Энтони МакКартен

Темные времена. Как речь, сказанная одним премьер-министром, смогла спасти миллионы жизней

Anthony McCarten

Darkest Hour

© Muse of Fire Productions Ltd, 2017

© Перевод с английского. А. Жирнов, 2019

© Оформление. ООО Издательство «Эксмо», 2020

* * *

Вступление

Долгие годы на моих книжных полках стояли книги, тему которых можно было определить так: «Великие речи, которые изменили мир». Все эти фолианты наглядно показывали, что эта сомнительная цель достигалась много раз: нужные слова и идеи в нужное время блистательно высказывались умным человеком.

И в каждой такой антологии непременно присутствовала хотя бы одна речь Уинстона Спенсера Черчилля. А часто две или три. Конечно, звучали они слегка старомодно, высокопарно, почти помпезно, но в них всегда находились очень точные выражения – блестящие фразы, которые запомнились бы людям и прошлого, и будущего.

Я изучал речи Неру, Ленина, Джорджа Вашингтона, Гитлера, Мартина Лютера Кинга и других выдающихся ораторов, и мое восхищение способностью выбирать точные, разящие, словно стрелы, слова постоянно росло. Великие ораторы умели понять мысли народа, не нашедшие выражения, и пробудить в слушателях эмоции, объединив их общей страстью, позволяющей воплотить в жизнь то, что казалось немыслимым.

Что больше всего поражало меня в Черчилле? Он написал три великих речи всего за четыре недели! Май 1940 года стал для него периодом вдохновенного красноречия. Что же это был за момент, который поднял его на такую высоту? Какие политические и личные процессы подвигли его трижды за несколько дней превратить обычный уголь в настоящие бриллианты?

Британия вступила в войну. Европейские демократии одна за другой падали под нацистские сапоги. Блицкриг захлестнул Европу. Столкнувшись с таким ужасом и имея в распоряжении только ручку и секретаря-машинистку, новый премьер-министр Британии решил, что слова могут побудить соотечественников к героическому сопротивлению – ведь вторжение врага могло произойти с минуты на минуту.

Эта книга и сценарий фильма «Темные времена» родились из таких вопросов и из моей увлеченности. Я хотел изучить методы работы, лидерские качества, психологическое и ментальное состояние одного человека в эти сложные дни – человека, который всей своей поэтической душой верил, что слова важны, что они обладают силой и способны изменить мир.

Благодаря первым исследованиям я сосредоточился на периоде между неожиданным назначением Черчилля на пост премьер-министра (10 мая 1940 года) и почти полной эвакуацией разбитой британской армии из Дюнкерка и падением Франции (4 июня 1940 года). Именно 4 июня он и произнес последнюю речь из своей риторической трилогии.

Самую ценную помощь мне оказал Национальный архив: я получил доступ к реальным стенограммам совещаний военного кабинета, возглавляемого в те мрачные дни Уинстоном Черчиллем. Эта информация проливает свет на редкий период неопределенности в его карьере, период шаткости и слабости несгибаемого лидера. Пьедесталы для статуй, а не для людей. Я тщательно изучил стенограммы и увидел политика, находящегося в трудном положении, подвергающегося нападкам со всех сторон и порой не понимающего, какой путь избрать. Я узнал историю, о которой никогда не слышал: британский военный кабинет, заключи он перемирие с врагом, мог бы навсегда изменить наш мир. Насколько близок Уинстон был к заключению мирного договора с Гитлером? Как я узнал, опасно близок.

В 1940 году военный кабинет собирался в Адмиралтействе (совсем недалеко от Даунинг-стрит), а затем в бункере под зданием казначейства. Перед членами кабинета стоял вопрос, должна ли Британия сражаться в одиночку, рискуя гибелью всей своей армии и даже самой нации, или следует пойти более безопасным путем и попытаться заключить мирный договор с Гитлером. Посол Италии в Лондоне, который занимался решением колониальных вопросов, касающихся Африки, Мальты и Гибралтара, дал понять, что он готов просить лидера фашистской Италии, Бенито Муссолини, выступить в роли посредника между Берлином и Лондоном. Соперник Уинстона, лорд Галифакс, был открытым сторонником подобной сделки – по крайней мере, пока условия Гитлера будут приемлемыми. Предшественник Черчилля на посту премьер-министра, Невилл Чемберлен, также соглашался, что это единственный разумный путь, который позволит избежать почти неизбежной гибели. Уинстону пришлось пережить очень одинокие часы, когда он мог положиться только на себя самого.

Многие читатели с удивлением узнают, что великий Уинстон Черчилль, вошедший в историю как решительный и непреклонный враг Гитлера, говорил своим коллегам по военному кабинету, что он, в принципе, не против мирных переговоров с Германией, «если герр Гитлер готов заключить мир на условиях восстановления германских колоний и господства в Центральной Европе». 26 мая он пошел еще дальше и заявил, что «был бы благодарен за возможность выбраться из текущих трудностей, при условии сохранения основ нашей жизненной силы – даже ценой уступки определенных территорий». Каких территорий? Не только европейских, но и британских. И это еще не все. 27 мая Чемберлен записал в дневнике, что Черчилль на заседании военного кабинета заявил: «Если мы сможем выбраться из этой заварушки, пожертвовав Мальтой, Гибралтаром и некоторыми африканскими колониями, то я охотно на это соглашусь».

Действительно ли Черчилль обдумывал возможность мирных переговоров с безумным маньяком, которого он проклинал сильнее всех остальных? Похоже, что да. Он испытывал сильнейшее давление и не просто рассматривал эту идею, но даже позволил лорду Галифаксу начать составлять проект совершенно секретного меморандума с изложением британских условий для передачи итальянцам. Это был первый шаг по выяснению того, насколько жестоким может быть Гитлер.

Тем, кто считает, будто любое упоминание о том, что Черчилль реально был готов пойти на подобную сделку, унижает великого человека и наносит ущерб его репутации, я скажу: сложившийся образ воинственного политика, не испытывавшего никаких сомнений в себе, несправедлив; это нереалистичный, плоский образ, клише – не человек, а продукт коллективной мечты. Способность Черчилля поддерживать моральный дух нации, пребывая в нерешительности, не отказываясь от размышлений над разными вариантами выхода из тяжелой ситуации, делает его поистине великим политиком.

Это и есть те самые темные времена, о которых говорит название этой книги. Но из этих мрачных времен – более того, благодаря им! – и родились два великих ораторских шедевра Черчилля, два coups de theater, две потрясающие речи. Первую он произнес перед членами кабинета министров, не участвовавших в совещаниях военного кабинета, а вторую – перед парламентом, и ее услышал весь мир. Первая была подготовкой, своего рода разминкой, и полной ее записи не сохранилось. Но дневниковые записи двоих из тех, кто ее слышал, зафиксировали суть и ключевые фразы. Вторая речь вошла в историю в тот самый момент, когда слова слетели с языка Уинстона, в тот момент, когда он перечислял побережья, порты, поля, холмы, моря и океаны – все те места, где британцы будут сражаться с ужасными гуннами.

В обеих этих речах, а также в той, что была произнесена несколькими неделями ранее (в ней он обещал народу кровь, лишения, слезы и пот – готовы они к этому или нет), Черчилль использовал все эффективные приемы ораторского искусства. Он учился этому у греков и римлян, и в первую очередь у Цицерона: сначала нужно вызвать сочувствие к своей стране, к себе, своим клиентам, своему делу, а затем нанести прямой эмоциональный удар (римские ораторы называли это epilogos), причем сделать это так, чтобы среди слушателей не осталось ни одного, чье сердце не было бы затронуто, а на глаза не навернулись бы слезы.

Ему трижды удалось воспламенить сердца в мае и начале июня 1940 года, и каждое его выступление было построено по известному образцу. Образцом таким могла послужить речь Марка Антония в защиту Аквилия, когда тот разорвал на Аквилии тунику, чтобы предъявить слушателям шрамы, полученные им в боях. Но Черчилль не прибегал к подобному аргументу перед британской Палатой общин и британским народом. Одними лишь словами он изменил политическую атмосферу и укрепил шаткую волю нерешительных людей, убедив их ступить на неопределенный путь, который – с течением времени, против всех шансов и со всеми жертвами, которые предсказывал Уинстон, – привел их к полной победе.

Это уникальная история.

Когда Уинстон умер, о нем говорили, что в мрачные дни 1940 года, когда Британия в одиночку противостояла чудовищному врагу, он мобилизовал английский язык и послал его в бой. И это не просто красивая метафора. В те долгие дни у него не было ничего, кроме слов. Но если у вас остается единственное оружие для борьбы, то вспомните урок Черчилля: вы можете сделать очень многое!

Вторник, 7 мая 1940

ГИТЛЕР УЖЕ ВТОРГСЯ В ЧЕХОСЛОВАКИЮ, ПОЛЬШУ, ДАНИЮ И НОРВЕГИЮ.

ТЕПЕРЬ ОН СОБИРАЕТСЯ ПОКОРИТЬ ОСТАЛЬНУЮ ЕВРОПУ.

БРИТАНСКИЙ ПАРЛАМЕНТ ПОТЕРЯЛ ВЕРУ В СВОЕГО ЛИДЕРА, НЕВИЛЛА ЧЕМБЕРЛЕНА. ПОИСКИ ПРЕЕМНИКА УЖЕ НАЧАЛИСЬ.

1. Палата разделилась

В зале пленарных заседаний британского парламента гремели обвинения и проклятия.

– Прочь! Прочь! – доносилось с верхних галерей, где толпились аристократы и члены Палаты лордов. Люди свешивались с балюстрады, чтобы лучше видеть. – В отставку! В отставку!

В истории британской политики никогда еще не было ничего подобного. Члены оппозиционных партий скатали свои запросы в трубочки и метали их, словно дротики, в направлении сгорбившегося, слабого и больного человека, сидевшего перед ящиком для прошений. Человеком этим был премьер-министр Великобритании, член консервативной партии Невилл Чемберлен.

Но Чемберлен не хотел уступать пост лидера по целому ряду причин – и не в последнюю очередь из-за полной неуверенности в том, кто сможет стать его преемником.

Британия уже восемь месяцев находилась в состоянии войны. Ситуация ухудшалась с каждым днем. И политики, и народ требовали не просто лидера, но великого лидера – так всегда бывает в великие времена. Стране нужен был руководитель, способный свершить то, что под силу лишь неординарному человеку, нужны были слова, способные трогать, побуждать, убеждать, зажигать и вдохновлять. Слова должны были пробудить в сердцах людей чувства, о которых те даже не догадывались. Из этих слов родятся действия и, в зависимости от мудрости этих действий, триумф или кровавое поражение.

А самым важным качеством, которое любая нация, переживающая смертельный кризис, могла бы желать от своего лидера, как ни удивительно, была способность сомневаться. Сомневаться в собственных суждениях, одновременно обдумывать две противоположные идеи и только потом приводить их к синтезу. Страна нуждалась в лидере, обладающем открытым разумом, готовом на диалог с апологетами всех точек зрения. Человек, который не говорит ни с кем, кроме себя, в такую минуту был опасен для страны. Подобная идеология не могла сейчас пойти на пользу Британии. Ей нужен был мыслитель с абсолютно открытым и широким кругозором.

В 1650 году Оливер Кромвель писал, обращаясь к Церкви Шотландии: «Умоляю вас, из сострадания к Христу подумайте: возможно, вы ошибаетесь». В трудные времена, когда британская нация столкнулась с проблемами настолько опасными, что само ее будущее зависело от следующих шагов, встал важнейший вопрос: где найти такого лидера?

– Вы столь долго заседали в этих стенах и столь малого добились. Уходите, говорю я вам, и чтобы вас больше здесь не видели. Бога ради, уходите![1]

Член парламента от Спаркбрука в Бирмингеме, Леопольд Эмери, вернулся на свое место под гром аплодисментов. 7 мая 1940 года было первым днем ставших легендарными «норвежских дебатов». Палата заседала почти девять часов. Стоял теплый летний вечер. Смеркалось. Слова Эмери стали кинжалом в спину его однопартийца, консерватора Чемберлена.

Британия разделилась, а правительство, вместо того чтобы объединиться, продолжало действовать под влиянием эгоизма и мелких разногласий. Все это вело к катастрофическим военным неудачам – и на полях сражений, и на море. Перспектива победы фашизма и гибели демократии во всей Европе более не казалась невообразимой.

Предпосылки к знаменитым дебатам, состоявшимся в Палате тем вечером, сложились пятью днями ранее: тогда были получены известия, что Британия эвакуирует своих солдат из норвежского порта Тронхейм после первого же серьезного наступления нацистов. Леопольд Эмери и члены наблюдательного комитета лорда Солсбери, созданного из консерваторов и лордов с целью контроля над правительством, а также члены межпартийной парламентской группы действий, имеющей ту же цель, но возглавляемой либералом Клементом Дэвисом и включающей в себя лейбористов, согласились открыть дебаты по поводу военных неудач, постигших британскую армию при первом же столкновении с нацистами. Дебаты должны были помочь им окончательно избавиться от лидера, который не мог более служить стране.

Чемберлен начал выступать в палате в первый день дебатов, 7 мая, в 15:48. Его попытки спастись никак не укрепили его положения и не разубедили тех, кому казалось, что Британия неуклонно движется к катастрофе. Напротив, все почувствовали, что Чемберлен устал и лишь защищается. Такой человек только усугублял опасное положение страны. Как вспоминал один из очевидцев, Чемберлен выглядел подавленным и огорченным[2], но сумел собрать волю в кулак и выступить – под градом обвинений, которые сыпались на него со стороны его врагов. Он хорошо знал эти фразы – ведь многие придумал сам: «Я привез вам мир!» (его чрезмерно смелое обещание прошлого года) и «Пропущенный автобус!» (так он назвал упущенную Гитлером возможность поработить всю Европу). Теперь эти фразы взрывались у его ног, словно брошенные гранаты.

Ту слабую поддержку, которую Чемберлен получил во время своего выступления, лейборист Артур Гринвуд назвал «искусственной», поскольку настроение палаты никогда еще не было столь мрачным: «Сердце его болело. Он беспокоился. Это было больше, чем тревога – это было зловещее предчувствие»[3].

Когда Чемберлен вернулся на место, слово взял консерватор, адмирал сэр Роджер Кейс. Он поднялся на трибуну в военной форме при всех регалиях (неслыханно для Палаты общин). В зале воцарилось полное молчание. Давний критик парламента, Кейс откровенно обвинил правительство в некомпетентности[4]. Он знал, о чем говорит: адмирал лично стал свидетелем неудач британской армии.

После выступил лидер оппозиционной лейбористской партии Клемент Эттли. Он не считался видным оратором, но тема явно вдохновляла его, и он откровенно высказался о неспособности правительства справиться с ситуацией: «Речь идет не только о Норвегии. Норвегия стала кульминацией множества других неудач. Народ считает, что основную ответственность за положение дел несут те, у кого за плечами практически непрерывная череда провалов. Норвегия последовала за Чехословакией и Польшей. И каждый раз мы говорим „слишком поздно“. Премьер-министр говорил о пропущенных автобусах. Но почему он не говорит о тех автобусах, которые он и его помощники пропустили с 1931 года? Они опоздали на все мирные автобусы, но успели на автобус войны. Народ видит, что люди, которые постоянно ошибались в своих оценках событий, которые считали, что Гитлер не нападет на Чехословакию, что Гитлера можно умиротворить, даже не поняли, что Гитлер собирается напасть на Норвегию»[5].

Незадолго до полуночи 7 мая судьба Чемберлена была решена. Но многим казалось, что сам премьер-министр этого не понимает. Подобная слепота не была чем-то новым и неожиданным. Джон (Джок) Колвилл, главный личный секретарь Чемберлена, записал в своем дневнике 6 мая 1940 года: «Премьер-министр очень расстроен из-за нападок прессы… думаю, он страдает от странного тщеславия и завышенной самооценки, которые возникли благодаря Мюнхену [отсылка к событиям сентября 1938 года, когда Чемберлен уступил всем требованиям Гитлера, но утверждал, что добился мира] и продолжают, несмотря на массу ударов и ран, процветать и по сей день»[6].

Итак, утром 8 мая, накануне второго и решающего дня дебатов, озабоченные полным нежеланием Чемберлена уйти с поста члены наблюдательного комитета и межпартийной парламентской группы действий снова собрались в парламенте. Они решили форсировать разделение палаты, предложив депутатам проголосовать за то, что, по словам лейбориста Герберта Моррисона, «показало бы, согласны ли они с положением дел или оно их тревожит»[7]. Другими словами, нокаутирующий удар измученному Чемберлену нанесли те самые сторонники, на поддержку которых он рассчитывал.

Партийные организаторы фракций сразу же начали заключать соглашения о поддержке с членами различных голосующих блоков. Колвилл описал в дневнике, как старшие консерваторы «говорили о реорганизации правительства и всерьез обсуждали схему сделки ([лорд] Галифакс должен был предложить ее [Герберту] Моррисону) с тем, чтобы оппозиционная партия лейбористов вошла в правительство в обмен на отставку ряда ключевых правительственных фигур: Сэма Хора, Кингсли Вуда, [сэра Джона] Саймона и т. п., но только при условии, что Чемберлен сохранит лидерство»[8].

Впрочем, когда в 14:45 Палата собралась вновь, чтобы продолжить дебаты, ножи уже были вытащены и остро наточены.

Мольбы не раскалывать Палату, обращенные к лейбористу Герберту Моррисону, пропали втуне. Лейбористы уже приняли решение: они не войдут в национальное правительство, возглавляемое «этим человеком», Невиллом Чемберленом. Моррисон страстно выступал двадцать минут, призывая членов Палаты прислушаться к голосу совести и серьезно задуматься над тем, может ли Великобритания оставаться в прежнем состоянии, к которому привело неумелое руководство – притом что война длилась всего лишь восемь месяцев. Смысл его слов был ясен: уйти должны не только Чемберлен, но и все, кто поддерживал курс на умиротворение, господствовавший в британской политике в отношении Германии в 30-е годы (тогда считалось, что, если диктатора хорошо кормить, он успокоится, насытится и укроется в своей пещере). Покинуть правительство должны были сэр Сэмюэль Хор (лорд-хранитель печати) и сэр Джон Саймон (министр финансов).

Ослабев от ударов со всех сторон, Чемберлен решил рассмотреть вопрос об отставке. И все же он продолжал упорствовать – сидел на своей скамье и лишь периодически мрачно и отстраненно посматривал наверх. Когда же он наконец поднялся, то, как вспоминал лейборист Хью Далтон, яростно «вскочил, оскалив зубы, как крыса, загнанная в угол, и выкрикнул: „Я принимаю вызов и призываю моих друзей, а у меня еще есть друзья в этой Палате, поддержать правительство при голосовании сегодня вечером“»[9].

Неспособность Чемберлена осознать всю серьезность ситуации, с которой столкнулась нация, лишь усилила ярость его противников. Вскоре парламентарии с обеих сторон уже в нетерпении подпрыгивали на местах, стараясь привлечь внимание спикера и получить слово. Раздавались крики «Уходи!» и «В отставку!». Однако Чемберлен, казалось, их не слышал. Необходим был последний решительный удар. И тогда поднялся тот, кто мог нанести его лучше всех. Охрипшие от криков парламентарии умолкли. Слово взял бывший премьер-министр от либералов Дэвид Ллойд Джордж. Он начал медленно, но затем стал говорить все более быстро и возбужденно. Ллойд Джордж осудил Чемберлена за то, что тот поставил Британию в «наихудшее стратегическое положение, в каком только находилась эта страна». Кульминацией его выступления стало обращение к совести премьер-министра: «Покажите пример жертвенности, потому что нет ничего, что в большей мере способствовало бы победе в этой войне, чем ваша отставка»[10].

С галереи за выступлением мужа, одобрительно кивая, наблюдала супруга спикера, кавалерственная дама Маргарет Ллойд Джордж. Позже она писала: «Я так рада, что мой муж участвовал в свержении Чемберлена. Я никогда не оказывалась свидетелем ничего подобного. Палата была преисполнена решимости избавиться от него, сэра Джона Саймона и Сэма Хора… Крики, призывавшие его уйти, были ужасны. Все кричали: „Уходи! Уходи!“ Я никогда еще не видела, чтобы премьер-министр уходил с таким афронтом. Он привел страну в ужасное положение. После Мюнхена консерваторы всегда говорили: „Он спас нас от войны“. Бедняги, им следовало бы открыть глаза»[11].

Дебаты затянулись до поздней ночи. Чемберлен не собирался уступать так легко. Всего несколько недель назад он впервые записал в дневнике, что испытывает «значительную боль» – следствие рака кишечника, который свел его в могилу через несколько коротких месяцев[12]. Пожалуй, в глубине души он понимал, что этот момент – его последняя возможность избавиться от клейма главного виновника коллапса Европы, демократии и британского образа жизни. Но, возможно, у его нежелания уходить была иная, более тайная причина.

Недалеко от него на передней скамье сидел человек, который был в гораздо большей степени виновен в результате норвежской кампании прошлого месяца, которая привела к гибели 1800 человек, потере авианесущего корабля, двух крейсеров, семи истребителей и подводной лодки. Уинстон Спенсер Черчилль, первый лорд Адмиралтейства, был главным архитектором катастрофической морской стратегии Британии. Но все внимание палаты оказалось обращено исключительно на премьер-министра. Когда подошла очередь Черчилля выступать, он сумел уйти с линии огня, выиграть время и стереть свои отпечатки пальцев с орудия убийства.

Уинстон не пользовался популярностью. В свое время он был объектом насмешек. Его считали эгоистом, «полукровкой-американцем». По словам парламентария от консерваторов, сэра Генри (Чипса) Чэннона, Черчилля интересовало только одно – он сам. Сегодня, когда в Британии около 3500 пабов и отелей, более 1500 залов и различных заведений и двадцать пять улиц носят имя Черчилля, а его лицо смотрит на нас отовсюду – от подставок под пивные кружки до дверных ковриков, не говоря уже о периодическом появлении в Овальном кабинете президента Соединенных Штатов, – трудно представить, что в мае 1940 года мало кто считал его подходящей кандидатурой на пост лидера нации.

Многие считали его ренегатом и перебежчиком: в 1904 году он из консерватора стал либералом, а в 1924 году вернулся в консервативную партию. Тем не менее Черчилль продемонстрировал поразительную преданность Чемберлену. Во время выступления Ллойд Джорджа он даже предложил наказать не премьер-министра, а себя: Я несу полную ответственность за все действия Адмиралтейства и принимаю свою долю вины»[13].

Ллойд Джордж, речь которого прервал Черчилль, ловко парировал: «Достопочтенный джентльмен не должен позволять себе превращаться в бомбоубежище, чтобы осколки не поранили его коллег»[14].

Mea culpa Черчилля стала первым признанием провального планирования спасательной миссии. Выступление его было рассчитано на провал – но в то же время оно тронуло сердца коллег, пораженных столь яркой демонстрацией личной преданности. Черчилль умело продемонстрировал, каким «настоящим» премьером он может быть, если захочет. Так он вписал свое имя в премьерскую гонку, хотя и остался темной лошадкой.

Когда Черчиллю предоставили слово (а говорил он долго), бунтари наклонились вперед, ожидая и надеясь услышать бессмертные фразы осуждения, но он не сказал ничего бессмертного, ничего такого, чего Чемберлен не пожелал бы увидеть написанным на своем надгробном камне. Черчилль так тонко и умело похвалил премьера, что сумел добиться именно того, чего хотел: он сказал слишком мало и слишком поздно. Спасительные филиппики Черчилля явно предназначались для другого часа. Его слова уже отлежались, фразы уже были тщательно отрепетированы для более важной цели: быть произнесенными в другое время, и он не собирался тратить их впустую.

Когда Черчилль сел на место, одна цель была достигнута: его собственная звезда хотя еще и не разгорелась, но не потеряла блеска в критический момент, когда все другие померкли.

Когда спикер призвал палату разделиться и проголосовать, мнения разделились почти поровну. Чипс Чэннон вспоминал: «Мы наблюдали за голосованием бунтарей из оппозиции… „Квислинги, – кричали мы им. – Крысы!“ „Соглашатели!“ – отвечали они нам… „281 на 200“… раздавались крики: „В отставку! В отставку!“… И тут эта старая обезьяна, Джош Веджвуд, начал размахивать руками и петь „Правь, Британия“. Сидевший рядом с ним Гарольд Макмиллан подхватил, но их пение заглушили завывания и крики. Невилл пришел в замешательство при виде зловещих фигур. Он поднялся первым. Он показался мне мрачным, задумчивым и печальным… Сегодня его не встречали восторженные толпы, как это было до Мюнхена. Передо мной был одинокий маленький человек, который старался сделать для Англии все, что было в его силах»[15].

Несмотря на победу, впрочем, не самую убедительную, Чемберлен потерял уверенность в своей партии: сорок один консерватор проголосовал против правительства. Самым молодым среди них был Джон Профьюмо: ему шел всего двадцать первый год. Он ускользнул из казарм, чтобы присутствовать на голосовании, и позже был подвергнут суровому осуждению со стороны лидера фракции Дэвида Маргессона: «Вы – презренный мелкий гад… До конца жизни вы будете стыдиться того, что сделали прошлым вечером»[16]. Когда консервативное большинство сократилось до восьмидесяти одного, дебатов более быть не могло. Нужен был публичный крестовый поход. Личный секретарь Чемберлена, Джок Колвилл, писал, насколько «отвратительно» было то, «что все сосредоточили свою энергию на внутреннем политическом кризисе (a la francaise), вместо того чтобы напряженно думать о следующих шагах Гитлера»[17]. Нужно было искать нового лидера. Но кто может им стать? Кто достоин? И кто готов?

Политическая борьба омрачила и без того отчаянную ситуацию, в которой оказалась Британия. Стране нужен был человек, который не только объединил бы консервативную партию, но еще и сплотил бы ее с партиями оппозиции и армией. Армия не могла оправиться от первого военного поражения, резко положившего конец так называемой странной войне последних восьми месяцев, начиная с германского вторжения в Польшу.

В дневнике Чэннон записал, что «слухи и интриги, заговоры и контрзаговоры» – основное занятие ведущих политиков[18]. Однако поддержкой консерваторов пользовался вовсе не Черчилль, хотя его многие защищали и хвалили после прошедших дебатов. Естественным преемником Чемберлена считали другого человека, того, кому не было даже позволено сидеть на скамьях Палаты общин. Это был лорд Галифакс, министр иностранных дел, член Палаты лордов. Он спокойно наблюдал за дебатами с галереи пэров в обществе других лордов, послов и официальных представителей союзников Британии.

Главным препятствием на пути Галифакса стала британская конституция. Уникальный характер британской парламентской системы не позволяет члену Палаты лордов являться избранным членом парламента в Палате общин. Если бы лорд Галифакс решил стать премьер-министром и лидером парламента, возник бы серьезный конституционный кризис: ведь он не являлся парламентарием.

Биограф Галифакса, Эндрю Робертс, описывает, как министр иностранных дел и премьер-министр во второй день дебатов, 8 мая, обсуждали ранее немыслимое лидерство Галифакса. Чемберлен «дал понять, что если он вынужден будет уйти в отставку, то хотел бы, чтобы его место занял Галифакс»[19]. Но когда вопрос снова был поднят в четверг, 9 мая, реакция лорда Галифакса оказалась неожиданной. В дневнике он записал, что премьер-министр просил его приехать на Даунинг-стрит, 10, к 10:15. Там Чемберлен сообщил ему, что, «по его мнению, сложившееся положение с расколом Палаты общин нетерпимо, и очень важно восстановить уверенность в правительстве»[20]. Чемберлен вновь вернулся к вопросу своей отставки, на что Галифакс ответил (так записано в его дневнике): «Если бы это зависело от меня, он [Чемберлен] мог бы продолжить служить правительству. Я привел все имевшиеся у меня аргументы против собственной кандидатуры, особо подчеркнув сложность положения премьер-министра, неспособного установить контакт с центром тяжести в Палате общин»[21].

Ложную скромность можно простить, поскольку Галифакс, как показали его последующие действия, очень хотел сохранить в своих руках рычаги власти. В дневнике он писал: «Разговор и явная склонность [Чемберлена] ко мне вызвали у меня сильную боль в желудке. Я снова сказал ему, как и днем ранее, что если лейбористы заявляют, что готовы работать только со мной, то я должен ответить им, что не готов»[22].

Боль в желудке? Консерватор Р. А. (Раб) Батлер оставил совершенно иные воспоминания о разговоре с хитроумным Галифаксом после его встречи с Чемберленом: «Он [Галифакс] сообщил мне, что чувствует себя готовым взяться за эту работу. Однако ему казалось, что Черчиллю необходимо сдерживающее влияние. Но можно ли это будет сделать даже на посту премьер-министра или министра в правительстве Черчилля? Даже если Галифакс станет премьером, характер и опыт Черчилля все равно сделают того ведущей фигурой в „ведении войны“, а он быстро превратится в нечто вроде почетного премьер-министра»[23].

Несмотря на протесты Галифакса, это кажется более достоверной причиной его отказа от роли, которая знаменует собой пик успеха в британской политике. Сомнения Галифакса были порождены его положением в Палате лордов, не позволяющим ему стать премьер-министром в Палате общин. В каком бы положении оказался Галифакс, заняв место лидера нации?

Вряд ли его привлекала перспектива стать номинальным руководителем Великобритании, не имеющим реальной власти и во всем уступающим Черчиллю, который, как Галифаксу было прекрасно известно, был лучшим стратегом и военным лидером, чем он сам. Это было бы унизительно для человека такого положения и личных качеств. Но почему же другие политики так ложно истолковали его намерения? Лорды хотели Галифакса, король Георг VI хотел Галифакса, даже лейбористы хотели Галифакса. Все они готовы были поддержать человека, который неожиданно потерял интерес к подобной работе – по крайней мере, в текущей ситуации.

Вот так имя Черчилля оказалось в начале списка, что было совершенно невероятным. Все перевернулось с ног на голову. То, что всего несколько дней назад казалось немыслимым, теперь стало очевидным вариантом. Но подобный выбор устраивал не всех. Уж очень сложным, неприятным для многих человеком был Черчилль: позер, бахвал, хвастун, поэт, журналист, историк, авантюрист, меланхолик, предположительно алкоголик, явно пенсионного возраста – 65 лет, человек, которого постоянно преследовали неудачи, неспособный прочесть огненную надпись на стене, вечно ошибающийся – и слишком часто в те моменты, когда должен был действовать абсолютно правильно. Во время Первой мировой войны он совершил множество ошибок, самой катастрофической из которых была кампания в Галлиполи, когда в Восточном Средиземноморье погибло 45 тысяч граждан Содружества. С тех пор его стали считать опасным «ястребом». Большую часть последних десяти лет он провел в так называемой глуши, поскольку среди его провалов, помимо Галлиполи, числились также политические промахи в Ирландии, выступление против самоуправления Индии и жестокое подавление забастовки шахтеров в Уэльсе.

Казалось естественным, что после такого обилия ошибок Черчилль и сам сочтет себя неподходящим для поста премьер-министра. Он знал свои слабости. Знал, что в этот период своей карьеры стал предметом анекдотов и радостью карикатуристов – нам, кому известно, что сделал этот человек, это может показаться удивительным. Но, принимая во внимание масштабы его ошибок, кажется совершенно невероятным – и психологически невыносимым – предположить обратное. Сомневаться в амбициях Черчилля не приходится: он мечтал стать премьером с раннего детства, чтобы завершить семейное повествование, оставшееся незаконченным после смерти его отца, Рэндольфа. Но он понимал, что не сумел справиться с прошлыми кризисами, а теперь цена становилась чрезвычайно высокой. Однако если сам он испытывал сомнения в себе (Черчилль часто называл лидерство решительной реализацией информированного представления), то у нас нет оснований соглашаться с ним, поскольку эти сомнения не парализовали его, а позволили учесть альтернативные точки зрения. Подобные сомнения можно считать жизненно важным фактором разумного процесса принятия решений.

Типичное представление об Уинстоне в то время хорошо сформулировал сэр Эдмунд Айронсайд, начальник генерального штаба. Свое двойственное отношение к этой фигуре он отразил в дневнике: «Естественно, что единственным человеком, способным стать преемником [Чемберлена], является Уинстон, но он слишком нестабилен, хотя обладает талантом и способен довести войну до конца»[24].

Итак, хотя назначение на высший пост страны было еще под сомнением, Уинстон имел ценнейшее преимущество перед Галифаксом: у него был личный опыт военных действий. Он участвовал в англо-бурской войне и в Первой мировой, а также принимал участие в других кампаниях в качестве журналиста. Несмотря на все его промахи, этим он превосходил министра иностранных дел, который не имел представления ни о сражениях, ни даже о военной стратегии и всего месяц назад продемонстрировал полное невежество в военных вопросах: Робертс пишет, что, когда Галифакса спросили, «могла ли быть операция в Тронхейме более эффективной, чем в Нарвике, он был вынужден признать, что некомпетентен, чтобы ответить на подобный вопрос»[25].

Еще одним минусом Галифакса в глазах общественности была его приверженность политике умиротворения. Даже когда Гитлер продемонстрировал свою ненасытность, Галифакс продолжал твердить, что верит в мир – мир почти любой ценой.

Поразительно, что других серьезных претендентов на пост премьера в то время почти не было. Упала даже популярность Энтони Идена. В марте 1939 года Иден пользовался поддержкой 38 % британского населения: так показали результаты опроса общественного мнения по поводу кандидатуры будущего премьера[26]. Черчилль и Галифакс сумели собрать лишь по 7 %. Но Иден ушел с поста министра иностранных дел из-за несогласия с политикой умиротворения, проводимой Чемберленом. В правительстве он занял пост государственного секретаря по делам доминионов, и столь низкое положение практически исключило его из премьерской гонки.

Когда Галифакс устранился от борьбы, Черчилль – по манере, осанке и речи – стал казаться самым подходящим лидером нации.

Чтобы слегка упрочить свое положение, но при этом не казаться слишком навязчивым, Черчилль утром 9 мая встретился с ближайшими союзниками. Иден встретил его в Адмиралтействе. Пока Черчилль брился, он «пересказал мне [Идену] события прошлого вечера. Он считал, что Невилл не сможет сдержать лейбористов и придется формировать национальное правительство»[27].

Затем Черчилль встретился со старым другом, лордом Бивербруком, влиятельным газетным магнатом. Лорд Бивербрук пытался получить четкий ответ, кто же будет лидером. Черчилль снова не стал ничего скрывать и сказал: «Я буду служить при любом министре, способном вести войну»[28].

В тот же день Черчилль обедал с Иденом и лордом – хранителем печати, сэром Кингли Вудом. Вуд дал понять, что поддержит первого лорда Адмиралтейства в премьерской гонке, и сказал, что «если его спросят, он должен твердо выразить свою готовность [стать преемником]». Как вспоминал Иден, он был «удивлен, обнаружив, что Кингсли Вуд рассказал о желании Чемберлена видеть своим преемником Галифакса. Чемберлен хотел, чтобы Черчилль с этим согласился. Вуд же посоветовал: „Не соглашайтесь и ничего не говорите“. Я был поражен тем, что Вуд говорил это: он всегда считался человеком Чемберлена. Но совет был хорош, и я поддержал его»[29]. Чемберлен принял решение об отставке. В тот же день он пригласил Галифакса и Черчилля на Даунинг-стрит в половине пятого.

Противоречивые рассказы об этой исторической встрече стали уже настоящей легендой. Мы знаем, что на встрече присутствовали Невилл Чемберлен, лорд Эдвард Галифакс, Уинстон Черчилль и глава фракции консерваторов Дэвид Маргессон. Премьер собрал их, чтобы сообщить о своем решении уйти в отставку и решить, кто возглавит страну после него. Сразу же после встречи Галифакс описал ее в своем дневнике. Он вспоминал, как Чемберлен подтвердил свое решение уйти, но не назвал предпочтительного преемника, сказал лишь, что «будет счастлив служить при любом из них»[30]. Поскольку лидеры лейбористской партии, которые непременно должны были участвовать в любых переговорах по составу коалиционного правительства, вечером отправились в Борнмут на совещание, решение следовало принимать срочно.

Напряженность стала для Галифакса невыносимой. Он постоянно пишет о продолжающейся боли в желудке: его тело физически отвергало саму мысль о премьерстве[31]. Он не только думал о «качествах [Уинстона] в сравнении с собственными», но и постоянно возвращался к вопросу о том, каким будет его положение, если он согласится занять пост премьера: «Уинстон может стать министром обороны… а я [как пэр] не должен иметь доступа к Палате общин. В результате, лишившись обеих точек жизненно важного контакта, я быстро превращусь в более или менее почетного премьер-министра, живущего в тени, вдали от по-настоящему важных вопросов». За этой горькой оценкой ситуации следует весьма едкое мнение о «демонстрации достоинства и смирения» со стороны Черчилля: «Он сказал, что чувствует силу моих слов. В конце концов премьер-министр неохотно, а Уинстон с явно меньшей неохотой согласились с моей точкой зрения»[32]. Этот рассказ подтверждается дневниковой записью, сделанной в тот же день постоянным заместителем министра иностранных дел, правой рукой Галифакса, сэром Александром Кадоганом.

Рассказ об этих событиях самого Черчилля кажется наиболее ненадежным. В мемуарах «Надвигающаяся буря» он ошибочно пишет, что встреча состоялась на следующий день, 10 мая. С истинно черчиллевской живостью он описывает, что произошло после напряженного вопроса Чемберлена: «Понимаете ли вы, Уинстон, почему в такие дни пэр не должен быть премьер-министром?» Черчилль рассказывает: «Поскольку я продолжал молчать, последовала длительная пауза. Она, несомненно, показалась мне более долгой, чем двухминутное молчание во время празднования дня перемирия»[33]. Уинстон хотел зафиксировать в истории, будто пауза стала такой неловкой, что лорду Галифаксу пришлось ее нарушить. Нервы его были на пределе. Он пространно объяснил, почему не может стать премьер-министром. А вот Дэвид Маргессон пишет, что молчание было нарушено практически сразу же, и Галифакс сказал, что Черчилль больше подходит на роль лидера нации во время войны.

Была пауза или нет, но участники встречи пришли к соглашению. Сэр Александр Кадоган записал в дневнике, что к этому моменту «глава фракции [Маргессон] и остальные считали, что Палата склоняется к его [Черчилля] кандидатуре. Если Н. Ч. [Чемберлен] остается [в кабинете], то он готов будет советами и суждениями сдерживать Уинстона»[34]. То есть они согласились выпустить льва из клетки. Когда переговоры закончились, Чемберлен встретился с лейбористами Клементом Эттли и Артуром Гринвудом – эта встреча состоялась в 18:15. Те подтвердили, что готовы пойти в национальное правительство, но лейбористская партия не хочет оказаться в подчинении у Чемберлена, поэтому им нужно проконсультироваться с руководством. На следующий день Эттли и Гринвуд отправились в Борнмут.

А тем временем Галифакс и Черчилль отдыхали в саду резиденции премьер-министра на Даунинг-стрит за чаем. В мемуарах Черчилль вспоминал, что они не говорили «ни о чем особенном»[35]. Затем он вернулся в Адмиралтейство, чтобы подготовиться к стоящей перед ним задаче. Вечером он ужинал с Энтони Иденом и рассказал ему о драматичных событиях дня, в частности, что он «надеялся, что НЧ [Чемберлен] останется, возглавит Палату общин и сохранит пост лидера партии»[36]. Ожидалось, что Чемберлен сообщит о своей отставке королю на следующий день и посоветует ему назначить вместо него Черчилля. Интереснее всего было то, что Уинстон не только станет премьер-министром, но и займет только что созданный пост министра обороны.

Каким бы ни был исход долгих и напряженных переговоров 9 мая, одно можно сказать определенно: Уинстон Черчилль был способен вести войну. Час Черчилля пробил в самое подходящее время. Гитлер уже выстраивал свои танки на границах Голландии, Бельгии и Франции, готовясь к блицкригу. Перспективы рисовались ужасающие. В коридорах власти заговорили о том, что вскоре вся Европа падет к ногам нацистских орд.

Позже Черчилль вспоминал: «Я чувствовал себя избранником судьбы, и мне казалось, что вся моя прошлая жизнь была лишь подготовкой к этому часу и к этому испытанию… Я считал, что знаю очень много обо всем, и был уверен, что не провалюсь»[37]. Судьба нации оказалась в его руках, и то, что он с ней сделал, просто поражает воображение.

2. Светский прожигатель жизни

Кем же был человек, которому предстояло провести Британию через один из тяжелейших военных конфликтов в истории?

Попытки «вскрыть» Уинстона Леонарда Спенсера-Черчилля – задача настолько сложная, что историографы потратили на него чернил больше, чем на любую другую историческую фигуру. Перед количеством книг о нем меркнут книги о Вашингтоне, Цезаре или Наполеоне, не говоря уже о коллективных попытках описания его главного врага, Адольфа Гитлера. И тому есть простое объяснение: редко когда появляется человек, который сделал так много и хорошего, и дурного и так кардинально изменил историю человечества. Черчилль многое успел за время своей долгой и непростой жизни, включая шестьдесят пять лет, предшествовавшие сюжету, который начался в Палате общин в те напряженные майские дни 1940 года.

Грандиозный оратор. Пьяница. Остроумец. Патриот. Империалист. Визионер. Конструктор танков. Неудачник. Фанфарон. Аристократ. Военнопленный. Герой войны. Военный преступник. Завоеватель. Предмет насмешек. Каменщик. Солдат. Художник. Политик. Безработный журналист. Писатель. Нобелевский лауреат. Список можно продолжать бесконечно, но каждое определение по отдельности не может описать этого человека. А всё вместе это элементы сложной головоломки, которую нужно собрать и получить одну впечатляющую картину.

С чего же нам начать, чтобы увидеть цельную фигуру, четкую и понятную, не искаженную мифами? Как нам рассмотреть этого человека с современной точки зрения, говоря на сегодняшнем психологическом языке?

Представьте себе такую картину: Уинстон сидит в кресле перед современным психиатром. К какой категории отнесет его специалист? Когда Черчилль расскажет о своих перепадах настроения, не поставят ли ему диагноз «биполярное расстройство» или «маниакальная депрессия» и не выпишут ли литий? А когда он признается во всех своих странностях, в эксцентричном нонконформизме, импульсивности, готовности идти на риск, любви к красным или зеленым бархатным комбинезонам, не скажет ли психиатр, что он пытается подавить детские травмы и чувство отверженности? Найдется ли психиатр, смелый настолько, чтобы сказать Уинстону Черчиллю, что у него серьезный, но излечимый комплекс нарцисса с театральной акцентуацией? Один лишь список того, что этот человек выпивал каждый день, по современным понятиям заставил бы нас отнести его к числу горьких пьяниц и настоящих алкоголиков.

Давайте же начнем с внешних факторов и постепенно будем продвигаться внутрь. Сначала рассмотрим силы, которые формировали его в ранние годы и сделали тем, кого мы знаем, – человеком, способным и на страх, и на абсолютную уверенность, на сомнения в себе и на полную убежденность, на стыд и на высочайшую самооценку, на бульдожью хватку и на безумную нерешительность.

В первую очередь Уинстон – человек викторианской эпохи. Первые двадцать семь лет его жизни прошли при великой королеве, когда империя находилась на взлете. Взгляды Черчилля на мир формировались в то время, когда Британия безоговорочно господствовала во всем мире.

Он аристократ. Черчилль родился 30 ноября 1874 года во дворце Бленхейм, в Оксфордшире. Он был первым ребенком лорда Рэндольфа Черчилля, сына 7-го герцога Мальборо, и его супруги, леди Рэндольф Черчилль (урожденной Дженни Джером). Родился Уинстон на два месяца раньше срока, но, несомненно, был зачат на супружеской постели.

С Дженни Рэндольфа познакомил принц Уэльский, впоследствии король Эдуард VII. Они встретились на регате Коувз на острове Уайт в августе 1893 года. В книге «Мои ранние годы» Уинстон пишет, что Рэндольф «влюбился в нее с первого взгляда»[38] и обручение состоялось через три дня после знакомства. Поженились они в британском посольстве в Париже 15 апреля 1874 года. Церемония была скромной. Прошло только два месяца с того дня, когда жених впервые получил место в Палате общин от консервативной партии. Ему было всего двадцать пять лет.

Дженни было двадцать, когда родился Уинстон. В отношении к воспитанию детей она исповедовала типичный для викторианского высшего класса подход. Уинстон и его младший брат Джек были полностью доверены их преданной няне, миссис Элизабет Эверест, которую Уинстон нежно любил (а она всегда называла его Уинни). Дженни была настоящей молодой светской львицей. Она родилась в семье богатого американского магната, которого называли королем Уолл-стрит, и совершенно не собиралась прерывать жизнь, полную вечеринок, путешествий и любовных романов, чтобы воспитывать детей. Позже Уинстон писал: «И таким же блеском она была отмечена в моих детских глазах. Она светила мне, как вечерняя звезда. Я нежно любил ее – правда, издали»[39].

Еще хуже было положение с отцом. Уинстон боготворил его, но жизнь лорда Рэндольфа была целиком посвящена политической карьере. Известный биограф Черчилля, Рой Дженкинс, отмечал, что «величайшая ирония судьбы заключена в том, что сейчас, спустя более века после его смерти, его помнят именно как отца»[40]. Рэндольф был прекрасным оратором, ярым сторонником прогрессивного консерватизма, уважаемым министром финансов и лидером Палаты общин. Однако стремительный взлет нового представителя партии тори продлился недолго. Звезда его закатилась. Проведя менее года в кабинете министров, 20 декабря 1886 года Рэндольф ушел в отставку из-за проблем в казначействе. Он остался членом парламента, но у него давно были проблемы со здоровьем, и состояние его быстро ухудшалось.

По-видимому, Рэндольф страдал сифилисом. Мы не знаем точно, когда и как он заразился, но, скорее всего, это произошло уже в 1875 году. За двадцать лет до преждевременной смерти, в возрасте сорока пяти лет, он ощутил стремительное ухудшение ментальных способностей, вызванных dementia paralytica – паралитическим слабоумием. У отца и сына просто не было возможности сблизиться и понять друг друга – и это страшно мучило Уинстона до конца его жизни. В «Моих ранних годах» он писал: «Отец умер ранним утром 24 января. Вызванный из соседнего дома, где я ночевал, я бежал через темную, занесенную снегом Гросвенор-сквер. Он легко умер. Сознание у него еще раньше помрачилось. Оборвались мечты стать ему товарищем… Оставалось только продолжать его дело и охранять его память»[41].

В возрасте семи лет Уинстона, как и многих мальчиков его положения в то время, отправили в интернат. Там он ощущал себя несчастным. «Я так славно чувствовал себя в детской, со своими игрушками… А теперь будут только уроки»[42]. Телесные наказания учеников были весьма распространены, и избалованный мальчик, читавший «Остров сокровищ» и другие книги, которые были ему еще не по возрасту, частенько им подвергался. Поучившись в разных интернатах Англии, в апреле 1888 года Уинстон поступил в престижный колледж Харроу. С XVIII века Черчилли учились в другой знаменитой школе для мальчиков, Итоне. Но Харроу был расположен на холме, и воздух в той местности был исключительным. Семья сочла, что для слабого здоровьем Уинстона это будет полезнее.

Уинстон не был лучшим учеником, поэтому оказался в низшей группе низшего класса. Он терпеть не мог латынь, но проявил склонность к английскому и истории – и в будущем эти предметы ему очень пригодились. Своего учителя, мистера Сомервелла, он называл «прекраснейшим человеком, которому я многим обязан». Этот замечательный учитель «был поставлен учить слабоумных самому презренному делу, а именно писать по-английски»[43]. Слова, предложения, структуры и грамматика намертво отпечатались в уме Уинстона и остались с ним на всю жизнь.

В Харроу Уинстон открыл и другие занятия, которые ему нравились и в которых он преуспевал. Он участвовал в соревнованиях по фехтованию, получал призы за выученные наизусть стихи, опубликовал несколько статей в школьной газете. Он был страшным весельчаком и любил подшучивать над другими мальчиками и разыгрывать их. Однажды он толкнул юного Лео Эмери (мы с ним уже встречались в первой главе) в школьный бассейн, решив по его маленькому росту, что тот младше его. В действительности же Лео Эмери учился в шестом классе. Черчилль «извинился, сказав: „Извини, я думал, ты из четвертого класса. Ты такой маленький“. Он [Эмери] не удовлетворился этим, и я с воодушевлением прибавил: „Мой отец тоже маленький, а он великий человек“»[44]. Черчилль и Эмери остались друзьями и вместе строили свою политическую карьеру.

По окончании учебы Черчилль решил стать военным и начал готовиться к вступительным экзаменам в Королевскую военную академию в Сандхерсте. Первая попытка в июле 1892 года прошла неудачно: он набрал лишь 5100 баллов, тогда как минимальное количество составляло 6457. Пришлось сделать еще две попытки. Лишь в августе 1893 года он поступил в академию. Но психическое состояние Рэндольфа Черчилля стремительно ухудшалось, и вместо теплых поздравлений восемнадцатилетний Уинстон получил суровый выговор. Стоит процитировать это письмо, чтобы показать, как отец использовал свой писательский талант, чтобы избавиться от сына – и избавиться навсегда:

9 августа 1893 года

Мой дорогой Уинстон,

я крайне удивлен твоими восторгами по поводу зачисления в списки Сандхерста. Существует два способа сдать экзамен – похвальный и совершенно обратный. К сожалению, ты выбрал второй способ и, похоже, весьма доволен своим успехом…

С теми преимуществами, что у тебя были, с теми способностями, которыми, как, по глупости, считаешь ты сам и некоторые твои родственники, ты обладаешь, с теми усилиями, что были приложены, чтобы сделать твою жизнь легкой и комфортной, а твою работу – не утомительной и не отвратительной, твой лучший результат – это всего лишь второй и третий класс, которые открывают тебе дорогу только в кавалерийский полк… Теперь тебе самому предстоит разбираться со своими делами. Не думай, что я собираюсь докучать тебе длинными письмами после каждой глупости и неудачи, которые ты совершишь и переживешь. Я не буду больше писать об этом, и тебе не стоит отвечать на эту часть моего письма [sic!], потому что я более не придаю ни малейшего значения тому, что ты можешь сказать о своих достижениях и действиях. Пусть эта мысль неизгладимо впечатается в твой разум: если твое поведение и действия в Сандхерсте будут такими же, как в других заведениях… неряшливый, безалаберный шалопай… то я более не несу ответственности за тебя. Я предоставлю тебе жить самостоятельно, обеспечивая лишь минимальную помощь, необходимую для ведения достойной жизни. Ибо я уверен, что, если ты не перестанешь вести пустую, бессмысленную, не приносящую дохода жизнь, какую ты вел в школьные годы и последующие месяцы, то превратишься в светского прожигателя жизни, какие сотнями выходят из частных школ, и будешь влачить жалкое, несчастное и пустое существование. Если ты этого желаешь, то тебе придется во всех твоих несчастьях винить лишь самого себя. Твоя совесть позволит тебе припомнить и перечислить все усилия, которые были приложены, чтобы предоставить тебе наилучшие возможности, какие только может получить человек твоего положения, а потом осознать, как ты пренебрег всем этим.

Надеюсь, ко времени путешествия ты будешь чувствовать себя лучше. Обратись к капитану Джеймсу, чтобы он сообщил, что тебе понадобится в Сандхерсте. Мать шлет тебе свою любовь.

Твой любящий отец,

Рэндольф С. Ч.[45]

Легко представить, какое губительное воздействие оказало это письмо на молодого человека, отчаянно стремящегося заслужить одобрение отца. Тем не менее в Сандхерсте «светский прожигатель жизни» учился неплохо. За месяц до смерти лорда Рэндольфа Уинстон окончил академию, заняв почетное восьмое место среди ста пятидесяти выпускников. Хотя начало обучения в школе было весьма посредственным, завершил образование Черчилль очень достойно. Позже он писал: «Я всей душой за частные школы, но сам не хочу туда снова возвращаться»[46].

В марте 1895 года Уинстон вступил в Четвертый ее королевского величества гусарский полк младшим лейтенантом. Полугодовой подготовительный курс для новобранцев был весьма интенсивным. Черчилль писал, что «строгостью муштры 4-й гусарский превосходил все, что мне довелось испытать в армейской вольтижировке»[47]. Несмотря на это, он быстро включился в военную жизнь и с радостью принял новообретенную свободу. Он вступил в лондонский клуб джентльменов, памятуя о перспективах политической карьеры, бывал на светских раутах и балах, играл в поло, участвовал в скачках кавалерийской бригады, но все же очень серьезно относился к военной подготовке.

В 1895 году умер отец Уинстона. А 2 июля он получил телеграмму с еще более печальными известиями. Его бывшая няня, миссис Эверест, была смертельно больна. Уинстон помчался в Северный Лондон, чтобы навестить ее. В дом он вошел промокшим до костей: по дороге попал под сильный дождь. В «Моих ранних годах» Черчилль вспоминал: «Она осознавала серьезность своего положения, но тревожилась только обо мне… Моя куртка насквозь вымокла. Ощупав ее, она забеспокоилась, что я схвачу простуду. Куртку сняли, хорошо просушили, только тогда она успокоилась… Я отправился в город найти хорошего специалиста, ее смотрели сразу два врача – перитонит. На последнем поезде мне надо было возвращаться в Олдершот, чтобы не опоздать на ранний утренний смотр. Сразу после него я поспешил к ее постели. Она еще узнавала меня, но постепенно сознание гасло. Умерла она очень легко. Она прожила такую чистую, исполненную любви жизнь, служа другим людям, так проста была ее вера, что ее не мучили страхи… Все мои прожитые двадцать лет она оставалась самым дорогим и самым близким моим другом»[48].

У миссис Эверест не было собственных детей, но она мирно скончалась на руках молодого человека, которого воспитывала. Уинстон взял на себя заботу о похоронах, купил множество цветов и венков. Он же оплатил ежегодную доставку цветов на ее могилу и заказал памятник с надписью: «В память об Элизабет Анне Эверест, скончавшейся 3 июля 1895 года в возрасте 62 лет. От Уинстона Спенсера Черчилля и Джека Спенсера Черчилля». Уинстон всегда был очень эмоциональным человеком и не стеснялся проявлять чувства на людях. Бесчисленные истории о том, как он открыто плакал, рассказывали не только близкие друзья, но и политики и солдаты, с которыми он служил. Не следует недооценивать эмоциональный груз, возложенный на чувствительного ребенка родителями. Если бы не любовь верной миссис Эверест, он мог бы вырасти совершенно другим человеком, и его будущее тоже стало бы совершенно другим.

Потеря двух самых важных людей в жизни Уинстона за такой короткий срок стала для него тяжелым ударом. Но в этом было и что-то хорошее: улучшились отношения с матерью. Они стали постоянно переписываться. Мать поддерживала интерес сына к политике, и он начал перечитывать политические речи отца. В его письмах к леди Рэндольф мы находим массу высказываний о различных политических партиях, лидерах и правительстве.

Уинстон стремился сделать карьеру. Не оставляя военной службы, он писал: «К завершающему десятилетию викторианской эры Империя уже столько времени вкушала прелести мирной жизни, что британская армия оскудела медалями и всем, что стояло за ними: опытами, подвигами… В кругах, где мне теперь приходилось вращаться, все просто бредили войной»[49].

Желание войны было удовлетворено даже слишком быстро – и слишком жестоко. Но пока ужасная война не разгорелась прямо у их ног, в окопах Европы, Уинстон и другие молодые офицеры жаждали действий.

Когда летняя подготовка закончилась, Черчилль получил пятимесячный отпуск, но, в силу своей расточительности (эта привычка сложилась у него еще в молодости), не захотел вернуться к традиционным занятиям викторианских джентльменов: охоте и дорогой лондонской жизни. Ему нужно было новое приключение. Изучив земной шар, он выбрал Кубинскую войну за независимость от Испании. Война эта началась в первые месяцы 1895 года. Детские фантазии «о чувствах, которые должен испытывать человек, впервые попавший под обстрел», наконец-то могли реализоваться. «Свист пуль и игра со смертью кружили мою юную голову обещанием небывалого, до замирания сердца, переживания»[50]. Уверенный в своих военных навыках, он поделился этим планом с Реджинальдом Барнсом, офицером 4-го гусарского полка, и они вместе стали собираться на Кубу, чтобы предложить свои услуги испанцам.

Чтобы не поиздержаться в дороге, Уинстон связался с редакцией газеты Daily Graphic, куда когда-то писал его отец, и договорился о том, что регулярно будет присылать статьи с театра военных действий – за солидное вознаграждение за каждую статью.

Уинстон и Реджинальд отплыли на Кубу в конце октября, за несколько недель до двадцать первого дня рождения Уинстона. Они на неделю задержались в Нью-Йорке, а оттуда поездом отправились в Ки-Уэст, а потом на Кубу. Когда корабль приблизился к острову, возбуждение Уинстона достигло предела: «Когда в неясном свете занимавшегося дня я увидел, как поднимаются и прорисовываются на фоне темно-синего горизонта берега Кубы, мне почудилось, что я плыву с капитаном Сильвером и впервые вижу Остров сокровищ»[51]. В газету Черчилль прислал пять статей. В них он реализовал навыки, которым мистер Сомервелл обучил его в Харроу, описав мальчишеский восторг от свистящих вокруг пуль и партизанской войны. Проведя месяц на Кубе, Уинстон отправился домой с искренней любовью к журналистике… и кубинскими сигарами в таком количестве, какое только сумел увезти.

В Англии Черчилль поселился у матери и постарался обеспечить себе еще два заказа – описание конфликтов в Южной Африке и Египте. Нужно было успеть до сентября: в сентябре 4-й гусарский полк отправлялся в Индию. Из этих планов ничего не вышло, и большую часть следующих шести месяцев Уинстон провел, играя в поло, посещая светские рауты и наслаждаясь «развлечениями лондонского Сезона»[52]. 11 сентября Уинстон, Реджинальд Барнс и 1200 их сослуживцев отправились в Индию, эту «жемчужину в короне» Британской империи. В Бомбей они прибыли в начале октября.

Полк их базировался в южном городе Бангалоре. Уинстон быстро привык к новой жизни. Ему нравился мягкий климат Бангалора, он восхищался красотой этой страны и испытывал гордость за ту «огромнейшую работу, какую Британия совершала в Индии, ее высочайшее призвание управлять этим простейшим и отзывчивым народом – к его и нашей пользе»[53]. Эти взгляды Черчилль сохранил на протяжении всей своей политической карьеры, из-за чего и разошелся со своими будущими коллегами-консерваторами, когда встал вопрос о независимости драгоценной колонии.

За время пребывания в Индии Уинстон очень остро осознал всю слабость своего интеллекта и решил продолжить образование. Он «решил осваивать историю, философию, экономику и подобные им науки»[54]. Он попросил мать прислать «книги по этим отраслям, и она живо откликнулась: каждый месяц почта доставляла мне посылку с основополагающими, на мой взгляд, трудами». В «Моих ранних годах» Черчилль описывал, как «на всех парусах пустился в упоительное романтическое плавание при крепком ветре»[55].

С ноября 1896 по май 1897 года он каждый день по четыре-пять часов изучал тома по истории, философии, читал стихи, очерки, биографии и классические книги: «Историю упадка и крушения Римской империи» Гиббона; «Историю Англии» Маколея, «Республику» Платона, труды Сократа, «Политику» Аристотеля, книги Шопенгауэра о пессимизме, Мальтуса о народонаселении, «О происхождении видов» Дарвина… Он читал абсолютно все – даже двадцатисемитомное издание британских парламентских дебатов и законодательных актов. Это был настоящий марафон самообразования – сознательная подготовка к великой роли, которую Уинстон уже предчувствовал. Он готовился стать лидером, мудрым лидером, имеющим в своем багаже идеи величайших умов человечества, знающим все о людях и их страданиях. Чтобы стать влиятельным, человек должен быть готов подвергнуться влиянию.

Эта жажда знаний вкупе с открытым, пытливым разумом привела Уинстона к теме религии. Он прочел «книги, бросавшие вызов религиозному воспитанию, полученному мной в Харроу»[56]. Теплыми индийскими вечерами офицеры вели долгие беседы о реинкарнации и иных мирах: к этому их подталкивало знакомство с многочисленными индийскими верованиями.

Была весна 1897 года. После двух лет, проведенных в Индии, Уинстона охватило беспокойство. В письмах к матери он постоянно упоминает о возможности стать членом парламента. Он вернулся в Лондон – и к мыслям о политике. Черчилль обратился в консервативную партию с просьбой об организации нескольких небольших выступлений. 26 июня двадцатидвухлетний Уинстон Леонард Спенсер-Черчилль наконец-то пошел по стопам отца. Он много лет мечтал об этом. В этот день он произнес свою первую политическую речь.

Встретили его благожелательно, но как только он закончил выступать, ему пришлось вернуться в Индию, где возник конфликт между афганцами-патанами и британской и индийской армией. Уинстон получил заказы от Daily Telegraph и Pioneer на ряд статей и с удовольствием выполнил эту работу.

В конце 1897 года, после тяжелых месяцев на линии фронта, Уинстон смог получить отдых, в котором так нуждался. Как всегда, он не стал терять времени даром и использовал эту передышку для написания не только для своей первой книги (подробного описания конфликта – «Истории Малакандского полевого корпуса»), но еще и первого и единственного романа «Саврола», пародии на лондонское общество. Действие романа разворачивалось в вымышленной столице страны, которой управляет диктатор. Главная героиня сбегает от своего мужа-диктатора к основному герою книги, Савроле. В портрете этого героя явно просматриваются черты автора. Саврола «находит покой только в действии, успокоение – только в опасности, и лишь в смятении обретает мир… Честолюбие было его главной движущей силой, и он не мог сопротивляться этому»[57].

Тень ранней кончины лорда Рэндольфа, покинувшего этот мир в сорок пять лет, не оставляла Уинстона. Его отец всегда «спешил жить», и сын оказался таким же.

В 1898 году Уинстон отправился в Судан, чтобы вступить в полк лорда Китченера, сражавшегося с махдистами. Там он продолжил работу военным корреспондентом и принял участие в одной из последних великих кавалерийских атак в английской истории. Черчилль похвалялся, что лично убил по меньшей мере триста «дикарей». Пережитое стало основой его следующей эпической книги «Речная война» (в двух томах). В этом подробном рассказе о конфликте в Судане Китченер предстает не в лучшем свете, но Черчилль не признавал цензуры. В конце года он уехал в Лондон, чтобы закончить книгу, а потом вновь отправился в Индию.

В Англию он вернулся в марте 1899 года, твердо решив заниматься политикой. В это время скончался член парламента от Олдэма, и новые выборы были назначены на июнь. Черчилль получил свою первую возможность. Он активно вел предвыборную кампанию, но потерпел поражение. Впрочем, разочарования его никогда не останавливали. Уинстон вернулся к военной журналистике и отправился в Южную Африку освещать новый конфликт – англо-бурскую войну.

Черчилль оказался в самой гуще боевых действий и проявил колоссальную смелость. Через несколько недель он оказался в плену у буров (когда об этом стало известно в Англии, раздался всеобщий крик ужаса). Хотя при нем был его верный «маузер», Уинстон утверждал, что не является военным. Впрочем, буры его не слушали. Молодой авантюрист не стал дожидаться, когда его судьба будет решена по дипломатическим каналам, и попросту сбежал из лагеря в Претории. Он долго шел под палящим африканским солнцем и вышел к железнодорожной линии, где ему удалось вскочить в поезд, который и доставил его к свободе. Он проделал путь почти в триста миль, и каждая внесла свой вклад в его легенду. Черчилль провел в Южной Африке еще шесть месяцев, купаясь в славе, а в июле 1900 года вернулся в Англию и сразу же приступил к политической деятельности. Приложенные усилия и слава принесли свои плоды. 1 октября 1900 года Уинстон Черчилль был избран членом парламента от консервативной партии. До двадцать шестого дня рождения оставалось два месяца.

Можно сказать, что его избрание стало первым примером политики знаменитостей, но, как пишет Дженкинс в биографии «Черчилль: Жизнеописание», Уинстон «верил в свою звезду. И его звезда взошла над Олдэмом»[58]. Впрочем, как всегда, одной карьеры Уинстону было недостаточно. Он продолжал писать и отправился в ораторское турне по Великобритании, Соединенным Штатам и Канаде, где получал солидные гонорары, поражая публику рассказами о своих головокружительных приключениях в Южной Африке. 22 января 1901 года он узнал о смерти королевы Виктории. Нация вступила в новую эпоху. В день погребения королевы Черчилль вернулся в Англию и наконец-то занял свое место в Палате общин. Дженкинс писал, что Черчилль, «которого впоследствии часто называли последним викторианцем в британской политике, из-за нежелания терять гонорары за лекции пренебрег возможностью принести парламентскую клятву верности королеве. В верности он поклялся 14 февраля – королю Эдуарду VII»[59]. Клятва была принята, и первое выступление Черчилля в Палате состоялось 18 февраля.

Уинстона всегда считали тщеславным – и не без оснований. Но первые его четыре года в парламенте прошли довольно тихо. Как и в Индии, он использовал это время для наблюдений и анализа услышанного от своих коллег-консерваторов и представителей оппозиционных партий. Постепенно ему стало ясно, что место на задних скамьях правительственной партии – не то, чего ему всегда хотелось. Он хотел вершить судьбы нации. Но прошло почти сорок лет, прежде чем ему представилась такая возможность.

Долго сохранять спокойствие Черчиллю никогда не удавалось. Вскоре он стал произносить речи, которые противоречили точке зрения его партии на увеличение военных расходов. В «Моих ранних годах» он вспоминал: «Я был всецело за войну, разгоревшуюся тогда опять, но приобретшую характер беспорядочный и хаотичный. Я считал необходимым воевать до победного конца, для чего задействовать больше живой силы и лучше организовать ее. Мне казалось разумным использовать индийский корпус… Я считал, что нам следует положить войне конец с помощью силы и великодушия и поскорее вернуться на тропу мира, разумной экономии и реформ»[60].

Бурская война завершилась в 1902 году, но это никак не примирило Черчилля со взглядами старших тори. Между ними возникли непреодолимые разногласия по вопросу свободной торговли. Черчилль целиком и полностью защищал политику свободной торговли, выступал против протекционистских торговых войн, утверждал, что мир без пошлин – это лучший способ обеспечения населения всех стран дешевыми продуктами и дешевым сырьем. Однако ведущие члены консервативной партии, среди которых был и Джозеф Чемберлен (отец Невилла), выступали за установление таких пошлин. Теперь политическое сознание Уинстона было ближе к точке зрения либералов, которые яростно боролись с пошлинами (а также постоянно подвергались критике со стороны сторонников и противников а) избирательного права для женщин, б) зарубежных войн, в) либерального капитализма, г) религии). Он страстно убеждал других молодых консерваторов голосовать против предложенной правительством протекционистской политики. Такое положение было нетерпимым. Уинстона обвинили в том, что он вносит раскол в партийные ряды. Однажды, когда он выступал против правительства, премьер-министр Артур Бальфур и другие министры возмущенно покинули Палату. Черчилль явно перегнул палку.

Во время другого его выступления произошло немыслимое: речь ему изменила. Не закончив, он медленно опустился на свое место и обхватил голову руками. Многие члены Палаты помнили судьбу его отца, и у них возникли естественные опасения за здоровье молодого политика.

Уинстон был сильным человеком. Этот сложный момент не обескуражил его, а лишь укрепил его решимость поразить Палату совершенно иным образом. 31 мая 1904 года, как вспоминала его близкая подруга, Вайолет Бонэм-Картер, Уинстон «ненадолго заглянул в Палату. Остановившись у барьера, он взглянул на свое место под министерской галереей, быстро осмотрел ту же скамью со стороны оппозиции, сделал несколько шагов, поклонился креслу [спикера], резко развернулся вправо и занял место среди либералов»[61]. Он сознательно сел рядом с ярым противником Джозефа Чемберлена, Дэвидом Ллойдом Джорджем.

Политические демонстрации Черчилля в первые четыре года его пребывания в парламенте позволили ему занять видное место среди либералов. Его пример помог им дискредитировать консерваторов и провозгласить победу либерализма. Молодой перебежчик объединился с опытным наставником, Ллойдом Джорджем. Такое мощное сочетание позволило либералам в декабре 1905 года сформировать правительство. Артур Бальфур ушел с поста премьер-министра. Черчиллю предложили должность заместителя министра по делам колоний. Это неприметное положение вполне его устраивало, поскольку положение в Индии и Южной Африке он знал по личному опыту и хорошо ориентировался в подобных вопросах. К апрелю 1908 года он сумел реализовать очередной честолюбивый замысел – стал президентом Совета по торговле.

Черчилль вошел в состав кабинета министров. Это событие было очень важным, но значимость его померкла рядом с другим, произошедшим за обеденным столом у леди Сент-Хельер.

Черчиллю выпала роль «четырнадцатого счастливчика»: такого гостя приглашают, чтобы за столом не оказалось тринадцать человек. Уинстон повернулся к молодой даме, сидевшей рядом. И эта очаровательная девушка через шесть коротких месяцев стала его женой, с которой он прожил всю жизнь. Девушку звали Клементина Хозьер.

Клементине было двадцать три года. Она была дочерью леди Бланш Хозьер, а вот мнения относительно того, кто был ее отцом, расходятся. Одни считают, что это был Генри Монтегю Хозьер, другие называют ее отцом капитана Уильяма (Бэя) Миддлтона. Есть и те, кто считает ее отцом мужа сестры леди Бланш, Элджернона Фримен-Митфорда, или кого-то еще… Леди Бланш вела довольно свободный образ жизни и имела множество любовников.

Клементина окончила Сорбонну и была весьма востребованной дебютанткой. Дважды объявляли о ее помолвке с сэром Сиднеем Пилом, но оба раза она эту помолвку разорвала.

По простой случайности, можно сказать, из-за суеверия Черчилль получил возможность произвести впечатление на женщину, которая всю жизнь будет помогать ему бороться не только с собственными сомнениями, но и с сомнениями других. Хотя она не была политиком, но по своим качествам и обаянию могла бы соперничать с самыми известными членами Палаты общин. Клементина будет верить в мужа – но и строго выговаривать ему за дурное поведение. Она всю жизнь будет хранить ему верность, и ее станут считать движущей силой его жизни. Она будет заботиться о нем в периоды черной депрессии, забывая на время о собственных демонах. Но, самое главное, она всегда будет ставить его интересы – и интересы страны – выше собственных.

Уинстон и Клементина были счастливой парой. Он нежно называл ее Кошечкой (Ка+), она его – Мопсом или Свином (‘Pug’ or ‘Pig’). Они часто расставались и много писали друг другу. Свои письма они подписывали небольшими изображениями этих животных. Брак Клементины многого потребовал от нее: она стала женой члена парламента и оказалась на виду. Ее родители изменяли друг другу и расстались, когда ей было всего шесть лет. И Клементина твердо решила создать идеальную, стабильную домашнюю среду для собственной семьи – и для Уинстона тоже.

Через несколько месяцев после свадьбы Клементина забеременела. 11 июля 1909 года она родила девочку, которую назвали Дианой. Сколь бы сильным ни было ее стремление к семейной идиллии, роды и материнство дались ей нелегко. Уинстон, тревожась о состоянии жены, поддержал ее желание отдохнуть. Через несколько недель после рождения Дианы Клемми вернулась в деревню к сестре, а новорожденная малышка осталась дома с кормилицей. Справившись со своими тревогами, Клементина быстро вернула себе прежнюю уверенность и воссоединилась с дочерью, а потом вернулась в Лондон.

В это время Уинстону было не до семейной жизни. Став председателем Совета по торговле, он проиграл на выборах в Манчестере – поражение было тем более унизительным, что уступил он консерватору. Черчилль был выбит из седла, но не пал духом. Он вскочил в поезд, ехавший в Шотландию, и выдвинул свою кандидатуру на выборах в Данди: они должны были состояться всего через две недели. Там он одержал уверенную победу. Вздохнув с облегчением от того, что ему обеспечено очень надежное место, Черчилль сосредоточился на воплощении в жизнь своих радикальных планов социальных реформ. Он успешно продвинул законопроект о минимальном уровне оплаты труда и о правах рабочих на обеденный перерыв и другие послабления. Вскоре он предложил организовать систему страхования от безработицы и создать биржу труда. Никогда еще политическая репутация Черчилля не была такой высокой, а его отношения с однопартийцами – такими гармоничными.

Либеральная партия сумела одержать победу на всеобщих выборах 1910 года. Как и ожидалось, Черчилль был переизбран в своем округе Данди. В новом правительстве ему предложили почетный пост министра внутренних дел. В его ведении оказались полиция и система уголовного правосудия, но он не оставил своим вниманием и социальные реформы, сосредоточившись в основном на условиях содержания в тюрьмах и исправительных учреждениях. Он был поражен состоянием низов эдвардианского общества: жуткими трущобами, полным бесправием и нищетой. Того, с чем он столкнулся в этот период, он не мог забыть до конца жизни.

Когда Палата лордов, состоявшая из пэров-консерваторов, блокировала прохождение бюджета, предложенного либералами и направленного на проведение социальных реформ, в дело вмешался новый английский король Георг V. Он наделил премьер-министра Герберта Асквита правом распустить правительство и назначить повторные всеобщие выборы 1910 года. Асквит надеялся, что популярность предложенных его партией реформ поможет либералам получить большинство в Палате и принять парламентский акт, который ограничит власть лордов. Это было хорошо для либералов, но ужасно для Черчилля. В его жизни случился первый из ряда серьезных карьерных кризисов, которые оказали на него сильное влияние.

Тысячи шахтеров из маленького городка Тонипанди, затерянного в долинах Уэльса, объявили забастовку, требуя облегчения условий труда. Ситуация ухудшалась стремительно, начались открытые бунты. Главный констебль региона запросил экстренной помощи у армии. Армия, не проконсультировавшись с министром внутренних дел, направила в Уэльс кавалерию и пехоту для восстановления порядка. Как только Черчилль узнал об этом, он приказал остановить солдат в ближайшем городе Суиндоне. Он знал, что такое кавалерийская атака: если бы конники передавили бастующих шахтеров, это была бы полная катастрофа для него лично. Он отправил в Уэльс офицеров лондонской полиции, но к тому времени, когда они прибыли, беспорядки усилились. Один человек погиб – хотя и просто случайно в давке. От Черчилля требовали разрешить спор, и он отправил в Уэльс дополнительные силы полиции. Хотя и неохотно, но он позволил ввести в регион небольшое количество солдат для предотвращения дальнейшей эскалации конфликта. Войска не должны были вступать в контакт с бастующими. Впрочем, это не помогло. Все уже решили, что Черчилль неспособен справиться с ситуацией. Журналисты клеймили его за то, что он не послал войска сразу же, лейбористы рассказывали о жестоких действиях полиции. Черчилля назначили виновным во всем. История забастовки в Уэльсе тяжким грузом лежала на плечах Уинстона весь XX век.

Когда он вернулся в Лондон, лучше не стало. 18 ноября перед парламентом протестовали суфражистки: законопроект о наделении женщин избирательным правом был отклонен. Как министр внутренних дел Черчилль был обязан подавлять подобные гражданские беспорядки. Буквально на пороге парламента произошли жестокие стычки между протестующими и полицией. Черчилль снова оказался под пристальным вниманием журналистов. Его снова обвиняли в эскалации кризиса. Демонстрация продолжалась шесть часов. Около двухсот человек были арестованы. День вошел в историю под названием «черной пятницы».

Всего через несколько дней премьер-министр и члены его кабинета покинули Даунинг-стрит, и ситуация вновь вышла из-под контроля. Асквита буквально запихнули в такси. Другой министр получил серьезные ранения. Черчилль, наблюдая за тем, как полиция старается обуздать толпу, крикнул тем, кто пытался справиться с миссис Кобден-Сандерсон: «Уберите эту женщину: она явно одна из зачинщиц»[62]. Спустя несколько дней одна из протестовавших на Даунинг-стрит женщин случайно встретила Черчилля в поезде. Она набросилась на него и стала бить по голове, припомнив его слова. Уязвленный Черчилль, покрытый синяками, вновь оказался на линии огня.

В январе 1911 года банда русских преступников пыталась совершить ограбление, но неудачно. В перестрелке погибли трое полисменов. Преступники укрылись в Ист-Энде, забаррикадировались в доме на Сидней-стрит и открыли огонь из окон. На помощь полиции вызвали шотландскую гвардию, министру внутренних дел отправили телеграмму. Узнав о сложившейся ситуации, он поспешил в Ист-Энд. Прокладывающий дорогу в толпе Черчилль в цилиндре и пальто с меховым воротником являл собой удивительное и странное зрелище. В полицейских документах говорилось, что министр внутренних дел неожиданно решил принять командование операцией на себя – в письме в The Times Черчилль писал, что это было не так[63]. К сожалению, несмотря на попытки оправдаться, никто так и не понял, почему достопочтенный джентльмен сознательно оказался в самом центре опасной ситуации. Скептицизм еще более усилился, когда в кинотеатрах стали показывать первые киносъемки действий полиции: просмотры неизменно сопровождались улюлюканьем. Бравые полицейские энергично действовали во время осады на Сидней-стрит, а странного вида министр внутренних дел испуганно выглядывал из-за угла дома.

Репортеры высмеивали действия Черчилля. Карикатуристы Флит-стрит изощрялись, как только могли: Уинстон-Панч, Уинстон-шут, Уинстон-Наполеон, Уинстон-бродяга. Его некогда доброе имя теперь было связано с ошибками, промахами и неверными решениями. Несмотря на это, он не потерял веры в себя: по-видимому, помогала врожденная уверенность.

В середине 1911 года Черчилль, занявший пост первого лорда Адмиралтейства, прекрасно справился с кризисом в Марокко. Именно ему Асквит решил поручить встряхнуть английский флот. Задача была непростой, и новый первый лорд понимал это лучше многих других: «Я думал об опасности, грозившей Британии, миролюбивой, легкомысленной, неподготовленной, думал о ее силе и добродетели, о ее миссии здравого смысла и честной игры. Я думал о могучей Германии, купающейся в величии своего имперского государства, и пытался разобраться в ее глубоких, холодных, терпеливых, безжалостных расчетах». Морской флот следовало укрепить, готовясь отражать «нападение Германии так, словно оно произойдет уже завтра»[64].

Новая должность несла с собой и весьма ощутимые преимущества – например, адмиралтейскую яхту «Волшебница» и роскошный дом Адмиралтейства на Молле. Последнее пришлось особенно кстати, поскольку 28 мая 1911 года после еще одной тяжелой беременности Клементина родила сына, продолжателя династии Черчиллей. Мальчика назвали Рэндольфом. Министерская резиденция избавила семью от серьезных финансовых трудностей, которые не раз служили супругам яблоком раздора. Клемми осуждала мужа за расточительность. Ее детство прошло в относительной бедности, несмотря на аристократическое происхождение. Уинстон же пил, курил, покупал все, что ему понравится, и к тому же был игроком. Все ее попытки экономии или формирования семейного бюджета неизменно проваливались. Сколько бы Уинстон ни зарабатывал на министерских постах, сколько бы он ни получал за свои книги, Клементине вечно нечем было оплачивать многочисленные счета.

Избавившись от части финансовых проблем, Клементина приступила к своим новым обязанностям супруги первого лорда. Сделала она это с большим энтузиазмом и с удовольствием сопровождала мужа во многих официальных поездках. Она была безупречной хозяйкой. Беседы, которые велись за бокалом шампанского в ее гостиной или за обеденным столом, имели такое же влияние, как и разговоры за министерскими столами. Клементина умела озвучивать политическую программу мужа с уверенностью и обаянием.

Черчилль начал с создания военного штаба, подобного тому, что существовал в армии. Он обращался за советами к бывшим первым лордам, адмиралам и старшим морским офицерам. Он хотел познакомиться с их лучшими приемами и узнать о самых опасных слабостях. Он много ездил, проводил много времени на «Волшебнице», посещал британские морские базы и проверял их боеспособность. Сменив топливо с угля на нефть, ему удалось увеличить скорость британских военных кораблей. Он добился увеличения военно-морского бюджета с 39 до 50 миллионов фунтов стерлингов. Черчилль всегда стремился показать, что «что бы германцы ни построили, Британия способна построить лучше и больше»[65]. Европа вступила в публичную гонку вооружений: за годы, предшествующие Первой мировой войне, военные расходы увеличились на 50 %.

Коллеги Черчилля по кабинету министров прекрасно сознавали стремительный рост германской армии, но их более заботила чрезмерная благосклонность, которую к Черчиллю проявлял его старый друг, Ллойд Джордж, ставший канцлером казначейства. Как пишет Рой Дженкинс, «заклятым врагом» Уинстона стал не кто иной, как генеральный прокурор, сэр Джон Саймон[66]. Он сразу же предложил Асквиту отправить Черчилля в отставку: хотя эта потеря была бы достойна сожаления, но она не расколола бы партию, а напротив, даже укрепила ее, поскольку привлекла бы симпатии антивоенных фракций, стремящихся к экономии бюджета.

Уинстону приходилось бороться и с сопротивлением общественного мнения. Когда он выступал, рассказывая об опасности военной и морской экспансии Германии, никто не воспринимал его слова всерьез. Как пишет в книге «Молодой титан» Майкл Шелдон: «Многие в Британии даже представить не могли, что две высокоцивилизованные державы устроят морской Армагеддон, отправив свои дредноуты палить друг по другу»[67]. Проблемы, с которыми Черчилль боролся в бытность свою министром внутренних дел, сохранились и на новом посту. Теперь споры разгорелись вокруг давнего и, казалось, не имевшего решения вопроса самоуправления Ирландии. Некогда Черчилль выступал против независимости Ирландии, теперь стал ее сторонником. Он считал, что верная, но свободная Ирландия станет ценным союзником Британии – однако эти взгляды нажили ему немало врагов среди ирландских протестантов-лоялистов (жителей Ольстера). Король созвал в Букингемском дворце совещание по этому вопросу, но решение так и не было принято. Шум из-за Ирландии, достигший кульминации в 1921 году, когда эта страна отделилась, а в составе Британии осталась Северная Ирландия, начал стихать накануне Первой мировой войны. Уверенность общества в первом лорде стала снижаться, и либералы постепенно вернулись к традиционной антивоенной позиции. Даже Ллойд Джордж начал считать Германию миролюбивой страной. Уинстон оказался одиноким «ястребом» посреди океана пацифистов. Но это не поколебало его решительности. Когда 28 июня 1914 года в Сараево прозвучал судьбоносный выстрел, он его услышал – и был к нему готов.

«Фонари погасли над всей Европой, и при нашей жизни мы не увидим их света вновь»[68]. Эти слова были произнесены британским министром иностранных дел, сэром Эдвардом Греем, вечером 3 августа 1914 года, накануне того дня, когда Британия объявила войну Германии. За тридцать семь дней, прошедших с убийства австрийского эрцгерцога Франца-Фердинанда, старые союзы были восстановлены, и солдаты немедленно бросились в бой. Военный опыт Черчилля вывел его в первые ряды либералов, но уже через два дня войны ему пришлось выступать в Палате общин, объясняя гибель 150 британских моряков, утонувших, когда их корабль натолкнулся на германскую мину. Начало было катастрофическим, и день ото дня война Уинстона шла все хуже. На посту первого лорда Адмиралтейства он пробыл всего десять месяцев.

Клементина вновь была беременна. Полтора года назад у нее случился тяжелый выкидыш, и старые тревоги вернулись. Часть времени она проводила в деревне, периодически наезжая в Лондон. В 1915 году в Лондоне она пережила налеты германских цеппелинов. Со многим ей предстояло справляться самой, поскольку Уинстон все время проводил в Адмиралтействе.

В первые месяцы войны 1914 года флот понес большие потери: погибло более 5500 моряков. Действия Черчилля на начальном этапе войны критиковали все: и журналисты, и Палата общин. Как и во время осады на Сидней-стрит, британцы были озадачены решением Уинстона лично отправиться в осажденный бельгийский порт Антверпен в надежде спасти город (он сделал это по просьбе кабинета министров). Проведя там чуть больше дня, он отправил Асквиту телеграмму с просьбой об отставке с поста первого лорда Адмиралтейства с тем, чтобы принять командование над наступательными и оборонительными силами Антверпена[69]. По-видимому, ему вспомнились опыт кавалерийских атак и возбуждение, охватывавшее его под пулями. Как бы то ни было, Уинстон просто не смог не вмешаться в то, что его не касалось. Премьер-министр отклонил его предложение о командовании войсками в Бельгии и приказал вернуться в Англию. Уинстон, считая, что только он способен удержать крепость, провел в Бельгии еще три дня, стараясь не думать о должности главы Адмиралтейства. В Англию он вернулся 7 октября – став свидетелем падения Антверпена, но пропустив рождение собственной дочери, Сары. Девочка родилась в то же утро.

Газеты наперебой писали о его высокомерии, однако вера Уинстона в свои силы оставалась непоколебленной. То, что произошло потом, оставило такой печальный след в британской военной истории, что теперь достаточно произнести одно лишь название – Галлиполи.

В 1914 году Османская империя заключила союз с Германией против России, и территория Турции стала полем боевых действий. Черчилль предложил, чтобы Британия объединила усилия армии и флота, проложила путь через Дарданеллы и высадила войска на полуострове Галлиполи, а затем вывела корабли в Мраморное море, прямо к берегам Константинополя (современный Стамбул)[70]. Этот план казался ему лучше, чем перекусывание колючей проволоки во Фландрии. Он рассчитывал, что действия Британии вынудят турецкое правительство выйти из войны и заключить мирный договор, обеспечив Британии выход к союзнической России через Черное море.

Черчилль не только протолкнул свой план на заседании Военного совета, но еще и надавил на военных, которым предстояло этот план осуществлять, несмотря на все свои сомнения. Сегодня ясно, что главным фактором, приведшим к катастрофическому исходу кампании в Дарданеллах, стало планирование – или скорее его отсутствие. Вместо четкого, хорошо продуманного единого плана одновременно осуществлялись сразу три. Черчилль выступал за исключительно морскую операцию. Его заместитель по Адмиралтейству, адмирал Фишер, предпочитал совместную армейско-флотскую кампанию. Военный министр, лорд Китченер, настаивал на сугубо армейских действиях. Ситуацию еще более усугубляло то, что Дженкинс назвал «кипящим котлом»[71] напряженности между всеми тремя.

Привыкший действовать по-своему Черчилль был вознагражден 28 января 1915 года, когда военный совет утвердил предложенную им морскую операцию. После нескольких неудачных попыток пройти через заминированный пролив Британия потеряла три военных корабля. Тогда было решено подключить войска, которым предстояло захватить полуостров Галлиполи. Если бы существовал продуманный план наземной операции в случае неудачи действий на море, то никакой путаницы между армией и флотом после высадки 25 апреля не возникло бы. А если бы союзники с самого начала действовали более организованно, османские и германские войска не получили бы достаточного времени для подготовки обороны на случай неизбежного вторжения: у них был бы только месяц.

После высадки на полуострове Галлиполи кровопролитные военные действия длились более восьми месяцев. Погибло около 400 тысяч человек: 73 тысячи британцев и ирландцев, 36 тысяч австралийцев и новозеландцев, 27 тысяч французов, 4800 индийцев и 251 тысяча османов. Союзники оказались не готовы к яростному сопротивлению турецкой армии. К январю 1916 года было решено, что единственный выход – эвакуация.

Судьба Черчилля не зависела от конца кампании: она была определена уже давно. 15 мая 1915 года подал в отставку его заместитель, сэр Джон Фишер. Все обвиняли его в том, что он не смог добиться отставки Уинстона с поста первого лорда Адмиралтейства. В свете подобной критики премьер-министр Асквит предложил создать коалиционное правительство военного времени. Консерваторы поставили условие отставки Черчилля. Уинстон вынужден был уйти, удовлетворившись малозначительным постом канцлера герцогства Ланкастер.

Невозможно винить в катастрофе Галлиполи одного лишь Черчилля. Однако общественное мнение, коренившееся в потребности найти козла отпущения, было единодушно: упрямое нежелание Уинстона слушать советников, пренебрежение мнением адмиралов и неспособность здраво оценивать военную ситуацию – все это привело к катастрофе. Но ведь он не был премьер-министром и все свои решения предлагал военному кабинету. И все же ему удавалось проталкивать их, несмотря на возражения Китченера и коллег по Адмиралтейству. Отставка вызвала у Черчилля не раскаяние, но ярость. Он говорил другу: «Со мной все кончено!.. Я не смог сделать того, к чему стремился всей душой, – довести войну до поражения Германии»[72].

Подавленный и униженный Черчилль съехал из резиденции Адмиралтейства. Клемми и Уинстон оказались отрезанными от общества, которым наслаждались целых пять лет. Позже Клементина говорила биографу Черчилля Мартину Гилберту, что это был один из самых тяжелых моментов в жизни ее мужа. Она «думала, что он умрет от горя»[73]. Отставка мужа привела ее в такую ярость, что она написала Асквиту: «Если вы вышвырнете Уинстона, то совершите акт слабости. Ваше коалиционное правительство не будет такой же великолепной военной машиной, как правительство сегодняшнее»[74]. Премьер-министр остался непреклонен. Когда был объявлен состав нового военного кабинета и Уинстон оказался за бортом, он решил уйти из правительства и пойти в армию – на Западный фронт.

Сначала Черчилль вернулся в гусарский полк ее величества. Но по прибытии во Францию его забрала машина и доставила прямо в генеральный штаб в Сент-Омер. За обедом, за бокалом шампанского ему предложили непыльную должность адъютанта главнокомандующего, сэра Джона Френча, или отправку на фронт. Неудивительно, что он выбрал передовую, но это решение было связано не только с авантюрным духом Уинстона. Он получил возможность отличиться, сражаясь за дело, в которое верил всем сердцем, и смыть кровь Галлиполи со своих рук.

После двух недель, проведенных во Франции, Черчилль обратился к генералу Френчу с просьбой доверить ему командование бригадой. Опыта у него не было. По совету премьер-министра Френч это предложение отклонил. Уинстону предложили командовать батальоном и присвоили звание подполковника. Он командовал шестым батальоном королевских шотландских стрелков Девятой дивизии. В конце января 1917 года его батальон отправился на фронт в Бельгию, и Черчилль три с половиной месяца провел в окопах. В серьезных боевых действиях его батальон не участвовал, но «обстрелы германской артиллерии практически не прекращались, кроме того, большую опасность представлял пулеметный и ружейный огонь»[75].

А в Англии Клементина продолжала кампанию в поддержку политической репутации мужа. Но пока правительство Асквита переживало трудные времена, а память о неудаче Черчилля в Галлиполи была еще свежа и являлась предметом обсуждения в Палате общин, ей приходилось выжидать. Несмотря на беспокойство за жизнь мужа, она советовала Уинстону не спешить с возвращением: «Чтобы действия человека были поистине великими, они должны быть понятны простым людям. Мотивы твоего отъезда на фронт хорошо понятны – мотивы возвращения придется объяснять»[76]. В марте 1917 года во время недельного отпуска Черчилль выступил в Палате общин. Это оказалась полная катастрофа, и положение его стало хуже, чем прежде. Черчилль проигнорировал совет жены и 7 мая вернулся в Лондон, чтобы попытаться восстановить свою пошатнувшуюся репутацию.

На возвращение в кабинет министров у Черчилля ушло почти три года. За это время он сменил множество постов. Война закончилась. Союзники и Германия подписали договор о перемирии. И через четыре дня, 15 ноября 1918 года, у Клементины родился четвертый ребенок, девочка, которую назвали Мэриголд.

Только что переизбранный премьер-министром Дэвид Ллойд Джордж верил в старого друга. В январе 1919 года он назначил его военным министром. В мирное время подобный пост означал, что Черчиллю предстояло заниматься главным образом финансовыми вопросами армии. Он разработал и внедрил десятилетний план, согласно которому все военные расходы должны были рассчитываться исходя из предположения, что Британия в течение ближайших десяти лет не будет вести войн. Эта политика считалась большим успехом. Но это не помешало Черчиллю вести закулисную кампанию: войска союзников, остававшиеся в России, оказывали поддержку белой армии в Гражданской войне. Черчилль полагал большевизм одной из величайших угроз британской демократии. Как пишет Дженкинс, он считал, что воля и оптимизм для стоящей перед ним задачи гораздо важнее наличия необходимых ресурсов[77]. Уинстон строил планы вторжения на север России для захвата Транссибирской железной дороги. План этот привел к полному поражению и еще более укрепил британское общество во мнении, что этому милитаристу доверять не следует.

Даже Ллойд Джордж потерял веру в своего военного министра и в 1921 году перевел его на должность министра по делам колоний. Это был достаточно ответственный пост. Кроме того, весной Уинстон получил возможность вместе с Клементиной отправиться на Ближневосточную конференцию в Каир – светское колониальное мероприятие. В Каире супруги познакомились с самим полковником Т. Э. Лоуренсом (Лоуренсом Аравийским) и путешественницей Гертрудой Белл. Но когда они в апреле вернулись в Лондон, Клементину ожидали трагические известия. Ее брат, Билл Хозьер, человек обаятельный, но азартный игрок, застрелился в парижском отеле. Клемми и Уинстон были очень близки с Биллом, и это известие глубоко поразило супругов. Через несколько месяцев умерла мать Уинстона. После двух столь тяжелых утрат семья погрузилась в глубокий траур. И на этом несчастья Черчиллей не кончились. Клементине сообщили, что ее младшая дочь, Мэриголд, тяжело больна. У нее диагностировали острое заражение крови.

Супруги поспешили к дочери. Они сидели у ее постели всю ночь. Вечером 22 августа Мэриголд оставалась в сознании довольно долго и попросила мать, чтобы та спела ей ее любимую песенку «Пузыри». Клемми собрала все свои силы и запела: «Я всегда надуваю пузыри…» Потом Мэриголд взяла ее за руку и сказала: «Не сегодня… допоем завтра». Утром она умерла. Родители были рядом с ней. Позже Уинстон говорил своей дочери Мэри, что Клементина дико кричала, словно зверь, терзаемый смертельной болью[78].

Эта боль осталась с ними навсегда, но они редко говорили об этом. Мэри Сомс вспоминала, что ее мать, как истинная аристократка, не давала воли своему горю, но скрывала его в душе и продолжала жить[79]. Клементина и Уинстон решили немного отдохнуть и в январе 1922 года отправились во Францию, где Клементина обнаружила, что вновь беременна. Спустя год после смерти Мэриголд у Черчиллей родилась Мэри, их пятый и последний ребенок. И в то же время семья приобрела загородный дом в тридцати пяти милях к югу от Лондона – поместье Чартвелл в Кенте.

Дом этот стал самым культовым адресом Черчилля – конечно, после Даунинг-стрит, 10. Надо сказать, что находился он не в лучшем виде, и на его ремонт пришлось потратить целое состояние. Клементине это не нравилось, но она постаралась сделать дом уютным: она знала, как хочется Уинстону иметь собственный загородный дом.

Черчилли никогда еще так не нуждались в безопасной гавани. Коалиция Ллойда Джорджа рушилась на глазах, и в октябре 1922 года премьер-министр вынужден был уйти в отставку. Были назначены всеобщие выборы, но Черчилль слег с аппендицитом и не смог вести кампанию в своем округе Данди. Все закончилось катастрофой: его „пожизненное место“ 1908 года разбилось прямо у него в руках[80].

Супруги решили провести полгода на французской Ривьере, чтобы Уинстон восстановил силы. Уйдя из Адмиралтейства в 1915 году, он начал рисовать. Вновь оставшись без работы, он получил возможность вернуться к любимому хобби. Черчилли вернулись домой летом 1923 года – ремонт Чартвелла вступил в заключительную фазу. Клементина по-прежнему серьезно беспокоилась из-за финансов, но загородная жизнь дарила Уинстону утешение и покой. Он мог писать, рисовать, ему нравилось участвовать в ремонте дома.

Однако Уинстон не был бы Уинстоном, если бы смог надолго отключиться от политики. В 1924 году он вновь принял участие в избирательной кампании. Места от либералов он получить не смог и решил выступить как независимый кандидат. Попытка оказалась безуспешной. Он считал, что либералы и консерваторы должны объединиться, а не выступать друг против друга. В апреле того же года он с удивлением узнал, что консерваторы хотят пригласить его обратно, предложив место депутата от Эппинга. После недолгих раздумий Черчилль согласился вновь войти в парламент. Консерватором он остался до конца своих дней.

Кампанию свою Уинстон построил на антисоветской программе. Он сурово критиковал лейбористов, которые стремились заключить договор с Советской Россией. Позиция Черчилля нашла отклик в сердцах избирателей, и он победил на выборах с подавляющим большинством. Новый премьер-министр, Стэнли Болдуин, наградил его, сделав министром финансов. Приняв этот пост, Черчилль сказал Болдуину: «Все мои замыслы осуществились. Я получил мантию моего отца. Я буду горд служить вам в этом превосходном кабинете»[81]. Кабинет действительно был превосходным – кроме того, семья получила возможность поселиться на Даунинг-стрит, 11. Клементина и дети просто обожали этот дом, где прожили четыре с половиной года.

За это время абсолютная уверенность Черчилля в себе не поколебалась ни на йоту, несмотря на множество промахов. Его пребывание на должности министра финансов ознаменовалось рядом сложностей. Фискальная политика привела британскую экономику к рецессии, и в стране стали постоянно вспыхивать забастовки. Еще до прихода к власти правительства Болдуина возникла идея о возвращении к золотому стандарту (Британия отказалась от этого в 1931 году, чтобы остановить стремительное падение курса фунта). Поначалу Черчилль испытывал серьезные сомнения. Он провел тщательные исследования, обращался за советами к коллегам и ученым. Среди них был яркий молодой экономист из Кембриджа, Джон Мейнард Кейнс, который опубликовал памфлет «Экономические последствия деятельности мистера Черчилля». В нем он утверждал, что возвращение к довоенной монетарной системе стало бы катастрофой для экономического роста и занятости в Британии. К сожалению, при полной поддержке консервативной партии и парламентских комитетов, на глазах семьи, наблюдавшей за ним с галереи, в апреле 1925 года Черчилль восстановил золотой стандарт, выступая перед Палатой с речью о бюджете.

Считается, что это было самым неправильным решением правительства Болдуина, а на законе стояло имя Черчилля. Предсказания Кейнса оказались верными: фунт слишком укрепился, что заметно осложнило экспорт, и это оказало пагубное влияние на британскую промышленность, особенно на угледобычу. В разгар всеобщей забастовки 1926 года – единственной всеобщей забастовки Британии – 1,75 миллиона человек прекратили работу. Уинстон решил вывести армию, но по настоянию Болдуина солдаты не получили оружия. В Гайд-парке натянули колючую проволоку, белые воротнички вышли на замену бастующим, чтобы восстановить деятельность ряда служб. Джентльмены с итонскими галстуками работали носильщиками на вокзале Ватерлоо, водили поезда и автобусы, доставляли газеты. Сам Черчилль отправился в доки, пытаясь остановить беспорядки. Уровень насилия, а вместе с ним и страхи, росли. В конце концов профсоюзы отступили, и забастовка через десять дней прекратилась. Однако Черчилля все обвиняли в чрезмерной жесткости.

Всеобщая забастовка надолго сохранилась в воспоминаниях нации. Уровень безработицы был очень высок. На выборах 1929 года консерваторы потеряли большинство. Стэнли Болдуин ушел в отставку, а Черчилль сохранил свое место от Эппинга, но на два года отстранился от собственной партии, поскольку имел совершенно иное мнение по ключевым вопросам.

Уинстон укрылся в Чартвелле и занялся живописью и литературой. Без министерского жалованья и после серьезных финансовых потерь, связанных с крахом Уолл-стрит 1929 года, Черчилли были вынуждены снова скрыться в глуши. Из-за расточительности Уинстона, который не мог обходиться без сигар и шампанского, денег семье хронически не хватало. Изоляция продлилась десять лет. Мэри Сомс вспоминала, что для матери ее муж был «первым, вторым и третьим»[82]. Уинстон решил воплотить в жизнь мечту о сельской идиллии. Не имея ни малейшего представления о сельском хозяйстве, он стал заполнять поля и амбары Чартвелла овцами, свиньями, коровами, курами и утками – и любимыми австралийскими черными лебедями, из-за которых приходилось вести постоянную войну с местными лисами. Красота природы дарила ему вдохновение, и в это время он написал множество картин в стиле импрессионизма.

Политический статус Черчилля значительно понизился, и все же оставались вопросы, в которых он чувствовал себя чрезвычайно компетентным и не собирался позволять окружающим пренебрегать его мнением. В 1931 году таким вопросом стала тема индийского самоуправления.

Теневой кабинет консерваторов Стэнли Болдуина, куда Уинстон более не входил, был собран, чтобы поддержать предложение лейбористов о предоставлении Индии статуса доминиона с дальнейшей возможностью перехода к самоуправлению. Черчилль не занимал видного положения в парламенте, но у него было что сказать по этому вопросу. В декабре 1930 года он несколько раз выступал публично, а в 1931 году высказался в Палате общин. В своей речи он прямо выступил против политики партии, заявив: «В действительности с гандизмом и всем, что он в себе воплощает, раньше или позже придется решительно бороться и сокрушить его. Бессмысленно пытаться укротить тигра, кормя его кошачьим мясом. Чем раньше мы это поймем, тем меньше проблем и несчастий будет у всех, кого это затрагивает»[83]. Хотя Дженкинс пишет, что в этой речи не было ничего, кроме «повторяющейся риторики»[84], Мартин Гилберт считает, что это выступление оказало сильное влияние на консерваторов с задних скамей[85]. Черчилль опасался, что, как только Индия получит статус доминиона, британскому владычеству будет положен конец: новое индийское правительство постарается как можно быстрее изгнать Британию и британцев из своей страны.

Противоположной точки зрения придерживался вице-король Индии, лорд Ирвин, более известный нам как виконт Эдвард Галифакс. Несмотря на его связи с королем и высшими эшелонами британской аристократии, его взгляды на этот вопрос были поразительно прогрессивными. Ему надоели обязанности вице-короля, и он был убежден, что после долгих лет насилия и гражданского неповиновения статус доминиона для Индии (который уже получили Австралия, Новая Зеландия и Канада) позволит быстрее достичь мирного соглашения. Болдуин поддержал предложение вице-короля. Он заявил в Палате, что его партия считает это «своим долгом» и выполнит, если в будущем вернется к власти. Некогда являвшийся одним из самых либерально мыслящих консерваторов, Черчилль решил выйти из теневого кабинета. Как пишет Рой Дженкинс, индийский вопрос оставался в центре политики Черчилля, истощал его энергию и затянул его в трясину бессильной изоляции на ближайшие три года[86].

Вернувшись в деревню, Черчилль сосредоточился на литературе. Он совершил несколько поездок по Соединенным Штатам с выступлениями и лекциями. Он по-прежнему продолжал выступать в Палате общин по финансовым вопросам и вопросам международной безопасности, но из-за позиции по Индии его считали неприкасаемым. Многие видели в конце Первой мировой войны конец самой Британской империи, но Черчилль, дитя викторианской и эдвардианской эр, хранил непоколебимую верность идее глобального британского присутствия.

Его предсказания касательно индийской независимости, которая приведет к еще большим религиозным конфликтам и чуть ли не к гражданской войне, оказались справедливыми. В результате кровавого раскола между индуистами и мусульманами в 1947 году возникло мусульманское государство Пакистан. Однако эти предсказания основывались не на глубоком понимании природы конфликта: Черчилль не бывал в Индии с 1899 года. Он просто чувствовал, что индийцы к этому не готовы, что их стремление к независимости – акт ужасного самокалечения. Эта ситуация его мучила, и много лет спустя он сказал своему коллеге по кабинету, Лео Эмери: «Я ненавижу индийцев. Это звери, и религия их – зверская»[87].

Но куда больше Индии его беспокоила Германия.

Черчилль считал, что Германия под руководством быстро развивающейся национал-социалистической партии представляет главную угрозу для Британии. И это мнение основывалось на полном понимании фактов. Если текущее состояние индийского общества было Черчиллю неизвестно, то по Германии он много путешествовал и видел повсюду «бесчисленные банды коренастых тевтонских молодчиков, бодро марширующих по улицам и дорогам Германии с горящей в глазах решимостью бороться и страдать за отчизну»[88]. Черчиллю было ясно: из национального желания восстановить утраченную самооценку родится призыв к оружию, а за ним последует и желание возвратить утраченные территории.

В апреле 1933 года Черчилль выступил в Палате общин с длинной и глубокой речью о природе этой угрозы. Он считал, что Германия легко оправилась после Великой войны, и, признавая, что подобная точка зрения непопулярна, предостерегал: «Как только Германия добьется полного военного равенства со своими соседями, ее претензии останутся безответными, а сама она будет пребывать в том же состоянии, в каком мы ее, к несчастью, видим, мы окажемся в опасной близости от возобновления большой европейской войны»[89]. Союзники обещали, «что она [Германия] станет демократией с парламентскими институтами», но «…все это было позабыто. Мы имеем диктатуру – диктатуру самого мрачного толка. Мы имеем милитаризм и призывы ко всем формам воинственного духа – от восстановления дуэлей в университетах до рекомендаций министра образования шире применять розги в начальных школах. Мы видим воинственные и агрессивные проявления, видим преследования евреев, которые упоминали многие достопочтенные члены парламента и которые отвратительны для каждого, кто считает, что мужчины и женщины имеют право жить в мире, где они родились, и зарабатывать себе на жизнь – и право это гарантировано им законами страны их рождения…»[90]

Черчилль неустанно предупреждал соотечественников о грозящей им опасности – в парламенте, в газетах, в многочисленных письмах к коллегам. Но лишь однажды ему удалось выступить по радио на ВВС (основатель ВВС, Джон Рит, считал Черчилля экстремистом и сознательно не допускал его на свою радиостанцию). Однако к 1935 году британское правительство решило, что Германия имеет право приступить к перевооружению и восстановлению флота – до 35 % от британского, таким было условие англо-германского морского договора.

Когда в июне 1935 года консерватор Рамси Макдональд из-за болезни отказался от поста премьер-министра, его место занял старый друг Черчилля, Стэнли Болдуин. Но он тоже был ярым сторонником политики умиротворения и следовал курсом предшественника. Пресса уже сообщала о жестокостях нового режима нацистов, и это смущало многих британцев, особенно тех, кто считал, что Германия слишком дорого заплатила за поражение в Первой мировой войне. Однако страхи перед советской угрозой были еще сильнее.

Милитаристские амбиции Гитлера усиливались с каждым днем. В марте 1936 года германские войска вошли в демилитаризованную Рейнскую область в нарушение послевоенных договоров, заключенных в Версале и Локарно. Британцы не обратили внимания на это событие: их более занимал кризис, вызванный отречением Эдуарда VIII, решившего во что бы то ни стало жениться на разведенной американке Уоллис Симпсон. Черчилль, который всегда был сторонником этого романтического союза, вновь выступил против линии правительства и собственной партии. Никто не хотел думать о новой войне и не видел ничего страшного в том, что Германия вернула себе территории, населенные людьми, говорящими на немецком языке.

В последние годы британское правительство начало процесс перевооружения, но страна не собиралась предпринимать никаких военных санкций в ответ на действия Гитлера. Черчилль предупреждал, что если Германию не сдержать, то она очень скоро обратит свой взор на Австрию, Польшу, Чехословакию и Румынию. Он настаивал на том, чтобы Британия значительно ускорила процесс перевооружения. Его общественная поддержка постепенно росла, но Черчилля по-прежнему продолжали считать «ястребом» и поджигателем войны. Когда в мае 1937 года премьер-министром вместо Болдуина стал Невилл Чемберлен, Черчилль вновь оказался вне кабинета министров: эти политики никогда не находили общего языка и не раз вступали в открытый конфликт (самыми последними поводами стали отношения с Германией и кризис отречения).

Хотя Чемберлен начал активно интересоваться внешней политикой, его отношение к Германии не отличалось от позиции Болдуина. А вот министр иностранных дел, Энтони Иден, разделял точку зрения Уинстона. Иден понимал, какую угрозу представляет Германия, и считал, что политика Чемберлена и его мягкое отношение к итальянскому диктатору Бенито Муссолини (после его вторжения в Абиссинию) – это очень серьезная ошибка. В результате Иден отдалился от новой администрации, и дистанция между ними еще более увеличилась, когда с подачи Чемберлена более активно заниматься внешней политикой стал лорд-председатель совета, лорд Галифакс. В октябре 1937 года премьер-министр убедил Галифакса принять приглашение немецкой стороны и встретиться с Гитлером во время поездки в Германию на охоту.

Иден категорически выступал против подобной встречи и чувствовал себя оскорбленным. Он дал Галифаксу строгие инструкции касательно намерений Гитлера, связанных с Австрией, Чехословакией и Польшей. Но у немецкого лидера обнаружился поразительный талант очаровывать британских политиков – в том числе и Галифакса. Из Германии тот вернулся в самом лучшем расположении духа. Галифакс сообщил министрам, что (вопреки советам Идена) воспользовался этой возможностью, чтобы подтвердить Гитлеру, что Британия готова провести переговоры, связанные с захватом немцами территорий в Центральной Европе и восстановлением бывших колоний, которые Германия потеряла по послевоенным мирным договорам. Галифакс утверждал, что Гитлер не имеет никакого желания начинать новую войну, но его слова не убедили Идена. Так он сам лишил себя министерского поста.

20 февраля 1938 года Иден подал в отставку, и Невилл Чемберлен назначил на его место лорда Галифакса. Черчилль был раздавлен. Позже в мемуарах он писал: «…сердце мое упало, и на некоторое время мрачные волны отчаяния захлестнули меня… у меня всегда был прекрасный сон… Однако в ту ночь, 20 февраля 1938 года, сон бежал от меня. С полуночи до рассвета я лежал в постели, охваченный чувством горя и страха. Перед моими глазами стояла одинокая, сильная, молодая фигура, боровшаяся против давних мрачных, ползучих течений самотека и капитуляции, неправильных расчетов и слабых импульсов. Кое в чем я лично действовал бы по-иному, но в тот момент мне казалось, что именно в этом человеке [Идене] воплощены надежды английского народа, надежды великой старой английской нации, которая столько сделала для человечества и которая могла еще столько ему дать. Теперь он ушел. Я следил за тем, как дневной свет медленно вползает в окна, и перед моим мысленным взором вставало видение смерти»[91].

Через два дня Германия аннексировала Австрию. На горизонте замаячила потеря Чехословакии. Черчилль вновь выступил перед Палатой с суровым предостережением. Цена политики умиротворения оказалась слишком высокой: «Я предсказываю, что наступит день, когда в связи с той или иной проблемой нам придется выступить. И я молю Бога, чтобы, когда этот день настанет, мы не обнаружили, что из-за нашей неразумной политики нам придется выступить в одиночестве»[92].

Намерения Гитлера стали совершенно ясны, а страхи Черчилля подтвердились, когда в сентябре 1938 года Невилл Чемберлен отправился в Германию, чтобы представить англо-французское предложение по вопросу Судетской области, одобренное лидерами чехов и судетских немцев. Затея провалилась. Гилберт пишет: «Гитлер, разозленный тем, что судетские немцы готовы принять автономию в границах Чехословакии, подстрекал их к новым требованиям. Когда они отказались… Гитлер публично и весьма резко отклонил предложение»[93].

Предсказания Черчилля сбылись, и правительство наконец-то пригласило его назад. Хотя он не был членом кабинета сразу после безуспешной встречи Чемберлена с Гитлером, он все же присутствовал на многих встречах с премьер-министром и министром иностранных дел. Однако его коллеги по парламенту никак не соглашались принимать его советы и признавать, что политика умиротворения потерпела крах.

Чемберлен настаивал на дальнейших переговорах с Гитлером. Он отправился в Мюнхен, чтобы урегулировать проблему. Черчилль умолял Чемберлена сказать Германии, что, если она вторгнется в Чехословакию, мы объявим ей войну[94]. Мольбы его пропали втуне. 30 сентября Чемберлен вернулся. Переговоры продлились чуть больше одного дня. Толпы сторонников ожидали его на аэродроме. Он спустился с самолета, размахивая подписанным листом Мюнхенского соглашения, и радостно объявил ожидавшим его журналистам, что соглашение символизирует желание двух наших народов никогда больше не вступать в войну[95]. Многие понимали, что Чемберлен уступил всем требованиям Гитлера. Когда через четыре дня Палата общин собралась, чтобы обсудить эту проблему, Черчилль выждал подходящего момента – в 17:10 на третий день дебатов, – чтобы произнести сокрушительную сорокапятиминутную речь о событии, произошедшем пятью днями ранее: «Начну я, конечно же, с самой непопулярной и неприятной темы. Я начну с того, что все по мере сил стараются игнорировать или замалчивать, но о чем сейчас нельзя не говорить: во внешней политике мы потерпели полное и безоговорочное поражение… самым большим достижением господина Чемберлена в урегулировании Чехословацкого кризиса и ряда других спорных вопросов стало подписание мирного соглашения, но по сути тем самым наш премьер-министр и его зарубежные коллеги избавили германского диктатора от необходимости воровать куски пирога со стола украдкой – вместо этого они преподнесли ему весь пирог целиком, да еще на блюдечке с голубой каемочкой… Все кончено. Всеми покинутая и окончательно сломленная Чехословакия безмолвно и печально погружается во тьму… Мне особенно невыносима мысль о том, что наша страна невольно подчиняется чужой воле, оказываясь в орбите влияния нацистской Германии. Не менее неприятно и осознание того, что наше существование отныне зависит от прихоти нацистов… Думаю, никто из нас не хочет, чтобы Британия постепенно превратилась в жалкого приспешника нацистской системы, доминирующей в Европе. Не пройдет и пары лет, а быть может, месяцев, как немцы предъявят нам требования, которые мы будем вынуждены выполнить. Эти требования могут быть связаны с притязаниями на наши территории или даже на нашу свободу… Я ни в чем не виню простых британцев: наш преданный и храбрый народ всегда готов любой ценой выполнить свой долг перед родиной… наша нация должна знать правду, суровую правду о серьезных недостатках нашей обороны, о том, что, по сути, мы потерпели поражение, не начав войны, и теперь последствия этого поражения будут долго давать о себе знать, ибо мы пересекли судьбоносный рубеж истории, за которым все былое равновесие сил в Европе оказалось непоправимо нарушено, а в адрес западных демократий прозвучал жуткий приговор: „Ты взвешен на весах и найден очень легким“. Впрочем, не думайте, что это конец. Это лишь начальная точка отсчета. Это первый шаг, первый глоток, первое ощущение горечи во рту от напитка в чаше, испить из которой нам придется сполна, если только неимоверным усилием воли нам не удастся восстановить нравственное здоровье и боевой дух британского народа, чтобы вновь возродиться и встать на защиту своей свободы, как в старые добрые времена»[96].

Не прошло и года, как Германия вторглась в Чехословакию и Польшу. Британия объявила ей войну.

Леденящие душу слова Черчилля не могли не вспомниться архитекторам политики умиротворения в мае 1940 года. Но в тот октябрьский день 1938 года лишь немногие могли предположить, что этот непреклонный человек когда-нибудь спасет Британию.

Пятница, 10 мая 1940

ГЕРМАНИЯ НАЧАЛА ОСУЩЕСТВЛЕНИЕ ПЛАНА «ГЕЛЬБ».

ЧЕТЫРЕХМИЛЛИОННАЯ АРМИЯ ПРИБЛИЗИЛАСЬ К ГРАНИЦАМ ГОЛЛАНДИИ, БЕЛЬГИИ И ФРАНЦИИ.

МИЛЛИОННАЯ АВИАЦИЯ ГОТОВА К НАЧАЛУ БЛИЦКРИГА.

ПРАВИТЕЛЬСТВО ЧЕМБЕРЛЕНА УХОДИТ В ОТСТАВКУ.

3. Падение лидера

День 9 мая 1940 года близился к ночи. Черчилль готовился к колоссальной задаче: ему предстояло возглавить нацию в труднейший момент ее истории. В Адмиралтейство позвонил его сын, Рэндольф, и отец признался ему: «Думаю, завтра я стану премьер-министром»[97]. На рассвете следующего дня выяснилось, что о спокойной передаче власти можно забыть. Всего через месяц после неудачной норвежской кампании Гитлер снова нанес Европе жестокий удар.

Около половины шестого Черчилля разбудил не традиционный завтрак (обычно на подносе с тостами и яичницей соседствовал стакан виски с содовой), а известие о том, что Германия вторглась в Голландию. «В Адмиралтейство, военный кабинет и министерство иностранных дел градом посыпались телеграммы», – вспоминал он[98]. В шесть утра он позвонил послу Франции, чтобы обсудить размещение войск в соседней Бельгии. Но очень скоро стало ясно, что Бельгия тоже уже захвачена, хотя обе страны после начала войны объявили о своем нейтралитете. Черчилль закончил разговор с французским послом и отправился на совещание с министром авиации и военным министром, сэром Сэмюэлем Хором и Оливером Стэнли. Нужно было обсудить реакцию Британии на события в Европе. Хор вспоминал, что Черчилль не падал духом в минуты неудач или катастроф. Напротив, кризис придавал ему сил, и он, как всегда, был готов дать уверенный совет. Далее Хор писал: «Было шесть утра, накануне состоялись ожесточенные парламентские дебаты, которые затянулись допоздна. Но Черчилль спокойно курил свою огромную сигару и ел яичницу с беконом так, словно только что вернулся с утренней верховой прогулки»[99].

Затем три министра отправились в верхний военный зал Адмиралтейства, где в семь часов было назначено совещание военного координационного комитета. Ситуация менялась на глазах. Поступали известия о поразительных скорости, масштабе и успешности германского вторжения, которое началось в три часа ночи. Немецкая авиация бомбила ключевые объекты Голландии, Бельгии и Люксембурга. Повсюду высаживались парашютисты. По приказу военного координационного комитета французская и британская армии двинулись в Бельгию. В хаосе происходящего начальник генерального штаба, сэр Эдмунд Айронсайд, вспоминал, что, войдя в один кабинет, он «уже не мог выйти. Вся ночная охрана отсутствовала, а дневная не появилась. Двери захлопнулись, и замки закрылись. Я подошел к окну, открыл его и выбрался наружу. Так обстояло дело с безопасностью»[100].

Когда Айронсайд вылезал в окно, британский народ слушал утренний новостной выпуск BBC. Радио сообщило о вторжении так: «Хотя официального подтверждения еще не получено, но есть сведения о том, что Германия вторглась в Голландию»[101].

Рэндольф Черчилль служил в том же Четвертом гусарском полку, что и его отец когда-то. Он находился в казармах в Гулле. В половине восьмого он позвонил отцу, чтобы узнать, что происходит. Уинстон сообщил ему, что «германские орды рвутся в Нидерланды, но британская и французская армии выдвинулись им навстречу, и через пару дней все будет решено». Рэндольф спросил: «А как же то, о чем ты говорил мне вчера вечером? О том, что сегодня ты станешь премьер-министром?» Отец ответил коротко: «Не знаю. Теперь важнее всего победить врага»[102].

Но как же обстояло дело с тем вопросом, который мучил всех последние три дня? Кто станет премьер-министром? Чемберлен сказал, что будет ждать решения лейбористов, прежде чем заявить об отставке. Если лейбористы согласятся работать в его правительстве, он сможет остаться. Словно не зная о блицкриге, захлестнувшем Западную Европу, Клемент Эттли и Артур Гринвуд в 11:34 отправились с вокзала Ватерлоо в Борнмут, на конференцию лейбористской партии. Чемберлену предстояло дать ответ в тот же день, но пока что он молчал.

А тем временем около восьми утра Черчилль двинулся привычным маршрутом из Адмиралтейства через парадную площадку конной гвардии. Вместе с ним шагали Стэнли и Хор. Они направлялись в дом № 10 на Даунинг-стрит, где на первое совещание собирался военный кабинет. Заняв свои места за тяжелым столом красного дерева, двадцать министров, военных и секретарей кабинета обсудили текущую ситуацию. В отсутствие официального подтверждения своего статуса Уинстон решил вести себя так, словно решение уже принято. Невилл Чемберлен занимал место премьера, но совещанием командовал именно Уинстон. Он подтвердил, что план выдвижения союзных войск в Нидерланды запущен в действие. Войска находятся не в высшей степени готовности, но определенно смогут продвинуться достаточно быстро[103].

Прошло менее трех часов, а Уинстон уже вел войну. Можно было предположить, что Чемберлен, увидев столь активное и убедительное поведение, смирится со вчерашним решением о том, что на посту премьера его должен сменить Черчилль. Но это оказалось не так. Сэмюэль Хор и Черчилль отметили, что после этого совещания Чемберлен сказал Хору, что считает нужным «отложить свою отставку, пока не закончится сражение во Франции». Поразительные слова, учитывая, что на совещании военного кабинета он не произнес ни слова. Более того, британский народ утром получил газеты с такими заголовками:

ЧЕМБЕРЛЕН УХОДИТ: НОВЫМ ПРЕМЬЕРОМ, ПРЕДПОЛОЖИТЕЛЬНО, СТАНЕТ ЧЕРЧИЛЛЬ

ПМ УПУСТИЛ ПОСЛЕДНИЙ ШАНС: ЛЕЙБОРИСТЫ ГОВОРЯТ «НЕТ»

ПРЕМЬЕР: ПОСЛЕДНЯЯ ПОПЫТКА. ОТСТАВКА СЕГОДНЯ, ЕСЛИ НЕ УДАСТСЯ СОЗДАТЬ МНОГОПАРТИЙНОЕ ПРАВИТЕЛЬСТВО

СОЦИАЛИСТЫ В ДОМЕ № 10 ПРОШЛЫМ ВЕЧЕРОМ[104]

Как Чемберлен мог отказаться от всего, на что согласился? Но, с другой стороны, как он мог уйти? Если его сменит Черчилль, то тем самым будет поставлен крест на всем, ради чего он трудился не только последние три года на посту премьер-министра, но и в ходе всей кампании по умиротворению. Этот шаг докажет его неправоту. Неправоту во всем. Он ошибался, шесть лет не прислушиваясь к предостережениям Черчилля. «Я привез вам мир!» – четыре слова, которые Чемберлен произнес на аэродроме по возвращении из Мюнхена 30 сентября 1938 года, – теперь звучали издевательски. Тонкий листок бумаги в его руке смотрелся смешно. Все потеряло смысл.

Все ошибались, кроме одного. Черчилль! Только он понимал всю серьезность угрозы. В отличие от членов королевской семьи, в отличие от аристократов и дворян Англии, он не попал под обаяние нацистов. Он отказывался молчать, несмотря на то что ему пытались заткнуть рот. А награда? Он был изгнан из общества политиков, которое сам же и формировал. Его прозвали «ястребом» и поджигателем войны. Но он не поступился принципами: идти на переговоры с диктаторами нельзя.

Можно только догадываться, что чувствовал Чемберлен, узнав о том, что германские танки утюжат землю Западной Европы, и поняв, что это означает. Он понимал, что произошло. Последние его попытки удержать власть были действиями человека униженного. В последнее время действия и наследие Чемберлена оценивают не столь критически, как сразу после войны, но следующие несколько месяцев его жизни стали для него самым трудным временем. После окончания первого заседания военного кабинета он сказал министру финансов, сэру Кингсли Вуду, о своем желании остаться на посту.

Было бы неверно считать, что Чемберлен держался за власть из чистого упрямства или уязвленного самолюбия. Фигура Черчилля вызывала у него сомнения. Как многие его коллеги и почти все, кто сохранял веру в возможность мирных переговоров с Гитлером (а таких было немало, и к их числу относился Галифакс), он со страхом думал о том, что к власти придет Черчилль. Уинстон во главе Британии? Уинстон Черчилль будет решать судьбы нации? Шестидесятипятилетний болтун, алкоголик, за плечами которого столько ошибок, возглавит страну? Да такому человеку не то что страну, собственный велосипед доверить страшно!

В последних попытках сопротивления Чемберлен думал не только о себе. Он представлял влиятельные круги, которые считали, что Британии больше, чем когда бы то ни было прежде, необходим стабильный, трезвомыслящий, рациональный, спокойный, уверенный в себе лидер. Что бы вы ни думали об Уинстоне, подобные определения ему не подходят. Черчилль был готов бросить реальные армии из плоти и крови в войну с ужасным врагом с такой решительностью, словно это были его оловянные солдатики. В его ушах звучали катрены героической поэзии. Такой человек мог с легкостью привести нацию к гибели.

В мае 1940 года само упоминание о Черчилле как о лидере страны вызывало у многих, и даже у самых ярых его сторонников, глубокие сомнения. Поэтому, когда после заседания военного кабинета Чемберлен беседовал с Кингсли Вудом, у него были основания надеяться на поддержку со стороны друзей, которые, даже если не признают его силы, должны, по крайней мере, видеть слабости его соперника.

Но это было маловероятно. Слишком поздно. Британии было необходимо национальное правительство, и ценой такого правительства, как заявили лейбористы, должна стать голова Чемберлена.

Кингсли Вуд оказался посланцем этой драмы. Он считал, что лучше проявить жестокость и сразу сообщить горькую весть. «Из-за нового кризиса потребность страны в национальном правительстве, – сказал он, – стала еще более острой. Только такое правительство сможет справиться с ситуацией»[105]. Услышав подобное от человека, которого все считали его протеже, Чемберлен окончательно сдался.

Германские танковые дивизии стремительно продвигались по низинам Бельгии, Люксембурга и Голландии, приближаясь к Франции. В 11:30 военный кабинет собрался во второй раз. Тогда же стало известно о первых потерях в результате бомбежки Нанси немецкой авиацией. Но информация была скудной и неопределенной. Айронсайд сообщил кабинету, что немцы, по-видимому, собираются пройти через Люксембург и Арденнский лес к оборонительным укреплениям Бельгии на реке Маас, а затем приблизиться к союзным войскам на канале Альберта[106]. В действительности же немцы уже продвинулись гораздо дальше, чем считали союзники. Как пишет в книге «Битва за Францию» Филипп Уорнер, нейтральный статус Бельгии означал, что ее войска были не готовы к вторжению и не прошли должной подготовки. Армия была настолько ошеломлена появлением германских планеров, что поначалу все решили, что это рухнувшие самолеты. Первой реакцией стало желание броситься на помощь разбившимся летчикам[107].

Второе заседание комитета обороны прошло в Адмиралтействе в час дня. На нем обсуждалась стратегия бомбардировки открытых городов в Бельгии[108]. В кресле председателя сидел Черчилль. Бельгия обратилась за помощью к союзникам. Генерал сэр Гастингс Исмей, верный союзник Черчилля, вспоминал, как во время заседания высшего военного совета в ноябре 1939 года была достигнута договоренность, что в случае вторжения Германии на территорию Бельгии автоматически вводится в действие «план Д». Это означало, что британский экспедиционный корпус [более 394 тысяч британских солдат было отправлено во Францию в сентябре 1939 года, когда началась война] должен немедленно выдвинуться в сторону Бельгии[109]. Ситуация требовала немедленного решения. На заседании было зафиксировано, что, если появятся новые свидетельства того, что немцы «сняли перчатки», британское правительство вечером отдаст приказ о бомбардировке нефтеперерабатывающих заводов и сортировочных терминалов в Германии[110].

Долгий день Черчилля продолжался. После короткого обеда с верным другом, лордом Бивербруком, он вернулся на Даунинг-стрит, 10, где в 16:30 состоялось третье заседание военного кабинета. На заседании был представлен доклад совместного подкомитета по разведке, где излагались детали немецких бомбардировок Голландии, Бельгии, Франции и Швейцарии, а также пяти точек в Кенте (первые немецкие бомбы упали на восточное побережье Англии в октябре 1939 года). Дискуссия о бомбардировке возмездия продолжалась. Уинстон обращал внимание на мельчайшие детали, учитывая мнения опытных и заслуживающих доверия людей, собравшихся за столом заседаний. Маршал авиации, сэр Сирил Ньюэлл, выступал за немедленные бомбардировки, потому что «психологический эффект немедленного удара по самым уязвимым точкам врага будет колоссальным». Его поддерживал министр авиации, сэр Сэмюэль Хор: «Если мы не ударим по Германии мощно и немедленно, мировое общественное мнение сложится не в нашу пользу. В истории немало случаев, когда отложенные действия так никогда и не осуществлялись». Несмотря на убедительные доводы авиации, Айронсайд был против. Он высказал мнение лорда Горта, главнокомандующего экспедиционными силами Британии. Горт считал, что подобный удар не возымеет действия для наземной операции. Слова Хора об исторических прецедентах звучали в ушах Черчилля колоколами Биг-Бена. Он более, чем кто-либо другой, понимал, какая катастрофа может произойти из-за непродуманных военных действий. Поэтому он выступил за то, чтобы отложить решение вопроса на сутки. Чемберлен, выслушав все аргументы выступил в поддержку отложенного решения хотя бы на 24 часа[111].

Когда заседание близилось к завершению, премьер-министр объявил, что получил ответ лейбористов на предложение о создании национального правительства. Заявление гласило: «Лейбористская партия готова принять свою долю ответственности и стать полноправным партнером в новом правительстве под руководством нового премьер-министра, который вдохнет уверенность в нацию»[112]. Чемберлен подтвердил, что в свете этого ответа он пришел к заключению, что единственно правильным действием с его стороны будет подача королю заявления об отставке. Он предложил сделать это тем же вечером[113]. Но, несмотря на все произошедшее в тот день, он все еще не мог заставить себя признаться членам военного совета, что передает власть в руки того, кого никогда не хотел видеть на этом месте.

Когда заседание закрылось и члены военного кабинета разошлись, известие о решении лейбористов стало известно консерваторам. Руководитель фракции тори сделал последнюю отчаянную попытку убедить Галифакса изменить решение, но, прибыв в министерство иностранных дел, обнаружил, что министр отправился к дантисту. В биографии Галифакса Эндрю Робертс пишет: «Хотя в конце 1939 года он дважды за два месяца посещал дантиста, но вряд ли покинул бы министерство, если бы не догадывался о последних попытках переубедить его»[114].

Чемберлен отправился в Букингемский дворец почти сразу же после окончания заседания военного совета. Он подал королю Георгу VI официальное прошение об отставке и предложил другую кандидатуру. Это был не тот человек, имя которого король надеялся услышать. В своем дневнике король записал: «Я считал, что с ним обошлись очень несправедливо, и страшно сожалел о том, что все это произошло. Мы неофициально обсудили кандидатуру преемника. Я, конечно же, предложил Галифакса, но он сказал мне, что Г. не в восторге от этой идеи, поскольку, будучи лордом, в Палате общин он станет тенью или призраком. А ведь вся реальная работа ведется именно там. Я был разочарован этими словами, так как считал Г. самой подходящей кандидатурой и не видел особых проблем в связи с его пэрством. Я понял, что единственный человек, которому я могу поручить сформировать правительство и который обладает необходимой уверенностью, – это Уинстон. Я спросил совета у Чемберлена, и он сказал, что мне нужно послать за Уинстоном»[115].

Предлагал ли король временно отозвать пэрство Галифакса, чтобы он мог стать премьером? По конституции этот экстраординарный шаг позволил бы добиться желаемого. Персонал дома № 10 по Даунинг-стрит, которому предстояло вскоре перейти в распоряжение Черчилля, с неудовольствием узнал о событиях, произошедших во дворце. Личный секретарь Чемберлена, Джок Колвилл, писал в дневнике: «Это страшный риск, это может породить раздражение и спекуляции. Я не могу избавиться от мысли о том, что страна оказывается в самом опасном положении в своей истории… Ничто не может помешать ему [Черчиллю] поступить по-своему – потому что он отъявленный шантажист! – если только король не использует свою прерогативу и не пошлет за другим человеком. К сожалению, этим другим может быть только непреклонный Галифакс»[116].

Открывающаяся перспектива пугала всех.

Все это должно было быть мучительным для Черчилля. Никакая уверенность в себе не могла избавить его от сомнений. Удастся ли ему стереть из памяти людей свои прежние неудачи и добиться великой славы? Если забыть обо всей его браваде, перед нами останется стареющий человек, за плечами которого осталась почти завершенная карьера. Теперь же ему предоставлялась последняя возможность преуспеть в том, в чем он прежде провалился.

И в тот момент, когда Черчилль возвращался в резиденцию Адмиралтейства с Даунинг-стрит, он особенно остро нуждался в поддержке Клемми. Дочь Черчилля, Мэри, вспоминала: «В эти напряженные, тревожные дни Клементины не было в Лондоне [она уехала на похороны]. Для нее было мучительно не находиться рядом с Уинстоном в это время. А он, чувствуя, что ситуация близится к кульминации, звонил ей и просил вернуться как можно быстрее»[117]. Клементина приехала как раз в тот момент, когда он собирался из Адмиралтейства во дворец, и укрепила его веру в то, что он – единственный, кто может стать премьер-министром.

10 мая 1940 года около шести вечера Уинстон ехал по Моллу. Позднее он вспоминал: «Народ еще не успел осознать, что происходит за границей и в нашей стране, поэтому у дворцовых ворот еще не было толпы»[118]. Перспектива реализации давней мечты сделала Черчилля довольно дерзким. Он пишет: «Его Величество принял меня весьма любезно и пригласил сесть. Несколько мгновений он смотрел на меня испытующе и лукаво, а затем сказал:

– Полагаю, вам неизвестно, зачем я послал за вами?

Применяясь к его тону, я ответил:

– Сир, я просто ума не приложу зачем.

Он засмеялся и сказал:

– Я хочу просить вас сформировать правительство.

Я ответил, что, конечно, сделаю это»[119].

Начало было поразительно благоприятным, принимая во внимание взгляды, высказанные королем во время встречи с Чемберленом. Черчилль, как записал король в дневнике, был полон пыла и готовности исполнить долг премьер-министра[120]. Такой пыл был ему необходим, учитывая масштаб стоящей перед ним задачи. И он знал, что на этот раз не имеет права потерпеть неудачу.

Когда Черчилль впервые вышел из машины в качестве премьер-министра Великобритании, он обратился к своему полицейскому телохранителю, детективу-инспектору У. Г. Томпсону: «Одному Богу известно, насколько велика моя задача. Надеюсь, что еще не слишком поздно. Я очень опасаюсь, что мы опоздали. А теперь нам остается только делать все, что в наших силах»[121]. На его глаза навернулись слезы. Отвернувшись, он пробормотал что-то себе под нос. А потом выпятил челюсть, овладел собой и с решительным видом стал подниматься по лестнице, продумывая состав военного кабинета.

Политика всегда была у Уинстона в крови. Даже после всего, что произошло за последние три дня, он чувствовал, что без поддержки консервативной партии его пребывание на посту премьер-министра окажется очень недолгим. Положение его было шатким. Многие консерваторы в Палате вскакивали и требовали отставки Чемберлена, но это не означало, что альтернативная кандидатура их устроит. Заместитель министра иностранных дел Р. А. (Раб) Батлер заметил: «Этот неожиданный переворот Уинстона и его прихвостней был серьезной катастрофой – и совершенно ненужной. Они [старшие консерваторы] трусливо сдались на милость американского полукровки»[122].

Когда Уинстон сел за стол в Адмиралтействе и написал письмо Чемберлену, он явно думал именно об этом.

Мой дорогой Невилл,

по возвращении из дворца я первым делом решил написать и сказать, как я благодарен за то, что Вы обещали поддержать меня и страну в этот чрезвычайно печальный и великий момент. Я не питаю иллюзий относительно того, что ждет нас впереди. Я понимаю, что нам предстоит много месяцев двигаться по длинной, опасной дороге. Я верю, что с Вашей помощью и советами, а также при поддержке великой партии, которую Вы возглавляете, мне удастся добиться успеха. Пример Вашего самоотверженного достоинства и силы духа вдохновляет многих – и останется источником вдохновения навсегда.

За те восемь месяцев, что мы работали вместе, мне удалось завоевать Вашу дружбу и внушить Вам уверенность в моих силах, чем я очень горд. Я целиком и полностью в Ваших руках – и меня это не страшит. Я твердо верю в наше дело, которое никоим образом не пострадает от моих действий.

Вечером я встречаюсь с лидерами лейбористов и после встречи сразу же напишу Вам. Я так рад, что Вы обратились к нашему обеспокоенному народу по радио.

Вы можете полностью мне доверять.

Искренне Ваш,

Уинстон С. Черчилль[123]

Это письмо написано человеку, который из кожи вон лез, лишь бы не позволить Черчиллю стать премьером. Истолковать его можно по-разному: искреннее, стратегическое, подобострастное, прагматичное, прощающее и т. п. Но каковы бы ни были намерения Уинстона, его письмо стало самым умным шагом в ту минуту. Даже если Чемберлену оно не понравилось, он не мог отвергнуть подобную увертюру. Лорд Галифакс получил сходное письмо, но более жесткое. Черчилль писал: «Я счастлив, что мы будем сражаться вместе и до самого конца. Уверен, что ваше управление иностранными делами державы является ключевым элементом нашей боевой мощи. Я благодарен за Вашу готовность продолжить работу на этом великом поприще, где Вы одновременно и раб, и хозяин…»[124] Через несколько недель эти слова будут преследовать Черчилля, поскольку ему предстоит насмерть схватиться с Галифаксом по важнейшему вопросу – мирному договору с Гитлером.

Но пока Уинстон понимал, что в военном кабинете ему нужны оба этих человека. Друзей нужно держать рядом, но врагов еще ближе. Если бы кто-то из них ушел в отставку, то это сразу же вызвало бы общее недовольство – и положило конец его премьерству, которое и начаться не успело бы. Чемберлен должен был возглавить Палату общин в качестве лорда-председателя Совета, а лорд Галифакс оставался министром иностранных дел. Помимо этого, Черчилль пригласил лейбористов Клемента Эттли на пост лорда – хранителя печати и Артура Гринвуда на должность министра без портфеля. Так он рассчитывал уравновесить ожидаемое противодействие со стороны Чемберлена и Галифакса. В книге «Надвигающаяся буря» он писал: «Я, конечно, с давних пор знал Эттли и Гринвуда по Палате общин. В течение одиннадцати лет до войны, занимая более или менее независимую позицию, я гораздо чаще приходил в столкновение с консервативными и национальными правительствами, чем с лейбористской и либеральной оппозициями»[125].

В этот решающий момент он не мог не думать о возможной оппозиции и о том, откуда ожидать противодействия. В бытность свою первым лордом Адмиралтейства Черчилль никогда не ограничивался выполнением одной лишь своей работы – к великому раздражению тех, кто его окружал. Теперь же он решил разобраться с этой проблемой. Чтобы его вмешательство не считали непрошеным и нежелательным, он создал для себя специальный пост «министра обороны, не пытаясь, однако, определять масштабы его полномочий»[126]. Это позволяло ему эффективно вести войну и управлять страной. В тот вечер он сделал три ключевых назначения: ближайший его союзник Энтони Иден стал военным министром, лейборист А. В. Александер – первым лордом Адмиралтейства, а лидер либеральной партии, сэр Арчибальд Синклер – министром авиации.

Закончив формирование военного кабинета, Черчилль погрузился в изучение писем и телеграмм, в которых его поздравляли с назначением. В 21:00 он включил радио. Невилл Чемберлен в последний раз обращался к нации: «Ранним утром без предупреждения и повода Гитлер добавил еще одно ужасное преступление в список тех, что уже запятнали его имя. Он напал на Голландию, Бельгию и Люксембург. В истории нет другого человека, который стал бы причиной столь тяжких человеческих страданий и несчастий, как он. Он выбрал момент, когда, по его мнению, наша страна повержена в пучину политического кризиса и занята внутренней борьбой. Если он рассчитывал, что наши внутренние разногласия ему помогут, то серьезно просчитался, недооценив разум нашего народа…

Это мое последнее обращение к вам из дома № 10 по Даунинг-стрит. И я хочу сказать вам одно. Почти три года я занимал пост премьер-министра, и на моих плечах лежал тяжелый груз тревог и ответственности. Пока я считал, что могу достойно сохранять мир, я страстно стремился к этому. Когда последняя надежда исчезла и война стала неизбежной, я с той же страстью направлю все свои силы на победу. Возможно, вы помните, что в своем выступлении 3 сентября прошлого года я говорил, что мы должны бороться со злом. Слова мои оказались слишком слабыми, чтобы описать гнусность тех, кто поставил все на великую битву, которая только начинается. Возможно, вам будет немного легче, если я скажу, что эта битва, которая может продлиться много дней или даже недель, положит конец периоду ожидания и неопределенности. Пробил час, когда мы подвергнемся испытанию, которое уже проходят мирные граждане Голландии, Бельгии и Франции. Вы и я должны сплотиться вокруг нашего нового лидера и направить все наши силы и непоколебимую отвагу на борьбу, пока дикий зверь, вырвавшийся из своего логова, не будет обезоружен и повержен»[127].

Это была достойная и вдохновляющая речь, которую оценили даже критики Чемберлена. Передача длилась чуть более пяти минут, после чего Уинстон вернулся к работе и работал еще шесть часов. Позже он писал об этом историческом дне в «Надвигающейся буре»: «В эти последние, насыщенные событиями дни политического кризиса мой пульс бился все так же ровно. Я воспринимал все события такими, какими они были. Но я не могу скрыть от читателя этого правдивого рассказа, что, когда я около трех часов утра улегся в постель, я испытал чувство большого облегчения. Наконец-то я получил право отдавать указания по всем вопросам. Я чувствовал себя избранником судьбы, и мне казалось, что вся моя прошлая жизнь была лишь подготовкой к этому часу и к этому испытанию.

Одиннадцать лет политической жизни, когда я был не у дел, избавили меня от обычного партийного антагонизма. Мои предостережения на протяжении последних шести лет были столь многочисленны, столь подробны и так ужасно подтвердились, что теперь никто не мог возразить мне. Меня нельзя было упрекнуть ни в развязывании войны, ни в нежелании подготовить все необходимое на случай войны.

Я считал, что знаю очень много обо всем, и был уверен, что не провалюсь. Поэтому, с нетерпением ожидая утра, я тем не менее спал спокойным, глубоким сном и не нуждался в ободряющих сновидениях. Действительность лучше сновидений»[128].

На другом конце города в роскошном номере отеля «Дорчестер» Эдвард Вуд, лорд Галифакс, раздумывал о своем будущем. В последние дни он отказался от огромной власти: планы на премьерство пришлось отложить. Но он не отказался от принципа, который всегда определял его жизнь: у каждой проблемы есть рациональное решение, и только кровь следует тратить лишь в самом крайнем случае. Как же встревожен он был мыслями о том, что человек, которому он позволил прийти к власти, придерживается абсолютно противоположной точки зрения на лидерство.

4. Святой лис

Когда Галифакс 10 мая 1940 года отказался от поста премьер-министра, зоркий американец, сэр Генри (Чипс) Чэннон, проложивший себе дорогу в высшие классы английского общества, записал в дневнике: «Я не понимаю, почему это произошло. Я не знаю более амбициозного человека, человека, обладающего столь высоким чувством долга и тем, что называют nobless onlige…»[129]

Кем же был этот человек, которого все хотели видеть во главе страны, но который в критический момент отвернулся от столь высокой ответственности?

Высокий (6 футов 5 дюймов – 195 см), бледный, с глубоко посаженными глазами, Галифакс производил странное, мрачное впечатление. У него от рождения не было левой кисти. Этот дефект он скрывал протезом в черной кожаной перчатке. Несмотря на инвалидность, Галифакс был прекрасным наездником и фанатично увлекался охотой на лис. Его можно было считать квинтэссенцией образа английского аристократа. Эдвард Фредерик Линдли Вуд родился 16 апреля 1881 года. Он был четвертым сыном Чарльза Вуда, второго виконта Галифакса. Детство его прошло в Йоркшире, но омрачилось трагически безвременной смертью троих старших братьев: они умерли, когда ему не исполнилось еще и десяти лет, что сделало его наследником пэрства Галифаксов.

Вуды были семьей очень благочестивой, истинными членами англиканской Церкви. Галифакс шел традиционным путем: Итонский колледж, затем Оксфордский университет. В 1909 году по окончании университета он решил заняться политикой. В его наследство входили несколько больших особняков и два больших поместья в Лондоне. Неудивительно, что он выбрал консерваторов. В том же 1909 году он женился на леди Дороти Онслоу, которую называли «бриллиантом среди женщин»[130]. Она славилась обаянием, дружелюбием, красотой и добротой. В 1910 году Галифакс стал членом парламента от округа Рипон в Северном Йоркшире.

Когда началась Первая мировая война, Галифакс вступил в полк королевских йоркширских драгун и сражался во Фландрии. Кровавый ад Фландрии, гибель множества друзей, смерть и страдания преследовали Галифакса всю жизнь и определили его политический курс.

Когда война закончилась, он стал одним из 202 парламентариев-консерваторов, подписавших телеграмму премьер-министру, Дэвиду Ллойду Джорджу. Премьер находился на Парижской мирной конференции. Консерваторы требовали, чтобы он не уступал в вопросах репараций от Германии.

В апреле 1921 года Галифакс впервые столкнулся на политической арене с Уинстоном Черчиллем, занимавшим тогда пост министра по делам колоний. Черчилль был еще членом либеральной партии, и предложение взять заместителем Галифакса ему не понравилось. Две недели он отказывался даже встречаться с ним. Подобное отношение привело аристократичного Галифакса в ярость. Он ворвался в кабинет Черчилля и заявил: «Я не желаю быть вашим заместителем или кем-то еще. Я готов подать в отставку и завтра же покинуть министерство. Но пока я еще здесь, вы должны относиться ко мне как к джентльмену»[131]. Многие описывали его как человека замкнутого, серьезного, набожного, хитрого – что вполне согласовывалось с прозвищем, которое дал ему Черчилль: „Святой Лис“ (игра слов: Holy Fox – Halifax)[132]. Несмотря на столь бурное начало, политики сумели найти компромисс, и Галифакс принял первый министерский пост, пусть даже и не самый высокий.

Лишь в 1926 году он занял по-настоящему серьезную должность и заслужил уважение и высокий статус в кругу коллег. Его назначили вице-королем Индии – он пошел по стопам деда, первого виконта Галифакса, который с 1859 по 1866 год был министром по делам Индии, и, что интересно, по стопам лорда Рэндольфа Черчилля, отца Уинстона. Эту должность он занял в 1926 году и в то же время стал бароном Ирвином. Новый титул позволил ему занять место в Палате лордов, а место в Палате общин он оставил.

Индия определила всю жизнь Галифакса. Он провел там пять лет и стал твердым сторонником самоуправления этой страны, которой целиком и полностью управляла Британия. Он выступал за предоставление Индии статуса доминиона, как Австралии и Новой Зеландии. Хотя подобные взгляды всемерно одобрял индийский лидер, пацифист Махатма Ганди, почти все руководство консервативной партии придерживалось иной точки зрения. Не разделял эту позицию и Уинстон Черчилль: ему было ясно, что Галифакс готов поставить Индию выше верности собственной партии. Однако план Галифакса относительно Индии с треском провалился, когда переговоры с ведущими индийскими политиками не увенчались успехом и привели к беспорядкам и столкновениям.

По мере роста гражданского неповиновения консерваторы стали считать позицию Галифакса в Индии слишком слабой. Черчилль предупредил лидера партии, Стэнли Болдуина, чтобы его дружба с Галифаксом не влияла на его оценку ситуации[133]. Неустрашенный Галифакс своим последним указом на посту вице-короля провел и 31 марта 1931 года подписал договор Ганди – Ирвина. Договор этот положил конец периоду гражданских волнений, привел к освобождению многих протестантов и проложил путь к первой конференции круглого стола по обсуждению индийской конституционной реформы. Конференция в том же году прошла в Лондоне. Однако все это сделало фигуру Галифакса крайне непопулярной в империалистических кругах Британии. Черчилль не упускал случая перечислить ошибки и катастрофы[134], к которым привело пребывание Галифакса на посту вице-короля Индии. В итоге эти разногласия заставили Черчилля порвать с консерваторами и удалиться в политическую безвестность.

В 1931 году Галифакс вернулся в Англию и к жизни в глубинке. Его интересовали только охота на лис, церковь и политика. Первое его выступление в Палате лордов состоялось в декабре того же года. Говорят, что он вел себя как настоящий министр, хотя, строго говоря, им не являлся[135].

В январе 1934 года умер его отец, и лорд Ирвин стал виконтом Галифаксом. За возвышением личным через год последовало возвышение профессиональное: в правительстве своего старого друга Стэнли Болдуина он стал военным министром. Болдуин же стал премьером, когда Рамси Макдональд ушел в отставку из-за слабости здоровья. Через пять месяцев Галифакс получил новое повышение: после того как консерваторы в ноябре 1935 года победили на всеобщих выборах, он стал лордом – хранителем печати и лидером Палаты лордов.

К этому времени герр Гитлер уже два года был канцлером Германии. Каким же было отношение Галифакса к немецкому лидеру?

Занимавший в это время пост министра иностранных дел Энтони Иден не раз говорил о потенциальной опасности германского перевооружения. Галифакс, который в 1918 году поддержал суровые меры в отношении Германии, теперь – после Индии – стал проявлять определенную симпатию к стране, на которой так тяжело сказались последствия договоров, заключенных в Версале и Локарно. В то время, когда Британия переживала кризис отречения 1936 года и король Эдуард VIII покинул британский престол, танки Гитлера вошли в демилитаризованную Рейнскую область. Это было прямым нарушением условий Версальского и Локарнского договоров.

Несмотря на все страхи Идена относительно Гитлера, он поначалу разделял точку зрения Галифакса: проблему оккупации Рейнской области следует решать через переговоры. 10 марта 1936 года в Париже прошла конференция стран – участниц договора в Локарно, где присутствовали Иден и Галифакс. Все были изумлены, услышав от Идена, что политика осуждения действий Германии и выработки конструктивной политики для восстановления мира в Европе не имеет никаких шансов на одобрение[136]. Именно тогда у Галифакса впервые начала формироваться доктрина «мира в Европе»; от этой идеи он не отказался, несмотря на все неудачи политики умиротворения и начавшуюся войну. О ней он говорил даже на заседаниях военного кабинета в мае 1940 года.

Британское правительство не обращало внимания на тревожные сигналы, связанные с перевооружением Германии, и вело политику переговоров. Оккупацию Рейнской области сочли свершившимся фактом, из-за которого не стоит начинать войну. Когда Гитлер понял, что нарушение условий Локарнского договора пройдет безнаказанным, он решил вернуть и другие территории Германии, потерянные после Первой мировой войны.

Британия же считала главной опасностью Советский Союз. Среди английской аристократии ширились прогерманские настроения. Такой же точки зрения придерживался недавно отрекшийся от престола герцог Виндзорский. Не прошло и года с отречения, как он лично встретился с Гитлером. Британию мало волновало то, что Германия возвращает себе территории, населенные германоязычными народами. Многие считали намерения Гитлера вполне достойными – ведь он предложил Франции заключить договор о ненападении, чтобы ослабить возникшие в этой стране страхи. На заседании кабинета министров в январе 1937 года Галифакс заявил, что хотел бы улучшить контакты с Германией и что он считает, что немцы имеют основания для обиды, поскольку Британия явно демонстрирует симпатию к Франции и резко критикует Германию[137].

Когда в мае 1937 года Стэнли Болдуин ушел в отставку, его преемник, Невилл Чемберлен, долгое время остававшийся в тени, начал активно проводить открытую политику умиротворения, пытаясь предотвратить Вторую мировую войну. У Галифакса уже сложились хорошие отношения с новым премьером, так что он получил пост лорда-председателя Совета и стал считаться явным фаворитом в правительстве.

Получив в ноябре 1937 года сенсационное приглашение участвовать в охоте на лис, организуемой основателем гестапо, Германом Герингом, и встретиться с Гитлером, Галифакс оказался в затруднительном положении: премьер-министр и министр иностранных дел придерживались противоположных взглядов по этому вопросу. Чемберлен считал, что эта встреча будет сугубо неформальной, министерство же иностранных дел опасалось, что сторонник политики умиротворения получил от премьера полномочия обсудить ряд важных вопросов международного значения. Несмотря на возражения Идена, Галифакс отправился в Германию, но получил указания ограничиться предостережениями касательно Австрии и Чехословакии[138] – ведь именно на эти две страны Гитлер явно имел виды. Однако в меморандуме, который Галифакс направил в министерство иностранных дел по возвращении, Иден с ужасом прочел, что тот обсудил возможные изменения европейского порядка, которые могут быть рассмотрены с течением времени. Среди этих вопросов были Данциг, Австрия и Чехословакия[139].

Встреча с Гитлером началась с фарса. Галифакс по ошибке принял фюрера за швейцара и чуть было не скинул ему на руки свой пиджак. Но вскоре Гитлер очаровал англичанина «и лично, и политически». По возвращении в Англию Галифакс писал своему наставнику, Стэнли Болдуину, что «национализм и расизм – это мощная сила[140].

Поразительные слова о человеке, который, придя к власти в 1933 году, объявил национальный бойкот еврейскому бизнесу, лишил гражданства натурализованных германских евреев и запретил межрасовые браки. Но письмо к Болдуину было еще довольно скромным в сравнении с теми восхвалениями, которыми Галифакс осыпал Гитлера. Лишь слабое неодобрение проскользнуло в его словах, когда он сказал, что «в нацистской системе есть многое, что оскорбляет британские взгляды (отношение к Церкви; пожалуй, в меньшей степени – отношение к евреям; отношение к профсоюзам)».

Совершенно ясно, что Галифакс стремился избежать вопросов, которые могли бы привести к конфликту, но его рассуждения о темах, которые министр иностранных дел настрого запретил затрагивать, а также совершенно искренние комплименты в адрес Гитлера показывают, что этот человек не просто проявил политическую близорукость, но и совершенно не понимал реального положения дел. В дневнике он писал, что Гитлер показался ему «очень искренним, твердо верящим в то, о чем он говорит»[141]. Еще более обаятельным ему показался Геринг: «Его характер весьма привлекателен… Он напоминает большого мальчишку-школьника… сложная личность: кинозвезда, богатый землевладелец, интересующийся своими землями, премьер-министр, партийный лидер, любитель бойцовых птиц»[142]. Статус «богатого землевладельца» был особенно притягателен для пасторальной натуры Галифакса. Он полностью поддался обаянию своих гостеприимных хозяев и перестал критически относиться к тевтонскому меду, который постоянно вливали ему в уши.

Когда он вернулся в Лондон, было уже слишком поздно. Германские политики искусно одурачили его. Галифакс сообщил кабинету министров, что война немыслима и что немцы не собираются действовать немедленно. Они слишком заняты возрождением своей страны[143]. В заключение Галифакс вернулся к концепции, которая постоянно будет всплывать на самых ожесточенных заседаниях военного совета 25–28 мая 1940 года: уступки колониальных земель в рамках всеобщего мира в Европе. Но еще задолго до этих заседаний эта идея стала основой политики умиротворения, которую Галифакс и Чемберлен принялись активно проводить.

В январе 1938 года Чемберлен официально провозгласил политику колониального умиротворения, и правительство принялось оценивать, какими территориями Европа может пожертвовать в пользу Германии. Политики и журналисты открыто осуждали эту стратегию. Публичная критика вызвала жалобы даже со стороны самого Гитлера. Галифакс вызвался успокоить фюрера и лично запретил выход нескольких радиопрограмм с дебатами противников политики умиротворения.

Когда в феврале 1938 года Иден из-за политики умиротворения, позволившей Гитлеру осуществить свои планы в Австрии, а Муссолини – в Средиземноморье, подал в отставку, Чемберлен предложил пост министра иностранных дел Галифаксу.

Всего через две недели, 11 марта 1938 года, Гитлер аннексировал Австрию. Стремительная операция носила название «аншлюс». Зная, что это возможно, Галифакс не сделал практически ничего, а потом стало слишком поздно. Германские войска маршировали по Вене. Посол Германии в Британии, Иоахим фон Риббентроп, позже винил в аншлюсе исключительно Галифакса. Во время Нюрнбергского процесса он написал воспоминания, где привел слова, сказанные Галифаксом в 1937 году и давшие Гитлеру зеленый свет на вторжение: «Британский народ никогда не начнет воевать из-за того, что две германские страны хотят воссоединиться»[144].

После аншлюса все взгляды обратились на Судетскую область Чехословакии, заселенную немцами. Как же Галифакс отнесся к планам Гитлера в этом вопросе?

В то время британский министр иностранных дел, по мнению многих, был человеком неуверенным и колеблющимся[145]. Мартин Гилберт в книге «Корни умиротворения» писал, что он вместе с Чемберленом и группой титулованных сторонников этой политики – сэром Сэмюэлем Хором, сэром Джоном Саймоном, сэром Кингсли Вудом, сэром Томасом Инскипом, сэром Дорман-Смитом и графом Стэнхоупом – верили в возможность спасти англо-германские отношения от бури, связанной с перевооружением, аншлюсом и антисемитизмом, которая уже определяла все международные отношения[146]. Они считали, что Британия не должна осуществлять военное вмешательство, даже если Германия использует силу для аннексии территории, заселенной преимущественно этническими немцами.

Летом 1938 года пошли слухи о том, что германские войска скапливаются у границы с Чехословакией. В сентябре, после того как Гитлер отверг предложения Британии и Франции, в Мюнхене собралась конференция. К тому времени Галифакс, хотя и не потерял веры в потенциальную рациональность Гитлера, решил восстановить свои позиции и твердо выступил за политику быстрого перевооружения Британии. Но оказалось слишком поздно.

В биографической книге «Святой Лис» Эндрю Робертс пишет: «[Галифакс] совершил катастрофическую ошибку, решив перевести свой индийский опыт взаимодействия с [индийским] Конгрессом в политику решения проблем Европы. Он не сумел понять, что Гитлер не верит ни в переговоры, ни в отказ от насилия. Все взгляды, выработанные Галифаксом в Индии… что девяносто процентов проблем носит психологический характер… что личные переговоры эффективны; что можно выдержать кратковременное унижение ради всеобщего мира; что историческая неизбежность действует против него… все это хорошо работало в Индии. Когда Галифакс решил применить те же самые критерии к нацистской Германии, все эти предположения оказались катастрофически ошибочными»[147].

Когда 30 сентября Чемберлен вернулся из Мюнхена, размахивая листком бумаги и возглашая «Я привез вам мир!», Галифакс вместе со многими приветствовал эту кажущуюся победу. Но никто не понимал, что в качестве подарка Гитлер получил если не всю Чехословакию (пока), то Судетскую область. Так и вышло. 1 октября 1938 года Германия заняла Судетскую область без единого выстрела.

Постоянные колебания Галифакса относительно своей позиции показывают, что этот человек плохо разбирался в международных отношениях. 12 октября 1938 года, меньше чем через две недели после радостного празднования успеха мюнхенских переговоров, на встрече с американским послом Джозефом Кеннеди он выступил против собственной же политики. Кеннеди сообщал в Вашингтон: «Днем я провел полтора часа с Галифаксом. Мы пили чай перед его камином, и он рассказал мне то, что, по моему мнению, станет будущей политикой правительства его величества. Галифакс не верит в то, что Гитлер хочет начать войну с Великобританией. Он не считает, что Британии есть смысл начинать войну с Гитлером, если только тот не станет напрямую вмешиваться в дела английских доминионов. Будущее Англии, как он его видит, – это укрепление позиций в воздухе, и „если Франция сделает то же самое“, то никто не сможет атаковать их с воздуха. Можно позволить Гитлеру делать в Центральной Европе что он захочет… тем временем укрепляя связи с доминионами и сохраняя дружеские отношения с Соединенными Штатами. И когда все это будет сделано, Гитлер сможет заниматься собственными делами»[148].

События «хрустальной ночи», когда в ночь с 9 на 10 ноября по всей Германии прокатилась волна еврейских погромов, заставили Галифакса серьезно задуматься. Он созвал экстренное заседание комитета по внешней политике и объявил, что произошедшее в Германии за последние несколько дней делает позицию Британии после Мюнхена очень сложной[149]. Как он и говорил Джозефу Кеннеди, Галифакс выступил за срочное увеличение производства самолетов и предложил издать закон об обязательной воинской повинности – однако это предложение отклонили Чемберлен и министр финансов, сэр Джон Саймон.

Кабинет министров собрался 15 декабря 1938 года. Галифакс резко выступил против Германии и заявил, что основная цель, к которой он стремится, – это полное уничтожение нацизма: «Пока нацизм жив, мы не можем быть уверенными в мире»[150].

Наступил новый, 1939 год. Поддержка кандидатуры Галифакса на пост премьер-министра достигла кульминации. Чемберлен был стар и болен. Он продолжал совершать одну ошибку за другой. Галифакс пришел в ужас, когда, не посоветовавшись с ним, министром иностранных дел, премьер-министр устроил брифинг для прессы, где заявил, что ситуация с Германией лучше, чем была «в течение какого-то времени»[151], и что два государства обсуждают вопросы разоружения. Заблуждения премьера стали очевидны, когда буквально через неделю германские войска вошли в Прагу, а Галифакс должен был заявить о том, что Британия гарантирует безопасность Польши в случае, если Гитлер попытается вторгнуться в эту страну. Это был рискованный шаг, но министр иностранных дел начал казаться сильным политиком и потенциальным будущим премьером. 1 сентября 1939 года Германия вторглась на территорию Польши, и положение Галифакса стало еще более трудным. Его обвиняли в том, что Британия оказалась втянутой в войну. Но он считал, что его решение было оправдано постоянными усилиями по сохранению мира в прошлые годы.

На протяжении всей карьеры до министерского кризиса мая 1940 года Галифакс и Черчилль были подобны воде и пламени – и в политическом, и в личном плане. Давние убеждения, идеология и мораль – все в этих самых твердых политиках было различно. Они не прощали друг друга за противоположные позиции по вопросам индийского самоуправления и политики умиротворения. Однако оба они считали, что их курс идет на пользу Британии, что каждый из них – величайший патриот своей страны, что история поручила им защищать страну в самый мрачный ее час.

Позже Галифакс так писал об Англии во Второй мировой войне: «На пути домой [мы] полчаса просидели на солнышке, любуясь равниной Йорка. Этот пейзаж был знаком нам до мельчайших деталей – эти виды, эти звуки, эти запахи. Не было поля, которое не будило бы полузабытых ассоциаций. Деревни под красными крышами и небольшие домики теснились вокруг старинной церкви из серого камня, где такие же, как мы, мужчины и женщины, давно уже умершие, некогда преклоняли колени в молитве. Здесь, в Йоркшире, сохранился кусочек бессмертной Англии, подобный белым скалам Дувра или другим уголкам нашей страны, дорогим сердцам истинных англичан. А потом мы подумали, возможно ли, чтобы прусский сапог ступил на эту землю, чтобы нести ей разорение и подчинить ее своей воле? Сама мысль эта показалась оскорбительной и немыслимой, словно нас заставили смотреть, как насилуют нашу мать, жену или дочь»[152].

Столь яркие, эмоциональные слова от человека холодного и лишенного эмоций кажутся странными. Их мог бы написать Черчилль. И Черчилль, и Галифакс любили Британию глубокой, страстной любовью, но разногласия между ними сохранялись: Уинстон верил в открытый конфликт и демонстрацию силы, Галифакс считал, что если оставить других – Индию, Германию, Италию – в покое, то их амбиции не затронут Британию и не приведут к войне. То, что Робертс называет «консерваторскими взглядами Галифакса», сводилось к его вере в то, «что всегда есть рациональное решение любой проблемы и нужно всего лишь найти modus vivendi, устраивающий все стороны. Необходимым условием подобного взгляда на мир было наличие национальных партий, которые искренне хотят найти решения[153].

Непоколебимая вера Галифакса в высшую разумность человечества определяла его действия, его надежды – и его наследие.

Суббота, 11 мая 1940

ЧЕРЧИЛЛЬ НАЗВАЛ СОСТАВ СВОЕГО ВОЕННОГО КАБИНЕТА.

ГЕРМАНСКИЙ БЛИЦКРИГ ПОВЕРГ В ПРАХ ГОЛЛАНДИЮ И БЕЛЬГИЮ.

ГЕРМАНСКИЕ ВОЙСКА СТРЕМЯТСЯ К ФРАНЦУЗСКОЙ ГРАНИЦЕ.

5. Великий «диктатор»

Предыдущий день выдался тяжелым. Новый премьер-министр Великобритании добрался до постели лишь в три часа ночи. Он не стал предаваться отдыху перед тем, как взяться за свою новую работу. Проснувшись утром в субботу, Черчилль снова написал Невиллу Чемберлену: «Не могли бы Вы с Эдвардом [лордом Галифаксом] подойти в военный зал Адмиралтейства в 12:30, чтобы мы могли изучить карты и обсудить все вопросы?» Чемберлен согласился, добавив: «Пока Вы составляете свой кабинет, мы втроем несем ответственность за ход войны»[154].

Черчилль только что получил власть, но столкнулся со сложной задачей равновесия: нужно было сбалансировать новое правительство так, чтобы все остались довольны. Такие влиятельные политики, как Клемент Эттли и Артур Гринвуд, не только отказались работать в правительстве Невилла Чемберлена, но еще и пригрозили Уинстону отказом в поддержке, если он включит того в военный кабинет или предложит ему серьезный министерский пост. Написав письма Чемберлену и Галифаксу и пригласив их в Адмиралтейство к половине первого, Уинстон встретился с Эттли и Гринвудом. Они долго беседовали. Главный вопрос заключался в том, следует ли включать Чемберлена и Галифакса в военный кабинет и кабинет министров. Когда разговор закончился, Эттли и Гринвуд чувствовали, что им удалось «серьезно потрясти Уинстона»[155]. Черчилль согласился возглавить Палату общин, сделав Чемберлена своим заместителем и лордом – председателем Совета.

Достигнув первого компромисса, Черчилль отправился на «встречу министров»: Чемберлен и Галифакс уже ждали его в Адмиралтействе. На встрече присутствовал близкий друг и советник Черчилля, верный посредник между парламентом и армией, генерал-майор Гастингс (Паг) Исмей, а также секретарь кабинета министров, сэр Эдвард Бриджес. Кроме того, Черчилль пригласил командующих родами войск: командующего авиацией, маршала сэра Сирила Ньюэла; командующего военно-морскими силами, адмирала флота сэра Дадли Паунда; начальника генерального штаба, генерала сэра Эдмунда Айронсайда; и заместителя начальника генерального штаба, генерала сэра Джона Дилла.

Они собрались, чтобы обсудить вывоз британского золотого запаса из Амстердама; продолжение организации минных полей в Мангейме; обращение к королю с вопросом, собирается ли он предлагать бывшему кайзеру убежище в связи с ситуацией в Нидерландах; отправку новых воинских подразделений во Францию; попытки убедить Швецию вступить в войну на стороне союзников; возможность вооружения полиции на случай вторжения в Британию; интернирование четырех-пяти тысяч представителей вражеских государств в лагерях на юго-востоке и востоке страны. Когда основные военные вопросы были обсуждены, участники совещания разошлись, назначив следующую встречу на десять вечера того же дня.

Интересно отметить, что лорд Галифакс, описывая эту встречу в дневнике, пишет, что Уинстон сообщил министрам: «Лейбористы пытаются осложнить вопрос, сможет ли Невилл возглавить Палату общин»[156]. Член парламента от консервативной партии, сэр Генри (Чипс) Чэннон, записал в дневнике следующее: «Около часа дня я услышал, что в Адмиралтействе идет настоящее сражение. Уинстон пригласил туда Невилла и Галифакса. Похоже, лидеры лейбористов… заявили, что они не только не будут работать под руководством Чемберлена, но не хотят даже просто сотрудничать с ним. Перед Уинстоном встала дилемма, поскольку вечером он предложил Невиллу пост и практически получил согласие, о чем и объявил в своей речи. Теперь Уинстону придется выбирать между лейбористами и Невиллом. Возможно, ему даже не удастся сформировать правительство. Однако, целый день лавируя, он сумел добиться удачного компромисса и объявил об изменениях в кабинете министров»[157].

Почему же это «настоящее сражение» не нашло отражения в документах? Обратимся к секретарю кабинета, сэру Эдварду Бриджесу. Именно он должен был подробно фиксировать всю важную информацию, которая обсуждалась на заседаниях военного кабинета во время Второй мировой войны. Он занимал высший гражданский пост в Британии и отличался поразительной скрытностью. Одна из телефонисток Черчилля, Рут Айви, вспоминала, что Бриджес всегда был буквально одержим проблемой безопасности, возможных утечек и предательства[158]. К сожалению, его чрезмерная щепетильность по отношению к резким высказываниям по острым вопросам часто делала отчеты об ожесточенных дебатах довольно сухими. И только личные дневники непосредственных участников дают нам более живое представление о том, что происходило в действительности.

Чтобы еще более затруднить воссоздание атмосферы этих заседаний и высказанных на них резкостей, после окончания войны Бриджес сжег все свои записи, которые не вошли в официальные протоколы. Учитывая напряженность ситуации, бумаги эти были весьма «пожароопасными».

В течение субботы, 11 мая, консервативная партия начала понимать, что означает премьерство Черчилля. Дискуссии о том, кто войдет в новое национальное правительство, становились все более активными. Теперь у партии был лидер, о котором мало кто мечтал и которого мало кто хотел видеть на этом посту. Необходимость включения в военный кабинет Эттли и Гринвуда поляризовала министерства на Уайтхолле. Генерал Айронсайд считал, что нужна вся сила лейбористских скамей, чтобы справиться с этим[159], а Галифакс придерживался противоположного мнения. В дневнике он записал, что «Эттли и Гринвуд займут места Саймона, Сэма Хора и Кингсли Вуда. Интеллектуально это нас никак не обогатит»[160]. Чемберлен зашел настолько далеко, что даже написал Черчиллю письмо, в котором говорил, что хотя Гринвуд – человек дружелюбный и достаточно разумный, вряд ли он внесет большой вклад[161]. Черчилль занимал свой пост всего день – и уже столкнулся с противодействием и открытым вмешательством со стороны собственной партии.

Когда в чистое майское небо над Лондоном снова поднялись аэростаты заграждения – зловещий сигнал опасности, грозящей английской столице, – лорд Галифакс, получивший ключи от самого короля, вместе с женой шел по саду Букингемского дворца в министерство иностранных дел. В дневнике он записал: «По дороге мы наткнулись на короля и королеву. Королева весьма сурово высказалась о поведении Палаты общин. Король сказал мне, что надеялся, что Невилл Ч. выдвинет мою кандидатуру, и ему пришлось бы иметь дело со мной, на что я ответил подобающим выражением благодарности. Но в то же время я высказал надежду, что он сочтет доводы в пользу моего решения вполне здравыми. В целом он со мной не спорил, хотя явно не одобрял административные методы Уинстона»[162].

«Не одобрял» – это еще мягко сказано. Когда стали известны его первые назначения, по всему Уайтхоллу раздался громкий стон. В девять вечера ВВС сделала официальное объявление, после чего министр информации, сэр Джон Рит, записал в дневнике: «Вечером объявили состав военного кабинета. Черчилль стал министром обороны и остался членом парламента. Да помогут нам небеса! Тремя главными военными министрами по родам войск стали Синклер, Иден и Александер. Очевидно, что Черчилль сможет в той или иной степени игнорировать их мнение, общаясь непосредственно с начальниками штабов. Это ужасно»[163]. Пожалуй, неудивительно, что ранним утром сэр Джон Рит получил от Черчилля письмо с извинениями за отставку… безо всяких предварительных предупреждений: «Когда Вы получите это письмо, Вам уже будет известно о переменах в кабинете министров… Уверен, Вы простите меня за то, что я не предупредил Вас о грядущих переменах, которые считал нужным осуществить, заблаговременно. Крайне важно, чтобы новая администрация приступила к работе как можно быстрее»[164].

Второе «совещание министров» 11 мая началось в 22:30 и закончилось далеко за полночь – это крайне не понравилось Галифаксу. В дневнике он записал, что «эта ночная жизнь не для меня»[165]. Ни он, ни другие министры не знали, что Черчилль привык работать именно так – и так он собирается вести войну в обозримом будущем. Воскресные совещания 12 мая были столь же напряженными. Галифакс писал: «Совещание, которое Уинстон созвал в 18:30, продлилось до 22:30; это невыносимо… Надо будет сказать ему, что, если он хочет проводить полуночные совещания, ему придется обойтись без меня. Долгая и довольно непоследовательная дискуссия вызвала у меня серьезные сомнения в методах Уинстона. Спать лег в час ночи. Эти часы нехороши для всех, но хуже всего приходится начальникам штабов. Нужно будет вместе с Невиллом организовать восстание по этому вопросу»[166]. Черчилль руководил страной всего лишь второй день, а Галифакс с Чемберленом уже планировали восстание против него!

Может быть, так бывает со всеми премьер-министрами? Маргарет Тэтчер утверждала, что она спит всего четыре часа в день. У Черчилля хотя бы было оправдание: Британия находилась в состоянии войны и национального кризиса. Он понимал, что у него нет времени прогуливаться по саду Букингемского дворца, наслаждаясь поразительно теплой погодой, когда на каждом заседании обсуждается возможность вторжения врага на британскую землю. Но никто не спешил восхвалять его за образцовую работоспособность. Новый премьер-министр слышал одни лишь жалобы и крики недовольства. Поскольку персонал офиса премьер-министра официально перешел в подчинение Черчилля, главный личный секретарь Чемберлена, Джок Колвилл, который позже стал одним из самых доверенных его помощников, отмечал «некую болезненную атмосферу в доме № 10, возникшую из-за разительного контраста между устойчивостью привычек прежнего премьера и непоследовательностью Уинстона. Полагаю, нам придется к этому привыкать, но перспектива постоянно работать до глубокой ночи – до двух часов, а то и позже – весьма угнетает»[167].

Несмотря на то что ложился Черчилль очень поздно, вставал он относительно рано, хотя часто начинал заниматься делами еще в постели. Он никогда не церемонился и мог курить сигары, еще не поднявшись. Начальник оперативного отдела, сэр Джон Синклер, вспоминал, как «ранним утром [в 7 утра] у него [Черчилля] сильно бурчало в животе. Когда живот его перестал колыхаться, я положил карту прямо на живот и рассказал, как британские войска действуют по плану Д»[168]. Такое поведение было характерно для Уинстона – и персоналу Чартвелла это было прекрасно известно.

Чтобы сохранять работоспособность до глубокой ночи, Черчилль обязательно спал два часа после обеда, а затем принимал горячую ванну (вторую за день) в семь вечера. Как пишет биограф Клементины, Соня Пернелл, «ванну наполняли на две трети и нагревали до 98 градусов (36,7 по Цельсию), а когда он погружался в нее, температуру постепенно доводили до 104 градусов (40 по Цельсию)… ему не нравилось расходовать воду, но он любил прыгать в ванну: дело опасное, потому что галлоны выплеснувшейся воды просачивались вниз, в гардеробную, на верхнюю одежду гостей и посетителей»[169]. Черчилль энергично тер себя щеткой и диктовал тексты речей и официальных документов секретарю, неловко примостившемуся за дверью. Бывшая секретарша, Чипс Геммелл, вспоминала, как ее вызвали к дверям ванной. Она подошла и осторожно кашлянула, обозначая свое присутствие. Черчилль крикнул из ванной: «Не входите!» Секретарша осталась «стоять снаружи и слушать все эти замечательные банные звуки, представляя, как он выжимает губку над головой и плещет водой на „нижние регионы“. Он периодически кричал: „Не уходите!“ – и я отвечала: „Нет, нет, я здесь!“ Банные звуки продолжались, а порой… оказывалось, что я вовсе не нужна, и он забыл, что хотел сказать»[170]. Биограф Черчилля Рой Дженкинс отмечал, что «в нем было что-то от дельфина, то есть одним из самых ценимых им физических наслаждений, уступающим только алкоголю, была возможность погрузиться либо в горячую ванну, либо в теплое море»[171].

Выбравшись из своей любимой ванны, Черчилль, ничего не стесняясь, мог пройтись по коридорам, соединяющим Адмиралтейство с домом № 10 по Даунинг-стрит. Его дочь, Мэри Сомс, вспоминала, как он «в банном халате, словно римский император, направлялся из ванной через большой коридор в свою спальню, и вода текла с него ручьем»[172]. Горничные считали, что им повезло, если Черчилль все же воспользовался полотенцем. Расслабляясь в любимом Чартвелле, Черчилль частенько расхаживал нагишом. Как пишет Пернелл, «после его омовений камердинер вытирал его насухо, после чего он категорически отказывался надевать халат или ночную рубашку. Если ему нужно было зайти в другую комнату, он отправлялся туда нагишом. Новые слуги были шокированы видом обнаженного розовотелого, массивного джентльмена с покатыми плечами, который, направляясь к ним, кричал: „Проходите, проходите! Не смотрите!“»[173] О том же вспоминала другая секретарша Черчилля, Элизабет Гиллиатт. Черчилль кричал из своей комнаты: «Я выхожу в самом естественном своем виде, и вам лучше это увидеть!»[174] После этого секретарши разбегались по коридорам с такой скоростью, какую только позволяли их каблуки.

Когда же Черчилль все же соизволял одеться, то армия и флот получали заоблачные счета. Уинстон требовал для себя только лучшего бледно-розового шелкового нижнего белья, утверждая, что ничего другого его нежная кожа не выдержит. Один из личных секретарей Уинстона, Джок Колвилл, вспоминал, что в этом белье Черчилль напоминал «довольно симпатичную свинку»[175]. Шелковые жилеты дополнялись столь же роскошными шелковыми халатами, расшитыми драконами и цветами. Слухи о его изысканных вкусах и эксцентричных привычках дошли даже до Берлина. Йозеф Геббельс записал в дневнике: «О Черчилле сообщают, что он слишком много пьет и носит шелковое белье. Документы он диктует прямо в ванной или полураздетым. Эта удивительная картина очень повеселила фюрера»[176].

Черчилля не волновало, что над ним смеются нацисты: когда враг тебя недооценивает, это хорошо. А те, кто хорошо его знал, понимали, что он не алкоголик. Он пил спиртное так долго, что мог выпить очень много, не пьянея. Срывы случались крайне редко. Когда его спрашивали, как ему удается так много пить в течение дня, он отвечал коротко и емко: «Практика!»

Сколько же обычно пил Черчилль?

Первый стакан виски, сильно разведенного содовой, он выпивал примерно через час после утренней яичницы с беконом. Во время войны столь нелюбимое им сгущенное молоко было настолько густым, что он перестал пить чай за завтраком, заменив его бокалом сладкого немецкого белого вина – но это не отменяло традиционного стакана виски. За обедом он выпивал бутылку шампанского Pol Roger, вторую – за ужином. Перед сном любил выпить хорошего портвейна или бренди. Так он вел себя всю свою долгую жизнь – исключений почти не было. Как же такой человек мог управлять страной в самый опасный период ее истории? Этот вопрос мучил многих, и не только нацистов.

Культовый образ поэта с сигарой в зубах и стаканом виски в руке – Черчилль немало сделал для того, чтобы этот образ запечатлелся в памяти современников, – сегодня кажется комичным, но в воскресенье 12 мая 1940 года над подмоченной репутацией не смеялись. Коллеги-консерваторы смеялись над другим: его последняя военная кампания закончилась катастрофой в Дарданеллах, он окружал себя странными людьми из «вульгарных кругов»[177]. Думая об этом, министр без портфеля, лорд Хэнки, писал стороннику политики умиротворения, сэру Сэмюэлу Хору, о своем посещении Адмиралтейства: «Утром я застал там совершеннейший хаос. Никто не думал о войне и национальном кризисе. Диктатор [Черчилль], вместо того чтобы диктовать, был занят отвратительными спорами с левыми политиками о второстепенных постах. НЧ [Чемберлен] находился в состоянии, близком к отчаянию. Единственная наша надежда – на союз Черчилля, Чемберлена и Галифакса, но смогут ли мудрые старые слоны [Чемберлен и Галифакс] сдержать слона-отшельника [Черчилля]? Я сильно сомневаюсь»[178].

Черчилль понимал, насколько опасны для него такие мнения. Каждый его шаг рассматривали под лупой. Если он хочет остаться премьер-министром, ему нужно найти способ завоевать сердца недовольных.

Общественная же поддержка была очень сильна. Почти год газеты призывали включить его в правительство. По всему Лондону висели плакаты с надписью: «Какова цена Черчилля?» Но для успеха ему нужно было нечто большее, чем поддержка нации. Накануне Черчилль отправил весьма любезные письма Чемберлену и Галифаксу, стараясь вызвать у них симпатию своим обаянием. Чемберлен оставался лидером консервативной партии и, несмотря на недовольство лейбористов, лордом-председателем Совета.

Черчилль оказал и еще одну любезность Невиллу – не стал немедленно перебираться в дом № 10 по Даунинг-стрит. Вместо этого он еще месяц провел в резиденции Адмиралтейства, чтобы мистер и миссис Чемберлен могли переехать без спешки. Черчилль делал все, что было в его силах, чтобы нормализовать отношения между партийными фракциями. Именно этому была посвящена его первая речь в Палате общин в качестве премьер-министра. Он выступил на следующий день, 12 мая.

Генерал Исмей вспоминал: «Через два или три дня после того, как он стал премьер-министром, я шел с ним с Даунинг-стрит в Адмиралтейство. У личного входа его ожидало множество людей. Они приветствовали его криками: „Удачи, Уинни! Благослови вас Бог!“ Черчилль был явно тронут. Когда мы вошли в здание, он разразился слезами. „Бедные люди, – твердил он, – бедные люди! Они доверяют мне, а я не могу дать им ничего, кроме страданий – на долгое время“»[179].

Справившись с задачей формирования правительства, Уинстон переключился на то, что мог предложить в самый мрачный час не только коллегам-политикам, но и всей нации.

Понедельник, 13 мая 1940

ГЕРМАНСКИЕ ВОЙСКА ЧЕРЕЗ АРДЕННСКИЙ ЛЕС ВТОРГЛИСЬ ВО ФРАНЦИЮ.

КОРОЛЕВА ГОЛЛАНДИИ ВИЛЬГЕЛЬМИНА БЕЖАЛА В АНГЛИЮ.

6. Кровь, тяжелый труд, слезы и пот

Прошло чуть больше двух дней с того момента, как Уинстон Черчилль «поцеловал руку короля» и стал премьер-министром. Хотя ему предстояло вести войну и управлять правительством, перед ним стояла еще одна важнейшая задача – выступить в Палате общин в качестве премьер-министра.

Несмотря на одержанный триумф, в предыдущие дни Уинстон находился в довольно сложном положении. Чтобы унять критиков на Уайтхолле и обеспечить себе столь необходимую поддержку, нужно было выступить с речью. И речь эта должна была быть прекрасна.

И Черчилль это знал.

Палата не собиралась с 9 мая, когда завершились драматичные норвежские дебаты. На следующий день произошло вторжение в Голландию. Некоторые консерваторы глубоко сожалели о своих поступках. Многие из тех, кто голосовал против правительства, сделали это из раздражения, желая выплеснуть гнев, но не понимая, что это приведет к отставке Чемберлена. Эти раскаивающиеся и не заслуживающие доверия лица, испытывавшие нечто вроде покупательского сожаления, смотрели на нового премьер-министра, переступившего порог Палаты. Встретили его приглушенным гулом. Со стороны лейбористов и либералов раздались приветственные крики, однако консерваторы хранили ледяное молчание.

Палата общин пребывала в состоянии хаоса. Чипс Чэннон описывал эту атмосферу в дневнике: «Все происходило абсурдно драматично и очень по-уинстоновски: сначала нас всех вызвали телеграммой, подписанной спикером, в которой просили не упоминать о заседании. Но поскольку вызвали членов обеих Палат, то было разослано более 1300 телеграмм, которые могли увидеть тысячи людей, в буквальном смысле слова.

Я прибыл в 14:15. В Палате царила атмосфера смятения и смущения. Никто не знал, кто сохранит свое место, кто уйдет в отставку, кого заменят. Это была безумная неделя. Я присоединился к группе растерянных министров… Они разговаривали, ничего не понимая и не имея никакой информации.

Невилл вошел, как всегда, очень скромно. Парламентарии потеряли голову. Они кричали, они приветствовали, они размахивали бумагами. Встреча Чемберлена превратилась в настоящую овацию»[180].

В Британии было неспокойно. Известия с театра военных действий говорили о серьезном ухудшении ситуации вокруг Голландии, Бельгии и Франции. Напряженность в Палате была физически ощутима. Черчиллю нужно было попытаться преодолеть это «смятение и смущение» и развеять страхи парламентариев словами, одними лишь словами.

Сам Уинстон не мог бы выбрать момента лучше – и в какой-то мере он так и поступил. В 14:54 он поднялся, вышел вперед и заговорил: «Осмелюсь начать.

Я выношу на рассмотрение Палаты предложение одобрить такой состав правительства, который позволил бы нашей нации проявить несгибаемую решимость и довести войну с Германией до победного конца».

Пока все было хорошо – довольно высокопарно, но вполне по-государственному. Черчилль взял себя в руки и продолжил: «В прошлую пятницу вечером я получил от его величества поручение сформировать новое правительство. Нация и парламент ясно дали понять, что оно должно быть максимально представительным, то есть туда должны войти члены всех партий, как тех, что поддерживали прошлое правительство, так и тех, которые находились в оппозиции к нему. Я только что завершил работу над самой важной частью поставленной передо мной задачи. Военный кабинет был сформирован из пяти членов, в том числе представителя оппозиционных либералов, обеспечивающих единство нации. Три лидера партий согласились работать либо в военном кабинете, либо в правительстве. Я назначил также руководителей трех военных министерств. Все это нужно было сделать за один день, принимая во внимание условия крайней срочности, обусловленной чрезвычайностью обстановки. Вчера были определены кандидаты на ряд других ключевых должностей, и сегодня вечером я направлю его величеству соответствующий список. Я надеюсь закончить работу по назначению основных министров к завтрашнему дню. Обычно назначение министров занимает чуть больше времени, но я надеюсь, что, когда парламент соберется вновь, эта часть моей работы будет завершена и у нас появится новое, полноценное во всех отношениях правительство.

В силу государственных интересов я решил предложить Палате собраться сегодня. Господин спикер согласился со мной и предпринял все необходимые шаги в соответствии с полномочиями, возложенными на него парламентской резолюцией. В конце сегодняшнего заседания планируется обсудить предложение о перерыве в работе палаты до вторника 21 мая, разумеется, при условии, что в случае необходимости следующее заседание может быть проведено и раньше. Список вопросов, которые подлежат рассмотрению в течение этой недели, будет передан членам Палаты при первой же возможности. А теперь я предлагаю палате рассмотреть принятые мной кадровые решения, по возможности официально одобрить предложенные мной кандидатуры и выразить доверие новому правительству.

Формирование правительства такого масштаба и сложности – предприятие сложное само по себе, но следует помнить, что мы находимся на пороге одного из величайших сражений в истории, а также что уже сейчас мы ведем боевые действия в Норвегии и Голландии и должны быть готовы к действиям в Средиземноморье. Война в воздухе продолжается, и мы должны, как указал мой достопочтенный друг из парламентского меньшинства, многое сделать у себя дома. В этой кризисной ситуации, я надеюсь, члены парламента простят мне, что я не выступаю перед ними с подробным отчетом. Надеюсь, мои друзья и коллеги, а также бывшие коллеги, которых затронут политические перемены, отнесутся к моим действиям с пониманием и простят мне несоблюдение стандартных процедур и традиционных формальностей. Я должен сказать Палате то же, что я уже сказал тем, кто вошел в новое правительство: „Все, что я могу вам предложить, – это кровь, тяжкий труд, слезы и пот“.

Нам предстоят тяжелейшие испытания. Нас ждет множество долгих месяцев борьбы и страданий. Вы спросите: какова же наша политика? Я отвечу: мы будем вести войну на море, на суше и в воздухе, собрав всю нашу мощь и всю силу, которой наделил нас Господь, мы будем вести войну против чудовищной тирании, чей мрачный, скорбный список страшных преступлений против человечества не имеет равных в истории. Такова наша политика. Вы спросите: какова наша цель? Отвечу одним словом: победа, победа любой ценой, победа, несмотря на страх, победа, какой бы длинной и трудной ни была дорога к ней; потому что без победы нам остается лишь неминуемая гибель. Нам пора осознать: гибель грозит Британской империи и всему, что она собой олицетворяет, гибель ждет взлелеянные прошлыми поколениями мечты о лучшем будущем для человечества. Но я принимаюсь за дело с оптимизмом и надеждой. Я уверен в том, что грядущие поколения по достоинству оценят наши подвиги. Сейчас я чувствую себя вправе обратиться за помощью и поддержкой ко всем и каждому и воззвать: „Приидите, и да выступим мы все вместе единой силой!“»[181]

Черчилль говорил семь минут, а потом вернулся на свое место.

Его заключительный призыв к единству и силе не был достаточно убедителен, чтобы противники поспешили поддержать его. Речь, которая сегодня считается одним из величайших политических выступлений, «была встречена не очень хорошо», как записал в дневнике Чэннон[182]. Хотя Палату убедить не удалось, Ллойд Джордж решил выразить уважение новому премьер-министру: «Я поздравляю страну с тем, что он стал премьером в этот очень, очень критический и ужасный момент. Если мне будет позволено так выразиться, то скажу, что, по моему мнению, государь сделал мудрый выбор. Мы знаем, что этот достопочтенный джентльмен чрезвычайно одарен интеллектуально, абсолютно бесстрашен, обладает глубокими познаниями в военной науке и опытом ведения боевых действий и командования… Он принял на себя высочайшую ответственность в самый тяжелый момент, во времена величайшей опасности. Ни один британский министр никогда еще не принимал на себя такой груз»[183].

Столь высокая похвала от премьер-министра военного времени вызвала слезы на глазах Черчилля. Как вспоминал Гарольд Николсон, он утирал глаза[184]. Но в этом выступлении и во всех последующих, как отмечал Чэннон, энтузиазм вызывали только упоминания о Невилле[185].

В дневниках же многие были более щедры. Николсон назвал выступление Черчилля очень коротким, но по делу[186]. Джок Колвилл упомянул о «блестящей короткой речи»[187]. А Чэннон писал, что новый премьер-министр говорил хорошо, даже драматично[188]. Но никто тогда не почувствовал истинной силы этой речи, которую сегодня считают истинным шедевром политической риторики, сопоставимым с Геттисбергской речью.

Разочарование Черчилля легко понять. Он долго работал над этой речью, понимая, что его слушает сама история. Он снова и снова оттачивал слова и фразы, с чуткостью поэта взвешивал предложения, слова и ритм. Он даже использовал ключевую фразу, которая дала его речи историческое название, в разговорах, чтобы проверить ее действенность. Один из министров, назначенных Уинстоном ранее, Малькольм Макдональд, вспоминал: «Я вошел в кабинет. Великий человек расхаживал взад и вперед, наклонив голову в глубоких раздумьях. Массивные плечи его поникли, руками он вцепился в лацканы пиджака, словно выступая перед Палатой общин.

Он обернулся, заметил меня и, не останавливаясь, сказал довольно высокопарно: „Мой дорогой Малькольм, рад вас видеть. Мне нечего предложить вам, кроме…“ Он на мгновение запнулся. Я почувствовал себя разочарованным. Мне показалось, что он не может предложить мне более серьезного поста, чем министерство связи или что-то в этом роде. Но потом он продолжил: „…крови, тяжкого труда, слез и пота“.

Я был поражен, подумав, не собирается ли он создать новое министерство военного времени и не предлагает ли мне стать министром крови, тяжкого труда, слез и пота.

Он смотрел на меня, чтобы понять мою реакцию. Какое-то время молчал, а потом самым обычным, дружеским и неформальным тоном заметил: „Я бы хотел предложить вам пост министра здравоохранения в моем правительстве“.

В приемной меня ожидал [Лео] Эмери… Он спросил: „Тебе он тоже предлагал кровь, пот, тяжкий труд и слезы?“

Я ответил: „Да“. Эмери сказал, что получил такое же предложение: „По-видимому, он репетирует выступление перед парламентом“»[189].

Этот рассказ дает нам представление о процессе и методах ораторского искусства, которыми пользовался Черчилль: он расхаживал по комнате, вцепившись в лацканы пиджака, и снова и снова повторял свою речь. Джок Колвилл вспоминал, что Черчилль никогда не жалел времени на написание речи[190]. Говорили, что на каждую минуту речи он тратит целый час. В данном случае, несмотря на то что обстоятельства предыдущих четырех дней значительно повлияли на процесс подготовки выступления, это влияние не оказалось непоправимым. И Черчилль сумел написать и произнести лучшую речь в своей жизни.

В 1896 году в Индии Черчилль серьезно занялся самообразованием. Он изучил труды множества великих мыслителей и историков, и в трудах Сократа, Платона и Аристотеля его внимание особо привлек один аспект – искусство риторики. В неопубликованном эссе «Подмостки риторики», написанном в 1897 году, двадцатитрехлетний Черчилль писал: «Сила риторики не может быть ни полностью врожденной, ни полностью приобретенной. Ее можно только развивать. Особым характером и талантами оратор должен обладать от природы, а далее следует развивать их путем практики»[191]. Путем более сорока лет практики в его собственном случае.

Своими корнями «кровь, тяжкий труд, слезы и пот» уходят в труд Цицерона «О дивинации II» (44 г. до н. э.) и книгу Ливия «История Рима» (ок. 29 г. до н. э.). Именно там впервые и часто употребляется выражение “sudor et sanguis” («пот и кровь»)[192]. Спустя много веков, в 1611 году, Джон Донн писал в поэме «Анатомия мира»: «Ты тщетно бы пытался увлажнить его слезами, или потом, или кровью»[193]. В 1823 году лорд Байрон писал: «Зачем он кровь мильонов щедро льет? Пот выжимает? Для чего? Доход!»[194] А вот стихотворение Роберта Браунинга «Иксион» 1883 года: «Слезы, пот, кровь – каждый спазм, некогда ужасный, теперь прославлен»[195].

Большое влияние на Черчилля оказали речи политиков и военачальников. В 1849 году итальянский революционер-патриот Джузеппе Гарибальди произнес на площади Святого Петра в Риме пламенную речь перед своими солдатами. Одну из фраз можно перевести так: «Я не предлагаю вам ни денег, ни жилья, ни провианта. Я предлагаю голод, жажду, тяжелые марши, сражения и смерть»[196]. Спустя почти пятьдесят лет Теодор Рузвельт, выступая в 1897 году перед слушателями военно-морского училища, говорил так: «Благодаря крови, поту, слезам, труду и страданиям наши предки в далекие времена пришли к триумфу»[197].

«Любители заимствуют, профессионалы крадут», как говорил то ли Пикассо, то ли Т. С. Элиот – мы точно не знаем, кто из них у кого украл эту фразу.

В 1900 году Черчилль начал обдумывать собственную версию подобного выступления. Писать он начал во время англо-бурской войны, когда находился в лагере для военнопленных. В книге «От Лондона до Ледисмита через Преторию» он уверенно предсказал, что победа Британии в Южной Африке – «это лишь вопрос времени и денег, нашедший выражение в крови и слезах»[198]. Фраза ему явно понравилась, и он использовал ее вновь в статье для газеты Saturday Evening Post в том же году: «Это может показаться очень печально и жестоко во времена мира, но, когда начнется новая война, крови и слез будет меньше»[199].

«Следующей войной» стала Первая мировая, о которой Черчилль написал пятитомный труд, озаглавленный «Мировой кризис». В последнем томе, опубликованном в 1931 году, он описывал разрушения и страдания на Восточном фронте. Он писал, что страницы его книги «хранят тяготы, страдания и страсти миллионов человек. Их пот, их слезы, их кровь оросили бескрайнюю равнину»[200]. Через два года «кровь и тяжкий труд»[201] появились в его биографии герцога Мальборо, а в статье 1939 года о войне генерала Франко в Испании он писал о «новых структурах национальной жизни, воздвигнутых на крови, поте и слезах и не настолько различных, чтобы не быть соединенными»[202].

Животное воздействие этих четырех слов на Черчилля на протяжении сорока лет неопровержимо. В эссе в 1897 году молодой Уинстон писал, что «оратор есть воплощение страстей множества людей. Но прежде чем он сможет вдохновить их какой-то эмоцией, он должен пережить это чувство сам. Когда он будит в слушателях возмущение, сердце его должно пылать гневом. Прежде чем тронуть их до слез, он должен пролить слезы сам. Чтобы убедить их, он сам должен верить»[203]. Похоже, Черчилль был готов к ледяному приему в Палате общин 13 мая – возможно, он даже ожидал этого, потому что обращался не просто к коллегам-политикам. Он обращался к нации, к миру, к истории.

Черчиллю нужно было передать тяжесть ситуации, с которой столкнулась страна, и убедить людей поверить в то, что он способен уверенно и твердо вести их до самого конца. После официальной преамбулы его речь шла к бесспорной риторической кульминации: вначале он рассказал, насколько серьезна опасность, но потом обозначил себя символом надежды, сказав, что будет неутомимо и бесстрашно трудиться во имя высокой цели. Он повторил это с двумя еще более мрачными оценками опасности, но закончил речь на высокой ноте отваги и оптимизма. Классический прием. Уинстон хотел, чтобы его слушатели прочувствовали новую реальность, но в то же время не испугались. Он продемонстрировал им отважного и уверенного лидера, для которого важнее всего благо его народа.

Здесь Черчилль умело использовал два ключевых риторических приема, уходящих корнями в античность. Первый – фигура речи, в которой оратор обращается к слушателям или оппонентам, чтобы узнать их мнение или суждение по обсуждаемому вопросу. Этот прием используется в таких фразах, как «Вы спросите, какова наша политика?» и «Вы спросите, какова наша цель?». Слушатели включаются в драму выступления вместе с оратором. Второй прием – анафора, повторение слова или нескольких слов в начале двух или более последовательных стихов или предложений. Черчилль повторяет: «Мы будем вести войну на море, на суше и в воздухе… мы будем вести войну против чудовищной тирании». И еще: «Победа, победа любой ценой, победа, несмотря на страх, победа, какой бы длинной и трудной ни была дорога к ней».

В книге «Рев льва» историк Ричард Той пишет, что «пятикратное повторение слова „победа“ внутри одного предложения создало впечатляющее ощущение сосредоточенности, упорства и твердости Черчилля. Он не обещал победу, он обещал не останавливаться на пути к ней, и это означало, что его предупреждения о крови и ужасах окрашены чувством оптимизма»[204]. Черчилль обращался к давней традиции британского стоицизма. Опираясь на размышления из «Подмостков риторики», он понимал, что великая речь – это хитроумный трюк, способность оратора одурачить слушателей рядом ярких впечатлений, которые будут вытеснены, прежде чем слишком тщательно проанализированы, и исчезнут, прежде чем их оценят[205].

Мы остаемся во власти эмоции, но не совсем понимаем, как она возникла, да и не собираемся понимать. Как просто очаровать и обмануть граждан – и так было на протяжении веков.

Тройной прыжок риторики

Мы можем увидеть, как эти риторические приемы не раз использовались в самой Палате общин. В книге «История англоязычных народов» Черчилль ссылается на речь, произнесенную в 1800 году Уильямом Питтом в процессе обсуждения британского конфликта с Наполеоном во время Французской революции: «[Господин Фокс] просит меня сформулировать в одном предложении, какова цель войны. Не знаю, удастся ли мне сделать это в одном предложении; но в одном слове я могу сказать ему – это „безопасность“, безопасность перед лицом опасности, величайшей опасности, которая когда-либо угрожала миру. Это безопасность перед лицом опасности, равной которой по силе и ужасу нет на земле; перед лицом опасности, которая угрожает всем народам земли; перед лицом опасности, которой сопротивляются все народы Европы, но безуспешно, потому что никто еще не сопротивлялся ей настолько едино и с такой силой»[206].

В отличие от Гитлера, в чьих самовлюбленных речах постоянно повторяется слово «я», Черчилль, который за долгие годы научился понимать характер своего народа, знал, что нужно оперировать другим местоимением – «мы». Именно это слово способно подвигнуть британский народ на тяжелую и страшную борьбу. Если испытание заключается в борьбе двух империй – демократической империи добра и тоталитарной империи абсолютного зла, – то слова «We shall»[207] прозвучат гораздо лучше, чем “Ich werde”[208]. Короткие, простые англосаксонские фразы изобилуют множественными местоимениями: «перед нами», «со всей нашей мощью», «Приидите, и да выступим мы все вместе единой силой!». Черчилль хотел польстить устрашенному народу, отведя ему главную роль в великой мировой драме, а, как нам известно, лесть способна горы свернуть.

В «Подмостках риторики» Черчилль писал о том, как «люди не размышляющие часто считают, что речь воздействует на слушателей с помощью длинных слов. Ошибочность этой идеи очевидна. Она основывается на написанном тексте. Но самыми древними в нашем языке являются именно короткие слова. Их смысл глубже укоренен в национальном характере, и они обладают большей силой, поскольку упрощают понимание…»[209]. И в своей речи Черчилль использовал именно такие слова: «кровь, тяжкий труд, слезы и пот», «война», «победа», «ужас», «надежда», «единая сила».

Цитируя Платона, Плутарх некогда сказал, что риторика – это искусство управлять душами и что главная задача его заключается в умении правильно подходить к различным характерам и страстям, будто к каким-то тонам и звукам, для извлечения которых требуется прикосновение или удар очень умелой души[210]. Своей речью Черчилль добился основной цели: он завоевал свою главную аудиторию, народ, и был вознагражден оглушительным успехом на следующий день. Несмотря на первую реакцию Палаты, газеты Daily Telegraph и Evening Standard писали, что речь Черчилля была встречена громкими приветствиями[211]. В Standard появилась культовая карикатура Дэвида Лоу, которая задала тон общей уверенности нации в новом премьер-министре.

Газеты еще только печатались, а военный кабинет уже собрался в доме 10 по Даунинг-стрит, чтобы обсудить последние известия с континента. Черчилль сообщил собравшимся, что, по его мнению, «воздушные удары по стране неизбежны. Как бы ни развивались события во Франции», настало время лично обратиться с рассказом о «серьезности положения» к тому, кто, как он надеялся, прислушается к его красноречию, – к президенту Франклину Д. Рузвельту[212].

Вторник, 14 мая 1940

ГОЛЛАНДИЯ РАЗБИТА И ЧЕРЕЗ НЕСКОЛЬКО ДНЕЙ БУДЕТ В РУКАХ ГЕРМАНИИ.

ПОСЛЕ ОЖЕСТОЧЕННОГО ДВУХДНЕВНОГО СРАЖЕНИЯ ГЕРМАНСКИЕ ТАНКИ ФОРСИРОВАЛИ РЕКУ МААС И ВОШЛИ ВО ФРАНЦИЮ.

СТРАТЕГИЧЕСКИЕ НАМЕРЕНИЯ ГЕРМАНИИ ОСТАЮТСЯ НЕПОНЯТНЫМИ.

ГЛАВНОКОМАНДУЮЩИЙ ФРАНЦУЗСКОЙ АРМИИ, ГЕНЕРАЛ МОРИС ГАМЕЛЕН, ИГНОРИРУЕТ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ О ТОМ, ЧТО ГЕРМАНИЯ ГОТОВИТ ЛОВУШКУ, И ПРОДОЛЖАЕТ ПРОДВИЖЕНИЕ СОЛДАТ В НИДЕРЛАНДЫ, ОСТАВЛЯЯ ЛИНИЮ МАЖИНО ПРАКТИЧЕСКИ БЕЗ ЗАЩИТЫ.

7. Ситуация ухудшается

14 мая британцы получили утренние газеты, в которых прославлялось великое выступление Черчилля в Палате общин. Все заголовки вторили знаменитому рисунку Дэвида Лоу: «Священное единение».

Но военное положение стремительно ухудшалось. Величайшее в мировой истории вторжение – трехмиллионная германская армия стремительно наступала, а еще два миллиона солдат находились в полной боевой готовности дома – происходило так быстро, что союзники с их примитивными полевыми телефонами, телеграфом и застревающими в грязи связными на мотоциклах даже не представляли полного масштаба этого кошмара. Никто не понимал, как справляться с таким множеством угроз.

Интенсивность работы прокуренного военного комитета, комитета обороны и комитета начальников штабов не ослабевала. Напротив, она становилась еще более напряженной по мере того, как отдельные фрагменты собирались в целую картину. Центр оперативного планирования располагался в подземном бункере под Уайтхоллом. Черчилль в зале карт наблюдал за тем, как цветные флажки (Германию обозначали зелеными) перемещаются по большим настенным картам Западной Европы. После каждого телефонного доклада они смещались все дальше и дальше к западу. Первые дни Черчилль называл странными: «Все жили сражениями, на которые были направлены все мысли, но с которыми ничего нельзя было сделать»[213].

Военный кабинет собрался в доме № 10 на Даунинг-стрит в половине двенадцатого, чтобы узнать последние новости. К этому времени Западный фронт уже испытал на себе всю мощь германского наступления. Французская армия отошла в Антверпен и пыталась вместе с бельгийцами противостоять немецким танковым дивизиям. Самый сильный удар был нанесен южнее, на линии Намюр – Седан (Бельгия – Франция). Немецкие солдаты форсировали реку Маас и вторглись во Францию. Это известие потрясло министров до глубины души, поскольку Маас со времен римлян служил границей, защищавшей равнины Франции, Бельгии и Голландии от древней угрозы вторжения с востока.

Голландия продержалась недолго. Лорд Галифакс сообщил военному кабинету, что утром к нему обратился посол Франции, который выразил серьезную обеспокоенность по поводу полученного от королевы Вильгельмины послания, уже доставленного в Букингемский дворец королю Георгу VI. Слова королевы француз истолковал как желание Голландии пойти на мирные переговоры с Германией. Пытаясь развеять страхи посла, Галифакс сказал, что он толкует смысл послания иначе. Позиция голландского правительства неизменна: они не собираются вести мирные переговоры.

Поскольку Италия угрожала вступить в войну на стороне Германии, Галифакс показал министрам телеграмму, полученную им от британского посла в Риме. В ней говорилось, что «мы не должны поддаваться на вербальные провокации со стороны Италии, поскольку они заставят нас объявить войну [Италии]… Пока синьор Муссолини не сделал решительного шага. У него есть еще три-четыре недели, чтобы принять решение о военных действиях – пойдет он на них или нет»[214]. Намерения Муссолини прояснились гораздо раньше, что привело к полному расколу между двумя главными членами военного кабинета, Галифаксом и Черчиллем. Но пока нужно было заняться более срочными делами.

В шесть вечера Черчилль присутствовал на заседании комитета начальников штабов, а в семь – на заседании военного кабинета. Он проинформировал всех о телефонном звонке премьер-министра Франции, Поля Рейно: «Германия намеревается нанести смертельный удар по Парижу. Германская армия прорвала наши укрепления южнее Седана. Мы не можем противостоять комбинированным действиям тяжелых танков и эскадрилий бомбардировщиков. Чтобы, пока еще есть время, остановить продвижение немцев и перейти в контрнаступление, нужно отрезать германские танки и поддерживающие их бомбардировщики. Вы уже прислали четыре эскадрильи – больше, чем обещали, но если мы хотим победить в этом сражении, которое может определить исход всей войны, необходимо выслать еще десять эскадрилий.

Без этой поддержки мы не сможем остановить продвижение немцев между Седаном и Парижем. Между Седаном и Парижем не осталось укреплений, сравнимых с линией, которую следует восстановить любой ценой.

Уверен, что в этом кризисе мы можем рассчитывать на английскую помощь»[215].

Легкость, с какой немцы форсировали реку Маас, потрясла французов. Генерал Айронсайд полагал, что у немцев должны были иметься «танки-амфибии, защищенные броней, непробиваемой для огня французских танков»[216]. И опять ситуация была слишком неопределенной, чтобы военный кабинет мог однозначно принять решение об отправке дополнительных войск во Францию. Они решили, что нужно как можно быстрее собрать всю доступную информацию, не только о том, что происходит, но и о будущих намерениях французов и о том, смогут они перейти в контрнаступление или нет.

После утреннего заседания военного кабинета лорд Галифакс получил от британского военно-морского атташе в Риме подтверждение, что торговые корабли в разных портах снаряжаются и вооружаются повсюду устанавливаются мины и сетевые заграждения[217]. Однако британский посол в Риме прислал сообщение иного рода. Из надежного источника ему стало известно, что высшие лица в фашистской иерархии говорят, будто синьор Муссолини категорически объявил, что Италия не вступит в войну[218]. Теперь споры шли о том, что будет лучше: не делать ничего или предпринять защитные меры, например, закрыть Суэцкий канал, чтобы лишить Италию этого транспортного пути. Черчилль решил, что «разумнее всего будет выждать и посмотреть, на какие действия пойдут итальянцы, и уже в свете этого принимать решение»[219]. Заседание на этом закончилось, и Уинстон вернулся в Адмиралтейство, где продолжил работу.

В гостиной резиденции Адмиралтейства Черчилль устроил личный «военный кабинет». Джок Колвилл вспоминал, что среди причудливо безобразной мебели с дельфинами, из-за которой Черчилль называл этот кабинет «рыбьей комнатой», было устроено место для личного секретаря и одной из специально подготовленных для Уинстона ночных машинисток: «Сбоку от его стола стоял небольшой столик с бутылками виски и всего такого. На самом столе была масса всяких вещей: зубочистки, золотые медали (он пользовался ими в качестве пресс-папье), особые нарукавники, чтобы не пачкать рукава пиджака, и множество таблеток и порошков»[220].

Около половины одиннадцатого собралась пестрая толпа: генерал Исмей, военный министр Энтони Иден, министр авиации Артур Синклер, руководитель фракции тори Дэвид Маргессон (Черчилль решил держать его при себе), недавно назначенный министром авиационной промышленности лорд Бивербрук и американский посол Джозеф Кеннеди (отец Джона Фитцджеральда Кеннеди). Колвилл назвал это общество весьма странным. Собравшиеся обсуждали германское наступление, прислушиваясь к «алармистским и… не заслуживающим доверия мнениям господина Кеннеди»[221].

Черчилль вновь заработался до часу ночи, но в семь утра 15 мая уже беседовал с французским премьер-министром. Новости были ужасающими. Черчилль почувствовал, что Рейно явно подавлен[222]. Поздно ночью французское контрнаступление южнее Седана захлебнулось, дорога на Париж открыта, и сражение проиграно. Речь даже заходила о капитуляции[223]. Меньше всего Черчиллю было нужно, чтобы сильнейший союзник его страны потерял голову, проиграл сражение и оставил Британию наедине с жестокой силой нацистов. Черчилль попытался отговорить Рейно от поспешных шагов: «Ему [Рейно] не следует доверять сообщениям паникеров; в боях участвует лишь малая часть французской армии, а прорвавшиеся немцы находятся в уязвимом положении. Он несколько раз повторил, что, что бы ни произошло с Францией, мы должны продолжать сражаться до последнего.

Господин Рейно спросил, можем ли мы прислать войска. Премьер-министр ответил, что, насколько ему известно, это невозможно.

Премьер-министр спросил и получил разрешение господина Рейно переговорить непосредственно с генералом Жоржем [главнокомандующим войсками Северо-Восточного фронта]. Генерал Жорж позвонил около девяти часов утра»[224].

К счастью, разговор с генералом прошел более спокойно. На десятичасовом заседании комитета начальников штабов и одиннадцатичасовом заседании военного кабинета Черчилль сообщил, что хотя ситуация, несомненно, серьезна, немцы прорвались на довольно широком фронте, но их наступление остановлено[225].

Остановлено? Хорошие новости были радостно встречены и распространены. Но радость оказалась недолгой. Лорд Галифакс получил тревожные известия. Во-первых, утром ему позвонил голландский министр в Лондоне. Он сообщил, что Голландия объявляет о сдаче Роттердама и Утрехта, чтобы избежать дальнейшего бессмысленного кровопролития[226]. Альфред (Дафф) Купер, новый министр информации в кабинете Черчилля, сразу же почувствовал приближающуюся информационную катастрофу. Когда британцы узнают о решении Голландии, они решат, что Нидерланды выходят из войны. Это могло вызвать панику. Черчилль согласился, что следует дать понять объявленные действия: являются не чем иным, как военным маневром в конкретном регионе»[227].

Вторая неприятная для военного кабинета новость была связана с сообщением Джозефа Кеннеди. Коллега в Риме сообщил ему, что ситуация становится настолько серьезной, что с вероятностью десять к одному он теперь считает, что Италия выступит на стороне Германии: «Синьор Муссолини уже принял решение. Он убежден, что информация касательно военных действий, которые герр Гитлер обсуждал с синьором Муссолини ранее, была совершенно верной. Сегодня герр Гитлер прислал сообщение о полной победе Германии в Бельгии и Нидерландах»[228].

В кабинете царило мрачное настроение. Если Италия вступит в войну, то Франция, которой придется сражаться с двумя врагами, не устоит. В этой ситуации Британия может вскоре оказаться единственным государством, отделяющим Гитлера от полного господства над Европой. Генерал Айронсайд записал в дневнике: «Война все ближе и ближе к нам, и это заставляет задуматься. Мы вступаем в новый исторический этап, развитие которого невозможно предвидеть. Никто не верил, что мы окажемся втянутыми в войну и смертельную схватку так быстро. Мы не подготовились, мы не развили военную промышленность и теперь не можем ничего сделать. Слишком поздно. Мы можем за год проиграть, но нам не победить Германию – разве что экономическими средствами»[229].

Галифакс, который все чаще в ложной надежде взирал на Италию, предположил, что, «возможно, будет полезно, если премьер-министр… свяжется с синьором Муссолини»[230]. Черчилль с готовностью согласился, а также огласил частности личного сообщения, которое, с общего согласия, должен отправить президенту Рузвельту, чтобы проинформировать его о серьезности положения[231].

Думаю, на лбу Чемберлена в душном, прокуренном кабинете на Даунинг-стрит должен был выступить холодный пот. Двадцати двум мужчинам, собравшимся за столом и наблюдавшим за тем, как Черчилль отчаянно пытается справиться с ситуацией и спасти Англию от судьбы, постигшей Европу, его промахи были очевидны. Когда долгое заседание закончилось, Чемберлен отправился в комнату Галифакса, чтобы поговорить. В дневнике Галифакс записал, что бывший премьер-министр был «сильно потрясен политическими событиями… Он сказал мне, будто всегда считал, что ему не придется быть премьер-министром во время войны, но когда это произошло, взялся за работу. А теперь, когда война становится все более жестокой, он не может не чувствовать облегчения от того, что эта ответственность более не лежит на его плечах»[232].

Эта гигантская ответственность теперь лежала на плечах Черчилля. Он взялся за письмо президенту Рузвельту. В отличие от Галифакса, Уинтон считал Соединенные Штаты главным союзником Британии в борьбе с нацистами.

В бытность свою первым лордом Адмиралтейства Черчилль сумел установить доверительные отношения с Рузвельтом, поэтому сейчас он писал откровенно и честно: «Хотя я занимаю новый пост, я уверен, Вы не пожелаете, чтобы я прекратил нашу интимную частную переписку. Как Вы, несомненно, знаете, обстановка быстро ухудшилась. Противник имеет явное преимущество в воздухе, и его новая техника оказывает глубокое впечатление на французов. Сам я думаю, что битва на суше только началась, и мне хотелось бы увидеть вступление в бой танков. До настоящего времени Гитлер использует специальные танковые и авиационные части. Малые страны просто сметаются одна за другой, как домики из спичек. Следует ожидать, хотя это еще не определенно, что Муссолини поспешит вступить в войну, чтобы заполучить свою долю от ограбления цивилизации. Мы сами ожидаем нападения в ближайшее время силами парашютных и воздушно-десантных войск и готовимся к этому. При необходимости мы продолжим войну одни и не боимся этого. Но, полагаю, г-н президент, Вы понимаете, что голос и сила Соединенных Штатов, если они слишком долго не будут проявлять себя, могут не возыметь никакого действия. Вы можете получить полностью покоренную нацистами Европу, причем с поразительной скоростью. И тяжесть этого может оказаться большей, чем мы можем выдержать. Все, о чем я прошу сейчас, – чтобы Вы объявили о своем неучастии в войне; это будет означать, что Вы будете помогать нам во всем, кроме использования своих вооруженных сил…»[233]

Черчилль обратился к Рузвельту с шестью самыми насущными просьбами: он просил предоставить Британии сорок-пятьдесят старых американских эсминцев, несколько сотен самолетов новейшего типа и средства противовоздушной обороны, а также американское железо и другое сырье. Он писал, что за все «мы будем продолжать расплачиваться долларами, пока сможем, но мне хотелось бы быть уверенным, что когда мы более не сможем платить, вы все равно будете снабжать нас»[234].

Черчилль также писал, что визит американской эскадры в ирландские порты мог бы предотвратить германское вторжение в Британию через Ирландию. И в заключение он просил президента «сдерживать японского пса в Тихом океане, используя Сингапур любым удобным образом». Черчилль подписал письмо: «С наилучшими пожеланиями и уважением»[235]. Теперь ему оставалось лишь ждать ответа президента.

С начала агрессивного правления Гитлера в 1933 году Соединенные Штаты занимали нейтральную позицию, и Рузвельт открыто заявлял, что его страна не будет принимать участия в возможном конфликте в Европе. И действительно, в конце 30-х годов Конгресс принял несколько законов о нейтралитете, запрещающих торговлю и финансовую поддержку воюющих стран, участвующих в конфликтах. Когда в 1939 году началась настоящая война, эти условия были пересмотрены и торговля оказалась легализована (кроме торговли оружием). Это позволило США неофициально поддерживать Великобританию и Францию: только эти страны могли платить наличными и самостоятельно доставлять купленное к себе.

За две недели до того, как Черчилль взялся за перо, чтобы написать Рузвельту, Британия сумела приобрести 324 истребителя «Кертис П-40» для армии и 81 истребитель «Грумман» для флота. Официально было объявлено, что самолеты «строились в Соединенных Штатах и для Соединенных Штатов»[236]. Британия запросила разрешения забрать самолеты из американского порта, но Рузвельт отказал из-за условий закона о нейтралитете. Однако он предложил, чтобы «мы [Америка] доставили самолеты к канадской границе, протолкнули через границу и отправили их в Ботвуд [Ньюфаундленд]»[237]. Протолкнули через границу? Именно! Закон запрещал любую механическую помощь. Подобное почти комическое предложение невероятной сложности демонстрировало твердое желание президента обойти собственный закон о нейтралитете. Рузвельту удалось одержать победу на выборах 1936 года благодаря своей антивоенной программе, и Черчилль знал, что, несмотря на широкую поддержку дела союзников в Америке, страна не собирается участвовать в войне, и переломить такие настроения будет нелегко.

Черчилль, как он упоминал в письме к президенту, уже знал, что фашистская Италия вступит в войну на стороне Гитлера. Интимность, с какой он писал Рузвельту, на Муссолини не распространялась. Утром 16 мая Уинстон отправил своему будущему врагу в Рим короткое и довольно театральное письмо: «В настоящий момент, когда я занял пост премьер-министра и министра обороны, я вспоминаю наши встречи в Риме и испытываю желание обратиться через нечто, подобное быстро расширяющейся пропасти, со словами доброжелательства к Вам как к главе итальянской нации. Разве уже слишком поздно помешать тому, чтобы между английским и итальянским народами потекла река крови? Мы, несомненно, можем нанести друг другу тяжелые раны, жестоко изувечить друг друга и омрачить Средиземноморье нашей борьбой.

Если Вы решите, что так должно быть, пусть так и будет; но я заявляю, что никогда не был противником величия Италии и в душе никогда не был врагом итальянского законодателя. Тщетно было бы предсказывать ход великих сражений, бушующих сейчас в Европе, но я уверен, что, независимо от того, что произойдет на континенте, Англия пойдет до конца, даже в полном одиночестве, как мы действовали и в прошлом, и я имею основание полагать, что нам в возрастающей степени будут помогать Соединенные Штаты и, по существу, вся Америка.

Прошу Вас поверить, что я обращаюсь к Вам с этим торжественным призывом, который войдет в историю, отнюдь не вследствие слабости или страха. На протяжении веков над всеми другими призывами возвышается возглас тех, кто требует, чтобы общие наследники латинской и христианской цивилизации не противостояли друг другу в смертельной борьбе. Я со всей честью и уважением прошу Вас прислушаться к этому призыву прежде, чем будет дан ужасный сигнал. Он никогда не будет дан нами»[238].

Старые распри забываются медленно – и это относилось не только к Гитлеру, но и к Муссолини. Через два дня он ответил, не скрывая своих чувств: «Отвечаю на послание, в котором Вы называете причины, заставившие обе наши страны оказаться в противоположных лагерях. Не обращаясь к слишком далекому прошлому, я напомню Вам об инициативе, проявленной в 1935 году Вашим правительством с целью организовать в Женеве принятие санкций против Италии, стремившейся обеспечить себе небольшое пространство под африканским солнцем без малейшего ущерба для интересов и территорий Вашей страны или других стран.

Я напоминаю Вам также о подлинном и фактическом состоянии крепостной зависимости, в которое Италия поставлена в своем собственном море. Если Ваше правительство объявило Германии войну из уважения к своей подписи, то вы поймете, что то же чувство чести и уважения к обязательствам, взятым по итало-германскому договору, руководит итальянской политикой сегодня и будет руководить завтра при любых событиях, какими бы они ни были»[239].

Обратившись за помощью к Америке и с призывом к соблюдению приличий к Италии, Уинстон направился на утреннее заседание военного кабинета. Оно началось в половине двенадцатого утра 16 мая. Новые известия были столь же мрачными, что и прежние. Генерал Айронсайд сообщил кабинету, что немцы неожиданно прорвали линию Мажино и «нет сомнений в том, что ситуация критическая… Теперь все зависит от того, перейдут ли французы в контрнаступление со всей отвагой, что обещал нам генерал Гамелен»[240]. Французы недооценили мощь германских танков, которые смогли пробить линию обороны в самом слабом месте, возле Арденнского леса. Союзникам казалось, что эта местность слишком тяжела для бронемашин. Все считали, что 85-мильная цепь крепостей и укрепленных пунктов практически непреодолима. На строительство линии Мажино было потрачено 7000 миллионов франков. Строительство завершилось в 1935 году, но при этом 250-мильный участок границы между Францией и Бельгией остался незащищенным. Стены были построены, однако черный ход остался открытым.

Отлично представляя себе настроение французского премьера, Поля Рейно, Черчилль согласился с тем, что необходимо выделить срочную помощь в виде четырех эскадрилий истребителей. Сам он решил тем же днем вылететь во Францию, чтобы провести экстренное совещание с Верховным военным советом на набережной Орсе в Париже. Уинстон решил, что старого друга Британии нужно подтолкнуть к героическому сопротивлению.

Черчилль вылетел в Париж на своем верном самолете «фламинго» в сопровождении генерала Исмея и заместителя начальника генерального штаба, генерала сэра Джона Дилла. Самолет премьера сопровождали два истребителя «Харрикейн». В пути Черчилль трезво оценил свое дипломатическое оружие и решил еще больше расстроить французов, говоря по-французски. (Уинстон частенько придумывал новые слова – например, «рисовабельный», то есть пейзаж, который просто молит, чтобы его нарисовали. А еще он часто говорил на «франглезе», придумывая запоминающиеся фразы. Так, во время бурной дискуссии с генералом Шарлем де Голлем в Касабланке в январе 1943 года он сказал: “Si vous m’obstaclerez, je vous liquiderai!” – «Если вы будете препятствовать мне, я вас ликвидирую!»)

Исмей так вспоминал эту поездку в своих мемуарах: «С того момента, как мы ступили на поле аэродрома Ле Бурже, сразу же стала безошибочно ощутима атмосфера подавленности… Мы ехали по улицам и видели безмолвных людей с отсутствующими лицами. Нигде мы не видели страстного одушевления, которое заставляло бы кричать: “Ils ne passeront pas!” («Они не пройдут!»). Никто не проявлял интереса к нашей кавалькаде с эскортом, никто не приветствовал Черчилля… Набережная Орсе… выглядела еще более мрачно. Господин Рейно, господин Даладье [министр обороны и бывший премьер-министр] и генерал Гамелен ожидали нас в очень большом зале, выходившем окнами в сад. Во время моего последнего визита сад этот поразил меня красотой и ухоженностью, но теперь он был безнадежно испорчен следами костров. Французские архивы уже погибли в пламени»[241].

Черчилль вошел в зал, чувствуя себя хозяином положения. Французы уже пали духом, и нужно было действовать быстро, чтобы предотвратить полную капитуляцию. Он телеграфировал военному кабинету, сообщив министрам о панике, царящей в Париже, и снова подчеркнул смертельную тяжесть положения[242]. Он предложил послать требуемые эскадрильи истребителей (т. е. еще шесть) завтра и попросил, чтобы министры собрались в одиннадцать вечера и обсудили предложение в его отсутствие. О своем решении они должны были сообщить до полуночи. Подобную стратегию ранее отвергали, поскольку это серьезно ослабило бы британскую оборону. Но Париж остался практически беззащитным, и другого выхода просто не было. Через полчаса военный кабинет по телефону дал свое согласие. Исмей вспоминал: «[Черчилль был] рад, что военный кабинет так быстро внял его рекомендациям, и мы подумали, что он сразу же сообщит хорошие новости господину Рейно по телефону. Но он этого не сделал. Он хотел сказать ему это лично. Это было вполне в его духе. Все мы знаем, как приятно видеть выражения на лицах наших друзей, особенно юных друзей, когда мы раскрываем их подарки. Именно этим в тот момент и руководствовался господин Черчилль. Он собирался вручить Рейно бесценную жемчужину и хотел видеть его лицо, когда он получит подарок»[243].

Черчилль и Исмей среди ночи поспешили к Рейно, чтобы сообщить ему приятные известия, а в семь утра 17 мая вылететь в Лондон. Но Рейно в кабинете не оказалось. Дома с женой его тоже не было. Он был у любовницы, графини де Порте, в ее скромной квартире на площади Дворца Бурбонов. Англичане обнаружили его в банном халате. Уинстона это не смутило, но он хотел иметь более широкую аудиторию. Он настоял на том, чтобы к ним присоединился и военный министр Даладье. Однако и Даладье не было дома. Телефонную трубку ему передала любовница, маркиза де Круссоль. Она сказала, что с ним срочно хочет переговорить господин Черчилль.

Сообщение о том, что Британия предоставит новые самолеты, было встречено с облегчением, благодарностью и крепкими рукопожатиями. Впрочем, все трое сомневались, что это решение что-то изменит. Больше всего в тот момент Уинстон боялся, что Франция вскоре пойдет на мирное соглашение с Гитлером. Тогда весь груз сопротивления лег бы на плечи Британии и ее империи.

Вернувшись на Даунинг-стрит, премьер-министр созвал заседание военного кабинета в десять утра. Рассказывая о визите во Францию, Черчилль высказал сожаление, что министрам пришлось принимать самое тяжелое решение в истории, но их ответ в значительной степени укрепил французов[244].

Переговоры в Париже дались нелегко. Решение Британии послать шесть эскадрилий истребителей было очень щедрым шагом – ведь саму Англию защищали лишь тридцать девять. Черчилль назвал отправку эскадрилий «спасением самой жизни страны» и просил сохранить их всеми силами – ведь Британия уже потеряла тридцать шесть самолетов при обороне Мааса. Французы сказали, что они начали войну, имея 650 истребителей, а теперь их осталось всего 150[245], на что Черчилль ответил: «Мы бомбили все, о чем нас просили, и старались атаковать только те жизненно важные цели, которые помешали бы врагу наступать днем. Неразумно требовать британские самолеты, чтобы они атаковали германские бронемашины и танки. Это следует делать на земле»[246]. Черчилль закончил рассказ о встрече с Верховным военным советом, а затем зачитал вслух только что полученный ответ президента Рузвельта.

Это было не спасительное коммюнике, которого он так ждал. Рузвельт писал, что он конечно же, предельно внимательно рассмотрит все предложения, но любые действия по помощи союзникам потребуют времени[247].

Времени у Западной Европы уже не осталось. Военный кабинет постановил, что в сложившихся обстоятельствах следует объявить в Британии военное положение. Откладывать более было нельзя. Чемберлен предложил премьер-министру на следующий день выступить с обращением к нации[248].

В воскресенье 19 мая, утром, Клементина Черчилль вернулась со службы из церкви Святого Мартина в Полях в центре Лондона. Она ушла, когда священник начал читать пацифистскую проповедь. Уинстон сказал ей: «Ты должна была крикнуть „Позор!“ – ведь он осквернил дом Господень ложью!»[249] В такие времена нации был нужен не пацифизм. И сам Черчилль собирался призвать народ к совершенно иному. В тот же день после «тяжелейшей недели [Черчилль] вернулся в Чартвелл… чтобы немного побыть на свежем воздухе. Он кормил единственного оставшегося черного лебедя (остальных съели лисы)»[250]. Однако почти сразу же его вызвали обратно на Даунинг-стрит, 10. Военный кабинет собрался в половине пятого.

Франция все еще не перешла в контрнаступление. Германская армия стремительно продвигалась к побережью, и возник вопрос возможного отвода четырехсоттысячного британского экспедиционного корпуса от бельгийской границы к порту Дюнкерк. Такое предложение военных вызвало серьезные разногласия среди членов Кабинета. Уинстон считал, что если войска начнут отступление, то окажутся слишком уязвимы для бомбардировок и «серьезные потери станут лишь вопросом времени… Нам надо признать, что бельгийская армия полностью потеряна, но мы никак им не поможем, если пожертвуем армией собственной»[251].

Заседание военного кабинета закончилось. И в шесть вечера Черчилль наконец-то приступил к составлению речи. Он сидел в своем кабинете в Адмиралтействе, с ручкой в руке перед листом чистой бумаги. И снова перед ним встал важнейший вопрос: какие выбрать слова? В каком порядке их поставить? Какие струны затронуть, а каких лучше избегать? Перо и воображение ему не изменили, и через три часа он уже сидел перед микрофоном ВВС, а перед ним лежали исписанные страницы. Ему предстояло вновь вдохнуть силы в близкую к панике нацию.

Публика никогда не видит репетиций речей, иначе они превратились бы в фарс. Как пишет биограф Уильям Манчестер, «После сорока лет в Палате общин Черчилль инстинктивно качал головой слева направо [во время выступления]. На радио это делать было нельзя, поэтому Тайрон Гатри из „Олд Вик“ [лондонский театр] стоял за ним и крепко держал уши [Уинстона], пока тот говорил…»[252]

Держал уши? Представьте себе эту картину, а потом прочитайте речь Черчилля. Настенные часы в студии показали девять часов, зажглась зеленая лампочка, и Черчилль заговорил в микрофон: «В час суровых испытаний для нашей страны, для нашей империи, для наших союзников и, наконец, для всех, кому дорого дело мира, я впервые обращаюсь к вам как премьер-министр. Во Франции и Фландрии идут ожесточенные бои. Умело сочетая воздушные бомбардировки с ударами тяжелых танковых соединений, немцы смогли прорвать французскую оборону к северу от линии Мажино. Колонны тяжелой германской бронетехники устремились в образовавшуюся брешь и принялись опустошать оккупируемые территории, которые в первые несколько дней после прорыва оказались полностью беззащитны. Противник проник далеко вглубь страны, всюду сея страх и смятение. На помощь танкистам устремились грузовики с пехотой, а вслед за ними – и основные силы противника. Однако в последние несколько дней при мощной поддержке королевских ВВС французам удалось перегруппировать войска с целью остановки прорыва и нанесения удара по вклинившимся в их позиции вражеским соединениям.

Нас не должно пугать неожиданное появление бронетехники противника за линией фронта. Да, боевые машины немцев порой проникают за наши оборонительные рубежи, но и французы, со своей стороны, также на некоторых участках ведут активные боевые действия в тылу противника. При этом, разумеется, обе стороны подвергают себя крайней опасности. Однако если руководство французской армией и британскими соединениями будет осуществляться должным образом – а я надеюсь, что так оно и будет, – и если французы снова продемонстрируют свое умение быстро оправляться от неудач и переходить в контратаку, если британская армия в очередной раз подтвердит, что она может оказывать упорное сопротивление и отважно сражаться, тогда ситуация в одночасье изменится самым коренным образом.

Безусловно, глупо отрицать всю серьезность нынешнего положения. Но еще неразумнее предаваться отчаянию и опускать руки, полагая, что одна-единственная вылазка механизированных частей противника, какими бы грозными они ни казались, способна за несколько недель или месяцев привести к поражению отлично обученной и экипированной армии численностью около четырех миллионов человек. Мы уверены, что вскоре фронт во Франции стабилизируется и в бой вступят основные части всех войск, что позволит французским и британским солдатам сражаться с врагом на равных. Лично я готов поручиться за боеспособность французской армии и эффективность ее командования. До сих пор в военных действиях участвовала только небольшая часть ее подразделений, а вторжение противника пока наблюдалось лишь на очень небольшой территории страны. Есть некоторые основания полагать, что противник уже задействовал практически все свои специализированные и механизированные соединения, которые, как мы знаем, в боях понесли весьма существенные потери. Отныне я призываю каждого, кто вступает в борьбу с врагами, будь то офицер или солдат, бригада или дивизия, постараться сделать все, чтобы внести достойный вклад в наше общее дело, на каких бы рубежах вам ни пришлось сражаться. Нашим войскам пора перестать прятаться за бетонные линии укреплений и естественные преграды. Нынче самое время осознать, что вернуть боевое превосходство мы можем лишь одним способом – решительной и яростной атакой. И эта мысль должна глубоко укорениться в сознании не только высшего командования, но и каждого бойца.

В воздушных сражениях – часто в условиях значительного превосходства сил противника, превосходства, которое вплоть до настоящего времени считалось подавляющим, – на каждый наш сбитый самолет приходится по три-четыре сбитых вражеских самолета, так что сейчас мы имеем значительно более благоприятное соотношение численности британских и немецких ВВС, чем в начале войны. Уничтожая немецкие бомбардировщики, мы защищаем не только Францию, но и самих себя. Ожесточенные бои в воздухе, которые уже имели место и продолжают происходить почти ежедневно, укрепляют мою уверенность в том, что в конце концов мы обязательно одержим верх над ВВС Германии. Наши тяжелые бомбардировщики совершают ночные налеты и наносят удары по ключевым промышленным объектам противника. Они уже причинили значительный ущерб нефтеперерабатывающим заводам, от которых напрямую зависит успех нацистских притязаний на мировое господство.

Мы должны понимать, что через несколько дней после того, как ситуация на Западном фронте стабилизируется, вся мощь нацистской агрессии, которая превратила в руины Голландию и поработила ее население, неминуемо обратится против нас. Думаю, я выражу общее мнение, если скажу, что мы готовы сдержать натиск врага, стойко противостоять ему и нанести ответный удар, как этого требуют неписаные законы военного времени. На нашем острове найдется немало отважных юношей и девушек, мужчин и женщин, которые в час суровых испытаний (а он уже так близок!) с радостью и гордостью разделят все тяготы войны с нашими бойцами – пехотинцами, моряками и летчиками – да хранит их Господь! Добровольцы смогут оттянуть на себя хотя бы часть сил врага и ослабить его натиск. Пришло время показать, на что способен каждый из нас! А если мы хотим выиграть эту битву, мы должны снабжать наших солдат все большим количеством необходимого оружия и боеприпасов. Нам следует в кратчайшие сроки расширить производство самолетов, танков, снарядов и винтовок. Все это сейчас особенно нужно нашим войскам! Предоставив им необходимое оружие, мы повысим наши шансы на успех в борьбе с противником, который экипирован лучше нас. В упорных сражениях мы несем потери, которые нужно активно восполнять. Сейчас, когда дорога каждая минута, мы должны научиться задействовать все свои резервы и как можно быстрее решать любые возникающие задачи.

При этом наша главная задача заключается не в том, чтобы выиграть одно сражение, а в том, чтобы победить в этой войне. Как только накал противостояния во Франции уменьшится, начнется битва за наш остров, за Британию, за ее устои, ценности и традиции. Вот за что нам предстоит сражаться! В этих чрезвычайных обстоятельствах мы должны без колебаний предпринимать все необходимые шаги, какими бы радикальными они ни были; мы должны требовать от народа полной отдачи и напряжения всех сил. Интересы частных собственников и нормативы продолжительности рабочего дня не имеют никакого значения, когда идет борьба за жизнь и честь, за права и свободу, защищать которую мы с вами поклялись.

Я получил от руководства Французской Республики и, в частности, от ее энергичного премьер-министра господина Рейно самые искренние заверения в том, что, какие бы испытания ни ждали французов, они будут сражаться до конца – до полного разгрома или триумфальной победы. Но если уж мы решили сражаться до конца, то нам не к лицу соглашаться ни на что другое, кроме триумфальной победы!

По поручению Его Величества я сформировал правительство, в состав которого вошли члены всех партий, представляющие самые разные политические течения. В прошлом мы часто не соглашались и спорили, но сейчас перед нами стоит общая цель – довести эту войну до победного конца и сделать все возможное и невозможное, чтобы избежать рабства и позора, какой бы высокой ни была цена победы, какие бы страдания нам ни пришлось перенести. Наступил один из самых страшных эпизодов в многовековой истории Франции и Британии. Хотя в то же время, без сомнения, это самый славный ее эпизод. Встав плечом к плечу, не имея никакой поддержки со стороны, кроме разве что помощи, оказываемой братскими нациями наших доминионов и находящихся под нашим протекторатом далеких империй, британский и французский народы взяли на себя миссию спасения не только Европы, но и всего человечества от самой омерзительной и страшной тирании из всех, которые когда-либо оставляли свой грязный след в истории. За спиной Британии и Франции – за нашими спинами, за спинами наших солдат и моряков – ищут защиты напуганные и порабощенные народы, чья государственность уничтожена: чехи, поляки, норвежцы, датчане, голландцы, бельгийцы – все те, чья жизнь окончательно погрузится во тьму варварства, у кого не останется никакой надежды, если мы потерпим поражение в этой войне. И потому мы должны победить! И потому мы обязательно победим!

Сегодня день Святой Троицы. В глубокой древности были написаны великие слова, которые много веков подряд служили призывом для всех верных слуг истины и справедливости: «Опояшьтесь и будьте мужественны и готовы к утру сразиться с этими язычниками, которые собрались против нас, чтобы погубить нас и святыню нашу. Ибо лучше нам умереть в сражении, нежели видеть бедствия нашего народа и святыни. А какая будет воля на небе, так да сотворит!»[253]

Как и шестью днями ранее, Черчилль проявил себя настоящим мастером риторики, способным вдохнуть мужество в людей в самый критический момент.

Реакция политиков на этот раз была абсолютно позитивной. В тот же вечер Энтони Иден написал Черчиллю: «Вы никогда еще не делали ничего более доброго и великого. Благодарю Вас, благодарю Господа за Вас!»[254] Капитан Клод Беркли, член секретариата военного кабинета, записал в дневнике: «Премьер-министр вечером блестяще выступил по радио. Он впервые показал народу истинное положение дел. Он был велик в каждом своем слове. Четыре дня назад он предотвратил серьезный кризис в Париже, и вот теперь воодушевил всех здесь»[255]. Бывший премьер-министр Стэнли Болдуин написал Черчиллю так: «Прошлым вечером я слушал ваш такой знакомый голос, и мне хотелось крепко пожать вам руку и сказать вам, что я от всего сердца желаю вам всего хорошего – здоровья и силы разума и тела, – поскольку на ваши плечи лег невыразимо тяжкий груз»[256].

Эти слова поддержки были Черчиллю гораздо нужнее, чем ему казалось, – ведь первые германские танки достигли французского побережья в Аббевилле, и немецкие танкисты смотрели на воды Ла-Манша. От Англии их отделяло всего пятьдесят миль.

Понедельник, 20 мая 1940

РАЗГРОМ ФРАНЦУЗСКОЙ ДЕВЯТОЙ АРМИИ СОКРУШИЛ ВСЕ НАДЕЖДЫ НА КОНТРНАСТУПЛЕНИЕ.

У БРИТАНСКОГО ЭКСПЕДИЦИОННОГО КОРПУСА НЕ ОСТАЕТСЯ ВЫБОРА, КРОМЕ ОТСТУПЛЕНИЯ С БОЯМИ К ПОРТАМ НА ПОБЕРЕЖЬЕ… К ДЮНКЕРКУ.

ЧЕРЧИЛЛЬ СОБИРАЕТСЯ ОТДАТЬ ПРИКАЗ АДМИРАЛТЕЙСТВУ О ПОДГОТОВКЕ БОЛЬШОГО ФЛОТА ГРАЖДАНСКИХ СУДОВ ДЛЯ ВЫХОДА ВО ФРАНЦУЗСКИЕ ПОРТЫ НА СЛУЧАЙ ЭВАКУАЦИИ.

8. Страх, сомнения и внутреннее давление

То, что казалось немыслимым, когда десятью днями ранее немцы вторглись в Нидерланды, становилось реальностью. Падение Франции происходило на глазах. Больше всего Черчилля мучило отсутствие надежных разведывательных данных. Генерал Исмей вспоминал: «Всегда трудно получать точную информацию о быстро развивающихся военных действиях. Тем, кто вынужден ожидать вдали, остается лишь запастись терпением и помнить, что командующий занят ведением боевых действий и зачастую не имеет ни времени, ни информации, чтобы сообщать детали. Эту истину никогда не мог принять мой порывистый начальник. И он никак не хотел понять тот факт, что в тумане войны сам командующий не всегда знает, что происходит в каждой точке огромного фронта»[257].

Черчилль отправил во Францию генерала Айронсайда, надеясь, что как начальник генерального штаба тот сможет выяснить точную ситуацию, в которой оказались французская, бельгийская и британская армии. А тем временем военный кабинет собрался в половине двенадцатого утра 20 мая, чтобы обсудить другие варианты военной поддержки союзников Британии.

Чувствуя, что нацистское вторжение в Британию может оказаться неминуемым, Черчилль согласился с министрами военного кабинета, что страна «уже достигла абсолютного предела в той помощи, какую мы можем оказать Франции. Нам нужно думать о защите Соединенного Королевства, флота, морской торговли, авиационной промышленности и крупных центров нашей страны, от которых зависит наша способность продолжать войну». Конечно, заключение было разумным, но оно открывало весьма реальную перспективу того, что без дальнейшей поддержки в течение ближайших дней французская армия «может прекратить борьбу»[258].

Капитуляции французов получилось бы избежать, если бы Соединенные Штаты согласились поставить самолеты, о которых просила Британия. Накануне вечером Черчилль отправил «этим чертовым янки телеграмму»[259] и теперь ожидал ответа президента. Но время для спасения истекло, и премьер-министр, забыв об обычных «успокаивающих словах»[260], откровенно написал Рузвельту: «Ни при каких мыслимых обстоятельствах мы не согласимся капитулировать. Если с членами нынешнего правительства будет покончено и вести переговоры придется другим, Вы не должны закрывать глаза на тот факт, что единственным предметом торга с Германией останется флот. И если Соединенные Штаты предоставят нашу страну своей судьбе, то никто не будет вправе винить ее руководителей в том, что они будут стремиться добиться наилучших условий для каждого выжившего гражданина. Извините, господин президент, что я так откровенно рисую этот кошмар. Очевидно, я не смогу отвечать за моих преемников, которые в полном отчаянии и беспомощности вполне могут покориться воле немцев»[261].

Генерал Айронсайд вернулся из Франции утром 21 мая. Он чуть было не погиб: немецкая бомба попала в отель в Кале, где он жил. Генерал пришел на заседание военного кабинета в 11:30, чтобы доложить коллегам об обстановке. Новости были исключительно плохими. Французское верховное командование находилось «в состоянии нерешительности»[262] и не могло точно оценить ситуацию в силу плохой связи. Айронсайд записал в дневнике, что «вышел из себя, схватил Бийо [главнокомандующего французскими армиями на севере] за пуговицу и хорошенько встряхнул. Он был совершенно подавлен»[263].

Генерал сообщил, что дороги полностью забиты «сотнями тысяч беженцев из Бельгии и северных французских городов»[264], что значительно замедляет продвижение союзных войск. Немцы прорвались к прибрежному городу Булонь, а это означало, что британские и бельгийские войска на севере Франции были полностью отрезаны от французской армии и баз снабжения. Без поддержки вернуть боеспособность союзных армий не представлялось возможным.

На фронте царил хаос.

Черчилль решил, что ему остается только одно. Ранним утром 22 мая он вылетел в Париж, чтобы встретиться с Вейганом и Рейно и попытаться привести их в чувство. Отсутствие информации приводило его в ярость. «За всю историю войны я никогда еще не видел столь неэффективного управления»[265], – сказал он Джоку Колвиллу, который записал в дневнике, что «еще не видел Уинстона таким подавленным»[266]. Но на этом неприятности не кончились: когда в половине второго ночи Черчилль отправился в постель, ему сообщили, что генерал Бийо попал в автомобильную катастрофу, что только усилило хаос во французском командовании.

Положение британского экспедиционного корпуса стало еще хуже, чем раньше. Отступать к портам на Ла-Манше предстояло без боеприпасов и провианта. Когда войска достигли бы побережья, возникла бы новая проблема: как эвакуировать 300 тысяч человек и их вооружение? В небе господствовали немецкие самолеты, и побережье не было безопасным.

22 мая Черчилль прибыл в Париж. Новый французский главнокомандующий, генерал Вейган, несмотря на солидный возраст (ему было семьдесят три года), порадовал его своим настроем: «несмотря на физические тяготы и ночной переезд… он был энергичен, бодр и решителен. На всех он произвел наилучшее впечатление» и сразу же изложил свой «план военных действий»[267].

Британия уже отправила самые активные свои воинские подразделения на континент, оставив лишь те, что были жизненно необходимы для обороны острова. Войска в тот день высадились в Булони и теперь организовывали защиту северных французских портов Кале и Дюнкерка. Во время встречи Вейган заверил Черчилля, что «в Кале стоят три французских пехотных батальона, а командование Дюнкерком [sic] находится в руках весьма энергичного адмирала, который располагает достаточными силами, чтобы защищать город»[268]. Лично оценив положение на фронте, Вейган пришел к выводу, что нет смысла перебрасывать англо-франко-бельгийские войска (более сорока дивизий) с севера на юг в попытке соединиться с основными силами французской армии. Такое перемещение приведет к разгрому и полной катастрофе[269]. Черчилль согласился, но сообщил французскому премьер-министру и генералу Вейгану, что, по его представлению, отношения между генералом Бийо и лордом Гортом нельзя назвать удовлетворительными[270], поэтому придется восстанавливать важнейшие коммуникации между союзными войсками севернее и южнее германского клина.

Совещание Верховного военного совета продлилось чуть больше часа. Завершилось оно, по воспоминаниям Исмея, на ноте сдержанного оптимизма[271]. Черчилль с Исмеем вернулись в Лондон.

Айронсайд с определенным изумлением отметил в дневнике, что во время заседания военного кабинета в 19:30 премьер-министр был в почти приподнятом настроении: такое сильное впечатление на него произвел Вейган[272]. Остальные настроения премьера не разделяли. Уже было понятно, что британский экспедиционный корпус потерял возможность безопасного отступления и испытывает серьезный дефицит провианта и боеприпасов[273]. Более того, генерал Исмей, опиравшийся на данные военной разведки, а не на предположения французов, все тщательно обдумал и сообщил Джоку Колвиллу, что он «серьезно встревожен» и предвидит скорую капитуляцию Франции. Колвилл, заразившийся оптимизмом Уинстона, счел Исмея «обычным алармистом, потому что французы не могут покрыть себя таким позором»[274].

Военному кабинету сообщили, что Верховный военный совет Франции согласился начать совместную операцию 23 мая. Британская и французская армии должны были нанести удар на юго-западе, а французская армейская группа – на севере. Но Айронсайд заметил, что, насколько ему известно, никаких приготовлений к подобной операции до полудня не делалось. Он сказал, что на проведение такой операции требуется значительное время[275]. Энтони Иден также выразил сомнение. В пять часов ему позвонил лорд Горт. Он сообщил, что французы не готовы к бою, и не похоже, чтобы они собирались сражаться[276]. Иден позже записал в дневнике: «Эти слова показались мне смертельно опасными. Сумятица на фронте росла, а мы не имели ни сил, ни резервов, чтобы справиться с ней. Единственной надеждой оставалась совместная операция на севере и юге – если бы были воля и средства для ее проведения»[277].

На следующее утро военный кабинет собрался в половине двенадцатого. Вчерашний оптимизм быстро испарился. С фронта наконец-то поступили первые донесения. Черчилль сообщил своим коллегам, что значительно превосходящие германские силы прорвались успешнее, чем предполагалось ранее. Генералу Айронсайду было приказано оставаться в военном министерстве, а не на заседании военного кабинета, поскольку ситуация стала критической[278].

И снова все надежды союзников погубило отсутствие информации и адекватной реакции французов. Премьер-министр заявил, что успех плана, согласованного с французами, зависит от наступления французской армии. В настоящее время они не проявляют никаких признаков такого наступления[279].

Немцы жестоко бомбардировали Булонь. Вражеские войска опасно приблизились к городу и вот-вот могли его окружить, полностью отрезав союзников. Не в лучшем положении находился Кале. Военному кабинету докладывали: «По дорогам перемещаются значительные массы французских солдат и беженцев, причем все абсолютно деморализованы»[280]. В порты Кале, Дюнкерк и Булонь были отправлены корабли с боеприпасами и провиантом, но из-за немецких бомбежек разгрузить их не удавалось.

Невилл Чемберлен на прошлых заседаниях хранил относительное спокойствие, но теперь, когда многие ожидали от него квалифицированного мнения, высказал тревогу. Он считал, что Британии нужно не переходить в контрнаступление, а как можно скорее отступать. Чемберлен опасался, что, упустив возможность безопасно эвакуировать экспедиционный корпус, Британия останется совершенно беззащитной. Он сказал, что Британия может оказаться между двумя стульями: план, согласованный с генералом Вейганом, не будет выполнен, а мы не сможем эффективно использовать свои силы для удержания портов на Ла-Манше[281].

Лорд Галифакс, как всегда, поддержал Чемберлена. Еще более в этом мнении его укрепила телеграмма, полученная от британского посла в Риме. Тот высказывал подозрения, что синьор Муссолини только и ждет, когда немцы захватят порты на Ла-Манше, чтобы объявить войну[282]. Галифакс явно считал, что Италия сыграет ключевую роль в том, что будет происходить в Западной Европе. Вместо того чтобы видеть в этой стране изготовившегося врага, он пытался поверить в ту слабую возможность, что Муссолини вступит в войну, чтобы направить ее в другую сторону – к миру.

Черчиллю же нужно было провести официальные изменения в Палате общин. Этого требовали тяжесть положения беззащитной британской армии, крах Франции и появление нового врага в лице Италии.

Премьер-министр выступил в три часа дня. Он сообщил парламентариям, что Аббевилль в руках врага и скоро будет захвачена Булонь. Консерватор Гарни Брайтуэйт спросил, считает ли правительство, что мирный договор с врагом невозможен без соглашения и взаимодействия с правительством Французской Республики. Черчилль ответил односложно: «Да, сэр»[283].

Судя по документам, тогда прозвучало первое предложение о заключении мира с нацистской Германией. То, что подобное считалось возможным только при участии Франции, не уменьшает масштаба этого предложения. В отличие от выступления 13 мая, Черчилль более не говорил о победе любой ценой, не утверждал, что само существование Британии невозможно без победы. Если это заседание Палаты можно описать одним словом, то слово это будет не «победа», но «поражение».

Черчилль был уверен, что к утру план Вейгана начнет осуществляться. Однако, вернувшись на Даунинг-стрит, он с ужасом узнал, что немцы уже в Булони, наступление Горта на юге на Аррас захлебнулось, британский экспедиционный корпус в силу отсутствия боеприпасов и провианта вынужден перейти на половинный рацион, а наступление Вейгана на севере до сих пор не началось[284].

В шесть вечера Черчилль позвонил Рейно, а затем Вейгану. Генерал заверил премьер-министра, что его план уже воплощается в жизнь и армия успешно захватила три французских города. Теперь нам известно, что эта информация была ложной, но, как писал позже Колвилл, не было оснований сомневаться в словах Вейгана, и мрачность сменилась радостью[285]. Как отмечает биограф Черчилля, Мартин Гилберт, причины обмана Вейгана серьезно обеспокоили тех, кто был причастен к кризису 23 мая или стал его свидетелем. Колвилл, который в тот день находился на Даунинг-стрит, позже вспоминал: «Вейган твердо решил: если британские войска не могут двинуться на юг [на помощь французской армии], то мы должны погибнуть вместе с ними»[286].

Радость оказалась кратковременной.

Когда Черчилль созвал военный кабинет в семь вечера, он признался – после долгих и серьезных колебаний, – что «тщательно обдумал» тревоги, высказанные Невиллом Чемберленом на последнем заседании. Все были поражены тем, что этот бульдог способен изменить свое мнение, даже если ему хотелось подавить авторитетом всех сомневающихся. Черчилль сказал, что настало время вернуть британский экспедиционный корпус в порты на Ла-Манше и начать эвакуацию. Положение в Булони он назвал катастрофическим, но генерал Вейган потребовал продолжения операции. Генерал Айронсайд согласился с тем, что наступление лорда Горта на юг следует продолжать, как этого просят французы, потому что, если экспедиционный корпус будет эвакуироваться через порты на Ла-Манше, вряд ли удастся вывезти больше малой части войск. Черчилль заявил, что оснований для уверенности пока нет. Но он считал, что выбора нет – только постараться выполнить план генерала Вейгана[287].

Перед Уинстоном и Британией встал мрачный и простой выбор: либо продолжать действовать по провальному плану, либо предпринять опасную попытку эвакуации, которая спасет лишь малую часть британского экспедиционного корпуса. В мрачном настроении премьер-министр отправился в Букингемский дворец, чтобы доложить о ситуации королю.

Король Георг VI писал в дневнике: «Премьер-министр приехал в половине одиннадцатого. Он сообщил мне, что, если французский план, предложенный Вейганом, не увенчается успехом, ему придется приказать британскому экспедиционному корпусу вернуться в Англию. Это означало потерю всех пушек, танков, боеприпасов и всех складов во Франции. Вопрос заключался в том, сможем ли мы эвакуировать наши войска из Кале и Дюнкерка. Сама мысль о том, чтобы отдать подобный приказ, была отвратительна, поскольку потери могли быть колоссальными»[288].

Позже Черчилль едко заметил: «Война обычно представляет собой список просчетов, и эта не стала исключением»[289]. Но, когда он вернулся в Адмиралтейство и узнал еще более мрачные новости касательно хаотичного плана Вейгана, ему стало не до шуток. Он послал сообщения генералу Вейгану и Полю Рейно, извещая их, что в бельгийском штабе все еще «не получили никаких указаний» и лорд Горт «не имеет (повторяю, не имеет) боеприпасов для серьезного наступления»[290]. Черчилль пытался сдержать свое раздражение: «Мы до сих пор не получили ваших указаний и не имеем представления о деталях ваших действий на севере. Не могли бы вы как можно быстрее прислать нам эту информацию через французскую миссию?»[291] Он еще раз подчеркнул: «Время играет крайне важную роль, поскольку боеприпасы на исходе»[292].

В течение ночи тысяча британских солдат была эвакуирована из Булони под непрекращающимся огнем противника. Но двести человек все еще оставались на континенте.

В двадцати милях от Булони бригадный генерал Клод Николсон и его гарнизон в Кале получали приказы, противоречащие друг другу. Стало ясно: если Булонь падет, Кале нужно удерживать всеми силами, чтобы немцы не прорвались к Дюнкерку. Дороги из города были блокированы, Кале оказался в полном окружении. Все взгляды устремлялись на восток, в сторону Дюнкерка, но видели солдаты лишь разожженные немецкими танкистами костры для предупреждения самолетов люфтваффе.

На следующий день, 24 мая, на заседании военного кабинета слово взял лорд Галифакс. Он предложил дипломатические меры, которые могли бы удержать Италию от вступления в войну. Почувствовав возможность несколько развить эту часть своей мирной программы – первую часть грандиозного плана заключения всеобщего панъевропейского мирного договора, – он зачитал телеграмму британского посла в Париже, подчеркнув просьбу французского правительства: «Следует просить президента Рузвельта еще раз обратиться к синьору Муссолини… и узнать, какие причины побуждают его находиться на грани войны с союзниками. Если синьор Муссолини выскажет свои соображения, то посол Соединенных Штатов в Риме мог бы сказать, что президент готов передать итальянские претензии союзным правительствам, или что-то такое, что могло бы отсрочить военные действия».

Галифакс считал, что из этого мало что получится, но Британия должна «…ответить, что мы полностью поддерживаем предложение нового подхода, сделанное президентом Рузвельтом… при условии, что будет совершенно ясно, что президент Рузвельт действует по собственной инициативе… Союзники готовы рассмотреть разумные итальянские претензии в конце войны и будут рады видеть Италию на мирной конференции на тех же условиях, что и другие воюющие страны, а Соединенные Штаты обязуются гарантировать, что союзники будут выполнять принятые на себя обязательства, в том случае, если Италия и Соединенные Штаты Америки не окажутся в войне на разных сторонах»[293].

Галифакс так убедительно представил свои аргументы, что военный кабинет без всяких дебатов согласился дать ответ на этих условиях[294]. «Святой лис» заработал одно очко.

Ситуация во Франции ухудшалась. Непосредственная опасность для Британии нарастала. Давление на премьер-министра стало оказывать на него физическое влияние. К полудню он по совету своего врача вернулся в постель. Но Черчилль был плохим пациентом. В постели он узнал, что генерал Исмей предложил эвакуацию из Кале. Бригадный генерал Николсон в два часа телеграфировал подтверждение. Хотя предложение было отклонено через три часа после его отправки, Черчилль, который никак не мог заснуть и буквально кипел возмущением, написал генералу Исмею: «Единственным результатом эвакуации Кале станет переход [вражеских] войск к Дюнкерку. Кале следует удержать по разным причинам, но главное – чтобы не дать врагу перебросить войска»[295].

Хотя Черчилль был болен и вынужден находиться в постели, он продумал наброски отчаянного плана спасения – и заставил гарнизон в Кале сражаться насмерть, вызывая гнев и огонь противника на себя и отвлекая его внимание от Дюнкерка. Это было главной частью плана Черчилля. Вопрос заключался лишь в одном: как долго Кале сможет выполнять эту функцию?

В тот же день комитет обороны собрался в пять часов вечера. Генерал Айронсайд сообщил, что «германские танки обошли укрепления с запада от Кале и находятся сейчас между городом и морем»[296]. Несмотря на эти известия, войска в Кале продолжали сражаться с противником, чтобы выиграть время для союзников в Дюнкерке.

Николсон все еще надеялся на эвакуацию и, не зная о принятом решении, по-рыцарски продолжал оборонять город. Но его солдатам пришлось отступить в крепость, расположенную в стенах старого города. В 19:05 Николсон телеграфировал: «Чтобы сохранить гарнизон, срочно требуются подкрепления»[297]. Ответ он получил в 23:23. Ему сообщили, что приказ об эвакуации еще не отдан: «Вы должны держаться во имя союзной солидарности. Ваша задача – держаться… Подкрепления не будет… Выберите наилучшую позицию и сражайтесь»[298]. Генерал Айронсайд отправил личное сообщение: он передал Николсону, что эвакуация отменяется и ему следует рассчитывать только на себя. «Полагаю, большего говорить не нужно»[299].

Единственное, что мы знаем о реакции Николсона на это сообщение: он немедленно приказал солдатам сжечь оставшиеся танки.

Узнав об этих посланиях, Черчилль пришел в ярость. Он считал, что подобными словами никак нельзя было убедить людей пойти на такие огромные жертвы. На следующий день он написал Энтони Идену и генералу Айронсайду: «Хотел бы знать… кому принадлежит эта вялая телеграмма, которую я увидел сегодня утром и где говорилось про „союзную солидарность“. Такими словами нельзя побудить людей сражаться насмерть»[300]. Понимая, что откладывать решение более нельзя, Черчилль написал ответ, и Иден отправил его в 13:50 25 мая: «Бригадному генералу Николсону. Оборона Кале имеет важнейшее значение для нашей страны, поскольку символизирует наше сотрудничество с Францией. Взгляды империи устремлены на защитников Кале. Правительство его величества уверено в том, что вы и ваши геройские полки выполнят свою задачу во имя Британии»[301].

Вот как это было сделано: никаких пустых разговоров и призывов держаться. Черчилль ясно дал понять обреченным солдатам, что это их шанс войти в историю. Перефразируя Шекспира, он сказал им, что их имена будут так же известны британцам, как самые распространенные слова английского языка.

В Лондоне Черчилль получил телеграмму от Поля Рейно, в которой тот сообщал, что британская армия более не действует по плану генерала Вейгана и отступает к портам Ла-Манша. Без британского наступления с юга дорога на Дюнкерк была открыта. Перспектива полного отступления и эвакуации стала очевидна. Лорд Галифакс, готовый усилить давление на Уинстона, вернулся к французскому предложению обратиться к Муссолини. Среди консерваторов появлялось все больше пацифистов, стремящихся сохранить земли родной страны и самостоятельность Британии, даже если за это придется расплатиться странами Центральной и Западной Европы. Этим людям идея обращения к Муссолини с тем, чтобы он назвал свои условия невступления в войну и посредничества в переговорах с Гитлером, казалась жизнеспособным, хорошим и вполне рациональным планом. Гораздо более рациональным, чем продолжение войны, в которой могла погибнуть почти вся профессиональная армия Британии. Памятуя об этом и будучи уверенным во всеобщей поддержке своего плана, Галифакс 25 мая сообщил военному кабинету, что в итальянском посольстве в Лондоне состоялась встреча, на которой «…итальянский дипломат, предположительно не имеющий полномочий, заявил, что многие влиятельные люди в Италии хотели бы разрешить средиземноморскую проблему мирным путем. Если правительство его величества найдет способ обратиться к итальянскому правительству с целью обсуждения возможностей дружеского разрешения проблемы, то не следует опасаться негативного завершения подобной встречи»[302].

Галифакс вновь высказал свою убежденность в том, что «скорее всего, из этого ничего не выйдет. Тем не менее, даже если мы просто выиграем время, это будет очень ценно. Французам подобный шаг со стороны правительства его величества понравится, поскольку он согласуется с их собственной политикой»[303].

Неделей ранее Муссолини в ответе на письмо Черчилля полностью отвергал возможность мирных переговоров с союзниками: «Если честь потребовала, чтобы ваше правительство объявило войну Германии, то вы поймете, что та же честь и уважение к договорам, заключенным между Италией и Германией, определяют политику Италии сегодня и в будущем, как бы ни развивались события»[304]. Но теперь, когда Франция находилась на грани краха, когда нужно было срочно эвакуировать британский экспедиционный корпус, Черчилль согласился с полученным предложением, только подчеркнул, что не следует, разумеется, предавать это публичности, поскольку подобные действия могут показаться признанием в собственной слабости[305]. К лидеру Италии он относился с глубоким подозрением и считал весьма вероятным, что в любой момент синьор Муссолини может оказать сильнейшее давление на французов, чтобы вынудить их к уступкам. Тот факт, что французы переместили свои войска с границы с Италией, ставит их в очень невыгодное положение[306].

Британский народ ужаснулся бы, узнав, что его лидеры обсуждают возможность заключения мира с фашистским диктатором, но в то время никто почти ничего не знал о трагическом развитии войны. Как записал в дневнике сэр Александр Кадоган, правая рука Галифакса в министерстве иностранных дел, народ не имел ни малейшего представления о реальном положении дел[307]. Газеты того времени показывают, какая пропасть лежала между тем, о чем сообщали людям, и тем, что происходило в действительности. Так, 25 мая в газете Manchester Guardian появилось рекламное объявление о выходных во французской столице:

ВЫХОДНЫЕ В ПАРИЖЕ: ОТЕЛЬ РЯДОМ С ОПЕРОЙ И БОЛЬШИМ БУЛЬВАРОМ… СПЕЦИАЛЬНЫЕ СКИДКИ ДЛЯ ПРЕДСТАВИТЕЛЕЙ ВОЙСК СОЮЗНИКОВ[308]

26 мая, через два дня после падения Булони, в газете News of the World читаем:

СОЮЗНИКИ ГРОМЯТ НЕМЦЕВ БЛИЗ ПОБЕРЕЖЬЯ ЛА-МАНША – ФРАНЦУЗЫ УТВЕРЖДАЮТ: «БУЛОНЬ ВСЕ ЕЩЕ В НАШИХ РУКАХ»; ОБОРОНА КАЛЕ НЕПРОБИВАЕМА[309]

В тот же день в Sunday Express:

ФРАНЦИЯ ОТПРАВЛЯЕТ В ОТСТАВКУ 15 ГЕНЕРАЛОВ – В КОММЮНИКЕ ЗАЯВЛЕНО: «МЫ ПОБЕЖДАЕМ ВРАГА»[310]

В People:

НАЦИСТЫ УТВЕРЖДАЮТ, ЧТО АРМИИ СОЮЗНИКОВ ОКРУЖЕНЫ ВО ФЛАНДРИИ, НО ПАРИЖ СООБЩАЕТ О ВОЗВРАЩЕНИИ АМЬЕНА И ОГРОМНЫХ ПОТЕРЯХ ВРАГА[311]

27 мая, через день после падения Кале, в Daily Mail:

ФЛОТ ВСТУПАЕТ В ДЕЙСТВИЕ. ОБСТРЕЛ ГЕРМАНСКИХ ВОЙСК В РАЙОНЕ БУЛОНИ – ВОКРУГ КРЕПОСТИ ВЕДУТСЯ УЛИЧНЫЕ БОИ – КАЛЕ И ДЮНКЕРК В РУКАХ СОЮЗНИКОВ

ФЛОТ ОБСТРЕЛИВАЕТ ВРАГА[312]

В Evening Standard:

КОЛОССАЛЬНЫЕ ГЕРМАНСКИЕ ПОТЕРИ В ЖЕСТОКИХ БОЯХ ПРИ МЕНИНЕ – КАЛЕ ВСЕ ЕЩЕ В НАШИХ РУКАХ[313]

В Daily Express:

СРАЖЕНИЯ НА УЛИЦАХ КАЛЕ – ФЛОТ КРУШИТ ГЕРМАНСКИЕ БРОНЕДИВИЗИИ[314]

На рассвете 26 мая мысли Черчилля и всех его советников были заняты известиями из Франции. Дорога на Дюнкерк оказалась открыта и для британских, и для германских войск. Как писал сам Черчилль, начался «марш к морю»[315].

Поль Рейно вылетел в Лондон, чтобы обсудить критическое положение с Черчиллем. На девятичасовом заседании военного кабинета премьер-министр заявил, что нужно быть готовым к тому, что господин Рейно в сегодняшнем интервью сообщит, что французы более не могут продолжать сопротивление, а сам он приложит все усилия, чтобы убедить господина Рейно продолжать войну, и напомнит, что честь требует сделать все, что в их силах, чтобы обеспечить безопасное отступление британского экспедиционного корпуса[316].

Лорд Галифакс более не мог молчать. Уверившись в своей правоте, он со всей определенностью заявил кабинету: «Мы должны признать тот факт, что теперь речь идет не о полной победе над Германией, а о сохранении независимости нашей собственной империи»[317]. Продолжение объявленного Черчиллем крестового похода за победу любой ценой становилось равносильно самоубийству. Смысл слов Галифакса был очевиден: мы проиграли войну, и если у нас есть способ предотвратить гибель молодых людей, то разве можно им не воспользоваться?

Чтобы закрепить свое преимущество, Галифакс сообщил министрам, что накануне вечером встречался с итальянским послом, синьором Джузеппе Бастианини, и тот сообщил ему, что «главное желание Муссолини – обеспечение мира в Европе»[318]. Галифакс ответил, что Британия желает того же, и «мы, естественно, готовы рассмотреть все предложения, ведущие к этой цели, при условии, что будут гарантированы наша свобода и независимость»[319]. Такое изложение позиции британского правительства в отношении Италии превосходило даже самые смелые предположения Черчилля относительно мирных переговоров с Гитлером. Теперь Галифакс говорил сразу о двух планах: скромном – удержание Италии от вступления в войну, и грандиозном – убеждение Гитлера сложить оружие. Для Галифакса все переговоры с Италией были синонимами решения, предложенного им Бастианини. Он полагал, что путем переговоров удастся достичь «всеобщего мира в Европе», не предлагая Италии ничего, если она не согласится с этим планом.

Черчилль тоже понимал, что, если он санкционирует любые официальные переговоры с Италией, Британия ступит на скользкий путь и покатится все ниже и ниже – к мирным переговорам с Берлином. Он ответил Галифаксу: «Мира и безопасности можно достичь только при одном условии – германском господстве в Европе. Мы никогда с этим не согласимся. Мы должны обеспечить свою полную свободу и независимость. Я выступаю против любых переговоров, которые могут привести к ущемлению наших прав и силы»[320].

Галифакс твердил, что речи об ущемлении прав Британии идти не может. Он добавил, что Британия и Франция могут совместно участвовать в таких переговорах, и это станет «мощным рычагом для обеспечения благоприятных условий, которые будут весьма ценны для нас… Если французы готовы пойти на [мирные] условия и дадут Гитлеру понять, что не намерены заключать сепаратный мир, у них на руках будут все козыри»[321].

Уинстон же был уверен, что сепаратные сделки очень возможны, поэтому он ответил, что немцы сделают условия мирного соглашения максимально привлекательными для французов, упирая на то, что они воюют не с Францией, но с Англией[322].

Начальники штабов подготовили документ, описывающий возможные действия на случай капитуляции Франции. Печальное чтение. В документе, как указывал Галифакс, говорилось, что способность вести войну с Германией в одиночку зависит главным образом от способности добиться воздушного превосходства над немцами и сохранить его[323]. Но если немцы уже контролируют французскую армию, им не потребуется тратить свои ресурсы на сухопутную войну в Европе, и они смогут переключить все свои силы на производство самолетов[324]. Об этом было страшно даже подумать – сильный аргумент в пользу немедленного заключения мира. Немецкая авиация уже имела значительное воздушное превосходство. Если перевес станет еще бо́льшим, королевские ВВС не смогут противостоять врагу. Вести мирные переговоры или нет, но Галифакс заявил, что «последнее, о чем мы можем просить французов, – это вывести из строя их [авиационные] заводы».

Заседание комитета завершилось без принятия окончательного решения. Давление на Черчилля усилилось. Теперь даже он, неисправимый оптимист, понимал, что целиком и полностью зависит от Франции. Выхода не оставалось.

* * *

Военный кабинет собрался вновь в 14:00 26 мая. На сей раз обсуждалась проблема неизбежного падения Парижа.

Черчилль рассказал, что сообщил ему Рейно: «Хотя он будет подчиняться приказам и сражаться столько, сколько будет в его силах, во имя чести флага, он не думает, что сопротивление Франции против упорного наступления немцев продлится долго». Французы располагали 50 дивизиями – у немцев их было 150. «Совершенно ясно, что на суше победить в этой войне невозможно». Рейно спросил у Черчилля: «Где же Франция может искать спасения?» Кто-то предложил обратиться к Италии. Он заметил, что Италия в качестве платы за мир потребует «нейтрального статуса Гибралтара и Суэцкого канала, демилитаризации Мальты и ограничения военно-морских сил в Средиземноморье». Французский премьер считал, что ради невступления Италии в войну на подобные уступки следует пойти.

Черчиллю не удалось вдохновить Рейно и убедить его продолжить сопротивление, чтобы британский экспедиционный корпус смог эвакуироваться. Он сказал премьеру: «Мы не готовы сдаться ни при каких условиях. Мы предпочитаем борьбу германскому порабощению. Как бы то ни было, мы твердо верим, что у нас есть шанс победить немцев. Франция не должна выходить из войны»[325].

Черчилль предложил, чтобы кто-нибудь покинул зал заседаний, отправился в Адмиралтейство и встретился с Рейно лично. Для этой роли он выбрал миротворца Галифакса. Интересно, что после личного разговора с Рейно он отправил к нему самого ярого пацифиста. Нет ли здесь внутреннего противоречия?

Обращаясь к военному кабинету, Уинстон занял более реалистическую позицию: он по-прежнему был убежден, что у Британии есть шанс выйти из этой ситуации относительно благополучно, но лишь в том случае, если Франция продержится еще три месяца. К тому времени положение станет совершенно иным[326]. Это еще одно признание в том, насколько низко Черчилль оценивал шансы Британии на выживание.

Галифакс покинул заседание не сразу. Он сразу уловил в Черчилле редкий приступ реализма и снова предложил обратиться к Италии, полностью понимая, что это означает. Галифакс заявил: «Последнее, чего хочет синьор Муссолини, – это господство над Европой герра Гитлера. Он постарается убедить герра Гитлера занять более разумную позицию»[327]. В конце концов премьер-министр, загнанный в угол в этой жестокой дуэли, сказал, что он сомневается в благополучном исходе обращения к Италии, но все же военный кабинет рассмотрит этот вопрос в ряду других. Это была первая уступка из целой серии, которая может поколебать наше представление о Черчилле.

По крайней мере, первая уступка Галифаксу. Как изменился Черчилль всего за несколько дней. Это был не тот человек, который не мог позволить ни мыслью, ни словом заикнуться о капитуляции. Но такое воздействие на него оказала лавина дурных известий и давление коллег-министров. Он почти лишился своих прежних надежд.

Лорд Галифакс отправился на встречу с Рейно в Адмиралтейство. Когда французский премьер уехал, члены военного кабинета также прибыли в Адмиралтейство.

Случилось так, что секретарь кабинета, Бриджес, не присутствовал на первых пятнадцати минутах заседания, поэтому непосредственных записей того, кто и что сказал, не сохранилось. Но совершенно ясно, что Черчилль был очень напряжен, свидетельством чего могут служить протоколы заседания военного кабинета на следующий день и дневники Чемберлена. В тот день Уинстон сделал самое удивительное заявление касательно мирных переговоров. Сэр Александр Кадоган, который присутствовал на пятичасовом заседании, вспоминал, что Черчилль был «слишком непоследовательным, романтичным, сентиментальным и импульсивным»[328]. Почему же он был таким? Дневник Чемберлена подтверждает, что в тот день и даже, скорее всего, в тот час Черчилль достиг поворотной точки в вопросе мирных переговоров с Германией. Он заявил, что «невероятно, чтобы Гитлер согласился хоть с какими-то условиями, которые мы можем предложить, – хотя если бы нам удалось выбраться из этой заварушки ценой Мальты, Гибралтара и некоторых африканских колоний, то он [Уинстон] был бы за это обеими руками»[329].

В примечаниях к протоколам заседания военного кабинета на следующий день (27 мая) мы читаем о Галифаксе: «Во время вчерашней дискуссии [26 мая] он [Галифакс] сказал премьер-министру, что, если вопросы, касающиеся независимости страны, разрешатся удовлетворительно, он должен быть готов к обсуждению условий. Премьер-министр ответил, что был бы рад выйти из этой сложной ситуации на подобных условиях, если мы сохраним свою независимость и силу, пусть даже ценой уступки территорий»[330].

Почему мы считаем, что Черчилль действительно говорил все это в те пятнадцать минут до прихода Бриджеса, приступившего к ведению протокола? Потому что кажется невероятным, чтобы столь важное заявление Черчилля никак не было отражено в протоколах заседаний военного кабинета в тот день, хотя два других источника подтверждают, что оно прозвучало. Если бы не официально зафиксированное напоминание Галифакса об уступках Черчилля (но только на заседании 27 мая), то эти слова сохранились бы только на неопубликованных страницах дневника Чемберлена, которые стали доступны современным читателям благодаря архивам Бирмингемского университета. Заговор? Официальный биограф Черчилля, Мартин Гилберт, вовсе не упоминает о столь резкой смене парадигмы Черчилля – о его словах, что он был бы благодарен за разумное мирное предложение от Гитлера. Вполне возможно, что Бриджес скорректировал протоколы, поскольку Уинстон снова перешел к агрессии – из страха, что его истинные мысли могут стать известны общественности.

Судя по первым записям, Уинстон вновь затянул старую песню. Он был твердо уверен в том, что Гитлер не станет предлагать Британии почетный и разумный мир. Черчилль заявил: «Нет предела требованиям, которые предъявит нам Германия, если у нее появится такая возможность»[331]. Он явно надеялся, что Франция продержится дольше, но «в то же время мы должны постараться сделать так, чтобы не оказаться в слабом положении, обращаясь к синьору Муссолини с просьбой обратиться к герру Гитлеру с просьбой вести себя с нами прилично. Мы не должны попасть в такую ситуацию, прежде чем окажемся втянутыми в серьезные боевые действия»[332].

Лорд Галифакс, явно выведенный из себя постоянными колебаниями премьера, подошел к Черчиллю и жестко, хотя и спокойно, повторил, что он придает «гораздо больше значения желательности действий Франции по восстановлению европейского равновесия, чем премьер-министр». Галифакс добавил, что он «не до конца убежден в справедливости диагноза премьер-министра относительно того, что герр Гитлер будет настаивать на совершенно безумных, невыполнимых условиях». Будучи англичанином, Галифакс, конечно же, не согласился бы «с любыми условиями, которые сказались бы на нашей независимости», но если, как ему кажется, «синьора Муссолини серьезно тревожит, что он оказывается во власти герра Гитлера, и он готов рассмотреть ситуацию с точки зрения баланса сил, то мы должны более внимательно отнестись к итальянским претензиям. По крайней мере, вреда в этом не будет»[333].

Столь серьезные разногласия между двумя ведущими министрами в тот момент, когда они должны идти в одной упряжке, были опасны. Другие члены военного кабинета в этих ожесточенных дебатах практически не участвовали, а ведь на кону стояло будущее Британии, Европы и всего мира.

Позиции противников были таковы. Гитлер контролирует Западную Европу, но по мирному соглашению гарантирует независимость Британии. Галифакс подобную позицию признавал и даже приветствовал. Он считал, что такова воля большинства его партии, народа и, более того, каждого, кто трезво оценивает реальную ситуацию на полях сражений. Уинстон уже начал признавать, что мирный договор может стать выходом – а если условия окажутся приемлемыми, то и желательным выходом. Но оставался главный вопрос на миллион фунтов стерлингов. Когда наступит наилучший момент для подобной сделки – сейчас или позже?

Лейборист Артур Гринвуд не был убежден, что Муссолини окажет Британии какую-то помощь. На заседании военного кабинета он заявил, что сомневается в его способности проводить самостоятельную политику независимо от герра Гитлера. Чемберлен ответил, что, по его мнению, Муссолини сможет вести независимую политику, только если герр Гитлер одобрит предложенную им линию. Пытаясь примирить противников, Чемберлен добавил, что проблема очень сложная, и будет правильно обсудить ее со всех точек зрения[334].

Такое предложение заводило министров в тупик. Черчилль сказал, что он считает правильным ничего не решать, пока они не поймут, какую часть армии удастся вывезти из Франции. Операция может привести к полному провалу. С другой стороны, войска могут сражаться достойно, и Британия получит возможность спасти значительную часть армии[335].

Путь мирных переговоров, к которому так страстно призывал Галифакс, используя в качестве фишек части карты, мог, по мнению Черчилля, пойти на пользу лишь Германии, которая получит колониальные территории и добьется уступок в Средиземноморье, тогда как подобное невозможно для Британии. Так, предложенные Германией условия почти наверняка не позволят нам провести перевооружение. Галифакс попытался убедить Черчилля, что если так произойдет, то Британии, конечно же, следует отказаться от сделки. Но Черчилль был непреклонен: «Герр Гитлер считает, что у него на руках все козыри. Нам остается лишь показать ему, что эту страну он завоевать не сможет».

Среди тех, кто находился в зале заседаний военного кабинета, были несколько человек, которые давно уже считали Черчилля «ястребом». Если он полностью откажется от идеи мирного договора, то еще больше укрепит подобную репутацию, а люди вроде Галифакса и Чемберлена, в поддержке которых он сильно нуждался, отвернутся от него. Взвесив свои возможности, Черчилль произнес: «В то же время… [я] не буду возражать против некоего обращения к синьору Муссолини»[336].

Речь и мысли Уинстона постепенно менялись. От слова «никогда» он перешел к словам «рассмотреть» и «не возражать». Это был первый шаг к мирному процессу – шаг, главной целью которого было определить, какую цену запросит Италия за посредничество в мирных переговорах Германии и Британии при условии, что Франция, скорее всего, окажется за бортом.

Гринвуд и Чемберлен считали, что итальянский лидер воспользуется такой возможностью, чтобы потребовать не только Мальту, Гибралтар и Суэц, но еще и Сомалиленд, Кению и Уганду. И они были правы. В письме к Черчиллю от 18 мая, в котором Муссолини отвергал предложение союзников, он упоминал о жестком отношении Британии к Италии в Африке. Гринвуд также добавил, что с ухудшением ситуации во Франции и «если Париж, скорее всего, вскоре будет взят, есть ли хоть небольшие шансы на то, что такие переговоры приведут к какой-то цели?»[337] Галифакс заявил, что, «если мы сможем добиться условий, которые не будут угрожать разрушением нашей независимости, мы будем глупцами, если не примем их»[338]. Вряд ли можно было выразиться яснее. По его мнению, только настоящий глупец в такой обстановке не пойдет на сделку, которая позволит сохранить независимость Британии.

Ответить Уинстону было нечего. В тот момент он наверняка постукивал безымянным пальцем по деревянному подлокотнику своего кресла. (После войны оказалось, что за шесть лет мучительных заседаний и совещаний он стер с подлокотника несколько слоев лака.) Что же сказать? Что сделать?

Мы знаем это по документам.

Заседание длилось более четырех часов. Это была настоящая битва, где сошлись самые высокие цели и принципы руководителей страны. В конце заседания Уинстон предложил Галифаксу составить проект обращения к Италии для обсуждения этого документа на следующий день.

Галифакс торжествовал победу.

Он должен был испытывать глубочайшее облегчение. Насколько близким казался ему мир! Теперь в ход будут пущены дипломатические средства, а не пушки и танки! Он вышел из зала заседаний и сразу же приступил к составлению проекта документа, который мог бы вернуть потрясенную Европу в состояние практического мира.

Черчиллю же под грузом событий и под политическим давлением пришлось во многом уступить. А он не терпел поражений! Пока Галифакс составлял проект документа, Уинстон сосредоточился на собственной альтернативной стратегии.

Это была стратегия бегства, в прямом смысле слова. Спасти армию. Без армии Британия не сможет настаивать на достойных условиях мира, не говоря уже о том, чтобы дожить до новой войны. Страна окажется в том же жалком положении, в каком сейчас находилась Франция. Не останется выбора – только принять любые условия, какие захочет предложить Германия. Главным сейчас была успешная эвакуация британского экспедиционного корпуса из Дюнкерка. Но как это сделать?

Рузвельт однажды сказал про Черчилля так: «За день его посещает сотня идей. Четыре из них хороши, а остальные 96 смертельно опасны»[339]. Шестью днями раньше одна из этих четырех идей оказалась, говоря современным языком, просто классной. В ней были все отличительные черты великих идей Уинстона: она была удивительной, грандиозной, осуществимой, хотя и рискованной, потенциально опасной для человеческой жизни и весьма эксцентричной на первый взгляд.

На утреннем заседании военного кабинета 20 мая снова обсуждалось положение армии в районе Дюнкерка. Триста тысяч человек должны были прибыть в порт, блокированный пылающими британскими кораблями. Британский флот не мог приблизиться к побережью так, чтобы провести спасательную операцию и не попасть под ураганный огонь немецких самолетов. Айронсайд полагал, что в лучшем случае удастся вывезти живыми десять процентов солдат.

В протоколах сохранились такие слова: «Премьер-министр предложил Адмиралтейству в качестве меры предосторожности собрать большое количество небольших [гражданских] судов, которые могли бы отправиться в порты и бухты французского побережья»[340].

Малые суда? Насколько мне известно, никто (ни в одной биографии и ни в одном выпуске новостей) не оценил гениальную идею Уинстона обратиться к народу или хотя бы к тем, кто владел судами необходимого размера, с просьбой выйти в Ла-Манш огромной армадой и направиться на спасение погибающей британской армии.

Ни общественность, ни историки не заметили, что отцом этой колоссально рискованной идеи, которая вошла в историю как «Спасение на малых судах», был лично Черчилль.

Через несколько часов после гениальной идеи Уинстона вице-адмирал Бертрам Рамси, командующий Дувром, старый друг, вышедший из отставки по просьбе Черчилля, получил приказ «в качестве меры предосторожности» собрать флот гражданских судов, которые могли бы отправиться в порты Ла-Манша и вывезти британских солдат.

Прошло шесть дней. Галифакс корпел над проектом обращения к несгибаемому диктатору, тщательно подбирая слова и выражения. А Уинстон спешил в Адмиралтейство. Он отчаянно искал альтернативы плану Галифакса. Капитан Клод Беркли, член секретариата военного кабинета, вспоминал: «Он метался по комнате и поверг персонал в полную растерянность, без предупреждения умчавшись на Даунинг-стрит с криком, что мы никогда не сдадимся»[341]. К этому времени Рамси из морского штаба под Дуврским замком обратился к гражданам по радио с призывом прийти на помощь британской армии. Ему удалось собрать более 800 так называемых малых судов, готовых принять участие в одной из самых отважных военных операций.

26 мая 1940 года в 18:57 Черчилль отдал приказ приступить к операции «Динамо»[342].

Он понимал, что подвергает огромной опасности жизни гражданских лиц, но чувствовал (и справедливо), что если у него будет армия – либо для сражения, либо для переговоров, – то Британию еще можно будет спасти.

Одновременно с началом операции «Динамо» Черчилль отправил телеграмму бригадному генералу Николсону в Кале. Он официально сообщил, что эвакуации не будет и гарнизону придется сражаться до самого конца[343].

Николсон и его солдаты подчинились. Они отказались сдаться и продолжали сопротивляться до тех пор, пока над колокольней городской ратуши не поднялся флаг со свастикой. В тот же день оставшихся в живых людей Николсона вывели из крепости с поднятыми руками. Их выстроили во дворе под дулами пулеметов. Военнопленные. Отважных защитников Кале отправили в лагеря, где те, кому повезло, дожили до победы, а те, кому не повезло, умерли. Бригадный генерал Николсон погиб через три года. Он выпал из окна в лагере для военнопленных, куда его поместили. По-видимому, это было самоубийство.

Энтони Иден в воспоминаниях называет решение не эвакуировать гарнизон Кале одним из самых мучительных в истории войны[344]. Черчилль ощущал эту боль сильнее других. Ведь это он лично отдал приказ пожертвовать двумя тысячами ради спасения нескольких сотен тысяч. Когда он вместе с Иденом, Исмеем и Айронсайдом вернулся в Адмиралтейство, то, по воспоминаниям Исмея, был необычно молчалив за ужином, ел и пил с явным отвращением[345].

О чем он думал в тот вечер? Конечно, о Кале. Наверняка о Галифаксе. Как всегда, о Гитлере. Он не мог не думать о маленьких гражданских судах, пробивавшихся сквозь волны к Дюнкерку. Возможно, он думал о своих способностях. Он не мог не испытывать сомнений, чувства вины, сожалений, усталости…

Когда все поднялись из-за стола, Черчилль с выражением глубокой печали на лице сказал им: «Меня просто тошнит»[346]. Его терзало чувство вины за то, что он обрек отважных солдат на ужасную судьбу. Он мог потерять всю армию. Он боялся не найти выхода – и согласиться на унизительные условия врага. Это был самый тяжелый момент в его жизни. А следующий день готовил ему новые испытания – и непоправимый раскол внутри военного кабинета.

Понедельник, 27 мая 1940

ЧЕРЧИЛЛЬ УЗНАЛ, ЧТО КОРОЛЬ БЕЛЬГИИ СОБИРАЕТСЯ КАПИТУЛИРОВАТЬ ПЕРЕД ГЕРМАНИЕЙ.

ЛОРД ГАЛИФАКС ПРЕДЛАГАЕТ МИРНЫЕ ПЕРЕГОВОРЫ С ГЕРМАНИЕЙ И СОСТАВЛЯЕТ МЕМОРАНДУМ ОБРАЩЕНИЯ К ИТАЛИИ.

ВОЙСКА СС ЗАХВАТИЛИ И УБИЛИ ДЕВЯНОСТО СЕМЬ БРИТАНСКИХ СОЛДАТ ВОЗЛЕ ЛЕ ПАРАДИ, ФРАНЦИЯ.

9. Кризис кабинета и лидерство

Вечером Черчилль отдал приказ о начале операции «Динамо». Первые известия, полученные им в 7:15 утра 27 мая, не радовали. Военно-морской гарнизон в Дувре сообщал, что ситуация между Кале и Дюнкерком очень плохая. Противник установил 40 пушек в Гравелине [небольшой город между Кале и Дюнкерком] и обстреливает корабли, направляющиеся к Дюнкерку[347]. Если суда не смогут войти в гавань, чтобы забрать солдат, британская армия вскоре окажется в полном окружении, не имея никаких путей к спасению.

Накануне вечером лорда Галифакса, погруженного в размышления о мирных договорах, посетил советник бельгийского посольства в Лондоне. Он сообщил, что король бельгийцев полагает, что война проиграна, и обдумывает заключение сепаратного мира с Германией[348]. Кузен короля Георга VI, король Леопольд III, остался со своей армией, когда его правительство бежало во Францию, чтобы продолжить борьбу[349]. Галифакс сообщил эти известия на утреннем заседании военного кабинета в 11:30 утра. Министры «решили, что действия короля равносильны расколу нации и передаче ее в руки герра Гитлера[350]. Черчилль немедленно телеграфировал адмиралу сэру Роджеру Кейсу, офицеру связи с королем Леопольдом III, чтобы тот донес до Леопольда всю тяжесть катастрофических последствий его действий для союзников и Бельгии[351]. Бельгийская армия была сосредоточена на севере Франции. Они сражались вместе с британцами и еще не знали про решение об эвакуации. Черчилль понимал, чего требует от бельгийцев, но знал и то, что их капитуляция в такой момент оставит левый фланг союзников совершенно без защиты, что могло помешать британцам отступить к побережью. В телеграмме лорду Горту, командующему британским экспедиционным корпусом, премьер-министр признался: «Мы просим их пожертвовать собой ради нас»[352].

Понимая, что и другие союзники могут капитулировать, Черчилль вновь задумался о Соединенных Штатах. Британский посол в Вашингтоне телеграфировал Галифаксу с предложением пожертвовать частью своих активов в Новом Свете Соединенным Штатам в уплату военного долга[353], потому что подобное предложение произведет глубокое впечатление в Соединенных Штатах и обеспечит безопасность[354]. Галифакс считал, что это еще одна интересная альтернатива, которой нельзя пренебрегать, но Черчилль снова выступил против, заметив: «Соединенные Штаты практически не оказали нам никакой помощи в войне, а теперь, когда они увидели, насколько велика опасность, хотят отобрать все, что могло бы помочь нам, лишь бы защититься самим»[355]. Продолжающиеся предложения о переговорах повергали премьер-министра в депрессию. Он завершил заседание военного кабинета словами о том, что настоятельно рекомендует министрам выражаться увереннее. Он убежден, что подавляющее большинство граждан страны отказываются мириться с возможностью поражения[356]. Затем Черчилль попросил Исмея собрать начальников штабов и еще раз проанализировать перспективы продолжения войны против Германии и, возможно, Италии в одиночку[357]. Это нужно было сделать до следующего заседания.

Когда члены военного кабинета заняли свои места, их было не двадцать, как обычно, и обсуждать им предстояло не бесконечные пункты повестки дня. В половине пятого 27 мая в зале заседаний собрались Черчилль, Галифакс, Чемберлен, Клемент Эттли, Артур Гринвуд, сэр Александр Кадоган[358], сэр Арчибальд Синклер[359] и сэр Эдвард Бриджес[360]. Вопрос стоял только один: обращаться ли к Муссолини?

Черчилль пригласил лидера либералов Синклера, давнего критика политики умиротворения и своего старого друга. Это было нарушение протокола, явная попытка укрепить руку, ослабленную событиями на полях сражений.

В ходе дискуссии Галифакс и его сторонники (значительная часть правящей консервативной партии) всей силой обрушились на своих противников. Уинстон продолжал упрямо стоять на своем: Британия может сражаться в одиночку. Галифаксу эта идея казалась неразумной и идущей вразрез с интересами страны.

Накануне Поль Рейно предложил правительствам Британии и Франции совместно обратиться к синьору Муссолини, чтобы попытаться удержать Италию от вступления в войну. Лорд Галифакс перед совещанием распространил документ, где излагались возможные варианты: «Если синьор Муссолини пойдет на сотрудничество с нами в деле обеспечения мира… мы будем готовы обсудить те вопросы, в которых синьор Муссолини заинтересован в наибольшей степени, и найти приемлемые решения. Мы понимаем, что он хочет решения ряда средиземноморских вопросов; если он тайно сообщит нам, каковы его пожелания, Франция и Великобритания постараются их удовлетворить»[361].

Затем Галифакс сообщил военному кабинету, что президент Рузвельт должен быть проинформирован об основных аспектах данного меморандума»[362]. Британия просила этого уже давно, полагая, что это обеспечит благоприятный исход. Но теперь, когда Франция находилась на грани краха, по мнению Чемберлена, было уже слишком поздно. Италия наверняка уже рассчитывает на плоды германской победы и ждет, когда Франция падет, чтобы выступить со своими алчными требованиями.

Как и французы, которые согласно англо-французскому договору просили разрешения лично обратиться к Италии, Черчилль чувствовал, что «из этого обращения ничего не выйдет, но стоит на это пойти, чтобы подкрепить наши отношения со слабеющим союзником»[363].

Затем министры по очереди высказали свое мнение. Свою роль сыграл сэр Арчибальд Синклер, тайное оружие Уинстона. Он сказал, что, по его мнению, любое обращение к Италии станет проявлением слабости со стороны Британии и «лишь укрепит немцев и итальянцев». Британия же должна сделать все, что в ее силах, чтобы «укрепить французов». Оба лейбориста также были категорически против обращения. Клемент Эттли заявил, что «предлагаемое обращение не возымеет практического эффекта и будет очень вредным для нас. Оно неизбежно приведет к тому, что нам придется просить синьора Муссолини стать посредником [между Германией и Британией] для обсуждения условий мирного договора»[364]. Эттли правильно понял главную суть обсуждения: должна ли Британия вступать в мирные переговоры с Берлином.

Артур Гринвуд придерживался того же мнения: «Если выяснится, что мы заключили мир ценой отказа от британских территорий, последствия будут ужасными… Премьер-министр и господин Рейно уже обращались к Италии, но их обращения не были восприняты благожелательно. Продолжение подобной политики – это путь к катастрофе»[365].

Почувствовав, что настроения склоняются в его сторону, Черчилль выступил решительно. Совершенно ясно: то, что начиналось как просьба Рейно о том, чтобы Британия и Франция обратились к Италии и удержали ее от вступления в войну, очень быстро переросло в дискуссию о мирных переговорах и о плане Галифакса «европейского примирения» с Гитлером.

Составленный секретарем конспект зафиксировал ответ Черчилля: «Он все больше убеждался в тщетности предлагаемого обращения к синьору Муссолини, к которому тот наверняка отнесется с презрением. Подобное обращение будет для господина Рейно менее полезно, чем твердая позиция. Кроме того, обращение разрушит цельность нашей позиции в собственной стране… Лично он сомневался в том, что Франция действительно так желает прекращения борьбы, как об этом говорит господин Рейно. В любом случае мы не должны идти на дно вслед за Францией. Если французы не готовы продолжать борьбу, пусть они сдаются, хотя он сомневался, что они так поступят. Если страна проиграет войну, то превратится в вассальное государство. Но если мы победим, то сможем спасти их. Лучшая помощь, какую мы можем оказать господину Рейно, – это дать ему понять, что, что бы ни произошло во Франции, мы будем сражаться до конца.

В настоящий момент наша репутация в Европе находится на очень низком уровне. Единственный способ поднять ее – это показать миру, что Германия нас не победила. Если через два-три месяца мы сможем показать, что не побеждены, наша репутация вернется. Даже если мы будем побеждены, наше положение не будет хуже, чем если мы сейчас откажемся от борьбы. Мы не должны скользить вниз вслед за Францией. Весь этот маневр затеян с тем, чтобы втянуть нас в переговоры и мы не могли повернуть назад. Мы уже не раз обращались к Италии, но мы не должны позволять господину Рейно вовлечь нас в двусмысленную ситуацию. Предлагаемое обращение не только тщетно, но и смертельно опасно… Если произойдет худшее, наша страна проиграет войну, сражаясь за другие страны, побежденные нацистской тиранией»[366].

Столь эмоциональный аргумент стал причиной раскола в зале заседаний. Снова обнажились старые стратегические и идеологические разногласия, которые разделили Уинстона и сторонников умиротворения еще в середине 30-х годов.

Невилл Чемберлен решил поддержать неожиданно оказавшегося в изоляции Галифакса. Он отказался от прежних возражений против предлагаемого обращения и встал на защиту министра иностранных дел, заявив, что хотя он согласен, что предлагаемое обращение не возымеет полезного действия, но считает, что мы должны пойти по этому пути, чтобы не расстраивать французов. Ответ не должен быть категорическим отказом[367].

Секретарь кабинета, Бриджес, отметил, что дискуссия продолжилась. Он не записал точно, кто и что говорил, ограничившись одной фразой: «Было решено, что разумный ответ на данный вопрос станет наилучшим образом действий»[368].

Несмотря на позицию Чемберлена, Галифакс решил, что он по горло сыт черчиллевской риторикой. В дневнике он записал, что его повергает в отчаяние, когда Черчилль поддается эмоциям, хотя должен руководствоваться разумом и здравым смыслом[369].

Слова Черчилля о том, что лучше «проиграть, сражаясь за другие страны, побежденные нацистской тиранией», стали для Галифакса последней каплей. Он искренне верил, что мир потенциально возможен и Британия не должна жертвовать жизнями своих граждан. Кроме того, Черчилль только что развернулся на 180 градусов. Накануне он спокойно поручил ему составить проект документа и сказал, что будет благодарен, если мирные переговоры выведут страну из кризиса. Теперь же премьер-министр назвал и документ, и позицию Галифакса, да и самого Галифакса «смертельно опасными».

Галифакс знал, что мнение собравшихся не на его стороне, и это ему не нравилось. Именно такой перемены настроений он и другие сторонники политики умиротворения опасались, когда Черчилль пришел к власти. Теперь же это происходило у них на глазах. Раздраженный тем, что его разумное и патриотичное предложение толкуется превратно, Галифакс постарался донести до членов кабинета «глубокие различия точек зрения»[370] и потребовал это зафиксировать. Никто не должен был сомневаться, что он готов сражаться за свои идеи, за их здравый смысл и мораль: «Он не видит никакого сходства между предлагаемыми им действиями и тем, что мы должны соглашаться на любые условия и ступать на путь, ведущий нас к катастрофе»[371]. Сославшись на слова премьер-министра, произнесенные им накануне (когда Черчилль сказал, что готов обсуждать условия мира и даже будет благодарен за мирный путь путем территориальных уступок Германии), Галифакс продолжал: «В настоящее же время премьер-министр предлагает, чтобы мы ни при каких условиях не рассматривали иного пути, кроме войны до конца. Вопрос, конечно, чисто риторический. Потому что мы вряд ли получим какое-то предложение, не противоречащее фундаментальным условиям, которые для нас превыше всего». Если же возможно достичь соглашения, не затрагивающего этих условий, то он, со своей стороны, «сомневается, что следует принять точку зрения, продвигаемую премьер-министром. Премьер-министр сказал, что два-три месяца покажут, способны ли мы противостоять воздушной угрозе. Это означает, что будущее страны зависит от того, удастся ли противнику разбомбить наши авиационные заводы. Он готов пойти на риск, хотя на кону стоит наша независимость». Но если это не так, то Галифакс «считает правильным принять предложение, способное спасти страну от катастрофы, которой можно избежать»[372].

Важнейшие дебаты прошлого дня, когда премьер-министр сказал, что он «был бы счастлив выбраться из текущего сложного положения», не зафиксированы в протоколах, поэтому можно предположить, что все это обсуждалось в те пятнадцать минут, когда Бриджес еще не пришел на «неформальное совещание министров военного кабинета».

В дневнике Невилла Чемберлена мы также находим подтверждение: «УЧ [Черчилль] сказал, что мы должны попытаться найти какую-то формулу обращения к Муссо [Муссолини], но нам нужно время на размышления. С этим Р [Рейно] должен был согласиться…»[373] Кроме того, Чемберлен записал четкую позицию Черчилля 26 мая: «Если мы сможем выйти из этой заварушки, пожертвовав Мальтой и Гибралтаром и несколькими африканскими колониями, он [Черчилль] с радостью на это пойдет»[374].

С радостью пойдет на мирное предложение Гитлера? Похоже, настроение и позиция Черчилля в предыдущий день были именно такими.

Какую же игру вел Черчилль? Были ли его прежние слова всего лишь попыткой выиграть время? Или он искренне говорил о мирных переговорах в те мрачные дни?

Несмотря на все, за что он боролся с 1933 года, на все эти речи и возвышенную риторику о победе, мы понимаем, что на заседании 26 мая Уинстон тоже считал мирные переговоры с Гитлером возможными и даже желательными. Он находился под тяжелейшим давлением. Операция «Динамо» началась, однако исход ее был неясен. Гибель практически всей британской армии казалась очень вероятной. В тот момент Уинстон согласился: да, нужно попытаться добиться мирного соглашения ради сохранения суверенитета Британии. Теперь же Галифакс с раздражением увидел, что позиция Уинстона меньше чем за сутки кардинально изменилась. Биограф Галифакса, Эндрю Робертс, пишет: «Война за идею, в рамках которой нации изнемогали и рисковали собственным существованием ради уничтожения врага, была абсолютно чужда натуре Галифакса. Гитлер явно выиграл первый раунд десятилетней борьбы. Галифаксу казалось вполне разумным попытаться получить хоть небольшую передышку на условиях Амьенского договора [который сумел остановить наполеоновские войны на четырнадцать месяцев]. Если бы это спасло британский экспедиционный корпус и значительную часть Франции, то было бы еще лучше»[375].

Настала очередь ответа Черчилля.

Страсть Галифакса явно раздражала премьер-министра. Еще более его раздражала поддержка Чемберлена. Возможно, Уинстон медлил с ответом, сознавая, что перо истории (в тот момент находившееся в руке Бриджеса) зафиксирует его слова, слова, которые будут символизировать очередной серьезный сдвиг и в его собственном самовыражении, и в нашем понимании этого человека. Он начал так: «Если герр Гитлер готов заключить мир на условиях восстановления германских колоний и господства над Центральной Европой, это одно…»[376]

Давайте на секунду нажмем кнопку «пауза».

Это уже было признание. Уинстон под запись признался: он может примириться с тем, что Британия заключит мирный договор с одержавшей победу на континенте нацистской Германией. Если вспомнить слова, сказанные им накануне, о том, что он будет счастлив такому договору, то это способно поколебать в наших глазах мнение историков о том, что Уинстон никогда не думал всерьез о мирном договоре и не делал реальных шагов к его заключению.

Но в типично черчиллевской манере он пошел на эту уступку истории и Галифаксу с оговоркой: «Крайне маловероятно, что он сделает подобное предложение»[377]. Однако Галифакс был преисполнен решимости остановить Черчилля, не дать ему отказаться от обязательств, принятых накануне, и навечно связать итальянское письмо с общеевропейской мирной стратегией. Протоколы заседания показывают, что Галифакс высказался откровенно: «Министр иностранных дел сказал, что хочет задать следующий вопрос. Предположим, французская армия будет разбита и герр Гитлер предложит условия мира. Предположим, французское правительство ответит: „Мы не можем в одиночку принимать предложение, сделанное Франции. Вы должны заключить договор со всеми союзниками“. Предположим, герр Гитлер, желая закончить войну по причине осознания собственных внутренних слабостей, предложит мир Франции и Англии. В такой ситуации готов ли премьер-министр обсуждать эти условия?»[378]

Поразительно конфронтационное заявление лорда Галифакса! А ведь эти слова мы читаем лишь в пересказе секретаря Бриджеса! Галифакс записал в дневнике: «Я считал, что Уинстон несет ужасающую чушь, и Гринвуд вместе с ним. Послушав их какое-то время, я сказал все, что думаю о них, добавив, что если они действительно так думают и придерживаются таких взглядов, то наши дороги расходятся»[379].

Если бы Бриджес был более верным слугой истории, то какой диалог мы сегодня читали бы? Поскольку этого не произошло, мы можем лишь предполагать, как развивалось обсуждение.

Уинстон: Виконт Галифакс, как я сказал вчера, предлагаемое вами обращение не просто тщетно, но еще и подвергает нас смертельной опасности.

Галифакс: СМЕРТЕЛЬНОЙ ОПАСНОСТИ НАС ПОДВЕРГАЮТ РОМАНТИЧЕСКИЕ ФАНТАЗИИ О СРАЖЕНИИ ДО ПОБЕДНОГО КОНЦА!!! Что есть «конец», как не разрушение всего?! Нет ничего героического в продолжении войны, которую можно прекратить. Нет ничего даже отдаленно патриотического в смерти или в славе, если смерть становится неизбежной. Нет ничего бесчестного в попытке прекратить войну, которую мы явно проигрываем!

Уинстон: Европа еще…

Галифакс (перебивая его): ЕВРОПА ПОТЕРЯНА! Потеряна! И прежде чем наша армия окончательно погибнет, у нас еще есть время, чтобы путем переговоров добиться для себя наилучших условий. Гитлер не заинтересован в том, чтобы настаивать на невыполнимом. Он сознаёт собственные слабости. Он поведет себя разумно.

Уинстон (неспособен дальше вести этот разговор): Когда же вы, наконец, усвоите урок?! Скольких еще диктаторов вы будете пытаться умиротворить – Господи Боже! – прежде чем поймете… Невозможно урезонить тигра, когда ваша голова в его пасти!

Галифакс: Премьер-министр, я должен это зафиксировать! Если вы стремитесь только к войне до победного конца и не готовы обсуждать условия мира, если Гитлер их предложит, то вы должны знать: наши пути расходятся!

Пути расходятся?

Черчилль отлично знал, что отставка Галифакса в такой момент стала бы катастрофой. Лишенный его сдерживающего влияния, премьер-министр, которого многие все еще считали «ястребом», почти наверняка столкнулся бы с вотумом недоверия со стороны Палаты и на голосовании проиграл бы. Вся консервативная партия раскололась бы на сторонников и противников мирного договора. И сейчас Черчиллю нужно было не только найти разумный аргумент (патриотический и убедительный), но и принять решение, от которого зависела судьба его премьерства. В дневнике Галифакс записал, что Черчилль удивил и смягчил его[380], сказав, что он не присоединится к Франции и не станет просить о мире, но если ему сообщат, что условия перемирия предложены, он будет готов рассмотреть их[381].

Это был зенит власти и влияния Галифакса: ему удалось склонить несгибаемого лидера на свою сторону. От риторических речей о победе любой ценой Черчилль перешел к серьезному рассмотрению возможности мирных переговоров и даже к рассуждениям о том, когда (а не если) такие переговоры могут иметь место.

Когда Уинстон капитулировал перед Галифаксом, военный кабинет быстро принял решение: французам следует написать, что Англия согласна обратиться к Италии, чтобы поддержать дух Франции и потому что «мы слышали, что президент Рузвельт поддерживает вышеупомянутое обращение. Если бы мы продолжали настаивать на своем, это лишь осложнило бы ситуацию и снизило вероятность получения положительного ответа от президента Рузвельта»[382].

Когда заседание закончилось, одержавший победу, но измученный лорд Галифакс попросил Черчилля о личной встрече в саду дома № 10 по Даунинг-стрит. Выходя из зала заседаний, он признался Кадогану: «Я больше не могу работать с Уинстоном»[383]. На что Кадоган ответил: «Чепуха! Его фанфаронство наскучило тебе так же, как и мне, но не следует совершать глупости под влиянием момента»[384].

В The Holy Fox («Святом лисе») Робертс пишет: «Гипербола, которая так укрепила народный дух в 1940 году, казалась Галифаксу чрезмерно мелодраматичной, пригодной лишь для публичных радиовыступлений. Он слышал такие речи всю свою политическую жизнь, и они казались ему опасным позерством, лишний раз доказывающим отсутствие здравого смысла у Черчилля… Галифакс прекрасно понимал, что неминуемая бойня положит конец Британской империи и британскому образу жизни. Он – скорее всего, ошибочно – полагал, что все это можно предотвратить»[385].

Встретившись с Черчиллем в саду, Галифакс вновь пригрозил отставкой, но Уинстон рассыпался в извинениях и комплиментах[386].

Угрозы Галифакса возымели желаемое действие – по крайней мере, на текущий момент. Он вернулся в министерство иностранных дел. За чаем он рассказал о встрече Кадогану, и тот сказал, что надеется, что Галифакс не поддастся раздражению, которое всем хорошо знакомо, а прежде чем что-то предпринять, посоветуется с Невиллом. Галифакс согласился и заверил Кадогана, что он не из тех, кто принимает важные решения в спешке[387].

На Даунинг-стрит слухи о напряженном заседании распространились очень быстро. Джок Колвилл записал в дневнике: «Кабинет судорожно оценивает нашу способность вести войну в одиночку в подобных обстоятельствах. Есть признаки того, что Галифакс находится в пораженческом настроении. Он говорит, что наша цель теперь не сокрушить Германию, а сохранить нашу цельность и независимость»[388].

В 19:00 собрался комитет обороны, чтобы обсудить последние известия из Франции. Черчилль назвал положение британского экспедиционного корпуса еще более отчаянным, сказав, что единственный выход – это с боями пробиваться к побережью, стараясь нанести противнику как можно большие потери[389]. Британия, добавил Черчилль, не виновата в таком положении, поскольку делала все возможное, чтобы поддержать союзников. Он подробно описал все промахи французских военных и слабость бельгийцев, за что «теперь расплачивается» Британия. Именно это и привело к катастрофе, с которой столкнулась армия[390].

Когда заседание завершилось. Черчилль получил новые тяжелые известия. Генерал-майор сэр Эдвард Спирс подтвердил, что король Бельгии телеграфировал начальнику генерального штаба и наделил его полномочиями обратиться к немцам с запросом условий перемирия. С полуночи с 27 на 28 мая бельгийцы объявляют прекращение огня[391]. Комитет обороны пришел к выводу, что британское и французское правительства должны немедленно отстраниться от бельгийского перемирия[392]. В десять вечера собрался военный кабинет. Черчилль сообщил последние известия и подтвердил, что британские и французские войска получили приказ сражаться. Все с симпатией относились к Леопольду III, несмотря на его капитуляцию. Премьер-министр подчеркнул важность обеспечения безопасности короля: «Мы можем осуждать действия Бельгии в начале войны, но не в ближайшем прошлом». Бельгийцы всегда настаивали на нейтралитете и не позволили войскам союзников войти на их территорию, из-за чего была упущена возможность укрепления западной границы страны, когда «основная часть немецкой армии была занята в Польше». Это подвергло британский экспедиционный корпус серьезнейшей опасности, так как у «лорда Горта не было войск, чтобы закрыть брешь и не позволить немцам прорваться к Дюнкерку»[393].

Министр информации, Дафф Купер, предложил сделать заявление, в котором подчеркнуть рыцарские действия британской армии. Народ должен понимать серьезность положения, в котором находится британский экспедиционный корпус. Особо он подчеркнул «веселый тон», который все еще присутствует во французских коммюнике, появляющихся в британской прессе: «Нет сомнений, что народ в данный момент не готов к шоковому осознанию истинного положения дел». Черчилль согласился, что серьезность ситуации следует подчеркнуть, но он не поддерживает идею подробного заявления или попыток оценки результатов сражения до того, как ситуация окончательно прояснится. Объявление о бельгийском перемирии следует подготовить очень тщательно, чтобы не шокировать публику дурными известиями. Купер не считал, что это будет правильно. Он возразил, что истинная опасность возникнет при неожиданном появлении заявления, которое будет резко противоречить всему, что публика читала в газетах. Он предположил, что стоит напомнить народу о постоянных усилиях немцев вбить клин между народами. В то же время редакторов следует попросить несколько убавить оптимизм французских заявлений. В завершение заседания Черчилль сказал, что ему нужно будет сделать полное заявление в парламенте, хотя, по-видимому, потребуется еще неделя, прежде чем ситуация прояснится настолько, чтобы такое заявление можно было сделать[394].

Уинстон вернулся в Адмиралтейство с Джоком Колвиллом и в полночь, прочитав газеты и попросив налить ему виски с содовой (очень слабый), отправился в постель[395].

Мы многое бы дали, чтобы узнать, о чем он думал, понять глубину его страхов и сомнений, когда он лежал в своей одинокой постели, мечтая, чтобы сон унес его далеко-далеко. Прав ли был Галифакс? Не ошибался ли он сам? Правильно ли он поступил? Или он сам и вся нация будут сожалеть о его решении позволить министру иностранных дел осуществить свой план мирных переговоров?

Лорд Галифакс назвал вторник, 28 мая, очень черным днем[396]. Адмирал сэр Роджер Кейс вернулся в Лондон, после того как бельгийская армия в четыре часа утра объявила о прекращении огня. Черчилль пригласил его на утреннее заседание военного кабинета.

Кейс сообщил, что он тоже считает бельгийское правительство полностью ответственным за царящий хаос, и что только король лично поддерживал боеспособность бельгийской армии в последние четыре дня. Если бы король скрылся, на чем настаивало правительство его величества три дня назад, моральный дух армии был бы немедленно подорван[397]. Черчилль огласил условия германо-бельгийского перемирия:

1) Любые перемещения бельгийских войск запрещаются. Бельгийские войска должны выстроиться вдоль дорог и ожидать приказов. Они должны обозначить свое присутствие посредством белых знаков, флагов и т. п.

2) Должны быть отданы приказы о запрещении уничтожения военных материалов и складов.

3) Германские войска должны получить беспрепятственный проход к побережью.

4) Должен быть обеспечен прямой проход к Остенде, любое разрушение запрещается.

5) Любое сопротивление должно быть прекращено[398].

Если Британия хотела понять, чего могут потребовать от нее немцы, она это поняла.

Значительное количество британских войск скопилось в Дюнкерке, и первый морской лорд зачитал доклад вице-адмирала Рамси из Дувра: «Прошлой ночью прибыло 11 400 человек, и 2500 сейчас пересекают Ла-Манш». Первые сообщения о безумных очередях солдат, ожидающих эвакуации, подтвердились: «2000 солдат на побережье и 7000 в песчаных дюнах» Дюнкерка, покрытых клубами дыма. Однако командующий ВВС, сэр Хью Даудинг, прислал сообщение о том, что он глубоко обеспокоен потерями авиации, связанными с защитой британских войск на побережье Дюнкерка: «Полк истребителей находится в критическом состоянии». Он подчеркивал, что если на следующий день придется вновь приложить столь же исключительные усилия, то положение станет очень серьезным[399].

Дафф Купер вновь отметил необходимость экстренного честного заявления об отчаянном положении британского экспедиционного корпуса. Он опасался, что если это не будет сделано, уверенность общества окажется серьезно поколеблена, и гражданское население не поверит в заверения правительства в возможности полной победы. Он предложил сделать короткое заявление в выпуске новостей ВВС в час дня. Черчилль согласился и сообщил, что он также сделает заявление в Палате общин по этому вопросу[400].

Хотя выступление Черчилля в Палате общин не транслировалось, оно тоже было обращением к народу, поэтому он должен был подготовить общество к тяжелым известиям и одновременно поднять дух нации. Речь его была короткой, но полной надежды. В ней присутствовал легкий намек на его отношение к возможности мирных переговоров, которые так беспокоили отдельных членов военного кабинета: «Ситуация такова, что британская и французская армии сейчас ведут самые ожесточенные бои. Противник наступает с трех сторон и с воздуха. Очевидно, что положение исключительно тяжелое. Капитуляция бельгийской армии подвергла их еще большей опасности. Но войска сохраняют боевой дух и сражаются, сохраняя абсолютную дисциплину и выдержку… Когда результаты ожесточенного сражения, которое идет прямо сейчас, станут известны, я сделаю заявление для Палаты… Пока что Палата должна быть готова к трудным и тяжелым известиям. Могу лишь добавить: что бы ни случилось в ходе этого сражения, это не избавит нас от нашего долга защищать дело мира, на верность которому мы присягнули, и не ослабит нашу уверенность в способности идти своим путем, как уже не раз было в нашей истории, – через катастрофы и потери к полной победе над нашими врагами»[401].

Палата положительно отреагировала на заявление Черчилля. Парламентарии стоя поздравляли его, говоря: «Мы еще даже не затронули решимости нашей страны»[402], «Достойное заявление премьер-министра отражает чувства не только всей Палаты, но и всего народа»[403]. Подобный прием вернул Черчиллю силы. Он покинул зал заседаний и отправился в свой кабинет в Палате общин, где в четыре часа дня собрался военный кабинет.

На заседании присутствовали те же, кто стал свидетелями жестокого противостояния премьер-министра и министра иностранных дел днем ранее. На повестке дня вновь стоял вопрос об обращении к Италии. Робертс пишет, что «атмосфера была напряженной и предвещала недоброе»[404].

Первым заговорил лорд Галифакс. Во время утреннего заседания он сообщил кабинету об абсолютно негативном ответе[405], полученном президентом Рузвельтом от Муссолини. Затем было прочитано сообщение французского правительства с просьбой о прямом обращении к Италии от лица Британии и Франции. Галифакс повторил свое предложение о том, что необходимо дать понять готовность к посредничеству Италии[406]. Но Черчилль, все еще вдохновленный реакцией Палаты на его выступление, заявил, что, по его мнению, совершенно ясно, что цель Франции – сделать синьора Муссолини посредником между Британией и герром Гитлером, а он твердо намерен не допустить подобного[407]. Галифакс явно подумал: «Ну вот, опять!» Он категорически выступил против позиции премьер-министра, заявив, что предложение Рейно заключается в том, «что мы должны сказать, что готовы насмерть сражаться за нашу независимость, но при обеспечении этого условия можем пойти на определенные уступки Италии»[408]. В отношении предложения Рейно это было справедливо, однако Галифакс забыл упомянуть, что он имеет в виду заключение посредством Италии общеевропейского мира. Более того, он не сказал, что сама эта идея родилась из его встречи с итальянским послом, Джузеппе Бастианини, 25 мая, а не из предложения французов, которым нужно было лишь удержать Италию от вступления в войну.

Черчилль добавил, что он убежден: французы пытаются толкнуть Британию на скользкий склон. Повторение слов «скользкий склон» взбесило Галифакса – судя по всему, Черчилль использовал их намеренно. А потом Черчилль объявил свою новую позицию: «Положение будет совершенно иным, когда Германия совершит безуспешную попытку вторгнуться в нашу страну»[409].

Черчилль, который уже согласился рассмотреть возможность мирных переговоров, теперь сделал оговорку: он сделает это только после неудачной попытки Германии вторгнуться на британскую землю.

Мысль о том, что Британия, не имея армии (как тогда казалось), должна будет отразить германское вторжение (казавшееся весьма вероятным), была отвратительна Галифаксу, и он не хотел, чтобы его имя было с ней связано. Он снова взял слово и отверг французское предложение, сказав, что не видит в нем перспектив. Но далее он сосредоточился на своей главной идее – идее общеевропейского мира. Не отступая от своей основной темы, Галифакс твердил, что нужно сосредоточиться на более крупной проблеме: «Если исходить из того, что синьор Муссолини готов сыграть роль посредника и что он сможет выдвинуть условия, которые не лишат нас независимости, он [Галифакс] полагает, что мы должны быть готовы рассмотреть эти условия»[410]. Галифакс отверг предположение Черчилля, что Британия в течение нескольких месяцев может оказаться в лучшем положении – когда попытка германского вторжения захлебнется. Он считал, что все произойдет иначе, и заявлял: «Мы не должны игнорировать тот факт, что можем добиться гораздо более выгодных условий, пока Франция не вышла из войны и наши авиационные заводы не разбомблены. Через три месяца все может рухнуть»[411].

Спор продолжался. Черчилль добавил: «Синьор Муссолини, если он возьмет на себя роль посредника, потребует от нас свою долю. Невозможно представить, чтобы герр Гитлер был настолько глуп, чтобы позволить нам продолжить перевооружение. Его условия поставят нас в абсолютно зависимое положение. Если мы продолжим сражаться, хуже, чем сейчас, не будет, даже если мы потерпим поражение»[412].

Совершенно понятно, что Галифакс пришел в полную ярость. Он не предполагал, что Черчилль может «настолько заблуждаться» в отношении предложенной идеи посредничества. Чемберлен, почувствовав его раздражение, решил его поддержать: «Миру совершенно ясно, что мы загнаны в угол, и он не считает, что мы проиграем, если открыто скажем, что, хотя продолжим сражаться за свою независимость, все же готовы рассмотреть достойные условия, если таковые будут нам предложены»[413].

Поняв, что Чемберлен поддерживает не его, а Галифакса, Черчилль вернулся к привычной риторике и заявил: «Побежденные нации воспрянут вновь, но те, кто покорно сдался, погибли навек». Гринвуд согласился с премьером и сказал, что ему не кажется, что сейчас подходящее для полной капитуляции время. Это еще больше разозлило Галифакса: ему представлялось, что каждое его слово сознательно толкуется превратно. Он ответил: «В моем предложении нет ни слова о полной капитуляции!»[414]

Эттли беспокоила общественная реакция на возможность англо-французских переговоров с Германией. Он сказал, что необходимо учитывать общественное мнение страны. Когда народ поймет истинное положение дел, люди переживут сильнейшее потрясение. Им придется приложить огромные усилия для поддержания духа. Есть серьезная опасность: если поступить так, как хочет Франция, то не сможем поддержать дух нашего народа»[415].

В последний раз попытавшись разрядить напряженную атмосферу и добиться какого-то консенсуса, Чемберлен попытался вернуться к теме мирного процесса, хотя и признавал, что французы мало чем смогут помочь в этом деле. Он согласился с точкой зрения министра иностранных дел: если Британия сумеет добиться условий, хотя и тяжелых, но не угрожающих её независимости, необходимо рассмотреть эти условия, а затем добавил, что обращение Франции к Муссолини не сможет этого обеспечить в настоящее время[416].

В 18:15 заседание закончилось. Галифакс при поддержке Чемберлена сумел протолкнуть идею мирных переговоров – по крайней мере, на ближайшее время. И именно Галифакса и Чемберлена Уинстон попросил составить проект письма к французам, в котором говорилось бы «спасибо, но нет».

У Черчилля была важная встреча. И он должен был подготовиться к тому, что его биограф Мартин Гилберт назовет «одним из самых потрясающих событий войны»[417].

До заседания Черчилль пригласил двадцать пять министров, не входящих в военный кабинет, чтобы подробно описать им ситуацию, в которой оказалась Британия. Ранее у него не было возможности поговорить с ними. Он явно запаздывал. Но зато к 18:15 он изменил свой замысел касательно этой встречи.

Выведенный из себя угрозами Галифакса подать в отставку, Черчилль понимал, что какой бы курс он ни избрал – на мирные переговоры, если спасти британскую армию в Дюнкерке не удастся, или на продолжение войны, если у Британии останется армия, – ему необходима либо поддержка министра иностранных дел, либо, в случае его отставки, поддержка всего кабинета.

И теперь он хотел заручиться этой поддержкой. Такова была его цель.

Как нам известно, министры кабинета никогда не были ярыми сторонниками Черчилля. Его пестрый послужной список и стиль работы, его переходы от консерваторов к либералам и назад к консерваторам, его неудачные военные планы, которые привели к серьезным потерям, делали Черчилля фигурой скорее терпимой, чем ценимой. Его больше опасались, чем любили. И вот министры собрались в кабинете Уинстона, страшась того, что услышат. Какое завтра их ожидает? Неужели армия потеряна? Неужели вторжение в Британию неизбежно? Неужели они бессильны предотвратить гибель своих домов, семей, самого образа жизни?

У нас не сохранилось записей этой встречи в кабинете Уинстона в Палате общин, хотя этот момент был одним из решающих в истории войны. У Черчилля было всего десять минут на то, чтобы дойти до кабинета и по дороге все обдумать. Можно только представить, как он шел по коридорам в своем странном эдвардианском костюме с черным жилетом и золотой цепочкой от часов, попыхивая сигарой «лонгфелло», опираясь на трость, в одной из бесчисленных шляп на небольшой голове – настоящем циклотроне мыслей, аргументов, позиций и возможных исходов. В такие моменты лидер живет и умирает. Сила его аргументов может обречь миллионы людей на скорбь и страдания – или принести им спасение. Что скажут его коллеги? Должен ли он прислушаться к ним – или нужно отдать им приказ? И как их убедить, если цена этого убеждения для его слушателей – их собственная кровь?

Нам неизвестно, знал ли Черчилль сам, что собирается им сказать. Но пока он шел в свой кабинет, у него начала формироваться идея. Он должен сказать, что у идеи мирных переговоров с Гитлером есть сторонники и идея эта рассматривается. Вполне возможно, что за итальянскими авансами стоит сам Гитлер, посылающий неявный сигнал о своей готовности к переговорам. Уинстону предстояло определить настроение министров, прежде чем раскрывать свою позицию. Если бы он почувствовал, что министры – и весь британский народ – настроены сражаться, то заговорил бы одним образом; если же в министрах проявились бы усталость и желание все закончить, он изменил бы свое обращение и выступил совершенно иначе.

Войдя в Палату общин, Черчилль направился к лестнице. На втором этаже он свернул в коридор, который вел к его кабинету. Коллеги уже его ожидали. Комната, отделанная дубовыми панелями, была полна, в воздухе висел сигарный дым. Уинстон оказался лицом к лицу с теми, без кого он не мог быть настоящим премьером. После дней неопределенности и личных сомнений, мучительных колебаний, сердечной боли и мучений пришло время расставить все точки над «i», испытать новое видение, которое формировалось у него с момента прихода к власти. К этой речи Черчилль не готовился. Но его будущее зависело от нее.

Официальной стенограммы не велось, но в дневнике лейбориста Хью Далтона, министра военной промышленности, сохранилось живое описание той встречи:

«Днем всех министров пригласили на встречу с премьер-министром. Он был просто великолепен. Он оказался тем единственным, кто был нам необходим в тот час. Он дал нам полный, честный и совершенно спокойный отчет о событиях во Франции…»

Черчилль был исполнен решимости подготовить общественное мнение к дурным известиям. Конечно же, он с определенной честностью рассказал о том, что происходило в Северной Франции – ведь это могло стать величайшим военным поражением Британии за много веков: «Мы должны быть готовы к неожиданному повороту войны и к другим тяжелым событиям в Европе. Нам не следует публично признавать, что Франция вскоре может капитулировать, но любое развитие событий не должно застать нас врасплох. Следует сказать, что было бы проще защищать один наш остров, чем остров вместе с Францией. Если до этого дойдет, то в мире (и не в последнюю очередь в США, которые до сих пор почти ничего не сделали, чтобы помочь нам) возникнут совершенно иные настроения, и Штаты могут даже вступить в войну. Но все это лишь умозрительные заключения.

Попытки вторжения, несомненно, будут сделаны, однако противник столкнется с огромными трудностями. Мы должны заминировать наше побережье. Наш флот очень силен. Противовоздушную оборону легче организовать на острове, чем на континенте. Мы располагаем хорошими запасами продуктов, нефти и т. п. У нас есть армия на острове, и мы эвакуируем армию с континента. У нас есть великолепные британские подразделения и прекрасные армии доминионов. Сегодня мы делаем больше самолетов, чем теряем, у немцев ситуация обратная. В последние дни я много думал, является ли моим долгом как премьер-министра вступить в переговоры с этим человеком [Гитлером]. Но было бы глупо считать, что если мы попытаемся заключить мир сейчас, то получим от Германии условия лучше, чем если продолжим сражаться. Немцы потребуют наш флот – это будет называться „разоружением“, – наши военно-морские базы и многое другое. Мы должны будем стать рабами, хотя британское правительство, ставшее марионеткой Гитлера, может сохраниться – под руководством Мосли [сэр Освальд Мосли, британский фашист] или кого-то в этом роде. И к чему все это нас приведет? С другой стороны, мы имеем огромные резервы и преимущества. И я убежден, что каждый из вас поднялся бы и столкнул меня с моего места, если бы я хоть на минуту задумался о переговорах или капитуляции». Таким образом, Черчилль сказал: «Мы будем продолжать и будем сражаться, здесь и повсюду, и если долгая история нашего острова подойдет к концу, то давайте позволим ей закончиться лишь тогда, когда каждый из нас будет в крови лежать на родной земле»[418].

И снова, находясь на грани поражения, Черчилль, говоривший абсолютно искренне, использовал все приемы из своего арсенала и продемонстрировал мастерское владение риторикой. А ведь у нас есть все основания предполагать, что речь эта сложилась у него в голове буквально за минуты до выступления и времени на редактирование просто не было.

Что же это означало? Уинстон принял решение. Он решил больше не выжидать, а нанести превентивный удар по любой кампании в поддержку плана «европейского мира», проводимого Галифаксом. Черчилль решил рискнуть отставкой министра иностранных дел, а вместе с ней и возможностью вотума недоверия самому себе. Он решил, что, несмотря на все веские и убедительные аргументы против такого решения, Британия будет продолжать сражаться. Он вернулся к своей исходной позиции, но теперь в полном осознании низких шансов, серьезной опасности, высокой цены и многочисленных жертв, которые ожидали страну впереди.

Ему не пришлось долго ждать, чтобы убедиться, что его слова достигли цели. Реакция была мгновенной.

В мемуарах о Второй мировой войне, Their Finest Hour («Их звездный час»), Черчилль вспоминал о реакции кабинета с гораздо большим вкусом, чем другие участники той встречи, описавшие ее в своих дневниках: «Мое заявление вызвало бурную реакцию, которая, учитывая состав присутствовавших на заседании – 25 опытных политических и парламентских деятелей, представлявших до войны различные точки зрения, будь они правильные или неправильные, – поразила меня. Многие из них, вскочив с мест, подбежали ко мне с возгласами похвалы. Нет никакого сомнения, что, если бы я в этот момент проявил колебания в руководстве страной, меня вышвырнули бы из правительства. Я был уверен, что каждый министр готов скорее быть убитым и потерять всю свою семью и имущество, чем сдаться. В этом отношении они представляли Палату общин и почти весь народ»[419].

Когда в семь часов вновь собрался военный кабинет, Черчилль вспоминал ту встречу с министрами с глубоким чувством облегчения и удовлетворения. Он обратился непосредственно к Галифаксу. «Министры не обеспокоены положением Франции, но выразили глубокое удовлетворение, когда он сказал им, что мы ни при каких обстоятельствах не откажемся от борьбы. Он не помнил, чтобы когда-либо прежде люди, занимающие столь высокое место в политической жизни, выражали свое мнение так эмоционально и единодушно»[420].

Галифакс и Чемберлен все поняли. Даже их общая отставка не могла более поколебать лидерское положение Черчилля. Премьер-министр одержал победу: они не ожидали, что министры настолько настроены на борьбу.

Черчилль обошел своих противников с флангов, выиграл на всех фронтах. Ни Галифакс, ни Чемберлен на том заседании даже не заикались о возможностях мирных переговоров между Лондоном и Берлином.

Лорд Галифакс, гордый человек, признал свое поражение молча. Он не описал в дневнике тех заседаний. Большинство историков полагает, что он писал дневник для чужих глаз и не стремился точно отразить события. Галифакс сделал такую запись: «На заседании кабинета в четыре часа обсуждали обращение французов к нам с тем, чтобы мы попытались повлиять на Муссолини. Мы решили, что это совершенно тщетно, поскольку подобные попытки уже делались и Муссолини категорически отказался прислушаться к последнему обращению Рузвельта»[421].

Черчилль уцелел. Он пережил период неопределенности. О вотуме недоверия речи больше не шло. Несмотря на все попытки загнать его в угол, он сумел своей речью справиться с угрозой обернуть его слабости против него. Сила его слов и убежденность, с какой он их произносил, снова спасли его. Как он вспоминал об этом дне: «Весь наш остров был охвачен грандиозным порывом»[422]. И хотя тяготы и испытания страны еще только начинались, Черчилль знал, что может рассчитывать на поддержку коллег и народа в продолжении борьбы.

Прежде чем лечь спать, он позвонил Полю Рейно и подтвердил, что Британия не пойдет на переговоры и продолжит сражаться – даже в одиночку, если потребуется. Но он призвал французов сражаться рядом с ним.

Среда, 29 мая 1940

ЭВАКУАЦИЯ ИЗ ДЮНКЕРКА ИДЕТ СО СКОРОСТЬЮ ДО 2000 ЧЕЛОВЕК В ЧАС. БОЛЕЕ 40 000 СОЛДАТ УЖЕ БЛАГОПОЛУЧНО ВЫСАДИЛИСЬ В БРИТАНИИ.

ЛЮФТВАФФЕ ОБРУШИЛО НА ДЮНКЕРК ВСЮ СВОЮ МОЩЬ. ПОТОПЛЕНО ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ СУДОВ.

ТВЕРДЫЙ ОТВЕТ ЧЕРЧИЛЛЯ ФРАНЦИИ ПОБУДИЛ РЕЙНО ПРОДОЛЖАТЬ БОРЬБУ И СРАЖАТЬСЯ, СКОЛЬКО БУДЕТ ВОЗМОЖНО.

10. «Мы будем драться на наших берегах»

Насколько все меняется, когда разум спокоен! Утром 29 мая Черчилль проснулся полным сил, совершенно новым человеком.

Еще в постели он узнал, что его послание к Рейно о том, что Британия не будет обращаться к Италии с целью мирных переговоров с Германией, переданное Полю Рейно генерал-майором сэром Эдвардом Спирсом, офицером личной связи между Рейно и Черчиллем, возымело «магическое действие» на французского премьера. Это «явно укрепило внутреннюю убежденность [Черчилля] в правильности выбранного курса, после чего он наложил однозначное вето на все дальнейшие коммуникации с Римом»[423]. Стоический и позитивный язык, выбранный Черчиллем не только для этого послания, но и для встречи с министрами кабинета, помог преодолеть пораженческие настроения, усилившиеся в последние дни. Теперь он знал, что самое мощное оружие для спасения Британии – это надежда.

Памятуя об этом, он отправил министрам кабинета и высшим политикам записку с грифом «совершенно секретно»: «В эти тяжелые дни премьер-министр будет весьма признателен своим коллегам в правительстве, а также ответственным должностным лицам за поддержание высокого морального состояния лиц, их окружающих, не преуменьшая серьезности событий, но выказывая уверенность в нашей способности и непреклонной решимости продолжать войну до тех пор, пока мы не сокрушим волю врага, желающего стать властелином всей Европы.

Нельзя допускать и мысли о том, что Франция заключит сепаратный мир; однако, что бы ни случилось на континенте, мы не можем сомневаться в нашем долге и непременно должны использовать все наши силы для защиты острова, империи и нашего дела»[424].

После этого почти шекспировского призыва военный кабинет собрался на утреннее заседание в 11:30. Теперь лорд Галифакс даже не пытался изменить настроение Черчилля и других министров. Но он известил их о телеграмме британского посла в Риме. Телеграмма подтвердила то, чего многие ожидали. В ней говорилось: «Вступление Италии в войну неотвратимо, сомнения остаются только в дате. Возможно, это произойдет в течение недели, может быть, позже, но можно с уверенностью сказать, что месяцами задержка более не исчисляется». В ответ послу было сообщено: «Если Италия хочет войны, мы ответим на нее войной. Ответственность будет лежать исключительно на синьоре Муссолини»[425].

Это были не единственные неприятные[426] новости, ожидавшие членов кабинета. Сорок тысяч солдат уже были эвакуированы в Британию из Франции, но военный совет не знал, сколько еще удастся спасти. Немецкие бомбардировщики практически полностью разрушили порт Дюнкерка и потопили несколько кораблей, которые теперь блокировали вход в гавань другим судам.

Лорд Горт прислал телеграмму с просьбой дать определенные инструкции, какие действия он должен предпринять в крайнем случае[427]. Черчилль подтвердил, что генерал получил приказ продолжать боевые действия с целью выиграть время для эвакуации максимально возможного количества войск и нанесения максимального ущерба немцам[428]. Но тут Галифакс, все еще стремившийся спасти как можно больше жизней, озвучил свою тревогу.

Разногласия предыдущих дней создали между премьер-министром и министром иностранных дел глубочайшую пропасть. Подтекст новых разногласий явно был связан с позабытым вопросом мирных переговоров. Лорд Галифакс остался при своем мнении: нет ничего героического в сражении насмерть, и нет бесчестия в том, чтобы стратегическими усилиями или отступлением спасти жизни солдат. Черчилль ответил, что Галифакс говорит абсолютно очевидные вещи. Разумеется, в отчаянной ситуации любой отважный человек, в отсутствие однозначного приказа, предписывающего обратное, будет руководствоваться собственными соображениями, поэтому он предпочтет не корректировать инструкции лорду Горту[429]. Это не нуждалось в разъяснении: командующий, который находится в столь отчаянных и тяжелых обстоятельствах, как лорд Горт, не должен стоять перед тяжелым выбором между сопротивлением и капитуляцией[430].

Посредником выступил Чемберлен – за последние несколько дней ему не раз приходилось брать на себя эту роль. Он сказал, что вполне возможно, что лорд Горт сумеет правильно истолковать полученные инструкции: он должен сражаться до последнего человека, в каких бы обстоятельствах ни оказался. Если линии связи между экспедиционным корпусом и правительством будут перерезаны, он не сможет запросить последние приказы. В качестве компромисса Чемберлен предложил разъяснить отданный приказ, дополнив его словами о том, что Горт должен продолжать боевые действия до тех пор, пока у него сохраняется связь с правительством его величества, а если линии связи будут перерезаны, он может руководствоваться собственным суждением относительно того, как долго следует продолжать сопротивление. Клемент Эттли счел подобную оговорку оскорбительной для достойного генерала, который и без того все прекрасно знает: «Лорду Горту следует позволить руководствоваться собственным суждением в случае, если линии связи окажутся перерезанными, а он сам будет отрезан от моря и в обстоятельствах, в которых дальнейшее сопротивление не будет более наносить ощутимого ущерба Германии». Энтони Иден поддержал Эттли. В завершение утомительного заседания Черчилль сказал: «Приказ, отправленный лорду Горту, не должен создавать впечатления, что войска уже лишены надежды на спасение и должны продолжать сопротивление, не имея ни провианта, ни воды, ни боеприпасов». Он «предложил отправить телеграмму с приказом, скорректированным по предложению [Эттли]»[431].

В дневнике Кадоган записал, что заседание кабинета превратилось в «ужасное обсуждение того, какие приказы следует отправить Горту. УСЧ [Черчилль] довольно театрально настаивал на своем. Возражали ему, как всегда, НЧ [Чемберлен] и Г [Галифакс]. Боюсь, отношения их вскоре станут очень напряженными. У Уинстона есть серьезный недостаток – склонность к театральности»[432].

Совершенно ясно, что Черчилль стал бесспорным лидером. Он больше не боялся, что партия его не поддержит, и был убежден, что нация верит в него. Он был полностью собран и более не сомневался в выбранном пути. Черчилль излучал новую уверенность: он знал, что сможет отвести опасность от страны. Если остальные видели лишь цифры спасенных из Дюнкерка, Уинстон верил, что их будет еще больше. Задуманная им операция «Динамо» только начиналась, Если другие боялись, что Франция вот-вот капитулирует, он верил, что сможет удержать ее от этого шага решимостью и надеждой.

Когда заседание закончилось, Черчилль связался с людьми из своего ближнего круга, чтобы поддержать их словами надежды. Он написал Идену, Исмею и генералу сэру Джону Диллу (он заменил Айронсайда на посту начальника генерального штаба) с тем, чтобы сказать: «Жизненно важно, чтобы французы по возможности были включены в эвакуацию из Дюнкерка… Приготовления следует немедленно согласовать с французскими миссиями в Англии или, в случае необходимости, с французским правительством, с тем чтобы не было никаких упреков или чтобы их было как можно меньше»[433]. Затем он отправил телеграмму генерал-майору Спирсу: «Ваши доклады чрезвычайно интересны, и посол высоко ценит вашу работу. Продолжайте докладывать постоянно. Но не забывайте подчеркивать наш неизменный призыв продолжать то, что они делают…»[434] И, наконец, он телеграфировал лорду Горту, как было условлено на заседании военного кабинета: «Если Вы окажетесь отрезанными от линий связи с нами, вся эвакуация из Дюнкерка и с побережий, по Вашему мнению, окажется невозможной и все попытки восстановить ее будут безуспешными, Вам предстоит самому определить, когда станет невозможным наносить дальнейший ущерб противнику. Правительство его величества уверено, что в Ваших руках репутация британской армии не пострадает»[435].

Тем вечером Черчилль ужинал с генералом Айронсайдом и Клементиной в Адмиралтействе. Он находился в прекрасной форме[436]. Эвакуация экспедиционного корпуса шла хорошими темпами. Джок Колвилл записал в дневнике: «Неутомимая предприимчивость Уинстона производит впечатление»[437]. После ужина, в 23:45, Черчилль отправил телеграмму Рейно, повторив, что он хотел бы, чтобы «французские войска были включены в эвакуацию» насколько это возможно, и что «как только мы реорганизуем эвакуированные войска и подготовим силы, необходимые для защиты нашей жизни от очевидного и практически неминуемого вторжения, мы сразу же приступим к формированию нового британского экспедиционного корпуса»[438]. Он также сообщал французскому премьеру, что британцы вывозят вооружение из Франции, но только для приведения его в порядок и исправления нанесенного ущерба, и в ближайшее время будет выслана новая схема подкрепления британских войск во Франции»[439]. Он добавил, что отправляет эту информацию и рассчитывает на взаимную честность[440].

Когда Черчилль лег в постель, дежурный офицер военного кабинета решил воспользоваться возможностью и попросить четыре дня отпуска, чтобы он тоже смог принять посильное участие в эвакуации из Дюнкерка. На это премьер-министр ответил: «Господь вас благослови! Хотел бы я сам отправиться вместе с вами»[441].

Утром 30 мая погода была плохая. Висел густой туман. Немецкие самолеты не вылетали, но гавань Дюнкерка стала практически непроходимой для больших кораблей. В Лондон были отправлены двое связных, чтобы доложить премьер-министру о сложившейся ситуации. Черчилль с удивлением обнаружил у дверей кабинета адъютанта лорда Горта, лорда Манстера, и собственного племянника, Джона Спенсер-Черчилля, который, по его собственным словам, прибыл к дверям дяди еще мокрым и в полной боевой экипировке. Он сообщил Уинстону, что возникла острая необходимость в небольших судах, которые могли бы вывезти войска с побережья и переправить их на большие корабли. Манстер добавил, что лорд Горт считает малые суда ключом к спасению[442].

К вечернему заседанию военного кабинета Черчилль уже мог сообщить, что на английском берегу высадилось более ста тысяч солдат, но туман серьезно мешает процессу эвакуации[443]. Генерал Спирс прислал сообщение о текущей обстановке во Франции. Возникли опасения, что сражение близ Соммы вскоре будет проиграно: «Генерал Вейган считает, что шансы французов один к трем. Время никогда еще не было столь драгоценно. Он [Вейган] умоляет, чтобы британцы прислали любое подкрепление… Одна британская дивизия может решить судьбу сражения»[444].

Черчилль считал, что список просьб французского правительства становится тревожно длинным. Британия неизбежно должна была отказать, и этот отказ французы используют в качестве оправдания для прекращения сопротивления. На заседании обсудили все возможные варианты. Министры согласились с Черчиллем, когда тот предложил, чтобы Британия вновь сообщила Франции, что те должны продержаться еще немного, а Британия пришлет помощь при первой возможности, но «мы должны твердо дать понять, что в настоящее время у нас нет войск, которые мы могли бы прислать»[445].

Как вспоминал генерал Исмей, Черчилль всегда предпочитал все видеть сам и узнавать о происходящем из первых рук[446]. Он предложил на следующее утро созвать Верховный военный совет, чтобы он смог вылететь в Париж и лично объяснить положение французам. Черчилль стремился вывезти из Дюнкерка не только английские, но и французские войска. На заседании комитета обороны в 23:00 премьер-министр подчеркнул, что британская армия должна держаться как можно дольше, чтобы эвакуация французов могла продолжаться[447]. Если этого не сделать, то отношениям Британии и Франции будет нанесен непоправимый ущерб[448].

В половине девятого утра 31 мая два самолета «фламинго» вылетели из Лондона в Париж. Телохранитель Черчилля, инспектор-детектив У. Г. Томпсон, вспоминал, что они пролетали над огромными массами беженцев. Все свое имущество люди везли на повозках, в колясках, несли на спинах. Все спешили как можно быстрее уйти подальше от линии фронта[449]. В Париже с Черчиллем летели генерал Исмей и, что было довольно неожиданно, Клемент Эттли. Лорд – хранитель печати впервые оказался за столом переговоров. Исмей позже вспоминал, что он был смелым, мудрым, решительным и абсолютно преданным Черчиллю. Это был абсолютно цельный человек, чуждый каких-либо персональных амбиций[450].

Когда Верховный военный совет собрался, Черчилль сосредоточился на эвакуации из Дюнкерка. Он сказал, что к полудню 165 тысяч человек уже эвакуированы морем. Рейно обратил внимание на неравенство в цифрах: из 220 тысяч британских солдат в Нидерландах 150 тысяч было эвакуировано, тогда как из 200 тысяч французов эвакуировалось лишь 15 тысяч. Рейно считал, что для успокоения общественного мнения во Франции следует активизировать эвакуацию французов, иначе народ сделает неблагоприятные выводы. Черчилль попытался объяснить, что главная причина, почему британцы в первую очередь вывозят собственных людей, заключается в том, что в Дюнкерке находилось много служб связи и других тыловых служб, и вывезти их можно было немедленно. Что касается боевых частей, то здесь диспропорция не столь велика. Поскольку французские войска еще не получили официального приказа об эвакуации, как британцы, Черчилль заявил, что это и есть одна из главных причин его приезда в Париж он хотел удостовериться, что французские войска получили те же приказы, что и британские[451].

Военный совет счел, что Дюнкерк не удастся удержать долее 48 часов по причине растущего дефицита воды, провианта и боеприпасов. Черчилль признался, что британское правительство было вынуждено приказать лорду Горту эвакуировать боеспособные части раньше раненых, хотя много тысяч раненых находится внутри периметра. Только жестокие обстоятельства войны заставили отдать такой приказ во имя спасения будущего. Эвакуация шла тяжело, несмотря на ожидания, что удастся вывезти весь 200-тысячный корпус. Британцы потеряли все свое вооружение за исключением легкого стрелкового и личного. Рейно поблагодарил Черчилля и с похвалой отозвался о британской армии, прекрасно организовавшей эвакуацию. Но он был убежден, что, как только ситуация на Северо-Восточном фронте разрешится, Германия вновь предпримет наступление на юг по линии Соммы и Эна и просил, чтобы по завершении операции на севере вся мощь британской авиации была переброшена на новый фронт вместе с теми войсками, которые Великобритания сможет предоставить. Черчилля теперь больше заботила оборона Британии. Он ответил, что, пока не станет окончательно ясно, какие силы удалось вывезти с севера, невозможно определить, какие британские сухопутные войска можно будет направить[452].

Несмотря на позитивную оценку ситуации, вселяющую надежду, Рейно сохранял пессимистический, пораженческий настрой. Черчилль сделал последнюю попытку укрепить дух союзника. «Он не мог поверить, что германская армия так же сильна, как французская. Если союзникам удастся выдержать это лето, Британия станет основным участником войны… Союзники должны единым и нерушимым фронтом выступить против всех своих врагов… Англия не боится вторжения и будет ожесточенно сопротивляться ему в каждом городке и каждой деревушке. Чтобы оказать такое сопротивление, ей понадобится армия. Как только ее насущные и экстренные потребности будут удовлетворены, баланс британских вооруженных сил будет в полном распоряжении ее французских союзников.

В сложившейся ситуации очень важно, чтобы Англия и Франция находились в тесном сотрудничестве. Тем самым они обеспечат высокий моральный дух. Черчилль был абсолютно убежден, что им нужно продолжать сражаться, чтобы победить. Даже если кто-то из них потерпит поражение, другой не должен прекращать борьбы. Британское правительство готово вести войну из Нового Света, если в результате катастрофы Англия падет. Нужно сознавать: если Германия победит кого-то из союзников или сразу обоих, она не проявит милосердия: эти страны навечно останутся вассалами и рабами. Пусть лучше цивилизация Западной Европы со всеми ее достижениями придет к трагическому, но величественному концу, чем две великие демократии покорятся, лишенные всего, что делает жизнь достойной. Таково было твердое убеждение всего британского народа, и он сам объявит об этом на заседании британского парламента в ближайшие дни»[453].

Хотя никто этого не знал, Черчилль, во имя блага Франции, только что отрепетировал черновой вариант речи, которая навеки прославит его имя.

Эттли, глубоко тронутый услышанным, добавил, что «он совершенно согласен со всем сказанным господином Черчиллем. Британский народ уже осознал опасность, с которой они столкнулись, и понял, что в случае победы Германии все, ради чего они трудились, будет разрушено. Немцы убьют не только людей, но и идеи. Наш народ преисполнен решимости, как никогда в истории»[454].

Рейно было нечего сказать. Он поблагодарил Черчилля и Эттли за поддержку, за то, что, если Франция падет, Британия не прекратит борьбу. Сказав, что две страны никогда еще не были так близки, он завершил заседание.

Известий из Парижа нервно ожидал лорд Галифакс. Британский посол во Франции, сэр Рональд Кэмпбелл, сразу же написал ему, чтобы сообщить, что Черчилль прибыл «в очень важный психологический момент, и его визит был чрезвычайно ценен»: «Он прекрасно справился с французами. Он расскажет вам об этом гораздо лучше, чем я в письме. Могу лишь сказать, что в конце заседания Верховного военного совета он произнес замечательнейшую речь о несокрушимой воле британского народа, который будет сражаться до конца и продолжит сражаться, не покорившись поработителям»[455].

Меньше всего Галифакс хотел услышать подобное. Только вчера он записал в дневнике после вечернего заседания военного кабинета, что никогда еще не встречал такого беспорядочного ума, как у Уинстона, и что он пришел к заключению, что его мыслительный процесс происходит через речь. Поскольку такой подход полностью противоположен его собственному, это очень раздражает[456].

Галифакс очень точно оценил мыслительный процесс Черчилля, но глубоко ошибался, называя его ум беспорядочным. После выступления в Палате общин 28 мая, когда он пообещал выступить вновь через неделю, ум Черчилля занимался только созданием порядка – порядка слов. Наблюдение посла Кэмпбелла, а не оценка Галифакса более соответствуют действительности. И это возвращает нас к старому другу Черчилля, Цицерону.

В книге De Inventione («О нахождении материала») Цицерон писал о естественном порядке речи, разбив его на шесть частей. Последняя часть, итоговая, представляла собой эмоциональную концовку, обычно направленную на вдохновение и пробуждение энтузиазма у слушателей[457]. Великолепнейшая речь, произнесенная Черчиллем на заседании Верховного военного совета, показала, что, как и раньше, он уже испытал концовку речи, которая войдет в историю как одна из величайших в истории человечества.

А в Лондоне уже прошел слух о том, как умело Черчилль провел переговоры с французами. Хью Далтон записал в дневнике: «Король говорит, что следует напомнить Уинстону, что он премьер-министр только Англии, а не Франции!»[458] Черчилль вернулся домой рано утром в субботу, 1 июня.

На утреннем заседании военного кабинета министры с удовлетворением узнали, что операция „Динамо“ превзошла все надежды и ожидания[459]. Эвакуировано уже около 225 тысяч солдат. Накануне лорд Галифакс встречался с американским послом, Джозефом Кеннеди, и тот сказал ему, что Дюнкерк стоит сорока обращений союзников к Соединенным Штатам[460]. Перспективы получения эсминцев стали более радужными, поскольку «ситуация в Соединенных Штатах быстро меняется»[461]. Черчиллю следует использовать эту возможность, чтобы лично написать президенту с просьбой ускорить процесс.

В Адмиралтействе Колвилл обратился к премьеру с предложением отправить картины из Национальной галереи в Канаду, на что Черчилль ответил: «Нет, спрячьте их в пещерах и подвалах. Ничего не следует отсылать. Мы победим»[462]. То же он ответил на вопрос об эвакуации королевской семьи, сокровищ Короны и даже правительства империи за океан: «Я считаю, что мы должны заставить их пожалеть о том дне, когда они попытаются вторгнуться на наш остров. Подобные разговоры недопустимы»[463].

А тем временем небо над Дюнкерком прояснилось, и немецкие самолеты продолжили налеты на порт и обеспечили воздушное прикрытие германским сухопутным войскам. Эвакуация продолжалась в том же темпе, но в этот день потери были большими: семнадцать кораблей, среди которых четыре драгоценных эсминца, плюс десять кораблей получили серьезные повреждения. На заседании комитета начальников штабов в половине четвертого Черчилль «подчеркнул, что важно продержаться как можно дольше. Немцы могут начать наступление, которое может продлиться до следующего вечера. Успех или неудача наших усилий по спасению остатков французской армии будут иметь огромное значение для нашего союза. Пока фронт держится, эвакуацию нужно продолжать – даже ценой потери кораблей»[464].

В 18:45 генералу Вейгану была отправлена телеграмма, в которой говорилось, что ситуация достигла точки кипения, и, хотя они будут держаться столько, сколько смогут, вполне вероятно, что немцы прорвутся и эвакуацию придется прекратить.

Теперь следовало подумать о гражданах Британии. Люди упали духом, начались панические настроения. Газеты писали о планах Гитлера по вторжению в страну. Военный кабинет решил, что для поднятия общественного духа Дафф Купер должен 2 июня объявить по радио, что 276 030 солдат были успешно эвакуированы. Но не это могло вселить в людей надежду. Министры тревожились, что чувствуется по дневниковым записям парламентариев Гарольда Николсона, Хью Далтона и Чипса Чэннона соответственно: «Для энтузиазма, честно говоря, мало оснований, разве что моральные. Мы потеряли все наше вооружение. Французы потеряли 80 % армии и считают, что мы их предали. Восстановление хороших отношений между армиями – серьезная проблема»[465]; «Какой станет Европа через шесть месяцев? Голод, лишения и бунты – по большей части в порабощенных странах, которые оказались в руках Германии»[466]; «Всё против нас… Мы в отвратительном положении… Глядя на серо-зеленую площадку парадов конной гвардии под синим небом, где, словно огромные слоны, парят серебристые аэростаты, глядя на заграждения из колючей проволоки и солдат рядом с ними, я думаю: неужели это действительно конец Англии? Не являемся ли мы, как я всегда боялся, свидетелями упадка, распада и, возможно, вымирания этого великого островного народа?»[467]

К полудню 3 июля эвакуация британского экспедиционного корпуса, которая казалась настоящим чудом, почти завершилась. Удалось вывезти 292 380 человек. Личный секретарь Черчилля, Джон Мартин, писал в мемуарах: «Хотя в эти ужасные дни премьер-министр оставался твердым и непреклонным, явственно чувствовалось, какая тяжелая ответственность лежит на его плечах. С каким глубоким чувством наблюдал он за агонией Франции, желая оказать этой стране любую поддержку и дать любое утешение! Но в то же время он твердо сдерживал свои порывы и щедрую натуру, чтобы сохранить тот абсолютный минимум воздушных сил, в которых была вся наша надежда на продолжение борьбы за Британию»[468].

Уинстону предстояло выступить перед Палатой общин меньше чем через сутки. Он все еще дописывал свою речь. Днем в перерывах между заседаниями он улучал минутку, чтобы посидеть за столом на Даунинг-стрит, добавляя и вычеркивая строки. Он хотел как можно яснее донести до людей серьезность ситуации. Ему предстояло сказать почти то же, что и на заседании Верховного военного совета во Франции. Но на сей раз нужно было найти слова, которые отзовутся в сердце каждого британца: простой язык, короткие англосаксонские слова, фразы, повторяющиеся трижды, словно молоты, бьющие по одной наковальне.

Первый черновик он показал членам ближнего круга. Уинстону казалось, что он «слишком резок по отношению к французскому верховному командованию»[469], учитывая хрупкость ситуации и просьбы французов о британской военной поддержке. Также Черчилль вычеркнул строку «Соединенные Штаты продолжают с непонятной отстраненностью наблюдать за нарастанием опасности, сгущающейся над ними все более мрачно»[470]. По размышлении он вспомнил, что эта речь должна побудить американцев вступить в войну, а не отпугнуть их. Интересно, что на полях Уинстон сделал сценические ремарки: рядом со строкой «наши человеческие потери превысили 30 000 – убитыми, ранеными и пропавшими без вести» он написал «проявить сочувствие!»[471].

Уинстон писал речи мучительно и долго. В 1973 году личный секретарь Черчилля, Джон Мартин, в интервью рассказывал о работе босса. Он вспоминал, что Уинстон «тщательно охранял» свое секретное искусство. Вызывали машинистку, затем Черчилль начинал «очень медленно диктовать то, что он собирался сказать… он очень тщательно подбирал слова и фразы… мог перепробовать множество слов, произнося их тихим шепотом, так что была слышна лишь непрерывная цепочка из полудюжины слов… он произносил их вслух и испытывал их», прежде чем выбрать то, которое казалось ему наилучшим. Затем речь перепечатывали в черновом варианте. Когда это было сделано, Черчилль брался за красный карандаш и вносил изменения, после чего речь перепечатывали в получерновом варианте. Далее ее рассылали «специалистам для проверки»: нужно было убедиться, что все факты и цифры правильны. И, наконец, речь печатали в «форме псалма»[472]. Это был собственный, уникальный формат Черчилля: строки располагались как строфы стихотворения. Каждая новая строка имела больший отступ, чем предыдущая. Затем Черчилль начинал репетировать, повторяя речь снова и снова, расхаживая по комнате, вцепившись в лацканы пиджака, пробуя разные интонации – от крика до шепота.

В 15:40 4 июня 1940 года время для репетиций истекло. Эвакуация из Дюнкерка была завершена. 330 тысяч солдат чудесным образом оказались в безопасности.

В переполненной Палате общин премьер-министр поднялся для выступления. Он сделал четыре шага вперед.

Всего он говорил тридцать четыре минуты. Вначале подробно рассказал о ситуации во Франции за последние несколько недель, затем перешел к эвакуации из Дюнкерка. Теперь Уинстон не смягчал правду, говорил честно, живо, не боясь шокировать. Черчилль детально описал силу нацистов и столь же подробно рассказал о подвигах тех, кто отдал свои жизни, защищая порт. Эвакуацию он назвал «чудесным избавлением, ставшим возможным благодаря героизму, непоколебимости, бесстрашию, дисциплине, находчивости, мастерству и несокрушимой преданности наших военных», но тут же подчеркнул: «Эвакуациями войну не выиграть»[473].

Черчилль использовал все приемы риторики, которые знал очень хорошо. Начал он с вопроса к аудитории: «Может ли быть цель, более важная и значимая для общей цели войны, чем эта?» За ним последовало обращение к слушателям: «Только представьте, что именно тогда судьба цивилизации оказалась в руках нескольких тысяч британских пилотов!». Уинстон умело украсил живое описание опасной ситуации поэтическими строками: «Думаю, еще ни разу за всю историю, ни в одной минувшей войне у нашей молодежи не было такого шанса проявить себя. Все подвиги рыцарей Круглого стола и крестоносцев вместе взятые не просто меркнут на этом фоне, но и кажутся безнадежно устаревшими и скучными. Наши с вами современники, совсем еще молодые ребята, день за днем поднимают в небо свои крылатые машины, отправляясь защищать Родину и все, что нам дорого. Они легко и ловко обращаются с техникой, обладающей колоссальной сокрушительной мощью. Этим юным героям удивительно подходят известные поэтические строки:

И каждая заря звала на подвиг,

И каждый подвиг рыцаря творил».

Он говорил о планах вторжения Гитлера, но тут же напомнил народу, что когда-то Наполеон и другие «континентальные тираны» тоже задумывали нечто подобное, но ни разу не добились успеха. И, наконец, он перешел к мощной концовке, над которой так долго работал: «Лично я абсолютно уверен в том, что если каждый из нас старательно исполнит свой долг, если мы не допустим никаких промахов и предпримем все необходимые меры, которые были запланированы и уже начали реализовываться, то мы в очередной раз сможем доказать, что способны отстоять свой родной остров, благополучно пережить все невзгоды и справиться с угрозой тирании, пусть даже эта война продлится не один год и мы останемся совсем одни по эту сторону фронта. Таковы намерения правительства его величества. Такова воля парламента и нации. Британская империя и Французская Республика, объединенные общим делом и общей бедой, будут защищать свою родную землю до последней капли крови, оказывая при этом друг другу всемерную поддержку, как это и должны делать настоящие боевые товарищи. Несмотря на то что обширные европейские территории и многие древние государства уже оказались или вот-вот окажутся в цепких руках гестапо, пав жертвами нацистского режима, мы не должны терять веру в себя. Мы будем биться до конца и на континенте, защищая Францию, и на просторах морей и океанов, и даже в воздухе, где вскоре, я уверен, мы тоже достигнем значительных успехов, – мы будем воевать решительно и напористо и обязательно отстоим свой остров, чего бы нам это ни стоило. Мы будем драться с врагом и на наших берегах, если ему хватит наглости тут высадиться, и на полях и лугах, и среди холмов и гор, и в тесноте городских улиц – мы всюду дадим противнику достойный отпор. Мы ни за что не сдадимся! И даже если (хотя лично я никак не могу в это поверить) какая-то часть Британии или весь наш остров не выдержит натиска нацистов и окажется в голодном рабстве, то остальные земли нашей огромной империи, находящиеся далеко за морем, продолжат наше дело при поддержке и под защитой британского флота до тех пор, пока, Бог даст, Новый Свет не обрушит на врага всю свою силу и мощь, чтобы спасти и освободить Старый Свет»[474].

Эта речь стала настоящим хитом. Сила ее неопровержима, и реакция на нее была потрясающей: несколько членов парламента от лейбористской партии даже разрыдались[475]. Позже Черчилль говорил, что на его плечи легла великая и тяжелая задача – говорить от имени народа Британии, от имени людей «с львиными сердцами», а он всего лишь «был призван, чтобы издать рык»[476]. В этот момент, в самый темный час, рык не мог бы прозвучать громче.

Ключевая фраза «Мы будем драться на наших берегах» была данью памяти другу Черчилля, бывшему лидеру Франции Жоржу Клемансо. Черчилль написал несколько эссе об этом великом человеке, с которым общался на Парижской мирной конференции. Он взял фразу из речи Клемансо, произнесенной в ноябре 1918 года. Тогда Клемансо сказал: «Я буду драться перед Парижем, я буду драться в Париже, я буду драться за Парижем». Тот же прием Уинстон использовал и в своей речи. Как и в знаменитой речи «Кровь, тяжкий труд, слезы и пот», он умело использовал повторение в начале предложений, следующих друг за другом. Сказав «мы будем драться», он подчеркнул, что живет вместе с народом и вместе с ним пройдет весь путь, сколь бы тяжелым он ни был[477].

В эссе «Подмостки риторики» Черчилль писал, что «оратор – это воплощение страстей множества людей»[478]. В этот час он говорил громко, уверенный в том, что народ Британии будет сражаться до конца. Историк Дэвид Каннадайн сказал, что Черчилль выбрал такой язык, потому что он «живо и непосредственно отражал его собственный характер… одновременно простой, пылкий, непосредственный и неспособный к обману или интригам, но в то же время мощный, романтичный, рыцарский, героический, обладающий большим сердцем и очень яркий»[479]. Все эти качества отразились в той речи. Она наполнена чувством и отвагой, но больше всего в ней надежды. Черчилль протянул народу руку, чтобы провести его через тяготы, ожидающие впереди.

Тогда Черчилль был премьер-министром всего двадцать пять дней. На его плечи обрушился тяжкий груз войны, к нему с недоверием относились члены собственного кабинета, но тяжелее всего для него были собственные страхи и сомнения. Однако он двигался вперед – в широкую и залитую солнцем страну уверенности и лидерства.

Сорок два года назад, когда ему было всего двадцать три года, Черчилль писал: «Из всех талантов, дарованных людям, нет более драгоценного, чем дар ораторства. Тот, кто обладает им, владеет силой более могущественной, чем власть великого короля. Он – независимая сила в мире. Покинутый своей партией, преданный друзьями, лишенный должностей, он, имея эту силу, по-прежнему грозен и страшен. Многие наблюдали этот дар в действии. Собрание мрачных граждан, защищаемых всем цинизмом наших прозаических дней, неспособно противостоять его влиянию. От безответного молчания они переходят к постепенному одобрению, а затем к полному согласию с оратором. Приветственные крики становятся громче и чаще, энтузиазм на глазах нарастает, пока люди не оказываются охваченными эмоциями, которые не в силах контролировать, и страстями, изменившими свое направление»[480].

Эта речь Уинстона отвечала всем его условиям: она сделала его «независимой силой в мире», наделила властью большей, чем власть короля, и изменила направление страстей его народа.

Эпилог: по правде говоря

То, что Уинстон Черчилль сделал, сказал и решил в те ужасные дни мая 1940 года, изменило судьбу Британии и всей Европы и определило его место в мировой истории. Но никто никогда не исследовал, как именно он принял правильное решение – после ожесточенных споров, сомнений, душевных исканий, страхов, отчаяния и колебаний. Никто не писал, как ему удалось найти идеальные слова для выражения своих мыслей, убеждений и чувств, сказать об этом так, чтобы его поняла вся нация. Решив взяться за этот труд, я хотел показать крупную, сложную, психологически напряженную и гораздо более человечную историю, чем те, что были написаны ранее.

Свои исследования я вел параллельно с работой над фильмом «Темные времена» («Darkest Hour, 2017»). И я убедился, что в мае 1940 года Уинстон Черчилль серьезно думал о мирных переговорах с Гитлером, сколь бы отвратительной ни казалась сегодня эта идея.

Я понимаю, что подобный взгляд многим не понравится. Он идет вразрез с мнением почти всех историков, комментаторов и ученых, гораздо более глубоко погруженных в тот период истории, чем я.

Но, заканчивая эту книгу, хочу изложить голые факты так, как я их понимаю, и одновременно привести аргументы тех, кто говорит нам, что Черчилль никогда всерьез не рассматривал путь мирных переговоров.

Сначала то, с чем согласны все. Считается, что Черчилль, говоря под запись, что он был бы «счастлив» получить предложение о мирном договоре, или соглашаясь «рассмотреть» подобное предложение, вовсе так не думал. Он просто тянул время, разыгрывал сложную игру, говорил не всерьез, никогда не колебался и не менял своего мнения. Если коллегам по военному кабинету и показалось, что он говорит всерьез – а именно так все и думают, – то это было сделано лишь для того, чтобы одурачить Галифакса, придержать его при себе в критический момент, когда его отставка могла бы привести к падению правительства. Это был гамбит, который следовало убедительно разыграть, чтобы обвести вокруг пальца таких хитроумных людей, как Галифакс и Чемберлен.

Но у такой точки зрения есть ряд слабых мест.

Во-первых, у нее нет никаких доказательств, кроме научных рассуждений. Как замечал Кристофер Хитченс, то, что может быть принято без доказательств, без доказательств может быть и опровергнуто.

Уинстон никогда не признавался в том, что вел большую игру обмана. Не признался он в этом ни тогда, ни после войны, когда для этого было самое подходящее время и это не повредило бы его репутации. Мысль, что Уинстон скромно скрыл от истории такое блестящее событие, как умелое одурачивание своего соперника Галифакса, противоречит нашему представлению о его личности. Всем известно, что Черчилль был склонен к нарциссизму. Подобная история никак не повредила бы его мифическому образу, а, напротив, лишь усилила бы его. И если мы сомневаемся в его желании подчистить собственное наследие, давайте вспомним его собственные слова: «Всем партиям будет гораздо полезнее оставить прошлое истории, особенно если я предлагаю написать эту историю»[481].

Второй аргумент против сценария переговоров не учитывает тяжести давления – личного, политического и военного, – которому Черчилль подвергался в период этого сложнейшего кризиса. Вторжение казалось близким и неизбежным (военные советники считали, что это может произойти в течение нескольких дней). Британия выглядела совершенно незащищенной. Британская армия во Франции значительно уступала по численности войскам противника. Если бы спасательная операция в Дюнкерке удалась, то соотношение составило бы один к десяти, если нет, то один к ста. Европа рухнула к ногам нацистов за катастрофически короткое время. А аргументы Галифакса, поддержанного Чемберленом и другими министрами, казались рациональными, высокоморальными и здравыми.

Кроме всего прочего, Галифакс угрожал отставкой, и это заставляло Уинстона переосмыслить собственную позицию. Такой человек, как Галифакс, никогда не стал бы подвергать новое правительство опасности роспуска, если бы не был абсолютно уверен в собственной правоте и в неправоте Уинстона. А убежденность подобного человека дорогого стоит. Под таким мощным давлением и имея в своем распоряжении крайне мало вариантов, какой разумный человек не задумался бы всерьез о мирных переговорах в противовес почти неизбежной гибели?

Меня удивляет, что любой противник аргументов в пользу «колебаний» или «шаткости», если это можно так назвать, всегда представляет Черчилля почти несгибаемым, совершенно неподвластным влиянию ужасающей информации, которая постоянно поступала с линии фронта, напрочь забывшим о своих трагических ошибках в Галлиполи – и совсем недавних в Норвегии. Мрачные уроки, полученные Уинстоном в Галлиполи, остались с ним на всю жизнь (хотя он пытался отмахнуться от них, уверял, что не испытывает чувства вины, и позже говорил, что гордится отвагой тех, кто погиб там).

Но у истории много авторов. В августе 1915 года, занимаясь живописью и полностью расслабившись, Черчилль сказал поэту и дипломату Уилфриду Скейвену Бланту: «На этих руках больше крови, чем краски». Это был редкий момент психологической уязвимости и еще более редкое признание в собственной человечности. Из этого чувства вины родились сомнения в себе, и эти сомнения терзали Черчилля в конце мая 1940 года. Когда в твоем прошлом столько ужасных ошибок, невозможно быть полностью уверенным в себе в сходных обстоятельствах.

Как уже говорилось, историк Дэвид Каннадайн сказал о характере Черчилля так: «одновременно простой, пылкий, непосредственный и неспособный к обману или интригам»[482]. Если это так, то зачем приписывать ему обман и интриги, если нет никаких документов – ни до, ни после этого события?

Общественное мнение лишает великого человека права на совершенно естественные сомнения. Но в сомнениях нет никакого греха. Напротив, я считаю, что именно способность испытывать сомнения, но потом преодолевать их и анализировать все противоречащие друг другу идеи, чтобы прийти к сбалансированному решению, и определяет настоящего лидера и истинное лидерство.

В своей книге я попытался дать более грандиозный и более сложный портрет Черчилля, никак не принижая масштаб его личности.

Давайте предположим, что Уинстон во время обсуждения этих важнейших вопросов действительно сказал то, что думал. Он ведь отлично знал, что каждое его слово будет отражено в протоколах всерьез и навсегда.

Документы, связанные с заседаниями военного кабинета в конце мая 1940 года, не оставили у меня сомнений, что в то время, когда Британия могла потерять 90 % своей армии, Уинстон постепенно пришел к мысли, что, если британская независимость будет гарантирована, нужно всерьез рассмотреть возможность мирных переговоров с нацистской Германией, сколь бы отвратительным ему это ни казалось. Он знал, что требования Гитлера будут ужасными: окончательное закрепление захвата Центральной Европы и Франции, возврат ряда германских колоний, перешедших Британии после Первой мировой войны. Цена была чудовищной, но мирные переговоры казались более приемлемым выходом, чем нацистское вторжение и возможная оккупация, чем флаг со свастикой над Вестминстером и Букингемским дворцом.

Если внимательно проанализировать лексикон Уинстона во время тех майских дебатов, становится заметным постепенный отход от позиции «победа любой ценой» и сближение с идеей переговоров. Вспомните, ведь в те дни он под запись не раз говорил, что «рассмотрит» возможность мирных переговоров, будет счастлив «обсудить» ее, «благодарен» за возможность выйти из текущей ситуации путем переговоров, если будут удовлетворены основные условия, и даже готов пойти на «уступки [британских] территорий [Мальты и ряда африканских колоний]». На заседании военного кабинета он говорил, что готов даже смириться с «господством Гитлера над Центральной Европой». По совету комитета обороны он рекомендовал Франции принять мирный договор, если таковой будет предложен, при условии, что Франция не будет использоваться в качестве плацдарма для атаки на Британию. Дневники Чемберлена написаны языком более колоритным и реалистическим, чем сухие протоколы секретаря кабинета. Чемберлен же писал, что Черчилль был готов «с руками оторвать» мирное соглашение, если в нем окажутся учтены основные условия. Доказательством тому может служить факт, что он позволил провести в Лондоне секретную англо-итальянскую встречу между Галифаксом и послом Бастианини 25 мая, если она не станет достоянием общественности. На этой встрече однозначно обсуждался вопрос мирного соглашения с Гитлером при условии посредничества Муссолини. После нее Черчилль официально позволил Галифаксу составить проект обращения и передать его итальянскому послу для обсуждения условий мирного договора, включающего Британию и Францию. Все это очень серьезные уступки для человека, который никогда всерьез не думал о мирных переговорах.

Я считаю, что к 27 мая основные разногласия были связаны не с тем, следует ли заключать сделку в принципе, а с тем, когда. Уинстон был убежден, что его правительство сможет добиться гораздо лучших условий после того, как германское вторжение в Британию провалится. Галифакс и Чемберлен полагали, что наилучший момент для этого уже наступил: пока что у Британии была хотя бы армия. Спор, от исхода которого зависела судьба всего мира, велся несколько мучительных часов.

Всем лидерам нужна удача – и удача совершенно определенная: время, соответствующее их талантам.

Уинстон не был приспособлен к мирным временам. Он обладал талантом, необходимым в периоды кризиса, когда нужны были отвага и смелость, готовность идти на риск и недооценивать степень этого риска. Другие люди справедливо опасались бы последствий своих решений, он же шел напролом – и поступал так всю жизнь. Он просто не понимал страхов, терзавших других. Дерзость – качество, свойственное многим великим лидерам, но оно часто ведет к бесчестью и позору. Разница всегда заключается в том, прав ли этот лидер.

В конце мая 1940 года Черчилль после долгих колебаний, раздумий и волнений, после бессонных ночей и путаницы в мыслях, когда он говорил одно, а потом совершенно другое, после безумных кульбитов, способных вывести из себя кого угодно, после душевных исканий, сосредоточенного внимания и слушания, взвешивания всех вариантов, черной депрессии и безмолвия сумел обратиться к нации и найти слова, закаленные в горне сильнейших сомнений. И он выбрал верную сторону истории.

Он оказался прав.

События мая 1940 года стали звездным часом этого человека. В первые хрупкие недели своего премьерства, когда он прошел испытания, которые суждены немногим лидерам, он открыл в себе ранее неизвестные качества. И качества эти служили ему всю войну, обеспечив место в пантеоне истинного величия.

В том мае Уинстон Черчилль стал Уинстоном Черчиллем.

Благодарность

Я посвящаю эту книгу моему отцу, который сражался во время Второй мировой войны и на Тихом океане, и на итальянском театре боевых действий. Он всегда был истинным поклонником Черчилля, хотя в детстве я никак не мог понять почему. Надеюсь, моя книга ему понравилась бы.

Фонд Черчилля оказал мне неоценимую поддержку при работе над этим проектом. Особую благодарность мне хотелось бы выразить семье Черчилль. Я благодарен архивам Черчилля за возможность получить доступ к этому потрясающему собранию документов.

Хочу поблагодарить моего серьезного и сурового первого редактора, Джейн Паркин, которая помогла привести текст в порядок, придала ему четкость и упорядоченность. Я благодарен целой команде издательских редакторов: Джоэлу Риккетту и Дэниелу Крюи из Viking, Джонатану Джао и Роджеру XXХ из HarperCollins.

Хочу также выразить благодарность моему литературному агенту Дженнифер Джоэл из ICM Partners. Я благодарен за поддержку Working Title Films, Universal Pictures и Focus Features.

И, конечно же, величайшая моя благодарность моему героическому исследователю, Ребекке Кронши. Я в неоплатном долгу перед ней. Только благодаря ее бессонным ночам и готовности рыскать по архивам эта книга стала такой, какой вы ее видите.

* * *

Примечания

1

Выступление Лео Эмери на норвежских дебатах. Hansard, Conduct of the War, HC Deb Series 5, 7 May 1940, vol. 360, cc.1140–1151.

2

R. R. James (ed.), Chips: The Diaries of Sir Henry Channon (Weidenfeld & Nicolson, London, 1993), p. 245.

3

Arthur Greenwood: Hansard, Conduct of the War, HC Deb Series 5, 7 May 1940, vol. 360, cc.1171–1172.

4

Admiral Sir Roger Keyes: ibid., cc.1127–1128.

5

Clement Attlee: ibid., cc.1093–1094.

6

John Colville, The Fringes of Power: Downing Street Diaries 1939–1955 (Hodder and Stoughton, London, 1985), p. 91.

7

Herbert Morrison: Hansard, Conduct of the War, HC Deb Series 5, 8 May 1940, vol. 360, cc.1265.

8

Colville, Fringes of Power, p. 93; сэр Сэмюэль Хор (министр авиации), сэр Джон Саймон (министр финансов), сэр Кингсли Вуд (лорд – хранитель печати).

9

Hugh Dalton, The Fateful Years: Memoirs 1931–1945 (Frederick Muller, London, 1937), p. 305.

10

David Lloyd George: Hansard, Conduct of the War, HC Deb Series 5, 8 May 1940, vol. 360, c.1283.

11

National Library of Wales, Lady Olwen Carey-Evans Papers 122/14a, MLG to Mrs PHG, 15 May 1940.

12

Neville Chamberlain diary, 16 June 1940 (The Neville Chamberlain Papers, University of Birmingham).

13

Winston S. Churchill: Hansard, Conduct of the War, HC Deb Series 5, 8 May 1940, vol. 360, cc.1251–1366.

14

Lloyd George, HC Deb Series 5, 8 May 1940, vol. 360, c.1283.

15

James (ed.), Chips, pp. 246–247.

16

Roy Jenkins, Churchill: A Biography (Macmillan, London, 2001), p. 000.

17

Colville, Fringes of Power, p. 93.

18

James (ed.), Chips, p. 248.

19

Andrew Roberts, The Holy Fox: A Biography of Lord Halifax (Weidenfeld & Nicolson, London, 1991), p. 245, основано на «личной информации».

20

Lord Halifax, diary, 9 May 1940, Halifax Papers (Borthwick Institute, York), A7/8/4, p. 113.

21

Ibid.

22

Ibid., p. 114.

23

R. A. Butler, The Art of the Possible: The Memoirs of Lord Butler, K.G., C.H. (Hamish Hamilton, London, 1971), p. 84.

24

Colonel Roderick Macleod, DSO, MC, and Denis Kelly (eds.), The Ironside Diaries: 1937–1940 (Constable, London, 1962), p. 293.

25

Roberts, Holy Fox, p. 274.

26

D. R. Thorpe, Eden: The Life and Times of Anthony Eden, First Earl of Avon, 1897–1977 (Pimlico, London, 2004), p. 237.

27

The Rt Hon. The Earl of Avon, KG, PC, MC, The Eden Memoirs, vol. 2: The Reckoning (Cassell, London, 1965), p. 96.

28

A. J. P. Taylor, Beaverbrook (Hamish Hamilton, London, 1972), p. 409.

29

Avon, Eden Memoirs, pp. 96–97.

30

Lord Halifax, diary, p. 114.

31

Lord Halifax diary, p. 115.

32

Ibid.

33

Winston S. Churchill, The Second World War, vol. 1: The Gathering Storm (The Folio Society, London, 2000), pp. 522–523.

34

David Dilks (ed.), The Diaries of Sir Alexander Cadogan, O.M. (Cassell, London, 1971), 9 May 1940, p. 280; Roberts, Holy Fox, p. 000.

35

Churchill, Gathering Storm, p. 522.

36

Avon, Eden Memoirs, p. 97.

37

Churchill, Gathering Storm, pp. 525–526.

38

Winston S. Churchill, My Early Life (Eland, London, 2000), предисловие автора.

39

Ibid., p. 13.

40

Roy Jenkins, Churchill: A Biography, (Macmillan, London, 2001), p. 10.

41

Churchill, My Early Life, p. 70.

42

Ibid., pp. 17–18.

43

Ibid., p. 24.

44

Ibid., p. 26.

45

Randolph S. Churchill (ed.), The Churchill Documents, vol. 1: Youth 1874–1896 (Heinemann, London, 1967), pp. 390–391.

46

Churchill, My Early Life, p. 47.

47

Ibid., p. 71.

48

Ibid., p. 80.

49

Ibid., p. 83.

50

Ibid., p. 84.

51

Ibid., p. 85.

52

Ibid., p. 96.

53

Ibid., p. 110.

54

Ibid., p. 117.

55

Ibid., p. 118.

56

Ibid., p. 121.

57

Winston S. Churchill, Savrola: A Tale of the Revolution in Laurania (George Newnes, London, 1908), p. 32.

58

Jenkins, Churchill, p. 65.

59

Ibid., p. 71.

60

Churchill, My Early Life, p. 374.

61

Violet Bonham-Carter, Winston Churchill: An Intimate Portrait (Harcourt, Brace & World, New York, 1965), p. 89.

62

Randolph S. Churchill, Young Statesman: Winston S. Churchill 1901–1914 (Minerva, London, 1967, 1991), p. 385.

63

The National Archives, HO 144/19780.

64

Winston S. Churchill, The World Crisis, 1911–1918 (Macmillan, London, 1931), p. 46.

65

Jenkins, Churchill, p. 220.

66

Ibid., p. 232.

67

Michael Shelden, Young Titan: The Making of Winston Churchill (Simon & Schuster, New York, 2013), p. 296.

68

Viscount Grey of Falloden, Twenty-Five Years 1892–1916, vol. II (Hodder & Stoughton, London, 1925), p. 223.

69

Winston S. Churchill to Herbert Asquith, 5 October 1914, см. Martin Gilbert, Winston S. Churchill, vol. III: The Challenge of War, 1914–1916 (Minerva, London, 1971), p. 163.

70

Timothy Travers, Gallipoli 1915 (Tempus, Stroud, 2001), p. 23.

71

Jenkins, Churchill, p. 260.

72

Gilbert, Challenge of War, p. 457.

73

Ibid., p. 473.

74

Ibid., p. 459.

75

Martin Gilbert, Churchill: A Life (Heinemann, London, 1991), p. 346.

76

Mary Soames (ed.), Winston and Clementine: The Personal Letters of the Churchills (Houghton Mifflin, Boston, p. 198), p. 000.

77

Jenkins, Churchill, p. 351.

78

Mary Soames, Clementine Churchill (Doubleday, London, 2002), p. 202.

79

Ibid.

80

Jenkins, Churchill, p. 375.

81

Gilbert, Churchill: A Life, p. 465.

82

Интервью с Мэри Сомс, Daily Telegraph, 16 August 2002.

83

Уинстон С. Черчилль, речь перед Индийским имперским обществом, 12 декабря 1930 года.

84

Jenkins, Churchill, p. 435.

85

Gilbert, Churchill: A Life, p. 499.

86

Jenkins, Churchill, p. 440.

87

В записи от сентября 1942 года в издании дневников Лео Эмери мы читаем: «Во время моего разговора с Уинстоном он не выдержал и взорвался: „Я ненавижу индийцев. Это звери, и религия их – зверская“». John Barnes and David Nicholson (eds.), The Leo Amery Diaries, vol. II: The Empire at Bay (Hutchinson, London, 1988), p. 832.

88

Уинстон С. Черчилль, речь перед Палатой общин, Hansard, HC Deb Series 5, 23 November 1932, vol. 272, cc. 73–92.

89

Ibid., 13 April 1933, vol. 276, cc. 2786–2800.

90

Ibid.

91

Winston S. Churchill, The Second World War, vol. 1: The Gathering Storm (The Folio Society, London, 2000), p. 231.

92

Уинстон С. Черчилль, речь перед Палатой общин, Hansard, HC Deb Series 5, 22 February 1938, vol. 332, cc. 235–248.

93

Gilbert, Roots of Appeasement, p. 175.

94

Лорд Галифакс о беседе с Черчиллем и Невиллом Чемберленом, CAB 23/95/5.

95

Chamberlain returns from Munich with Anglo-German agreement, 30 September 1938, BBC National Programme 1938–09-30 (BBC Archive Recording, Feston Airport, Hounslow, West London).

96

Уинстон С. Черчилль, речь перед Палатой общин, Hansard, HC Deb Series 5, 5 October 1938, vol. 339, cc. 359–374.

97

Воспоминания Рэндольфа С. Черчилля, продиктованные в Стуре, Восточный Бергхолт, 13 февраля 1963 года, приводятся в книге Martin Gilbert, The Churchill War Papers, vol. 1: At the Admiralty: September 1939 – May 1940 (Heinemann, London, 1993), p. 1266.

98

Winston S. Churchill, The Second World War, vol. I, The Gathering Storm (The Folio Society, London, 2000), p. 523.

99

Samuel Hoare, Nine Troubled Years (Collins, London, 1954), pp. 431–2.

100

Colonel Roderick Macleod, DSO, MC, and Denis Kelly (eds.), Time Unguarded: The Ironside Diaries 1937–1940 (Greenwood Press, Westport, Conn.), 10 May 1940, p. 301.

101

BBC Home Service, 7 a.m. bulletin, Friday, 10 May 1940.

102

Randolph S. Churchill, in Gilbert, At the Admiralty, pp. 1269–70.

103

CAB 65/7/9.

104

Daily Express, Daily Mirror, Daily Mail, Daily Telegraph.

105

Churchill, Gathering Storm, p. 523.

106

CAB 65/7/10.

107

Philip Warner, The Battle of France, 10 May – 22 June 1940: Six Weeks Which Changed the World (Cassell, London, 1990), pp. 50–52.

108

CAB 69/1.

109

Lionel Hastings, Baron Ismay, The Memoirs of General the Lord Ismay K. G., P.C., G.C.B., C.H., D.S.O. (Heinemann, London, 1960), p. 123.

110

CAB 83/3/12.

111

CAB 65/7/11.

112

Ibid.

113

Ibid.

114

Andrew Roberts, The Holy Fox: A Biography of Lord Halifax (Weidenfeld & Nicolson, London, 1991), p. 280.

115

Sir John Wheeler-Bennett, King George VI: His Life and Reign (Macmillan, London, 1958), p. 444.

116

John Colville, The Fringes of Power: Downing Street Diaries 1939–1955 (Hodder and Stoughton, London, 1985), p. 96.

117

Mary Soames, Clementine Churchill (Cassell, London, 1979), ch. 19.

118

Churchill, Gathering Storm, p. 525.

119

Ibid.

120

Wheeler-Bennett, King George VI, p. 444.

121

Ex-Detective Inspector W. H. Thompson, I was Churchill’s Shadow (Christopher Johnson, London, 1951), p. 37.

122

Colville, Fringes of Power, pp. 96–7.

123

Письмо Уинстона С. Черчилля Невиллу Чемберлену, 19 февраля, приводится в книге Gilbert, At the Admiralty, p. 1285.

124

Письмо Черчилля лорду Галифаксу приводится в книге Gilbert, At the Admiralty, p. 1285.

125

Churchill, Gathering Storm, p. 526.

126

Ibid.

127

Речь Невилла Чемберлена о своей отставке, 10 May 1940, BBC broadcast on the British Library’s Sound Server.

128

Churchill, Gathering Storm, pp. 526–7.

129

R. R. James (ed.), Chips: The Diaries of Sir Henry Channon (Weidenfeld & Nicolson, London, 1993), p. 249.

130

Andrew Roberts, The Holy Fox: A Biography of Lord Halifax (Weidenfeld & Nicolson, London, 1991), p. 12.

131

Ben Pimlott (ed.), The Second World War Diary of Hugh Dalton (Jonathan Cape, London, 1985), 14 November 1940, p. 101.

132

Andrew Muldoon, Empire, Politics and the Creation of the 1935 India Act: Last Act of the Raj (Routledge, London, 2016), p. 44. Также см. Roberts, Holy Fox, p. 6.

133

Roberts, Holy Fox, p. 51.

134

Ibid., p. 53.

135

Ibid., p. 63.

136

CAB 23/83, 10 March 1936.

137

CAB 23/87/3, 13 January 1937.

138

The Rt Hon. The Earl of Avon KG, PC, MC, The Eden Memoirs, vol. 1: Facing the Dictators (Cassell, London, 1965), p. 509.

139

Ibid., p. 515. Также см. Halifax Papers (Borthwick Institute, York), A4 410 3 3.

140

Halifax to Baldwin, 15 November 1937, Baldwin Papers, 173/61.

141

Ibid.

142

Ibid.

143

CAB 23/90/43, 24 November 1937.

144

Alan Bullock (ed.), The Ribbentrop Memoirs (Weidenfeld & Nicolson, London, 1954), p. 84.

145

Martin Gilbert, The Roots of Appeasement (Weidenfeld & Nicolson, London, 1966), p. 182.

146

Ibid.

147

Roberts, Holy Fox, p. 66.

148

Письмо посла Джозефа Кеннеди госсекретарю США Корделлу Халлу, FRUS, 1938, 1:722, 12 October 1938.

149

CAB 27/624/32, 14 November 1938.

150

CAB 23/96/59 (38), 15 December 1938.

151

Keir Papers, см. Roberts, Holy Fox, p. 191.

152

The Earl of Halifax, Fulness of Days (Collins, London, 1957), p. 215.

153

Roberts, Holy Fox, p. 157.

154

Письмо Уинстона С. Черчилля Невиллу Чемберлену, 11 May 1940, Churchill Papers, 20/11. См. Martin Gilbert, The Churchill War Papers, vol. 2: Never Surrender: May 1940 – December 1940 (William Heinemann, London, 1993), p. 000.

155

Kevin Jefferys, War and Reform: British Politics during the Second World War (Manchester University Press, Manchester, 1994), p. 42.

156

Lord Halifax, diary, 11 May 1940, Halifax Papers (Borthwick Institute, York), A7/8/4, p. 119.

157

R. R. James (ed.), Chips: The Diary of Sir Henry Channon (Weidenfeld & Nicolson, London, 1993), 11 May 1940, p. 251.

158

Ruth Ive, The Woman Who Censored Churchill (History Press, Stroud, 2008), p. 56.

159

Colonel Roderick Macleod, DSO, MC, and Denis Kelly (eds.), Time Unguarded: The Ironside Diaries 1937–1940 (Greenwood Press, Westport, Conn.), 11 May 1940, p. 303.

160

Lord Halifax, diary, 11 May 1940, p. 119.

161

Письмо Невилла Чемберлена Уинстону С. Черчиллю, 11 May 1940, Churchill Papers, 20/11, см. Gilbert, Never Surrender, p. 000.

162

Lord Halifax, diary, 11 May 1940, pp. 119–120.

163

Charles Stuart (ed.), The Reith Diaries (Collins, London, 1975), 11 May 1940, p. 250.

164

Письмо Уинстона С. Черчилля сэру Джону Риту, Churchill Papers, 2/398, 12 May 1940, см. Gilbert, Never Surrender, p. 000.

165

Lord Halifax, diary, 11 May 1940, p. 120.

166

Ibid., p. 121.

167

John Colville, The Fringes of Power: Downing Street Diaries 1939–1955 (Hodder and Stoughton, London, 1985), 14 May 1940, p. 103.

168

Sir John Sinclair: recollection, 12 May 1940, Davy Papers, см. Gilbert, Never Surrender, p. 000.

169

Sonia Purnell, First Lady: The Life and Wars of Clementine Churchill (Aurum Press, London, 2015), p. 149.

170

Телевизионное интервью Чипс Геммелл, приводится в книге Martin Gilbert, The Complete Churchill, part 4: Never Despair (A & E Home Video, 1992).

171

Roy Jenkins, Churchill: A Biography (Macmillan, London, 2001), p. 712.

172

Mary Soames, Clementine Churchill (Cassell, London, 1979), p. 293.

173

Purnell, First Lady, p. 149.

174

Телевизионное интервью Элизабет Гиллиатт, приводится в книге Gilbert, Never Despair.

175

Colville, Fringes of Power, 16 June 1940, p. 000.

176

Дневник Йозефа Геббельса, приводится в книге Michael Paterson, Winston Churchill: Personal Accounts of the Great Leader at War (David & Charles, 2005), 3 May 1941, p. 26.

177

David Cannadine, Aspects of Aristocracy: Grandeur and Decline in Modern Britain (New Haven, Conn./ London, Yale University Press, 1994), p. 147.

178

Письмо лорда Хэнки сэру Сэмюэлю Хору, 12 May 1940, Beaverbrook Papers, приводится в книге Gilbert, Never Surrender, p. 000.

179

Lionel Hastings, Baron Ismay, The Memoirs of General the Lord Ismay K. G., P.C., G.C.B., C.H., D.S.O. (Heinemann, London, 1960), p. 116.

180

R. R. James (ed.), Chips: The Diaries of Sir Henry Channon (Weidenfeld & Nicolson, London, 1993), 13 May 1940, p. 252.

181

Уинстон С. Черчилль, речь в Палате общин, Hansard, HC Deb Series 5, 13 May 1940, vol. 360, cc. 1501–1503.

182

James (ed.), Chips, p. 252.

183

David Lloyd George, Hansard, Conduct of the War, HC Deb Series 5, 8 May 1940, vol. 360, cc. 1510–1512.

184

Harold Nicolson, Diaries and Letters 1930–1964, ed. Stanley Olson (Penguin Books, Harmondsworth, 1980), p. 183.

185

James (ed.), Chips, p. 252.

186

Nicolson, Diaries and Letters, p. 183.

187

John Colville, The Fringes of Power: Downing Street Diaries 1939–1955 (Hodder and Stoughton, London, 1985), p. 102.

188

James (ed.), Chips, p. 252.

189

The Rt Hon. Malcolm MacDonald, Titans and Others (Collins, London, 1982), pp. 94–95.

190

John Colville, Action This Day: Working With Churchill, ed. Sir John Wheeler-Bennett (Macmillan, London, 1968), p. 69.

191

Winston S. Churchill, ‘The Scaffolding of Rhetoric’, Churchill Papers, CHAR 8/13.

192

Livy, The fifth, sixth and seventh Books of Livy’s History of Rome. A literal translation from the text of Madvig, with historical introduction, summary to each book and… notes, by a First-classman (J. Thornton, Oxford, 1879), pps. 157, 283.

193

John Donne, An Anatomy of the World. A facisimile of the first edition, 1611. With a postscript by Geoffrey Keynes (Cambridge, Cambridge University Press, 1951).

194

Lord Byron, Age of Bronze, IV: ‘Satiric – The Landed Interest’ (London, 1823).

195

Robert Browning, ‘Ixion’, в Jocoseria (1883).

196

‘Offro fame, sete, marce forzate, battaglie e morte’, речь Джузеппе Гарибальди на площади Святого Петра, Рим, 2 июля 1849 года.

197

Theodore Roosevelt, American Ideals, and Other Essays, Social and Political (G. P. Putnam’s Sons, New York, 1897), p. 260.

198

Winston S. Churchill, London to Ladysmith via Pretoria (Longmans, Green, London, 1900), p. 96.

199

Winston S. Churchill, Saturday Evening Post, vol. 173, Issue 1, p. 29.

200

Winston S. Churchill, ‘The Eastern Front’, в The World Crisis, 1911–1918 (Macmillan, London, 1931), p. 17.

201

Winston S. Churchill, Marlborough: His Life and Times (Harrap, London, 1933), vol. 1, p. 217.

202

Winston S. Churchill, ‘Hope in Spain, 23 February 1939’, в Winston S. Churchill, Step by Step: Political Writings, 1936–1939 (Butterworth, London, 1939).

203

Churchill, ‘Scaffolding of Rhetoric’.

204

Richard Toye, The Roar of the Lion: The Untold Story of Churchill’s World War II Speeches (OUP, Oxford, 2013), p. 42.

205

Churchill, ‘Scaffolding of Rhetoric’.

206

Winston S. Churchill, A History of the English-Speaking Peoples, vol. 3: The Age of Revolution (Cassell, London, 1957), p. 296.

207

Мы должны, англ.

208

Я буду, нем.

209

Churchill, Scaffolding of Rhetoric, p. 000.

210

Plutarch, Life of Pericles, citing Plato, Phaedrus, 271c, см. Algis Valiunas, Churchill’s Military Histories: A Rhetorical Study (Oxford, Rowman & Littlefield, 2002), p. 000.

211

Daily Telegraph, 14 May 1940, Evening Standard, 13 May 1940.

212

CAB 65/7/15 and CAB 65/13/7, 13 May 1940.

213

Winston S. Churchill, The Second World War, vol. II: Their Finest Hour (Cassell, London, 1949), p. 11.

214

CAB 65/7/16, 14 May 1940.

215

CAB 65/7/17, 14 May 1940.

216

Ibid.

217

Ibid.

218

Ibid.

219

Ibid.

220

John Colville, Action This Day: Working With Churchill, ed. Sir John Wheeler-Bennett (Macmillan, London, 1968), p. 49; John Colville, The Fringes of Power: Downing Street Diaries 1939–1955 (Hodder and Stoughton, London, 1985), p. 103.

221

Colville, Fringes of Power, p. 104.

222

Уинстон С. Черчилль, телефонный разговор с Полем Рейно, Premier Papers, 3/188/1, см. Martin Gilbert, The Churchill War Papers, vol. 2, Never Surrender: May 1940 – December 1940 (William Heinemann, London, 1993), p. 000.

223

Ibid.

224

Ibid.

225

CAB 65/7/18, 15 May 1940.

226

Ibid.

227

Ibid.

228

Ibid.

229

Colonel Roderick Macleod, DSO, MC, and Denis Kelly (eds.), Time Unguarded: The Ironside Diaries 1937–1940 (Greenwood Press, Westport, Conn.), 15 May 1940, p. 310.

230

CAB 65/7/18.

231

Ibid.

232

Lord Halifax, diary, 11 May 1940, Halifax Papers (Borthwick Institute, York), A7/8/4, p. 127.

233

Письмо Черчилля президенту Рузвельту, Churchill Papers, 20/14, см. Gilbert, Never Surrender, p. 000.

234

Ibid.

235

Ibid.

236

Martin Gilbert, Winston S. Churchill, vol. 6: Finest Hour, 1939–1941 (Heinemann, London, 1983), p. 344.

237

Ibid.

238

Письмо Черчилля Бенито Муссолини, Churchill Papers, 20/14, см. Gilbert, Never Surrender, p. 000.

239

Письмо Бенито Муссолини Черчиллю, Churchill Papers, 20/14, см. Gilbert, Never Surrender, p. 000.

240

CAB 65/7/19, 16 May 1940.

241

Lionel Hastings, Baron Ismay, The Memoirs of General the Lord Ismay K. G., P.C., G.C.B., C.H., D.S.O. (Heinemann, London, 1960), p. 127.

242

Churchill to the War Cabinet, Churchill Papers, 4/149, см. Gilbert, Never Surrender, p. 000.

243

Ismay, Memoirs, pp. 128–129.

244

CAB 65/7/21, 17 May 1940.

245

CAB 99/3, 16 May 1940.

246

Ibid.

247

CAB 65/7/21, 17 May 1940.

248

CAB 65/13/11, 18 May 1940.

249

Colville, Fringes of Power, 19 May 1940, p. 108.

250

John Colville, Man of Valour: The Life of Field-Marshal the Viscount Gort, VC, GCB, DSO, MVO, MC (Collins, London, 1972), p. 204.

251

CAB 65/13/12, 19 May 1940.

252

William Manchester, The Last Lion: Winston Spencer Churchill, Defender of the Realm, 1940–1965 (Michael Joseph, London, 1983), Kindle edn, Loc. 1549.

253

Радиообращение Черчилля к нации, 19 May 1940, Churchill Archives Centre, CHAR 9/176A-B.

254

Письмо Энтони Идена Черчиллю, Churchill Papers, 2/394, см. Gilbert, Never Surrender, p. 000.

255

Captain Berkley’s diary, Berkley Papers, 20 May 1940, см. Gilbert, Never Surrender, p. 000.

256

Письмо графа Болдуина Черчиллю, Churchill Papers, 20/1, см. Gilbert, Never Surrender, p. 000.

257

Lionel Hastings, Baron Ismay, The Memoirs of General the Lord Ismay K. G., P.C., G.C.B., C.H., D.S.O. (Heinemann, London, 1960), p. 129.

258

CAB 66/7/262, 18 May 1940.

259

CAB 66/7/263, 18 May 1940.

260

Ibid.

261

Письмо Черчилля президенту Рузвельту, 20 May 1940, Churchill Papers, 20/14, см. Martin Gilbert, The Churchill War Papers, vol. 2: Never Surrender: May 1940 – December 1940 (William Heinemann, London, 1993), p. 000.

262

CAB 65/7/27, 21 May 1940.

263

Colonel Roderick Macleod, DSO, MC, and Denis Kelly (eds.), Time Unguarded: The Ironside Diaries 1937–1940 (Greenwood Press, Westport, Conn.), 20 May 1940, p. 321.

264

CAB 65/7/27, 21 May 1940.

265

Colville, Fringes of Power, p. 110.

266

Ibid.

267

Martin Gilbert, Winston S. Churchill, vol. 6: Finest Hour, 1939–1941 (Heinemann, London, 1983), p. 57.

268

CAB 99/3, 22 May 1940.

269

Ibid.

270

Ibid.

271

Ismay, Memoirs, p. 130.

272

Macleod and Kelly (eds.), Time Unguarded, p. 328.

273

Colville, Fringes of Power, p. 111.

274

Ibid.

275

CAB 65/13/15, 22 May 1940.

276

Ibid.

277

The Rt Hon. The Earl of Avon KG, PC, MC, The Eden Memoirs, vol. 2: The Reckoning (Cassell, London, 1965), p. 108.

278

CAB 65/7/3, 23 May 1940.

279

Ibid.

280

Ibid.

281

Ibid.

282

Ibid.

283

Mr Gurney Braithwaite to Churchill, Hansard, HC Deb Series 5, 23 May 1940, vol. 361, c330W.

284

Gilbert, Finest Hour, pp. 384–385.

285

John Colville, Man of Valour: The Life of Field-Marshal the Viscount Gort, VC, GCB, DSO, MVO, MC (Collins, London, 1972), p. 213.

286

Джок Колвилл в беседе с Мартином Гилбертом, 21 января 1981, см. Gilbert, Finest Hour, p. 385.

287

CAB 65/7/31, 23 May 1940.

288

Дневник короля Георга VI, 23 May 1940, см. John Wheeler-Bennett, King George VI: His Life and Reign (Macmillan, London, 1958), p. 456.

289

Телеграмма Черчилля генералу Вейгану, 24 May 1940, Churchill Papers, 20/14, см. Gilbert, Never Surrender, p. 000.

290

Ibid.

291

Ibid.

292

Телеграмма Черчилля премьеру Рейно, Churchill Papers, 20/14, см. Gilbert, Never Surrender, p. 000.

293

CAB 65/7/32, 24 May 1940.

294

Ibid.

295

: Письмо Черчилля генералу Исмею, Churchill Papers, 4/150, см. Gilbert, Never Surrender, p. 000.

296

CAB 69/1, 24 May 1940.

297

‘Narrative of operations conducted from Dover May 21–26, 1940: Calais’ (the Calais war diary), в NA/PRO ADM 199/795, см. Hugh Sebag-Montefiore, Dunkirk (Viking, London, 2006), p. 228.

298

Calais war diary, NA/PRO WO 106/1693 and 1750, см. Sebag-Montefiore, Dunkirk, p. 3.

299

Ibid., NA/PRO WO 106/1697.

300

Письмо Черчилля Энтони Идену и генералу Айронсайду, 25 May 1940, Churchill Papers, 4/150, см. Gilbert, Never Surrender, p. 000.

301

Calais war diary, NA/PRO WO 106/1750, 25 May 1940, см. Sebag-Montefiore, Dunkirk, p. 230.

302

CAB 65/7/33, 25 May 1940.

303

Ibid.

304

Письмо Бенито Муссолини Черчиллю, 18 May 1940, см. Winston S. Churchill, The Second World War, vol. II, Their Finest Hour (Cassell, London, 1949), pp. 107–8.

305

CAB 65/7/33.

306

Ibid.

307

David Dilks (ed.), The Diaries of Sir Alexander Cadogan O. M., 1938–1945 (Cassell, London, 1971), 23 May 1940, p. 288.

308

Manchester Guardian, 25 May 1940.

309

News of the World, 26 May 1940.

310

Sunday Express, 26 May 1940.

311

People, 26 May 1940.

312

Daily Mail, 27 May 1940.

313

Evening Standard, 27 May 1940.

314

Daily Express, 27 May 1940.

315

Churchill, Their Finest Hour, p. 66.

316

CAB 63/13/20, 26 May 1940.

317

Ibid.

318

Ibid.

319

Ibid.

320

Ibid.

321

: Ibid.

322

Ibid.

323

Ibid.

324

CAB 65/13/21, 26 May 1940.

325

Ibid.

326

Ibid.

327

Ibid.

328

Dilks (ed.), Diaries of Sir Alexander Cadogan, 23 May 1940, p. 288.

329

Neville Chamberlain, diary, 26 May 1940, см. David Reynolds, ‘Churchill and the British “Decision” to Fight on in 1940: Right Policy, Wrong Reasons’, in Richard Langhorne (ed.), Diplomacy and Intelligence during the Second World War (Cambridge and New York, CUP, 2003), p. 152.

330

CAB 65/13/23, 27 May 1940.

331

CAB 63/13/21, 26 May 1940.

332

Ibid.

333

Ibid.

334

Ibid.

335

Ibid.

336

Ibid.

337

Ibid.

338

Ibid.

339

См. Nassir Ghaemi, A First-Rate Madness: Uncovering the Links between Leadership and Mental Illness, Penguin Books, London, 2011, p. 61.

340

CAB 65/7/26, 20 May 1940.

341

Captain Berkley, diary, Berkley Papers, 26 May 1940, см. Gilbert, Never Surrender, p. 000.

342

Сигнал, отправленный из Адмиралтейства, см. L. F. Ellis, The War in France and Flanders, 1939–1940 (London, HMSO, 1953), p. 182; Gilbert, Never Surrender, p. 000.

343

Ismay, Memoirs, p. 131.

344

Eden, Reckoning, p. 109.

345

Ismay, Memoirs, p. 131.

346

Ibid.

347

Письмо вице-адмирала Сомервилля Черчиллю, 7.15 27 May 1940, Premier Papers, 3/175, см. Martin Gilbert, The Churchill War Papers, vol. 2: Never Surrender: May 1940 – December 1940 (William Heinemann, London, 1993), p. 000.

348

CAB 65/7/36, 27 May 1940.

349

Ibid.

350

Ibid.

351

Письмо Черчилля Роджеру Кейсу, 27 May 1940, Churchill Papers, 20/14, см. Gilbert, Never Surrender, p. 000.

352

Письмо Черчилля лорду Горту, 27 May 1940, Churchill Papers, 20/14, см. Gilbert, Never Surrender, p. 000.

353

CAB 65/7/36, 27 May 1940.

354

Ibid.

355

Ibid.

356

CAB 65/13/22, 27 May 1940.

357

Письмо Черчилля Исмею, 27 May 1940, Churchill Papers, 20/13, см. Gilbert, Never Surrender, p. 000.

358

Сэр Александр Кадоган, постоянный заместитель министра иностранных дел.

359

Сэр Арчибальд Синклер, баронет, член парламента, министр авиации.

360

Секретарь кабинета, сэр Эдвард Бриджес.

361

CAB 66/7/50, 26 May 1940, ‘Suggested Approach to Signor Mussolini’.

362

CAB 65/13/23, 27 May 1940.

363

Ibid.

364

Ibid.

365

Ibid.

366

Ibid.

367

Ibid.

368

Ibid.

369

Lord Halifax, diary, 27 May 1940, Halifax Papers (Borthwick Institute, York), A7/8/3/, p. 142.

370

CAB 65/13/23, 27 May 1940.

371

Ibid.

372

CAB 65/13/21, 26 May 1940.

373

Neville Chamberlain, diary, 26 May 1940, Neville Chamberlain Papers (University of Birmingham), 2/24A.

374

Ibid.

375

Andrew Roberts, The Holy Fox: A Biography of Lord Halifax (Weidenfeld & Nicolson, London, 1991), p. 289.

376

CAB 65/13/23, 27 May 1940.

377

Ibid.

378

Ibid.

379

Lord Halifax, Diary, 27 May 1940, p. 142.

380

Ibid.

381

CAB 65/13/23, 27 May 1940.

382

Ibid.

383

David Dilks (ed.), The Diaries of Sir Alexander Cadogan O. M., 1938–1945 (Cassell, London, 1971), p. 291.

384

Ibid.

385

Roberts, The Holy Fox, p. 298.

386

Lord Halifax, diary, 27 May 1940, p. 142.

387

Dilks (ed.), Diaries of Sir Alexander Cadogan, p. 291.

388

John Colville, The Fringes of Power: Downing Street Diaries 1939–1955 (Hodder and Stoughton, London, 1985), 19 May 1940, p. 109.

389

CAB 69/1, 27 May 1940.

390

Ibid.

391

Телефонный разговор между генерал-майором сэром Эдвардом Спирсом и Черчиллем, 27 May 1940, Cabinet Papers, 65/7, см. Gilbert, Never Surrender, p. 000.

392

CAB 69/1, 27 May 1940.

393

Ibid.

394

CAB 65/7/38, 27 May 1940.

395

Colville, Fringes of Power, p. 109.

396

Lord Halifax, diary, 28 May 1940, p. 143.

397

CAB 65/7/39, 28 May 1940.

398

Ibid.

399

Ibid.

400

Ibid.

401

Churchill, Hansard, HC Deb Series 5, 28 May 1940, vol. 361, cc. 421–422.

402

Mr Lees-Smith, in ibid.

403

Sir Percy Harris, in ibid.

404

Roberts, The Holy Fox, p. 300.

405

CAB 65/13/24, 28 May 1940.

406

Ibid.

407

Ibid.

408

Ibid.

409

Ibid.

410

Ibid.

411

Ibid.

412

Ibid.

413

Ibid.

414

Ibid.

415

Ibid.

416

Ibid.

417

Martin Gilbert, Winston S. Churchill, vol. 6: Finest Hour, 1939–1941 (Heinemann, London, 1983), p. 419.

418

Ben Pimlott (ed.), The Second World War Diary of Hugh Dalton (Jonathan Cape, London, 1985), pp. 27–28.

419

Winston S. Churchill, The Second World War, vol. II, Their Finest Hour (Cassell, London, 1949), p. 88.

420

CAB 65/13/24, 28 May 1940.

421

Lord Halifax, diary, 28 May 1940, p. 144.

422

Churchill, Their Finest Hour, p. 88.

423

General Sir Edward Spears, Assignment to Catastrophe, 2 vols. (William Heinemann, London, 1954), vol. 1, p. 255.

424

Churchill to Cabinet ministers and senior officials, date?, Premier Papers, 4/68/9, см. Martin Gilbert, The Churchill War Papers, vol. 2: Never Surrender: May 194 – December 1940 (William Heinemann, London, 1993), p. 000.

425

CAB 65/7/41, 29 May 1940.

426

David Dilks (ed.), The Diaries of Sir Alexander Cadogan O. M., 1938–1945 (Cassell, London, 1971), p. 292.

427

CAB 65/13/25, 29 May 1940.

428

Ibid.

429

Ibid.

430

Ibid.

431

Ibid.

432

Dilks (ed.), The Diaries of Sir Alexander Cadogan, p. 292.

433

Письмо Черчилля Энтони Идену, генералу Исмею и генералу Диллу, date?, Premier Papers, 3/175, см. Gilbert, Never Surrender, p. 000.

434

Телеграмма Черчилля генералу Спирсу, date?, FO Papers, 800/312, см. Gilbert, Never Surrender, p. 000.

435

Телеграмма Черчилля лорду Горту, Premier Papers, 3/175, см. Gilbert, Never Surrender, p. 000.

436

Colonel Roderick Macleod, DSO, MC, and Denis Kelly (eds.), Time Unguarded: The Ironside Diaries 1937–1940 (Greenwood Press, Westport, Conn.), date?, p. 344.

437

John Colville, The Fringes of Power: Downing Street Diaries 1939–1955 (Hodder and Stoughton, London, 1985), date?, p. 115.

438

Телеграмма Черчилля Рейно, 29 May 1940, Premier Papers, 3/175, см. Gilbert, Never Surrender, p. 000.

439

Ibid.

440

Ibid.

441

Captain Pim, recollection, date?, Pim Papers, ref no.?, см. Gilbert, Never Surrender, p. 000.

442

John Spencer-Churchill, Crowded Canvas (Odhams Press, London, 1961), pp. 162–163.

443

CAB 65/7/43, 30 May 1940.

444

CAB 65/13/26, 30 May 1940.

445

Ibid.

446

Lionel Hastings, Baron Ismay, The Memoirs of General the Lord Ismay K. G., P.C., G.C.B., C.H., D.S.O. (Heinemann, London, 1960), p. 136.

447

CAB 69/1, 30 May 1940.

448

Ibid.

449

Ex-Detective Inspector W. H. Thompson, I was Churchill’s Shadow (Christopher Johnson, London, 1951), p. 41.

450

Ismay, Memoirs, p. 133.

451

CAB 99/3, date?

452

Ibid.

453

Ibid.

454

Ibid.

455

Письмо сэра Рональда Кэмпбелла лорду Галифаксу, date?, Foreign Office Papers, 800/212, см. Gilbert, Never Surrender, p. 000.

456

Lord Halifax, diary, 30 May 1940, Halifax Papers (Borthwick Institute, York), A7/8/4, p. 146.

457

Oxford English Dictionary (Oxford University Press, Oxford, 2017).

458

Ben Pimlott (ed.), The Second World War Diary of Hugh Dalton (Jonathan Cape, London, 1985), 31 May 1940, p. 31.

459

Ismay, Memoirs, p. 135.

460

Lord Halifax, diary, 30 May 1940[?], p. 147.

461

CAB 65/7/46, 1 June 1940.

462

Colville, Fringes of Power, date?, p. 115.

463

Черчилль Десмонду Мортону, Premier Papers, 7/2, см. Gilbert, Never Surrender, p. 000.

464

CAB 79/4, date?.

465

Harold Nicolson, Diaries and Letters 1930–1964, ed. Stanley Olson (Penguin Books, Harmondsworth, 1984), 1 June 1940, p. 186.

466

Pimlott (ed.), Second World War Diary of Hugh Dalton, 3 June 1940, p. 34.

467

R. R. James (ed.), Chips: The Diaries of Sir Henry Channon (Weidenfeld & Nicolson, London, 1993), 2 June 1940, p. 255.

468

Sir John Martin, Downing Street: The War Years (Bloomsbury, London, 1991), p. 5.

469

Энтони Иден Черчиллю, [?] июня 1940, Churchill Papers, CHAR 9/172/104.

470

Уинстон С. Черчилль, примечания к речи 4 июня 1940 года, Churchill Papers, CHAR 9/172/23.

471

Ibid., CHAR 9/172/16.

472

Интервью с сэром Джоном Мартином, 1973, BBC Archives, ‘Remembering Winston Churchill’, http://www.bbc.co.uk/archive/churchill/11021.shtml.

473

Churchill, Hansard, War Situation, HC Deb Series 4, 4 June 1940, vol. 361, cc. 787–798.

474

Ibid.

475

James (ed.), Chips, 2 June 1940, p. 255.

476

Уинстон С. Черчилль, речь в Вестминстер-холле 30 ноября 1954 года в честь его 80-летия, Churchill Papers, CHAR 5/56B/235.

477

Речь Жоржа Клемансо в Париже, ноябрь 1918 года, см. в Donald McCormick, The Mask of Merlin: A Critical Study of David Lloyd George (Macdonald, London, 1963), p. 143.

478

Winston S. Churchill, ‘The Scaffolding of Rhetoric’, Churchill Papers. CHAR 8/13/1–13.

479

Winston S. Churchill, Blood, Toil, Tears and Sweat: The Great Speeches, ed. David Cannadine (Penguin Books, London/New York, 2007), Introduction, p. xxii.

480

Churchill, ‘Scaffolding of Rhetoric’.

481

Churchill, Hansard, Commons Sitting, HC Deb, 23 January 1948, vol. 446, cc. 556–562.

482

Winston S. Churchill, Blood, Toil, Tears and Sweat: The Great Speeches, ed. David Cannadine (Penguin Books, London/New York, 2007), Introduction, p. xxii.

Content

Энтони МакКартен
Темные времена. Как речь, сказанная одним премьер-министром, смогла спасти миллионы жизней

Вступление

1. Палата разделилась

2. Светский прожигатель жизни

3. Падение лидера

4. Святой лис

5. Великий «диктатор»

6. Кровь, тяжелый труд, слезы и пот

7. Ситуация ухудшается

8. Страх, сомнения и внутреннее давление

9. Кризис кабинета и лидерство

10. «Мы будем драться на наших берегах»

Эпилог: по правде говоря

Благодарность

Примечания