маньячиллу?

Они подписывали меморандум, как свидетельство своего личного трезвого и здравого рассудка. Другие, наиболее радикальные — и таких хватало — ставили свои фамилии, как бы символизируя борьбу с нынешней властью. Третьи ставили просто так — из личной симпатии к сборщику или сборщице подписей.

Постепенно процесс, как Арвид и предполагал, перекинулся и на другие страны. Еще свежи были в памяти прогрессивных европейских умов события суда над поджигателем Рейхстага Димитровым, который устроили немецкие фашисты. То, что случилось в Берлине, было позором всей юриспруденции. То, что должно было произойти в Хельсинки, могло только подтвердить факт: система, блин, в жесточайшем кризисе. Антикайнена поддерживали. И, вероятно, в большей степени это происходило потому, что народ вполне разумно опасался, что то же самое может произойти и с каждым из них, случившись по несчастью оказаться в застенках режима.

В Париже, Стокгольме, Копенгагене прошли демонстрации в поддержку Тойво. Как ни странно, его поддерживали белоэмигранты и спортивные общества, а также все студенчество. Ветераны Первой Мировой войны, даже если не могли лично участвовать в маршах, ставили подписи под воззваниями.

Газетчики дружно влились в пропаганду, преследуя, конечно, свои иезуитские цели. Чем больше скандала, тем больше аудитория, тем больше баблосиков. Антикайнен сделался знаменитостью.

За океаном система судопроизводства переживала не самые лучшие дни. Только в 1929 году отменили закон, разрешающий вешать граждан за шею по личному распоряжению судьи. Судья, или, как его называли тогда, «чертова кукла», мог убить любого, кто ему просто не пришелся по нраву. Не своими руками, конечно, а руками охочих до этого людей. Ввели даже должность такую — «полицейский понятой». Организованные и вооруженные за казенный счет понятые громили трудовые лагеря отчаявшихся людей, скитающихся по Америке в поисках работы. Великая депрессия — это не прыгающий с окна небоскреба на мостовую Уолл-стрит банкир, это миллионы голодающих мужчин самого дееспособного возраста, их молодые жены и малолетние дети.

Больше всех, конечно, в США страдали эмигранты, в том числе и переселенцы с Финляндии. Их лишения, некогда преуспевающих земледельцев и деревопереработчиков, были просто ужасны. Протестовать было нельзя — понятые могли забить до смерти любого организатора. И тут на «помощь» пришел Антикайнен.

Власть решила: пусть будет какой-то неизвестный финн за океаном, чем последователи недорослей Бонни и Клайда, снискавших себе популярность истреблением полицейских, ограбление банков и швыряние деньгами.

Собираться в демонстрации в поддержку Тойво не возбранялось, и они проходили по всем крупным городам, а самая организованная и крупная манифестация состоялась в Нью-Йорке в ноябре 1935 года. Пожалуй, главной целью этих сборищ, помимо заявленной защиты Антикайнена, было то, что люди, в общем-то, достаточно разобщенные, смогли контактировать между собой.

Их разговоры, обсуждения и обмен слухами способствовал в немалой степени тому, что финны потянулись обратно в Европу. Да, что там, в Европу — они поехали в Советскую Россию. Продав за бесценок свой кров, погрузив на пароходы бездействующее оборудование, они отправлялись в Питер, то есть, конечно же — в Ленинград. И оттуда, получив от Советского правительства кредиты на организацию производства, они разъехались по Карелии и Ингерманландии. Почему-то близость к государственной границе былых финских граждан тогда власти не смущала. В Олонце и деревнях, в самом Петрозаводске начали создаваться коммуны переселенцев. Первый водопровод, несмотря на саботаж и откровенное вредительство революционеров-ленинцев, в Петрозаводске создали именно финские рабочие руки, объединенные в слесарные мастерские и инженерное управление.

И все знали об Антикайнене, его авторитет был велик. Не так, конечно, как у Сталина, но все же. Великий вождь и учитель разрешил пропагандистской машине немного покрутиться, склоняя на все лады имя «красного финна».

«Кто такой Тойво Антикайнен?» — спрашивали в Памире местного жителя, который помимо традиционного басмачества еще подрабатывает в каком-нибудь «аулкоме». Тот, сощурив глаза, укажет на горный пик. «Это», — скажет он. — «Тойво Антикайнен».

Действительно, назвали гору именем легендарного командира красных лыжников. Величественная скала, упирающаяся в небо, не так далеко от Пика Коммунизма. Авторитет!

Забирают с улицы несчастного колхозника, который, отчаявшись от трудодней, налакался сы-ма-гона и опал, как озимые, возле почтамта. «С какого колхоза?» — спрашивает возмущенная общественность и народная дружина. «С имени Тойво Антикайнена», — невнятно, но очень гордо отвечает колхозник.

Таких предприятий, носивших имя финского борца за мировую революцию, по всей стране Советский Союз было не один десяток. Авторитет!

Едет, подпрыгивая на ухабах, телега под управлением немытого возницы, лошадь испуганно озирается по сторонам. «Где, черт побери, эта улица?» — спрашивают они хором проезжающую мимо машину. «Какая, дядя?» — уточняет водитель, нажав на тормоза. «Улица имени Тойво Антикайнена». «Так за углом, валенок. Карту купи!» — степенно бросает шофер и поддает газу.

Во многих городах Советского Союза была такая улица. А кое-где и поныне есть. Авторитет!

Тойво превратился в живую легенду, а его имя символизировало «сопротивление фашизму в классовых битвах». Где нашли фашистов в Суоми? Наверно, не совсем внимательно смотрели замечательный фильм «За нашу Советскую Родину», где Олег Жаков с проницательным и мудрым взглядом предстал в образе финского патриота. «Мочи козлов!» — бросал клич экранный Антикайнен, и бойцы кричали: «Мочи!» А также зрители в кинозале повторяли на разные голоса: «Мочи!»

Литература тоже не заставила себя долго ждать. По заданию партии Геннадий Фиш написал повесть «Падение Кимасозера». Писатель, обладающий отменным коммунистическим чутьем, написал про лыжный поход, ни черта не соображая о таком способе передвижения, как лыжи. Да разве это было важно?

Важно было то, что в середине тридцать пятого года вряд ли нашелся бы в Советском Союзе, Европе и Соединенных Штатах Америки культурный человек, не знавший имя Тойво Антикайнена. Собирались такие культурные люди группой и гадали: повесят — не повесят, расстреляют — не расстреляют? Ставки, как водится, три к одному. Один — это на то, что оставят в живых.

Однако свидания с Антикайненом в тюрьме продолжали оставаться под запретом. Посещение Пааво Нурми было единственным исключением, и начальник тюрьмы подготовил распоряжение, чтобы до неудобного заключенного не мог добраться никто, какой бы звучной международной фамилией он, или, даже, она, ни обладали. Для свидания требовалось специальное разрешение министерства юстиции. Карманная организация правительства Финляндии прямого отказа никому не давала, но условия ставила такие, что жизни не хватило бы их выполнить.

Тойво узнавал о своей популярности от своего адвоката. Это было сначала. Потом приноровился и начал догадываться об очередном успешном сборе подписей за отмену смертной казни по тому, что его непременно сажали в карцер.

Антикайнен даже не спрашивал, отчего его снова тащат в сырой тесный каменный мешок. Значит, где-то опять требовали гуманного суда в его отношении.

Плохо было в карцере: питание совсем гадкое, нет возможности для привычной физической гимнастики, вечная полутьма, как в памятной ему по былому времени «преисподней». Душно было Тойво, и какая-то паника подбиралась, норовя забрать контроль над реальностью. Был бы Бокий поблизости — можно было предположить, что на него действует очередная шайтан-машина, но в Финляндии до такого пока еще не додумались.

Сами мероприятия, которые проходили по всему миру, для Тойво значили много, но не очень. Подписи собирают там, а он сидит здесь. Очень важно, что его не забывают, большую работу проделал старший товарищ и верный друг Куусинен. Но главное — это результат.

Как бы ни пытался сторожиться Антикайнен, однако при грамотной разработке ему не выжить. Не настолько он крут, чтобы не было кого-то круче его. Смерть от несчастного случая или от самоубийства — волна, конечно, подымется. Не миновать расследований, громких заявлений и тому подобное, но дело будет сделано. Волна имеет свойство также и спадать.

Тойво после гибели милой Лотты вовсе не боялся смерти, иной раз, впадая в отчаянье, даже хотел умереть. Но закончить жизнь в тюрьме — это несерьезно! Умереть можно на воле, умереть можно в борьбе, но умереть в застенках, как баран — с этим мириться было решительно невозможно. Он начал страшно бояться смерти. Вероятно, этому способствовало не такое уж редкое заключение его в карцер.

А в расследовании тем временем шли допросы свидетелей. Характерно было то, что все они свидетельствовали против Антикайнена. Считалось совершенно справедливым, что не было никого, кто бы давал показания за него.

Вновь выплыл «революционер» Саша Степанов и его жена. Эта пара обрела смысл в жизни. Их сочинения о том, насколько пагубен был Тойво с ранних лет, каким он стал и что может с ним произойти, почему-то были приобщены к обвинительным заключениям. Толстый Саша был преисполнен гордости, что справедливость в его лице имеет свой голос. Утренний стакан водки эту гордость потешно тешил.

— Сам бы его повесил, как собаку! — говорил он, закусив огурцом.

— И я бы его повесила! — соглашалась жена, занюхивая свою дозу рукавом халата. — У, вражина!

Закономерный итог перевоплощения политического борца в висельника. Вернее, не в того, кто висит, а в того, кто это дело делает. Как и многие другие они были в программе «Справедливая Финляндия», или «Суоми за справедливость».

Те, кто в эту самую «справедливость» истово верили, убеждали себя и других, что не может такой «зверюга» дышать с ними одним воздухом. Ну, а прочие, выходит, были против справедливости, против его торжества.

10. Суд

Арвид замечал, что Тойво нехорошо. Его несколько удивляло, что тот никак не воспринимает информацию о массовых акциях в его поддержку, проходящие в разных странах. К тому же на его юридический взгляд все обвинения против Антикайнена, мягко говоря, не вполне состоятельны.

Несмотря на огромную работу, которую провел следователь Юсси, прямых улик против его подзащитного не было. Самым серьезным обвинением было государственная измена. Да и то лишь потому, что, пожалуй, треть финнов и нефиннов, проживающих сейчас в стране, тоже запросто могли подпасть под эту статью. Настолько было размыто понятие «изменника», что могло сравниваться с другим обвинением в другой стране. До Арвида доходили слухи, что в Советской России набирает обороты кампания по выявлению «врагов народа». И «изменников», и «врагов» судят не по доказанным фактам, а по выдвинутым обвинениям.

Интересная ситуация оказалась вокруг дела «убийства крестьянина Исотало». Брат жертвы еще совсем недавно сидел в той же тюрьме, что и Антикайнен. Статью ему вменяли, связанную с военными преступлениями, и встретиться с ним не представлялось никакой возможности: перевели в другую крепость, то ли в Хяменлинна, то ли еще куда. Обвинение с Тойво, конечно, никто не снимал, но судебных перспектив в деле не было. С точки зрения современного права. Хотя, пес его знает, каким правом может воспользоваться местный судья.

Якобы организованные Антикайненом грабежи в Выборге не опознавались по датам. В основном, объективности ради, пытались сопоставить заявления об «реквизициях» с днями предполагаемого нахождения в городе Тойво. Субъективности ради не представлялось возможным назвать должность и полномочия красного финна. В гражданской войне он-то не участвовал!

И, наконец, откуда взялось сжигание на костре несчастного финского добровольца Марьониеми? Обвинение подкреплялось только слухами, которые текли из «добровольческой армии» Илмаринена. Отчего-то даже Саша Степанов божился и клялся, что такой поступок характеризует именно Антикайнена, как человека. Точнее, как людоеда и кровожадного убийцу. Перспектива? Да, блин, на усмотрение суда.

Арвид обрисовал всю эту картину Тойво, но тот никак не впечатлился. Только попросил доставить ему в камеру материалы для ознакомления, чтобы «знать о себе побольше». Но настроение у него все равно было подавленным.

— Как дела обстоят с вашими физическими упражнениями? — спросил адвокат, намереваясь поменять характер их сегодняшнего общения.

— Стараюсь не пропускать, а на прогулках бегаю, — пожал плечами Антикайнен.

Он действительно занимался каждый день, но уже по инерции. Понимал, что выбившись из системы, потом очень трудно будет в нее включиться снова. Однако ловил себя на мысли, что заставляет себя, хотя очень хочется махнуть на все рукой и залечь на топчан, отвернувшись лицом к стенке.

— Не понимаю, что с ним такое происходит, — адвокат по телефону рассказал своей Рут о ситуации.

— Так ты ему записку принеси от его любимой девушки, — сразу предложила та.

— Ну, так погибла она много лет назад, — ответил Арвид.

— Да, — Рут выразила сострадание одним тоном своего голоса. — Но ведь с кем-то он жил последнее время. Ну, не жил, а общался — дружил, одним словом.

Швед задумался, но ничего не придумалось. Он дышал в трубку и не мог представить, как найти эту загадочную девушку.

— Ладно, не дыши мне в ухо, я это дело разузнаю.

Не прошло и двух дней, как курьерской службой в номер Арвида принесли письмо, в котором было еще одно письмо. Внутренний конверт весьма маленького размера, вероятно, содержал весьма маленькую записку. И никаких подписей снаружи.

Ну, да ладно, может быть, это послание не будет столь нежелательным, нежели то, что не далее, как вчера, Арвид решив, что сейчас самый подходящий момент, вручил Антикайнену.

Это была маленькая записка от Лехти Корхонена, которую тот предложил во время памятного обеда в ресторане.

— Вот, — сказал вчера адвокат и, прячась, подал письмо. — Поступило предложение о сделке. Вероятно, имеется ввиду досудебная сделка. Не знаю, от кого эта записка, но вы, полагаю, все поймете.

Тойво взял конвертик, неодобрительно брякая цепью, двумя пальцами вытащил бумажку и развернул. Он долго глядел на два слова, написанные там, и методично задумчиво звякал кандалами. На лице его ничего не отражалось. Только железные звенья глухо и разочарованно нарушали своими звуками установившуюся тишину.

— Вы меня извините, в этом случае я всего лишь курьер, — Арвид чувствовал себя не вполне ловко. Да что там говорить, ему отчего-то сделалось совершенно стыдно, будто именно сейчас именно он предложил человеку Родину продать.

— Ты к ним имеешь отношение? — наконец, спросил Тойво и, не дожидаясь ответа, сам же себе возразил. — Вряд ли.

Он снова задумчиво побряцал цепью, а потом, стараясь, чтобы не звучать эмоционально, произнес:

— Мне никогда не нравилось манипулировать людьми. Но какое же должно быть чувство самоудовлетворения, когда самому удается воздействовать на человека-манипулятора. Знать, что даже на смертном одре тот будет вспоминать обо мне, как о том, кто ему не поддался. Пусть мое имя предадут забвению, но оно всегда будет стоять рядом с тем величием, которое не смогло в одном случае никак доказать свою избранность. И его величие будет от этого тускнеть и блекнуть.

Тойво замолчал, Арвид тоже не решился нарушать молчание.

— Должно быть такое чувство, — не шевелясь и не звякая кандалами, вдруг, сказал Антикайнен. — Но, знаешь, Арвид — его нет. Вообще, ничего нет.

— Еще раз приношу свои извинения, — не находя иных слов, проговорил адвокат.

— Да, ладно, чего уж там! — махнул рукой Тойво, и цепь отозвалась на это движение умиротворяющими звуками — о, как оковы, оказывается, могут реагировать! — Передай Лехти Корхонену мой привет. Думаю, он поймет и сам найдет надлежащие слова своему хозяину.

Маннергейм, если он стоял за этим процессом, вовсе не нуждался в тех деньгах, что ушли из его контроля — сколько времени-то прошло, уже оправился и как-то реабилитировался — ему важно поставить Антикайнена на колени. Как там: низменные страсти делают великого человека низменным?

Готовясь передать новое послание, Арвид пытался побороть смущение: как теперь объяснять новую записку? Детский сад какой-то. Однако по большому счету — тюрьма и есть детский сад, где дети подчиняются или пытаются как-то обмануть бдительных воспитателей. Просто кратность наказаний за проступки несоизмерима.

Передавая Тойво копии объемных томов его дела, адвокат, стеснительно пряча глаза в сторону, положил сверху маленький конверт, полученный через Рут.

— Опять досудебная сделка? — усмехнулся Антикайнен.

Может быть, конечно, Арвиду это только казалось, но после прошлой записки его клиент выглядел как-то по-другому. Вроде бы исчезла тоска во взгляде и обреченность в движениях. Он был в этом не уверен, поэтому решил не строить иллюзий.

— Я не знаю, — признался швед. — Это может быть все, что угодно.

Тойво вскрыл конверт и замер, пробежав глазами по нескольким строчкам, бывшим в письме. Замер и Арвид. Пес его знает, вдруг, там написано, чтобы «красный финн сдох, как собака». Или то, что ловить на воле больше нечего, так что лучше уж провести остаток жизни в тюрьме. Или неведомый автор сообщал о распаде Советского Союза и китайском доминировании в экономиках всех в мире стран.

— Мне — что, как честному пацану теперь пойти и застрелиться? — спросил Арвид.

— Откуда это? — спокойно спросил Тойво.

— С утренней почтой доставили, — ответил адвокат, но уточнил, чтобы было понятнее. — Через Красный Крест корреспонденция.

— Спасибо, — сказал Антикайнен и поднялся со стула.

Тотчас же набежали вертухаи, вероятно, на слух умеющие определять положение дел: угрожающее, или нет. Стоя без разрешения — это угроза, цепи в боевой позиции.

— Нет, нет, — поспешил встать Арвид. — Все в порядке. Мой клиент собирается отправится в камеру для изучения дела согласно положению о судебной системе в Финляндии.

Он посмотрел на Тойво: нет, не показалось ему — Антикайнен опять был тем, с кем ему доводилось общаться прежде. Уверенный в своей правоте, уверенный в своей силе, уверенный в своей вере, спокойный и уравновешенный. Ни тоски, ни обреченности не осталось и в помине.

Что же там было в том письме?

В камере Тойво вновь перечитал краткую записку, написанную незнакомым почерком. Ну, да, он не знал, как пишет Лииса. Но то, что это было послание от нее — не оставляло никакого сомнения.

«Никогда не сомневалась в тебе. Будь сильным. Я тебя дождусь. Ты — моя надежда».

И подпись: Лииса.

Да, так и есть: Toivo — значит «надежда». Вера, надежда и любовь — это то, что никакие тюрьмы в мире не могут отнять у человека. Да и вообще, ничто в этой вселенной не способно это отнять, разве что человек сам у себя.

Нельзя было, чтобы это письмо попало к вертухаям. Также нельзя было, чтобы адвокат его прочел. Записка была настолько личной, что чужие глаза могли расцениваться, как предательство.

Съесть? Глупо. Изорвать и смыть водой — неприемлемо. Подобранный на прогулке крохотный кусочек кварца — это при взаимодействии со стеной из неотесанного камня — искра. Из искры, как учил Вова Ленин, возгорится пламя.

Потратив на добычу огня всего несколько десятков минут, что на фоне всего заключения — сущие пустяки, Тойво сжег и записку, и конверт. Хотел еще что-нибудь сжечь, но под рукой ничего подходящего не нашлось. Не дело же судебное, право слово!

Бумага горела отчего-то долго и пламя было прозрачным. А на горевшем краешке письма плясали крохотные искорки, которые, если к ним долго и пристально присматриваться, вовсе не искорки, а каждая — это Лииса. Почему-то без одежды.

И сразу же пошли суды. Одни здесь, в Турку, другие — в Хельсинки. По эпизодам гос измены никуда не надо было ездить, вот по делу ритуального сожжения несчастного Марьониеми приходилось трястись на «черном вороне» в столицу.

По Исотало и Выборгу материалы были отправлены на дорасследование. Чего-то там не срасталось даже при удивительных натяжках финских властей.

Тойво повезло, что его вопреки всем нормам все время держали в одиночке. Ему никто не мешал заучивать обвинительные эпизоды, занимаясь физическими упражнениями. Как и раньше, бумаги и перо ему не выдавали. Но он приловчился маленьким куском камня-кварца царапать на каменной кладке стены значки, которые помогали вызывать в памяти целые страницы. Эту методику, так называемых «закладок», он перенял от своего адвоката, когда тот поделился опытом заучивания целых страниц юридических учебников, находясь на лыжне.

Судьи в каждом процессе были еще те! Словно бы братья-близнецы. Мантии и дурацкие локоны делали их похожими друг на друга, а манера поведения и так была всегда одна и та же. Понятно: рабочая этика, дресскод и прочее.

Арвид бился, как лев. Он применял на практике все знания, которые получил в университете, использовал обороты и хитрости ведения судебного процесса, подсмотренные им на других заседаниях, которые посещал для того, чтобы получить более точную картину: что ждать от того или другого судьи.

Суд, как это известно всем, что дышло — куда повернул, туда и вышло. Приговоры бывают всякие — вопреки логики, вопреки здравого смысла, да, вообще, вопреки самого, так сказать, закона. Чего в голову взбредет судье — то и насудит. Никто не в силах указывать ему, никто не может оспорить его приговор. Разве что другой судья в инстанции повыше. Однако ворон ворону глаз не выклюет. Это такая корпоративная этика.

Тойво очень быстро забыл фамилии этих людей в мантиях. Он их просто называл: судья Х — это в Хельсинки, судья П — это в Турку. Почему не «Т»? Трудно сказать, вероятно по ассоциации с другими сокращениями, например — «М» и «Ж».

Сначала Антикайнен соблюдал все правила приличия, принятые в постановках, именуемых «судебными процессами». Он вставал, когда требовали, он обращался непонятными словами «ваша честь», он замолкал, когда ему приказывали — словом, все по этикету. И судебные маршалы, что были в зале на побегушках, строго следили, чтобы Тойво и его адвокат, не приведи Господь, отошел от протокола.

Однако очень скоро он отметил странность. То, что требуют с него, зачастую не соблюдается противоположной стороной. Свидетели абсолютно позабыли выражение «ваша честь», могли кричать угрозы и вскакивали с места, когда им это заблагорассудится. Тоже самое делали государственные обвинители. Речи Олави Хонка каждый раз были настолько обширны, выводы из них — настолько сомнительны, что можно было диву даваться. Но судья это принимал и даже ловко трактовал.

Тойво удивлялся, что его не расстреляли после первых же заседаний. Да и Арвид выглядел несколько удрученным.

— Странная у них практика, — сказал он. — Не был к этому вполне готов. Хорошо, что удалось перевести на повторное слушание. Надо перенимать стратегию оппонентов. Тогда нас так просто взять будет нельзя. Точно?

— Ага, — уныло согласился Антикайнен. — Не взять.

Суд — это страшное изобретение государства. Подсудимому кажется, что все это лишь слова, причем, не вполне серьезные. А потом — бац, приговор. Конфискация, срок, а того и гляди — пожизненное. Всю серьезность начинают понимать с первой зуботычиной от вертухая. Все по настоящему, брат.

А судья? Радостно скачет перед зеркалом: отлично выполнил работу, человека на муки обрек? Или вся человечность у него в локоны ушла, мантией запахнулась, бумагами прошелестела? Да человек ли судья?

На повторные слушания Тойво, слегка поразмыслив, отправился с совершенно иным настроением, нежели до этого. Зачем позволять унижать себя и самому же унижаться? Да и Арвид выглядел совсем по-другому. Весь трепет перед судопроизводством у него куда-то делся.

— Встать. Суд идет, — квакнул помощник из своей клетки.

Все встали. Тойво позвенел кандалами, но не поднялся со своего места. Адвокат посмотрел на него с удивлением, но ничего не сказал. Вроде бы, даже, усмехнулся слегка.

— Всем встать, — увидев стремительно входящего судью П, снова квакнул помощник, но Антикайнен в ответ на эти слова, которые, безусловно были обращены к нему, только улыбнулся.

Судья сбился со своей иноходи и запутался в мантии. Он даже сначала не вполне понял, что происходит не так, но виду подавать не стал, только нахмурил еще сильнее свои и без того нахмуренные брови и вопросительно посмотрел на своего ассистента. Тот поглядел на маршала, и последний через прутья протиснул лицо к подсудимому.

— Встать, сукин сын! — прошипел он.

— А то что? Судья уйдет обратно, и суда не будет? — также прошипел ему Тойво.

Маршал высунул лицо из прутьев и почесал в затылке. А, действительно, что будет? Он с любопытством посмотрел на помощника. Тот с ужасом взглянул на мнущегося перед своей кафедрой П.

— Итак, неуважение к суду, — громко сказал судья и все-таки занял свое место. Он взял в руки деревянный молоток и стукнул им по столу. — Заседание начинается. Государство Финляндия против подсудимого Антикайнена.

Потом он взял в руки бумагу и, нацепив на нос очки в золотой оправе, прочитал несколько листков. Информации в прочитанном было мало, только ссылки на законодательство и номера и даты соответствующих статей.

Тут же дали слово обвинителю Хонка. Он вдохновенно наговорил бочку арестантов. Слушать его речь было скучно. В ответ выступил Арвид, но ему завершить свою речь как раз не удалось.

Олави хрипло выкрикнул какое-то возражение, потом, откашлявшись, повторил его более внятно. Судья возражение принял.

— А я не принимаю! — со своего места громко сказал Тойво.

Зрители в едином порыве шумно пошевелились на своих местах.

— Антикайнен, вам дадут слово в определенное время! — проронил со своего помоста П.

— Да что ты о себе возомнил, мужчина? — снизив голос до обычного, неожиданно проговорил подсудимый.

Публика опять дружно и заинтересовано пошевелилась.

Судья взял молоток и стукнул им, видимо, призывая к порядку.

— Я возражаю против подобного рода процесса, — не обращая ни на кого внимания, сказал Тойво. — Судья — заинтересованное лицо. Требую его замены. И, вообще, заявляю, что можно уничтожить меня, но нельзя уничтожить дело революции, которому принадлежит моя жизнь. Коммунизм победит! Интересы революции для меня — высший закон!

Арвид, услышав про революцию, чуть со стула не упал. Ему стало одновременно и смешно, и тревожно. Но ничего уже поделать было нельзя, поэтому он никак не пытался реагировать на ситуацию.

— Молчать! — судья молотком чуть не разнес стол.

— Молчать! — тонким голосом закричал помощник.

— Молчать! — взревел со своего места маршал.

— Шайбу! — возбудились болельщики.

Впрочем, не до болельщиков тут. В клетку к Тойво вломились прочие маршалы, рангом пониже, и повалили его на пол.

— Ага! — обрадовался обвинитель Хонка. — Знай наших!

Судья, побагровевший от бешенства, вприпрыжку убежал в свое судейское помещение. Эх, ему бы традиционное «судью на мыло!» прокричать, да никто не догадался.

— Заседание переносится! — нашелся помощник.

Суд оказался безобразно сорванным.

11. Новое поведение

Несмотря на почти секретный статус судейского заседания, скоро о нем узнали во всем городе. Ну, а лица заинтересованные узнали об этом почти сразу. И сразу в кабинете судьи раздался телефонный звонок.

— Ты, что это балаган устроил? — сказала ему трубка голосом, в котором отчетливо слышались нотки едва скрываемого бешенства.

— Я? — П даже задохнулся от возмущения: так с ним никто никогда не разговаривал. — Что?

— Не стоит быть настолько самоуверенным и тупым, — произнесла трубка. — Мы думаем, ты не справляешься. Отказывайся от дела.

— Как? — судья не мог подобрать подходящих слов. — Почему?

Ему сделалось душно, крупные капли пота выступили на лбу. Руки начали дрожать, а ноги подкашиваться. Несмотря на яркий весенний день на улице в его кабинете начала сгущаться какая-то темнота.

— Все, ты отстранен. Ждем письменной отставки не позднее сегодняшнего вечера, — трубка запикала гудками отбоя. На том конце прервали соединение.

П, стоящий возле своего рабочего стола, еле переставляя ноги, добрался до кожаного дивана и неловко опустился на него, весь какой-то скособоченный. Лицо его побагровело, рука освобождала пуговицы ворота сорочки, пальцы отчаянно боролись с маленькими кругляшками, рот широко открывался, ловя воздух.

Из темного угла на него смотрели сотни глаз, не мигая и достаточно кровожадно. Скорее, даже, плотоядно — так смотрит с дерева рысь, поджидая несчастную косулю, подходящую все ближе и ближе.

— Кто вы, что вам надо? — заплетающимся языком спросил судья.

В ответ раздалось только шипение и сдавленный смешок, будто кто-то прикрыл рот ладонью.

У П начали неметь ноги, и он почувствовал, как обмочился. То ли от страха, то ли от беспомощности. Он не обратил на это никакого внимания. Его занимали те немигающие взгляды, которые не позволяли ему встать и броситься к двери, чтобы позвать на помощь.

— Пощадите! — прошептал судья, еле шевеля ссохшимися губами.

«No quarter!» — донеслось до его слуха шелест сотен голосов. — «No mercy».

П застонал и заплакал. Он начал догадываться, что это пришли те, кого он судил за свою долгую судейскую жизнь. Пришли за ним. Впервые за долгие долгие годы он ощутил не свою полную божественную безнаказанность, а тоскливую безнадежность. За все придется платить! Все воздается, черт побери!

— А, — сказал судья, «изошел грязью и издох». Так рассказала уборщица, которая пришла вечером наводить порядок в этот кабинет.

— Скончался! — поправили ее судейские чиновники, внимавшие с трепетом и интересом.

— Ну, да, ну, да, — согласилась та. — Скончался. Весь в говне.

— Ух, ты! — цокали чиновники ртами и качали головами. — И рядом никого?

— Как же так — никого? — возмутилась уборщица. — Чертей полный кабинет. Кривляются, хихикают — насилу справилась.

И она начала истово креститься, поминая царя, отечество и, как водится, бога.

Судебный процесс слегка притормозился, потому что новому судье — новому П — нужно было время ознакомиться с делом и передать своему последователю свою прежнюю работу.

Тойво на несколько дней оставили в покое, Арвид укатил в Стокгольм.

Лежа на широкой кровати, смотря в потолок, он рассуждал:

— Когда Антикайнен не поднялся при появлении судьи, я слегка растерялся. Даже больше — испугался. Но потом, когда он начал вести себя не как подсудимый, а, наоборот, как обвинитель, я подумал: «А что ему, собственно говоря, терять?» На приговор это не повлияет. Смертный, либо пожизненное — не столь важно. Это в рядовых делах на судей смотрят, как на богов — может лишний годик впаять, а может и скостить. Молодец, Тойво — показал, чего на самом деле стоит этот процесс. Только вот едва не перегнул палку, начав говорить о Мировой революции. Я чуть со стула не упал, еле от смеха удержался. Но ничего — обошлось.

— Да, мужественный человек этот Антикайнен, — сказала Рут, подняв голову и опираясь о руку. — А где он жил до ареста? Говорят, на нелегальном положении. Но ведь так не бывает?

— Не бывает, — согласился Арвид. — И знаешь, что интересно? После его грандиозного лыжного похода он, кавалер Ордена в СССР, куда-то делся. Там мелькнет информация о нем, сям — но ничего конкретного. Будто для порядка, а самого Антикайнена и нет в помине. Легенда. Я пытался узнать, но тщетно.

— И что?

— Ну, спросил у него сам. А он отвечает, мол, мертвым был. Или «у мертвых был». Не расслышал. Что имел ввиду? Загадка.

Новый судья, не особо вдохновленный размытым делом о государственной измене, решил повторно рассмотреть убийство Исотало. К разбирательству присовокупили 69 свидетелей, которые давали показания, в той или иной манере обвиняющие Тойво.

— Взгляд у него был — я с ним накануне встретилась — как у волка. Готовился к убийству, — говорила упитанная женщина, утверждавшая, что она видела, как Антикайнен покидает Хельсинки.

— Все они, шюцкоровцы, нападали на людей и готовы были поубивать любого-каждого, — утверждал другой свидетель. — Покойный Исотало тоже был среди них, но потом покинул по идейным соображениям, пошел в крестьянство.

Допросили всех 69 человек, показания записали, и бригада следователей начала их вертеть так и эдак, чтоб устроило судью.

К слову, Арвид тоже нашел 20 свидетелей, которые показывали в пользу Антикайнена. Были среди них люди шюцкора, была знаменитость — бегун Нурми, но к допросу привлекли только троих.

Подавляющее преимущество в 23 раза не смогло одержать подавляющего превосходства — убедительных доказательств, что Исотало был убит лично Антикайненом, либо по его непосредственному приказу, так и не обнаружилось. Хонка с ненавистью смотрел на Рудлинга.

Пришлось вновь возвращаться к беспроигрышному варианту с государственной изменой. Но судья П делал это уже со всеми предосторожностями: обращался к подсудимому уважительно, не перебивал ни его, ни защитника, делал замечания прокурору, коли тот по привычке встревал не в свое выступление.

Процесс грозил продлиться много времени.

В Хельсинки дело тоже притормозилось.

Выборгские беспорядки, приписываемые Антикайнену, начали вскрывать неприятные факты создания концлагерей для карелов и ингерманландцев, о чем никто не хотел вспоминать. Вина в погромах никак не могла быть определена строго: виноваты «красные». Всегда всплывали не менее виновные «белые».

— Это был форс-мажор гражданской войны, — устало сказал судья Х.

Даже вездесущий обвинитель Хонка не нашел, чем этому определению возразить.

Итак, два дела были полностью закрыты. На молодого шведа в адвокатских кругах начали смотреть с уважением. Даже Корхонен позвонил поздравить, так и не дождавшись положительного ответа на свою записку.

— Молодец! — сказал он. — Отличная работа. Однако впереди еще много битв, так что пусть твой клиент не забывает нашего предложения.

Арвид пообещал, что в ближайшее время напомнит о предложении сделки, но сам мало верил, что Тойво все-таки проявит какую-то заинтересованность. Он уважал своего подзащитного, но не мог его понять, как бы ни пытался.

В последующих процессах на вопросы суда Антикайнен отвечал только по существу вопроса, проявляя немалое знание обстоятельств своего дела, включающие свидетельские показания, ссылки на Закон и уголовное право. Он сумел выучить все ключевые моменты, на которые ему указал адвокат, и достаточно логично ссылался на них.

В Хельсинки началось рассмотрение дела о гибели курсанта Марьониеми. Пикировка Арвида и Хонка по поводу законности нахождения несчастного молодого парня, добровольца, на территории Советской Карелии достигла такого накала, что на суд начали приходить незадействованные финские адвокаты и молодые люди прокурорского корпуса. Для них это было учебным пособием и гимнастикой ума. О том, что судят «людоеда», как его представляли все газеты, они как-то позабыли.

Ввиду особой важности этого процесса Антикайнена перевели из крепости Турку в крепость Хельсингфорс. Одиночных камер хватало и там. Арвид тоже переехал в столицу.

Осень 35 года была дождливой, обещая слякотную зиму, что для прибрежного портового города было не в новинку.

Я рисую на бумаге одиночество свое.

В подворотне дождик плачет, и меня к себе зовет.

Серый плащ и серый зонт я возьму с собой во двор.

Мы друг друга успокоим и останемся вдвоем.

Серый дождь, завтра ты уйдешь.

Унося печаль, закрывая дверь.

Серый дождь, серый дождь.

Условия для Тойво не изменились: никаких свиданий, отсутствие писчей бумаги и карандаша, возможность получать книги из тюремной библиотеки. Сыростью пропитались каменные стены, тюремная роба не спасала от приступов лихорадки. Единственным способом борьбы с полным упадком всех сил были физические упражнения. Тойво настолько проникся уважением к неведомому белочеху Гусаку, автору методики, что даже иной раз принимался разговаривать с ним.

— Если бы хоть разочек в сауну сходить, — говорил он призрачному Гусаку. — Кости надо прогреть, а то полное безобразие получается: сыро, как в могиле.

— Так ты же в тюрьме, стало быть все человеческое тебе должно быть чуждо, — сам же отвечал за своего собеседника.

— И жить не очень хочется, а еще умирать совсем не хочется.

— Вот и шевелись, гоняй кровь по сосудам, напрягай мышцу — чувствуй, что жив пока.

— Эх, чувствую.

Антикайнен напрягался в статических усилиях возле стенки, хватался за прутья решетки и поднимал ноги, изнуряя мышцы пресса. Потом сидел, бессильно опустив руки между колен, тяжело дыша и тупо глядя в угол.

— Тойво! — раздался голос, который он сразу же узнал.

— Игги, — ответил арестант, не поднимая головы. — Ты?

— Я, брат!

— Ну, как там возле Сампо? — спросил Антикайнен.

— Сампо может быть возле каждого.

Тойво огляделся: ни Гусака, ни, понятное дело, иеромонаха Игги в камере не было. Только он и серый дождь на воле. Но почему-то сделалось теплее. Приятное тепло шло, казалось, откуда-то изнутри его организма. Вероятно, потому что вспомнил о своем товарище по несчастью в Соловецкой тюрьме. Надо чаще обращаться в памяти к своим боевым друзьям, тем, кто всегда в трудную минуту приходил на помощь, тем, на кого можно было положиться. От мыслей про них теплеет на душе.

Несмотря на то, что покинул он своих боевых товарищей не по-пацански, но, как уже не раз говорил сам себе, никогда их не предавал.

— Не забывай своих друзей, — сказал голос Игги. — Помощь друг другу — вот что такое дружба.

— Ага, друг познается в беде, — ответил Тойво старой, как мир, истиной.

В детстве друзья — это те, с кем тебе интересно играть. В юношестве — те, кто тебе помогает и кому помогаешь ты. Во взрослом уже возрасте — те, кем ты дорожишь и стараешься не беспокоить своими проблемами. Правда, существует к этому периоду жизни одно немаловажное уточнение — друзья все равно придут на помощь, если деваться больше некуда.

На суде начались слушания свидетелей по делу об Марьониеми. Выступали родители молодого добровольца, говорили об идее, о долге и прочую пургу. Их понять было можно: что власть им наплела, то они и приняли. А коммерческую составляющую финского вторжения в Карелию 1922 года они не вспоминали, и то, что его бросили свои же драпавшие со всех ног товарищи — тоже.

Потом потянулись какие-то ветераны тех боевых действий. Они все, в основном, говорили одно и то же. Все знали Антикайнена в лицо, все были наслышаны о его чудовищной жестокости.

— Позвольте мне слово! — сказал с места Тойво, когда закончилось одно из выступлений. Обращение «ваша честь» он намеренно избегал. — Хочу внести предложение.

— Вам будет дано слово в конце заседания! — гневно встрял обвинитель Хонка. — Если вам хватит наглости говорить после таких ужасных обвинений.

— Протестую! — сразу же подключился Арвид. — Обвинитель навязывает свое мнение окружающим, в том числе и суду.

Х тяжело вздохнул, досадливо хлопнул молотком по столу, огляделся по сторонам и нехотя выдавил из себя:

— Протест принимается. Что-за предложение?

— Позвольте его озвучит мой адвокат после краткой беседы со мной? — спросил Тойво.

Судья вяло махнул рукой: валяйте, консультируйтесь.

Арвид, которому приходилось сидеть на некотором расстоянии от клетки с подсудимым, во мгновение ока оказался рядом.

— Свидетели, — прошептал ему Антикайнен, прикрывши рот руками, чтобы никто не смог даже по губам прочитать его слова. — Они должны быть с обеих сторон.

Адвокат просветлел лицом, словно бы найдя выход в сложной юридической ситуации, которая начала складываться на процессе.

— Браво, — сказал он своему клиенту и вернулся на место.

— Ваша честь! — торжественно, как глашатай, провозгласил швед. Он не позволял себе отклоняться от судебной этики даже в случае очевидного произвола со стороны судьи. — Прошу включить в судебное разбирательство опрос свидетелей со стороны защиты.

— Это абсурд! — взвился Хонка — даже из штанов своих чуть не выпрыгнул. — У защиты нет свидетелей! И быть… не может!!!

После слова «быть» он сделал театральную паузу и отрицательно помахал кривым указательным пальцем, поворачиваясь по сторонам — видимо, чтобы все болельщики, то есть, конечно, зрители увидали. Зал взорвался аплодисментами. Правда, непонятно было, кому они доставались.

Судья начал, как молотобоец, стучать своим молотком. Тойво усмехнулся, Арвид показал ему большой палец, Хонка пускал слюни и пузыри.

В общем, суд на сегодня закончился — Х ушел на консультацию.

— Вспомните всех — решительно всех! — на прощание сказал швед, подойдя к клетке.

— Так они все там! — Тойво кивнул головой куда-то направо.

— Всех! — свирепо прошипел Арвид, оттесняемый маршалами.

На следующий день Антикайнен по памяти назвал людей, которые бы могли быть весьма ценными свидетелями. Вспоминая своих товарищей, ему на память пришел почему-то Крокодил. Как он там живет, враг по детству, герой войны, Георгиевский кавалер, калека-сторож на службе у санитарно-курортного ведомства НКВД?

Он никогда не считал Крокодила своим другом, но после последней встречи проникся к нему величайшим уважением — какой широкой души человек! Не озлобленный и не сломленный всеми невзгодами, что выпали на его долю.

Арвид записал всех на листок, дополнив информацией, которую он посчитал полезной. Получился большой список. Во всяком случае, не меньше, чем привлеченных к делу прокурором Хонкой.

— Если предположить, что опять будет один к двадцати трем, то все равно неплохо! — подытожил адвокат. — Они не смогут замять наше требование.

Действительно — законность финской агрессии возле карельского Кимасозера не была утверждена судебными инстанциями. Также, как и противодействующие им финские курсанты Школы Красных командиров — тоже не подлежали юридическому определению. В общем, та еще бодяга. Если есть одни свидетели, то должны быть и другие. Не Свидетели Иеговы, конечно.

Судья принял у Арвида список и, почесав репу — лицо у него было такой формы — отправил бумагу по инстанциям.

Он знал, что такое финские инстанции — беспредельная бюрократия, в основном, движимая самой сильной движущей силой бюрократии, то есть, увы, женщинами. Арвид этого пока не знал, зато, также, как и Х, прекрасно знал Тойво.

«Кури бамбук, ребята!» — сказал судья и укатил в Швейцарию в отпуск.

«Кури бамбук, ребята!» — сказал Антикайнен и заказал в камеру миллион книг для чтения.

«Пойду-ка я покурю бамбук», — осторожно сказал Арвид, бесплодно поотбивав пороги министерств и ведомств. И, наняв за деньгу малую студента-юриста местного университета, помчался на крыльях любви в Швецию к своей Рут. Студент-юрист наловчился узнавать о ходе бумаг в течении полчаса, а остальное время курил бамбук, радуясь удачному приработку.

12. Трясина

Чтобы идти в ногу со временем, то есть, не выявлять принародно явную пробуксовку и судебной, и государственной систем Финляндии, для Антикайнена начали придумывать разные мероприятия. Например, опознание свидетелями.

Тойво ставили в один ряд вместе с каким-то сомнительными мужиками, ярко их освещали, а в темноту напротив выпускали свидетеля. Тот, слегка пообвыкнув в непривычной для себя обстановке, тыкал пальцем в сторону опознанного им субъекта и кричал:

— Вот он, вражина!

Свидетелей было много, поэтому занимались этим весьма плотно, но с перерывом на обед. Были вскрыты неизвестные доселе эпизоды насилий, ограблений и побоев. Конечно, все это уже приписывалось не Антикайнену, а вешалось на его сотоварищей по опознанию: тех брали из тюрьмы, либо из каких-нибудь кутузок по разнарядке. Может быть, самому процессу против «красного финна» это никак не помогало, но зато повысило процент раскрываемости прочих преступлений.

Однажды, невозмутимый доселе Тойво не выдержал и спросил у своих следователей:

— Вы, часом, ничего не попутали?

Те, конечно, не признались и ответили, как учили в полицейских школах:

— Молчать!

Женщины, с кем в ряд стоял Антикайнен, крайне неприязненно смотрели на него. Видимо этими своими взглядами они и выдали «вражину» — все свидетели со стопроцентной уверенностью опознали «людоеда».

В остальное время, когда удавалось занять свою одиночную камеру, Тойво читал. Не все время, конечно — он старательно каждый день отрабатывал свою обязательную физкультурную программу — но «глотал» книги одну за другой.

Тюремный библиотекарь, снабжающий его литературой, пользуясь рассеянностью вертухая, спросил:

— Зачем так много книг? Глаза испортятся.

Антикайнен ответил, нисколько не пытаясь казаться заумным или спесивым:

— Понимаешь, друг — когда я читаю, за мной никто не гонится. Когда я читаю, я сам в погоне.

Он сделал паузу и добавил:

— В погоне за Господом.

Судья Х уже вернулся из Швейцарии, уже закончились Рождественские каникулы, а чиновники Министерства Иностранных дел отписывались от судебных предписаний. Одна женщина отвечала в конце установленного законом времени, мол, «так как это не родственники» то нет оснований. Другая, через свой срок, писала, мол, «в судебном предписании не указаны точные почтовые адреса».

Они просто выполняли свою работу. Это у них принято так: на службе — ты без эмоций, без чувств, без половых признаков. Все остается дома. Мужчины-чиновники Министерства Иностранных дел всему этому только учатся.

Неизвестно сколько бы времени такое безобразие продлилось, но тут в дело вмешался всемогущий фельдмаршал.

— Чё там с судом? — как-то в задумчивости спросил он секретаря.

— А ни чё! — радостно отрапортовал тот, внутренне холодея от ужаса.

— А бабки?

— Не отжали пока.

Тот же момент шмелем в покои влетел бледный Лехти Корхонен.

— Ты чё там, шмель бледный, мышей не ловишь?

— Абырвалг, — ответил адвокат, приближенный к правительству.

— В чем сложности?

Вместо ответа Лехти подал супер-начальнику телефонную трубку и ловкими пальцами отбил на аппарате желаемый номер.

Фельдмаршал не удивился, откашлялся для приличия и сказал спокойным вежливым голосом:

«Убью, суки!»

Нет, конечно, с министром иностранных дел он разговаривал обыденно официально: про семью, про детей, про погоду. А в конце добавил, чтобы перестали тянуть с судебными предписаниями. Смешно даже. Право слово, не так уж это и сложно!

На следующий день студент-юрист с удивлением узнал, что запрос готов и нужно лишь оформить его на гербовой бумаге. Через полчаса он доложился Арвиду, а уже через сутки тот подписывал эту самую гербовую бумагу, нечаянно указав в графе «принимающая сторона» свой адрес в Стокгольме.

В Советскую Россию ушла судебная повестка с ворохом прилепленных к ней разрешительных и гарантийных бумаг. В тот же миг копия с аналогичным содержимым улетела Куусинену от Международной организации Красный Крест. И если бы этого сделано не было, то первая официальная бумага затерялась бы в коридорах испуганной власти. Там тоже сидели чиновники, вся суть работы — да, вообще, существования — состояло в запретительной системе. Чиновник чиновника видит издалека, как рыбак, понимаешь, рыбака. Зачем брать на себя ответственность, если ее можно делегировать. Коллективно разрешить всегда безопасней, к тому же ловким финтом любое разрешение фактически превратить в запрет.

Но тут на пути бюрократической машины встал друг Антикайнена — Отто Куусинен. Его фамилия имела вес и влияние в кулуарах коммунистической партийной иерархии.

— Ай, да адвокат! — восхитился он хватке Рудлинга. — Ну, теперь посмотрим, как вы сможете смертный приговор выписать!

Еще не закончилась зима 1936 года, как в судебную инстанцию Финляндии вылетела бумага, которая оглашала список, так сказать Советской делегации, ее полномочия и права. Копия с дополнениями тут же была доставлена в отделение Красного Креста в Стокгольме. И дополнения эти были, увы, безрадостными.

Арвид поделился этой информацией с Тойво, добавив, что он очень сожалеет.

Несколько ключевых фигур лыжного похода оказались вне досягаемости. Если Тойво Вяхя, превратившись в Ивана Петрова, отправился командиром погранотряда на Дальний Восток, то с другими было все печально.

Трудно было представить русского пограничника-командира с жутким финским акцентом возле границы с милитаристской Японией. Однако после дела «Треста», где в поимке британского шпиона Райли Вяхя сыграл непоследнюю роль, его таким образом спрятали.

А не убили.

В июне 1935 года погиб Оскари Кумпу. В год, предсказанный ему шепотом ветра в подземелье Андрусовской пустоши. В то, что великолепный спортсмен, участник Олимпиады в Стокгольме, утонул в июне в узкой речке Олонке, верилось с трудом. Вернее, вовсе не верилось. Похороненный с почестями на живописном полуострове, который огибала та же Олонка, его имя быстро исчезало из летописей и всяческих хронологий.

Канули в безвестность после арестов по надуманным обвинениям прочие участники лыжного рейда, былые товарищи по Школе Красных финских командиров и спортивному обществу «Красная звезда».

Эти сведения потрясли Тойво. Он не понимал, что творится в стране?

Получили разрешения на посещение финского суда в качестве свидетелей всего четыре человека. И все они должны были прибыть первоначально почему-то в Стокгольм. Всего четыре человека против нескольких десятков со стороны обвинения. Ну, хоть что-то.

Антикайнен бы рад предстоящей встрече с боевыми товарищами, хоть с двумя — но какими!

Симо Суси — былой адъютант, ныне командир Красной Армии.

Ханнес Ярвимяки — боец их отряда, теперь директор бумажной фабрики в городе Кондопога.

Ну, и еще парочка, которая может поведать суду много полезного.

Степан Иванов — житель Кимасозера, возчик обоза. Тот мужичок, что встретился их отряду на подступах к Кимасозеру. Вероятно, так и живет на прежнем месте, может, и трудится возчиком до сих пор.

Федор Муйсин — фельдшер из Кимасозера, вредный и противный местный житель. По склочности не уступал, пожалуй, самой вредной бабке в деревне. У него провел последнюю ночь Тойво перед тем, как податься в бега. У этого фельдшера он тайно похитил камфорный спирт, с помощью которого запалил старый екатерининский дом, приспособленный под склад, где на чердаке прятался несчастный Марьониеми.

И у Суси, и у Ярвимяки в Финляндии остались родственники, с кем они не виделись, пожалуй, с самого отхода, с 1918 года. В Стокгольме им легче организовать встречу, нежели здесь, в Суоми, где пропаганда сделала из всех коммунистов — оборотней.

Тойво был рад за своих товарищей и очень подавлен в связи со смертью своего, пожалуй, лучшего друга — великана Оскари Кумпу. Вряд ли, конечно, власти дозволят поговорить с Симо и Ханнесом, но придется довериться адвокату, который может быть их переговорщиком.

— Спасибо! — сказал Тойво, когда, наконец, Арвид прибыл на беседу в комнату допросов. Он долго и проникновенно жал шведу руку, едва не проронив скупую мужскую слезу.

— Да, что там! — ответил Рудлинг, проронивший-таки скупую мужскую слезу.

Он объяснил, что все свидетели сейчас живут в дип-представительстве в Стокгольме, но в назначенный судом день будут в Хельсинки.

— Суси и Ярвимяки очень растроганы, потому что встречались со своими близкими родственниками, которых не видели уже давным-давно, — рассказал Арвид. — А Иванов и Муйсин маленькими перебежками передвигаются вокруг своего жилища и хлопают глазами. Иванов, вроде бы, восхищен, а Муйсин чему-то очень недоволен.

Еще неделя понадобилась на то, чтобы назначить слушания свидетелей со стороны защиты. Первым, почему-то пригласили фельдшера, назначив тому переводчиком бывшего переселенца из южной Карелии. Но те плохо понимали друг друга. Оба говорили по-карельски, но диалекты были настолько несхожи, что опять нужно было срочно искать грамотного выходца из Средней Карелии.

Нашли одного, тот на радостях изрядно нарезался и, судя по всему, неминуемо должен был убежать в запой. Нашли другую, та от страха перед публикой не могла шевелить языком. Тогда по наводке Антикайнена через своего адвоката обратились к семье великого Пааво Нурми — у того были родственники в Кимасозеро. Сам бегун, конечно, отсутствовал, зато один из его двоюродных или даже троюродных братьев, работающий в лицее, запросто мог говорить на том диалекте. Несмотря на то, что он увлекался творчеством опального Эйно Лейно, его утвердили за вполне приемлемое жалованье.

И он начал переводить, а Федор Муйсин — говорить.

— Сгорел склад, — сказал фельдшер, когда ему дали слово. Потом перешел на русский язык, которым владел едва ли лучше финского. — Наши уже ушли. А труп на пожарище остался.

Ему предложили говорить на родном языке, а переводчик эту просьбу передал.

— А ты чьих-то будешь? — поинтересовался Федор.

— Ну, племянник Ритвы, — объяснил тот, почему-то смущаясь.

— То-то я смотрю — лицо знакомое! — обрадовался Муйсин. — У нее еще племянник есть — бегун местный. А ты, стало быть, тот, что однажды у нас пословицы записывал.

— Вам бы суду отвечать, — напомнил переводчик.

— Ага, отвечу, только привет тебе от всех детишек передам. Хорошо ты у нас поработал.

Судья, устав от пустых непонятных разговоров, стукнул молотком и потребовал говорить по существу.

— Что можете сообщить по факту дела о подсудимом Антикайнене? — строго сказал он.

Толмач перевел и от себя добавил:

— Дети мне помогали в моей работе.

— Ага, особенно тот, что родился после твоего поспешного бегства, — криво ухмыльнулся фельдшер. — Ну, так, вот — наши ушли, а пожар кончился, там тело и оказалось.

— Кто это — наши? — не утерпел Хонка. — Красные, белые или какого иного цвета?

— Ваш цвет, гражданин хороший, мне не ведом, — повернулся к нему Федор. — Голубой, наверно.

В зале раздались смешки. Однако они были не вполне уместны: все прокуратуры облюбовали себе небесный цвет для формы. Или — уместны? Кто знает?

Выступление фельдшера для окружающих было тяжелым. Переводчик старательно переводил, люди в зале напрягались, пытаясь сдержать смех. Х было не до смеха, то ли чувство юмора у него притупилось, то ли на работе было нельзя. Впрочем, и Хонка не смеялся: на все его вопросы ответы получались просто обескураживающими.

— Кто первым увидел труп? — спросил прокурор.

— Мы все первыми увидели, как вы говорите, труп. Всей деревней Кимасозеро, — пожал плечами Федор. — На пожарище обнаружился, как и положено в таком случае, в позе спортсмена.

— Что за «поза спортсмена»? — удивился Х.

— Ну, спортсмена, который сгорел, — объяснил фельдшер и для наглядности показал эту самую позу.

— А! — догадался Хонка. — Поза боксера?

— Может, и так — вам видней, — сразу согласился Федор. — Только такие у нас не водятся.

Весь опрос свидетеля со стороны прокуратуры сводился к тому, видел ли кто из селян, как сжигали несчастного Марьониеми?

Все уточнения со стороны защиты заключали в себе выяснение хронологии событий.

Фельдшер отвечал очень уверенно, иной раз даже начинало казаться, что это именно он сам и сжег финского курсанта. Переводчик переводил вдохновенно, видимо, опасаясь, что подлый Федор опять поднимет тему его давнего визита в деревню. Однако всем было не до него с его далекими прегрешениями по молодости.

И Хонка, и Арвид старательно делали записи со слов свидетеля. И, судя по их лицам, выводы у адвоката были вполне удовлетворительными, чего нельзя было сказать про прокурора. А фельдшер к концу слушания умудрился запутать всех.

— Кто же сжег финского курсанта? — спросил судья.

— А он сам себя и сжег, — без смущения ответил Федор. — Выронил папироску изо рта по пьяному делу и спалил весь дом.

— Неправда, — воскликнули с места родственники покойного. — Антти не курил.

— Ну, вот, ваша правда — сразу согласился фельдшер. — Может, и не курил. По трезвому делу они никто не курят. Спортсмены и все такое. А вот когда мы хоронили нашего учителя, которому ваши спортсмены, голову проломили, так трезвых среди них не было. Курили, как паровозы, и еще нас всех обещали тут же закопать.

— Протестую! — взвился Хонка.

Х побагровел, а потом сделался смертельно бледным. Тойво это заметил, он перевел взгляд на адвоката: заметил ли тот? От внимания Арвида смена цвета высочайшего трибуна тоже не осталась без внимания.

«Ну, понеслось», — безрадостно подумал Антикайнен.

«Вот и приплыли», — также уныло подумал Рудлинг.

О предвзятости судей ходят легенды, но с этим ничего не поделать и приходится с этим сосуществовать, как с приступом мигрени под конец рабочего дня. Понятное дело, Х истово ненавидел Тойво. Теперь же он проникся лютой неприязнью к простодушному едкому фельдшеру из деревни Кимасозеро. Тот ни разу в своей деревенской жизни не сталкивался с судейской тяжбой, поэтому не испытывал к судье ни трепета, ни особого пиетета. Такой же мужик, только парик да платье на себя натянул!

— Была ли у подсудимого Антикайнена причина, чтобы сжечь курсанта Марьониеми? — четко выговаривая каждое слово, спросил судья.

Арвид рукой непроизвольно прикрыл глаза, Тойво грустно звякнул кандалами.

— Я не понимаю вопроса, — вдруг, ответил Федор, когда переводчик закончил переводить.

— Вам повторить вопрос? — зловеще проговорил Х.

Фельдшер посмотрел вокруг себя, только мельком остановившись взглядом на Антикайнене, словно собираясь с мыслями.

— Вопрос-то я слышал хорошо, — внезапно на правильном финском языке сказал он. — Только вот постановка его неправильная. Я не буду на него отвечать.

Арвид отнял руки от лба и посмотрел на простоватого, вроде бы, фельдшера.

— Вы обязаны ответить! — не повышая голоса, но с очень неприятной интонацией заявил судья.

— А это уж я сам буду решать, — также на финском ответил Федор. — Никаких ответов, порочащих меня, либо товарища Антикайнена, вы не дождетесь. Я хозяин своему слову. Даже, когда выпимши.

Конечно, вопрос судьи был из разряда подленьких. Если ответ на него — «не было причин», суд немедленно делает вывод о том, что Марьониеми сожгли без причин, просто с поленом перепутали. В случае, если что-то упоминалось о некоей причине, то немедленно делается вывод о виновности подсудимого. При любом раскладе выявляется очень веское доказательство тяжкого преступления.

Фельдшер показал себя на суде не с самой лучшей стороны. Так заявила финская пресса, особенно акцентируя внимание на последние на тот день слова Муйсина.

«Мы — карелы, стало быть, не очень сговорчивы. Разве что вы пытать будете. Будете?»

Пытки были объявлены заурядным явлением в новой Советской действительности. А карелы — так это, вообще, чмо. Или чмы. Безкультурные и неуравновешенные хамы.

— Что такой хмурый? — поинтересовался у адвоката Тойво, когда им позволили после заседания переговорить.

— Да стесняюсь сказать, — вздохнул Арвид.

— Валяй, чего уж там.

— Вас, скорее всего, расстреляют, — сказал швед.

— Или повесят, — добавил Антикайнен.

— Или повесят, — согласился тот.

Суд — это трясина. Кого-то затягивает насмерть, кто-то чудом выбирается, лишившись всех своих сил. Но никто после суда не остается таким, как до него. Все жертвы делаются «судимыми» — и это уже не просто.

13. Весы качаются

После триумфального выступления фельдшера Феди для восстановления кислотно-щелочного баланса у зрителей и болельщиков пара дней слушались выступления добровольцев «освободительной армии», которые пучили глаза и дули щеки, расписывая те идеи гуманизма и демократии, культуры и прогресса, которые они хотели нести в отсталые карельские деревни.

Впрочем, про «демократию» они не упоминали, этот лозунг гораздо позднее развили американцы, сбрасывая бомбы на мирное население Югославии. Теперь-то каждый дурак знает: методика демократии — это бомба с бомбардировщика.

Однако никакого резонанса выступления ветеранов не вызвали. Они напрочь забывали о коммерческой составляющей своего похода, не могли вспомнить, где и когда принимали «присягу», как таковую, после которой им разрешалось пользоваться стрелковым оружием в корыстных сугубо военных целях.

Болельщики и зрители вспоминали шоу фельдшера Феди и скучали. Дело действительно шло к решению о расстреле. Адвокат отчаянно пытался привлечь внимание Х к процессу, но тот погрузился в какой-то свой судебный транс и на что-то здравомыслящее реагировать перестал. Газеты предполагали дату казни, некоторые посетители пивных заведений заключали пари на определенный день.

Настала очередь выступать второму свидетелю, Ханнесу Ярвимяки. Переводчика для него, как понятно, не требовалось.

Сначала он долго и с чувством делал различные жесты сидевшему в клетке Антикайнену, смахивая слезы с уголков глаз. Маршалы немедленно пристали к нему с замечаниями, но он на них плевал.

— Слышь, ты! Пока судья не пришел, волен делать любые жесты.

Маршал позеленел от радости и больше с замечаниями не приставал. Только зыркал из своего угла, как обиженный школьник на учителя.

Тойво в ответ лишь кивал, позвякивая своими цепями. Чертовски приятно было видеть слегка раздобревшего, но все равно могучего боевого товарища.

Исполнив положенный ритуал с приседанием после того, как свершилось восхождение судьи на трибуну, болельщики замерли, предвкушая: что новый оратор нам готовит?

— Дорогие товарищи! — начал Ханнес, когда ему дали слово. — А также собравшаяся здесь буржуазия! По существу сегодняшнего дела мне бы хотелось на правах свидетеля внести некоторую ясность.

Х нахмурился, а Хонка приготовился залаять со своего места. Но Ярвимяки, для которого по долгу службы приходилось выступать перед самыми различными и самыми многочисленными аудиториями, продолжил, нимало не смущаясь.

— Обнаруженное нами мертвое тело со всеми признаками умертвения от удушья и дыма, позднее поврежденное огнем, будучи живым издало несколько криков, а потом, видимо, лишилось чувств. Вопли его были услышаны сбежавшими на пожар красноармейцами. Кто кричит? Точнее — кто кричал? Командиры провели перекличку, расставляя бойцов на подачу воды для тушения. Все шиши были на одно лицо. Простите — просто налицо. Собравшиеся жители тоже потерь не обнаружили, за исключением тех, которых ранее убили лахтарит. Простите, финские добровольцы, как вы их называете.

Тойво отметил про себя, что о его отсутствии Ханнес не упомянул. Может, изначально считали, что это он сгорел?

— Перед организованным выходом красноармейцев из Кимасозера поутру было сделано опознание мертвого тела. Никто его не опознал. Решили похоронить его силами местных жителей. Но у тех сил не хватило до прихода финских войск выкопать надлежащую могилу.

Свидетеля Ярвимяки слушали очень внимательно, не перебивая и не мешая выкриками.

— И закончить свое предварительное выступление мне бы хотелось словами: я очень надеюсь, чтобы финскому правосудию не мешали ложные настроения, типа «торжества справедливости» или «политической воли».

Зрители на своих местах зашевелились. Окончание речи было откровенно охальным. За это можно было получить пенальти от суда за, якобы, «неуважение». Но Х проглотил все рвавшиеся у него слова, ограничившись вопросом:

— И куда, хотелось бы знать, делось тело?

— А никуда оно не делось, — охотно сообщил Ханнес. — Его забрали с собой финские добровольцы, но где-то в лесу выронили. Может, не нарочно, может, нарочно. Несмотря на то, что оно было помещено в ящик весьма внушительных размеров, в деревенской аптеке не нашлось достаточного количества формальдегида, чтобы предотвратить все нежелательные последствия транспортировки покойного на длительное расстояние.

— Почему ящик был большой, а не обычный гроб, какие даже в такой деревне, как Кимасозеро, можно без труда сыскать? — спросил судья.

— На это есть только одна причина, и я вам ее скажу, — ответил Ярвимяки. — Руки у покойного были вытянуты перед собой, и не было решительно никакой возможности их вправить.

Родственники несчастного Марьониеми женского пола всхлипнули.

— Так где же само тело? — это спросил кто-то из болельщиков.

Судья тотчас же гневно стукнул молотком. Свидетель лишь вздохнул.

Но вопрос повис в воздухе, и с ним надо было что-то делать. Прокурор поднял руку, испрашивая разрешения. Х уныло кивнул ему головой.

— Можете ли вы ответить, где тело? — спросил Хонка.

Трудно было постичь государственного обвинителя: может, он знал, где находятся останки несчастного курсанта-добровольца. А, может быть, пытался это выяснить.

— Могу! — неожиданно ответил Ханнес. — У нас по этому делу тоже проводилось свое расследование.

Сказав так, он посмотрел на Тойво. Тот понял, что это расследование было непосредственно связано с ним. Точнее, его пропажей из Кимасозера. Антикайнен кивнул своему товарищу, и тот продолжил.

— Тело было обнаружено финским дозором, после чего и была выдвинута версия о сожжении бойца на костре и поедании его» красными» веняроттут».

— Ах! — вскрикнули в зале, а судья достал из кармана под мантией платок и промокнул им пот со лба. Доставал он долго, шелестя своей накидкой, но зал молчал. Вот бы он (зал) взорвался, если бы, положим, Х нечаянно выудил бы для вполне приземленных целей свое, так сказать, очень нижнее белье.

— Следы зубов на теле покойного натолкнули дозор именно на эти мысли, в то самое время, как оставить их могли дикие звери из дикого леса, — выждав, как и все, пока судья не набалуется с носовым платком, сказал Ханнес. — Словом, господин судья, нет тела — нет дела!

Болельщики зашевелились, как единая возмущенная общность: откуда такая дерзость у советских подданных на чужой финской территории.

Оттуда, мой мальчик, как сказал бы Остап Бендер. То, что делает небожителями любого судью, иной раз позволяется и обычным, так сказать, гражданам. Неприкосновенности бывают разные, в том числе и дипломатические.

Можно приехать в чужую страну и начать там безобразничать. Когда же пресловутая возмущенная общественность направит по следам бесчинств строгих полицаев, и те незамедлительно «сядут на хвост», то именно дипломатическая неприкосновенность позволит расхохотаться в лицо блюстителям законности и порядка: на-ко-ся — выкуси!

И потом также зловеще хохотать вплоть до границы, куда незамедлительно вывезут и сдадут с рук на руки тамошним властям. Вот там, как раз, и заканчивается эта самая дипломатическая неприкосновенность. Получите, что полагается!

Четверке свидетелей по делу Антикайнена по выезду из Советской России дали обыкновенные паспорта установленной формы, однако в сопровождающих бумагах с гербовой печатью обнаружилась некая пояснительная надпись о том, что «податели сего являются законными представителями Министерства Иностранных Дел СССР со всеми вытекающими из этого обстоятельствами». То есть, в случае непредвиденных обстоятельств все свидетели приравниваются к младшему персоналу дипломатической службы и по сути неприкосновенны.

Такая вот вырисовывалась картина.

И Х об этом узнал одним из первых. А, узнав, проглотил все свое негодование, успокаивая себя мыслью: «Ну, и что! Они божественны лишь временно, я божественен по жизни!»

Но другие-то этого не знали! Судье, на которого страна и правительство возложило такие надежды, было неприятно это осознавать.

Зато четырем гражданам Советского Союза, оказавшимся в стенах суда в Хельсинки, было вольготно и радостно. Если бы только можно было с боевым командиром Антикайненом этим кайфом поделиться!

Но у него была другая участь: либо казнь на рассвете, либо пожизненный приговор на закате.

После суда Арвид ободряюще кивнул головой Тойво: а ведь смертный приговор уже не так очевиден. Ай, да молодец директор советской фабрики!

Самое неприятное в судебных тяжбах — это домыслы. Все пытаются предугадать приговор: и подсудимый, и его адвокат, и даже обвинение. Хотя, по большому счету, последним волноваться вовсе незачем — они в любом случае ничего не теряют. Защита гадает, как на кофейной гуще, просчитывая и настроение судьи, и общую практику по таким делам, и еще что-то, неведомое обычным смертным. Ну, а подсудимый просто сходит с ума.

Пути Господни неисповедимы. В гордыне своей судьи считают себя не менее значимыми. Тойво еще помнил, чем все это оборачивается в том, другом мире. Точнее, в другой войне — войне мертвых. И это знание если и не обнадеживало, то помогало сохранять спокойствие и уверенность в себе и своих товарищах.

Третий свидетель, возчик Степан Иванов, оказался совсем неразговорчивым. На вопросы прокурора, адвоката и даже судьи отвечал односложно.

Видел, как финны посадили жителей деревни в подвал для последующей казни. Видел изувеченный труп местного учителя, которого новая власть сдернула прямо с урока. Видел Антикайнена и его бойцов. Видел бой. Видел бегство финнов. Видел сгоревшего в складе человека. Видел отступление оккупантов. Эх, война, так ее и растак!

Но в уточнении хронологии событий сведения его были весьма ценными. Арвид, сопоставляя все «за» и «против», приходил к весьма оптимистичному выводу: Антикайнена казнить не за что.

А Х в очередном перерыве заседаний сделал звонок коллеге в Турку. Судья П вяло ответил о том, как протекает его семейная жизнь, какова погода и, вообще, обстановка, но оживился при переходе на тему Антикайненена.

— Вы видели, как он на нас смотрит? — спросил он. И, не дожидаясь ответа, проговорил. — Считает, гад, что это он нас судит.

— Да, — согласился Х. — Никакого уважения.

— Слушайте, коллега, да повесте его — таких только вешать и надо, — предложил П, нисколько не меняя интонации, будто разговаривая про пальто и вешалку. — У меня дело политическое, мне нельзя было. А у вас — уголовка. Вам и карты в руки.

— Почему вам нельзя? — удивился Х.

— Ну, так Димитрова в Германии даже фашисты не смогли казнить. А этих парней в нерешительности обвинить никак нельзя. Поэтому и в Финляндии смертный приговор по политической статье не прокатит. Это только русские своих расстреливают за политику, ну, так дикий и отсталый народ, черт бы их побрал.

Х немного подумал, а потом спросил:

— Так вы тоже считаете, что Антикайнена надо повесить?

— И я, и верховное руководство. Да народу такая казнь — только радость доставит. Людишки-то по природе своей кровожадные.

Наконец, настал день, когда в суде появился Симо Суси, самое доверенное лицо Антикайнена в том диверсионном походе. Встретившись предварительно с адвокатом, он предложил:

— Я бы хотел сегодня очень рассчитывать на Вас.

Арвид не успел ничего сказать в ответ, только кивнув в согласии головой, как Симо продолжил.

— Вам надо побольше привлекать к себе внимание, часто и долго выступать, обращаться ко мне с вопросами, которые не требуют развернутого ответа. Вам понятно?

Адвокат хотел, было, что-то добавить, но Суси снова заговорил.

— Так надо. Все, что требовалось, наши товарищи уже рассказали. Я здесь совсем не для этого, — сказал он. — Постарайтесь, чтобы Хонка вступил с вами в разглагольствования. Поддержите его речи, пусть подольше мелет языком. Чем больше времени мне позволят быть в зале, тем полезнее это будет для товарища Антикайнена.

Арвид только плечами пожал, пообещав сделать все возможное. Он понимал, что Симо — кадровый офицер Красной Армии, но не стрельбу же он собирается открыть в суде, право слово!

Тойво был очень рад увидеть своего былого адъютанта. Суси с того времени совсем не изменился — не потолстел, не похудел, все также удивленно смотрел вокруг своими круглыми, как у ребенка глазами.

Еще радостнее ему сделалось, когда обратил внимание на правую руку Симо, точнее — на подвижность пальцев, большого и указательного. Они смыкались и размыкались так, словно Суси работал на ключе радиопередатчика. Антикайнен попытался представить, что так отображаются точки и тире азбуки Морзе.

«Ку-ку», — отстукивали пальцы Симо.

«Ку-ку», — ответил Тойво, нечаянно звякнув кандалами.

Оба они обернулись по сторонам, удостоверяясь, что никто более на их манипуляции внимания не обратил.

«Как?» — спросил Симо.

«Жив», — признался Антикайнен и, посмотрев на своего собеседника, подмигнул.

Тот мигнул в ответ и улыбнулся, тотчас же отбарабанив пальцами фразу.

«Будут менять Тайми. По тебе вопрос закрыт. Думай. На хвосты Тайми упасть».

«Уже. Даты?»

«Адвокат. Позднее».

Они пользовали азбуку Морзе на русском языке. Требовалось постоянно быть в напряжении, чтобы не шевелить губами, читая слово по буквам. Беседа протекала медленно, зачастую прерываясь, когда Симо выполнял свой судебный долг. Однако выступал он четко, лаконично и по существу — как командир Рабоче-Крестьянской Красной Армии. Да и Арвид очень активно дополнял показания, чем вызывал ответную реакцию у обвинителя Хонка.

«Бранд работает тебе», — отбил Суси. «Бранд» — это кличка друга Тойво, Куусинена.

«Бокий?» — поинтересовался Антикайнен.

«Может быть», — сообщил Симо и подтвердил. — «Ага».

Стало быть, у кого-то еще был интерес к нему, кого они сами не знали.

«Как получилось Кумпу?»

Суси некоторое время не мог ответить. Вероятно, слов не было описать, как все это произошло. Наконец, он отбил пальцами.

«Не похоже несчастный случай. Нас гробят».

«Кто?»

«Система».

Тойво покивал головой. Революция всегда питалась своими детьми.

«Через адвоката свои потребности».

«Продумаю. Сообщу».

Он еще хотел что-то сообщить, но тут судья сподобился на вопросы к нему. Ничего, конечно, толкового не спросил, поэтому ничего толкового Тойво не ответил.

«Держись, брат», — на прощанье отбил Симо.

«Тоже, брат», — ответил ему Тойво и покачал головой.

Заседание подошло к концу. Антикайнен смотрел прямо в глаза своему товарищу, словно бы прощаясь. Да, так, в общем-то, и вышло. Еще пару раз привлекали свидетельствовать Степана и Федора, на этом судья удовлетворился.

Все советские свидетели вернулись в Россию. Их провожал в Стокгольме Арвид, который чувствовал свою причастность к делу освобождения Антикайнена больше, чем когда бы то ни было. На его взгляд это уже не было рядовое судебное разбирательство, международный статус лишь подчеркивал важность его работы.

— Дорогие товарищи, — сказал он на прощанье, стараясь перенять форму общения советских граждан между собой. — Мне бы хотелось, чтобы вы были одними из первых, кто узнает о решении суда, каким бы оно не было. Но с вашей помощью, я уверен, теперь мы добьемся отмены казни. Ну, а дальше посмотрим.

Они расстались, тепло попрощавшись. Больше увидеться им не довелось. Рудлинг предпринял попытку найти их через двадцать лет, будучи уже преуспевающим адвокатом, но ни к чему это не привело. Дело Антикайнена и его товарищей по лыжному диверсионному походу — очень нежелательное дело. Черт его знает — почему?

На фельдшера Федора настучали соседи по деревне Кимасозеро в 1937 году. Вернее, стучали-то они и раньше — уж больно склочный и непримиримый характер был у Муйсина — но то, что он шпиён, выяснили лишь через год по его возвращению из заграничной поездки. Его били в местечковом НКВД, но как-то увлеклись: Федор не умел держать язык за зубами, а потом, когда зубы все выбили — не умел просто молчать. Молодые парни, гордые своей миссией выявления врагов народа, забили фельдшера до смерти. Почет им за это и персональные пенсии по старости лет.

А вот возчика Степана доставили живым в Петрозаводск. Его байки в деревенском кругу о буржуйской жизни, мелкие сувенирчики со Стокгольма, да и, вообще, появившееся, откуда ни возьмись, достоинство, насторожило соседей. Те насторожили НКВД. Возчика забрали одновременно с фельдшером. Сувенирчики забрали стукачи. В марте 1938 года его расстреляли в урочище Сандармох. Распределили положить в одну яму с неким директором Кондопожской бумажной фабрики. Степан долго смотрел на невзрачного мужичка с затравленным взглядом, когда их гнали на гибель. «Ты не Ханнес», — наконец, сказал он. «И я им говорил то же самое», — ответил мужичок и заплакал. 21 марта 1938 года все их простреленные тела закопали в безымянную могилу.

Ханнеса Ярвимяки, якобы банального шпиёна, расстреляли вместе с прочими десятками шпиёнов 21 марта 1938 года. Однако за год с лишним до этого, вернувшись со Стокгольма, Ханнес огляделся по сторонам. Хотя он по состоянию здоровья и не закончил Высшую Интернациональную Школу Красных командиров, но навыки анализа обстановки и способность к выживанию никуда не потерял. Сначала исчезла его семья, будто бы на празднование Нового года где-то в Карпатах. Почему Карпаты? Да и что это такое Карпаты? Это место, где недалеко жил герой Котовский. А, ну тогда ладно.

В июне 1937 года его обвинили в обычных обвинениях, несовместимых с жизнью в советском обществе. Через три недели выгнали из Компартии, а уже ночью приехали с арестом. Ханнес, деликатный человек, опытный и умелый хозяйственник, положил всю арестантскую команду в числе пять молодых парней, гордых своей миссией выявления врагов народа, а сам укатил на «черном вороне» в неизвестном направлении. Не получилось почета и персональных пенсий по старости лет.

Говорят, расстреляли Ханнеса Ярвимяки 21 марта 1938. Может, и расстреляли. Как и красного командира Симо Суси.

14 января 1938 года на закрытом процессе военного трибунала командира полка Суси разжаловали, лишили всех государственных наград и той же ночью привели в исполнение приговор: расстрелять, как изменника Родины.

Симо, вернувшись с процесса его друга Антикайнена, долго и почти секретно беседовал с Отто Куусиненом. Секретно — потому что на рыбалке на Онежском озере, почти — потому что не скрывались на этой рыбалке. Затем он отбыл по месту службы, в Белоруссию. Тут же ощутил вокруг себя некий вакуум, что вполне характерно в человеческом обществе касательно изгоев. Вроде бы все, как прежде, но люди что-то чувствуют и сторонятся, либо чураются. Можно забить на это и жить-поживать, пока нежданно не придут арестовывать.

Симо развелся с женой, та немедленно с детьми уехала в неизвестном направлении, сам Суси стал на службе проводить дни и ночи напролет. Извелся весь, лишь наивный взгляд круглых глаз остался прежним.

Осенью за ним пришли. Полк был в поле, поэтому брать его решили в офицерском общежитии. Но Симо, как обычно, был на службе — вне своего дежурства. Он обнаружился на полевом наблюдательном пункте, пустынном по предутреннему времени. НП окружили отделение вооруженных молодых людей гордых своей миссией выявления врагов народа, а внутрь с пистолетами наизготове вошли три офицера с синими околышами на фуражках. Больше они оттуда не вышли.

Да и, вообще, никто из НП и его окрестностей не вышел. Обломились почет и персональные пенсии по старости лет.

Сначала предутренний покой разорвал звук взрыва, бабахнувший по периметру полевого наблюдательного пункта. Все вооруженные автоматами молодые люди разлетелись по разным частям света, и сами собой расчленились. Трудно потом оказалось собрать их в пристойном для торжественных похорон виде.

Тут же раздалось два хлопка выстрела из козырного модного пистолета марки Lahti L-35, созданных всего лишь 28 января 1936 года в количестве 2500 стволов. Да и то — не в Советском Союзе. Поднятые по тревоге бойцы и офицеры нашли в землянке два офицерских тела с пулевыми отверстиями в области сердца, третье тело показывало всем вошедшим свой сизый язык, вывалившийся изо рта, слегка покачиваясь в петле. Рядом валялись фуражки с синими околышами.

Ну, а сам Симо аннигилировался. Вероятно, как и положено специалисту- подрывнику, кем он и был все это время.

Красные финны, потерявшие свою Родину в 1918 году, конечно, приспособились к своему новому дому, верно служили, трудились — но и только. Все корни остались в Суоми. Их Родина осталась там, где родственники и дорогие люди. А здесь, в Советской России — всего лишь работа. Поэтому никакой розовой идеи о безусловном доверии правящему классу не было. Если кто-то пришел, чтобы назвать тебя врагом, то и его можно объявить врагом. Естественный процесс.

Так учили в Интернациональной Школе Красных командиров. Такие знания закладывались ранее в финском шюцкоре. Без активного сопротивления ни один красный финн-военный не сдался карателям из силовых структур Советской России образца 30-х годов прошлого века.

Может, потому так мало информации открыто о столь заметных людях, творивших новое время в Советском Союзе?

14. Приговор

Суды с переменным успехом продолжались до самой весны 1937 года. Теперь уже никто из пьющих и выпивающих обывателей не могли быть уверены в своих ставках на судьбу Антикайнена. Сам же Рудлинг был убежден в том, что до смертного приговора дело не дойдет.

Тойво тоже изрядно пресытило беспокойство о завтрашнем дне — может, и беспокоиться уже не стоит? А самое главное — его раздражали кандалы. С ними приходилось, как особо опасному преступнику, выходить за пределы своей камеры, и несмотря на всякие ухищрения, типа прокладочек, следы на запястьях были очевидны и весьма болезненны.

Х теперь сохранял на всем протяжении судебного заседания мертвое выражение лица. Точнее, лицо, как у мертвого — в его, судейском, представлении. Получалось весьма впечатляюще. Свидетель Саша Степанов даже перестал брать в зал свою жену — тоже свидетельницу. Та, по обыкновению откушав вечером крепленного вина до полуобморочного состояния, после заседаний перед сном начала метаться в полубреду. Ей мнились мертвые глаза, глядящие из-под облупившихся обоев.

Наконец, в мае 1937 года, сразу же после праздника, было объявлено, весьма торжественно, что суд закончил свою работу, и днем позже будет объявлен смертный приговор.

— Как это? — одновременно удивились Рудлинг, Хонка и сам Х.

Секретарь, зачитавший постановление, отчаянно закашлялся, покраснел, побелел, а потом потерял дар речи.

Обвинитель, защитник и судья в недоумении посмотрели на Тойво, будто он в чем-то провинился. Антикайнен глубоко вздохнул и пожал плечами.

— Ну-ка, дай сюда бумагу! — злобно прошипел Х и, водрузив на нос очки, перечитал строки протокола, беззвучно шевеля губами. Затем хмыкнул и произнес. — Нету здесь приговора. Есть только дата. Завтра будет смертный приговор.

Мгновенно осознав, что сказал лишнего, добавил, сплюнув:

— Тьфу ты! Завтра последнее заседание.

Позднее, будучи в комнате допросов, Арвид не стал распространяться о перспективах, не произнес и положенных в таком случае каких-то успокоительных речей. Что-то занимало его голову, и он это мучительно пытался вспомнить.

— Ладно, не переживай, — сказал Тойво. — Завтра споем «Пятнадцать человек на сундук мертвеца».

— Йо-хо-хо, и бутылка рому, — непроизвольно продолжил Рудлинг и внезапно хлопнул себя по лбу. — Вспомнил! Тобой интересовался некто Глеб. Обещал помощь и содействие.

— Эх, словно черт из табакерки, — вздохнул Антикайнен. — Видно, мое дело и вправду дрянь. Что нужно Бокию?

Арвид опять приложил руку ко лбу и, будто из внезапного прозрения памяти, проговорил:

— Не деньги важны, главное — знание и опыт. Если вы согласны ими поделиться, то он предпримет все усилия, чтобы вытащить из тюрьмы.

Тойво задумался.

Вероятно, Бокий перешел на новый уровень в своих поисках. Как он давным-давно рассуждал о чистоте крови? Наверно снова уперся именно в это. Видать, не все в этом мире достигается силой и могуществом.

— Ладно, — сказал Антикайнен. — Положим, у меня безвыходная ситуация, я соглашусь. А дальше что?

— Я подам объявление в газету «Хельсингин саномат» о продаже славянского шкафа, — удивляясь сам себе, ответил Арвид.

— Валяй, подавай! — махнул рукой Тойво. — Только вопрос: как он тебя зацепил?

— Хоть убей — не знаю, — испуганно проговорил адвокат. — Просто всплыло все это в голове — и все тут.

Тем же днем Рудлинг подал объявление, но, увы, на этом дело и закончилось, не получив никакого дальнейшего развития.

В начале 1937 года Глеба Бокия арестовали руководимые Трилиссером люди. Так что информация из Финляндии о готовности к сотрудничеству Антикайнена до него не дошла. А сам товарищ Глеб вышел на другой уровень.

В день суда вокруг здания, где проходил процесс, столпилось много зевак с разными плакатами. Кто-то требовал повесить «красную собаку», кто-то ратовал за «свободу северному Димитрову», кто-то провозглашал «правительство в отставку», а кто-то — «Зенит — чемпион». Многочисленная неаккредитованная в суд корреспондентская братия что-то записывала в свои блокноты, подглядывая через плечо друг к другу. Словом, все развлекались.

Х, размявшись доброй рюмкой коньяку, влил в себя несколько сырых яичных желтков, старательно прополоскал содовым раствором горло и проделал несколько упражнений на голосовые связки. Предстояло много говорить. Точнее — читать.

Когда все формальности были соблюдены, болельщики расселись в зале вместе с защитником и обвинителем, а сам Антикайнен занял свою привычную клетку, Х испросил у подсудимого «последнее слово».

Тойво, по такому торжественному случаю одетый в белоснежную сорочку, костюм с бабочкой, однако — в кандалах, поднялся и обратился ко всем собравшимся.

— Дорогие господа буржуи! У каждого человека есть много поступков, в которых он раскаивается по соображениям совести. Так вот, ныне совесть у меня чиста!

И дальше «всемирная революция», «коммунистические идеи живут и побеждают», «свобода, равенство и братство», «мир, труд, май», «no pasaran», а также «эн пуэбло, унидо, ама сэ равенсидо».

— Закончить же свою речь я бы хотел своими словами и словами из песни, — на одном дыхании продолжил Тойво. — Любой приговор я приму с высоко поднятой головой. Можно судить меня, но нельзя — революцию. Это мои слова. Ну, а слова песни просты. Подхватывайте, кто знает.

Болельщики думали, что Антикайнен непременно завоет «Интернационал», «Марсельезу», или «Мурку», на худой конец, но их постигло разочарование.

Shapes of things before my eyes

Just teach me to despise

Will time make men more wise?

Here within my lonely frame

My eyes just hurt my brain

But will it seem the same?

Come tomorrow, will I be older?

Come tomorrow, may be a soldier

Come tomorrow, may I be bolder than today?

Now the trees are almost green

But will they still be seen

When time and tide have been?[2]

Никто не подхватил, лишь Олави Хонка хотел, было, подпеть, да на него посмотрели строго, и он устыдился своего порыва.

Х осуждающе и, как будто, с ненавистью оглядел всех собравшихся в зале, потом кивнул маршалу, и тот, безымянный, усадил Тойво на место.

— По закону Финской республики рассматривалось дело против Тойво Антикайнена, обвиняемого по статье 1 УК пункт 2, параграф 3, - начал он. Далее перечислялась сама статья. — Стакан-лимон-выйди-вон.

Конечно, никто хлопать в ладоши не собирался. Все болельщики медленно, но неизбежно проваливались в летаргический сон, убиваемые словами нового алфавита, состоящего из буквы закона. Или — букв закона.

— А также, — гавкнул Х. — Согласно статьи 4 УК пункта 5, параграфа 6 обвинение в совершении преступления, нарушающем упомянутые артикли, в которых говорится: дым-валит-тебе-водить.

Тойво в изнеможении уронил руки, и те громко звякнули кандалами. Безымянный маршал в испуге схватился за пистолет и начал оглядываться, бешено сопя.

Когда чтение дела, обвинительного и фактически установленного, пошло на третий час, суд объявил перерыв.

— Антракт, негодяи, — по правилам жанра должен был объявить секретарь, но он ограничился глубокомысленным молчанием и табличкой: «Объявляется перерыв». Время перерыва не упоминалось.

Х немедленно умчался в свою каморку, где минут десять сморкался и кашлял, время от времени припадая к стакану с коньяком. Зрители с унылыми и помятыми лицами разошлись по туалетам и курилкам. Антикайнена намертво прикрутили к решетке, предотвращая любую попытку к бегству или сну. Про то, что ему, может быть, тоже требовалось зайти в туалетную комнату, даже не вспоминалось.

В буфете создалась очередь, наиболее продвинутые участники процесса украдкой доставали из карманов флаконы со спиртосодержащими жидкостями и тут же вливали в себя порции, емкостью в глоток или, даже, два. Все, теперь можно было дальше приобщаться к Закону и внимать эту самую букву закона, будь она неладна!

Второй акт начался с ритуального входа судьи, визгливого восклицания секретаря «Встать, суд идет» и грохота отодвигаемых скамеек. Х не стал тратить драгоценное время для обозрения собравшихся, а просто поднялся с места, открыв перед собой увесистую папку приговора.

— Судом усматривается нарушение статьи 7 УК, пункта 8, параграфа 9, в которых говорится: эники-беники-судокаме-аус-бау-драмане-фикус-пикус-драматикус-бумс.

Это было самое длинное и самое сухое положение из всех сводов закона, которое понять простому и разумному человеку было решительно невозможно.

Далее шло перечисление показаний свидетелей, в основном — обвинительных. Про Советских представителей Х упомянул очень быстро и без особого внимания к их словам. Потом были перечислены какие-то цифры, какие-то характеристики — это оказались сводки погоды за интересуемый период 1922 года.

Арвид поймал взгляд Тойво и еле заметно покачал головой. Ну, вот, а он так надеялся, что с него, наконец, снимут опостылевшие кандалы — смертникам, оказывается, положено до самой казни носить цепи. Антикайнен вздохнул и кивнул своему адвокату в ответ. Потом пожал плечами: дело-то житейское.

Перерыв объявлялся еще один раз. Тойво доходчиво объяснил безымянному маршалу, что сейчас откроет все свои шлюзы, и зал суда смоет к едрене фене. Просьбу удовлетворили, а в туалете к нему пробился Арвид, несмотря на протесты и активное противоборство со стороны слуг. Имеется ввиду — слуг закона. Тогда шокеры еще не были распространены и популярны по причине того, что человеческий ум еще не настолько проникся почтением к государственной стратегии, что, в основном, изобретал прогрессивные штучки-дрючки. А с вялым маханием дубинок Рудлинг без труда справился.

— Это еще не конец! — сказал он, стараясь не повышать голоса. — Вы поняли? Не конец!

И ушел в зал суда, размазывая по щеке кровь от ужалившего его безымянного маршала.

— Нет, не конец, — прошептал ему в спину Тойво и занялся тем делом, ради которого, собственно говоря, и пришел в эту уединенную комнату. Он облегченно простонал. — Фашистыыы!

По лицу взобравшегося на свой пьедестал Х всем стало понятно: грядет финал. Близок приговор. Болельщики проснулись, безымянные маршалы напряглись.

Судья еще несколько десятков минут пословоблудил, потом прервался и строгим взглядом над стеклами очков обвел всех собравшихся.

— На основании всего вышесказанного суд объявляет приговор.

Все перестали дышать, лишь Тойво ухмыльнулся.

— Смертная казнь через повешение.

Болельщики оживились, заерзали по своим скамьям, кто-то начал переговариваться, кто-то, не сдержавшись, воскликнул «браво», кто-то попытался похлопать в ладоши. Аккредитованные журналисты — все, как один, встали в низкие стойки, чтобы стартануть в свои сенсации, едва только Х поспешно скроется в двери комнаты заседаний.

Антикайнен посмотрел на людей в зале — ни одного сочувствующего лица, за исключением, конечно, подавленного Арвида.

— Это неправда. Правда в том, что моих единомышленников сюда просто не допустили, — прошептал он, словно убеждая себя. — Я не один. А эти не ведают, что творят.

За всеобщим ажиотажем никто не обратил внимание на бормотание судьи, который прошелестел, что приговор вступает в законную силу через установленный законом срок. А потом Х убежал к коньяку, удобной кушетке и надоедливому телефону.

«Все это лишь работа. Не стоит к ней относиться очень серьезно».

Точно, вот только приговоренный к смертной казни такое объяснение как-то не очень разделяет. Ну, да кто к нему прислушается, блин! Суд суров, но, черт побери, справедлив!

Вопреки ожиданию неизбежных переживаний Тойво не ощущал. Он чувствовал себя неплохо. Ни страха, ни каких-то волнений. Подумаешь, смертная казнь!

Зато прочие, так сказать, люди, с кем ему приходилось общаться — вертухаи, администрация тюрьмы, обслуживающий персонаж из зэков, начали сторониться его, как чумного. Даже Арвид, когда на следующий день пришел с визитом, прятал глаза, словно чувствуя свою великую вину.

— Ну, как там Х себя чувствует? — вместо приветствия спросил Тойво.

— А вы представляете, как он может в таком случае себя ощущать? — в тон ему поинтересовался Рудлинг.

— Не-а, — честно признался Антикайнен.

— Вот и я не представляю себе, каково может быть душевное состояние у человека, который совершил должностное преступление, влекущее за собой смерть другого человека.

Тойво вспомнил, что в далекие-предалекие времена судья, приговоривший к смерти, должен был сам свой приговор и осуществить. Однако вслух об этом говорить не стал.

— Ладно, битва проиграна, — сказал Арвид. — Но не война. У меня есть время, чтобы подготовить бумаги в Верховный суд.

— Ворон ворону глаз не выклюет, — пожал плечами Антикайнен.

— Не в нашем случае, — возразил адвокат.

Специально проинструктированные люди выходили к рабочим Турку и Хельсинки, предлагая им выразить свое несогласие с действием властей. В Польше происходило то же самое, как и во Франции и Великобритании. Выделяемые Куусиненом деньги подпитывали простой народ, а, случись поблизости достаточно тупой полицейский, козыряющий своей властью, акции приобретали угрожающий для порядка размах.

В Швеции и Норвегии, как уже сложилось испокон веков, реагировать не спешили. Впрочем, на проявление какой-то солидарности в этих странах никто и не рассчитывал. Стихийность возникает лишь тогда, когда ее направляют. В противном случае, как и все в природе, она стремится к равновесию. Прошли времена шведов и норвежцев, когда с ними считались, как с грозной и решительной силой. Да и были ли такие времена вовсе?

Чем меньше времени оставалось до вступления приговора Х в свою законную силу, тем больше Рудлинг полагал, что судья, проявив чудовищное вероломство в отношении юридического права, повел себя, как слабый и трусливый человек — не богоподобный, как это кажется обывателю. Воля человека, наделенного большой властью, направила действия Х в угодном тому направлении, однако вся ответственность по приговору ляжет на плечи тех, кто будет рассматривать — или не будет рассматривать — апелляцию в Верховный суд.

В народах все громче звучали голоса об отмене несправедливого приговора, наиболее радикально настроенные молодые спортивные люди требовали вовсе: «Свободу Антикайнену!» К возмущенным грядущей смертной казнью присоединилась Америка.

Правительства многих стран прекрасно понимали, во что это может вылиться: в еврейские погромы. Пойдут молодчики громить магазины, под шумок будут перемещаться сотни, если не тысячи предметов вооружения, в которых, к примеру, так нуждались вечно ссорящиеся между собой и прочими анклавы итальянцев и ирландцев Бостона.

Как ни странно, германский фашизм поддерживал возмущения против финского суда. Хотя, чего уж тут странного — нацисты делали все, чтобы никто не обращал внимания на их собственные действия против неугодных, на их подготовку к новому мировому порядку.

Верховный суд был назначен на 6 июня, но его неожиданно перенесли на неделю якобы по болезни судьи. Что там было — самоотвод, или просто страх — никто уже не узнает. Как не узнает никто, имя и фамилию судьи, который поставил точку в деле Антикайнена — его инициалы не столь важны.

Важен приговор, который Верховный суд Финляндии утвердил, как окончательный и обжалованию не подлежащий. 13 июня 1937 года после быстрого судебного процесса подсудимому Антикайнену присудили пожизненное тюремное заключение, тем самым отменив смертную казнь.

15. Крепость

Тойво облегченно вздохнул, когда с него, наконец, сняли все кандалы. Теперь можно было не носить эти отвратительные побрякушки не только в камере, но и, вообще, везде. После того, как ходил в железе большую часть дня в течении двух с половиной лет, показалось, что выросли крылья. Вот сейчас бы улетел в небо… Да не умеют люди летать.

Они продолжали общаться с адвокатом Рудлингом — авторитет того в юридических кругах поднялся очень высоко — а больше, как и прежде, к нему никого не допускали.

— Мы можем рассчитывать на амнистию, — сказал Арвид. — Буду работать над этим.

— Ты лучше над другим пока поработай, — ответил Тойво. — Мне нужно, чтобы сидеть меня оставили в крепости Хельсингфорса.

Дело в том, что по тюремному «телефону» ему пришло известие, что его направят отбывать наказание в Турку. Это совсем не входило в его планы.

— Хм, — задумался Рудлинг. — А как мне на это повлиять-то?

— Да есть одно обстоятельство, которое может оказаться решающим, — пожал плечами Антикайнен. — Если сопоставить дату моего ареста и ту, когда я законным образом образовался в их тюрьме, то получится, что пять месяцев я как бы был не при делах.

Адвокат закивал головой, моментально просчитав варианты: незаконное лишение свободы, издевательства и пытки, личная месть тюремщиков Турку, не соответствие заведения своему статусу и прочее.

— Пожалуй, может сработать, — сказал он. — Еще есть какие-нибудь пожелания?

— Есть, пожалуй.

Тойво озвучил ключевые моменты, не вдаваясь в подробности и причины.

Ему было необходимо сидеть в одиночной камере, что находится по одному коридору с той, где уже мается Адольф Тайми. Также очень важно, чтобы информация об предстоящем обмене Тайми в СССР пришла к нему, как можно скорее, когда этим делом еще только начнут заниматься дипломаты двух стран.

— С почтовыми голубями, тюремными крысами — мне не важно. Важно, чтобы сегодня я узнал о том, что будет рассматриваться завтра.

— Его будут менять? — удивился Арвид. — Почему, в таком случае, то же самое не попытаются предпринять с вами?

— У него всего «пятнашка».

— Действительно, — согласился адвокат. — Чего-то из головы вылетело.

Он вроде бы выполнил ту задачу, на которую его ориентировал Красный Крест, качественно отработал деньги, но почему-то не лежало на сердце: сесть на паром и отбыть в безразличную ко всем людским перипетиям благополучную Швецию. Оно, конечно, понятно, что любая система машины, именуемой «государство», исковеркана лицемерием. Но бывает такое, что одна страна заражена этим больше, другая — еще больше. Путешествуя по рабочим делам на родине, а также в соседней Норвегии, забираясь, иной раз, в Датское королевство, он сделал вывод, которым не желал делиться ни с кем.

У Швеции, как и у Норвегии нет будущего — когда лицемерие начинает перехлестывать через край, государство сожрет себя изнутри. Объявятся пришлые люди, да что там — народы, которые подчинят эту пагубность, по людским понятиям — слабость, на свой примитивный лад.

Ни в Финляндии, ни в Дании, не говоря уже о России, такого нет. Каждый второй финн носит пуукко и за кажущейся флегматичностью его поведения стоит определенный моральный принцип. Именно по нему, этому принципу, каждый второй финн достанет свой пуукко и порежет на лоскутки шведа, либо норвежца, удумавшего мешать ему жить и досаждать чужой моралью. Ну, а датчане — это вовсе загадочный народ, при всей своей открытости и склонности к веселью готовые биться до посинения с любыми властями, вознамерившимися ограничить их установившийся уклад жизни.

Арвид не хотел терять связи с несгибаемым Антикайненом, пусть даже теперь ему уже не будут за это платить. Однако, как в дальнейшем выяснилось, ему платить не перестали: каждая поездка в Хельсинки приводила к тому, что на его счете в Нордеа-банке появлялась сумма, очень даже неплохая сумма.

Тойво все-таки свозили в Турку, но лишь для того, чтобы в тамошнем суде огласить уже вступивший в силу приговор и подписать какие-то совсем формальные бумаги, типа — какова ваша оценка медицинской помощи, оказанной вам в тюрьме. Ну, а если вам помощь не оказывали, то, значит, и незачем было. Ауфидерзейн.

Вернувшись в Хельсинки, он с удовлетворением обнаружил свою новую камеру как раз в дальнем углу от той, где сидел Тайми. Недалеко от межсекционной двери, но незаметной от нее по причине естественного скругления коридора. Это было неплохо.

От Бокия не пришло никаких вестей, стало быть, рассчитывать на его содействие не стоило. Иной объективной помощи ждать было неоткуда. Разве что от самого Маннергейма, однако теперь их противостояние вышло на новый уровень. Тойво тоже начал считать фельдмаршала своим персональным врагом. Всевластный правитель в Финляндии был глубоко уязвлен тем обстоятельством, что какой-то неизвестный парень из рабочего района Сернесе смог подрезать у него казну. Но главное было то, что он сумел ее куда-то спрятать и ни за что не собирался отдавать. Вероятно, уже по причине своего сволочного характера. Сильных людей Маннергейм органически не мог терпеть. Тоже — по причине своего сволочного характера.

Сначала к Антикайнену в тюрьме относились с опаской — что еще может выкинуть столь опасный преступник? Потом, обнаружив в нем неконфликтный характер, упертость в двух вещах: ежедневной изматывающей физкультуре и упорному чтению по несколько книг в неделю — опасаться перестали. Не трогай его — и он не тронет.

Это не значило, что меры предосторожности по отношению к осужденному на пожизненное заключение преступнику были недостаточны — как раз, наоборот, предостаточны! Но Тойво сносил их с терпением агнца.

Лишь однажды под конец 1939 года он совершил непонятный никем поступок. Возвращаясь с прогулки под конвоем, Тойво воспользовался тем, что стражники несколько замешкались возле межсекционной двери, умчался от них, как ветер, по коридору. Вообще-то, бежать-то было некуда, но все равно это был непорядок. Однако он быстро разрешился, когда вертухаи кинулись следом и обнаружили своего заключенного сидящего на корточках возле стены, босого, с ботинками под мышкой.

«Немного головой двинулся», — пошептались охранники и закрыли Тойво в его камере. Докладывать начальству никто не стал.

Незадолго до этого к Антикайнену приезжал Рудлинг, сообщивший о том, что в ноябре этого года будут обменивать Тайми на кого-то в России. Как и хотел Тойво, информация к нему пришла заранее.

Однако дело об обмене так и не продвинулось.

После Советской провокации с артиллерийским обстрелом возле границы с Финляндией поздней осенью началась Зимняя война. Красная Армия вторглась в Суоми.

От обмена Тайми в Советский Союз немедленно забыли, антисоветские настроения достигли своего пика. Несчастные переселенцы из оккупированных областей Финляндии, оказавшиеся не у дел в центральной и западной части страны, рассказывали ужасы. Им верили, но не все было правдой. Все было огромной обидой, которую беспринципные пропагандисты истолковывали, как им было выгодно.

То есть, в конце 39 — начале 40 в Суоми царил разгул патриотизма, сродни с тем, что произрастал в «фатерлянд» по другую сторону Балтийского моря. Финны по природе своего характера не стремились к мировому лидерству и господству, но за свою родину готовы были ложиться костьми.

И они ложились костьми в морозы декабря — марта, принося себя в жертву. Жертва была крайне выгодной в масштабах всей страны: на каждого убитого финна приходилось по десятку, а то и больше несчастных советских солдат. Красная Армия, пребывавшая, как обычно, в состоянии эйфории от политбесед политработников, замерзала к чертям собачьим на боевом марше, сдерживаемая парой-тройкой финских «кукушек» из воспитанников шюцкора.

Так появилась Долина Смерти, где полегли советские солдаты, не успевшие, зачастую, сделать ни одного выстрела из своей промерзшей насквозь винтовки. Их даже не хоронили, не пытаясь вынести из-под точечного обстрела с ближайшего холма, что способствовало политработникам кратно уменьшать боевые потери. «Нет тела — нет дела».

Противостояние «веня ротут» и «лахтарит» складывалось не в пользу Советского Союза.

И все бы хорошо, да что-то нехорошо. Швед Маннергейм с сожалением принял, как данность, что всех самоотверженных финских воинов просто не хватит на то, чтобы поубивать к чертям собачьим всех красноармейцев. И он предложил мир.

Грузин Сталин, не страдавший иллюзиями, в отличие от каннибалов в генеральских погонах, что морщили свои лица в стратегии и тактике ведения боевых действий в условиях чрезвычайно отрицательных температур, понимал, что из этой авантюры нужно выходить, сохраняя лицо. А не то союзнички, кем на ту пору были гитлеровцы, к лету сами помогут лицо это подпортить.

Зима прошла, прошла война. Прошли морозы, а сквозь истлевшие косточки безымянных солдат начала прорастать трава-мурава. Долина Смерти, черт бы ее побрал. Ветераны Зимней войны старались ее не вспоминать. Зато пропаганда радовалась вновь приобретенным территориям, где быстрыми темпами поселили переселенцев из Украины и Белоруссии. Кому повезло — в брошенные финские дома. Кому не очень — в бараки. Все это временно, потом будет по-другому.

По-другому не стало. Временщики развалили старые финские дома, а бараки превратили в полное подобие сараев — с надеждой на отъезд в розовые дали. С такой же мечтой стали жить и ребята сороковых годов, и внуки, и даже правнуки. Через шестьдесят лет начали к ним с экскурсиями приезжать те дети, другие, что покинули свои дома вместе с родителями, вытесненные из Салми, Сортавала, Хелюля и прочих населенных пунктов, чтобы поклониться отчему дому, от которого зачастую остались лишь одни мощные фундаменты.

«Почему они разрушили все?» — шептали они друг другу на иностранном языке.

Се ля ви, отвечали гиды-переводчики.

До Тойво отголоски странной зимней войны не доходили вовсе. А если бы и дошли, то он был бы уверен, что его боевые шиши с того далекого 1922 года обязательно курируют и консультируют нынешних командиров, чтобы бить финнов их же оружием — полной адаптацией к зимним условиям.

Конечно, все было так, да не так. Почти всех бойцов лыжного диверсионного отряда истребили в 1936 — 37 годах, не считаясь с их опытом и знаниями. Тойво Вяхя, убийца с синими наивными глазами, остался жив, да и то лишь потому, что стал Иваном Петровым возле китайской границы на Дальнем Востоке.

Антикайнен ничего этого не знал. В тягостные минуты одиночества в своей камере, когда силы истязать свое тело физической гимнастикой Гусака кончились, а другие силы, чтобы взяться за очередную книгу, еще не нашлись, он тупо смотрел в самый темный угол своей кельи, и слезы выступали у него из глаз.

Ему мерещились друг Оскари Кумпу, добродушный медведь, лукавый сказочник Архиппа Перттунен, а также печальная мама. Все они не принадлежали к миру живых, и мамы тоже не было на этом свете. Он это чувствовал, даже не пытаясь узнать у своего адвоката истинное положение вещей. Все умирают. И он умрет.

Он видел много мертвых, только никогда не видел своей Лотты. Она не приходила к нему во снах, Тойво тщетно пытался отыскать ее на войне мертвых, но Лотта просто ушла. Порой ему начинало казаться, что он не помнит, как она выглядела, но это было неправда. Иногда он так отчетливо вспоминал ее образ, что удивлялся сам себе. Всегда это случалось совершенно нечаянно, вроде бы даже не к месту, но именно это обстоятельство и заставляло его верить, что Лотту ему не забыть никогда.

С Оскари Антикайнен пытался говорить, рассказывал ему что-то, но тот не отвечал, молча улыбался из угла и кивал головой. Зато Архиппа всегда болтал без умолку, правда, Тойво ничего не слышал — видел лишь то, что у него шевелятся губы и, порой, кривятся в усмешке. Ну, а мама всякий раз сдержанно плакала, словно боясь, что этим может рассердить. И из его глаз текли непрошеные слезы, чего с ним почти никогда не бывало.

Может, поэтому Тойво и не терял своего рассудка даже на малейшее время. Он был один, но с ним в особо трудное время были его близкие. А самый близкий из всех человек всегда оставался в его сердце.

Ну, не считая других, конечно, по настоящему родных — Сталина, Ленина, да еще Карла Маркса. Не кривя душой, следовало бы заметить, что с этими именами он ложился спать, и с ними же на устах — просыпался. Вранье, конечно, но один раз покривить душой можно, это как бы не в счет. А все ж таки напрасно Тойво так скептически относился к своим вождям. Не все были безразличны к его судьбе.

Уже по завершению войны в конце марта 40 года товарищ Сталин с подачи Председателя Карело-Финской ССР Куприянова согласовал одним из пунктов подписания мирного договора с Финляндией — возврат на Родину товарища Адольфа Тайми. Он также поинтересовался:

— Ну, а с Антикайненом что? Давайте его тоже возвернем?

Иосиф Виссарионович никогда не забывал ни чужих заслуг, ни, тем более, своих. К чужим он относился ревностно, к своим — с гордостью. Ему не очень нравилось, когда имя Антикайнена гремело по всей стране, но он также не забыл, что разработанный им Видлицкий десант на Ладоге столь успешно осуществился при участии этого самого Антикайнена.

— Давайте, дорогой наш товарищ Сталин! — хором согласился Куприянов и все прочие. — Только у того пожизненное заключение, финны на это не пойдут.

— Точно? — насупил усы товарищ Иосиф Виссарионович.

— Так мы сейчас напрямую Маннергейму позвоним, он все и прояснит.

Немедленно состоялся прямой провод с финским лидером.

— Здравствуйте, господин Маннергейм, — сказал Сталин. — Не забыл еще русский язык?

— Вашими молитвами не забудешь! — проскрипела трубка голосом фельдмаршала. — Здравствуйте, господин Сталин. Чем обязан?

— А давай меняться!

— Хорошо, какие ваши условия?

— Ну, как до войны, — генералиссимус слегка позабыл условия. — Этого самого Тайми, а к нему в придачу Антикайнена.

— Нет! — решительно возразила трубка, и по причине прямого провода все на советской стороне увидели, как взвился финский оппонент. — На это я пойти не могу! Мне надо посоветоваться!

Наступила тишина, которую решил нарушить Маннергейм, уточнив.

— С шефом!

— С Михал Иванычем? — уточнил Сталин.

— С Михал, — финн вытер пот с шеи. — С Иванычем!

Потом он опомнился и с досадой сплюнул мимо трубки:

— Тьфу ты! С каким еще Михал Иванычем, с каким еще шефом? Со своим аппаратом — вот с кем!

Сталин опасливо посмотрел на трубку, отставив ее подальше от своих усов, словно боясь далекого финского плевка.

— Ну, советуйся со своим аппаратом! — сказал он, вложив в последнее слово еще какой-то смысл, и ловко метнул трубку на рычаг. — Ишь!

Куприянов и все прочие на всякий случай гаденько похихикали.

О том, что Тайми все-таки поменяют через неделю, Тойво узнал 1 мая. К нему, якобы с поздравлением по случаю праздника, прибыл Арвид, доставив оговоренный по такому случаю подарок: три зеленых огурца, головку горького шоколада и плитку застывших в меду орехов. Сложнее всего было достать огурцы — не сезон пока, но с Европы за определенную мзду все же привезли.

Они поговорили о текущих делах, об амнистии, которая почему-то не распространялась на политзаключенных, и адвокат уже, было, собирался уходить.

Не удержавшись, он спросил:

— Что с вами в тюрьме происходит? От вас одни жилы и мускулы остались.

— Так физкультурой занимаюсь ежедневно, чтобы форму не терять, — пожал плечами Тойво и погладил рубцы на запястьях, так и оставшиеся от былых кандалов.

— Вы не только форму не теряете — вы ее все сильнее обретаете! — восхитился Арвид.

— Это хорошо, — сказал Антикайнен и протянул руку для рукопожатия. — Прощай, господин Рудлинг. Без тебя пришлось бы совсем туго. Береги семью и не поминай меня лихом!

Арвид с чувством пожал протянутую руку и произнес:

— Будто навеки прощаемся.

— People are strange, when you» re stranger, - уклончиво ответил Тойво.

Вернувшись в свою камеру, Антикайнен постарался справиться с полученной информацией. Из темного угла на него поочередно глядели Кумпу, Перттунен и мама. Все они улыбались, даже мама.

Обмен будет проходить без лишних глаз, то есть, поздней ночью с 8 на 9 мая. В условленный час к крепости подъедет автомобиль типа «воронок», из тюрьмы выведут Тайми, посадят на заднее сиденье под охраной одного человека, который не должен быть из местной системы. Бояться, в принципе, некого. Адольф не дурак, чтобы в день освобождения осуществлять какой-то побег. Они уедут — в крепостном кондуите поставят галочку против фамилии в графе «убыл». Вот и весь обмен.

Еще одно немаловажное обстоятельство: теперь никакие происшествия не должны помешать осуществлению этого мероприятия, о котором договорились сам Сталин с самим Маннергеймом.

Тойво еще раз продумал предстоящий обмен и снова пришел именно к такому сценарию. Наутро 2 мая он снова думал об этом, но никаких других вариантов так и не придумал.

Значит, так тому и быть. Теперь оставалось доказать этой крепости, что человек тоже может быть крепостью, если обладает определенной крепостью духа, а также крепостью тела.

— Я крепость, — твердо проговорил Антикайнен себе и своим призрачным собеседникам. Те закивали головами в ответ и пропали. Тойво отправился на положенную ему прогулку. Это случилось 5 мая 1940 года.

16. Побег

Никто из стражников не удивился тому, что Антикайнен на прогулке очень интенсивно разминал свое тело — довольно часто он так делал перед тем, как начинать бегать по крайне ограниченной стенами территории.

В это раз бегать он не стал и спокойно отправился обратно в свою камеру, ведомый одним вертухаем. Все как обычно.

Необычно было то, что последовало за этим.

Вертухай закрыл решетку, разделяющую общий коридор от крыла, где находились одиночные камеры. Он уже закончил с запором и убирал связку ключей в карман, как получил по голове каблуком ботинка. Это Тойво ударил его, потом сбросил другой ботинок и, дико осклабившись, ускакал за поворот, набирая крейсерскую скорость.

Удар по голове был не очень сильным. Охранник, скорее, оказался слегка ошеломлен произошедшим и даже успел подумать, что «заключенный сошел с ума». Однако он, подобрав обувку Тойво, поспешил следом. Бежать-то было, в принципе, некуда. Вероятно, стоит сейчас Антикайнен возле своей камеры и пускает слюни, как дурень.

Но ни там, ни в коридоре заключенного не было. Вертухай, бросив чужие ботинки, в испуге несколько раз сбегал вдоль камер туда и обратно — от одной закрытой решетки до другой закрытой двери. Для пущей убедительности он подергал за ручки все узилища, всполошив заключенных. Впрочем, те скоро успокоились.

Но не успокоился охранник.

— Куда же ты делся, гад? — спросил он тюрьму.

Та ответила молчанием.

Здесь не было ни окон, ни труб вентиляции под высоким сводчатым потолком — ничего. Ни люков на полу, ни желобов.

Нечего делать: была объявлена тревога. Тюрьму закрыли для входа и выхода. Персонал принялся за шмон. Обыскали все, включая камеры по коридору, где пропал Тойво — ни хрена.

За следующий день проделали все мероприятия по плану «Побег», потом повторили его еще раз. Результата — ноль. Заключенный испарился.

Этого не может быть! Так кричали все начальники, и с ними соглашались все подчиненные. Не может быть, но как-то может быть. Где Антикайнен?

Где-где — в Караганде. Тайна, мистицизм и нечистая сила.

Глубоко ночью с восьмого на девятое мая к крепости подкатил оговоренный и разрешенный во всех инстанциях автомобиль типа «воронок». Один шофер, один сопровождающий — за Тайми приехали.

Поиски пропавшего заключенного все еще продолжались, но уже, как бы, никто не искал. И количество вертухаев незаметно вернулось к привычному и утвержденному графиком дежурств.

Всего через час приехавший ленсман вывел из тюрьмы вальяжного Тайми, тот на прощанье оглянулся на крепость и махнул рукой: поехали! И они уехали, только пыль столбом в ночном майском воздухе.

— Обниматься не будем, — сказал Адольф, когда мрачный силуэт крепости скрылся из виду.

— Незачем время терять, — ответил ленсман. — Пути эвакуации каковы?

— Ох, ты и сукин сын! — помотал головой Тайми, словно выражая недоверие. — Водой пойдем! Водой! Или какие-то другие предложения? А, шюцкор?

— Пока нет, а там посмотрим, — ответил Антикайнен, разоблачаясь из чужого мундира. С Адольфом они были знакомы давно, да вот знакомство это было не самым приятным. Один — с сатанистами, другой — ехал в школу шюцкора. Уж, не друзья — это точно.

— Сколько у нас времени? — спросил Адольф.

— Хватит, чтобы добраться до канадской границы, — ответил Тойво. — Мне нужно переодеться и поесть.

Не надо было говорить об этом террористу с таким богатым послужным списком — тот привык мыслить совсем не так, как это делают нормальные люди. Такие люди, как Тайми, загодя просчитывают все действия, выбирая из них наиболее выгодное для себя самого. Но так уж сложилось, слово — не воробей.

С едой проблем не было: под сиденьем ждала своего часа специальная корзина, предназначенная для самого раннего завтрака, по наполнению своему более подходящая для обеда и ужина вместе взятых.

Вот с одеждой было непросто. Сам Тайми уже переоделся в выданный по случаю освобождения старый костюм. В форме ленсмана садиться на катер или рыбацкую лодку, чтобы двигаться через Финский залив, было неправильно — на это мог обратить внимание любой случайный человек, оказавшийся утренней порой поблизости. Несмотря на то, что в планы Антикайнена не входило возвращаться в Советскую Россию, разгуливать по улицам в форменной одежде тоже было нельзя.

— Сейчас у шофера спрошу, — пообещал Адольф и постучал по водительской кабине.

Машина остановилась, и Тайми, переговорив с водителем, принес небольшой сверток.

— Это рабочая одежда на случай непредвиденного ремонта в дороге, — объяснил он, предлагая его Тойво. — Запасливый!

В свертке оказалась опрятная поношенная куртка, одеваемая через голову, и черные рабочие штаны — тоже отстиранные и аккуратно уложенные. В любом случае это было лучше, чем арестантская роба или ленсманская униформа. Антикайнен, уже успев запихать в рот аппетитный кусок кинкки, только пожал плечами, усердно работая челюстями. Любая одежда подойдет.

Тойво запил мясо чистой колодезной водой из бутылки, вытер руки о китель и начал переодеваться.

Когда же он, задрав обе руки, начал натягивать через голову предложенную куртку, Тайми выверенным движением нанес ему удар какой-то железякой прямо над правым ухом.

Антикайнен этого не заметил. Да и вообще он перестал замечать что-либо — отключился, впав в тяжелейший нокаут. Всего предусмотреть невозможно.

Некоторые умники говорят, что потеря сознания, в простонародье — обморок, длится несколько секунд, а дальше человек уже спит себе и в ус не дует. Понятное дело, что эти умники работают в полиции — те еще сказочники.

Тойво отключился надолго: он не пришел в себя ни тогда, когда машина остановилась, ни когда его, воровато оглядываясь, затащили в нанятый по такому случаю катер, ни потом под шорох волн. Ему плескали в лицо водой — но это никак не помогло.

Тайми озабоченно тер свой затылок: уж не перестарался ли он?

Антикайнен блуждал где-то в багровых тенях и никак не мог выбраться. Нужно бы — но никак! Сказывалось, вероятно, переживания минувших трех дней.

На положенной ему прогулке Тойво был не столь энергичен, как раньше: только разминочные упражнения, даже не запыхался. Ему не желательно было потеть, да и, вообще, тратить силы. Он был собран, сконцентрирован и полон решимости. Именно сейчас должно было решиться: способен он выбраться отсюда — или нет.

Несколько дней назад он провел небольшую тренировку, когда удрал от своего надзирателя. Результатом ее Антикайнен, в принципе, был доволен — немного скорректировать движения, и ключик у нас в кармане, как бы сказал Дуремар.

Темнее всего под пламенем свечи. Это правило Тойво собирался проверить. Да что там — проверить, это он собирался воплотить.

Недалеко от узилища Антикайнена был поворот коридора, за которым тоже располагались камеры, в которых маялись не такие строгие сидельцы — у них не было пожизненного заключения. Может быть, пятнадцать, двадцать или сто лет — это кому какой в свое время судья достался. Но дело не в камерах. Дело в подволоке над этим самым поворотом.

На высоте четырех с половиной метров под самым сводом покоилась несущая балка, которая образовала естественную нишу неизвестной ширины. Просмотреть ее не представлялось возможным, потому что вечно горящая невдалеке лампа освещения давала густую тень. Нужна была лестница. Лестницы поблизости не было.

Пока Тойво носил свои кандалы, он ежедневно стоял, упершись носом в кирпичную стену, ожидая, пока стражник откроет его камеру. Стражник возился с замком, а он кромкой своих оков скоблил камень стены, делая в нем выемку на высоте одного метра. Эта выемка должна быть достаточной, чтобы в нее могла бы опереться ступня правой ноги. Да не просто упереться, а быть достаточной точкой опоры, чтобы оттолкнуться со всей возможной силой. Ступня правой ноги, как нетрудно догадаться, должна принадлежать самому Антикайнену, а не взята, например, напрокат у собрата-заключенного.

Во время своей недавней тренировки Тойво, разогнавшись, что было сил, оттолкнулся от выемки вверх-влево, потом другой ногой от противоположной стены, используя всю ее шероховатость — вверх, затем руками уцепился за кромку ниши.

К сожалению, в том месте, где пальцы уцепились за край, места для тела не было. Зато оно было в полуметре от его тренировочного зацепа. Это было положительным результатом тренировки. Другим обнадеживающим фактором было то, что тело не подвело. Его направленные на цепкость и гибкость ежедневные физические упражнения оказали большую помощь — Тойво мог цепляться и карабкаться, как муха.

Эх, если бы также умел и летать!

По его прикидкам в нише следовало пролежать относительно неподвижно три с лишним дня. Это, конечно, несложно, если отключить все физиологические процессы живого человеческого организма. Мертвые тела — вон, вечность лежат и не жужжат. Но он был живым, и таковым собирался остаться.

Конечно, перед прогулкой Тойво постарался избавиться от всех продуктов жизнедеятельности своего организма, да про-запас, безусловно, не пописаешь. Поэтому он уложил за пазуху три валика ваты, тщательно размятых и утрамбованных обратно. Его матрас при этом не сделался худее. Антикайнен надеялся, что именно столько валиков должно хватить, проведя как-то эксперимент: пописать один раз в день. Вот с другой потребностью могли быть осложнения. Если все-таки действительно припрет, то придется дождаться какого-нибудь вертухая и навалить ему сверху, как птица, на голову — все равно в таком случае придется сдаваться к едрене фене.

Запах скрыть не удастся, чтобы не предпринимать. Как раз с этим может быть проблема в случае выхода из тюрьмы. Оставалось только надеяться, что и Тайми пахнет не лучше. Пусть на него грешат, если кто-то с хорошим обонянием случится рядом. Но лучше бы этого не произошло!

Для питания наверху Антикайнен получил калорийный паек от своего адвоката. Ну, а огурцы должны восполнить отсутствие питьевой воды. Нет возможности запастись питьем, но обезвоженный организм — слабый организм, поэтому жажду — сильную жажду — надлежит избежать. Огурцы — то, что надо.

Тойво помнил случай со своим соотечественником Элиасом Леннротом, когда тот по служебной необходимости — он был доктором — боролся с эпидемией холеры в Хельсингфорсе. Холера не убивает человека, его убивает обезвоживание из-за непрекращающегося поноса. Жертвы болезни, теряющие двадцать процентов жидкости организма, обречены. Элиас, когда обнаружил симптомы страшного недуга у себя, начал есть огурцы. Не огурцами, конечно, он вылечился, но дал своему организму необходимую поддержку и силы для борьбы.

Теперь — сон. Вывалиться под ноги возмущенным тюремщикам в спящем состоянии — это, конечно, полная лажа. Как ни странно, не расслабленность, а концентрация приводит к тому, что человек засыпает в самые неподходящие моменты. Вроде бы напряжен, контролируешь ситуацию, но бац — оказывается: ситуация контролирует тебя. Выпал на пару минут из реальности, расслабил напряженные мышцы — и вывалился обратно в реальность, где тебе, увы, уже не рады.

Тойво учился спать на самом краешке своей кровати, зачастую балансируя, и пришел к удивительному выводу: чем больше он расслаблялся, тем меньше падал. Пять-десять минут сна с перерывами до получаса — вполне нормально, чтобы организм отдохнул. Точнее, чтобы мозг отдохнул.

Но и это еще не все. В случае успеха ему предстояло схватиться с двумя человеками, молодыми, сильными и здоровыми. Пусть, конечно, на его стороне будет эффект неожиданности, но одним этим победы не достичь. А драться онемевшими конечностями — это все равно, что не драться вовсе: противники рассмеются и в знак протеста защекочут до смерти.

Антикайнен научился бить расслабленными руками, как плетками, используя свое туловище и плечи. Ну, попадая по подушке, задевал ее ощутимо — та отлетала далеко и плющилась о стенку, а других противников у него не было. Правда, подушка не давала сдачи.

Вот так обстояли дела с подготовкой к побегу. Оставалось надеяться только на то, что лампочка, которая светила поблизости и отвлекала на себя все внимание, не перегорит. Однако всего не предусмотреть. Господи, спаси и сохрани!

Тойво успешно запрыгнул в нишу под потолочной балкой, успешно затаился, наблюдая суету внизу, успешно выполнил все намеченные действия, и теперь оставалось только ждать.

Рано утром по коридору проходил уборщик, тоже из заключенных, который сметал щеткой пыль и мочил шваброй камни пола. По нему Антикайнен и ориентировался, что ночь прошла. Один раз уборщик чрезвычайно удивился, обнаружив в десяти метрах от поворота коридора мокрый кусок ваты. Он поднял его рукой и брезгливо принюхался, потом, догадавшись, отбросил от себя и смачно сплюнул. Он понял, что это человеческая моча, но не понял откуда. Впрочем, заниматься исследованиями уборщик не стал: побранился на неведомого придурка и смел вату в мусорное ведро.

Тойво пережил эти четыре дня на удивление нормально. Он съел все ореховые пастилки, сгрыз весь шоколад, и с наслаждением закусил все это тремя огурцами — по огурцу в день. Организм все это дело переварил, но особых требований, чтобы избавиться от продуктов переваривания, не выказывал. Антикайнен поверил, что все получится, когда по его подсчетам наступил вечер 8 мая.

Поздно вечером, или, даже — уже ночью, он услышал, как в коридор с камерами отпирается решетка. Если это не за Тайми, то его план обречен. Впрочем, мимо поворота им все равно не пройти — скоро можно будет узнать, Пан его поддерживает, или Пропал?

Тойво собрался, как мог, и бесшумно опрокинулся вниз, когда два человека начали двигаться под его нишей. Один был местный, дежурный надсмотрщик — на него коленями на плечи беглец как раз и обрушился. Тот упал, как подкошенный, ошеломленный и оглушенный.

Вторым был ленсман, в чьем хозяйстве угораздило находиться крепости. Главное у ленсмана — это его фуражка. Вот ее-то Антикайнен и сбил, хлестнув по голове правой рукой, что было сил. Потом добавил — уже по лежачему — левым прямым в подбородок. Левая рука отчего-то лучше сохранилась и действовала почти правильно.

Ленсман ушел в глубокий нокаут, а вертухай в крайнем испуге открыл, было рот, но Тойво дважды ударил его в голову. Похоже, восстановление кровоснабжения проходило в экстренном режиме.

Теперь нужен был ключ от его пустующей камеры, который он быстро вычленил из всей связки: за те годы, что открывалась его дверь, Антикайнен старательно запомнил внешний вид ключа, вроде бы такой же, как все, но на самом деле — не вполне такой.

Он втащил в отпертую камеру оба тела и принялся, было, связывать их, отрывая полосы от одеяла. Надрывы на одеяле Тойво сделал заранее, поэтому рвалось легко, как «по маслу». И тут на него накатило откровение: даже самый выносливый человек не может долго обходиться без минимума удобств. А удобство — вон, оно, в уголочке. Манит — невозможно отказаться.

Подвывая и переминаясь с ноги на ногу, он чудовищным усилием воли заставил довязать охранника и ленсмана, запихав им в рот для надежности по кляпу из того же одеяла. Только чудом удалось сбросить с себя нижнее белье, только чудом удалось сохранить уважение к самому себе. Ух, чудом пронесло!

Немедленно начали оживать его пленники и тут же принялись возмущенно шевелить ноздрями. Тойво, понятное дело, не особо разделял их недовольство.

— Каков стол, таков и стул, — сказал он со своего седалища. — Нечего тут жалами крутить.

У ленсмана слезились глаза, а вертухай, тотчас же признав пропавшего зэка, слез не сдержал. Антикайнен, управившись со своим делом, попытался сделать вентиляцию остатками одеяла, но получилось еще хуже. Казалось, еще немного, и ленсмана стошнит.

Но ничего, обошлось, притерпелись, или развеялось.

Тойво теперь, чувствуя необыкновенную легкость во всем теле, заново перевязал своих узников и поправил кляпы. С ленсмана он стащил мундир, штаны и сапоги. В прояснившихся глазах у вертухая читался откровенный страх.

— Ну, ничего с вами не будет, — поспешил сказать Антикайнен. — Полежите, потом вас найдут.

Он вышел в коридор, где по прежнему валялась фуражка ленсмана и холщовый пакет с вольной одеждой для Тайми, который обронил надзиратель. Быстро сориентировавшись, Тойво отыскал камеру Адольфа, отсчитал нужный ключ и, отперев дверь, без церемоний бросил внутрь сверток.

— Одевайся! — сказал он. — Быстро! Карета подана.

Вся маскировка для пропавшего заключенного была в несколько обширной форменной одежде и, самое главное, в фуражке. Этот головной убор имел волшебное свойство: одел — и будто невидимым стал. Шапка-невидимка. Во всяком случае, опознать в фуражке человека невозможно.

Они вышли обратным путем, в кондуите, подсунутом для подписи сонным угрюмым дежурным, Тайми поставил свою подпись, Антикайнен — свою. Точнее, не свою, а какую-то врачебную, нечитаемую. Он также положил на стол ключи от коридора и камер.

— В туалет отлучился господин надзиратель. Просил передать.

— То-то я чую: чем-то попахивает, — безразлично заметил дежурный и убрал ключи в шкаф.

Подумаешь, какие нежные, запах их не устраивает! Знали бы вы чем это пахнет на самом деле! Это свобода!

17. Back in the USSR

Лодка с возвращавшимся на Родину Тайми легко и быстро прошел все необходимые пограничные формальности. Пограничный инспектор на выходе из гавани, дежуривший с вооруженным персоналом на скоростном катере, бегло осмотрел все бумаги — про дело об обмене Адольфа Тайми он был проинформирован начальством — также быстро осмотрел маленький трюм, не придав никакого значения лежащему на узкой банке Антикайнену. Он пересчитал экипаж согласно судовой роли и поставил штамп «оплачено» на подорожной грамоте. Точнее, штамп обозначал что-то другое на иностранном языке, но это уже никого не волновало. Даже того члена экипажа, который прятался от бдительных глаз под банкой с телом Тойво, чтобы соблюсти численный состав.

— Это кто? — спросил старший из двух бойцов сопровождения, кивнув на незадекларированного пассажира.

— Это герой Антикайнен, — криво усмехнулся Адольф. — Прихватили по пути.

— А чего он без чувств? — поинтересовался младший боец.

— А чтобы от радости чего не натворил, — ответил Тайми. — Ну, водка-то у вас имеется? Закуска-то больно хороша, чтобы ее просто так съесть.

Он кивнул на корзину с провизией, почти нетронутую Антикайненом.

— А как же, товарищ Тайми! — обрадовались бойцы и достали из воздуха по бутылке водки. — С освобождением вас!

Переход до ничем не примечательного Лисьего Носа занял всего ничего, даже выпить как следует не успели. После швартовки набежали советские пограничники, а потом убежали обратно. Пускать розовые сопли по случаю возвращению «пламенного революционера» из плена буржуазии они не стали — другие задачи.

Однако подкатившая машина выпустила из себя взволнованных официальных лиц, которые роняли скупые мужские слезы и долго трясли Адольфа за руку. Никого из них Тайми не знал, но торжественность момента оценил.

— Там у меня еще один возвращенец из вражеских застенков имеется, — кивнув назад на катер, сказал он.

Официальные лица переглянулись. Такой поворот не был учтен протоколом.

— Это герой Антикайнен, — пояснил Адольф.

— Какой такой Антикайнен? — официальные лица вытянулись и убежали совещаться.

— И что же они, гады, ни одной женщины-комиссара в кожаном френче и красной косынке не привезли? — спросил Тайми у своих провожатых с катера. Те пьяно похихикали. — Понимать же надо молодого красивого мужчину только что из тюрьмы.

— Будет вам комиссар «в пыльном шлеме», — сказал самый главный человек из машины, без сомнения энкавэдэшник. — В поезде до Москвы. В спецвагоне.

Адольф хотел, было, пошутить насчет столыпинского вагона, но промолчал, убоявшись внезапно именно такого развития событий. До него, конечно, доходили слухи о непонятных вещах, творящихся в государстве, но он убежденно считал все это провокацией.

— Где Антикайнен? — тем временем спросил главный.

— В беспамятстве на катере, — сообщил Тайми и, предваряя вопросы, пояснил. — Пришлось его по конспиративным целям малость нейтрализовать. А то сами понимаете — еще вчера человек в камере смертников сидел — мало ли психика не выдержит.

Энкавэдэшник внимательно посмотрел прямо в глаза Адольфа, но смутить того не удалось.

— Ладно, тащите его тоже, отвезем в Москву, — вздохнул он. — Там разберутся, что с вами делать.

Тайми отметил про себя этот момент, но решил пока ничего не предпринимать: надо дождаться поезда. Опрометчивые выводы очень вредны. Во всяком случае, сразу же вновь попадать на нары ему казалось маловероятным. Должна быть некая разработка. А он по этому делу спец, у него на это дело особый нюх.

Именно из-за этого Адольф и «нейтрализовал» Тойво, потому что почувствовал в нем некий подвох. Вроде бы тоже революционер, но вроде бы уже не очень.

Так Антикайнен и оказался в спецвагоне поезда, следовавшего по маршруту Ленинград — Москва. Тайми не обманули: это был вагон повышенного, так сказать, комфорта. Здесь был и душ, где можно было смыть с себя тюремную грязь, и полное изобилие продуктов ресторанного качества, и свежая свободная пресса — газета «Правда» — и даже женский обслуживающий персонал, одетый по такому случаю в красные косынки.

Но прежде всего — здесь был врач. Как и положено, он носил пенсне, козлиную бороду и замаскированную шапочкой лысину. Слово, все как и положено светиле медицины.

— Профессор, а второй пациент не того — не откинулся? — поинтересовался Адольф, когда эскулап прослушал и простукал молоточком его потрепанный заключением организм. Чем дальше они были от Финляндии, тем больше он начинал беспокоиться: а не перестарался ли он?

— Я не профессор, — ответил врач. — Ну, а герой Антикайнен — знаете ли, кино про него смотрел, где Жаков — Антикайнен — находится в стабильно тяжелом состоянии. Это такая реакция на чрезмерное напряжение прошедших лет, месяцев и дней. Вы его, так сказать, выключили. А теперь у него не хватает своих сил, чтобы включиться обратно. Ферштейн?

— Ферштейн, — согласился Тайми. — И что же теперь?

— Ну, мы вливаем ему глюкозу, витамины, питательный раствор, — «профессор» пожал плечами. — Остальное, как говорится, в руках Господа.

Рука у Господа оказалась длинной. Тойво блуждал в багровых волнах, куда его эта рука зашвырнула, то ли заката, то ли болота: не видно было ни черта, ноги вязли, и мир, сам по себе, покачивался. Он чувствовал, что каким-то образом все же существует, но осознавал только две вещи: красный свет и мысли.

Свет разливался неизвестно откуда, а мысли были его самого. Они не отличались оригинальностью и откровениями.

«Ужасно, когда вокруг лицемерие», — думал Тойво. — «Лицемерие — против всех библейских заповедей, против учения Христа. Не все люди лицемерны — например, друзья, товарищи, соратники. Лицемеры — это враги, это правительства, вечно врущие друг другу и своим народам. Это депутаты, у которых в обязанности входит лицемерие. Это всякие полицаи и прочие».

Мысли были такие же вязкие, как и качающие его багровые волны заката над болотом.

«Лицемерны китайцы, для которых это норма поведения. Да, что там — китайцы, все азиаты лицемерны. Негры — тоже, потому что живут, как прочие примитивные сущности по законам джунглей. И муслимы тоже лицемерны, в Коране про такой грех ничего не написано — они и рады стараться».

Тойво не испытывал ни боли, ни беспокойства.

«Получается, что людей, тех которых создал Господь, не так уж и много. Вокруг одни лицемеры, и они, сука, плодятся, как кролики. Почкованием».

То, что кролики плодятся несколько другим способом Антикайнена не смущало. Почкованием — значит, именно так.

«Куда же люди деваются? Нормальные люди? Вымирают, что ли? Но если мы не лицемеры, и нас мало, то, вдруг, лицемерие — это и есть нормальность? И все они: полицаи и прочие, депутаты, правительство, китайцы со всеми азиатами вместе, негры и муслимы — это нормальные люди, а мы тогда — не нормальны. Но у нас есть Господь, сотворивший это мир. А у них — кто? Кто-то, подчиняющий этот мир себе?»

Тойво вгляделся в багровый прилив, и ему показалось, что где-то в самом его центре громадный, похожий на человеческий, череп с мириадами отростков в основании. Череп скалится, будто довольный. А чего же ему не скалиться — этому Самозванцу? Самозванец доволен, потому что создал и внедрил новую религию. И имя этой религии — лицемерие.

— Я не согласен, — сказал Тойво. — Лицемерие — это порок. Я против.

Багровый свет схлынул в одно мгновение. Вот он был — и его нет. А что же тогда есть?

Голова в пенсне и белой шапочке блеснула стеклами очков и проговорила, выказывая желтые прокуренные зубы:

— Я тоже — против. Но иногда, знаете ли — за!

Тойво задумался и вынужден был признать, что эта голова в пенсне говорит вполне логично и даже правдиво. Когда он сам выступал перед курсантами в рейде, то упоминал про мировую гидру капитализма, всемирную революцию, борьбу до последней капли крови и тому подобное. Тойво в это верил, конечно, однако еще больше верил в финскую казну, которая ждала его в Кимасозере.

Выступал он и перед рабочими, которым обещал свободу, равенство и братство, унижение всех эксплуататоров, а также опять всемирную революцию. И в эти свои слова Антикайнен верил, потому что только с их помощью можно было сплотить народ для достижения поставленных задач.

Но черт побери, эта какое-то другое лицемерие получается, неопасное. Но разве так бывает? Не бывает. Значит, это что-то другое.

Вот ведь как не к месту вопрос возник! Кстати!

— Это что за место? — спросил он.

— Поезд, — ответила голова, отдалилась на некоторое расстояние и превратилась в доктора. — Вагон специального назначения.

— Страна какая?

— Наша страна, — усмехнулся тот. — Вы что-нибудь помните?

— Помню, — охотно согласился Тойво. — Багровый прилив и тягостные мысли.

— Похвально, — кивнул головой врач, блеснув стеклами пенсне. — Редко кто свое беспамятство может вспомнить. А по жизни есть какие соображения?

Тойво вздохнул. Вроде бы чувствовал себе не совсем паршиво. Вроде бы даже неплохо. Только есть охота. И пить тоже охота. Все охота.

— Доктор лечит, врач — калечит, — сказал он первое, что пришло в голову. — Раз мы говорим на «великом и могучем, правдивом и свободном», то я снова в СССР.

Been away so long I early knew the place.

Gee, it's good to be back home.

Leave it till tomorrow to unpack my case

Honey, disconnect the phone

I'm back in the USSR

You don't know how lucky you are, boy.

Back in the USSR.[3]

Голос у доктора был приятный, говорил он правильно, нисколько не страдая косноязычием. Вероятно, старой закалки — царской еще.

— Вы знаете, товарищ врач, мне бы помыться, — сказал Тойво. — А то я только недавно откинулся, весь тюрьмой пропах, как последний урка. Нет, если вы меня опять в тюрьму везете — тогда ладно, перетерплю как-нибудь.

— Ну, — доктор задумчиво почесал свой нос. — Насчет тюрьмы не знаю, но душ принять вы здесь можете. Герои должны выглядеть геройски.

Да уж — герой! Антикайнен помнил, что была кампания в его поддержку, опять же — Орден Красной Звезды, но теперь в Советской России героев определяют не по заслугам, а по доносам. На Куусинена ссылаться не приходится — он по другому ведомству.

— А что у нас с Бокием? — поинтересовался Тойво.

— А что у нас с Бокием? — удивился врач. — С ним как раз ничего. Расстреляли, если не изменяет память, три года назад. Враг народа и все такое.

Вот так дела! Стало быть и на всемогущего товарища Глеба сослаться нельзя — типа его задание, его сотрудник. Или, наоборот, можно — теперь уже никто не проверит. Однако могут тогда объявить врагом за компанию. Антикайнен призадумался.

— Вижу, все у вас с организмом нормально: голова работает, остальное заработает. Не так уж долго осталось до приезда в Москву, так что давайте-ка готовиться потихоньку к возвращению в строй, так сказать, — сказал врач и принялся ловко отсоединять капельницу. — Жаков вас таким молодцом изобразил!

Тойво выбрался из своего купе, чтобы дойти до душевого отделения, в которое его направил врач. «Эх, даже имя у него не спросил!» — подумалось ему. Он медленно шел в хвостовую часть вагона, приноравливаясь к легким наклонам и покачиванию железнодорожного состава. К его удивлению никакого приподнятого настроения по поводу успешного побега из крепости не было. Была большая, можно сказать — смертельная — усталость.

И душ бодрости никакой не доставил. Облегчение — это, безусловно, но и только. Казалось, впереди столько проблем, которых ему предстоит решить, что голова кругом идет.

Неожиданно в коридор высунулось полуголое тело Тайми. Вот он как раза был в отличном расположении духа. Какая-то женщина в глубине купе ненатурально смеялась, отчего смех был визгливым и неприятным.

— Эй, шюцкор, — сказало полуголое тело. — Без обид — ладно?

Тойво в ответ пожал плечами, проходя мимо, потом повернулся и проговорил:

— Тебе с этим жить.

— Проживу как-нибудь, — радостно ответил Адольф. — Уж будь спокоен!

Антикайнен вернулся к себе в купе. Оно уже было пусто: ни врача, ни капельниц, ни медицинских прибамбасов. Едва только присел на не по-вагонному широкое спальное место, как в дверь раздался легкий стук, и следом приятный женский голос произнес:

— Обед.

Дверь отъехала в сторону и в нее протиснулся толстый мужик в белом и с белым колпаком на круглой, как арбуз, голове. Перед собой он катил тележку с кастрюлями, бутылками, кувшином и ведерком со льдом.

Тойво удивился: с такой внешностью говорить нужно несколько другим голосом — хриплым басом или фальцетом, на худой конец.

— Мы предлагаем вам уху из стерлядки, запеченных с яблоками рябчиков и клюквенный морс. Для аппетита коньяк, водку или пиво. Можно и вино, но вы его, насколько удалось узнать, не жалуете.

Мужик в колпаке широко улыбался, выказывая щербатость во рту. Но голос был очень приятным. Блин, да женский это был голос!

— Что с вами?

Тойво сглотнул, мужик так же лыбился. Антикайнен решил подняться со своего места и, наконец, заметил миниатюрную девушку, которую почти скрывала внушительная фигура с тележкой.

— Все в порядке, — сказал он. — Просто начал истекать слюной.

И он плотоядно улыбнулся девушке. Получилось несколько двусмысленно. Но она не смутилась, поправила красную косынку на голове и строго сказала мужику:

— Василий, сервируй всего понемногу. Водку в ведро. Потом можешь идти.

Тот ловко и сногсшибательно быстро устроил на столе еду, закуску и выпивку, словно бы по мановению белоснежного полотенца превратив купе в часть ресторана «Яр».

— Приятного аппетита! — проговорил он гулким, словно из ведра, голосом. — Товарищ Антикайнен! Можно вас попросить сделать одолжение?

Тойво вопросительно посмотрел на него: что за одолжение? Не сморкаться в занавески, не плеваться на пол, не бросаться огрызками?

— Подпишитесь мне здесь в книге, — с ноткой стеснения проговорил Василий. — У нас тут некоторые великие советские люди оставляют автографы в графе посетителей. А также, иностранные революционеры и соратники Карла Маркса и Фридриха Энгельса.

Тойво хотел, было возразить, де не великий он человек, но девушка в косынке его опередила.

— Вот вам перо! — сказала она. — Все советские люди помнят вашу героическую борьбу с буржуазией, ваши подвиги на «лыжне Антикайнена», вашу стойкость и мужество в застенках.

А дальше был вкуснейший обед, а потом был замечательный отдых, а потом девушка — уже без косынки — ушла, а потом они приехали на Ленинградский вокзал в столице нашей Родины городе Москве.

Их встречал небольшой оркестр из духовых инструментов с барабаном и бубном, отряд пионэров в красных галстуках и пилотках, а также несколько пионэрок в развевающихся на легком ветру синих юбках.

Несколько официальных лиц, приехавших тем же самым поездом, радостно и воодушевленно пролаяли приветственные слова, посвященные возвращению на Родину «несгибаемого борца Адольфа Тайми», а потом, после небольшой паузы — «второго несгибаемого борца Антикайнена». Слова речей в живом эфире корректировались с единственного на множественное число. Иногда этого не получалось.

Тойво не удивлялся и не обижался: мероприятие рассчитывалось изначально на одного «героя», а приехало целых два. Пионэры под руководством вожатых располовинили букеты цветов и раздали их Антикайнену и Тайми.

Хорошо, что мероприятие не затянулось надолго, и все разошлись по своим делам.

Тойво, оборачиваясь, заметил врача, с саквояжем в руке медленно идущего по перрону. Он настиг его и проговорил:

— Извините, спасибо большое за вашу помощь. Даже не знаю, как вас зовут.

— Доктор Борменталь, — поднял он над головой старомодную шляпу-котелок.

— Мы с вами недоговорили, к сожалению, но мне понятны ваши мысли, — сказал Антикайнен. — Я их разделяю.

— Что же, это неплохо, когда есть единомышленники, — ответил Борменталь. — Желаю вам удачи. Сейчас трудное время. Люди изначально делились на «созидателей» и «разрушителей». Похоже, настало время «разрушителей». Надеюсь, вам удастся все это пережить.

Он ушел, а Тойво остался, а потом вступил в новый для него мир. Этот мир еще только начал движение в сторону разрушения, грозя достигнуть свою «крейсерскую скорость» через семьдесят девять, черт побери, лет. Топливо для движения — целая кладезь, вероятно, неисчерпаемая: лицемерие.

18. Здравствуй, новая Россия!

После торжественной части последовал банкет. На банкете столы ломились от салатов. В салаты привычно уткнулись лицами официальные лица, едва только закончились протокольные выступления с речами и здравницами.

Антикайнен смены блюд не дождался — человек в штатском с равнодушным и тяжелым взглядом пригласил его в отдельную комнату, где также сидел человек в штатском.

— То, что ты осуществил побег из чухонской тюрьмы, еще ничего не значит, — сказал он, прикуривая папиросу «Казбек». — Папироску?

Человек достал из ящика стола пачку «Беломора» и предложил Тойво.

— Не курю, — отказался тот.

— Пока не куришь, — усмехнулся собеседник. — Так вот я хочу тебе сказать, что из нашей тюрьмы так легко не убежать.

— Вам виднее, — не стал возражать Антикайнен.

— Хм, — усмехнулся человек. — Я, конечно, не Трилиссер, но и не Бокий, если тебе что-то говорят эти фамилии.

— Говорят, — согласился Тойво.

Ожесточенно пережевывая папиросу, перекатывая ее из одного угла рта в другой, собеседник молчал почти минуту, потом сказал:

— Меня зовут Иван Иванович. И тебе теперь предстоит работать со мной. На благо нашей Родины, конечно.

Антикайнен пожал плечами: ну, поработаем. Какая-то театральщина — недомолвки, зловещее выражение лица, невысказанная угроза. К чему все это? Хотели бы посадить — взяли бы еще с поезда. Вероятно, пока не знают, что с ним делать. Вот ведь подлец Тайми — наделал делов! Добавил забот всем — и нашим, и ненашим. Пожалуй, нашим больше.

— Где работать-то? — спросил Тойво.

— А где Партия прикажет, — выплюнул измочаленную папиросу Иван Иванович. — На любом фронте. Так-то.

— А сейчас что делать?

— Сейчас тебя отвезут в государственной общежитие пролетариата возле «Красного Текстильщика» на Красной Пресне.

— На красном автомобиле?

— Смешно, — кивнул головой человек, но не улыбнулся. Вероятно у него по жизни всегда было плохое настроение. — Будешь там сидеть, пока за тобой не придут. Питаться в столовой, спать на кровати, гулять во дворике. А все равно — сидеть.

Теперь он позволил себе улыбнуться, обнажив разом все ровные и неестественно белые зубы. В таком виде Иван Иванович походил на кинозвезду. Хотя, в других видах он тоже был фактурный, словно бы отрицательный герой с фильмы.

— Мы за тобой будем приглядывать, — мгновенно перестав улыбаться, добавил он. — Так что не советую никакой самодеятельности.

— Да уж какая самодеятельность среди гопников? — вздохнул Тойво.

Его отвезли в помещение, которое сначала показалось Антикайнену чем-то вроде большой трансформаторной будки. В коридоре хулиганского вида мужики ходили взад-вперед, хабалистого вида женщины клекотали смехом или виртуозно ругали кого-то или что-то. Были и дети — Тойво доводилось видеть детей и поспокойней — эти же были какие-то взвинченные, всегда готовые громко расплакаться или столь же громко рассмеяться.

Он уже начал бояться, что ему отведут койка-место по соседству с кем-нибудь из этого коридора, но опасения оказались напрасными. За выгородкой оказался другой коридор, в котором располагались попарно четыре двери.

Человек в штатском, что выцепил Тойво из-за стола банкета, открыл ключом одну из них и жестом предложил войти.

Была кровать, была тумбочка, было зеркало. Больше ничего не было.

— Хм, — сказал Антикайнен. — А где душ и туалет?

— Внизу в подвале.

— Хм, а где столовая?

— Внизу в подвале.

— Дворик тоже внизу в подвале?

— Ага, — серьезно ответил человек.

— А как мне отсюда выйти?

— Да никак, — пожал дюжими плечами провожатый. — За вами зайдут. Выход здесь один.

Он кивнул головой в сторону оживленного коридора, оставшегося за закрытой дверью.

Тойво оставалось только вздохнуть. Ладно, главное, что он один. Снова один, как в одиночке. Он бросил взгляд на кровать, и та, вдруг, стала притягивать его белоснежными накрахмаленными простынями, высокой взбитой подушкой и мягким одеялом. Антикайнен сопротивлялся, сколько мог — секунды две. Потом уговорил себя разоблачиться, признательно отметив при этом душ в замечательном вагоне поезда — ложиться грязным на такую чистоту было бы преступлением.

Ну, а затем кто-то бесцеремонно начал теребить его за плечо. Тойво открыл глаза и сказал осипшим со сна голосом:

— Привет, Вилли, давно не виделись.

Действительно, возле кровати стоял его друг Отто Куусинен, для посвященных — Вилли Брандт.

— Здорово, здорово, чертяка! — радостно улыбаясь, ответил тот. — Ух, и горазд ты спать!

— Сколько?

— Да на вторые сутки пошел!

— То-то я чувствую какое-то противоречие внутри: еще немного — и лопну, но в то же время — есть хочется, — Тойво заулыбался в ответ. — Если не возражаешь, я на пару минут в подвал отлучусь — там, говорят, есть все, что нужно человеку.

Куусинен не возражал, только показал содержимое своего объемистого портфеля: какие-то копчености, какие-то солености, какие-то бутылки и хлеб.

Антикайнен не стал испытывать терпение друга и ограничился обнаруженным в выгородке закрытым со всех сторон туалетом без опознавательных букв на двери, а также за его стенкой таким же замкнутым помещением душевой. Столовую и дворик, понятное дело, искать не стал.

Они крепко пожали друг другу руки, когда Тойво поднялся к себе в номер. Куусинен приложил палец к губам, Антикайнен согласно кивнул.

— Рад видеть тебя! — сказал Отто.

— А уж как я рад! — согласился Тойво.

Сервированный гостем стол оказался на порядок обильнее давешнего банкета. Но главное, конечно, было не в еде. Главное было в общении.

— Как погода в Карелии?

— Приемлема. Что со здоровьем?

— Спасибо, не жалуюсь. Что нового на работе?

— Да все по-старому. Зарплату вот прибавили.

— Ого! Поздравляю!

Такая вот непринужденная беседа двух старых друзей, не видевшихся, черт его знает, сколько. Ну, это всего лишь слова, которые, на деле должны были подразумевать информацию.

Типа, «Трилиссера взяли в 38, а в феврале этого года расстреляли. По одному делу с Бокием проходил. Два злейших друга». «Тогда кто же за моим надзором стоит?» «Ну, тебя-то никто не ждал, поэтому оказаться может, кто угодно. Меркулов тот же. Либо Берия». «Тогда следует ждать активность кого-то из них». «Не успеют. Мы тебя прямиком в Коминтерн определим. Будешь там работать». «ОК».

В Европе вовсю полыхала война, развязанная немцами и итальянцами. Советская Россия, которую трудно было причислить к Европе, тоже зарилась на своих соседей, Прибалтику, Польшу и Бессарабию, правда, не столь агрессивно, как гитлеровцы. Только откровенно глупый человек, утонувший в лживой пропаганде, мог сомневаться, что две эти страны рано или поздно схлестнутся в яростной схватке. Это значило, что в предстоящей войне люди с уникальными способностями выживания могут пригодиться. То есть, вряд ли кто-нибудь позволит Антикайнену протирать штаны в Коминтерне.

Поэтому работа, подразумеваемая Куусиненом, могла оказаться побоку. Меркулов, как сторонник решительных мер, либо Берия — мастер интриг, найдут способ активировать таланты Антикайнена.

Другой вопрос: нужно ли это самому Тойво?

Категоричность ответа могла бы удивить кого бы то ни было, но не Куусинена. Он знал, что нет никаких колебаний, нет никаких вариантов. Нет — это очевидно. Но в стране последнее десятилетие творится невесть что, и такой ответ может не устроить небожителей. Отказ человека — это почти что смертный приговор, выписанный самому себе.

— Вот что я тебе скажу, товарищ Антикайнен, — сказал Отто, когда они уже порядком уменьшили на столе количество еды и пития. — Завтра утром тебе следует выходить на работу. А уже сегодня тебе надо съехать в служебные апартаменты.

— И я тебе отвечу, товарищ Куусинен, — ответил Тойво. — Я готов к переезду, а также к выходу на работу без каких-либо дополнительных условий.

Не прошло и пяти минут, как к ним в комнату, предварительно постучавшись, вошел спортивный молодой человек, знакомый Антикайнену по банкету.

— Товарищи, — сказал он. — Вы тут — товой — не безобразничайте. Будет от Ивана Ивановича распоряжение — милости прошу, на выход. Пока же велено здесь оставаться.

— Неужели мнение товарища Меркулова значит меньше, коли за вашим Иваном Ивановичем последнее слово? — спросил Тойво.

Отто усмехнулся и с любопытством посмотрел на охранника. Угадал Антикайнен или нет?

Похоже, что угадал: парень смутился и пытался найти вариант решения.

— Да не переживай ты так, дорогой ты наш товарищ! — радостно сказал Куусинен. — Я тебе расписку напишу на форменном бланке. Уж с моей подписью, поверь мне, любая бумага — документ! Мы же советские люди!

— Да, но, — хотел, было, возразить охранник.

— Иначе как бы я вошел сюда, коли у меня такого права не было? — настаивал Отто. — У меня много прав. А вот ты, дорогой товарищ, сейчас можешь с нами выпить и закусить. Я же пока документ оформлю по всем правилам. Потом товарищам расскажешь, что сидел за одним столом с самим товарищем Антикайненом, героем беспримерного по мужеству зимнего похода в тыл к империалистам.

— Правда? — уже с меньшей долей сомнения спросил парень.

— Конечно, правда! — твердо сказал Куусинен и налил ему водки в свою граненую стопку. — Мы же не враги, чтобы нас пасти! К тому же товарищу Меркулову известно, где найти и меня, и товарища Антикайнена.

— Это уж точно, — улыбнулся охранник и залихватски маханул стопку. — Он человека из-под земли достанет.

Вроде бы получив разрешение на свободный выход из Гоп-компании, Куусинен, тем не менее, не очень торопился. Тойво удивился, но ничего не стал предпринимать: старший друг всегда знал, что он делает и зачем.

— А вот скажите, любезный товарищ Сеня, — дюжий охранник, слегка смущаясь представился: Ксенофонт. Но Отто решил не коверкать язык и, тем более, слух, сократив имя до вполне привычного. — А почему у вас, так сказать, резиденция для сотрудников и тех, кто под надзором, помещена среди гопников? Ведь эта братия непредсказуемая, да и неуправляемая, порой.

— Ну, товарищ Отто Иванович, не для поднадзорных, а тех, кто на испытательном сроке, то есть, карантине. А эти гопники, как вы говорите, за лишнюю бутылку мать родную продадут. Не говоря уже о тех испытуемых, что не выдерживают и пытаются скрыться отсюда в неизвестном направлении, — объяснил Ксенофонт.

Он отличался весьма хорошим аппетитом и устойчивостью к выпивке, отчего Тойво предположил, что тот, не иначе, из поповской семьи — только там такая закалка. Не в семье, конечно, как таковой, а в религиозной общности.

Еда и водка почти подошла к концу, как Отто, бросив взгляд на карманные часы Буре, засобирался.

— Ну-с, дорогой товарищ Сеня, мы с вашего разрешения пойдем, — сказал он, поднимаясь из-за стола. — А вы позвоните на всякий случай своему начальству, доложите о нас — и вам спокойнее, и нам хорошо.

— Ах, да, — согласился охранник и с сожалением посмотрел, как Тойво доедает последний кусок семужки на белом хлебе с маслом. — Кому же мне позвонить-то?

Антикайнен, решив, что вопрос к нему, выпустил изо рта на подбородок каплю подтаявшего масла и ответил.

— Товарищу Меркулову.

Отто укоризненно на него посмотрел, пока тот салфеткой вытирал лицо.

— Нету у меня такого допуска, — усмехнулся Ксенофонт. — Пожалуй, Ивану Ивановичу позвоню — он самый старший из всех прочих моих начальников.

— Вот-вот, — словно бы с облегчением вставил Куусинен. — Звоните непременно Ивану Ивановичу и скажите, что товарищ Антикайнен, депутат от Калевальского района Карело-Финской ССР в Верховном Совете СССР, отбыл вместе со мной в подведомственную гостиницу. Свои должности я указал на расписке.

Охранник с сожалением оглядел опустошенный стол и тоже поднялся.

— Пойдемте, товарищи. Я вас провожу к выходу.

Выход оказался там же, где и вход — через коридор беспокойных гопников.

— Ему следовало доложиться по инстанции, — объяснил Отто, когда они вышли на улицу. — Надо было скоординировать это дело.

Куусинен выждал момент, когда закончился рабочий день всех служащих, предположив, что пижон Иван Иванович, как его описал Тойво, таким погожим майским вечером неминуемо уйдет со своей работы. Вместо него, конечно, останется дежурный, который не в курсе. Он примет доклад Сени и ничего не предпримет.

А другие начальники, что пониже, могут и помешать, потому что захотят проявить бдительность и просто выслужиться.

Тойво понимал, что немедленно убраться из Москвы не получится — это может скомпрометировать друга Куусинена.

Да и куда, собственно говоря, ему двигать? Из былых соратников в живых осталось всего несколько человек — всех, кто не скрылся, перебили путинские соколы. Простите, сталинские соколы. В Петрозаводске, где жил Отто, пожалуй, вовсе нет никого знакомого. В Питере — никого не осталось.

«Что воля, что неволя — все одно». Пусть будет Москва. На некоторое время.

Они сели в такси, и поехали в майский вечер, который даже такой мегаполис превратил в прекрасное зрелище: свежая зелень, легкие платья, улыбки девушек и засученные рукава парней среди строгих каменных зданий.

— На работу, конечно, ходить не надо, — говорил по пути Отто. — Но, как бы, все равно надо. От гостиницы рукой подать. Кстати, насчет депутатства — это правда. Это место за тобой забронировали, когда узнали, что наш «северный Димитров» томится в буржуазном плену. Рот фронт, так сказать.

— Архипелаг Гулаг, — ответил Тойво. Депутатом быть ему еще не приходилось.

Здание гостиницы было монументальным. И высоким — то ли шестиэтажным, то ли семи. И, что характерно, в обозримой близости не наблюдалось ни одного гопника, лишь один милиционер в пробковом шлеме и белом кителе уныло смотрел куда-то в облачную даль.

— Итак, после того, как ты заселишься, мне предстоит откланяться. Надо в Петрозаводск добираться, — сказал Отто. — Будем контактировать по телефону. И вот еще, что.

Он непроизвольно огляделся по сторонам и украдкой всунул в ладонь Тойво бумажку.

— Это адрес надежного человека. Он не финн, он грузин. Если тебе что-то понадобится — можешь спросить у него. Ты меня понял? Если хоть что-то понадобится. То есть, все, что угодно. Конечно, зовут его «товарищ Резо», а тебя он знает по газетам и фильме. Замечательный человек, очень идейный — у него своя идея. Пропаганде не подвержен. Абсолютно надежен.

В фойе гостиницы за монументальной стойкой сидела дежурный администратор, женщина средних лет с высокой прической и стальным взглядом глаз прирожденного убийцы.

— Это Антикайнен, — не здороваясь, сказал Куусинен. Очевидно, что эту даму он недолюбливал или даже побаивался.

— Ну и что, — ответила она, тоже не опускаясь до приветствия.

— Так номер нам забронирован от Коминтерна.

— А у него что — на лбу написано, что он Антикайнен? — невозмутимо проговорила женщина. — Паспорт давайте.

С паспортом, конечно, была полная лажа. Да, вообще, с любыми документами было не все нормально. У Тойво на руках не имелось ни единой бумажки, где бы значилось, что ему позволено быть человеком. Как-то не позаботился, когда с тюрьмы удирал.

Отто сунулся в свой саквояж и, покопавшись, выудил бумагу, украшенную вензелями, гербом и размашистой подписью:

— Это подойдет?

Дама приняла документ и внимательно его изучила. Это было депутатское удостоверение Верховного Совета СССР на имя Антикайнена.

— Так, а вы удостоверяете? — наконец, сказала она, не возвращая бумагу.

— Что удостоверяю? — не понял Куусинен. Тойво первый раз видел своего друга таким подавленным.

— Что это Антикайнен, а не Вася Пупкин?

Отто тяжело вздохнул и предъявил свой паспорт и удостоверение:

— Удостоверяю.

Пока строгая администратор заполняла соответствующие бланки Куусинен отвел Тойво в сторонку.

— Вот такая, брат, бюрократия развелась, — вполголоса сказал он.

— Ладно, — пожал плечами Антикайнен. — Ты, я так понял, уже уходишь?

Отто кивнул и еще раз тяжело вздохнул. Они обнялись на прощанье, и Куусинен, забрав свои документы, ушел из жизни своего друга навсегда. Правда, об этом никто из них не мог догадываться.

Перед уходом он одними губами произнес: «Резо». И Тойво кивнул ему в ответ.

19. Гостиница «Люкс»

Администратор протянула ключ от номера и безразличным тоном произнесла:

— В гостинице строго выполнять правила социалистического общежития. Ваш номер 272 на последнем этаже.

— На шестом, — уточнил Тойво для порядка.

— На четвертом, — строго возразила женщина. — Это четырехэтажное здание, однако если сигануть с крыши, мало не покажется. Вы этого делать не собираетесь?

— Нет, не собираюсь, — ответил Антикайнен, отчего-то посмаковав незнакомое слово. — Сигать.

Забрав свое удостоверение, Тойво отправился в указанном направлении, минуя коридоры, отходящие и вправо, и влево. За каждой дверью в них сидели за столами такие же строгие женщины — дежурные по этажам — с высокими прическами и, вероятно, стальными взглядами глаз прирожденных убийц.

Он успел заметить, как в правом крыле первого этажа короткими перебежками перемещаются китайцы, числом больше или равно сотне. Странное дело!

Не удивительно, что дом ему показался шестиэтажным — высоченные потолки старой царской застройки. И стены толстые. И двери в номера дубовые. Все будто под оборону или осаду.

На коридоре четвертого этажа однояйцевый близнец — в смысле, полная копия — администратора взглянула на направление и звучным голосом продублировала:

— Ваш номер 272. Требование выполнять правила социалистического общежития.

— И с крыши не сигать, — добавил Тойво.

Дежурная по этажу на это никак не отреагировала и снова замерла за своей конторкой, уставившись прямо перед собой. Антикайнен хотел помахать перед ее лицом рукой из стороны в сторону, да передумал — ну, как достанет она сейчас из своей отутюженной юбки парабеллум и приведет к общему знаменателю социалистического общежития!

В самом конце глухого коридора располагалась рекреация, или специальный закуток для курения. Звук его шагов скрадывал толстый бордовый ковер на полу, поэтому молодая женщина, курившая длинную сигарету на длинном мундштуке, его приближение заметила не сразу.

Дама чем-то неуловимо напоминала актрису Марлен Дитрих, одета она была просто, но, вероятно, очень дорого: невычурное платье подчеркивало округлости ее фигуры, волосы ниспадали на плечи, открывая лоб. Даже если бы она жевала козью ногу во рту — в смысле, папиросу самодельной конструкции — и то выглядела бы очень эффектно.

Тойво уже подумывал, чтобы подкрасться незамеченным, а потом гаркнуть прямо в ее ухо «хайльгитлер» — то-то она бы порадовалась. Но она заметила приближение нового человека, небрежно смахнула пепел в пепельницу и заулыбалась. Улыбка ее была прекрасной и открытой.

— Здравствуйте, вы, должно быть, наш новый сосед. А меня зовут Лена, приятно познакомиться, — сказала Рут фон Майенбург.

— Здравствуйте, — ответил Тойво и тоже представился. — Василий Алибабаевич.

Конечно, имя, сорвавшееся с языка было так себе, но он оробел, как сын дехканина, и потерял дар речи, как условный Василий. Но это не смутило Рут. Она принялась улыбаться еще пуще прежнего, в упор разглядывая финна.

Антикайнен, решив, что разговор закончен, бочком-бочком попытался ускользнуть, но Рут его задержала:

— Неужели вы так торопитесь, что не можете уделить даме пару минут для вполне светской беседы?

— Могу! — решительно согласился Тойво и выдавил из себя робкую улыбку.

Оказалось, что в номере 271 проживает Эрнст Фишер, муж этой прекрасной дамы. Ну, а теперь, когда в Европе разворачиваются столь кровавые и знаковые события, ей самой приходится коротать время здесь, в Москве.

— Раньше я подолгу бывала в командировках, а муж работал здесь в Коминтерне. Встречались нечасто, но семье это не мешало, — лукаво улыбаясь, сказала она. Вероятно, когда она надолго задержалась в столице, что-то в их семейной жизни разладилось.

— А знаете что? — предложила, вдруг, Рут. — Давайте отметим наше знакомство и ваше вселение в «Люкс».

— Где? — конечно, это был самый уместный вопрос.

— А у вас, — ответила женщина и легко и непринужденно рассмеялась.

— Так я еще там не был, — отчего-то в голову Тойво лезли только самые оригинальные мысли, которые он тут же озвучивал.

— Так идите же быстрее, — Рут даже слегка подтолкнула его к двери. — А я буду через пять минут, захвачу кое-что из снеди — не за пустым же столом сидеть!

Когда она пришла, они не просидели за столом очень долго. Потом Лена призналась, что она на самом деле Рут. Она была австрийской коммунисткой, которую иногда друзья называли «красной графиней» Рут фон Майенбург.

— Друзей у меня осталось не так много, — вздохнула она. — Да и большинство под Гитлером. А я тебя с первого взгляда узнала!

Она приподнялась на локте и все с той же улыбкой посмотрела в его глаза.

— Ты герой Тойво Антикайнен. Тот, что позарез был нужен коллеге моего шефа Глебу Бокию.

Тойво удивился, но не очень. Только такие открытые и мгновенно располагающие к себе дамы могли работать в ГПУ. Им позволялось все, потому что за границей без них ГПУ не могло бы собрать и десятой толики материала, которым сейчас обладали.

— А шеф — это Трилиссер? — спросил он.

— Да, его в этом году расстреляли, — вздохнула она. — А скажи, тебе там больше нравится, чем здесь?

Тойво пожал плечами. Для него «там» — это сейчас тюрьма, камера смертников, одиночка. А еще раньше — война мертвых. И только когда-то Лииса и безлюдность Тохмаярви. Ну, а Лотта — это уже не там. Это было чудо.

Чутко заметив изменение настроения у Антикайнена, Рут попыталась это настроение у него поднять. Конечно, ей это удалось.

В Москве не бывает белых ночей, однако когда женщина решила идти к себе, на востоке заалела заря.

— Ты мой финский богатырь, — сказала она. — А как это звучит по-фински?

— Я теперь не совсем финский, — вздохнул Тойво. — Я красный финн. Puna.

Хотел сказать, «суомалайнен», но отчего-то передумал.

— Urho, - добавил он.

— Puna-urho, — повторила Рут. — Как красиво. «Ур-хо». Как «ур-ра» или «ур-ал».

Она поцеловала его на прощание и ушла к себе в номер, где так и не объявился Эрнст Фишер.

Ну, а Тойво потерял сознание, ухнув в глубокий, без мыслей и сновидений, сон. Много всего приключилось за те несколько дней, что он провел вне стен крепости Хельсингфорс.

Проснувшись через четыре часа, он обнаружил себя бодрым и отдохнувшим. Отзавтракав оставшейся после визита Рут едой, Антикайнен вспомнил, что ему надо быть на работе. Администратор, будто никуда не отлучавшаяся со своего поста в вестибюле, доходчиво объяснила, как идти, чтобы прийти.

Тойво с удовольствием прошелся по центру Москвы — никто не обращает на него внимание, и он ни на кого не смотрит.

— Стоять! — вдруг откуда-то, словно из-под земли, возник Иван Иванович, все также стильно и дорого одетый. — Куда это ты?

— Никуда, — ответил Антикайнен. Эх, такой день испортил!

— Мне сегодня доложили о твоем убытии, — уступив дорогу и двинувшись рядом, сказал непрошеный собеседник. — Вижу, что не соврали.

Они с минуту шли рядом: оба одного роста, поджарые и готовые к самым неожиданным и решительным действиям, в чем-то даже похожие.

— В общем так: мне некогда с тобой тут прогуливаться, — проговорил, наконец, соглядатай. — О каждом своем шаге будешь говорить непосредственно мне. Все — где, с кем, когда, настроение, разговоры и прочее. Надеюсь, понятно?

— Пошел ты, козел, — ответил Тойво. — Ко мне не подходи, а то голову оторву нечаянно.

Иван Иванович, видимо, не привыкший к такому обращению, даже сбился с шага. Лицо его исказила неприятная гримаса, с губы потекла струйка слюны, которую он не замечал.

— Что?

— Ты дурак, Иван Иванович? — спокойно поинтересовался Антикайнен. — Русский язык, по-моему, твой родной. Что корчишь из себя?

Конечно, чин у того был такой, что позволял носить с собой оружие, и желание применить это оружие у него возникло немедленно, но он этого не сделал.

Иван Иванович сощурил глаза, вытер тыльной стороной ладони подбородок и зловеще проговорил:

— Я сам приду тебя арестовывать. Я сам тебя буду допрашивать. Я сам превращу твою жизнь в пытку.

Тойво пожал плечами: ладно, сам — так сам. Дело житейское. И он пошел своей дорогой, не оглядываясь.

Антикайнен решительно не представлял, что ему нужно делать, чтобы, так сказать, работать. Первым делом, конечно, отправился в секретариат, выждал некоторое время, пока на него не обратят внимание и потом спросил по-житейски: «братцы и сестры, как дальше жить-то?»

— А вы, товарищ, наверно, скалолаз из группы Обручева? — спросила миловидная девушка, словно бы прототип «Девушки с веслом».

— Почему скалолаз? — бывают вопросы, которые предугадать невозможно.

— Ну, предплечья у вас характерные, — серьезно объяснила девушка. — И мышцы голеностопа — тоже. А бедренные и тазовые не так выражены. Словом, скалолаз.

— Кто бы мог подумать! — удивился Тойво. Вот, оказывается, какие у него были тренировки несколько лет кряду — горняцкие. — Это, конечно, забавно, но я здесь работаю, а документа у меня нет никакого.

— А, — обрадовалась девушка. — Тогда вам к паспортистке. Это за углом. Там табличка. Не заблудитесь.

Паспортисткой оказалась маленькая круглая женщина неопределенного возраста, которая, не особо вслушиваясь в объяснения очередного посетителя, предложила заполнить форму- несгибайку.

— В течении месяца паспорт будет готов, — сказала она. — Только адрес свой укажите.

— Какой адрес? — спросил Тойво, несколько обескураженный вполне человеческим решением с его паспортом.

— Ну, где вы живете?

— А где я живу? — он испугался, что не может никак вспомнить адрес гостиницы. Вероятно, этого он никогда и не знал, потому что не поинтересовался, когда выходил.

— Вы в Коминтерне работаете?

— Ну, да.

— В гостинице «Люкс» живете?

— Точно, — вспомнил Тойво. — «Люкс».

— Тогда это Тверская, дом 10.

Паспортистка предложила зайти через пару недель. Вопрос может решиться раньше.

Далее в профкоме он получил бесплатные талоны на питание в столовой и план мероприятий по профсоюзной линии. Антикайнен обошел еще несколько кабинетов, поставил свою подпись под несколькими бланками и пришел к мысли: шабаш на первый день.

По указанному Куусиненом адресу никакие грузины не проживали. Это Тойво понял с первого взгляда, когда открывшая дверь по звонку девушка проводила его к хозяину квартиры.

Маленький щупленький светловолосый совсем молодой парень говорил без всякого акцента и даже намека на акцент. Тойво не был специалистом по русскому языку, но грузинские нотки уловил бы сразу — ведь так разговаривал сам «отец всех советских народов».

— Вы по какому делу? — спросил парень, предложив присесть.

— Да, я наверно, не туда попал, — признался Антикайнен. — Мой друг Отто Куусинен отправил меня, порекомендовав обратиться к Резо. Извините.

Зачем он извинился — не понимал, вероятно, просил прощение за беспокойство.

— Ах, вот оно как! — парень улыбнулся. — Если вы Тойво, то Резо — это я.

В тот день Антикайнен сделал свой первый заказ. И даже получил на руки его часть: строительный бур и шесть метров прочной веревки. Про себя усмехнулся — словно для высотника, или скалолаза, как его назвала «девушка с веслом».

Резо не вел никаких записей, не требовал никакой оплаты, сославшись на «возможности» и «месячное жалованье от финских товарищей». Кем он был по жизни, откуда у него были такие способности — Тойво так никогда и не узнал.

Жизнь в столице более-менее упорядочилась. Он ходил на работу, где занимался переводами на финский язык — в основном тексты на радио. Также составлял аналитику по уровню жизни и восприятию рабочим классом Финляндии идеи мировой революции. Работа была не пыльной, поэтому свободного времени хватало на то, чтобы оглядеться по сторонам. И взгляды эти совсем не радовали.

Иван Иванович не объявлялся, но Тойво чувствовал, что он где-то рядом. Такие люди на такой службе обид не прощают.

Также, когда у Рут фон Майенбург находилось время и желание общаться, она наведывалась к Антикайнену и, порой, рассказывала занимательные вещи. Например, упомянула о майоре ГПУ Хрякине, который очень недолюбливает «всякую чухну», считает их предателями и ненадежными людьми. Не нужно было иметь семи пядей во лбу, чтобы сопоставить этого Хрякина с Иван Ивановичем. Да и слова Рут можно было воспринимать, как предупреждение.

С Куусиненом они изредка созванивались, но серьезных разговоров не выходило. Зато Резо, как волшебник, находил все, чтобы его ни просил Антикайнен. Даже пачку патронов 45 калибра раздобыл, все-таки не удержавшись от интереса: куда же такие пули тот собирается пихать, ведь американские кольты здесь никогда не были в ходу? Впрочем, вопрос был, скорее, риторическим.

Однажды погожим вечером начала лета Рут пришла к Тойво несколько опечаленная. К тому времени он уже получил свой Советский паспорт, так что был гражданином на полных правах.

— За тобой придут, Ур-хо, — сказала она.

— Я знаю, — ответил Тойво, и это была правда. — Когда?

— Скоро, Ур-хо, уже скоро, — ответила Рут, и в краешках ее глаз заблестели слезы.

Через некоторое время, прощаясь, она не могла избавиться от чувства, что видит Антикайнена последний раз. У женщин бывает не только женский кретинизм, но и обостренное женское чутье.

Рут фон Майенбург не была бессердечной и пустой женщиной, пользующейся чужими, в основном — мужскими — слабостями. У нее был великолепный дар располагать к себе людей, и она им пользовалась. Для нее не были важны деньги, для нее было важно внимание. А исходя из этого внимания она получала информацию, которой вольна была распоряжаться по своему усмотрению. И это уже, в свою очередь, приносило немалый доход.

Будучи, конечно, на службе в ГПУ, а, позднее, в МИ-6 и даже Моссаде. Именно такие партнеры за плечами позволяли ей чувствовать себя достаточно спокойно. «Красная графиня» не придерживалась догматичных коммунистических взглядов, но сама идея была ей близка.

Она проснулась под утро, одинокая в своем номере, почувствовав чье-то присутствие в коридоре. Сначала ей показалось, что это с очередной партийной гулянки вернулся муж, но внезапное понимание отвергло эту мысль и, словно бы, обожгло мозг: вот и пришли за ее милым финским другом.

Графиня притянула колени к груди и принялась слушать, не вставая с постели.

Сначала она различила тихий стук, и чей-то голос пробормотал что-то невнятное. Потом соседняя дверь в номер 272 приоткрылась, чтобы потом, вдруг, внезапно со стуком захлопнуться. Проделки сквозняка? Но люди в коридоре, позабыв осторожность, начали барабанить по ней кулаками и кое-чем еще — рукоятями пистолетов. Никто из опытных постояльцев гостиницы «Люкс» не высунулся в коридор.

А в соседнем номере тем временем прослушивалось какое-то движение, словно кто-то вытанцовывал чечетку. Звякнули стекла открываемого в спешке окна, потом раздался короткий вскрик, звук удара — и все стихло. Только люди в коридоре все еще пытались высадить неуступчивую дверь.

Рут поднялась с постели и подошла к выходу из своего номера, хотя знала, что нужно идти в другом направлении — к окну. Она это знала, но боялась.

У нее от ужаса и отчаянья потекли слезы, графиня их не замечала. Налив на столике стакан воды из кувшина, она не смогла выпить ни глотка. Наконец, совладав с собой, Рут подошла кокну и одернула занавеску.

Внизу на мостовой в нелепой позе, вывернув назад руку и согнув ноги в коленях, лежал Тойво Антикайнен. Вокруг его головы медленно, словно бы неохотно, расплывалась темная лужа крови.

Без всякого сомнения, он был мертв.

Рут фон Майенбург заломила руки и застонала. Постепенно стон перешел в рыдания, и ей никак не удавалось их остановить.

Ур-хо. Светлый Ур-хо ушел.

20. Путь

Тойво позволил себе заночевать в лесу только когда вышел из поселка Кесова Гора. Путь впереди предстоял далекий, силы нужно было поддерживать и восстанавливать.

Запалив костер, он приготовил себе нехитрый ужин, состоящий из каши с тушенкой. Ночь была тихая, сухие дрова горели совершенно бездымно, вокруг — ни души. Это было хорошо. Это было настолько хорошо, что хотелось петь и даже смеяться, искренне и беззаботно, как ребенку. Но он лишь сдержанно улыбнулся и подмигнул в небо звездам, которые, в свою очередь, сразу же начали перемигиваться с ним.

В голове непрошеными мыслями вертелись воспоминания былых двух суток.

Когда Рут ушла от него в гостинице «Люкс», Тойво сам не принялся готовиться ко сну. Наоборот, он стал готовиться к визиту гостей. Уж если «Красная графиня» узнала, что за ним придут, то дело это уже решено: согласовано и одобрено. Стало быть, никто медлить не будет — придут сегодня же ночью. Хотя он уже давно был готов, но всегда лучше, когда «предупрежден — значит, вооружен».

Антикайнен проверил тоненькую бечевку, спускающуюся к верхней части рамы прямо с крыши — птицы не оторвали, висит себе, ждет своего часа. Он не стал переодеваться в нарядный костюм, в котором последнее время имел обыкновение выгуливать себя на работу и обратно, уложил его в сумку из-под противогаза, а оделся в спортивные штаны, облегающие ноги, беговые тапочки и теннисную майку с логотипом «Динамо». Сумку перекинул через плечо и подогнал ремень, чтоб она не болталась. На руки — тонкие кожаные перчатки, в каких иные козырные велосипедисты рассекали по стадионам и трекам. Все, теперь готов.

Никто не придет — не беда, значит, состоялась очередная репетиция. Как вчера и позавчера и еще несколько дней назад. Только тогда он ложился спать во всеоружии, так сказать. Сегодня же Тойво спать не собирался.

Когда за дверью образовались люди, Антикайнен это заметил. Под коврик перед дверью он давным-давно вывел два провода, которые, замыкаясь, включали настольную лампу под зеленым абажуром. А замыкались они тогда, когда кто-то на этот коврик наступал.

Он мгновенно переместился к двери и застыл в ожидании. Едва только раздался уверенный стук, однако не очень громкий, чтобы не потревожить этаж, Тойво распахнул дверь, схватил за лацканы пиджака замершего с поднятой рукой человека, втащил его в комнату и тотчас же захлопнул дверь, установив для верности деревянный брус типа «запор». Его и скобы Антикайнен изготовил едва ли не в первые же дни своего пребывания в столице.

С той стороны несколько человек сразу же попытались высадить дверь, да, куда там! Запор в скобах мог выдержать и не такое.

А в комнате оказался, конечно же, Иван Иванович, собственной персоной, умудрившийся от неожиданности потерять равновесии и самым подлым образом растянуться на паркетном полу.

— Ну, вставай, чего разлегся? — негромко сказал ему Тойво и помахал пистолетом, который вывалился из руки чекиста. Вороненый браунинг подкатился прямо к его ногам, он его и подобрал.

Товарищ Хрякин медленно поднялся на ноги. Он справился с непредвиденной ситуацией и, похоже, вновь обрел присущую самоуверенность.

— Ну, и что, чухонец тупоумный? У тебя нет выхода. Не я, так мои товарищи, скрутят тебя, подлая морда, — сказал он, похоже, веря каждому своему слову.

— А летать ты умеешь? — спросил Тойво.

— Что? — не понял Иван Иванович.

В следующее мгновение Антикайнен резко двинулся к окну, одной рукой ухватившись за пиджак врага. Вообще-то хвататься надо было двумя руками, да пистолет оказался помехой. Тем не менее извернувшись, используя всю свою инерцию, Тойво запустил товарища Хрякина в окно, а заодно, к сожалению, и трофейный пистолет.

Иван Иванович сделал изо рта дырку от бублика, рукой попытался упереться в оконную раму, да та легко распахнулась. Он вылетел в летнюю ночь, как курица из курятника, помахал для большей достоверности руками-ногами и рухнул вниз, на каменную мостовую, издав крик исполненный ужаса и отчаяния. Товарищ Хрякин до самого своего конца не мог поверить, что это случилось именно с ним — ведь сотрудники, так сказать, правопорядка бессмертны, как водится.

Иван Иванович сломал себе шею, руку и обе ноги, не считая размозженной о брусчатку головы. Не умел он летать, собака. Сверху упал пистолет, которым никому не удалось воспользоваться.

Чекист лежал в нелепой безжизненной позе в своем шикарном костюме. Именно такой же пошили Тойво, о чем он настаивал в свое время в швейной мастерской.

— Прости меня, графиня, — прошептал Антикайнен, на несколько секунд замерев перед открытым окном. — Для тебя я умер.

Однако лишнего времени для скорби или иных сантиментов не было. Тойво потянул за шнурок и вытащил веревку, по которой легко и быстро забрался до края крыши. Дальше — дело техники, и, стараясь бесшумно ступать по железу настила, он скрылся в слуховом окошке чердака.

Все приготовления Антикайнен сделал, как водится, заранее. Имея под рукой бур, одолженный у Резо, он проделал дырку в стропильной балке до самой крыши, потом, выбравшись наверх, слегка отогнул лист железа, которыми крыша была покрыта. Теперь оставалось только вытащить веревку необходимой длины, да уложить ее от всяких любопытных случайных взглядов под отогнутый лист. Затем крепко обвязать этой же веревкой стропила, чтобы та ненароком не улететь вниз, и приспособить к концу длинный шнурок, дернув за который, можно было высвободить этот тонкий, но прочный канат.

Все его такелажное снаряжение сработало в лучшем виде. Отвязав веревку от стропила, он втащил ее на чердак и уложил в рюкзак, который с некоторого времени, словно «тревожный чемоданчик», прятал под трубой вентиляции поблизости. Рюкзак и все его содержимое также достал Резо.

Содержимое было нехитрым: сухой паек армейского образца на три дня, спички, теплая одежда и коробка патронов диковинного 45 калибра. Резо не рекомендовал ориентироваться на оружие, так как в случае досмотра, который мог, в принципе, случиться по пути, отвертеться уже было невозможно. А такие громадные патроны, совсем нераспространенные в ментовской и криминальной среде, могли вызвать лишь вопрос: «Куда это?»

«В цирк», или, еще лучше, на вооружение охотничьего жакана. В крайнем случае, отберут. А за пистолет пристрелят.

Тойво упрятал свою противогазную сумку в тот же рюкзак, переоделся в цивильный костюм и перебрался на соседнюю крышу, откуда по пожарной лестнице, никем в этот предутренний час не замеченный, вышел на улицу.

Где-то оперативники все еще штурмовали дверь в его номер, тело Ивана Ивановича все еще остывало, никем не обнаруженное, а он пошел на вокзал, чтобы отбыть поездом куда-нибудь на север. До самого Питера Тойво ехать не решался — много станций и остановок, всегда есть вариант, что по ориентировке будут досматривать вагоны.

Он приобрел билет на почтово-багажный поезд аж до самого поселка Кесова Гора, что в Калининской области. Дальше по плану должен был быть пеший маршбросок до железнодорожной станции Бежецк. А затем поехать на поезде Иваново — Ленинград до Малой Вишеры.

В Кесову Гору он прибыл только поздно вечером. Почтово-багажный товарняк останавливался у каждого столба и пропускал все встречные-поперечные экспрессы. Тойво бегом бы пару раз успел сбегать в Москву и обратно. Но, может, это и к лучшему — никаких бдительных проверок, лишь раз контролер посмотрел на коричневый жетон билета, сверился с перфорированной датой и шлепнул дырку компостером.

Вот таким образом Антикайнен и оказался в ночном лесу, пока никем не преследуемый, испытывая настоящий кайф от покоя и единения с природой. Только человек, долгое время запертый в ограниченном пространстве, может оценить, что такое простор, ночуя под открытым небом.

Очень непростая задача выбраться из Москвы теперь представлялась не такой уж и сложной. Все самое затейливое только начинается. Впереди был Питер, который он надеялся обойти. Впереди был Выборг, в котором он надеялся не задерживаться. Впереди был страна Суоми, из которой он намеревался сбежать.

Ну, а сзади вся государственная машина. Едет, пыхтит, давит колесами человеческие судьбы. Прет напролом, не считаясь с объективной реальностью, данной нам в ощущениях, коверкает природу и созданный Господом мир. У руля этой машины, как кажется многим, вполне определенный человек, но на деле этот человек — всего лишь марионетка Самозванца, чуждой нам всем сущности, пытающейся захватить себе еще чуток мироздания.

Но Самозванец не всемогущ, опирается он на самые подлые, самые низкие и безнравственные души, которые толкает на вершину человеческой иерархии, ищет в них пользу и выгоду себе.

Так уже было. Потом случился Потоп, стряхнувший всю человеческую и нечеловеческую скверну. Может быть, не так уж много осталось и нынешнему человечеству. Или тому, которое будет жить через семьдесят лет с новым тираном, новыми лицемерными законами.

Господь всемогущий — это его свойство. Господь милосердный — это его качество.

Тойво сидел возле костра, слушал пение ночной птицы и думал о вечном. Именно в такие минуты он осознавал, что Рагнарек неизбежен, и исход его предопределен. Наши предки это знали. Отчего же современники об этом забыли? Отчего же они не пытаются отсрочить эту битву? Отчего же они всеми силами ускоряют ее начало? Отчего же, отчего же, отчего же!

Мысли были разные, мысли были, но вот реакции на них — не было. Было все равно хорошо. Было все равно покойно. Словно бы и ничего не было.

Он проснулся с первыми лучами восходящего солнца, умылся в соседствующем с его ночлегом пруду, отзавтракал остатками ужина и сказал всему миру:

— Как же все-таки хорошо!

А мир ответил:

— Так пользуйся, пока есть такая возможность!

И он пошел дальше, ориентируясь по компасу и топографической карте. Когда вокруг один лишь лес — то будто бы другого мира и нет вовсе.

К Бежецку он вышел на следующий день, устроив себе еще одну прекрасную ночевку. Даже искупался перед сном в маленькой лесной ламбушке, распугав ленивых и жирных карасей — единственных обитателей водоема. Те глазели на него, выпучив глаза и не могли взять в толк, что от этого ждать?

Ну, не трусами же их ловить! Так что ждать было нечего — плавайте и занимайте весь предоставленный объем, пока не набредет охочий до карасей люд.

Когда-то в не столь уж и далекие времена здесь жили тиверцы — такой карельский народ, истребленный во время столетней ливонской войны. И столица у них была — Тверь. А северо-восточнее была земля веси — тоже карельского народа, вырезанного во время никоновских реформ. А главный город у них был Весьегонск.

Тойво знал об этом по рассказам давнишнего друга, ставшего великим легкоатлетом — Вилье Ритола. Тот увлекался творчеством и изысканиями Элиаса Леннрота и почерпнул много интересного из архивов, тогда еще не закрытых.

Кто же был тем загадочным убийцей целых народов? Официально, стало быть — лживо, считается, что монголо-татары. Но это тоже полная чепуха. Убили те, кто поселился на этой территории. Без всякого сомнения — те самые монголо-татары, что и сейчас здесь небо коптят.

Антикайнен не знал, отчего задумался именно об этом, высматривая в угольках костра откровения давно ушедших эпох. Земля, наверно, такая — древняя. Вот и делится своей памятью с теми, кто ее может услышать. Тойво — мог.

В городок Бежецк он вошел в цивильном костюме, рассчитав по времени, как раз за час до проходящего поезда из Иваново. Он попил ситро в привокзальном буфете, после того, как приобрел билеты до Ленинграда. Заел это дело парой маленьких свежевыпеченных ватрушек, да пирожком с яйцом и мясом.

И никому до него не было дела. Даже милиционеру в белом мундире, прохаживающемуся по перрону — тот, вообще, только на женщин заглядывался. Точнее, на их крепкие загорелые ноги из-под ситцевых платьев. Лето, дремотное состояние советской глубинки.

Тойво не хотел, чтобы с ним кто-то вступил в беседу, потому что финский акцент, пожалуй, исправить в этой жизни уже не мог. А оказаться запомнившимся инородцем вовсе не хотелось.

В поезде, полном окающего разговора, он забрался на вторую полку и незаметно уснул. Это не входило в его планы, потому что ситуацию надо было контролировать всегда. Однако Антикайнена никто не разбудил, даже прошедшие контролеры не стали тревожить спящего с блаженной улыбкой хорошо одетого гражданина.

Тойво поспешно вышел в тамбур, не забыв свой похудевший за время похода рюкзак. Приближалась станция, обозначенная в расписании, как «Малая Вишера». Именно та остановка, что нужно.

Он легко спрыгнул на перрон и пошел спокойной походкой уверенного в своих действиях человека по направлению к площади Ленина. Тойво сделал по площади большой круг, а затем вернулся обратно на вокзал, проверяясь против слежки.

Наступила ночь, слежки не было. Малая Вишера не была каким-то знаковым пунктом в его маршруте. Всего лишь перевалочная база до станции Волховстрой. А там — Ладога, полная свобода направлений. Можно нанять лодку, чтобы доехать до северного берега, или до западного — это уж, как погода позволит. За деньгу малую рыбаки перевезут. На акцент здесь особого внимания не обращают — мало ли карело-финнов в окрестностях ходят-бродят, грусть наводят.

Через грузовую станцию один за другим шли поезда. Мурманское направление было достаточно оживленным, товарняки здесь не останавливались, поэтому и охраны серьезной не выставляли. Несмотря на отсутствие остановки в Малой Вишере скорость составы все-таки сбрасывали. Как раз можно было поднапрячься и совершить бросок до приглянувшегося вагона, а потом еще один бросок — это уже на подножку вагона.

Если броски успешны — езжай с ветерком до Волховстроя, пока ВОХРа не нагрянет с проверкой. Если не успешны — наутро стрелочники соберут разбросанные по шпалам части туловища в картофельный мешок и сдадут в милицию для опознания.

Тойво доехал до реки Волхов и также соскочил, как до этого заскочил, не дожидаясь пока придут специально обученные люди проверять вагоны, сцепки и набившихся зайцев, живых и не очень.

Этот город был памятен для Антикайнена тем, что здесь начался его большой поход по тюрьмам.

Утренней порой мало кто обращает внимание на человека, идущего своей дорогой, если тот, конечно, не пускает колечками дым из ушей или поднимает за собой хвостом дорожную пыль. Тойво был обыкновенным, тогда еще не существовало очевидного различия между иностранцем, положим, и гражданином великой страны. Все были более-менее равны, как в одежде, так и в повадках. Вероятно, поэтому в Советский Союз всякие шпионы шли косяками — определить их можно было только по парашюту, либо завышенному интересу к стратегическим объектам.

На Антикайнен опять никто не косился, тем более, что двигался он в сторону кладбища, которое, как принято — на окраине. Здесь же стояла часовенка и поклонный крест. Можно было службу заказать или даже панихиду. Тойво прошел мимо, даже свечечки не купил.

Зато он зашел в лес, с минут десять покрутился в нем, что-то припоминая, а потом забрался на елку. Его расчет оказался верным: за прошедшее время дерево слегка подросло, по кругу веток за год, поэтому заветное дупло оказалось вне досягаемости с земли.

Тойво, стараясь не испачкать в смоле свой походный костюм, сунул руку в дупло, про себя умоляя, чтобы никто ее там не откусил. В дупле никто не прижился, поэтому рука осталась в целости.

Зато там можно было нащупать перетянутый истлевшими веревками пакет, где в промасленной бумаге что-то покоилось. Антикайнен пошевелил в дупле пальцами, стараясь ухватиться поудобней, а потом вытащил на свет огромный револьвер. Состояние оружия было не очень, поэтому Тойво ушел в лес подальше и принялся за чистку и смазку.

Ну, вот, старое оружие опять вернулось к нему. И патроны подошли, как нельзя кстати. Теперь можно было переходить границу, не пытаясь сконфуженно улыбаться в случае, если, вдруг, какая-нибудь вражина крикнет: «Руки вверх!» Еще посмотрим, кто поднимет руки.

Настроение снова сделалось подстать погоде: солнечно, сухо и абсолютно без ветра. Антикайнен доел остатки припасов и пошел к берегу реки. В последний раз он был здесь слякотной весной, поэтому сейчас ориентироваться не мог. Но он предположил, что все запасы лодок, моторных и весельных, непременно должны быть на берегу.

Когда же с удовлетворением отметил, что так именно и есть, пришел к другому выводу: не надо ни с кем договариваться. Неизвестно на кого можно нарваться. А если просто лодку конфисковать, то нарвешься всего лишь на потерпевшего, а не стукача или нападающего. Вот что сознание большого оружия делает с человеком!

Тойво прошелся со скучающим видом вдоль длинного ряда лодок, покачивающихся на мелкой речной волне, и отметил достаточно пустующих мест. Сюда ставят на ночь те посудины, которые принято эксплуатировать утром и днем. Вот из них и следует выбирать.

Вот из них он поздно вечером и выбрал.

Сторож был один, строгий и хмурый мужичонка лет под тридцать пять. Оказался, тоже из рыбацкой артели — сегодня его очередь дежурить.

— Если ты шума не подымешь, — сказал ему Тойво. — То и я шуметь не буду.

Он вытащил свой револьвер и покачал им для наглядности.

— Ого! — восторженно отозвался рыбак. — С этой дуры по танкам палить можно.

— А что — здесь танки есть? — удивился Антикайнен.

— Не, в кино видел, — признался мужичок.

— В общем, так, — сказал Тойво. — Ты пойдешь вместе со мной. Потом высадишь меня — и езжай на все четыре стороны.

— А далеко ехать-то? Горючки полный бак, но вокруг Ладоги не хватит.

— Невский створ пройдем, а там посмотрим. Я тебе еще денежку дам, чтоб не так обидно было. А потом тебе все равно в милицию идти. Скажешь, будто под угрозой оружия. Сечешь?

— Секу, — согласился мужичок. — А ты шпион, что ли?

— Не совсем, — покачал головой Антикайнен. — Еду Сталина убивать.

— То-то я в тебе сидельца заподозрил, — ухмыльнулся рыбак. — В бегах? Политический?

— Красный командир, — сказал Тойво. — В бегах, конечно.

Местный житель поглядел на него с уважением и пониманием.

— Ты, вот что, — быстро обернувшись по сторонам, сказал он. — Убей эту лошадиную морду и за меня тоже!

21. Погоня

Они подошли к рыбацкой лодке типа баркас. Двигатель там стоял еще царский «Русский дизель». Рыбак снисходительно посмотрел на Тойво:

— Завести-то сумеешь?

Антикайнен отвечать не стал, сунул револьвер обратно в рюкзак и взялся за кривой стартер — заводную рукоять. Прежде, чем крутить, проверил флажок декомпрессии — включен. Энергично закрутил рукояткой двигатель, а потом резко выключил декомпрессию, отщелкнув флажок вниз. «Русский дизель» удивленно квакнул и охотно завелся. Тойво чуть добавил оборотов для устойчивого прогрева.

— Так? — спросил он.

— Могём! — ответил мужичок. — Ловок, товарищ красный командир!

Он отвязал лодку от бревна на берегу, оттолкнул посудину и, забравшись сам, встал у руля. Баркас медленно развернулся и поплыл по течению реки Волхов, нарушая ночную тишину равномерным рокотом мотора. Белые ночи еще не вполне кончились, так что видимость была приличной и беспокоиться, что налетят на топляк, не следовало.

Когда они вышли в озеро, гладкое, как зеркало, мужичок передал руль Антикайнену.

— Порули пока, мне кое-что надо сделать, — сказал он.

Тойво взялся за румпель, а рыбак, покопавшись под носовой банкой, вытащил четвертинку водки.

— Будешь, товарищ красный командир? — спросил он, ловко одним движением ногтя сковырнув пробку.

— Нет, не буду, — решительно отказался Антикайнен.

Мужичок пожал плечами и сделал один глоток из горлышка — ровно половина бутылки оказалась опустошена. Он достал из кармана очищенную головку лука и с удовольствием закусил. Он так смачно жевал, что у Тойво потекли слюнки.

Баркас причалил к старому обводному каналу еще Петровских времен, что выходил в Ладогу в Шлиссельбурге. Место было пустынное, поэтому несмотря на яркое дневное солнце встречающих не было. Антикайнен сунул рыбаку несколько купюр и наказал:

— Не торопись меня сдавать ментам. Дай мне время хотя бы до завтра.

— Господь с тобой, товарищ красный командир, — замахал рукой мужичок. Бутылку он, конечно, уже допил. — Никто и не узнает! Этих денег нам с артелью загулять — ох, как хватит!

Может, и не сдаст. А может — и сдаст. Обстоятельства всякие бывают.

Решение вылезти с лодки в Шлиссельбурге возникло само по себе. Тойво почему-то вспомнил о Лотте, когда они шли на лодке по спокойной Ладоге, а, вспомнив — затосковал. Выборг недалеко. Когда еще будет такая возможность, чтобы посетить дорогую сердцу могилку?

Добраться с Шлиссельбурга до Питера — дело нехитрое. И люди с таким акцентом, как у него, встречаются чаще, поэтому никто особо не обращает на них внимания. А там — вокзал, поезд и город Выборг. Все просто, весь путь пока пройден без проблем, значит, надо хватать удачу за хвост и сделать все, что нужно.

Но уже в поезде, отошедшем с Балтийского вокзала, Тойво понял, что не все просто. К сожалению, удача когда-нибудь должна закончиться.

Мимо окон вагона тянулись маленькие и, словно бы, согбенные дома, деревья вдоль железнодорожных путей стояли, не шелохнувшись ни одним запыленным листочком. Два человека в обычной гражданской одежде поочередно контролировали все движения Антикайнена. Они сели в поезд вместе с ним и были деланно безразличны ко всем пассажирам. Но не к Тойво. То один, то другой, словно бы невзначай скользили по нему взглядами, а потом переглядывались друг с другом.

ОГПУ просто так не бросает своих клиентов. Есть у них и аналитики, которые вычисляют наиболее вероятные пути движения жертв. Вероятно, они даже быстрее его самого предположили о том, что он поедет в Выборг. Тойво еще не подумал об этом, а они уже выставили посты на вокзале. Стало быть, будут встречать уже на перроне.

Стало быть, надо уходить с поезда.

Антикайнен поднялся со своего места, прихватив рюкзак. Эти двое переглянулись, и один тоже встал, а другой продолжил сидеть, все так же индифферентно глядя в окно, точнее, в отражение в окне.

Тойво вышел в тамбур, изображая из себя курильщика в поисках удобного для этого места. Быстрым движением он отпер защелку на двери из вагона наружу. Тотчас же следом за ним вошел человек, принявшийся старательно хлопать себя по карманам, в поисках зажигалки или спичек. Папироска уже торчала в его зубах.

— Огоньком не поделитесь? — спросил он финна.

Антикайнен кивнул головой и резко выдохнул:

— Держи!

Толчком он всунул в объятия своему противнику рюкзак, а сам дернулся следом, навалившись на человека изо всех сил. Рукой в то же время он нажал на рукоять двери.

Так они и выпали из поезда: незадачливый курильщик в обнимку с рюкзаком и сверху Тойво, прижимавшийся к своему имуществу. Падение нельзя было назвать мягким.

Человек под Антикайненом сдавленно вскрикнул, в нем что-то хрустнуло и он полностью обмяк. Тойво быстро вскочил на ноги и, схватив одной рукой рюкзак, а другой — ворот пиджака своего противника, торопливо поспешил в лес.

Он не слышал визга тормозов, значит, никто не сорвал стоп-кран, и поезд еще некоторое время поедет по своему маршруту.

Скрывшись от вида с путей, Антикайнен перевел дух. Оказывается, он разорвал себе правую штанину и поставил на голень изрядную царапину, впрочем, не кровоточащую. Второй человек был безнадежно мертв, в кармане у него обнаружилось удостоверение личности на имя старшего лейтенанта то ли ОГПУ, то ли государственной безопасности — кто их разберет, эти ведомства — Чеглакова.

— Ну, вот, Чеглаков, сегодня не твой день, — сказал ему Тойво и, немного поразмыслив, добавил. — Может, и не мой тоже.

Он достал пистолет офицера, в сравнении с его личным выглядевший игрушечным. Хотел, было, выбросить, но передумал и уложил в рюкзак. А вот документы закопал в мох — пытайтесь опознать тело, ребята, как хотите.

Тойво пошел на северо-запад, дальнейшее передвижение по железной дороге теперь было невозможным. Однако поездка в Выборг сделалась весьма проблематичной. Вот если бы слегка переждать весь этот ажиотаж, тогда не грех было бы попытаться снова.

В сторону Ладоги пробираться можно, но, наверно, не вполне целесообразно. Там деревни, где живут люди, в нынешних условиях — весьма озлобленные. И это является угрозой, потому что любой дурак или дура от нечего делать сообщит милиции о незнакомце — последует проверка, которая не может сулить ничего хорошего.

Зато в другой стороне, возле Финского залива, деревень практически нет, зато очень много дач и даже пансионатов. Люди не всегда одни и те же, так что на одного незнакомца, теоретически, обратить внимание не должны. А на пустой дачке скрытно и пожить сколько-нибудь можно.

Тойво решил, что выбранное им направление движения, достаточно разумно, поэтому пока следует идти именно так.

Он не торопился, отужинал прикупленными на вокзале пирожками, весьма вкусными даже в холодном виде, запил все это дело чистой родниковой водой и решился на ночевку. Время суетиться пока не пришло, погони не предполагалась, да и откуда ей взяться? Антикайнен спокойно заснул, не рискнув, однако, разводить костер.

А погоня уже была. Оперативник, обнаружив исчезновение напарника и объекта, сошел на первой же остановке и доложился по телефону в штаб. Да, именно так — в Питере, как наиболее вероятном месте нахождения особо опасного преступника, создали оперативный штаб, которым руководили по прямой связи из Москвы. Также несколько дней назад прибыла группа сотрудников ОГПУ, чтобы лично участвовать в операции.

Описание Антикайнена, сделанные с выборгского поезда, совпадали с теми, которые были в личном деле врага народа. Штаб потер потные руки и распорядился: оцепить предполагаемую территорию и брать тепленьким, либо холодненьким — это, уж, как получится. За ночь локализовали район поисков и выработали стратегию: оттеснять от Балтики в сторону Ладоги. К утру собрали отряд оперативников, пояснив им, что «подлый финн предательским ударом в спину из-за угла убил товарища Хрякина», так что месть должна быть решительна и беспощадна.

Под утро Тойво приснился сон: девушка, в которой одновременно были черты и Рут, и Лисы, и даже Лотты отрицательно кивала головой и что-то говорила. Он хотел подойти ближе, чтобы расслышать, но это все никак не удавалось. Ноги путались, а девушка все отдалялась. Наконец, ему удалось различить слова: «Черт бы побрал эту росу! Уже все брюки намочил. Надо было в форменной одежде и сапогах идти».

Голос был явно мужской, ворчливый и неприятный.

Тойво, не открывая глаза, скользнул со своего места под корнями вывернутой елки, и пополз в сторону от звуков голоса.

— Так был приказ — по гражданке! — сказал другой голос.

Антикайнен рывком сбросил с себя остатки сна и подумал: «Если в штатском — значит, спецоперация». Он, контролируя свое движение на предмет бесшумности, двинулся дальше. Хорошо, что на ночь рюкзак с себя не снимал. Тойво был уже в удобной для передвижения по лесу спортивной форме, в какой скрылся из гостиницы, так что его бегство от врага ничто не стесняло.

Уже почти полностью рассвело, но клочки тумана мешали просматривать весь лес впереди и позади себя. Антикайнен не удивился, не расстроился и не пытался убедить себя, что это просто совпадение. Вот и погоня. Чертовски быстро они сработали.

Он попытался по широкой дуге обойти облаву, но едва не напоролся на еще одних оперативников. Цепь их двигалась, неторопливо и тщательно осматривая окрестности. И, что характерно, гнала его на восток, к Ладоге.

Ладно, пусть так, Тойво ускорил шаг, чтобы оторваться от преследователей. Но не прошло и трех часов, как он обнаружил, что впереди тоже засада. Вооруженные револьверами люди в штатском стояли и глазели по сторонам на равном расстоянии друг от друга. Разве что три человека возле болотины держались особняком. Они не занимались бдительным дежурством, они занимались руководством.

Ну, вот, приплыли. Можно уйти по болоту, но весьма вероятно, что оно топкое, иначе бы было тоже как-нибудь оцеплено. Тойво попробовал обойти топь, но этого не получилось. Не стоило терять время, стоило мазаться в грязи.

Но перед этим он подобрал себе дрын из молодой елочки, ободрал от веток и перочинным ножом по-быстрому обстругал комель, чтоб получилось неандертальское копье. Получилось плохое копье неандертальца, зато прямое, как копье римлянина. Теперь можно и болотной жижей вымазаться.

Весь с головы до ног покрытый грязью Антикайнен подобрался к троице настолько близко, что начал отлично слышать, о чем они там переговаривались. А говорили они, как водится у профессионалов, о работе: как пытать, как убивать, как имущество конфисковывать.

Тойво прыгнул вперед из положения «лежа», вызвав у троицы немое удивление и даже укор. Хотя положено было им испугаться до чертиков, но этого не произошло. Наверно, просто не поверили в происходящее. А напрасно.

Антикайнен метнул свое копье, мельком отметив, что угодил прямо в живот одному из людей, потом выстрелил во второго из своего револьвера. Звук, подобный грому, заметался между стволов деревьев. Тому, кого угораздило оказаться на пути пули, просто оторвало руку, фонтан крови облил третьего врага, уже успевшего поднять свой пистолет.

Тойво выбил у него оружие ударом ноги и поднял свой револьвер.

— Не надо, — сказал Ксенофонт, он же — Сеня.

Финн нажал на курок, и головы у незадачливого смотрящего общежития гопников, не стало.

— Надо, — ответил Антикайнен, с силой навалился на древко своего копья, тем самым прошив раненного им человека насквозь, и ринулся прочь под защиту леса.

Уже кто-то кричал, уже кто-то стрелял, но непонятно где и куда. Если врагов была сотня, то осталось девяносто семь. Ну, а если две сотни? Да какая, в принципе, разница!

Тойво отбежал на приличное расстояние, прежде чем позволил себе остановиться и перевести дух. Бок горел. Ах, Сеня, он же — Ксенофонт, подстрелил все-таки, падла.

Он исследовал рану, обнаружив, что та сквозная, и крови нет ни во рту, ни в моче. Может, и ничего? Ах, полноте — вскрытие покажет.

Тойво сделал себе повязку, предварительно обработав пулевое отверстие перекисью водорода. Пока жить можно, но жить некогда. Надо торопиться навстречу той цепи, что идет с запада. Наверняка они слышали звук выстрела, наверняка сбились со строя, наверняка торопятся на выручку товарищам.

Антикайнен прошел с километр, прежде чем решил, что вот здесь как раз и есть то место, где можно принять бой локального характера.

Для начала он выбрал подходящее дерево. Потом достал веревку, которой уже разок пользовался при пресловутом побеге из гостиницы, и накрепко привязал один ее конец почти к макушке. Вытащив небольшой походный кусок мыла, Тойво покрутил его в руках, посматривая на тонкий но прочный канат. Сделал большую петлю, начал, было смазывать ее мылом, но передумал.

Он нашел и с помощью ножа подогнал под руки две прочные палки, на манер посохов. Переложил свой револьвер в боковой карман рюкзака, чтобы можно было легко достать в любой нужный момент. Потом продел петлю веревки через лямки, одел вещмешок и зафиксировал петлю на груди. Вроде получилось все достаточно прочно и надежно.

Тойво похлопал по стволу облюбованной им елки, к которой теперь был привязан, и сказал: «Ну, милая, не подведи!»

По его прикидкам приладожская группа должна была оставаться на месте, как отбившая атаку ценой жизни двух шефов и одного подшефного. А прибалтийская группа, заслышав выстрелы, должна была иноходью скакать на сближение с врагом, чтобы взять его в кольцо и с помощью коллег решить: валить сразу, либо сначала покуражиться. Им осталось не так уж и много времени, чтобы прибежать сюда.

Тойво не стал ждать развития событий под елкой, а пошел вперед, разматывая веревку на всю длину. Когда она вытянулась в натяг, Антикайнен упрямо продолжал двигаться вперед. Он чувствовал, как гнется ствол молодой елочки и молился о том, чтобы корни дерева были достаточно сильны, чтобы справиться с такой нагрузкой. Финн двигался медленно, шажок за шажком, упираясь палками в землю.

— Стой! — наконец, раздался крик спереди.

Тойво весь покраснел от натуги, жилы на лбу сделались, как застывшие струйки воды или пота, он продвинулся еще немного.

Впереди стоял парень в гражданской одежде с лихо заломленной на затылок кепке и револьвером в руке. За ним виднелись еще двое, каждый на полста шагов от другого. Тойво шагнул немного в сторону, парень тоже сместился, нечаянно перекрывая траекторию стрельбы для своего второго коллеги, спешившего к ним.

— Васильич! Чего это с ним? — спросил парень, поигрывая стволом.

— Да хрен его разберет, чухонца проклятого! — прорычал тот, слегка запыхавшись. — Руки вверх, гадина!

Антикайнен сделал еще один шажок и понял: все, дальше держаться уже невмоготу. Он посмотрел прямо в глаза ближайшему своему преследователю и резко поднял руки, отпустив свои упорные палки-посохи.

В тот же миг елка начала разгибаться. Стоял Тойво, а в следующий момент, уже нет его — летит, влекомый веревкой к своему дереву. Был бы канат из резины, улетел бы финн на тот берег Ладожского озера, зарылся бы с размаху в дюны возле села Видлицы, и только бы при президенте России на букву «М» его откопали бы черные археологи. Или при президенте на букву «П». Или вообще бы не откопали.

Антикайнен летел, превратившись на несколько секунд в птицу, а все три оперативника, воспитанные на марксистко-ленинской философии, на уровне рефлексов открыли беглый огонь. И побежали вперед, словно бы в атаку на злейшего врага.

Правда, не все побежали. Парень в лихо заломленной на затылок кепке неожиданно заплелся в ногах и припал к земле, нелепо выпятив к небу локти обеих рук. Бывает, конечно, в суматохе, преступник убегает, все стреляют. А кто-нибудь обязательно своего зацепит.

Тойво, обвалившись наземь и проехав по мху по инерции полтора метра, перевернулся на живот, выхватил свой револьвер из кармана рюкзака, старательно прицелился и два раза выстрелил. Два оперативника, увлеченные погоней, развалились на части. Финн думал выстрелить третий раз, но никого не увидел. Может быть, это ловушка, но медлить было никак нельзя.

Он дернул за петлю, освобождая и себя, и рюкзак, а затем побежал туда, где только что были его преследователи. Через несколько секунд он понял, почему третий раз стрелять не пришлось — парень так и лежал, даже кепка с него не упала.

Тойво мчался, как олень, преследуемый волками, намереваясь пробиться через образовавшуюся брешь в цепи преследователей. Хорошо, что не было специально обученных людей со специальными собаками. Видимо, не было запаха, на который можно было бы пускать овчарок, не оставил он после себя ни одной личной вещи. Даже постельное белье в гостинице в прачечную предварительно сдал.

Антикайнен бежал так долго, что начал даже немного задыхаться. Он перешел на шаг и оттер тыльной стороной ладони уголок рта — на руке остался кровавый след. Не сбавляя шагу, Тойво осмотрел себя — черт, в него опять попали! На этот раз, вероятно, задели легкое, потому что каждый вдох был болезнен и во рту образовывалась кровавая пена. Ребра по все видимости тоже сломаны.

Он остановился и прислушался: где-то позади кто-то кричал, и крики эти не приближались. Даже, скорее, удалялись. Может быть, группы пошли на соединение. Теперь их было еще на три человека меньше. Не тысяча, а девятьсот девяносто четыре.

Тойво, скрипя зубами, сделал себе тугую повязку на грудь, опять обработав рану перекисью водорода. Кровь на дырке от пули не пузырилась при вдохах, стало быть, не все еще потеряно. Надо было спешно уходить. Погоня опять возобновится, едва только оперативники посовещаются и оценят ситуацию и потери. Этого ждать не так долго.

Но ждать финн не собирался. Он опять пошел вперед, приноравливаясь к своим теперешним возможностям. Получалось не так быстро, как хотелось, но и не так медленно, чтобы быть скоро пойманным.

Задача стояла предельно простая: добраться до ближайшего дачного поселка и затаиться в одной из пустующих дач. Это следовало сделать так, чтобы никакая собака — ни дачники-соседи, ни менты-погонщики, ни настоящие собаки — не учуяли.

Рана на груди начала беспокоить и снова кровоточить. Антикайнен, собрав несколько пригоршней мху, затолкал его под повязку. Нельзя оставлять никаких следов!

Тойво шел на северо-запад, надеясь, все-таки, что лес большой, а люди в нем, тем более, городские душегубы-убийцы и он сам — такие маленькие. Сколько ни вслушивался он, даже прикладывая ухо к земле — ничего не слышал. Может быть, на время разминулись с преследователями, но в то, что они бросят свою затею — это вряд ли. Возможно, привлекут к поискам еще когда-нибудь, может, с собаками — тогда будет плохо.

Рюкзак за спиной был почти-что пуст, но он не обременял. Лишь бы слабости от потери крови не было, а боль можно перетерпеть! Тойво шел до вечера, теперь забирая все больше к северу, пока не наступила ночь. Если бы он выполнял задание партии-правительства, то двигался бы и дальше. Но им в сумерках руководило собственное тело, которое сказало «шабаш»!

22. Крокодил

Антикайнен проснулся, словно выпал из сна. Вокруг было тихо, еще не вполне утро, до восхода пара часов. Все тело болело, он чувствовал, что у него поднялся жар. Ну, да удивляться тут нечему.

Тойво осмотрел свои раны и поменял повязки. Кровь остановилась, однако заживление еще не наступало. Для этого нужен покой, питание и внимание докторов. Он достал флягу и напился, заставил себя съесть несколько кусочков шоколада и орехов — вот это питание. Еще раз ощупал свежие повязки, чтобы не сбивались и не мешали двигаться — вот оно внимание. Ну, а покой нам только снится.

Антикайнен достал свой гигантский пистолет австрийской марки Pfeifer Zeliska и снова придирчиво его осмотрел: все в порядке, готов палить по врагам. У него про запас была одна упаковка патронов Magnum в картонной коробке, всего 20 штук. Барабан в этом револьвере на 5 патронов, стало быть, осталось негусто — 16 штук. Увесистые цилиндрики диаметром 11,43 мм выглядели внушительно, как и положено 45 калибру.

Шестнадцать выстрелов, чтобы не позволить кому бы то ни было пренебрегать им, и это вполне выполнимо. Вот совместимо ли это со здоровьем и даже самой жизнью? Впрочем, теперь это даже не совсем важно.

Тойво с трудом поднялся на ноги и дождался, пока голова перестанет кружиться. Револьвер был в левом кармашке рюкзака, так что достать его можно было быстро, в руки он взял очередную палку-посох, облегченный вариант для ходьбы.

Тяжелы были первые несколько десятков шагов, потом боль как-то притерпелась, размеренность движений сложилась сама по себе — идти можно. Направление — на северо-запад. Больше на запад, чем на север.

Ближе к полудню он ощутил близость человеческого жилья. Начали попадаться какие-то хоженые тропки, то здесь, то там обрывки газет и оберток от конфет. В принципе для ягод еще рано, для грибов — очень рано. Так что людей в лесу быть не должно. Разве что особо нетерпеливые за черникой отправятся, да по пути она не произрастала, значит, это — где-то в другом месте.

А вот и дорога, вот и следы. Множество ног, судя по отпечаткам, прошло здесь. Не солдаты, но и не дачники — чего им гурьбой ходить? Остается два варианта: первый — ансамбль песни и пляски сплясал кадриль, второй — озлобленный отряд огэпэушников энергично передвигался в известном им направлении.

Почему-то здравый смысл склонялся именно ко второму. Вполне возможно, что теперь с ними заодно и пограничные войска, а также милиция. Раз сами не управились, помощь попросили у другого ведомства, тем самым вызвав у тех злорадные усмешки. Усмехались, поди, все — от генералов, до последних служебных собак.

Тойво не стал выходить на дорогу, а пошел вдоль нее, намереваясь в месте ближайшего поворота — чтобы можно было просматривать оба направления — пересечь. Двигался он бесшумно, как и полагается идти лесному человеку — шишу. Именно поэтому он первым обнаружил дозор из двух человек, занятый обустройством своего места для наблюдения.

Следует заметить, что последствия ранения притупили органы его чувств, и тот дозор тоже увидал его. Можно было, конечно, прикинуться добрым путником, однако внешний вид выдавал в нем, если и путника, то совсем недоброго: измазанный засохшей болотной тиной, в рваной одежде, с диким блеском глаз на осунувшемся лице.

Эти двое еще только переходили со стадии удивления к режиму действия, что требовало лишних долей секунд, а Тойво уже выхватил свой револьвер и нажал на спусковой крючок. Выстрел с близкого расстояния в область живота — страшное дело. А второго, на которого обвалилось мертвое тело, он не застрелил.

Каким-то образом, не запечатлевшимся в памяти, оказавшись возле них, лежащих на земле, он ногой отшвырнул оба пистолета, а потом ударил в лицо живого рукояткой револьвера. Не так, чтобы сильно, но так, чтобы кроваво. Затем из одежды мертвеца соорудил кляп, воткнул его в рот врага, а руки связал сзади, используя его же ремень.

— Бежишь вперед, — приказал он. — Я за тобой в десяти метрах. Проведешь меня через заслоны — останешься живым.

Похоже на шутку, но сработало. А еще большей убедительности Тойво достиг, когда ткнул захваченного им оперативника лицом в кровавое месиво в животе его покойного коллеги.

— Все! Пошел! — не повышая голоса, но очень строго сказал Антикайнен. — Я за тобой, гаденыш! Убью, если будешь финтить!

Пленный с диким взглядом перепачканного в крови и обрывках кишок лица помчался, не разбирая дороги. Финн дождался, пока тот скроется из виду и перешел на другую сторону дороги. Перед этим бросил в рюкзак трофейные пистолеты, сделав это чисто автоматически, не понимая, зачем.

Он шел быстро, насколько это позволял немножко поврежденный организм. Где-то далеко в стороне раздалась пистолетная стрельба, а потом все стихло. Завалили оперативника. Ну, на это и был весь расчет. Теперь врагов осталось еще на двух меньше, то есть, не десять тысяч, а девять тысяч девятьсот девяносто два. Тоже неплохо.

Тойво по запаху ощущал близость моря. Финский залив не совсем, конечно, море, но все равно — большая часть суши, покрытая водой. Раньше на этих берегах жили ингерманландцы, но суровая русская действительность их всех повывела. Истребили их практически полностью, а финны со своей стороны это истребление поддержали, черт его знает, почему. В учебниках, конечно, описано по-другому, исторические мужи, а особенно исторические тетки, не моргнув глазом — одним на всех — трактуют, что ингви сами убились, как ливы, тиверцы, весь и вепсы, сумь и саамы, а также родственники их — лемминги. Хрясь с обрыва в море — и будьте любезны!

Через час с небольшим он вышел на окраину дачного поселка, но выходить из леса поостерегся. Обойдя стороной, он присмотрелся и прислушался: ни собаки не лают, ни петухи не кричат, ни житейский шум не доносится. Ушел дачный народ, что ли?

Не ушел, а эвакуирован. Значит, в поселке несут патрульную службу менты, на большее им доверия нет. Это плохо, потому что предстоит ждать до сумерек, а уже потом ухитряться и залезать в какой-нибудь пустующий домик. Найти такой несложно — где травы по пояс, там и не ступала нога человека. Там и отлежаться можно, там и еда должна быть — осенние заготовки неизвестных годов. Там выжить можно.

Несмотря на довольно жаркую погоду Тойво временами чувствовал озноб. Он понимал, что концентрация у него не та, что должна быть в такой ситуации, и принуждал себя обращать внимание на мелочи, на звуки, но с отчаяньем осознавал, что больше полагается на случай.

Антикайнен вышел на окраинный лодочный сарай, которым, судя по всему, уже давно никто не пользовался. Дальше были камыши. Можно бы в них забраться и тихой сапой просидеть, хоть до второго пришествия. Это, если здоровье позволяет. У него такого здоровья нет — едва переставшие кровоточить раны в воде непременно это дело возобновят. Надо идти дальше.

А идти, как оказалось, некуда. Камыши вплотную подступали к открытому галечному пляжу. До леса — метров двести. Вернуться назад? Но, едва он решил возвращаться, как понял, что обратного пути нет. Вернее, есть, но через поселок, где за каждым углом мог притаиться испуганный вооруженный милиционер.

На окраине же, откуда Антикайнен пришел, образовался маленький отряд вооруженных людей в штатском. В принципе, все правильно: взять под контроль подход к жилищам и открытой воде. Все дачные поселки в округе охватить невозможно, но ближайшие — вполне. По отделению, то есть, по семь — восемь человек, расположить в местах вероятного появления преступника, а потом ждать. Только такая стратегия теперь и может быть, а не гоняться с облавами по лесам.

Тойво это упустил.

Уже падая на землю и отползая в сторону, он подумал, что уповать на случай — крайне рискованное дело. Риск зачастую не оправдывается. Антикайнен еще не слышал никакой тревоги в переговаривающихся голосах с окраины поселка, но уже знал: его, блин, обнаружили.

— Так, а что это было? — спросил один.

— Где? — ответил другой.

— Да, кажись, что-то было, — согласился третий.

— Будто мелькнуло что-то, — дополнил четвертый.

Прочие ничего не сказали, но начали тревожно оглядываться по сторонам. Не пройдет и пары минут, как они пойдут выяснять, что же все-таки показалось наиболее внимательному.

Тойво в отчаянье осмотрелся: можно укрыться за земляным бугром, потом перекатиться за большой камень, а затем за сваленные давным-давно и проросшие бурьяном деревянные балки. И все! Лишь поселок и камыши — здесь уже скрыться не выйдет.

А если короткой перебежкой?

Эх, не успеть — двое уже идут к тому месту, где он лежит. Антикайнен достал свой револьвер. Осталось три револьверных магазина — негусто. Выход один — пойти на рывок, открыв бешеную стрельбу.

Он вскочил на ноги, готовясь нажать на спусковой крючок, но не успел. Те двое, что шли к нему, остолбенели от неожиданности и замерли, но третий, что незамеченным подкрался откуда-то сбоку — ближе к поселку — не остолбенел. И меткий, гад, оказался! Выстрелил навскидку — и попал.

Тойво почувствовал удар по правой ноге и начал заваливаться на землю, но успел переместить дуло своего револьвера направо. Он тоже не промазал, и его попадание было роковым для стрелявшего в него человека.

Двое невредимо ринулись назад и укрылись за разбросанными там и сям валунами.

Даже беглого взгляда хватило финну, чтобы понять — пуля перебила ему кость, и теперь ходить он уже не может. Разве что скакать на одной ноге, да кто же ему это позволит? Берцовая кость сломана. Малая — точно, большая — под вопросом. Тойво оторвал штанину и натуго обмотал рану. Враги совещались, поэтому времени на это ему хватило.

Антикайнен понимал, что шансов уйти у него теперь, в принципе, уже нет. Однако это никак не сказывалось на его настроении. Не было ни страха, ни отчаянья. Можно повоевать, жизнь была сложной, так отдать ее тоже следует не по-простому.

В это время один из героев-огэпэушников незаметно пробрался к лодочному сараю. Тойво обнаружил его слишком поздно — лишь тогда, когда пуля попала ему куда-то в левое плечо. Финн скривился от боли, но способность здраво рассуждать не потерял. Если оперативник так ловко его подстрелил, то именно сейчас он укрывается за ближайшим углом, созданным из досок, теперь трухлявых донельзя.

Антикайнен прицелился и выстрелил в стену на тридцать сантиметров от угла и около полуметра от земли. Сразу же после этого из-за сарая вывалился человек, грудь которого представляла собой кровавое месиво.

— А! — закричал кто-то из врагов. Вероятно, таким образом он выражал свое негодование по поводу гибели товарища. После крика он высадил в направление Тойво все восемь пуль, попав в белый свет, как в копеечку. Затем скрылся за камнем на перезарядку оружия.

Тойво направил ствол своего револьвера на валун, который стоял по соседству со служившим укрытием оперативнику. Он нажал на курок и с удовлетворением кивнул головой. Рикошет оказался отменный — прямо во вражеского стрелка. Тот вскочил во весь рост, замахал руками и начал вопить. Можно было, конечно, валить его прямо сейчас, но финн этого делать не стал — пусть себе верещит, радует слух своих сотоварищей. Жаль, недолго ему осталось — вон, кровь из шеи так и хлещет!

Тойво не был в состоянии не только перевязать себя, но и вытереть пот с лица. Да это уже было и не столь важно. Теперь бы пистолет не выронить, да стрелять по гадам, чтоб не высовывались!

— Тойска! Сколько у тебя патронов? — вдруг раздался приглушенный голос откуда-то со спины. Антикайнен подумал, что это всего лишь морок: кто еще может говорить с ним на финском языке посреди этой русской войны, да, к тому же, обращаться так, как это было в детстве. Но голос был определенно знакомым.

— Около десяти, — тоже по-фински ответил он, не оборачиваясь. Нельзя шевелиться, силы нужно беречь, чтобы целиться во врага, когда тот пойдет в атаку.

— Еще оружие есть?

Какой же знакомый голос! Тойво силился вспомнить, кто же это ему мерещится, но никак это не получалось.

— В рюкзаке пара револьверов, — ответил он.

Вещмешок, который был под рукой, уполз куда-то назад. Какая реалистичная галлюцинация!

— Ого, так их здесь даже три штуки! — сказал голос. — Вот что! Ставлю тебе боевую задачу, Тойска — продержаться десять минут. Стреляй во все, что шевелится. Не подпускай врага к себе.

Тойво не ответил. Чего попусту говорить! Он продержится столько сколько продержится пистолет в его руке. С этими потерями врагов осталось девяносто девять тысяч девятьсот восемьдесят девять. Как раз нужное количество для того, чтобы воевать с одиноким финским шишом. Живым брать его, похоже, они не собираются. Это большой плюс. Вероятно, есть какие-то минусы, но Антикайнен о них как-то забыл.

Потом была стрельба. В него стреляли, он палил в ответ. Забив последними пятью патронами барабан, Тойво похвалил сам себя: если может делать такие вещи, значит, сил должно хватить на то, чтобы выпустить все пули во врага. Ну, или хотя бы в сторону врага.

Он увидел, как люди в гражданской одежде, пытаются почему-то бежать в сторону открытого берега, а не к лесу или к нему, но тотчас же забыл об этом. Антикайнен чувствовал, что стреляет, потому что пистолет бил отдачей в руку, а в ушах гулко бухало. Сколько он положил? Сколько осталось? А остался легион…

Над землей бушуют травы, облака плывут кудрявы.

И одно — вон, то, что справа, это я.

Это я и нам не надо славы.

Мне и тем, плывущим рядом.

Нам бы жить — и вся награда.

Но нельзя.

Внезапно наступила полная тишина. Тойво подумал, что оглох, или умер. Но где-то робко запели птички, а боль все также продолжала жечь и руку, и ногу, и бок, и даже голову. Он лежал лицом вниз, не в состоянии ни повернуться, ни хотя бы перекатиться в какое-нибудь скрытное место. И сознание его не покидало.

— Молодец, Тойска! Еще парочку завалил! — тот же знакомый голос. — Ты пули подпиливал, что ли?

А он действительно нанес ножом на конце каждого патрона крест-накрест надпилы, чтобы при попадании в тело пулю разворачивало розочкой, круша вокруг все. Типа «дум-дум» времен колониальных войн в Индии.

— Сейчас будем двигаться, придется потерпеть.

Тойво не придал никакого значения этим словам. Как двигаться — летать, что ли? Но кто-то ухватил его за плечи и поволок. Это было больно. Да что там — это было очень больно! Хотелось застонать, но не хотелось открывать рот. Он замычал.

Вероятно, все-таки в какой-то момент Антикайнен отключился, потому что без всякого перехода обнаружил себя посреди камышей на чем-то плавучем. Лодка! Откуда? Оттуда. А кто правит? Паромщик Харон, что трудится на мертвой реке Стикс. Он перевозит только тех умерших, чьи кости покоятся в могиле, получает за это плату — навлон — и это дорога в один конец. Тойво беспокойно зашевелился, отчего боль зажгла свой костер еще пуще.

— Ты потерпи, Тойска, — сказал кто-то. — Потом будем с ранами твоими разбираться. Пока же надо убраться отсюда.

Нет, это не Харон. Тот, старый грязный в рубищах никогда не разговаривает. Его борода развевается по ветру, он рулит одним веслом, а рядом души умерших стенают и плачут. Здесь может плакать только он. Персональный рейс Харона — слишком жирно. Так что жив пока Красный финн.

— Я, вообще, случайно на лодке в поселке оказался. В магазин надумал зайти, — проговорил лодочник — «нехарон». — А там все закрыто, людей нет, два патрульных меня сразу срисовали, обступили и допрос по всей строгости учинили. Один спрашивает, другой бьет по ногам и лицу.

Весла в руках гребца работали мерно, создавая успокаивающий фон: «щщек» — входили в воду, «апп» — выходили, «уй» — говорили уключины, «шш» — шелестел по борту камыш.

— Единственно, что понял: ловят беглого чухонца — «чушка белоглазого». Я почему-то сразу про тебя подумал. Пока объяснял этим патрульным, что я не при делах, стрельба началась. Те двое сразу на задворки удрали, типа — засаду организовали. Ну, а я обратным путем пошел на звук.

«Щщек, апп, уй, шш». Но до чего же знакома речь и, вообще, манера. Тойво силился открыть глаза, но как-то не очень получалось.

— Понял, что застали тебя врасплох — уж больно нехорошое место для войны! Ну, недолго понадобилось, чтобы понять, отчего так получилось — ты весь в крови и грязи. Тут уж не до выбора дислокации. Я еле тебя узнал.

«А я тебя не узнаю, черт побери!» — напрягался Тойво. — «Хотя знаю!»

— Дальше тебе известно: взял все три револьвера и пошел воевать, как умел. Не бросать же в беде своего однокашника!

Узнавание пришло мгновенно.

— Крокодил! — выдохнул Антикайнен.

— Ага, — ответил тот, усмехнувшись детской кличке. — Он самый! Сторож пансионата НКВД.

Тойво улыбнулся, и беспамятство, наконец, накатило на него, туша боль.

— Здорово, Рейко, как твоя нога? — сказал он и перестал реагировать на окружающее.

23. Здравствуй и прощай

Рейно, забрав из рюкзака у раненного Тойво пистолеты, почувствовал прилив возбуждения — очень давно не держал в руках никакого оружия. Полный Георгиевский кавалер, волею судьбы оказавшийся нищим калекой после Революции, никому ненужный герой войны чудесным образом пристроился сторожем в пансионате на заливе.80 Чудом было то, что у него появилась крыша над головой и кусок хлеба, а не только больная нога и видавшая виды клюка.

Сначала пансионат был беспризорный — кто хотел из еврейского правящего класса, тот и приезжал. Безобразничали, конечно, но в меру. А потом образовалось НКВД, которое заинтересовалась старым царским санаторием для горных инженеров и золотопромышленников. Вокруг вырос забор и будка с охраной. Но Рейно, как специалиста по меду и разного рода финским гастрономическим примочкам, оставили на месте. Хромой молчаливый чухонец, исполнительный и обязательный, устраивал всех.

Обжившись во флигеле, он нашел возможность перевести сюда мать, которая тоже нашла возможность перевести сюда невесту для сына. Об отце, Крокодиле-старшем, Авойнюсе, вспоминали, но очень абстрактно: был такой, жил такой, а потом скончался от удушения злодеями.

Мать Рейно, поработав изрядное количество лет посудомойкой, померла в покое и уверенности: с ее сыном теперь будет все в порядке. Да так и вышло.

Невеста очень быстро стала женой, она была русской и после потери родных и близких в 1918 году, считала, что и ее жизнь вот-вот закончится. У них появились дети, причем жену свою он вывез за пределы пансионата — не стоит лишний раз попадаться молодой и привлекательной женщине на глаза обезумевших от всевластия аппаратчиков НКВД.

Нога стала болеть меньше, этому способствовало не только еженедельная баня с веником из крапивы, но и хорошие отношения с доктором, курировавшим помимо разного рода специальных объектов и этот пансионат.

В 35 году его пытались забрать по обвинению в шпионаже на Финляндию, Сенегал и всю Азию, но два раза в неделю приходилось выпускать из кутузки, потому что кто-то из высоких чинов НКВД требовал его париться в бане — Рейно был специалистом по сауне, как и положено настоящему финну. Через пару недель на него махнули рукой и забыли про шпионаж.

Вот такая была судьба у Крокодила.

Когда же у него за поясом оказалось два револьвера и один в руках, то распорядиться ими он захотел по прямому назначению, а не ореху, положим, колоть.

Камышами он опять дошел до поселка, вычислил, где сидят в засаде патрульные и пошел к ним, не скрываясь. Его хромота опять стала объектом самых гнусных шуток, каким милиционеров, видимо, специально обучают в специальных учреждениях. Рейно не отвечал на злословие, вытащил пистолет и двумя выстрелами положил обоих, не испытав при этом никакого угрызения совести.

В его распоряжении было три барабана патронов, то есть, 24 штуки, не жалко было потратить парочку на своих обидчиков.

Рейно обошел лесом залегших оперативников и не стал придумывать ничего хитроумного — просто открыл огонь, не считаясь с боеприпасами. В стане врага в связи с этим прошло замешательство: они, вообще-то, рассчитывали всего на одного противостоящего им стрелка. Тут же их было, как минимум, два. Парни в гражданской одежде, не имеющие реального боевого опыта, засуетились, задергались. Кто-то вскочил и с негодующим криком побежал вдоль берега, будто на открытом пространстве в него будет не так легко попасть.

Тойво бухал из своей пушки, Рейно поддерживал его из своих револьверов, безжалостно выбрасывая их один за другим по мере опустошения боезапаса.

В общем, никто из представителей власти не выдержал перекрестного огня. Можно было по этому поводу сколько угодно негодовать, бегать, сломя голову, но в живых остаться было нереально. Даже в раненных — тоже нереально. Рейно, погрузив Тойво в лодку, методично обошел всех павших в борьбе с контрреволюцией — уж таков был военный закон не оставлять врага за спиной.

Он привязал свою лодку сбоку от лодочной станции, чтобы на нее не упал случайный взор. Впрочем, на данный момент никого случайного в пансионате не было. Как ни странно в середине лета постояльцы предполагали другой отдых вместе с семьей — на Кавказских Минеральных водах, либо в Сочи. Те же, кто по долгу службы оставался на боевом посту, наезжали отдыхать только в конце недели. Никто из живущих в государственных общежитиях пролетариата сюда не допускался на пушечный выстрел. Гопникам, как говорится, здесь было не место.

На всякий случай Рейно укрыл лодку брезентом и, отчаянно хромая, заспешил к единственному человеку, который мог оказать помощь. По счастливой случайности он именно сегодня прибыл, спеша насладиться спокойствием и редким погожим днем.

— Доктор! — сказал ему финн. — Вы можете послужить делу контрреволюции?

Тот прикрыл рукой глаза от яркого неба и деликатно поинтересовался, сохраняя в шезлонге всю ту же расслабленную позу:

— Ну, вероятно, могу. Если только это несильно повредит моему отдыху.

— Тогда пойдемте! — решительно приказал Рейно.

— Ну, вот, отдыху это уже вредит, — пробормотал доктор, поправил на лысой голове панаму, но все-таки поднялся на ноги. — Только не бежите, а то я не поспею за вами, любезный.

Финн не стал обращать внимание на эти слова, так как именно стараниями доктора он мог теперь более-менее сносно ходить, не опираясь на костыль. Он привел своего спутника к лодке и откинул брезент.

— Вот это и есть контрреволюция, — сказал он, указывая подбородком на тело Тойво. — Без помощи загнется вовсе.

— Боже мой! — всплеснул руками доктор. — Не долго мучилась старушка в высоковольтных проводах! Товарищ Антикайнен, не надолго же вас хватило в новом мире!

В этот момент раненный открыл глаза.

— А, доктор Борменталь! Рад встрече. Похоже «разрушители» берут верх, — сказал он и снова смежил веки.

— Вы знакомы! — обрадовался Рейно. — Поможете нам?

— Любезный! — строго посмотрел на него доктор. — Я давал клятву Гиппократу! Может, конечно, он ее не слышал, но это неважно. Важно, что я не давал клятву нашему с вами начальству.

Он спустился в лодку и бегло осмотрел Антикайнена, временами бормоча себе под нос что-то непонятное. Потом обернулся к Рейно и сказал:

— Надо перетащить его в какое-то помещение, чтоб никто не нашел. Также надо мой саквояж, горячую кипяченую воду, свежевыстиранные простыни и порошок гипса из ординаторской.

Пока они плыли сюда, Рейно уже продумал, где и как держать своего старого школьного товарища, чтоб это оказалось безвредно и для него самого, и для окружающих. Без сомнения, что в течении трех-четырех часов после прекращения стрельбы ближайшая станция Репино и дачный поселок, да и пансионат, наверно, будет наводнен сотрудниками органов. Они будут рыть землю в поисках преступников, кипя священным пролетарским, как они любят говорить, гневом. Если хорошо пороют, то уничтожат все следы.

Вдвоем с доктором они вытащили Тойво, переместив его в лодочный сарай. Здесь по углам было столько хлама, что им можно было укрыть не только человека, но и слона, чтоб никто не нашел.

Пока «быстроногий олень» Рейно торопливо исполнял все распоряжения доктора, тот готовил своего неожиданного пациента к операции. Предстояло извлечь пулю из плеча, обработать и зашить все раны, наложить шины и гипс на сломанную ногу. Хорошо бы капельницу и переливание крови, да куда там!

Тойво за свою жизнь столько раз блуждал по закоулкам беспамятства, что знал там уже все тропинки. Искать резервы в организме стало второй натурой. Поэтому стесненные условия, антисанитария, отсутствие полной медицинской помощи — все это было неважно. Для него самого требовалось уединение, медикаменты, которые бы позволяли не усугубляться существующему состоянию, да поддержка неравнодушного человека.

Сейчас неравнодушных людей было двое: старый однокашник Крокодил и не менее старый практикующий хирург Борменталь. Вероятно потому что не было заботы партии и правительства, Тойво поправлялся быстрее, чем того ожидал доктор — он бывал в пансионате только наездами, но каждый осмотр своего тайного пациента приносил ему удовлетворение.

— Жить будете, любезный товарищ Антикайнен, — всегда говорил он.

— В неоплатном долгу перед вами, товарищ Борменталь, — всегда отвечал тот.

— В здоровом теле — здоровый дух, — всегда добавлял Рейно. — Выпьем, товарищи, за здоровье!

Гигантский шмон, устроенный органами госбезопасности и иными членами могучего тела государства Советская Россия, продолжался неделю, потом затух сам собой. Тойво, помещенный через заднюю часть туловища внутрь бутафорского слона, радостно поднимающего над собой в хоботе что-то ныне отвалившееся и затерявшееся, слышал, как милиционеры и следователи несколько раз на дню обыскивали лодочный сарай и ругались на свое начальство.

Через месяц сняли гипс, через месяц и один час он начал ходить, претерпевая боль. С питанием никаких проблем не было, была проблема с началом осеннего сезона, когда каждый уважающий себя энкавэдэшный начальник объявлял себя грибником и в промежутках между похмелкой и пьянством ходил по ближайшему лесу, подбирая установленные для него грибы. Если начальник крупный — то и грибы попадались белые, если так себе — подосиновики, если вовсе не начальник — то мухоморы. Заготовкой грибов и их закладкой на тропах занимались дети обслуживающего персонала, в том числе и Рейно.

О перестрелке по случаю ловли негодяя Антикайнена никто не упоминал. Было — и прошло. А было ли, вообще?

Однажды хромой Крокодил принес газету «Знамя», или «Вымпел», или как-то иначе в том же духе.

— Видал? — показал он заметку в пол-газетного листа о важности лыжной подготовки советских солдат.

— Подпись знакомая, — согласился хромой Тойво, делая уборку в слоновьей утробе, где уже, вроде бы, и прижился. — Фотография — не очень.

На маленьком газетном снимке был запечатлен пожилой лысый и толстый мужчина — автор рукописного труда. «Антикайнен Т. И., командир лыжников зимнего похода 1922 года в Карелии».

— Можно так выглядеть в 42 года? — спросил хромой Тойво.

— Можно, — согласился хромой Рейно. — Фотография взята из будущего. Посмотри, каким станешь через 20 лет.

Хромые опять посмотрели в газету.

— Какая отвратительная рожа! — вздохнув, сказал Тойво.

— Зато вот он — герой! Ни тебе преследований, ни тюрьмы, кивай головой и радуйся жизни.

Конечно, другой Антикайнен объявился не просто так. Не так давно закончилась позорная Зимняя война с Финляндией, в Карело-Финской ССР активно уничтожалась финская прослойка населения, впрочем, как и карельская, но пропаганда говорила обратное: финский «пролетариат» поддерживает, финский «пролетариат» не позволит и еще что-то там с финским «пролетариатом». А узник совести, отмотавший в капиталистических застенках шесть долгих лет, пламенный революционер и герой беспримерного лыжного похода Тойво Антикайнен всецело поддерживает линию партии-правительства. Сам, гаденыш, поддерживает и другим, падла, советует.

Вероятно, находились те, кто покупался на эти пустые лозунги. А вот Рейно над этим только посмеивался. Он был ярко выраженным замаскированным недобитым контриком. Таким и остался до самой первой блокадной зимы. А потом сгинул вместе со всей своей семьей, будто его и не было. И пансионат сгинул. В современной России на его месте выстроили новый, фешенебельный и дорогущий. В дачном поселке Репино он — градообразующее предприятие.

Хромой Крокодил мог пропасть, вступив в конфликт и противостояние с новым немецким порядком, сдавившим в тиски город на Неве. А мог и уйти по льду Финского залива в далекое и беззаботное будущее. Следы его и его семьи затерялись среди заснеженных торосов.

Псевдо-Антикайнен тоже пожил не совсем долго и счастливо. Конечно, он выступал с речами, он писал какие-то пресные статьи в коммунистическую прессу, но вокруг него всегда была область отчуждения, будто те из его товарищей, что остались в живых, сторонились его. После начала Великой Отечественной войны он начал работать массовиком-затейником, почему-то растеряв весь свой гигантский диверсионный потенциал, занимаясь переводами показаний пленных белофиннов. Беседовал с ними, убеждал в сотрудничестве, не составляя никаких рекомендаций по тому или иному пленному или перебежчику. Все было только в общих чертах.

Может быть, поэтому псевдо-Тойво и не насторожился, когда на светскую сторону перешел странный батальон номер 21, в котором собрался настоящий уголовный народ, призванный Финляндией из тюрем. Руководил им будущий Олонецкий палач Никко Пярми. Позднее он с коллегами уголовниками всплыл в концентрационном лагере на краю оккупированного города Олонца, снискав дурную славу своим зверствами и казнями заключенных даже среди финского командования. Прошляпил!

Связь Антикайнен и Пярми вызвала немало недоумения, вездесущий Юрье Лейно даже сдался советским войскам, чтобы лично встретиться со старым знакомым — именно он когда-то в 1934 году и продал Тойво. Уж что там хотел обсудить Маннергейм через ренегата Лейно с потенциально опасным Антикайненом — осталось загадкой. 4 октября 1941 года псевдо-Тойво, находящийся до этого в Архангельске по партийно-номенклатурным делам, вылетел на самолете то ли в Москву, то ли в Беломорск, где его ожидал Лейно. Самолет немедленно после вылета разбился.

Из всех пассажиров и членов экипажа только Антикайнен обгорел до неузнаваемости. Его после непродолжительного расследования обстоятельств крушения закопали в землю на острове Кегостров. Сделали это без коммунистической панихиды и революционных речей.

Лучший друг Отто Куусинен на похороны не приехал.

Юрье Лейно обменяли на наших пленных обратно в Финляндию. Маннергейм, наконец-то смирился с потерей денег и забыл о Тойво.

Но до всех этих событий было еще куча времени, никто не предполагал, что такое может случиться.

Из всех ран Тойво беспокоила только две: простреленное легкое и сломанная нога. С наступлением осени он тайно перебрался на чердак пансионата, где не было сырости и холода. Он неутомимо разрабатывал свою хромоту, выполняя привычные ему упражнения на непривычный манер — чтобы нога постепенно привыкала к нагрузке.

Также по рекомендации Борменталя Антикайнен надувал резиновую грелку по миллиону раз на день. Это, как предполагалось, способствовало рассасыванию рубцов в легком.

Он не собирался скрываться здесь всю свою жизнь.

И однажды жуткой декабрьской ночью в метель настал час «Хе». Тойво навострил лыжи.

Антикайнен уже окреп достаточно, чтобы замахнуться на лыжный поход. Он ждал только удобной погоды — снега с ветром, чтобы никакая собака не обнаружила лыжный след.

Лед на заливе встал еще в начале ноября, рюкзак был собран даже лучше, чем перед побегом из Москвы, лыжи марки «Телемайер» ждали в укромном месте. Конечно, без Рейно и Борменталя, экипироваться бы ему не удалось. Но тем и приятна жизнь, что в ней встречаются хорошие люди.

Доктор прекратил навещать пансионат с первым снегом, на прощанье он долго проникновенно тряс руку Красному финну.

— Когда я вижу вашу целеустремленность, мне самому хочется жить также, — сказал он. — Если мне в последнее время встречались большею частью «разрушители», то вы — самый настоящий «созидатель». И спасибо, что показал, как можно быть именно таким.

— Вам спасибо, что залатали меня, — тоже растрогался Тойво.

— Всегда пожалуйста, — ответил Борменталь. — Надеюсь, больше не придется. В смысле, не будет повода для такого хирургического лечения.

Он слегка запутался, махнул рукой, словно, отгоняя лишние слова и ушел из жизни Антикайнена. В уголках его глаз блестели непрошеные слезы.

С Рейно Тойво простился уже на заливе, громко крича, чтобы перекрыть вой ветра.

— Ну, давай, Тойска! В добрый путь!

— Спасибо, Крокодил! — от волнения Антикайнен назвал того детской кличкой. — Слышь, Рейка, ты береги себя. У тебя золотое сердце.

— Живы будем — не помрем! — Рейно протянул руку без варежки. — Прощай, друг!

— Прощай, друг! — ответил Тойво, поспешно снимая свою рукавицу. — Я тебе верну твой пуукко в другой жизни.

— Ладно, иди, уж! — в уголках глаз Георгиевского кавалера неожиданно заблестела влага.

Антикайнен развернулся, одел свою варежку, поправил лямки ремней и пошел прямо в пургу. Он не решался смахнуть слезы, ветром выдутые на скулы. Так они и замерзли.

Впереди была ночь, полная ветра, снега и борьбы. Следовало держать направление по компасу, да не угодить лыжей в торос. Только тогда можно будет достичь другого берега, финского, а потом двигаться дальше.

Снова дорога, но на этот раз конец ее определен — это дом. Поэтому этот путь — самый последний, оттого и самый сложный.

24. План диссертанта

В самый сочельник Рождества Тойво снял лыжи и приставил их к стенке сарая. В самолично пошитом из простыней белом масхалате он сливался и с темнотой, и со снегом, и, вообще, соответствовал зимней сказке. Будто не человек, а призрак — фантом.

Во время жесточайшей пурги он прошел через лед Финского залива и незамеченным углубился в Финляндию. Что же — здрасте, меня не ждали, а я вернулся. Родина еще не успела соскучиться.

Метель бушевала весь следующий день, так что ему удалось пройти много километров, прежде чем решиться на ночевку. Тойво вспоминал свой рейд 1922 года, и ему казалось, что тогда все было сложнее, тогда риска было больше. Теперь же — чепуха, теперь как-то несерьезно, словно бы на воскресной прогулке. Главное — не отступать от плана, то есть, двигаться по придуманному маршруту и обходить стороной любые людские поселения.

Тохмаярви — это не Северный полюс, можно сказать, в шаговой доступности, но он все равно утомился. Бежать на лыжах и ловить кайф от своего здорового тела — это одно. Когда же постоянно приходится беречь легкие от студеного воздуха и ногу от излишней нагрузки — это отнимает силы. Но он все равно дошел до усадьбы, где жила Лииса.

Но просто так подойти и постучать в дверь отчего-то не решался. Антикайнен не боялся оказаться нежданным и даже лишним, но ему ужасно не хотелось беспокоить эту молодую женщину, расстраивать ее и, вообще, каким-то образом вмешиваться в ее жизнь. Что она делает сейчас, как празднует Рождество?

Лииса была дома, и была одна. Некоторые одинокие люди никак не отмечают праздники, словно бы обижаясь на них за свое одиночество. Но она накрыла стол, придав ему торжественный вид, сварила традиционную рождественскую кашу, не забыв бросить в нее маленький орешек, налила в хрустальную рюмку на высокой ножке шипучий глегги.

Молодая женщина, укутавшись шерстяным платком, даже вышла во двор, чтобы посмотреть на яркие, будто бы праздничные, звезды. Зимнее ночное небо — это лучшая картина, на которую можно смотреть бесконечно, рискуя, правда, продрогнуть. Она вернулась в дом и, вдруг, поняла: что-то изменилось, что-то было не так.

Лииса в задумчивости сделала глоток из своего бокала, а потом, вдруг, встала из-за стола и, забыв о платке, выбежала за дверь.

— Ты пришел? — спросила она ночь. — Ты вернулся?

И ночь ей ответила знакомым голосом, который она не слышала уже много лет.

— Здравствуй, Лииса. Прости, что так долго.

Она заплакала, когда обернулась и увидела Тойво с заиндевелой бородой, переминающегося, словно в нерешительности, с ноги на ногу. Женщина прижалась щекой к его груди и немедленно к ней примерзла. Шутка — не примерзла, просто такими словами захотелось скрасить всю торжественность момента.

Потом они вдвоем сидели за столом и не знали, о чем говорить. Просто смотрели друг на друга и улыбались. Орешек из каши достался самой хозяйке.

А поутру, пока Тойво не проснулся, Лииса истопила баню. Ведь именно в сауне происходит возвращение человека к нормальной человеческой жизни. Ну, нормальная человеческая жизнь возвращалась к Антикайнену так, что он боялся в нее верить: милая женщина, не стесненная одеждой, жар парилки, который вместе с березовым веником сгоняет с тела и души всю скверну, а также покой и безмятежность.

Они ходили в баню до самих сумерек, забегали в дом перекусить праздничной едой, барахтались в снегу, разгоряченные парилкой, снова грелись и радовались друг другу, как умеют это делать люди, чьи ожидания наконец-то сбылись.

— Мы с тобой должны идти дальше, — через несколько дней сказал Тойво.

— Куда? — спросила Лииса, нисколько не удивившись сказанному.

— В другую страну, к сожалению, — вздохнул он. — Туда, где мне позволят жить.

Лииса не торопилась с ответом. Порой, здравый смысл легко может ускользнуть от мужчины, но женщины умеют запросто изловить его и правильно истолковать.

— Ты только не думай, что я хочу остаться здесь. Одиночество — это блюдо, которым в конце концов можно отравиться, — сказала она. — Если мы пойдем вдвоем, то тебе, без документов, беглому, придется заботиться не только о себе, но и обо мне. А это, пожалуй, даже для тебя слишком много.

Тойво начал улыбаться, потом обнял Лиису за плечи и сказал:

— Как приятно иметь дело с умной женщиной!

В общем, через несколько дней они обо всем договорились, взвесив все сомнения и страхи так, чтобы вред от этого вышел наименьшим.

Антикайнен через замерзший Ботник отправится в Швецию, затем в столицу Швеции. Эта Швеция, конечно, не та страна, где позволительно жить, но посетить Швецию надо.

Ну, а затем настанет время, в котором будет спокойно и даже иногда радостно. Вот в то время Лииса и приедет, составив маршрут и не волнуясь по ненужным поводам.

Это разумно? Это правильно. В случае, если в пути произойдет что-то ужасное, Лиисе в это впутываться вовсе необязательно. Ну, а деньги на поход были — от продажи былой усадьбы Антикайнена. Много денег, конечно, не получилось, но и усадьба — это лишь название. На само деле — хутор. А хутора задорого продаются, разве что возле Диканьки.

Тойво отдыхал четыре недели. Они ходили в баню, едва ли не через день, и едва ли не через баню Лииса плакала, осторожно касаясь пальцами поджившие пулевые отметины на теле Антикайнена.

Добраться до страны Швеции оказалось не сложнее, чем удрать из большевистской России в Финляндию. Только погода была лучше. И рыбаков на Ботническом заливе больше.

Проверенные двумя переходами лыжи Тойво отвез в столицу Швеции по известному ему адресу. По совпадению именно во время визита в адресе были адвокат Рудлинг со своей женой Рут, их маленьким сыном Калле и котом Хонка. Да и не мудрено, здесь они и жили все вместе.

Арвид был очень рад нелегальному визиту дорогого гостя, Рут несколько обеспокоена — надо ли сообщать в Москву, что Антикайнен у них — Калле было одинаково доволен, а Хонка гостей недолюбливал. Они беседовали долго, разошлись ночевать только заполночь, решив несколько важных вещей.

Во-первых, Рут достанет Тойво старый, практически вышедший из употребления нансеновский паспорт — хоть что-то.

Во-вторых, Арвид сведет финна с одним священником, который чрезвычайно заинтересовался опытом Антикайнена со страной Шамбала, а также последующим за этим мистическим путешествием. Тойво как-то вскользь упоминал об этом, не ожидая, что Рудлинг обратит на это свое внимание. Но адвокат обращает свое внимание на все, если он адвокат, а не судейская кукла.

Ну, а в-третьих, следует дождаться результата двух первых.

На паспорт ушло полдня. Еще полдня ушло на ожидание встречи со священником. А вот это событие, как раз, и перевернуло всю последующую жизнь некогда Красного финна.

— Здравствуйте, — сказал цивильно одетый дядька, более похожий на учителя географии в начальной школе.

— И вам не хворать, — ответил Тойво.

Они встретились в маленьком кафе на Дроттингатене под названием «Ребро Адама». Хозяйкой, как можно догадаться, была женщина — ребро Адама. Она самолично принесла пиво обоим гостям, пожалуй, даже — единственным гостям.

— Что — недолюбливаешь попов? — спросил дядька и пригубил пиво.

— А вам разве можно? — Тойво кивнул на бокал.

Они вели разговор на финском языке, но для священника он явно не был родным. В младенчестве он говорил на немецком, благо родился в Австрии, но продвижение по религиозной лестнице иерархии в юношестве открыло у него талант к языкам. Да и не только к языкам — позднее, обучаясь в Ватикане, он приобрел все навыки, необходимые для агента одной из двух разведывательных структур Святого Престола. Его имя было практически неизвестно до тех пор, как он сделался епископом и начал сотрудничать с видным фашистом, изобретателем передвижных автомобильных газовых камер Вальтером Рауффом. Имя его Алоиз Гудаль, сотрудник папской контрразведки Modality Pianism, созданной совсем недавно — в 1909 году при Папе Пизе Х.

Вторая, нацеленная на оперативную и полевую работу, папская разведка называется АС, то есть, Священный Альянс. И она начала действовать гораздо раньше своих коллег — в 1566 году по приказу Папы Сия V. Но так уж карта легла, что первыми на Антикайнена вышла именно МР.

— Нам можно, — пожал плечами Алоиз. — Нам многое чего можно.

Тойво действительно недолюбливал попов, в большинстве своем они лицемеры и вруны. Но Гудаль мало походил на священника. Теперь же, после краткого знакомства, он перестал походить и на учителя географии.

— Итак, мне бы хотелось получить некоторую информацию, которая меня, признаться, заинтересовала, — продолжил он.

— Для начала мне бы тоже хотелось получить кое-что, — Антикайнен задумался, как бы лучше сформулировать свои претензии. — Содействие.

Алоиз одним глотком допил пиво и попросил у хозяйки еще. Пока та наливала бокал, он сказал, не пряча легкую улыбку:

— У нас получается обмен, как бы нам легче и безболезненно его организовать?

— А мне пива можно? — спросил Тойво и, получив утвердительный кивок головой, гаркнул в сторону бара. — Пыва!

К исходу бутылки коньяку, плавно перенявшей эстафету у более легких напитков этого бара, они пришли к соглашению.

Финн делится своими наблюдениями о походе вместе с товарищами Блюмкиным и монахом Игги в Тибет, знакомстве с Шамбалой, а священник указывает в каком направлении и как идти, чтобы оказаться в городе Сплит на берегу Адриатики. Если это ему удается, то там он встречается с одним человеком — тоже, как не трудно догадаться, попом — и рассказывает начало своего приключения после Шамбалы. В обмен — место на пароходе, отходящем в Канаду. Ну, а остальное Тойво дорасскажет уже на берегу реки Святого Лаврентия — там тоже есть, кому послушать.

Если же Антикайнену достичь Хорватии не удастся, тогда его информация не столь и важна. Все в руках Господа.

Что же, вполне разумно. Тойво согласился. Канада — пусть будет Канада.

— Только учтите, что все ваши передвижения — полностью за ваш счет. Также придется платить за трансфер на пароходе, — сказал Алоиз и испытующе посмотрел на финна.

— Ладно, — согласился тот. — Как же назвать столь необычную сделку?

— Ну, это не сделка, — подумав, ответил священник. — Это, скорее, план. Пусть будет «План диссертанта».

Они хлопнули по рукам и потом хлопнули по последнему бокалу коньяку.

Позднее «Планом диссертанта», название, которым Гудаль поделился с коллегами из АС, стала именоваться операция по проникновению католических священников на оккупированные фашистами территории Советского Союза.

Что искали священники, упоминания о которых не сохранились в истории войны, в качестве кого они рыскали по оккупированной территории — АС, как и МР никому не расскажет. «План диссертанта» — и баста.

В общем, Тойво ушел от гостеприимной четы в самом начале марта. Рут не решилась рассказать Москве о визите беглого зэка. А кот Хонка только облегченно вздохнул: меньше народу — больше кислороду. И еды тоже больше.

Антикайнен пересек на пароме пролив в оккупированную фашистами Данию. Целью визита на проверке паспортов он назвал странную «всестороннюю договоренность о фольклорном наследии стран Балтии и Советского Союза» и хлоп под нос полицаю советский паспорт! Любая собака в Европе знала тогда, что Германия и СССР — союзники и друзья.

— А куда вы направляетесь?

— В Берлин! — ответил Тойво и задрал нос к небу.

Ого, подумалось полицаю, тогда тебя еще сто раз остановят и расспросят. Пусть они там и разбираются с этим.

— Добро пожаловать! — сказал он и жестом позвал следующего человека.

Один из самых критичных моментов всего похода в Сплит он миновал, чему был безмерно рад. О том, что деньги у него были после визита в отделение американского банка в Стокгольме, Тойво священнику не рассказал. Меньше знает — крепче спит. Да и сам этот поход больше походил на проверку: сумеет ли человек справиться с такой неординарной задачей? Если — да, то можно прислушаться к его россказням. Если нет — то пустобрех.

Через Данию и Германию он прошел без особых задержек. В Чехии случились некоторые сложности. Но все решилось, когда решающим аргументом выступили деньги, совсем незначительная сумма. Этого оказалось достаточно для того, чтобы вновь сесть на поезд, следующий в Вену. Чтобы попасть в Венгрию Тойво решил не пользоваться железнодорожным транспортом, а добирался на перекладных, предварительно создав у себя запас алкогольного колорита Чехии — бехеровки. Венгры — люди со сложными характерами, в противовес лицемерию и трусости наделенные практически без исключения вспыльчивостью и упертостью. Они худшие из врагов, но добрейшие из друзей.

При переходе через горы на Антикайнена напали усташи, но приграничные венгры рассказали, как себя обезопасить: бежать, что есть сил, а потом прятаться. Тойво, имевший кое-какой горный опыт по Тибету, ловко карабкался по скалам, избегая предательские камни-обманки — с виду устойчивые, но на самом деле всегда готовые обвалиться. Чутья в этом случае недостаточно — нужна наблюдательность. Где есть следы от всякой горной живности — там и надежно. Козлы прошли — супернадежно. Птица сидела — тоже неплохо. Ящерицы или змеи, крысы и прочая мелочь — и это сойдет. Разве что насекомым доверяться нельзя.

Усташи не стреляли, надеясь на свою горную выправку, да и побаиваясь случайных оползней и обвалов. Но Тойво догнать они не сумели, неважная у них оказалась горная выправка, понты одни.

Снова запахло морем. Но запах этот несколько отличался от знакомой Балтики. И не мудрено, Адриатика — это всегда тепло. Купайся, хоть круглый год. Однако для середины апреля было уже очень жарко. Конечно, местным жителям — не привыкать, но с Тойво сходило семь потов.

Усташи больше не встречались, а местные жители, иной раз любопытствующие, теряли к нему всякий интерес, когда он на пальцах объяснял, что «паломник», что «по святым местам», «подайте, Христа ради». Отросшая рыжая борода, которую Тойво культивировал уже почти девять месяцев, лучше всяких паспортов доказывала — «божий человек».

Антикайнен позволил себе поздно вечер искупаться в море, обнаружив уединенное местечко, где волны гоняли в прибое какой-то плавник, однако дно было песчаное. Это было очень здорово, это было то, ради чего стоило весь день провести на солнцепеке.

В Сплите, не мудрствуя лукаво, он отправился в церковь. Церквей в городе было несколько, но он выбрал ту, где служил священник Крунослав Драганович.

Этот поп оказался подготовленным к визиту финна, поэтому не выглядел ни удивленным, ни напуганным.

— Все-таки добрался? — спросил он.

Они изъяснялись на русском языке, как более-менее знакомом каждому.

— Вашими молитвами, — ответил Тойво и добавил. — А также помыслами усташей.

Крунослав только криво усмехнулся.

— Транспорт через три-четыре дня, — сказал он. — Если деньги есть.

— Сколько? — спросил Антикайнен.

— Шесть сотен американских долларов.

— Однако! — удивился Тойво. — Ладно, справлюсь как-нибудь. Цена, думаю, падать не будет.

— И вот, что еще, — поспешно добавил священник, словно боясь забыть. — С тебя информация.

— А как же! — обрадовался финн. — Назовем ее «Война мертвых». Часть первая.

Крунослав пожал плечами: да хоть «Майн кампф»!

— Только мне нужен кров и стол, — сказал Тойво. — Иначе придется отвлекаться по пустякам. Идет?

Через три дня Антикайнен с видавшим виды рюкзаком поднялся на борт судна, следовавшего в Галифакс. Перед этим Драганович похвалил его бороду, выписал какое-то удостоверение на церковном языке, заметил, что теперь финн — тоже поп, убрал в карман деньги и помахал ручкой.

Снующие в Атлантике гитлеровские подводные лодки не обратили внимание на шедший своим маршрутом пароход с непроизносимым названием, состоящим из одних только согласных букв, и топить его не стали. Через две недели Тойво, обряженный попом, впервые вступил на американскую землю.

А в Галифаксе его уже ждали с машиной специально подготовленные люди. Они хотели сразу упрятать финна в какой-то миссии, обнадежив власти о должном сопровождении в официальные учреждения для заполнения необходимых формальностей эмиграционных форм. Но Тойво возмутился.

— Мне нужна почта, — сказал он.

— Ну, если ты без нас, то просидишь в карантине еще месяц, — сказали поп и попенок, кто, собственно говоря, и были эти специально подготовленные люди.

— Вряд ли, — усомнился Антикайнен. Его английский был далек от совершенства. — Иначе чего бы вам меня встречать?

Почта была организована, телеграмма-молния была отправлена, священники за нее, скрепя сердцем, расплатились. А дальше пошла у них работа.

— «Война мертвых»? — спросили они.

— «Война мертвых», — согласился Тойво.

Вдобавок к тому, что он поведал во второй части своих воспоминаний, финна заставили уточнять первично полученные материалы. Для удобств организовали переводчика, поэтому работалось быстро и продуктивно.

В июне началась война Гитлера со Сталиным, к этому времени Антикайнен легализовался в Канаде, как беженец от нацизма. Его сотрудничество с Ватиканом подошло к концу, он расписался в секретности данных им сведений, и вышел в «свободное плавание». Поп и попенок на прощание принесли ему телеграмму, в которой указывался только номер самолета и его прибытие в Галифакс.

За сутки до означенного времени Тойво проделал много всего: сходил в банк, нанял машину с шофером, заказал агента недвижимости с приоритетом «немедленно». Уже собираясь ехать в аэропорт, могучий шофер, канадец украинского происхождения, кивнул на одежку:

— Неужели удобно ходить в таком гардеробе?

Действительно, малость поизносившаяся ряса хорватского происхождения могла отдать концы в самый неподходящий момент.

Самолет, следовавший из Стокгольма через Рейкьявик в Галифакс, встречал элегантно одетый мужчина с коротко подстриженной ухоженной бородой.

— Ну, вот я и здесь, — сказала ему Лииса.

— Лииса провезла зайца, — сказал ей Тойво, указав глазами на выпирающий из-под плаща живот женщины. — Как это замечательно!

Им еще предстояло пройти таможенный контроль, заполнить кипы документов, но главное, что было впереди — это отдельный дом в отдельном месте на отдельном озере. Так, во всяком случае, обещал агент недвижимости, весь светясь от удачной сделки.

Но главное, что им предстояло — это жизнь.

Эпилог

В 1980 году мерзость политики влезла в Олимпийское движение, бойкот Олимпиады в Москве послужил началом конца идеалов спорта. В том же году умер Владимир Семенович Высоцкий, в сорок два года прожив весь свой человеческий век.

С нарастающей силой закрутился жернов войны в Афганистане, перемалывающий советских мальчишек, не достигших двадцати лет. Их заставляли верить в свободу, равенство и братство — вещи, недоступные для понимания афганцами и афганками, все мировоззрения которых упираются в примитивный закон стада.

В 1980 году на Чемпионате Европы по футболу победили немцы из ФРГ, что никого не удивило. А из всех радиоприемников гремели песни с самого популярного альбома года Great Hits vol. 1 Рода Стюарта. В США новым президентом сделался Рональд Рейган, победивший Джимми Картера.

В 1980 году ушел Тойво Антикайнен.

Mercury dances in its skyscraper cell, rising and falling like rhapsody

And I see winter's broken like lace, in time for a celebration

Thaw wails inside the walls and laughs in the corners, delighting in its evident victory

Till I feel springtime counting its days of flaunting a novel sensation

Like it's leaving, leaving behind the weight vying for yesteryear

Leaving promises in its wake, whispering, my love, you're still here

Hold on to your memories of sundogs and rainbows, as time writes a premature eulogy

And I feel summertime passing in haste, like running out of patience

Quilted with knit and umbrellas and scarfs and a mild understanding of irony

I feel autumn leaving the race, all done with the exhilaration

It's leaving, leaving behind the weight vying for yesteryear

Leaving promises in its wake, whispering, my love, you're still here

Mercury dances in its skyscraper cell, rising and falling in harmony

And I feel winter stealing my days, to herald another creation.[4]

И я чувствую, как зима крадет мои дни, объявляя иное творение.

Об этом можно прочитать в моем рассказе «Ждать», написанном в 2017 году. Ну, или почти об этом.

Конец.

Примечания

1

Некоторые люди не находят время постичь

Твой жизненный путь — это смертный путь.

Суть жизни в коротких приобретениях.

А если что-то сильно тебя уязвит

Сознавай, что-то идет не так.

Песнь жизни — всего лишь песня,

И все идет и проходит.

2

Формы вещей перед моими глазами

Только учат меня презирать.

Сделает ли время людей мудрее?

Здесь, в пределах моей одинокой оболочки

Мои глаза только заставляют страдать мозги.

Но будет ли так казаться потом?

Приходи завтра, буду ли я старше?

Приходи завтра, может буду солдатом?

Приходи завтра, может буду храбрее, чем сегодня?

Сейчас деревья уже зеленые,

Но будут ли они все также видны,

Когда пройдут время и периоды?

3

Будучи далеко так долго, я быстро узнал место.

Действительно, это здорово вернуться домой.

Брось распаковывать мой чемодан до завтра

Родная, отключи телефон.

Я снова в СССР.

Ты не знаешь, каков ты счастливчик, парень.

Обратно в СССР!

4

Танцы ртути в своей небоскребной клети, подымаясь и опадая, как в

ритме рапсодии.

И я вижу изгиб зимы, словно шнурка, во время празднества.

Оттепель причитает за стенами и смеется по углам, восхищаясь своей

очевидной победой, пока я ощущаю, как весна подсчитывает свои деньки,

щеголяя новой сенсацией.

Это будто уходит, уходит под грузом соперничества с прошлым годом.

Оставляет обещания пробуждения, шепча, моя любовь, ты все еще здесь.

Подчинись своим воспоминаниям о солнечных зайчиках и радуге, когда

время пишет преждевременную элегию. И я чувствую, как поспешно

проходит лето, словно теряя терпение.

Сшитая из связанных зонтиков и шарфов, едва понимая иронию, я

чувствую, осень прекращает гонку, заканчивая веселым возбуждением.

Это уходит, уходит под грузом соперничества с прошлым годом.

Оставляет обещания пробуждения, шепча, моя любовь, ты все еще здесь.

Танцы ртути в своей небоскребной клети, подымаясь и опадая в гармонии.

Content

Александр Михайлович Бруссуев
План Диссертанта

Вступление

1. Легализация

2. Адвокат

3. Первая одиночка

4. Обвинение

5. Защита

6. Процесс изначальный

7. Начальный процесс

8. Определенность

9. Справедливость

10. Суд

11. Новое поведение

12. Трясина

13. Весы качаются

14. Приговор

15. Крепость

16. Побег

17. Back in the USSR

18. Здравствуй, новая Россия!

19. Гостиница «Люкс»

20. Путь

21. Погоня

22. Крокодил

23. Здравствуй и прощай

24. План диссертанта

Эпилог

Примечания