Санаэ Лемуан

История Марго

© Анна Гайденко, перевод, 2022

© Андрей Бондаренко, оформление, 2022

© “Фантом Пресс”, издание, 2022

* * *

Моим родителям

Часть первая

1

На сцене моя мать раскрывала свою истинную сущность. Я видела, как в считаные мгновения она преображается, как между ней и зрительным залом постепенно возникает близость. Посреди представления она снимала рубашку – по-мужски непринужденно, как можно было бы снять носки. Потом приподнимала обеими руками тяжелую гриву рыжих кудрей, обнажая длинную шею и расставляя локти, чтобы подчеркнуть линию плеч. Она могла перевоплотиться в кого угодно. К зрителям своих моноспектаклей она обращалась как к старому другу. Я видела, какое воздействие она оказывает на них: они подавались вперед, широко раскрыв глаза, впивая ее всей кожей. Эту фамильярность, дающуюся ей без усилий, она переносила и в обычную жизнь. С незнакомыми людьми она была жизнерадостна и мила. Она ослепляла. Иными словами, моя мать была настоящей актрисой.

В театр она пришла еще подростком, но главную роль, после которой ее карьера пошла в гору, получила только в девяностые, когда мне едва-едва исполнилось пять. Потом начались спектакли-монологи. Постановка, сделавшая ее знаменитой, называлась “Мать” – короткая, энергичная пьеса, длившаяся час двадцать без перерыва. Действующих лиц в ней было мало: муж, жена – ее она как раз и играла, – трое их маленьких детей и отец мужа. Завершался спектакль долгой сценой, в которой мать топит детей в ванне. Ничто в образе матери как будто не предвещало такого финала, хотя вся пьеса была проникнута смутной тревогой, перемежаемой всплесками легкомысленного веселья и нежности. В детстве никто мне не говорил, что моя мать играет женщину, убивающую собственных детей, но я знала, что она и за пределами сцены часто не выходит из роли.

Дома она была для меня чужой. Мне хотелось, чтобы она превратилась в ту, кем была изначально, как будто она могла снова стать собой. Она была вывернута наизнанку, внутренней стороной напоказ. Но я предпочитала видеть ее лицевую сторону, видеть в ней мать в традиционном понимании.

Я хотела гордиться матерью, но чаще всего она меня раздражала. То, чем восхищались в ней остальные, мне казалось преувеличенным и наигранным.

– Так она же играет, – сказала Матильда, когда я ей пожаловалась.

– Но я хочу, чтобы меня трогала ее игра. Я хочу аплодировать стоя вместе со всеми.

– А какого подростка может растрогать собственная мать?

– Хорошего.

– Нам нравится, что ты не хорошая, – сказал Тео.

Тео и Матильда были ее ближайшими друзьями. Матильда, известный дизайнер, работала в театре и специализировалась на вышивке. Она подгоняла мою одежду по фигуре и шила мне платья на выход. Это она придумала костюмы для “Матери”. Тео, ее муж, был танцовщиком. Моя мать в молодости тоже занималась танцами, и поэтому они мгновенно нашли общий язык.

Со мной мать вполне продуманно держала дистанцию. Помню, как я стучалась в закрытую дверь ее комнаты. “Maman”, – звала я, думая, что она не слышит стука. В какой-то момент я перешла на Анук – в надежде, что на имя она будет отзываться охотнее. Со временем произносить “Maman” становилось все трудней, мягкость согласных входила в противоречие с отчужденностью, которую я так часто испытывала в ее обществе. Слово “Анук”, напротив, заканчивалось резким, угловатым звуком, и, выкрикивая это имя, я как будто сталкивала ее со скалы.

Ее комната была меньше моей, а в щель между хлипкой деревянной дверью и полом можно было просунуть пальцы ноги. Помню, как из-за двери раздавался ее голос, снова и снова повторявший одну и ту же реплику. “Надо было вызволить тебя из этого мрачного места и осыпать поцелуями”. Я ждала, когда она мне откроет.

Когда мы оставались вдвоем, она окидывала меня серьезным взглядом. “Нужно перерезать пуповину, – говорила она. – Ничто так не мешает, как чрезмерная привязанность”. Тогда разница между нами казалась огромной, как будто мы с ней были из разных стран и говорили каждая на своем языке. “Мать не подружка”, – постоянно повторяла она, словно пытаясь оправдать все усиливавшуюся несхожесть наших взглядов. И это была правда. Мы никогда не перешептывались в метро и не держались за руки на улице. Люди, не знавшие нас близко, считали, что мы с ней похожи и что я когда-нибудь тоже стану актрисой. Они думали, что дети наследуют такие профессии от родителей, по аналогии с молодыми писателями, которые опираются на творчество предшественников. Но мне было далеко до ее изящества, мой голос не был таким музыкальным и чарующим, и мужчины на улице не провожали меня взглядами. Она и сама не горела желанием превращать меня в свою копию. Она не научила меня ни танцам, ни актерскому мастерству. Она тщательно ухаживала за кожей и зубами, но никогда не следила за тем, чищу ли зубы я. Когда ее не было дома, я открывала шкаф и перебирала ее платья, поглаживая мягкие шелковые ткани, так непохожие на синтетику, которую носила я сама. Больше всего меня возмущало, что из нас двоих именно мне надо было соблюдать осторожность и следить за тем, что я говорю. Со временем я научилась принимать отсутствующий вид, который все ошибочно объясняли то застенчивостью, то безразличием.

И все-таки, даже когда она вызывала у меня неприязнь, я все равно самозабвенно ее любила. Каждое утро я просыпалась под скрип деревянного пола в ее комнате, потом в чайник с шумом лилась вода из крана. Я знала, что ради меня мать идет на жертвы. Я знала, что необходимость растить дочь мешала ее самореализации. Иногда в ее величавой, рослой фигуре проглядывала прежняя, юная она. В ней проявлялось что-то уязвимое, и я думала: а вдруг мы бы стали друзьями, будь мы одного возраста?

Я думала об этом, потому что мы были очень близки – как соседки по квартире. “Мы живем одни”, – говорила она притворно ласковым тоном, в котором привычно сквозило что-то жалобное. Она называла себя матерью-одиночкой, как будто вырастила меня сама, но это было не совсем так: отец у меня был, и он нас навещал.

Ее друзья, в основном коллеги-актеры, приходили к нам в гости и оставались на ночь. От их одежды несло застарелым сигаретным дымом. Они громко делились мнениями и предложениями по вопросам моего воспитания. От одного из друзей, уехавшего за границу, нам досталась кошка с длинным туловищем и густой рыжей шерстью, которая прожила у нас два года. Кошка у нас не прижилась, в руки не давалась и приходила ко мне, только когда я плакала, – терлась о мои ноги, чувствуя, что я расстроена. Прошло два года, и как-то летом она сбежала через открытое окно кухни, да так и не вернулась.

К тому времени, как я перешла в старшие классы, мы уже сменили три квартиры, из которых каждая последующая была меньше предыдущей. Перебираясь все ближе к центру Парижа, мы наконец поселились на Левом берегу. Друзья Анук не понимали, зачем жить в дорогом районе в нескольких шагах от Люксембургского сада. Они недоумевали, как ей хватило денег на такую квартиру. Они винили во всем ее буржуазных родителей. “Тебя тянет к корням”, – поддразнивали ее друзья. Но я знала, что дело не в этом. Она любила папу, а ему нравился этот округ. И однажды в конце июня именно здесь, неподалеку от нашей улицы, его другая жизнь ворвалась в нашу и навсегда ее перевернула.

Я только что сдала устный французский. Всю весну я проходила в одном и том же наряде: черные джинсы, вылинявшие в серый от многочисленных стирок, и голубая майка. Мне нравилось, как из-под тонких лямок выглядывает белое кружево лифчика. Анук в свои пятьдесят семь была великолепна. Узкие бедра, плоский живот, легкая впадинка в области пупка, прямые плечи. Все в ней было продолговатым, за исключением стоп – единственной уродливой части ее тела: красные выпирающие шишки на пальцах, крошечные ногти, которые она красила, чтобы отвлечь внимание от самих ног. У нее был такой же размер обуви, как и у меня. Ее стройные бедра без труда проскальзывали в джинсы даже в середине лета. Я всегда знала, что моя мать красива, – так говорили и ее друзья, и чужие люди, – но только в эти последние месяцы я начала понимать, насколько уникальной была эта красота. Лица большинства людей с годами оплывали, но ее черты становились все более точеными, словно в зрелом возрасте кости черепа заняли правильное положение.

Мы сидели с ней бок о бок за круглым столиком на открытой веранде кафе, напротив домов песочного цвета с узкими коваными балкончиками. В глубине улицы, за воротами сада с острыми золотыми пиками, виднелось море зелени. Близился вечер, стояла самая жаркая пора, солнечный свет отражался от бледных фасадов и падал на тротуары, пылавшие у нас под ногами, как печь. Анук, в соломенной шляпе, подставляла лучам обнаженные руки. Я сказала, что ей пора прикрыть плечи – они уже начинали пунцоветь.

Она говорила с увлечением, и мне почти не приходилось ее расспрашивать. Она рассказывала, что ставит новую пьесу на пару с другом, у которого меньше опыта, чем у нее. Она знала все нюансы работы над постановкой, начиная с написания сценария и заканчивая созданием декораций. В личной жизни она не отличалась большой организованностью, но режиссура ей удавалась хорошо. Актеры, впрочем, были еще новичками. Анук повела головой, легко хрустнув позвонками. Я вздрогнула от этого звука, на мгновение обнажившего внутреннее устройство ее тела. Она стала объяснять, как важно для нее заучивать их реплики наизусть. Ее будут больше уважать, если она сможет их поправлять, заканчивать за них фразы.

– А сколько лет актерам? – спросила я.

– Они ненамного старше тебя, – сказала она. – Только-только окончили училище. Как наступает время обеда, так они исчезают на целый час. Только представь, час на то, чтобы съесть сэндвич. Никто не остается порепетировать. Им бы твою дисциплинированность.

Я улыбнулась в ответ на комплимент.

Мимо нашего столика в сторону парка прошло несколько семейств. Больше на улице никого не было. Я развернула печенье spéculoos[1], которое принесли к кофе, но передумала есть: не хотелось набирать вес к лету. Анук еще не допила свой citron pressé[2]. Лимонная мякоть лежала на поверхности толстым слоем. Сахара она не добавляла.

На середине очередной фразы Анук неожиданно осеклась и побледнела.

– Что такое? – спросила я.

Ее взгляд был прикован к женщине, которая ходила взад-вперед по тротуару на противоположной стороне улицы и говорила, прижав к уху телефон. Женщина была мне совершенно незнакома, я не могла припомнить, чтобы когда-нибудь с ней встречалась. Она выглядела ровесницей моей матери, но не походила ни на кого из ее окружения. Строгий бежевый жакет и юбка в тон, светлые чулки и черные туфли на каблуках, темно-каштановые волосы уложены в элегантную прическу. Тонкий шарф с цветочным узором развевался при ходьбе. До нас доносился ее мелодичный голос, редкие смешки и стук каблуков по тротуару.

– Ты ее знаешь? – спросила я.

Анук шикнула на меня и опустила голову, словно почему-то хотела остаться неузнанной. Потом торопливо вытащила из кошелька банкноту в десять евро и швырнула на стол. Что, хочет уходить? Она явно колебалась, напряженно замерев на самом краешке стула.

– Ты же даже не допила, – сказала я, показывая на ее citron pressé. С запотевшего стакана на стол стекали холодные капли.

Чувства Анук обычно сразу же отражались на ее лице – брови заострялись, как стрелы, губы вытягивались в овал, даже голос становился громче. Она напитывалась энергией, врываясь прямо в огонь, и редко шла на уступки. А теперь она сидела неподвижно, плотно сжав губы, как будто это могло помочь ей обуздать свои чувства. Но что это были за чувства? Почему она так резко закрылась в себе? Она взглянула на женщину и еле заметно вздрогнула. У меня тоже пробежал холодок по коже, и я, в свою очередь, слегка поежилась.

– Идем, – сказала она, встала, в последний раз бросила взгляд на женщину и поспешно подхватила сумку. Поднимаясь из-за столика, я увидела, что женщина свернула за угол и скрылась из виду.

Мы пошли короткой дорогой, через парк. Шагали быстро и молча, обогнули фонтан и нескольких туристов, сидевших на бортике. Мои босоножки быстро покрылись тонким слоем пыли от мелкого гравия. Мы остановились только на светофоре на площади Эдмона Ростана. Я попыталась вызвать в памяти лицо этой женщины, но вспоминались лишь жакет и туфли на квадратном каблуке и то, как она размахивала свободной рукой, а также эффект, который ее появление произвело на Анук, – как удар током. Если бы не это последнее, я сочла бы ее банальной, ничем не запоминающейся, но теперь чем больше я об этом думала, тем больше мне казалось, что она держалась как важная персона, занимая своим телефонным разговором весь тротуар. Она явилась из другого мира.

Дома Анук объяснила, что женщина, которую мы видели на улице возле кафе, – это мадам Лапьер, папина жена.

Я всегда знала о существовании мадам Лапьер, но никогда с ней не встречалась. Я даже фотографий ее не видела. Я знала, что у нее двое сыновей, оба старше меня, и, наверное, мне нужно называть их сводными братьями. Я не читала, что пишут о папе в газетах. Когда его политическая карьера пошла в гору, я притворялась, что меня интересует только раздел, посвященный новостям культуры. Анук же втайне от меня прочитывала всю газету от корки до корки.

– Я сразу ее узнала, – сказала Анук, расхаживая по гостиной кругами. – Всегда ожидала, что рано или поздно наши с ней пути пересекутся, раз уж мы сюда переехали, – продолжала она тонким голосом.

В некотором смысле этому суждено было случиться, и она морально готовилась к возможной встрече, но разве не странно, что она почувствовала присутствие этой женщины мгновенно, как радар, который улавливает колебания электромагнитного поля? Люксембургский сад – это любимый парк моего отца. Неудивительно, что у него общие вкусы с женой, которая демонстрирует всем туфли от Роже Вивье.

На той женщине были такие же туфли, какие носила Катрин Денев в “Дневной красавице”.

Я поморщилась, вспомнив, что Анук как раз недавно купила задешево пару очень похожих туфель.

– Думаешь, она тоже нас узнала? – спросила я.

– Она и понятия не имеет, кто мы такие, – отрезала Анук.

Я отвернулась. В это мгновение все прояснилось, как будто я вдруг вышла из оцепенения. В отличие от мадам Лапьер и ее сыновей, которые могли открыто жить с папой и считать его своей семьей, мы были никем, невидимками. С меня словно бы содрали защитный слой, лишили меня части меня. Это обнажение было слишком неожиданным, и я поежилась, хотя в квартире было тепло. Ни одна фотография, где мы вместе с папой, не была опубликована. Если бы мадам Лапьер увидела меня на улице, она бы даже не поняла, кто я такая. Я представила, как она, одетая в шелка, торопливо проходит мимо.

В моей голове сложился четкий образ папы: вот он приходит к нам в гости и сидит на кожаном диване рядом с Анук; вот стоит у раковины и вытирает посуду; вот листает газету за обеденным столом. Одна лишь мысль о нем вызывала острое ощущение нашей близости. Я была его единственной дочерью, самым младшим его ребенком. Он был моим отцом. Но с появлением мадам Лапьер этот образ поколебался – так чужой человек, пришедший к вам в дом, завладевает вашими вещами. Я вдруг поняла, что в папиной двойной жизни мы оказались не на той стороне. Я посмотрела на Анук, которая наконец перестала ходить по комнате.

– Она такая, как ты ожидала? – спросила я.

– Я ничего не ожидала, – резко ответила Анук и поднялась к себе.

Я осталась одна. Было слышно, как соседи за стеной готовят ужин. Папина вторая жизнь ворвалась в нашу точно так же, как проникал сюда шум из чужих квартир. Но теперь структура нашего существования изменилась, отдельные элементы рассыпались по разным углам, и я, совершенно сбитая с толку, ушла в свою комнату и закрыла дверь.

Несколько часов я листала картинки в интернете. Я увеличивала на экране лицо мадам Лапьер, силясь разглядеть, не больше ли у нее морщин, чем у Анук, и не скрывают ли рукава ее жакета оплывшие и дряблые руки. Я выискивала изъяны, недостатки в ее красоте и изучала фотографии, как будто в них содержалось объяснение, почему он выбрал ее. Вплоть до этого момента я сопротивлялась искушению следить за папой и его женой. Анук считала, что если я не буду ими интересоваться, то хранить тайну будет легче. Но теперь, когда мадам Лапьер вошла в нашу жизнь, я просмотрела десятки ее фотографий, восполняя упущенное, и почувствовала, как меня переполняет прежде неведомая жадность. Слишком много всего предстояло узнать.

Мадам Лапьер была хороша собой: круглые щеки, длинные прямые волосы, темные брови над миндалевидными глазами и родинка в уголке рта, которую я издалека не заметила. С годами она стала одеваться строже и теперь носила жакеты с подплечниками и узкие юбки длиной до колена. Она происходила из известной в литературных кругах семьи: ее отец, писатель Ален Робер, был одним из так называемых immortels[3] – членов Французской академии. Этот старик с загорелым морщинистым лицом и сверкающими голубыми глазами мелькал на рекламных плакатах в метро, потому что постоянно писал очередную книгу об удручающем состоянии литературы и политики во Франции. Неудивительно, что его дочь вышла за многообещающего молодого политика, который потом стал министром культуры, – за моего отца.

В детстве мне приходила в голову странная мысль. Если Анук умрет, не удочерит ли меня мадам Лапьер? Возьмут ли они с папой меня к себе? Я проецировала на эту женщину собственную идеализированную версию матери – ласковой, нежной, заботливой. Анук учила меня презирать ее и даже запретила упоминать в доме ее имя, но наедине с собой я чувствовала необъяснимую тягу к ней. Я думала о мадам Лапьер с увлечением, граничащим с одержимостью. Я воображала, как бы она заботилась обо мне. Держала бы меня за руку, мерила бы мне температуру, когда я заболею, провожала бы меня в школу по утрам. Я воображала ее озабоченный взгляд, говоривший: Бедняжка, она потеряла мать.

А если умру я, что случится с Анук?

Чем больше я читала о мадам Лапьер, тем больше чувствовала, что интуиция меня не подвела: она оказалась скромной женщиной, не кичившейся своим происхождением. Да, она носила дорогую одежду, но она была не из тех, кто дает пространные интервью с сенсационными подробностями собственной жизни. О сыновьях она говорила с искренней любовью. Она описывала квартиру, в которую они переехали еще до их рождения, рассказывала, как они проводили лето с ее родителями в Дордони. На одной из фотографий она обнимала мальчиков с абсолютно блаженной улыбкой.

Той ночью мне впервые начали сниться сны, которые потом повторялись снова и снова. Мы с Анук плавали в бассейне без дна, и ей нужно было выбраться из воды. “Я должна отсюда вылезти”, – повторяла она, но подтянуться на руках у нее не получалось. Я подставила ей плечи. Она встала на них сначала одной ногой, потом другой и выбралась из бассейна. А я утонула.

2

Последние недели августа я помню с совершенно сюрреалистичной точностью. Помню, какую еду мы ели и какую музыку слушали, как жар тротуара просачивался сквозь подошвы моих босоножек, как тихо было в спящем августовском городе. Все наши знакомые уехали на лето.

Пыльный, неподвижный от зноя воздух в Париже становился грязнее обычного и резал глаза. На улице мне приходилось щуриться, потому что я постоянно забывала солнечные очки. Вентилятор гонял туда-сюда по квартире теплый воздух, и мы обтирались полотенцами. Открывали окно – ни дуновения. Выход за границы физического комфорта делал нас раздражительными. Я не понимала, как жители тропических стран вообще друг друга терпят.

В нашей квартире было два этажа. Второй, где размещались спальни, напоминал чердак – наклонные потолки, толстые брусья под ними. Спальни разделяла просторная ванная комната, выложенная черно-белой плиткой. В ней стояла ванна на когтистых ножках-лапах, а на стене висело старое зеркало. Мне нравилось видеть свое мутное отражение в поцарапанном серебре. В холодные месяцы, когда Анук экономила на отоплении, я представляла, что наш дом – это санаторий в Альпах, а я – больная туберкулезом пациентка.

Встав ногами на ее кровать и выглянув в окно, я видела весь наш район, тянувшийся от Люксембургского сада до площади Монжа. Мы называли его “наш пустырь”, потому что дорога до любой станции метро занимала пятнадцать минут. Мы ходили пешком, а папа приезжал к нам на машине.

Месяц назад совсем молодой умерла американская певица с длинными жгутами угольно-черных волос, и из радио лился ее низкий голос, обволакивая нас, хотя мы понимали далеко не все слова.

Моя лучшая подруга Жюльет уехала из города до сентября, и я почти все лето проводила в одиночестве. Недели перетекали одна в другую. Мы с Жюльет говорили по телефону и обменивались электронными письмами, в пылких, длинных и витиеватых выражениях описывая, как у нас прошел день. Она рассказывала о бабушке, больной раком, и о дедушке, который каждое утро сбегал из дома, чтобы позвонить своей любовнице из деревенской табачной лавки, где он покупал газеты. Жюльет никогда не видела моего отца, но знала, кто он такой. И тем не менее я не могла решиться рассказать ей о нашей встрече с мадам Лапьер. Вместо этого я рассказывала о фильмах, которые ходила смотреть одна, и о том, как проводила дни у фонтана в Люксембургском саду, наблюдая за кудрявым парнем-студентом старше себя. Я ждала, что он меня заметит, но для него я была слишком маленькой.

Социальная иерархия в моем лицее была определена раз и навсегда, и очень немногие могли похвастаться привилегией встречаться с кем хотят. Мы с Жюльет в число этих немногих не входили. К внешности это имело очень отдаленное отношение, потому что положение даже тех девушек, которые в одночасье расцветали, нисколько не менялось – они оставались непопулярными. Я думала, уж не уродина ли я. Я знала, что до красоты Анук мне далеко, но было интересно, так ли уж я непримечательна и есть ли во мне хоть немного ее света.

Несмотря на все то, что я писала Жюльет, на самом деле я вовсе не торчала в Люксембургском саду, надеясь, что тот парень обратит на меня внимание. Этим летом я практически туда не ходила, хотя там было очень тихо и безлюдно: в городе почти никого не осталось. Я боялась снова увидеть мадам Лапьер и избегала появляться около сада, в шестом округе. Вдруг она посмотрит на меня и что-то в моем лице меня выдаст? Вдруг я увижу ее вдвоем с папой?

Я сидела дома, читала, обмахивалась газетами, сохраняла фотографии мадам Лапьер и ее сыновей в папке под названием “другие”. Я ждала, что Анук снова заговорит о ней, но та как будто сознательно вычеркнула из памяти этот день. Меня бесило, что она живет дальше как ни в чем не бывало и даже не думает о нашей встрече с мадам Лапьер.

В утро своего семнадцатилетия я проснулась как от толчка. Раньше мне казалось, что это будет очень важный момент: я стану на год ближе к совершеннолетию, и всего год останется до окончания школы. Я потянулась под тонкой простыней. Мы ничего не планировали на этот день, и он обещал оказаться таким же пустым и унылым, как и все остальное лето.

Мы с Анук отмечали дни рождения без особого энтузиазма. Когда наступала моя очередь, я с самого утра вручала ей какой-нибудь небольшой подарок и говорила: “Joyeux anniversaire”[4], чтобы сразу со всем этим покончить. Во время празднований я чувствовала себя неловко – может быть, потому, что она не научила меня получать от них удовольствие.

Я бродила по квартире. Было ясно, что Анук уже встала. В раковине стояла ее грязная чашка, а ванна была мокрой – она приняла душ. Я слышала, как она разучивает слова у себя в комнате, но это был мой день рождения, и я хотела, чтобы она уделила внимание мне. Я постучалась к ней и громко позвала ее по имени. Она никак не отреагировала.

Меня вдруг охватили мрачные и противоречивые чувства.

Наконец дверь распахнулась, и я, вздрогнув, отступила назад. Кожа моей матери сияла. В это мгновение я возненавидела ее за то, что она не научила меня лучше ухаживать за собой. Кремами она со мной тоже не делилась.

– Ты же знаешь, что я работаю, – сказала она. Это прозвучало резко, но она злилась не так сильно, как я ожидала. – Что тебе нужно?

– Чтобы ты говорила потише, – ответила я. – Я пытаюсь читать.

Она помедлила с ответом, придерживая рукой дверь. Потом ее напряженные плечи расслабились, и она улыбнулась.

– У тебя же день рождения, – сказала она, как будто только что вспомнила об этом. – С днем рождения, дорогая. Сейчас сварю тебе горячего шоколада.

В такую жару я бы предпочла холодные хлопья, но это был ее единственный и традиционный способ побаловать меня в день рождения. Она растопила порезанный на кусочки горький шоколад, добавив молока и немного сливок, и поставила чашку передо мной на стол.

– Ты стала на год умней, – сказала она, наблюдая за тем, как я ем.

Я окунула в горячий шоколад кусочек тоста с маслом. На поверхности появились соленые кружочки жира.

– Что ты хочешь в подарок? – спросила она.

Я отложила тост, вытерла пальцы и сделала вид, что раздумываю над ее вопросом, но ответ уже вертелся у меня на языке.

– Я хочу, чтобы мадам Лапьер узнала о нашем существовании, а еще я хочу, чтобы он бросил ее и жил с нами. – Я говорила спокойно, надеясь, что мои слова прозвучат беспечно, как будто мне все равно.

Она закатила глаза.

– Вечно ты требуешь невозможного. Твой отец никогда не будет жить с нами.

– Но, может, если она узнает о нас, то бросит его, и ему придется переехать к нам.

– Я уверена, что кое-что она и так знает.

– Ты же говорила, она и понятия о нас не имеет.

– Конкретно о нас – нет, но она умная женщина. Я бы не стала держать ее за дуру.

Анук с нервным смешком запустила пальцы в волосы. Я вгляделась в нее внимательней.

– Ты надеялась, что когда-нибудь мы с ней столкнемся.

– Она знает, – повторила Анук, не обращая на меня внимания.

– Почему ты так уверена?

Ее убежденность меня потрясла. Я ей почти поверила, но у меня возникло ощущение, что к этому выводу ее подтолкнула одна лишь наша короткая встреча с мадам Лапьер и что значение этой встречи она обдумала давным-давно. Анук пристально смотрела на меня из-за кухонной стойки.

– Да и вообще, с чего ты взяла, что она захочет его бросить?

Я сделала глоток, и горячая вязкая жидкость встала комом в горле. Вымоченный в шоколаде хлеб превратился в папье-маше.

– И с чего ты взяла, что я захочу, чтобы он жил с нами? – спросила Анук.

Она ушла в гостиную и уселась в кресло. Я видела ее краем глаза. Она поставила стопы на массажер для ног – папин подарок – и включила его. Прибор ожил и загудел, и по ее ногам побежали мягкие волны вибрации. Она настроила массажер на самый низкий режим.

– Я не всерьез, – сказала я, и прозвучало это так, будто я оправдываюсь.

– Позволь я тебе кое-что скажу. Твой отец и мадам Лапьер уже много лет не были близки. Они спят в разных кроватях. Это брак по расчету. У них платонические отношения.

– Откуда ты знаешь?

– Что?

– Что он с ней не спит?

Анук засмеялась в своей привычной театральной манере и переключила режим на массажере.

– Ты права, Марго, – сказала она уже мягче. – Мы ничего о них не знаем. Мы не знаем, как выглядят их отношения изнутри. Невозможно судить о чужой интимной жизни со стороны. Впрочем, едят и устраивают стирку они вместе.

Она закрыла глаза. Ее широкая рубашка спускалась ниже бедер, но, когда стопы подпрыгивали от толчков массажера, я видела темные промельки у нее между ног.

– Ты этого не знаешь, – сказала Анук, – но твой отец не любит перемен. Он бы не смог взять на себя ответственность, если бы мы внезапно вторглись в другие сферы его жизни.

– Это же абсурдно, – сказала я, тряхнув головой, и отодвинула чашку с шоколадом. У меня пропал аппетит. Я пыталась подобрать слова, чтобы переубедить мать, но ничего не шло на ум.

– О господи, не делай такие большие глаза. Ты что, плакать собралась? Как же он тебя избаловал, что ты плачешь по малейшему поводу.

Анук говорила так, будто я не ее дочь. К моим щекам и шее прилила жаркая кровь.

– Почему ты ведешь себя так жестоко? Да еще и в мой день рождения.

– Не драматизируй.

– Мне просто жаль, что мы не живем с ним.

– Ты все время хочешь, чтобы последнее слово оставалось за тобой. А сейчас ты, наверное, хочешь жить еще и с ней.

Анук нарочно не называла ее по имени – мадам Лапьер или Клэр, – хотя оно было ей прекрасно известно. Иногда она говорила la dame, эта женщина.

Она выключила массажер и вернулась на кухню.

– Однажды утром ты спустишься вниз, а меня здесь не будет. И тогда тебе уже не придется делить его со мной. Но не жди, что он сюда переедет. Ты будешь завтракать в одиночестве, а он будет навещать тебя, когда ему удобно.

Ничто не могло напугать меня сильней, чем возможность потерять мать, и все же я ощутила какой-то пульсирующий трепет, когда она произносила эти слова. Если бы она меня бросила, у меня бы появилась очевидная причина винить ее, а не это смутное чувство неудовлетворенности. Я мучительно пыталась придумать, чем ее задеть.

– Да, – сказала я, – может, я бы и ушла жить к ним. Она, наверное, стала бы лучшей матерью, чем ты. Ты никогда не была мне хорошей матерью.

– Разве существуют хорошие матери?

– В школе меня дразнили грязнулей.

– Вечно тебе есть дело до того, что подумают другие.

– Ты забывала меня искупать.

– Дети многое запоминают неправильно, и им нельзя верить на слово.

– Ты со мной месяцами не разговаривала.

Она отвернулась. Я не была уверена, правда это или нет, но мне смутно помнилось, как тяготило меня лет в шесть-семь ее молчание, словно само мое присутствие глубоко оскорбляло ее.

– Чего ты хочешь? – спросила она, как будто смысл моих слов наконец дошел до нее. – Как это я воспитала дочь, которая жалуется, которая недовольна тем, что имеет, которая не видит преимуществ своего положения?

Ее широко раскрытые глаза блестели. Она приблизилась ко мне.

– Я выкормила тебя, – сказала она. – Я поила тебя молоком вот отсюда.

Она ткнула себя в маленькие груди, болтавшиеся под рубашкой. Я представила себе ее втянутый левый сосок. Было ли ей трудно кормить меня этой грудью и всегда ли ее сосок выглядел так?

Я молчала. Мне, конечно, было стыдно, но я не хотела признавать свою неправоту. Я не знала, как перед ней извиниться. Я хотела только сказать, что мне не хватает отца и что я хочу видеть его чаще.

Некоторое время мы только молча смотрели друг на друга. Потом Анук подошла ближе, села за стол и взяла мою ладонь в свою. От этого прикосновения по моей руке разлилась волна ужаса и тепла.

Когда Анук отправляла меня в летний лагерь, где никто ничего обо мне не знал, я притворялась, что отец живет с нами. Мы с моими новыми друзьями пили горячий шоколад, окуная в него хлеб, пока тот не размокал и не разваливался, и я придумывала себе другую жизнь. Мой папа – преподаватель, который разбрасывает бумаги по всей квартире. Он бизнесмен, который путешествует по всему миру. Он безработный лентяй, который даже не в состоянии содержать семью.

– Разве ты не хочешь состариться вместе с ним? – спросила я.

Она покачала головой.

– Опять ты со своими сказками. Наедине с собой никто не бывает счастлив.

– Это неправда, – сказала я. – Взять вот тебя. Ты всегда выглядишь счастливой.

– Это только твоя интерпретация.

Ее глаза сверкнули, и она выпустила мою руку.

3

В последний раз я видела папу через неделю после дня рождения. В тот день я проснулась раньше Анук, зашла к ней в комнату и встала на пороге, разглядывая ее спящую. Она лежала ко мне спиной, укрывшись белой простыней. Я знала, что ткань скрывает изящные ноги и тонкие голени, хотя с моего места они выглядели как вздувшиеся вены на руке, как бесформенные трубы. Она почти всегда вставала раньше меня, но прошлой ночью легла за полночь. Я позвала ее по имени, и, услышав мой голос, она повернулась ко мне, открыла глаза и несколько мгновений смотрела на меня пустым взглядом, как будто не узнавая.

Потом она улыбнулась.

– Ты так выросла, – сказала она.

Я заметила, что перед сном она забыла смыть тени для век – зеленую пудру, от которой ее веки казались пористыми.

– В твоем возрасте я училась в школе-пансионе, – напомнила мне она. – Делала себе сэндвичи с горчицей и майонезом и ждала писем от матери.

Но письма все не приходили, поэтому она ела и набирала вес. Она ела спагетти за себя и за подругу, потому что все остальные девочки следили за фигурой. Их аппетит удовлетворяли письма от родителей, приходившие как раз во время еды.

Брат, который на два года старше ее и с которым они были очень дружны в детстве, окончил школу годом раньше и теперь учился на доктора в Лионе. Он был слишком занят, чтобы приезжать во время ее каникул, и поэтому она часто возвращалась в пустой дом.

Летом перед выпускным классом она проглотила все таблетки, какие смогла найти в материнском шкафчике.

– Потом я сразу вызвала рвоту, – сказала она, – и отключилась посреди бела дня прямо на полу у себя в комнате. Когда на следующее утро я очнулась, жизнь продолжалась как обычно. Мать так ни о чем и не узнала. Мы с ней давно уже отдалились друг от друга, но в тот момент ее безразличие потрясло меня особенно сильно. Как она могла не заметить, что это был крик о помощи? Разве ей не показалось странным, что я проспала двадцать часов подряд? Но нет, мы просто сели есть тосты и пить кофе, как и всякая приличная семья.

О таблетках я слышала впервые. Я вгляделась в лицо Анук в поисках ответа.

– Ты действительно хотела покончить с собой? – спросила я.

– Я так думала.

Ее ответ меня поразил. Она всегда тщательно за собой следила, и казалось, что она наслаждается жизнью. Я попыталась представить ее такой, какой она была в моем возрасте, – не такой жизнерадостной, не умеющей владеть собой. Это оказалось трудно.

– Мне надо было пойти к психотерапевту, – сказала Анук, – но вместо этого я стала актрисой.

Я ощутила в животе слабый толчок боли. Мне инстинктивно захотелось заглушить ее голос в голове. Она рассказывает мне все это, чтобы оправдаться за то, что была мне плохой матерью? И что за урок она хочет мне преподать?

– Почему она так поступала с тобой? – спросила я.

– Моя мать? – Анук помолчала немного и потерла виски. – Давай подумаем. Может быть, потому, что ей было все равно, или она была поглощена собой, или несчастлива в браке.

Я поняла намек: тебе повезло больше, чем мне.

Анук вытащила из-под головы подушку и прислонила к стене. Ее медно-рыжие волосы вились вокруг шеи и сияли, не то что мои, каштановые и прямые. Лиловые вены на руках и морщинки в уголках глаз и рта выдавали ее возраст. Кожа была не такой упругой, как у меня, но более нежной. Мое лицо было гладким и блестело под струей горячего воздуха, которую выплевывал в нашу сторону вентилятор.

– Я иду вниз, – объявила я, закрыла за собой дверь и спустилась по лестнице.

Несколько друзей Анук остались у нас ночевать. Они заняли два дивана. Я с ужасом думала о том, что придется за ними убирать. Они ели нашу еду, и полотенца после них оставались влажными. Иногда они прятали бычки за подушками дивана. Я как-то видела, что они налили воды в бутылку из-под водки, – можно подумать, мы бы ни о чем не догадались, увидев, что наутро она замерзла. “Поумерь свой снобизм, – повторяла Анук. – У многих из них сезонная работа, и им не так повезло, как нам”. Тео и Матильда были совсем другими. Они были все равно что часть семьи; они готовили, помогали нам прибираться и предпочитали ночевать у себя дома, даже если для этого им приходилось очень поздно возвращаться на такси.

Утренние лучи протискивались сквозь опущенные жалюзи в гостиной, разрисовывая ее желтыми полосками. Я прошла на кухню и остановилась у раковины. Окно было приоткрыто, и прохладный ветерок обдувал мое лицо. Я ждала, пока все проснутся и разъедутся. Через час должен был появиться папа.

К его приезду наша квартира опустела. Анук была наверху и говорила по телефону с братом-кардиологом, который теперь жил в Страсбурге с женой, а я ждала на кухне. Я услышала, как в замке звякнули его ключи, как в прихожей раздались его шаги. Наконец-то он пришел, и от предвкушения встречи у меня кружилась голова. Я представляла, как он разувается и ставит портфель на стул. Я ждала, когда же он пройдет по коридору и обнаружит меня.

Как только он появился на пороге, волна эйфории поднялась у меня внутри и разлилась по телу. Я дотронулась до шеи, чтобы охладить пальцами красные пятна. Улыбаясь, он подошел ко мне. Я так и осталась сидеть за столом, и он поцеловал меня в обе щеки. Я сделала вид, что мне все равно, как будто это было нашим обычным утренним ритуалом, но скрыть радостное возбуждение, которое охватывало меня при каждой нашей встрече, было трудно. Стоило ему войти в квартиру, и я тут же бросала все, чем бы ни занималась, – и чтение, и учебу. Я отвлекалась на шуршание его шнурков, на шелест его пальто или куртки и больше не могла ни на чем сосредоточиться.

Папа стоял передо мной – среднего роста, на полдюйма выше Анук, плотный, широкогрудый, но не то чтобы толстый. У него были ровные квадратные зубы и крупный нос с похожими на пещеры широкими ноздрями, а кожа от многолетнего курения приобрела землистый оттенок, хотя курить он бросил задолго до моего рождения. Волос в этих впечатляющего размера ноздрях не было. Светлые ореховые глаза желтоватого оттенка напоминали мои. Матильда однажды назвала его в традиционном смысле привлекательным – в тридцать с небольшим, когда он встретил Анук, женщины постоянно обращали на него внимание. Я думала, что тут дело не столько во внешности, сколько в том, как он умел себя подать – он очень тщательно следил за собой. Полная противоположность неряшливости. Сегодня он надел отглаженную хлопковую рубашку и заправил ее в темно-синие брюки. Я восхищалась тем, как элегантно он всегда выглядит и как чисто бреется – даже в выходные, на тот случай, если придется бежать в офис.

Прямоугольный стол в нашей узкой кухне был придвинут длинной стороной к стене. Возле стола стояли два стула и еще один – с торца. Мы с папой сели бок о бок, глядя в белую стену. Мне не нравилось смотреть ему в лицо, когда он говорил.

– С днем рождения, – сказал папа и вытащил из-под стола подарок.

Он держал его в руках, когда вошел, а я и не заметила. Я поблагодарила его. В день рождения он позвонил мне поздно вечером, после ужина. Я проверяла телефон каждый час в ожидании звонка – боялась, что он забыл, потому что знала, как сильно он расстроится, и в то же время надеялась, что он не позвонит, и тогда я смогу целиком предаться грусти, позволю своей злости обрести четкие очертания, почувствую укол мрачного удовлетворения. Он плохой отец. Может, это Анук напомнила ему в последнюю минуту. Он звонил мне каждый год, а иногда мы встречались, но чаще он бывал занят на работе.

Я развернула подарок. Это была книга одного современного философа.

– Я услышал по радио увлекательное интервью с автором, – сказал папа, – и сразу подумал о тебе. Он рассказывал о культурных различиях. Ты умная. Я знаю, что тебе понравится.

Я пролистала книгу, сделав вид, что прочитала пару фраз то здесь, то там. От папы пахло мылом. Мы не виделись уже несколько недель. Его тонкие каштановые волосы прилипли ко лбу, как будто он только что снял свитер.

– Как прошел день рождения? – спросил он.

– Хорошо. – Я отложила книгу. – Ты думал обо мне?

– Конечно. – Папа нахмурился, словно испугавшись, что я не шучу. – Ты спрашиваешь, потому что я не провел этот день с тобой?

Я посмотрела на его руки. Они лежали перед ним на столе, там, куда обычно ставят тарелку. Он коротко стриг ногти, а кожа у него была гладкой и бледной, хотя в юности ему приходилось водить грузовики, таскать ящики с вином и помогать матери рыхлить овощные грядки. Но это было давно. С тех пор его руки касались бумаг, книг, микрофонов, кожаной ручки портфеля.

– Нет, – сказала я, – я не расстроилась.

– Это хорошо.

Я сложила салфетки в ровную стопку на столе.

– Можно я тебе кое-что скажу? – спросила я, не глядя на него.

– Конечно, Марго.

У меня екнуло в животе. Вообще я не собиралась ему ничего рассказывать, но не успела еще раз подумать и уже открыла рот.

– Я видела ее на днях. Твою жену Клэр.

Только что сама мысль о том, чтобы произнести эти слова, казалась захватывающей, но теперь я начала нервничать. Я сама не знала, чего хочу от него.

Папа напрягся. Его шея чуть дернулась, но потом он овладел собой.

– И где это было? – спросил он.

– Около Люксембургского сада. Мы сидели в кафе и увидели ее на улице.

Я скрестила ноги под стулом, водя босыми пальцами по холодной плитке.

– Вы были с мамой?

– Это она ее узнала. Я и не представляла, как она выглядит.

Папа отвернулся. Его молчание меня смущало, и я рискнула продолжить.

– Мы сразу ушли оттуда, – сказала я.

К моему изумлению, он взял мои ладони в свои, и я вздрогнула от прикосновения его теплой и по-старушечьи тонкой кожи.

– Твоя мама расстроилась?

– Не очень. Не переживай, – добавила я, – она нас вряд ли видела.

– Даже если бы и видела, она бы вас не узнала.

Я помолчала немного, тщательно обдумывая, что сказать. В квартире было тихо. Анук закончила говорить по телефону и вот-вот должна была появиться.

– Ты ни разу не проговорился о нас? – спросила я.

Папа покачал головой.

– Все совсем не так. Я не стыжусь вас. У меня нет ощущения, будто я скрываю от всех тебя и твою мать.

– Правда?

Я изучала его лицо, пытаясь понять, правда это или нет, но расшифровать его выражение было непросто. Он был искусным лжецом. Анук намекала, что мадам Лапьер подозревала своего мужа в неверности, и в глубине души я невольно верила ей.

– Ты когда-нибудь расскажешь ей о нас? – спросила я.

Он проигнорировал мой вопрос и вместо ответа сказал, что станет полегче, когда я окончу школу, когда стану взрослой.

Имел ли он в виду, что как взрослая женщина я сольюсь с окружающими его мужчинами и женщинами, стану просто одной из участниц деловой встречи и, может, однажды буду даже организовывать вместе с ним очередную кампанию? А как молодая девушка я сильно выделяюсь? По-видимому, он думал, что все это скоро закончится – не сама тайна нашей семьи, а необходимость прилагать огромные усилия, чтобы ее скрывать.

– Я никак не могла перестать думать о ней, – прервала его я. – Увидев ее тогда, я поняла, что ничего о ней не знаю.

– А что ты хочешь узнать?

– Я бы ей понравилась?

– Да, – ответил он слишком поспешно.

– А она мне?

– В конце концов, да. – Он улыбнулся.

– А что в ней мне понравилось бы?

Он расслабился и заговорил мягко. Я поняла, что при встрече с мадам Лапьер, в отличие от Анук, нелегко увидеть, какая она на самом деле. Ее внутренняя сила скрыта от чужих глаз. С первого взгляда большинство людей считают ее застенчивой. Дважды, когда у нее начинались схватки, она сама приезжала в больницу. Она прекрасно готовит. Мне бы понравилась ее еда. Упрямства Анук ей недостает. Она более гибкая.

Его слова прокатывались эхом по тесной кухне. Я с трудом понимала их смысл. Где же был он, когда у нее начались схватки? Добрее ли она, чем Анук? Почему он выбрал женщину, настолько не похожую на мою мать? Захотела бы она вообще иметь со мной дело? Все эти вопросы крутились у меня в голове, но я не могла произнести их вслух. Я старалась совместить его описание с воспоминаниями о той женщине на улице. Я отметила, что он сравнивает ее с Анук. Видно, он не мог подумать об одной из них, не вспомнив другую. Я с детства знала, что он женат, но теперь мне казалось, что он меня предал, как будто я неожиданно обнаружила, что у него роман на стороне. Как звучит ее голос, когда она рядом? Сидят ли они на диване перед телевизором, соприкасаясь ногами? Их сыновья, которые уже жили отдельно, интересовали меня в меньшей степени. Один из них был женат и жил в Брюсселе, а второй учился в университете в Лондоне. Я слушала в оцепенении, и внезапно меня поразило, что интуиция подвела мою мать: она считала, что они с мадам Лапьер поженились по расчету и что в их браке нет и следа любви, а на самом деле их отношения оказались намного ближе к тем, которые связывали с папой ее саму.

– Ты любишь их обеих? – спросила я, поражаясь собственной наглости.

Он с трудом сглотнул, будто я предложила ему съесть кучку рыбьих костей. Я видела, что ему больно.

– Больше всего я люблю своих детей, – сказал он.

Мы услышали шаги Анук на лестнице и замолчали, ожидая ее появления. Она вошла на кухню и подняла брови. Едва ли она могла уловить хоть слово из нашего разговора, и все-таки я густо покраснела. Она поцеловала папу и пригладила его волосы.

– Bonjour, ma chérie[5], – сказал он, поднялся с места и начал готовить завтрак.

Нарезанный хлеб поджаривался в тостере, на плите закипал кофе в гейзерной кофеварке, на тарелке таяло масло. Для Анук предназначался ванильный йогурт. Она села за стол, даже не взглянув на еду. Ей вообще было неинтересно есть дома. Готовить для других изредка приходилось, однако необходимости идти в магазин за продуктами она стремилась избежать любой ценой. Но когда мы ели в ресторане, она первой заказывала стейк с фуа-гра, не задумываясь о том, что ей или мне нужно следить за весом. Она уничтожала все, что ей приносили, с большим аппетитом и зачастую съедала десерт в одиночку. Я подтолкнула к ней тост, она отщипнула от него кусочек и принялась крошить пальцами.

Папа ел с огромным наслаждением. Он густо намазывал хлеб маслом, заполняя воздушные пустоты и распределяя масло по всему ломтику до самых краев. Откусывая большие куски и работая всей челюстью, он быстро прикончил половину багета. Родители кормили его пастой, рисом и дешевым мясом. В детстве он ел вчерашний хлеб, макая его в какао “Несквик”, и я решила, что именно поэтому он предпочитает хлеб зачерствевший и неподжаренный.

Он родился в маленьком городке на севере Франции, где небо было серее, чем парижская зима. Его родители упорно работали, чтобы обеспечить детям хорошее образование в ближайшем крупном городе. Потом он выиграл конкурс на стипендию и поступил в парижский университет, чтобы изучать литературу. Он был самым младшим на курсе, кто сдал l’agrégation[6]. Несколько лет он преподавал литературу, а потом с благословения тестя ушел в политику.

Папа так и не стал здесь своим, и это проявлялось в мелочах. Хоть он и прожил в Париже уже несколько десятков лет, настоящего парижанина из него не вышло. Я видела это по его одежде. Он разбирался в брендах, но предпочитал классику и с двадцати лет покупал носки и белье одной и той же марки. Он хотел стать la crème de la crème[7], но при этом пытался доказать, что достоин своего положения, а надо было принимать его как должное, как сделал бы местный житель. Он хвастался знакомством со значительными людьми и никогда не ходил в новые рестораны – только в те, которые работали уже не первый год и удостоились одобрения критиков. Свое происхождение он компенсировал, подтрунивая над парижанами, но при этом посмеивался и над родным городом, и казалось, что он чужой и там и тут. Я думала, что наша с Анук квартира – единственное место, где ему комфортно и где он становится собой.

Мадам Лапьер происходила из очень образованной семьи, принадлежавшей к высшему обществу. Всю свою жизнь она прожила в шестнадцатом округе, возле Пасси, и я мучительно пыталась представить в этих местах папу. Я воображала, как он сидит на краешке кожаного дивана или постоянно смотрит в окно, мечтая оказаться где-нибудь подальше оттуда.

Я почувствовала облегчение, когда узнала, что он родом не из Парижа. Этим он отличался от всех нас. То, что он вырвался из глухой провинции, придавало ему героизма, хотя некоторые критики утверждали, что из-за своего происхождения он консервативен и мыслит ограниченно. Я не понимала, что именно это значит. Я со страхом думала о том, что с ним станет, если все это исчезнет, если он перестанет считаться la crème de la crème, если его больше не будут приглашать на важные вечеринки, если он уже не сможет позволить себе обед в брассери “Липп”. Я видела, что его глаза загораются от восторга, стоит нам заговорить о Люксембургском саде, и что его восхищение граничит с наивностью. Мне повезло с карьерой, говорил он, и я знаю, что все это может исчезнуть в мгновение ока, но в таком случае я смогу вернуться к прежней простой жизни.

Впервые он приехал в Париж с сестрой, родителями и двумя тетками. У них была такая маленькая машина, что ему пришлось сидеть в багажнике, прижавшись коленями к заднему стеклу. Сестра пряталась в юбках тетки, которая начинала молиться всякий раз, когда на дороге появлялся грохочущий грузовик. Она думала, что любая машина, едущая навстречу, обязательно в них врежется. Париж по сравнению с его родным городом, где насчитывалось всего пять тысяч жителей, был просто гигантским.

Семья, в которой родилась Анук, разительно отличалась от его собственной. Она выросла в богатом городке Ле-Везине под Парижем, ходила в школу-пансион, а летние каникулы проводила в Сен-Тропе, катаясь на мотоцикле с друзьями, причем иногда не надевала на эти прогулки ничего, кроме обуви. Выйдя на пенсию, ее родители переехали в красивый домик в Бургундии. Мы виделись с ними в лучшем случае раз в год. У папы же с его родителями были очень близкие отношения.

На первый взгляд мои мать и отец казались полными противоположностями. Она без труда осваивалась в любом городе и в любой стране. Для нее было важнее уметь как следует накладывать макияж, чем учиться водить машину. Ее не заботило, что думают о ней другие, и она не пыталась угодить всем и каждому. Он, напротив, был не настолько уверен в себе и, когда чувствовал угрозу, замыкался и становился молчаливым, а губы его сжимались в тонкую линию. Его взгляды и в личной жизни, и в политике стали либеральнее под влиянием Анук. Большинство ее друзей были социалистами, и она обычно голосовала за левоцентристов.

Я знала, что они все еще занимаются любовью. Иногда они исчезали на час-другой в ее комнате. Однажды я постучалась к ней, чтобы кое-что спросить, и она довольно долго не открывала. Когда же дверь наконец распахнулась, Анук стояла завернутая в полотенце, раскрасневшаяся и ненакрашенная, волосы были убраны назад, влажные пряди заправлены за уши.

В такие выходные, когда мы завтракали с папой, мне даже начинало казаться, что мы живем вместе. Мы просыпались в одной и той же квартире, спускались по лестнице и приступали к этому ежедневному ритуалу.

– Ты уже думала о том, куда пойдешь в следующем году? – спросил папа.

В старших классах я выбрала престижное направление scientifique[8] – главным образом из-за него, а не потому что мне так уж нравилась программа. Математику я ненавидела.

– Не знаю пока. Думала подавать в Институт политических исследований.

– Les sciences politiques[9]. – Судя по его тону, он был доволен. – Идешь по моим стопам?

– Ей просто нравится делать вид, что она не моя дочь, – сказала Анук, поворачиваясь к нему.

– Ты говоришь так только потому, что я не хочу творческую профессию.

– Это прекрасный институт, – сказал папа, – и ты не обязана изучать политологию. Как насчет социологии или права? Зимой тебе придется составлять портфолио и готовиться к письменным экзаменам.

– Она думает, что ты будешь платить за ее обучение, – сказала Анук.

Хотя это было произнесено шутливым тоном, меня разозлили ее слова.

– Я могу получить стипендию.

Папа допил кофе и с довольным видом оглядел кухню. Анук редко пользовалась дорогими кастрюлями и сковородками, которые он накупил ей за эти годы. Она со студенческих лет предпочитала готовить на одной и той же поцарапанной сковородке.

– А где бы ты хотела жить, если бы могла выбрать любой район в Париже? – спросил меня папа.

– На Правом берегу.

– Там очень тесные улочки, я это не люблю. А разве тебе не нравится жить рядом с парком?

– Если бы я жила в одиннадцатом или девятнадцатом округе, у меня было бы побольше пространства.

– Тебе не кажется, что и здесь пространства вполне достаточно? – вклинилась Анук.

– Здесь неплохо, – сказала я. Я знала, что папа помогает нам платить за аренду.

– Когда ты была маленькой, Марго, ты хотела стать архитектором, – сказал он. – Ты часами рисовала дома.

Я слушала его и вспоминала, что представляла, как мы живем в этих домах втроем.

– Ты была помешана на идее центра, – продолжал он. – Ты рисовала нас в разных комнатах в зависимости от того, какой у каждого внутренний центр – не географическая середина дома, а пространство, подходящее для души его обитателя. Нам предназначались те комнаты, которые лучше всего отражали наши характеры.

– В твоем случае это была кухня, – сказала я и улыбнулась ему. – Просторная кухня с самым лучшим оборудованием.

– Да-да, я должен был стать шеф-поваром.

– А где был мой центр? – спросила Анук.

– В пустой комнате с зеркалами от пола до потолка, – невозмутимо ответила я.

– Хочешь сказать, что у меня нарциссизм?

– Ты любишь смотреть на себя, когда репетируешь.

– А твой центр где был, Марго? – спросил папа.

– Не помню.

– А где бы он был сейчас?

– Я не могу представить свой центр.

– Попробуй.

Я окинула взглядом кухню, потом гостиную с балконом, на котором мы с Анук в теплое время года подставляли ноги солнцу и ждали, когда в конце улицы появится папа. Балкон был нейтральной территорией, где я могла побыть отдельно от отца и матери, но не расставаться с ними. Я как будто оказывалась на краю света, на границе между улицей и жизнью с Анук.

– Балкон, – сказала я им. – Он между квартирой и улицей.

– Чистилище, – сказала Анук.

– Сквозь стеклянные двери видно, что происходит внутри, – сказал папа. – Моя дочь – вуайеристка.

– Через балконы в дом залезают воры и убийцы, – подхватила Анук.

– Ты слышишь зов пустоты, – сказал он, – и эта пустота тебя манит. Ты хочешь узнать, каково это – летать.

– Или умереть, – мрачно отозвалась Анук.

Мы засмеялись. Я собрала наши тарелки, отнесла их к кухонной стойке, набрала в раковину горячей воды и замочила посуду. Остатки еды всплыли на поверхность. Папа повязал вокруг пояса белый фартук и закатал рукава. Он всегда мыл посуду, когда приходил к нам. Анук осталась на кухне с ним. Я извинилась и ушла к себе в комнату, захватив книгу, которую он подарил мне на день рождения. Я поставила ее на полку к остальным книгам, легла на узкую кровать и широко раскинула руки и ноги, так что они свесились вниз. Я не собиралась поступать в Институт политических исследований, это просто было первое, что пришло мне в голову, когда папа спросил, потому что я знала, что его такой ответ впечатлит.

Пару часов спустя, когда я пошла на кухню налить себе воды, папа и Анук были в гостиной. Они сидели на диване и смотрели шоу о путешествиях. Окна были распахнуты настежь, и экран телевизора бликовал от солнечного света поздним утром, но то ли они ничего не замечали, то ли их это не смущало. Он положил ее ноги себе на колени и массировал пальцы. Ей нравилось, когда поглаживают ее стопы.

Кухня была вылизана. Папа даже вытер и убрал все наши тарелки. Я высунулась из окна. На улице было влажно, и сырой воздух горчил, как шерсть вымокшего под дождем животного. Собиралась гроза. Небо вдалеке темнело от огромных туч.

Я вернулась к себе в комнату, легла на кровать и уставилась в потолок. Полчаса спустя начался дождь. Я включила ноутбук и стала смотреть передачу про студентов, которые устраивали самосожжение в знак протеста. Больше всего мне было не по себе от того, что они не всегда умирали. Иногда их сердца продолжали биться, хотя кожа плавилась в огне. Какие же ярость и отчаяние надо испытывать, чтобы себя поджечь? Я даже представить не могла настолько сильную боль. Похоже ли это на сдирание кожи, на то, как очищают яблоко, снимая с него броню? Как быстро можно сорвать этот защитный слой, уничтожить кожу, и останутся мышцы, опутанные кровеносными сосудами? Именно такой иногда казалась мне Анук – ярко-алый глянцевый клубок органов.

Папа ушел вскоре после полудня. Когда он завязывал шнурки, я спросила, скоро ли мы увидимся.

– Пока не знаю, милая, – сказал он.

Я смотрела на тонкие черные волоски, покрывающие его щиколотки. Я знала, что он занятой человек. Моя злость расцвела и угасла быстрее, чем тают на коже снежинки. Долго злиться на него я не могла. Я ждала в прихожей, когда он наденет куртку. Он поцеловал меня в обе щеки, ненадолго положив руку мне на плечо, потом взял портфель и вышел.

Вечером мы ужинали у Тео и Матильды. Они жили в девятнадцатом округе, возле парка Бельвиль. Мы с Анук вышли из метро, поднялись на холм и двинулись по улице вдоль парка. Мы молчали, думая каждая о своем, и мне казалось, что Анук чем-то озабочена – ей было несвойственно так долго не заговаривать со мной, когда мы шли куда-то вдвоем. Улицы круто поднимались вверх, парк утопал в темной листве – укромный, потаенный уголок, совершенно не похожий на роскошный Люксембургский сад, чьи железные ворота с заостренными пиками были видны издалека.

Когда мы подошли к нужному дому, Анук обрела привычную энергичность. Она набрала код, с усилием толкнула дверь и еле-еле удержала ее, чтобы я могла просочиться внутрь следом за ней.

Дверь в квартиру была не заперта, и мы вошли без стука. Анук направилась на кухню, я за ней. Матильда готовила заправку для салата. Я увидела, как моя мать отковыривает корочку киша, остывавшего в форме для выпекания. Стоило ей попасть на чужую кухню, она никогда не могла удержаться и пробовала горячую, ароматную, еще нетронутую еду. Она первой отламывала хрустящий краешек пирога. Единственное окно на кухне было у плиты. Я подошла к нему и стала смотреть вниз, на крышки мусорных баков во дворе.

Матильда попросила меня попробовать заправку и сказать, не нужно ли добавить еще соли или масла, но все, конечно, было идеально – хоть пей прямо из чашки. Она добавляла секретный ингредиент – чайную ложку майонеза. Тео накрывал на стол в другой комнате.

Мы приходили к ним на ужин по воскресеньям, а летом даже чаще, когда дни уже не были так плотно расписаны, мне не нужно было готовиться к экзаменам и небо оставалось светлым до позднего вечера. Я вспоминала, как в детстве наблюдала за взрослыми, сидящими за столом перед пустыми тарелками и пьющими вино, а потом засыпала на диване под одеялами, которые Матильда сшила сама. Я слушала, как Анук говорит с друзьями о папе, просит у них совета, спрашивает, справедливо ли, по их мнению, то или это, и чувствовала, что наша семья тяготит Матильду и Тео. Они очень любили нас и всячески поддерживали, но они были единственными людьми в нашем кругу, кто знал о папе.

Мне казалось, что Матильда потакает Анук. Она держалась с моей матерью очень уклончиво – может, боялась обидеть ее, если скажет то, что думает на самом деле. Хотя она никогда не осуждала папу в открытую, но высказывалась о нем очень сдержанно, и я решила, что она не одобряет выбор Анук. Это потому, что она его не знает, рассуждала я сама с собой. Тео был склонен молча слушать, а не давать советы, предпочитая просто наблюдать со стороны. Может, они не считали себя вправе судить, а может, уже когда-то пытались переделать Анук и потерпели неудачу. “Ты свободнее, чем тебе кажется”, – сказала ей однажды Матильда, и Анук на это ответила, что ей нравится, насколько наша семья отличается от других, более традиционных. Я не поверила ей ни на секунду.

Наша жизнь могла показаться самой обычной. Как и большинство семей, иногда мы не разговаривали за едой. Нам случалось быть раздраженными и подавленными в обществе друг друга. Когда приходил папа, я часто бывала не в духе, потому что мне его не хватало, но после еды ускользала к себе, чтобы почитать или побыть в одиночестве. Мне хотелось отвесить Анук пощечину за то, что она слишком громко жует. Звук, с которым она сдувала отмершие частички кожи с пяток, когда чистила их пемзой над ванной, приводил меня в бешенство. Когда я говорю “мы”, я подразумеваю нас с ней вдвоем.

И потом, в нашей жизни было ожидание, превратившееся в рутину. Неделю за неделей я ждала его, ненавидела его за то, что он ушел, задавалась вопросом, любит ли он нас, скучала по нему, считала его лучшим из людей, потому что каждый час, проведенный с ним, был драгоценен. Так мы и жили – в бесконечном предвкушении встречи.

По утрам, когда Анук спала допоздна, я выходила на балкон и смотрела на улицу. Тротуар был так далеко внизу, что я не могла разглядеть трещины на нем. Я наблюдала за людьми, шагавшими торопливо, не поднимая головы. Я представляла сотни мужчин и женщин, которые тоже ведут двойную жизнь. Нас было очень много – детей тех, кто живет на две семьи, и мы мечтали оказаться по другую сторону барьера.

Когда я снова проснулась посреди ночи – после встречи с мадам Лапьер это повторялось постоянно, – моя кожа была влажной и холодной, и мне отчаянно хотелось перебраться на ту сторону, сделать так, чтобы не соприкасающиеся сферы наших жизней столкнулись. Я лежала в постели не шевелясь, мечтая вырваться из бесконечной рутины. Я чувствовала, как пульсирует внутри и будоражит меня это безумное желание.

4

Я стояла с бокалом шампанского в руке, прислонившись к стене, и наблюдала за Анук, которая лавировала в толпе в поисках друзей. Спектакль прошел не слишком удачно, и актеры не спешили выходить из гримерок. Мне не терпелось попасть домой.

Анук хотела, чтобы я ходила на такие вечеринки вместе с ней. Она думала, что мне понравится, что знакомства с новыми людьми расширят мой кругозор. Она хотела, чтобы я научилась свободно держаться с посторонними. Ее беспокоило, что у меня только одна подруга, Жюльет, и она считала, что все время сидеть в одиночестве вредно. “Что это за скучающий вид?” – сердито шипела она. Но мне не было скучно. Я просто уставала, и иногда мне приходилось щипать себя за бедро, чтобы не отключаться. Я думала только о том, что сейчас вернусь домой, лягу в постель и спрячусь под одеялом от гула голосов. Люди редко заговаривали со мной, и сама я не стремилась поддерживать беседу, предпочитая стоять в углу, не на виду. Иногда актеры постарше начинали со мной флиртовать, но, узнав, что я дочь Анук, поспешно отходили. Я потягивала шампанское, наслаждаясь тем, как колючие пузырьки лопаются на языке. Актеры вышли из вращающихся дверей, толпа качнулась к ним, и вскоре раздались громкие восклицания, свист и аплодисменты.

Я почувствовала, что позади меня кто-то есть, – у стены, как и я, стоял мужчина и наблюдал за актерами издалека. Высокий, с русыми, почти золотистыми волосами, такими длинными, что он заправлял их за уши. Голубые джинсы, темная рубашка, рукава закатаны до локтей. Я подумала, что ему, должно быть, за сорок, хотя я не слишком хорошо умела определять возраст.

Он заметил мой взгляд.

– Умно, – сказал он, кивая на мое шампанское. – Вы успели взять бокал до того, как сюда спустилась вся толпа.

Стола, за которым разливали напитки, уже не было видно из-за спин.

– После спектакля людям захотелось пить, – сказала я, внимательно разглядывая его.

Красивое лицо, нос с легкой горбинкой, голубые глаза. Руки он спрятал глубоко в карманы джинсов. Наверное, он заговорил со мной из жалости, потому что я выглядела одинокой.

Он спросил, почему я здесь.

– Я пришла с матерью, – сказала я, указывая на Анук. – Она актриса.

– И прекрасная актриса. Анук Лув.

Получается, он ее знает. Я ждала, что сейчас он или уйдет, или попросит оказать ему услугу.

– Ваша мать была восходящей звездой, когда я начинал свою журналистскую карьеру.

Он так это сказал, будто больше она не звезда, и я ощутила болезненный укол в сердце.

Он назвался Давидом Перреном. Я сразу вспомнила это имя. Он писал длинные биографические очерки о людях творческих профессий, и я не сомневалась, что Анук была бы рада, если бы он написал о ней. Я подумала, что надо ему намекнуть, спросить, видел ли он ее последние спектакли, сказать, что за это время она изменилась, ее работы стали более зрелыми, и что хотя в них теперь меньше внешнего блеска, чем в те годы, когда она была танцовщицей, она по-прежнему играет хорошо, даже лучше, чем раньше. Но я промолчала, чувствуя изнеможение от одной только мысли о том, что придется осыпать ее похвалами. Я не хотела говорить о ней.

Давид спросил, понравилась ли мне пьеса. Я сказала ему правду – что я считаю ее натянутой и претенциозной. Мне не понравилась ироническая дистанция, которую актеры так стремились подчеркнуть, – ни нарочито искусственные интонации и жесты, ни отсутствующее выражение, с которым произносилось большинство реплик. Мне нужны были эмоции, я хотела почувствовать связь с актерами, хотела, чтобы меня тронула их игра. Мне нужно было, чтобы спектакль пригвоздил меня к креслу, чтобы я до самого конца не отрывалась от происходящего и не хотела уходить. А тут я встала сразу же, как только наш ряд начал пустеть.

– Она лишена аутентичности, – прибавила я, изо всех сил стараясь придумать что-нибудь такое, что бы произвело впечатление на Давида, и упомянула выставку дадаистов в Центре Помпиду. – Они пытались сделать дадаистскую вещь, антипьесу, но им не хватило ни энергии, ни политического импульса, ни изобретательности дадаизма.

Его, кажется, изумило мое сравнение.

– Об этом я не думал, – сказал он, – но понимаю, что вы имеете в виду. Вы хотите, чтобы персонажи открыто выражали свои эмоции.

– Вы будете писать рецензию? – наконец спросила я и почувствовала себя глупо.

– Вообще-то не собирался, но теперь, может, и напишу. Меня заинтересовала ваша параллель с дадаизмом. Я случайно услышал, как кто-то из актеров говорил об автоматическом письме, и в любом случае планирую сходить на выставку в Центр Помпиду.

– Там представлена выдающаяся коллекция, – сказала я, тщательно подбирая слова в попытке продемонстрировать, что разбираюсь в теме.

– Вы говорите как студент-искусствовед.

Я покраснела.

– Правда? Я еще учусь в школе.

Он всмотрелся в мое лицо.

– Я думал, вы старше, – сказал он, помолчав немного.

Я вдруг почувствовала неловкость, вспомнив, что вокруг люди. Анук может нас увидеть, хотя это и неважно.

– Я заканчиваю в этом году.

– Я не знал, что у Анук Лув такая взрослая дочь.

– Она редко говорит обо мне.

– От ее игры веет одиночеством. Мне и в голову не приходило, что у нее могут быть дети.

– А сколько лет вы бы мне дали?

– Двадцать с небольшим.

– Наверное, это из-за роста.

Я была высокой, как мать, и людям часто казалось, что я старше.

Уголки его губ приподнялись в мягкой улыбке.

– В некоторых ролях ваша мать преображалась кардинально, – сказал он.

Я была уверена, что он имеет в виду “Мать”, пьесу о женщине, которая убивает своих детей, – после этой роли карьера Анук пошла в гору и ее имя стало известным за пределами парижского экспериментального театра. Я знала, что эта роль требовала от нее большого труда, потому что она проводила весь спектакль на сцене, уходя только на пару минут, чтобы переодеться.

– Она относится к работе серьезно, – сказала я. – Иногда так вживается в роль, что продолжает играть даже дома. И я вижу, что она не может выбраться из головы своей героини.

– Как это?

Я немного подумала.

– Как будто остаешься с чужим человеком, – сказала я. – Такое же ощущение, как когда краем глаза наблюдаешь за незнакомцем, расхаживающим по твоему дому.

– Наверное, от такого бывает не по себе.

– Да я уже привыкла.

– Вы ею восхищаетесь, – сказал он. Его голос звучал уверенно. – Я это вижу.

– Я ее уважаю, но не хочу быть на нее похожей, – поспешно отозвалась я.

– Это нормально. Вы не хотите быть на нее похожей, потому что она ваша мать.

От улыбки в уголках его глаз залегли складки. Я допила шампанское. Когда Анук пила алкоголь, это было естественно, а мне каждый глоток давался через силу. Мне нравились губы Давида. Они были широкими и слишком яркими для мужчины.

– Могу я сказать вам кое-что по секрету? – спросил он и наклонился ко мне. – Часто, встречая детей знаменитых актеров, я поражаюсь, насколько они обыкновенные. Они или не так красивы, как их родители, или меркнут на их фоне, или в них просто нет искры. Правда, в редких случаях они бывают очень похожими на родителей. Сами они могут этого не осознавать, но в них есть та же незаурядность, то же сияние, которое сразу выделяет их в толпе. Например, Шарлотта Генсбур не отличается классической красотой, и все-таки от нее глаз не отвести.

Давид пристально смотрел на меня. Я ощутила внезапное желание понравиться ему.

– Вы хотите сказать, что я не отличаюсь классической красотой? – спросила я, почти не чувствуя, как шевелятся мои губы.

Он улыбнулся и слегка качнул головой.

– Вы красивы, как и ваша мать, но не настолько ослепительной и грозной красотой. Совсем как Шарлотта.

Мне показалось, что земля уходит у меня из-под ног. Анук вроде была где-то рядом, но, оглядевшись, я ее не увидела.

– Вижу, вы на короткой ноге с Генсбурами, – сказала я игривым тоном и покраснела, но мне было все равно.

Давид рассмеялся.

– Я хотел сделать вам комплимент, но только смутил вас.

– Вы меня не смутили.

Я заправила прядь волос за ухо.

– Ваш отец тоже актер? – спросил он, оглядывая толпу.

Мой затылок уперся в стену.

– Нет, – сказала я.

– Я был бы не прочь познакомиться с человеком, который женат на знаменитой Анук Лув.

– Мои родители не женаты.

Давид медленно кивнул.

– Я так и думал, что ваша мать не верит в брак. Сейчас ведь принято не жениться, да?

Я была рада, что он истолковал мои слова именно так и не пришел к более очевидному выводу, что мой отец уже женат на другой женщине.

– Я не знаю, что сейчас принято. Я не ищу себе мужа.

Давид засмеялся.

– Вы слишком молоды, чтобы об этом думать. Знаете, я помню, когда прогремела “Мать”, многие стали обсуждать личную жизнь вашей матери. Ходили слухи. Но не помню, чтобы слышал что-то про вас. Она говорила всем, что у нее никого нет.

Интересно, что именно ему известно и какие слухи он имеет в виду.

– Может быть, я плохо помню, – сказал он.

В том году папа перестал преподавать. Он три раза видел Анук в “Матери”. Тогда он еще мог появиться на публике, не вызвав переполох.

– Откуда вы столько знаете о моей матери?

– Тогда все о ней узнали. Она стала сенсацией. Мы всегда поражались, почему на мероприятиях она появляется одна. Видимо, ваш отец ведет очень закрытый образ жизни.

Я заметила, что Давид как бы невзначай высказывает разные предположения и ждет, как я отреагирую. Шампанское ударило мне в голову. Его вопросы взволновали меня. Я хотела рассказать ему кое-что, чего он не знал, хотела, чтобы весь наш мир разошелся по швам. Какое удовольствие – утаивать информацию, которую стремится получить собеседник.

Я загадочно улыбнулась и сказала, что для публичной персоны мой отец ведет на удивление закрытый образ жизни.

Как только эти слова сорвались у меня с языка, я ужаснулась. То, что несколько мгновений назад представлялось мне умным ходом, теперь показалось безрассудством. Я перестала дышать, надеясь вдохнуть свои слова обратно.

Лицо Давида напряглось, он переступил с ноги на ногу, но через мгновение к нему вернулась прежняя безмятежность. Я чувствовала, что он обдумывает мои слова в свете нового открытия. Вокруг звучали громкие разговоры – гости были пьяны и оживленно общались, – но теперь голоса отодвинулись на задний план, и нас словно окутала тишина.

Я увидела, что Анук говорит с режиссером. Скоро она будет меня искать. Нужно идти к ней.

Давид вытащил из кармана карточку и протянул мне.

– Если захотите поговорить, – сказал он. – Надеюсь, наши пути еще пересекутся, мадемуазель Лув.

Я смотрела ему вслед, и пальцы моих ног обволакивало мягким теплом. Чувство было таким, будто сидишь у окна, солнечный луч застает тебя врасплох и ты ощущаешь, как становится жарче, пока он скользит по коже и ненадолго согревает ее.

5

Мне не терпелось увидеть Жюльет после летней разлуки. В первый учебный день я ждала ее за воротами лицея. Нам предстояло отучиться полдня, узнать новое расписание и встретиться с классным руководителем. Жюльет, в джинсовой юбке и черной футболке, появилась на другой стороне улицы. Она помахала мне и ускорила шаг, ее босоножки на низком каблуке громко застучали по тротуару.

Мы обнялись и долго стояли не шевелясь. Я уткнулась лицом в ее волосы. Издалека они казались густыми и волнистыми, но на самом деле были легкими и воздушными. Они пахли свежестью, молоком и ванилью – со времен нашего знакомства она неизменно пользовалась одним и тем же шампунем.

– У меня столько новостей, – сказала она. Нос и щеки у нее загорели, на лбу появились новые веснушки.

– Как ты ухитрилась загореть в Бретани? – спросила я. Регион, где жили ее родители, славился тем, что летом там всегда пасмурно и холодно.

– Дождь шел почти каждый день, – сказала она. – Но солнце все равно светит, хоть и сквозь облака. Так и загораешь незаметно, и к тому же я не пользовалась солнцезащитным кремом.

Она пожала плечами, явно довольная цветом своего лица.

– Я скучала по тебе, – сказала я. Интересно, видит ли она, что я похудела на два килограмма?

Мы с Жюльет подружились, когда только пришли в лицей, нам тогда было по пятнадцать лет. Мы обе были новенькие. Не то чтобы наше общение длилось долго – по большому счету, только два года, но нам казалось, что мы знаем друг друга всю жизнь. Мы сразу сблизились так тесно, будто дружили с самого детства.

Она жила одна в маленькой квартире-студии. Ее родители уехали из Парижа год назад, когда отец устроился начальником молочного производства в сельской части Бретани, а Жюльет решила остаться здесь, чтобы не уходить из школы. В городе, куда переехали ее родители, были только начальная и средняя школа, и ей пришлось бы тратить около часа на дорогу в приличный лицей, хотя я подозревала, что дело тут скорее в Париже и нашей дружбе, нежели в учебе.

Несколько раз в месяц я ночевала у нее, и мы оставались вдвоем, без родителей. Мы готовили ужин, менялись одеждой, делали уроки, по очереди мылись в узкой душевой кабине и проводили вместе столько времени, что Анук перестала спрашивать, когда я вернусь домой, если я говорила, что собираюсь к Жюльет.

Анук обещала матери Жюльет, что будет за нами присматривать, но ни разу не побывала в той квартире. Иногда я думала, что Жюльет, наверное, одиноко, что она скучает по родителям и сестре, хотя чаще завидовала ее свободе. Она вступила во взрослую жизнь раньше меня. Хоть я и лишилась девственности на полгода раньше, она первой испытала оргазм во время секса. Но больше всего я завидовала ее отношениям с матерью. “Maman”, – говорила она мягко, и тон ее становился еще ласковее. В моем же голосе во время редких разговоров с Анук, напротив, проскальзывали резкие нотки, потому что она звонила не для того, чтобы мило поболтать или поинтересоваться моим самочувствием. Она звонила сообщить, что я опять не сделала что-нибудь важное – забыла выключить свет, забыла, как быть хорошей дочерью. Я знала, что мать Жюльет не одобряет подход Анук к моему воспитанию, и, когда мы с ней виделись, она стремилась окружить меня заботой, как закармливают изголодавшегося ребенка.

В некотором смысле Жюльет, по-видимому, меньше зависела от своей матери, чем я – от своей, и все же мне казалось, что они ближе друг к другу, чем мы с Анук. Ее мать приезжала в Париж на три-четыре дня и работала удаленно на кухне, надев очки и поставив на небольшой стол ноутбук. Она спала в одной кровати с дочерью – больше спать было негде, разве что на полу, – там же спала и я, когда оставалась у Жюльет с ночевкой. Ее мать держалась скромно. Она ставила чемодан вертикально в углу комнаты, косметичку хранила на нем, а туфли аккуратно оставляла у входа. Однажды я заглянула к Жюльет, чтобы передать ей домашнее задание, и увидела ее мать в ночной рубашке, и этот момент – худощавая фигура, скрытая под тонкой старой сорочкой, в которой она собиралась спать, – показался мне невыносимо интимным. Как-то раз я заглянула в ее косметичку и нашла там только увлажняющий крем, зубную щетку и пасту. Она не пользовалась духами и обходилась без макияжа. Ее женственность проявлялась разве что в жесте, которым она завязывала волосы, чтобы они не лезли в лицо.

Она приезжала как минимум раз в месяц и присылала Жюльет печенье, шоколад, чай и шампунь, как будто хотела избавить ее от необходимости заходить во “Франпри” по дороге из школы. Я восхищалась независимостью и взрослостью своей подруги – она была аккуратна, содержала квартиру в чистоте, даже вытирала раковину после того, как я почищу зубы, а время от времени еще и отмывала белые известковые потеки в душевой кабине.

Мы с Жюльет торопливо вошли в холл, чтобы посмотреть расписание, вывешенное на стене. Я все лето с ужасом ждала, когда начнется учеба, но с Жюльет все казалось не таким ужасным. Естественные науки нам не давались, и хотя учились мы старательно, но все же по математике и по физике-химии лучшими бывали редко. К счастью, мы учились в одном классе. Физику-химию у нас опять должна была вести мадам Рулле, которая имела привычку раздавать проверенные тесты в порядке возрастания оценки. Тем, у кого было ниже десяти баллов из двадцати, тесты просто швыряли на парту. Остальным бережно отдавали в руки. Получить больше пятнадцати у нее было практически невозможно. Она любила говорить, что наши работы – это просто merde[10] и что если мы будем продолжать в том же духе, то завалим экзамены и останемся на второй год. Но у нас даже не было времени долго переживать унижение. Оно не стоило того, чтобы тратить на него силы, нас ждали новые контрольные, к которым надо было готовиться, а весной по субботам мы должны были сдавать пробные экзамены.

Мы с любопытством ждали занятий с новым учителем философии, месье Х. Мы слышали, что он молодой, чуть за тридцать, и что он несколько лет преподавал в Америке.

Вышло так, что философия как раз была первым уроком на следующий день. Месье Х. опоздал на пять минут, но, казалось, его это не смутило и он даже не слишком торопился. Уверенными движениями он вывел на доске свою фамилию, как будто мы не могли ее прочесть, заглянув в распечатанное расписание, и только после этого повернулся, чтобы поприветствовать нас.

– Добро пожаловать на первое занятие по философии, – сказал он.

Тон его был доброжелательным, улыбка – приятной. Темно-синий костюм подчеркивал белизну рубашки с расстегнутыми верхними пуговицами. Галстук он не надел. Он был долговяз, как подросток, и казался моложе своих лет. Я почувствовала, как все девочки в нашем классе оживились. Он сел на край стола, свесив одну ногу и поставив вторую на стул.

– Его съедят заживо, – прошептала мне на ухо Жюльет.

– Интересно, а имя у него какое? – отозвалась я.

Месье Х. взглянул на меня. Я покраснела, опустила голову и занесла ручку над голубыми строчками тетради, готовясь записывать.

– Отложите пока что ручки, – сказал он. – Сегодня мы с вами поговорим о понятии пространства. О том, что мы о нем знаем, и о том, как оно на нас влияет.

Он сделал паузу и слез со стола.

– Кроме того, мы порассуждаем о границах. О том, как мы проводим границы и какие виды границ существуют – как физических, так и воображаемых. Какие возникают проблемы, когда речь идет о границах?

В классе повисло молчание. Месье Х. повторил вопрос. Один мальчик с задних парт поднял руку.

– Все зависит от того, кто устанавливает эти границы. И от того, мешают ли эти границы кому-то другому.

– Именно, – сказал месье Х. – В первую очередь нам надо определить, что такое личное пространство и что значит уважать чужое пространство. Потому что когда мы больше всего склонны проводить границы?

– Когда боимся, – ответил все тот же мальчик.

– Да, когда мы чувствуем угрозу и пытаемся защитить себя, когда хотим что-то упорядочить, когда чего-то не понимаем, когда сталкиваемся с неизвестным. Один из способов осмыслить неизвестное – это отнести его к какой-нибудь категории и установить правила, так ведь? Мы хотим заключить неизвестное в рамки, классифицировать его, сделать своим. Но я забегаю вперед. – Он умолк и внимательно оглядел нас. – Я хотел бы начать с малого – с упражнения. Вам придется встать.

Мы переглянулись, не зная, действительно ли нам надо вставать.

– Давайте-давайте, пора немного размяться. Выйдите из-за парт, – сказал месье Х. – Нужно, чтобы никакая часть вашего тела не соприкасалась ни со стулом, ни со столом, ни с сумкой.

Заскрежетали стулья. Мы задвинули их под парты и встали сзади.

– Теперь закройте глаза.

Мы закрыли глаза. В классе было светло, и я изо всех сил старалась не размыкать веки. Все молчали. Мы ждали, пока мсье Х. заговорит.

Он велел нам мысленно нарисовать вокруг себя новое пространство.

– Представьте себе его углы и границы, будь то или осязаемые препятствия, или более эфемерные, как линия горизонта, или же просто пределы поля зрения. Начните наполнять это пространство содержанием. Это может быть что угодно. Дом, одна из комнат этого здания, собор. Подумайте о деталях.

Перед закрытыми глазами плавали цветные пятна. Сначала я не видела ничего, кроме темно-оранжевого цвета, давящего на веки. “А где твой центр?” – спросил тогда папа, чтобы я назвала место в нашем доме, которое ощущала своим.

Постепенно картинка начала проступать. Я представила горизонт и небо с густеющими облаками. Город вдалеке и церковь, окруженную домами. Зеленые поля, простирающиеся во все стороны. Я находилась в старом доме. Пол покрывал слой бурой пыли.

– Есть ли в вашем пространстве еще кто-нибудь, кроме вас? – спросил месье Х.

Я увидела на кухне человека, склонившегося над раковиной. На этой кухне собиралась вся семья. На стенах висели старые фотографии, на которых были запечатлены свадьбы и рождения детей, в углу стоял телевизор, длинный стол накрывала клеенка. Человек стоял ко мне спиной, и я не видела его лица, но догадывалась, что он молод, по сильным движениям ныряющих в раковину рук. Пол в длинном коридоре скрипел под ногами. В этот коридор выходили закрытые двери, за которыми скрывались спальни с деревянными кроватями и шкафами, а в самом конце – ванная комната с плесенью на плитке и аптечкой, забитой просроченным аспирином.

Я вернулась на кухню. Я почти не чувствовала школьного пола под ногами. Человек у раковины закончил мыть посуду. Он поставил последнюю тарелку на сушилку и обернулся. С его рук капала вода, превращая слипшиеся волоски в темные штрихи. Он искал глазами полотенце. Это был папа в своем центре, сияющий здоровьем, стройнее и намного моложе себя нынешнего. Таким я представляла себе дом, в котором он вырос. Никто не рассказывал мне об этом доме, я никогда не видела фотографий, но теперь, закрыв глаза, ясно представила его себе. Кружевные занавески на окнах и цветы, высаженные на узкой полоске земли между домом и дорогой.

Месье Х. прервал молчание, велел нам открыть глаза и сесть. Он дал нам десять минут, чтобы написать текст на основе этого упражнения.

– Опишите процесс визуализации пространства, – сказал он.

Что мы увидели сначала? Какие границы задали? Какие детали отметили? Были ли в нашем пространстве участки, тянувшиеся до бесконечности? Он записал эти вопросы на доске.

– Давайте, – сказал он. – Возьмите ручки и приступайте.

Мы с Жюльет переглянулись. Разве мы не должны изучать Канта или Гоббса? Как будто прочитав эти мысли, месье Х. успокоил нас.

– На следующей неделе вы будете читать Декарта, но прежде, чем заставлять ваши умы работать, мне хочется их расшевелить.

Мы склонились над тетрадями, а он продолжал писать на доске. “Сенсорное восприятие против интеллектуального. Осознанность. Негативное и позитивное пространство”.

После двух уроков философии у меня был английский, у Жюльет – немецкий, а потом у нас обеих – перерыв на обед, история-география и два урока математики. Занятия шли одно за другим с пятиминутными переменами. Учеба закончилась в пять. Мы с Жюльет вышли на улицу и посмотрели на “Шез Альбер” – кафе напротив лицея. Оно негласно считалось местом, где бывают старшие ученики, и теперь, перейдя в выпускной класс, мы тоже могли туда пойти. Я заметила в окнах знакомые лица. Столики были почти все заняты, посетители заказывали кофе, на первой неделе никто еще не начал учиться всерьез. Что я буду делать на следующий год? Я никак не могла представить себя в будущем. Съеду ли я из нашей квартиры, если останусь в Париже? Буду ли действительно поступать в Институт политических исследований? После уроков с месье Х. во мне проснулось желание заняться чем-нибудь другим – может быть, связанным с текстами. Хотела бы я быть как Жюльет. Она-то всегда знала, что хочет быть кинорежиссером. Она хотела творить и каждый день, как губка, впитывала все, что видела вокруг.

– Пошли ко мне, – сказала Жюльет, прерывая мои размышления.

Я облегченно вздохнула и двинулась за ней к метро. Я уже представляла, как мы преодолеваем несколько лестничных пролетов с неровными ступеньками и, запыхавшись, поднимаемся наверх, как пахнет свежевыстиранное белье на деревянной сушилке, как вечерний свет пятнами ложится на ее кровать. Мы будем сидеть на этой кровати с тарелками пасты и разговаривать часами.

Формируют ли нас пространства, в которых мы существуем? Наша квартира целиком состояла из границ, и, когда приходил папа, каждая стена укрывала нас, пряча от чужих взглядов и оберегая наше личное пространство. Эти границы существовали всю мою жизнь, и я всегда уважала их. Вне дома было сложнее. Последние три года мы перестали вместе ходить в рестораны – и папа, и Анук были уже слишком известны. Тем самым область наших возможностей со временем сузилась, и пространство, в котором мы могли перемещаться свободно, съежилось до нашей квартиры – центра моего мира.

Жюльет большую часть времени проводила у себя дома одна, без родителей, но это был ее собственный выбор. Я заметила, что она не напрашивается ко мне в гости. Она приняла как данность то, что мы всегда ночуем у нее. Может быть, она чувствовала эту мою жажду существовать в других пространствах, мгновенную непринужденность, с которой я занимала левую половину ее кровати, ходила после нее в душ, делила с ней ее неизменный завтрак. Мне нравилось бывать у нее, нравилось, что меня принимают в ее доме как подругу и как дочь, что я становлюсь частью другого мира. У Жюльет мне казалось, что в мои легкие попадает больше воздуха, тяжесть в ногах и руках постепенно проходит и я становлюсь невесомой, отрываюсь от земли и наконец могу дышать.

6

Несколько лет назад, поздней осенью, папа повез меня в далекий приморский городок на побережье Нормандии. Это Анук решила, что нам надо провести выходные вдвоем – пора отцу побыть с дочерью; у нее самой и в субботу, и в воскресенье были репетиции. Я собрала вещи за несколько дней до отъезда и в назначенное время ждала у дверей, а услышав, как к дому подъезжает его машина, бросилась вниз по лестнице.

Мы проехали через опустевший город. Было сыро и не по-осеннему тепло. Недалеко от берега виднелось несколько домов, к причалу были пришвартованы лодки. Пляж шел извилистой линией вдоль берега, от города его отделяла каменная стена со ступеньками с каждой стороны. Мы готовились к дождю и ветру и приехали в непромокаемых куртках и сапогах. Был отлив, и над пляжем висела уходящая вдаль белая дымка. Мы так ни разу и не подошли к самой воде.

Папа забронировал на две ночи номера в роскошном отеле в получасе езды от города. Это был старый особняк, переделанный в спа-центр, и в местном ресторане работал chef étoilé[11]. Люди приезжали сюда на массаж и обертывания водорослями.

В вестибюле нам подали чай с лимоном и вербеной. Женщина за стойкой узнала папу и любезно поприветствовала нас.

– Значит, вы его крестница, – сказала она, явно довольная тем, что запомнила деталь его личной жизни. – Он говорил мне о вас. Я зарезервировала два смежных номера с кроватью “кинг-сайз” для мадемуазель.

Папа широко улыбнулся ей. У меня самой щеки онемели от улыбки. Я последовала за женщиной вверх по ступенькам с ковровой дорожкой, папа – за мной.

Я спросила, часто ли он сюда приезжает. Когда-то давно он привозил в этот отель свою маму, сказал он. У нее болели ноги, а от морской воды ей становилось лучше. Я никогда не видела бабушку. Она умерла, когда я была еще слишком маленькой, чтобы спрашивать о ней. Анук рассказывала мне о папином детстве. Его мать была простой, доброй и великодушной женщиной. Она знала о его отношениях с Анук и относилась к той с уважением и délicatesse[12], хотя и переживала, как бы необходимость жить на две семьи не оказалась для ее старшего сына слишком мучительной. Она-то представляла, что его жизнь будет открытой и честной.

Днем мы вернулись в город и припарковались недалеко от пляжа. Мокрый песок, похожий на слипшуюся грязь, простирался на сотни метров. Вдалеке я видела океан – темно-синий, с кружевом белой пены, сливающийся с небом. Мы пошли вдоль каменной стены.

Несколько месяцев назад его назначили министром культуры, и с тех пор он перестал говорить о работе. Раньше ему нравилось рассказывать мне о литературных фестивалях, об авторах, которых я могла знать, о том, как его раздражают коллеги, которые не отвечают на электронные письма по выходным. Но теперь, когда я спрашивала, как у него дела, он все время отвечал одно и то же. “Ça va, ça va”, – повторял он, все в порядке. Из его попыток успокоить меня было ясно, что ему приходится труднее, чем раньше, его работа стала более ответственной. Я воображала, как он сидит у себя в кабинете в Пале-Руаяль, и старалась представить, чем он занимается каждый день.

Прежде мне казалось, что папина карьера все время идет в гору, что он упорно стремится все выше и выше. В последнее время он как будто утратил уверенность – или, может, больше не мог позволить себе откровенность. Я вслушивалась в каждое его слово и прощупывала почву новым вопросом всякий раз, как в разговоре наступало затишье. Я хотела, чтобы он знал, что мне интересна его жизнь, что он может поговорить со мной. Больше всего я любила, когда темп его речи ускорялся, – это свидетельствовало о волнении, готовом вот-вот прорваться наружу. Он говорил, что ему нравится рассказывать мне о работе, потому что я понимаю ее сложность. Однажды он сказал, что я умнее большинства моих сверстников и что хорошо бы стажеры, которые приходят к нему сразу после университета, были так же проницательны, как его дочь. Я вспоминала эти похвалы, когда папа прятался в скорлупу молчания. Зато когда он рассказывал мне что-нибудь, я сияла от гордости, и точно такой же блеск появлялся и в его глазах.

Мы были на пляже одни. Поднялся ветер, и я спрятала руки в карманы. Мы шли молча, но я чувствовала, что он готовится что-то сказать мне. Он откашлялся и мягко заговорил.

– Когда ты родилась, твоя мама пошла в mairie[13], чтобы зарегистрировать тебя как свою дочь. Я с ней не пошел. Мы решили, что лучше в твоем свидетельстве о рождении не будет моей фамилии.

Я прокручивала его слова в голове. Папа встревоженно ждал моей реакции, но для меня это не было новостью. Я давным-давно знала, что его фамилия не указана в моем свидетельстве о рождении. Я подслушала, как Матильда и Анук говорили об этом поздно вечером, думая, что я уже сплю. Звуки их голосов поднимались по лестнице и доносились через приоткрытую дверь. Анук жалела, что не заставила его тогда пойти с ней, и они с Матильдой спорили об этом.

– Но ты мой отец, – в конце концов сказала я.

– Конечно, ma chérie, но поскольку моя фамилия не значится в свидетельстве, официально ты не считаешься моим ребенком.

Эти слова не должны были произвести такого впечатления – я всю жизнь делала вид, что у меня нет никакого отца, – но они поразили меня с незнакомой прежде силой. Я почувствовала, как что-то сжимается в груди. Я покосилась на него. Он опустил голову, чтобы не смотреть мне в глаза.

– Я решил дать тебе свою фамилию. Мы с твоей мамой пойдем в mairie и внесем в свидетельство исправления.

Я кивнула.

– Я собираюсь официально признать тебя.

Было видно, что он ждал от меня восторженной реакции, ждал, что я скажу: “Как это здорово, молодец, Papa”, – и похлопаю его по спине. Я выдавила из себя улыбку.

– И если со мной что-нибудь случится, все, что у меня есть, будет поровну разделено между тобой и твоими братьями.

“А как же Анук?” – подумала я. Вероятно, он считал, что я возьму заботу о ней на себя.

Ветер распахнул его пальто, обнажая шерстяной свитер. Он всегда ходил, ставя ноги носками наружу и сцепив руки в замок за спиной. Зачем признавать меня сейчас, если он не сделал это сразу после моего рождения? Я часто потом возвращалась к этому вопросу и жалела, что не задала его сразу. Наверное, была слишком потрясена.

– Ты болен или что-то случилось? – только и смогла произнести я.

– Нет-нет, – сказал он, – тебе не о чем беспокоиться. Я доживу до девяноста лет. А твоя мама – до ста.

Он сделал глубокий вдох.

– Я люблю этот запах, – сказал он, – соленый воздух, влажность. Мне нравится такая погода, когда небо затянуто облаками.

Я вдруг подумала, что в ноябре на этот пляж не поехал бы никто из наших знакомых.

Папа повел меня ужинать в рыбный ресторан на окраине города. Когда-то они дружили с шеф-поваром, и папа надеялся, что тот все еще там работает. С их последней встречи прошло почти десять лет. Стемнело, фонарей на улице не было, но папа хорошо помнил дорогу, и десять минут спустя он показал мне ресторан на уже спящем перекрестке. Это было здание с большими квадратными окнами – единственный источник света на улице. Внутри он не производил особого впечатления. Белые скатерти и салфетки, на стенах несколько черно-белых фотографий в рамках. Официант усадил нас около окна. Папа спросил, здесь ли Пьер, и официант тут же приветливо заулыбался.

– Шеф-повар на кухне, – отозвался он. – Я ему скажу, что вы тут.

Намазывая масло на хлеб, папа склонился ко мне.

– То, как выглядит этот ресторан, не главное. Сюда приходят ради еды. – Он огляделся с заметным удовольствием. – Ресторан не менялся с тех пор, как открылся в восьмидесятые. Тут всем безразлично, кто ты такой.

Я посмотрела на других гостей – в основном это были пожилые пары.

– Летом зал набит битком, – прибавил папа, – но обслуживание здесь всегда безупречное.

К нашему столику подошел высокий мужчина в белом поварском кителе. Он потряс папину руку как давний знакомый. Папа поднялся и поцеловал его в обе щеки.

– Как же я рад нашей встрече, – сказал шеф-повар. – Месье министр!

Некоторое время они стояли и изучали друг друга. Потом шеф-повар повернулся ко мне.

– Ты похожа на своего отца в юности. Сейчас ты настоящая красавица.

– Добрый вечер, месье, – сказала я. – Приятно с вами познакомиться.

– И хорошо воспитана, – сказал шеф-повар, поворачиваясь к папе. – Сколько же ей лет?

Сердце подпрыгнуло и забилось у меня в горле. Я боялась, что папа забыл.

– Четырнадцать, – ответил он без запинки.

– Ты не помнишь, что уже была здесь, да? – спросил шеф-повар. Его ласковые глаза слегка сощурились, когда он вглядывался в мое лицо. – Тебе было лет пять, но я должен сказать, что ты съела целую тарелку супа из спаржи.

Папа засмеялся.

– Пьер сделал еще и красивое блюдо из авокадо специально для тебя. Он нарезал его тонко-тонко, как бумагу, и разложил веером на тарелке. И как только ты увидела авокадо, Марго, ты взяла вилку и размяла его.

– Ну а как еще она должна была его есть? – сказал шеф-повар. – У нее хорошее чутье, совсем как у ее отца.

– У нее чутье куда лучше, чем у меня, – отозвался папа.

Шеф-повар похлопал его по руке, сказал, чтобы он садился, и пожелал приятного аппетита. Сегодня он о нас позаботится.

До того момента мне и в голову не приходило, что кто-то из папиного окружения может знать обо мне. Был ли шеф-повар знаком с Анук? Его как будто не смущало такое положение дел, и в тот момент я подумала, что он и сам живет на две семьи.

Папа ел с большим аппетитом. Соленая треска, запеченная с картофельным пюре со сливками, была подана в маленьких кокотницах. Мидии покоились в соусе из белого вина с чесноком, который мы доедали ложками. Губы у меня щипало от соли. Папа заказал бутылку белого вина и налил мне бокал. Я пила алкоголь и раньше, но со взрослыми – никогда. Еще не сделав ни глотка, я уже чувствовала себя опьяневшей от еды. На десерт шеф-повар вынес нам crêpes suzette[14], которые папа всегда заказывал в ресторанах, и поджег ликер. Папа приподнял блинчики обратной стороной ложки, чтобы соус стек на тарелку и пропитал их снизу. Я чувствовала запах жженого сахара и апельсинов.

– Посмотри, какие края, – сказал он, поддевая их ложкой. – Похожи на кружево.

Когда мы уходили из ресторана, я чувствовала себя нормально, но уже в номере согнулась пополам от резкой боли в животе. Я побежала в ванную, склонилась над унитазом, и меня вывернуло наизнанку. Я разулась и разделась, бросая вещи одну за другой прямо на пол, – неряшливость, на которую дома я бы не решилась.

Зеркало занимало всю стену в ванной, которая была больше, чем моя комната дома, и, когда я шла из одного угла в другой, меня сопровождало мое отражение. Я остановилась и едва ли не впервые по-настоящему рассмотрела себя в зеркале; обычно я просто окидывала лицо беглым взглядом, пока причесывалась или мыла руки. Для моих лет у меня оказалась хорошо развитая фигура – бедра уже стали шире талии. Черты лица были мелкими и невыразительными, кроме разве что россыпи веснушек на скулах. И потом – рот. Я унаследовала губы Анук. Широкие, бледно-розовые. Когда она красилась, ее рот превращался в алую рану, такую яркую, как будто ее хлестнули по лицу. На лице взрослой женщины эти губы выглядели эффектно, на моем – гротескно. Я представила, как мой рот поглощает меня целиком. Как это должно было коробить – чувственный, пухлый треугольник на маленьком и узком лице.

Я долго стояла под душем, намыливаясь гостиничным мылом, и терла под мышками и между ног маленьким полотенцем.

Кровать была чудовищной ширины. Может, надо спать поперек? Я откинула край одеяла, залезла под него и легла почти на самом краю. Раньше я всю жизнь спала на односпальной кровати. Ночью я случайно закидывала то руку, то ногу в середину и тут же отдергивала, стоило мне коснуться холодной простыни. Это получалось невольно – вообще-то я должна была прийти в восторг от этой кровати и от ее размеров. Я прислушивалась к соседям сверху, к тому, как рядом, за толстой деревянной дверью, спит папа, но везде была глубокая тишина.

Мне удалось поспать кое-как, урывками, и разбудило меня заливавшее комнату солнце. Я забыла задернуть шторы. С кровати через окно были видны зеленые поля, разделенные темными изгородями. Я вспомнила, как папа вчера назвал меня своей крестницей. Его ложь потрясла меня – даже не потому, что это была ложь, а потому что он произнес это с абсолютной уверенностью, с какой говорят правду. Я прислушивалась, пытаясь уловить обман. И в отеле, и в ресторане с Пьером он говорил одним и тем же тоном. Может быть, считал, что я не совсем его дочь, пока он не указан как отец в моем свидетельстве о рождении. А может, так проявлялась его двойственная натура. Я перекатилась на другую сторону кровати, забыв о ее размерах, и вздрогнула от прикосновения холодной простыни к теплой коже.

Когда несколько часов спустя мы уезжали из отеля, администратор вышла из-за стойки и помахала нам. Шел дождь, и мы поспешили к машине. Папа вырулил с подъездной дорожки на усаженную деревьями аллею, а оттуда на шоссе.

– Ты хорошо провела выходные, ma chêrie? – спросил он.

Я уставилась в окно и сказала, что да.

Около часа мы ехали молча. По-прежнему глядя в окно, я почувствовала, как машина вильнула влево и наехала на маленькие бугорки, разделяющие полосы. Я посмотрела на папу, державшего руль обеими руками. Нам оставалось ехать еще около полутора часов или даже больше, если от Порт-де-Сен-Клу начнется затор. Он сказал, что ему нужно остановиться на обочине и поспать несколько минут. Мы затормозили на ближайшей стоянке для отдыха.

– Ты не спал ночью? – спросила я.

Он объяснил, что работал допоздна – готовился к важной встрече, которая должна была состояться на следующий день. Заглушил мотор и облокотился о дверцу.

– Всего пятнадцать минут, – сказал он, подпер лоб ладонью и закрыл глаза.

Через несколько минут он уже храпел. Я смотрела на него, пока он спал. Веки у него были бледными, почти белыми, а кожа на лбу – красной и воспаленной. Брови нахмурились, рот приоткрылся. Во сне он казался старше. Я подумала, что и мне, наверное, стоит поспать, но всякий раз, закрывая глаза, продолжала видеть его лицо. Я смотрела через лобовое стекло и ждала.

Проснувшись пятнадцать минут спустя, как будто в голове у него был будильник, он потер глаза и завел мотор. Еще минута – и мы снова ехали по шоссе.

– Когда ты была маленькой, – сказал он, – я приходил к тебе перед сном. Я знал, что ты ложишься около половины девятого. Я ужинал с Клэр и мальчиками, мыл посуду, а потом говорил им, что мне нужно вернуться в офис. Но на самом деле я шел к тебе. Я садился на стул возле твоей кровати. Иногда мог пройти час, два часа, а ты все не засыпала. Ты прижимала мою ладонь к своей щеке, а когда я, решив, что ты спишь, пытался ее высвободить, резко распахивала глаза. Ты с вызовом смотрела на меня из темноты – уйду я или нет?

Папа засмеялся и покачал головой.

– Однажды ты спросила, могу ли я отрезать руку и оставить ее тебе. Так и сказала: “Как здорово было бы, если бы можно было отрезать твою руку! Можешь идти, только ее мне оставь”.

Я продолжала смотреть прямо перед собой через лобовое стекло.

– Я не мог пошевельнуться, – сказал он, – ничего не мог сделать. Ты держала мою правую руку, а для чтения было слишком темно. Мне приходилось сидеть и ждать, пока ты заснешь. Но мне никогда не было скучно и я ни разу не захотел уйти.

После тех выходных я задумалась, что это могло значить для папы – открыто признать нас с Анук. Если он назовет меня своей законной дочерью, есть опасность, что об этом узнают другие – его жена и сыновья, его коллеги. Раньше я думала, что хорошо представляю, как мы все будем жить дальше, но теперь уже не была ни в чем уверена. Шеф-повар в ресторане знал обо мне, а значит, папа должен был рассказать правду близким друзьям и коллегам. Кто еще знал о нас? Я начала воспринимать себя как его тайну, а не как нечто несуществующее.

Каждый раз, заполняя анкету в начале учебного года, я писала “актриса” в графе, предназначавшейся для Анук, и оставляла папину графу пустой; я чувствовала неладное, но не могла толком объяснить эту смутную тревогу. У меня был отец, и, приходя к нам, он заполнял собой весь мой мир и даже затмевал Анук. Моя любовь к нему была всепоглощающей, абсолютной. Я помню, как он появлялся у нас в дверях после долгого отсутствия, когда я была маленькой. Это было похоже на трюк фокусника. Его присутствие озаряло все более ярким светом, чем присутствие матери, потому что она была со мной всегда и оглушала меня своей театральностью. Я отчетливо помнила время, проведенное с ним: тихие полуденные часы, обед в брассери с видом на Люксембургский сад, выходные в Нормандии – все заканчивалось, но запечатлевалось в моей памяти. А когда мы расставались, я прокручивала эти сцены в голове, пока они не становились всей моей жизнью, а не отдельными днями.

Я бы не рискнула произнести это вслух, но я была уверена, что мне принадлежит особый статус младшего ребенка и единственной дочери. Неважно, что мы его вторая семья, а Анук – его любовница, и неважно, что мое с ним родство не признано официально. Я появилась на свет последней, и это событие было свежо в его памяти.

Наша история не была похожа на историю Франсуа Миттерана, бывшего президента Франции, и его внебрачной дочери Мазарин. Мне хватало ума чувствовать разницу в масштабе. Миттеран проводил отпуск поочередно с обеими семьями, на его похоронах обе женщины и их дети стояли бок о бок; папины же миры существовали параллельно и никогда не пересекались. Иногда я думала, что ему, наверное, есть что терять, потому что он менее влиятелен и пока только строит свою политическую карьеру.

Но, может быть, у нас с дочерью Миттерана и с бесчисленным множеством других таких дочерей было кое-что общее: для каждой из нас отец был чем-то всеобъемлющим. Он не мог заболеть, он бы никогда нас не бросил. Глубоко в душе я знала, что мой отец – великий человек и что он любит меня.

Я часто мысленно возвращалась к тому разговору на пляже. Я вспоминала, как он храпел в машине, проработав всю ночь, хотя поехал со мной отдыхать. Я вспоминала, как в детстве прижималась щекой к его руке и силилась не засыпать, чтобы побыть с ним. Я чувствовала, как давит на нас обоих его усталость, каким тяжким бременем лежит на нем необходимость таиться и в то же время желание радовать и защищать меня, когда я хочу занять собой весь его мир. Я жила со странным ощущением, разрываясь между чувством вины за то, что я – его слабое место, и отчаянным желанием стать для него всем.

Правда, в последнее время я начала его терять. Никакого свидетельства о рождении по почте так и не пришло, а спросить Анук мне не хватало смелости. Без официального документа ничто определенное нас не связывало. Он мог бросить меня. Я была не так глупа, чтобы не понимать важность письменных договоренностей. Если когда-нибудь он станет такой же значительной персоной, как Миттеран, кем тогда буду для него я? Кем-то, о ком нужно умалчивать. И мне начало казаться, что Анук с ним в сговоре, что она, возможно, хочет и даже предпочитает, чтобы о нашей тайне никто не знал.

7

Однажды рано утром, перед тем как идти в школу, я написала Давиду. Мой стол стоял под окном, и, поднимая голову, я видела крыши зданий на противоположной стороне улицы. Небо наливалось бледным светом. Когда в продуктовом магазине по соседству поднялись металлические жалюзи, я поняла, что пора одеваться.

Самыми простыми словами, какие только могла подобрать, я объяснила Давиду, что моя мать в отношениях с женатым мужчиной, что он политик и что именно поэтому я тогда так уклончиво отвечала на его вопросы. Об их отношениях мало кто знает. После этого я закрыла ноутбук, оделась и спустилась завтракать.

Весь день я думала о том, как Давид будет читать мое письмо. Я специально не стала ничего уточнять и теперь гадала, поймет ли он, кого я имела в виду. Может быть, ему не слишком интересно, что Анук встречается с политиком, и уж тем более – что тот еще и женат. Во мне подспудно всегда жила мысль, что если я расскажу обо всем кому-то, кто не должен знать, то это будет землетрясением, катарсисом, с моих плеч спадет тяжкий груз, – и вот сейчас я с изумлением почувствовала, что почти ничего не изменилось. Небо не обрушилось на меня, и самой мне не стало ни лучше, ни хуже.

Когда я вернулась домой, от Давида пришел ответ. Он рад нашему знакомству, писал он. Это было напоминание о том, что случайные встречи могут иметь большое значение. Мое письмо подтвердило слухи о моих родителях. После нашей беседы он просмотрел свои старые материалы девяностых и начала двухтысячных, связанные с политикой, особенно с президентскими выборами в две тысячи втором, когда “Национальный фронт” вышел во второй тур. Он обнаружил, что тогда и начались разговоры о моем отце – многообещающем молодом политике, который как раз попал в поле зрения журналистов. Он спрашивал, не имею ли я в виду нынешнего министра культуры.

Мы начали писать друг другу дважды в день. “Это, наверное, тяжело, когда родители скрывают факт твоего существования”, – писал он. Мы обменивались деталями собственных жизней. Он рассказывал о своих буднях в офисе; о кофемашине “Неспрессо”, которую их главный редактор принес из дома и поставил на свой стол, чтобы можно было бесконечно пить кофе; о человеке, который по вторникам играет на гитаре в метро около его дома; о том, что сейчас он пишет статью об Эмманюэль Дево. Я с нетерпением ждала писем от него и тщательно продумывала ответы, чтобы они были непринужденными, но без детской наивности. Я остро ощущала нашу разницу в возрасте и тратила больше времени, чем обычно, на формулирование своих мыслей. Перед отправкой я перечитывала письма дважды.

Что, если я больше не хочу, чтобы мое существование было тайной? Что, если я хочу другую жизнь? Эти вопросы постоянно вплетались в описание наших с матерью будней. Я рассказывала о холодности Анук, нарочно утрируя ее причуды. Я описывала себя купавшимся в роскоши, но заброшенным ребенком. Я боялась наскучить ему историями про мать. Я так ему и написала, добавив, что осознаю, насколько я моложе его. “Когда я читаю ваши письма, наша разница в возрасте стирается, – ответил Давид. – Говорят, мудрость приходит с опытом, а уж его-то у вас достаточно”.

Однажды поздно вечером, когда я давно уже должна была спать, мы обменялись несколькими очень короткими письмами.

“Вы знаете, кто мой отец, – написала я, осмелев от того, что между нами завязалась дружба – или нечто похожее на дружбу. Откровенность давалась мне легче, когда я могла спрятаться по другую сторону экрана. – Что вы будете делать с этой информацией?”

“Вы хотите, чтобы я что-то с ней сделал? – спросил он. – Я не буду разглашать конфиденциальные сведения. Даю вам слово”.

“А если я хочу, чтобы вы кое-что сделали?”

Он ответил через двадцать минут.

“О чем вы?”

“Может ли кто-нибудь еще обо всем узнать?”

“Вполне. Когда ведешь публичную жизнь, такая опасность есть всегда, и нужно быть осторожным”.

“Для этого потребуется доказательство – какой-нибудь факт, фотография”.

“Вы говорили об этом с матерью?”

Я не ответила. Меня разозлило, что наш разговор опять вращается вокруг Анук. Я не хотела, чтобы решение принимала она. Я сходила в душ и приготовила одежду на завтра. Близилась полночь, а мне надо было вставать в шесть, но я еще раз заглянула в почту, перед тем как лечь. Он прислал длинное письмо.

“На вашем месте я бы тоже думал об этом, – писал он, – но сомневаюсь, что мне хватило бы смелости рассказать обо всем… Если вы решитесь заговорить о своей семье – я имею в виду, не в рамках частной беседы, – вам придется свыкнуться с тем, что ваша жизнь радикально изменится. Если вы согласны на это пойти, я вам помогу”.

Я поблагодарила его и спросила, не повредит ли это папиной карьере.

“Неизвестно. Это в любом случае будет иметь последствия, но главным образом повлияет на его семейную жизнь”.

Давид сообщил, что готов написать статью, однако для этого ему понадобится сначала взять у нас с Анук интервью. Потом он обратится за комментариями к моему отцу. Я призналась, что на самом деле намерена сделать эту историю публичной, но чтобы утечку информации не связывали со мной. Я заранее боялась интервью, того, что окажусь в центре внимания, и меньше всего хотела впутывать в это Анук. Конечно, я не могла сказать ей о переписке с Давидом. Я знала, что она это не одобрит и запретит мне что-либо рассказывать – она считала, что папа неспособен расстаться с женой. Я решила, что они оба трусы. Надо раскрыть тайну нашей семьи и вытолкнуть его на авансцену. Когда я как-то сказала Анук, что жизнь несправедлива, она ответила, что жизнь всегда несправедлива. Несправедливо, что мы должны делить папу с кем-то еще, что мы для него на втором месте, что я никогда не рассказывала о нем никому, кроме Жюльет. Скоро ничего из этого не будет иметь значения. На следующий год я стану взрослой, он перестанет видеть во мне свою маленькую девочку, и что тогда? “Ты всегда будешь его дочерью”, – говорила Анук, но эти слова не приносили мне утешения. Что, если он подумает, что я больше не нуждаюсь в его заботе, в его присутствии? В следующем году выборы, и мы будем видеть его совсем редко.

Я продолжала искать фотографии мадам Лапьер. Нашла снимок с торжественного приема, где оба они были в элегантных вечерних нарядах. Я вглядывалась в ее лицо так долго, что оно стало зернистым, а белозубая улыбка слилась со щеками. Я с удовольствием отметила, что ее платье вульгарно собирается в складки на бедрах.

Давид предложил перепоручить разоблачение своему старому другу, журналисту-фрилансеру, который иногда писал для таблоидов. Я отправила ему нашу с папой фотографию, которую сделала Анук, когда мне было пятнадцать. Папа обнимал меня за плечи, а мое лицо, обращенное к нему, было наполовину закрыто длинными волосами. Он улыбался и, казалось, вот-вот должен был рассмеяться. Я была младше, чем сейчас, но узнать нас обоих было нетрудно. Я выбрала одну из немногих фотографий, которые были дома у папы. Я не знала, где именно он ее хранит и не потерял ли он ее вообще. Мы подарили ему такую фотографию на прошлое Рождество.

В воскресенье, когда закончилась вторая учебная неделя, приехал Тео и повез меня в бассейн, пока в открытом комплексе не кончился сезон. Анук все выходные была на репетициях, а Матильда дорабатывала костюмы для спектакля по Мольеру. Мы пару раз проплыли туда-сюда, чтобы охладиться, и устроились на траве. Мы забыли полотенца, но было слишком жарко, чтобы об этом беспокоиться. Солнце высушило нас за несколько минут.

Я принялась рассматривать людей. После лета одни стали бронзовыми, у других обгорели бедра и плечи, третьи упрямо остались незагоревшими. Матильда была светлокожей и не любила солнце. Я никогда не спрашивала Тео, сколько ему лет. Я предполагала, что пятьдесят, но с его фигурой танцовщика ему могло быть от сорока до шестидесяти. В этом он напоминал Анук, но его возраст было еще труднее определить из-за того, что он мужчина, – так, по крайней мере, она говорила. Только морщинки и пигментные пятна на руках выдавали, что он немолод. Матильде же в этом году исполнилось сорок девять, и она открыто говорила о своем возрасте, красила волосы в красивый цвет красного дерева и не пользовалась косметикой. Она всегда была чуть полнее Анук, но казалась моложе благодаря гладкому и круглому, как луна, лицу. Детей у Тео и Матильды не было. Они избегали говорить на эту тему, а когда я однажды задала вопрос Анук, та отмахнулась. Хотели ли они детей? Пытались ли? Я побоялась спрашивать еще раз, чтобы это не повлекло за собой другие неудобные вопросы.

Я побарабанила пальцами по коленке, думая о Давиде и о том, когда выйдет первая статья. Он сказал, в понедельник. Завтра. Мне вдруг пришло в голову, что это может кончиться ничем. Статью никто не заметит, и наши жизни будут спокойно течь дальше, спрятанные в рукаве большого города.

Тео заметил мое взвинченное состояние и спросил, все ли в порядке.

– У меня уже куча домашних заданий.

– Я ненавидел учебу в старших классах, – сказал он. – И учился не слишком хорошо. Кажется, моя жизнь началась только после выпуска.

– Спасибо, – сказала я и вздохнула.

– Ты и глазом не успеешь моргнуть, как все закончится.

Я кивнула, разглядывая свои загорелые ноги. Скоро они утратят золотистый летний оттенок.

– У тебя в классе есть интересные мальчики?

Вопрос Тео вызвал у меня улыбку. Я мысленно перебрала своих одноклассников. Большинство выглядели как дети и вели себя как дети. Половина носила очки. Одни были полностью поглощены учебой, другим не хватало мозгов. Тут я подумала о Давиде.

– Я встретила кое-кого на одной из вечеринок Анук, – сказала я и тут же пожалела, что открыла рот. – Но из этого ничего не выйдет.

Тео изучал мое лицо.

– Почему ты так говоришь? Потому что он актер?

Я засмеялась.

– Я никогда не стала бы встречаться с актером. Он намного старше меня.

– На сколько?

– Вдвое. – Я густо покраснела.

Несколько минут мы молчали. Я щипала травинки между пальцев босых ног.

– Это пройдет, – сказал Тео, дотрагиваясь до моего плеча.

– Что?

– Ты хочешь дистанцироваться от матери.

– Это она хочет, а не я.

– Я знаю, что иногда это так выглядит. Она всегда была независимой, но ты ей дорога.

От нашего разговора мне стало неловко, и я попыталась сменить тему.

– Расскажи, – попросила я, – как вы познакомились с Матильдой.

Я знала, что Тео любит эту историю, но никогда не слышала ее целиком.

Он начал описывать их первую встречу, и его глаза засияли. Она сидела у окна в кафе на углу, недалеко от его дома. Он сотни раз проходил мимо этого кафе, но раньше ни разу не бывал в нем – слишком уж безликим оно выглядело. И вот он толкнул дверь и сел за столик по соседству с ней. Кофе был жидким, и официантам не понравилось, что он больше ничего не заказал. Он промаялся часа три, прежде чем подойти к Матильде.

– Удивительно, что она не ушла, пока ты собирался с духом, – сказала я.

– Она писала что-то в блокноте и то и дело заглядывала в сумку, и всякий раз я думал: ну все, сейчас она достанет кошелек и будет рассчитываться.

– Может, она тоже наблюдала за тобой.

– Она была совершенно поглощена работой.

– А как она была одета?

– Длинное желтое платье с ремнем, – без запинки ответил Тео. У него была фотографическая память. – Подойдя ближе, я увидел, что она не пишет, а рисует. С того места, где я стоял, ее наброски выглядели как виноградные гроздья. Это было платье, расшитое жемчугом. Я спросил, можно ли мне сесть за ее столик. Вскоре выяснилось, что мы оба работаем в театре. У нас даже были общие друзья, но мы почему-то никогда не встречались.

– Ты тогда уже был знаком с моей матерью?

– Не я, а Матильда. Она придумала костюмы для “Матери”. Она нас и познакомила.

– А что было потом?

– Я заказал два бокала вина и сырную тарелку. Хлеб был черствым, как сухая губка, сыр – отвратительным, но мы все съели, разламывая хлеб на маленькие кусочки и запивая вином. В какой-то момент, когда в разговоре наступила пауза, я наклонился к ней через стол и поцеловал ее в губы.

– Поцеловал! – воскликнула я. – Ничего себе наглость!

– Это все вино. Чтобы поцеловать ее как следует, мне понадобилась еще неделя.

Тео и Матильда были мне как вторые родители, и этот глубоко личный рассказ об их первой встрече меня взволновал, хотя чувствовала я себя несколько странно. Они возились со мной, когда я была маленькой, купали меня и готовили ужин, если Анук задерживалась. Когда мне исполнилось двенадцать и Анук решила, что теперь я уже достаточно самостоятельна, они стали бывать у нас реже, но все равно время от времени приходили составить мне компанию.

Они входили в число тех немногих людей, кто знал правду о папе и кто видел его. Я гадала, не обвинят ли их завтра в том, что они все рассказали журналистам.

– Марго, прием-прием, – сказал Тео и помахал ладонью у меня перед носом.

Между его пальцев просачивались солнечные лучи. Я слышала лишь вопли детей, прыгавших в бассейн.

Когда я вернулась, Анук сидела на кровати, застеленной бельем горчичного цвета, которое она любила, потому что оно выгодно подчеркивало теплый оттенок ее кожи. Она терла ступни черной пемзой. Белые частички пыли кружились в воздухе и оседали около кровати.

– Как бассейн? – спросила она, не поднимая головы.

– Освежает. Только мы полотенца забыли.

– Народу, наверное, полно. Ненавижу, когда вокруг толпы людей в купальниках.

– Тео рассказал мне, как встретил Матильду.

Анук замерла, и пемза зависла в воздухе над ее правой пяткой.

– Красивая история, да? Но не забывай, что отношения не бывают идеальными.

Она подняла глаза и оглядела меня с ног до головы. Над губой у меня блестел пот. Я ощущала тяжесть своих волос, завязанных в узел и оттягивающих голову назад.

– Слава богу, что ты не уродина, – сказала она. – Тебе будет легче найти работу.

– Как думаешь, я похожа на тебя? – спросила я, вспомнив слова Давида.

– Это вопрос восприятия, разве нет?

– А все-таки, если рассматривать мои лицо, грудь, живот, я похожа на тебя?

Она продолжала счищать с пяток ороговевшую кожу.

– Есть ли у нас одинаковые черты? – Она сдвинула брови. – Наверное. Но разве этого достаточно? Откуда я знаю, похожа ты на меня или нет? То, как мы выглядим, еще не говорит о сходстве на более глубоком уровне. Вот, например, я все вспоминаю одну очень толстую женщину. Вчера вечером я ехала с ней в поезде. Она была такой необъятной, что заняла часть моего сиденья, и мне пришлось убрать локти, чтобы она поместилась. Я ждала, когда же она встанет, а когда она наконец это сделала, оказалось, что она двигается невероятно грациозно, словно тело у нее как перышко. В ней не было ничего грузного. Она поднялась красиво, бесшумно и без малейшего усилия. Она напоминала танцовщицу.

Анук встала и вскинула руки, но ее движения казались фальшивыми, как будто она пародировала балерину, которая готовилась выступать в Большом театре.

– На первый взгляд мы были совсем разными, – сказала она. – Но я ощутила близость с этой женщиной.

Я повернулась и вышла. Думать так мог только красивый и стройный человек.

Я остановилась на пороге своей комнаты, глядя в черный экран ноутбука и чувствуя, как он притягивает меня, но изо всех сил постаралась не обращать на него внимания.

На ужин Матильда сделала томатный тарт и салат с фенхелем. Помидоры, купленные на рынке, брызгали соком на разделочную доску, когда она их разрезала. Тесто она всегда замешивала сама и разминала его, как настоящий pâtissier[15], выравнивая края, пока оно не распределялось по форме равномерно. Помидоры она выложила поверх слоя песто из петрушки и тертого сыра. Я помогла ей ощипать фенхель для салата.

Тео слушал новости в гостиной, Анук мылась наверху. Я устроилась на балконе с учебником математики. Сосредоточиться получалось плохо. До заката оставалось еще несколько часов, но на небе уже появилась белая половинка луны. В самую жаркую летнюю ночь мы спали на балконе. Нас разбудил шум вяло тащившихся внизу машин и лучи солнца, лизавшие наши головы. От жары у меня болело все тело. Это было все равно что проснуться после того, как накануне выпил бутылку вина.

Я вернулась в комнату. Тео переключил радиостанцию, и квартиру заполнил голос той самой недавно умершей американской певицы. Он был низким и грубым, как наждачная бумага. Мне хотелось нырнуть в ее горло и остаться там навсегда. Она была очень маленького роста и всегда надевала туфли на платформе, становясь похожей на аиста.

Анук спустилась вниз. С ее волос на плечи капала вода. Она не любила вытирать их полотенцем, утверждая, что это портит кудри. Сев на диван, она закинула ногу на ногу. Она умела принимать такую позу, что ее ноги становились похожи на сплетенных змей.

Мы ужинали поздно. Солнце низко стояло в небе. Мы съели каждый по два кусочка тарта, держа их в руках, как пиццу. Матильда добавила к тонко нарезанному фенхелю миндаль и сыр фета. Все это было пропитано заправкой из лимонного сока. К кулинарии у Матильды был талант. Я знала, что соседи часто с завистью вдыхают запахи, доносящиеся из нашей квартиры, и папа всегда предпочитал доедать именно ее блюда. Даже Анук оживилась и подобрала остатки еды с тарелки кусочком хлеба.

Завтра наши жизни изменятся. Утром статья появится и в печати, и онлайн. Я запустила механизм, и теперь он с шумом набирал обороты, хотя об этом не знал никто из сидящих за столом. Я кое-как поела, медленно отправляя в рот кусок за куском, и через некоторое время в животе разлилось тепло и меня окатило волной удовольствия. Волнение было таким острым, что походило на возбуждение. Я выпила воды, чтобы охладить пылающую шею.

Радио продолжало играть, и Тео покачивал головой в такт музыке. От песни веяло грустью, и, когда она закончилась, ведущий похвалил певицу, сказал, что у нее хорошо поставленный голос.

Перед сном я умылась, но душ принимать не стала. Подмышки пахли кислым потом, волосы пропитались хлоркой. Я ворочалась с боку на бок и ждала, когда же наступит утро и разделит наши жизни на “до” и “после”. Я была уверена, что все сделала правильно, что мой поступок оправдан. Шторы были раздвинуты, и я видела, как небо из темно-серого становится золотисто-розовым. Ночь была на исходе. Я снова закрыла глаза и представила, как однажды все объясню папе. “Я ждала, что ты выберешь меня”, – скажу я ему.

8

В понедельник утром я открыла глаза. В висках глухо стучало. Я спала от силы три часа. В окно долетали звуки с улицы. Было уже поздно, пора вставать и идти в школу. На какое-то время я забыла о том, что изменилось за ночь, но потом проснулась окончательно, и в моем уме завертелись миллионы мыслей.

В квартире было тихо. Я сходила в душ и расчесала спутанные волосы. Вещи висели на стуле, где я бросила их прошлым вечером, и я оделась, почти не чувствуя прикосновения ткани к коже. Снизу раздался скрежет стула по полу.

Анук сидела на кухне. На столе перед ней стоял кофейник и лежала утренняя пресса. Она не любила читать с экрана и выписывала два журнала и три газеты. Я подозревала, что она делает это, чтобы следить за новостями о папе. Но для раннего утра зрелище было необычным – она редко завтракала со мной по будням. Чаще всего я даже не видела, чтобы она выходила из комнаты, и просто кричала ей “пока” с порога. Когда я вошла на кухню, она подняла голову и пристально посмотрела на меня. Зрачки огромные, ресницы накрашены. Льняная рубашка заправлена в джинсы, на ногах носки, как будто она собралась куда-то идти.

– Ты рано встала, – сказала я, налила себе кофе и села рядом.

Не говоря ни слова, она подняла газету. Заголовок гласил: “У Лапьера роман с театральной актрисой Анук Лув! Министр культуры, супруг Клэр Лапьер, ведет двойную жизнь!”

Я готовилась к тому, что увижу наши секреты в прессе, и все-таки это было странно. Сначала меня охватило головокружительное чувство паники. Изобразить удивление не стоило почти никаких усилий. Я пробежалась пальцами по странице.

– Они знают, кто мы, – сказала Анук бесцветным голосом. Я ожидала взрыва, но она была поразительно спокойна.

– В смысле?

– Журналисты знают о твоем отце.

Она избегала моего взгляда.

– Я понимала, что рано или поздно это случится, но все равно – не знаю почему – у меня такое чувство, что я читаю собственный некролог.

Она умолкла и посмотрела на меня. Ее волосы были собраны в тугой пучок. Она ткнула пальцем в фотографию, которую я выбрала, зная, что это одна из ее любимых. Волосы уложены в блестящие волны и зачесаны за уши, темный фон подчеркивает шею, длинную, как на картинах Модильяни. На черно-белом снимке ее губы не казались такими огромными. Черты лица были резкими и суровыми, а главное – невозможно было понять, сколько ей лет.

– Кто мог так с нами поступить? – спросила она.

Я молчала.

Она покачала головой.

– Но разве это не странно? Летом совсем рядом с домом мы встречаем его жену, а теперь все о нас знают. Прямо-таки чудо, что мы всю жизнь живем в одном городе, но раньше никогда не пересекались. Наверняка это что-нибудь да значит.

Анук мерила шагами кухню. Она была взволнована, ее черты как-то странно расплылись. Губы словно заполнили всю нижнюю половину лица, подведенные брови поднялись на лоб. Кофе, лизавший стенки чашки, которую она держала в руке, выплеснулся, когда она поставила его на стол.

– Может быть, журналисты знали уже давно, но почему они решили выпустить статью сегодня? – продолжала рассуждать она. – Они явно выбрали момент неслучайно. Или же твой отец сам к этому причастен.

Она покачала головой.

– Нет, невозможно. Он ненавидит, когда интересуются его личной жизнью. Наверняка он сейчас несчастен.

Она села и посмотрела на меня через стол так пристально, будто я могла ответить на ее вопросы.

– О нас знали другие люди из его окружения, – сказала я. Мне хотелось говорить уверенным тоном, но получалось не громче шепота.

– Их не так много, как ты думаешь.

Я поднесла чашку к дрожащим губам. Кофе был горячим и горьким. Анук схватила меня за запястье. В кои-то веки ее пальцы были теплыми, но этот внезапный жест напугал меня.

– Оставайся сегодня дома, – сказала она.

Мы сидели перед телевизором, Анук застыла на краешке стула в напряженной позе. Мы посмотрели новости, передачу о путешествиях, репортаж о рынках в Испании. Я ждала, что она опять заговорит, но она неотрывно смотрела в экран. Я думала, как Давид передал мою историю другому журналисту. Может быть, его попросили назвать источник? Я рассчитывала, что он расскажет все конфиденциально, перешлет фотографию – и этого будет достаточно. В статье ничего не говорилось о том, кто раскрыл тайну, фотография была единственным доказательством. Но я беспокоилась все больше и больше, ругая себя за неосторожность. Что, если он рассказал кому-нибудь обо мне и о нашей переписке? Что, если он показал эти письма?

Через час пришла Матильда, обняла Анук и долго не отпускала. Я не могла припомнить, чтобы они хоть когда-нибудь обнимались. Матильда села рядом со мной и легонько сжала мои плечи.

– Что ты собираешься делать? – спросила она у Анук.

– Ничего. – Та скривилась. – Я знаю, что он будет в ярости. Этого он не хотел.

– Почему? – перебила ее я. – Ты думаешь, он разозлится?

– Ты знаешь своего отца.

– Может, все не так уж страшно, – сказала Матильда.

– Еще как страшно. Я уверена, что сейчас он в стадии отрицания.

– Но вы же должны были это обсудить, – сказала я. – Разве у вас нет плана на такой случай?

– План состоял в том, чтобы продолжать жить как раньше. Чтобы у твоего отца были две отдельные жизни.

Я держала телефон под рукой, как в день рождения, и ждала, что он позвонит. Время шло, статью распространяли другие новостные издания. Мне стали приходить выражавшие самые разные чувства сообщения от школьных знакомых. Раньше эти девочки со мной не разговаривали. “Ты в новостях!” “У тебя все хорошо?” “Я и не знала, что у тебя знаменитый отец”. Диана, Камилла, Лора. Обычно они собирались во дворе, в месте, отведенном для курения. Я была недостаточно популярна, чтобы стать частью их компании. Мы с Жюльет презирали их за то, что они пустышки.

Я поднялась к себе в комнату и отправила сообщение Жюльет. Она не читала новости, и я боялась, что она услышит сплетни. Я объяснила, почему не пришла сегодня в школу. Сердце у меня колотилось, когда я набирала: “Журналисты знают о моем отце”.

Она ответила через полчаса, на перемене между математикой и биологией. “Мне ужасно жаль, Марго. Встретимся у меня вечером? Я буду дома к 18:30”.

До полудня мы смотрели в гостиной телевизор. Матильда приготовила обед – салат с редиской и ломтиками сыра. Она купила свежий багет и прибралась на кухне: запустила посудомойку и вымыла плиту. Анук переместилась в угол дивана, подтянула колени к груди и что-то яростно набирала в телефоне.

– Кому ты пишешь? – спросила я.

– Не твое дело, – ответила она.

Я старалась заглушить гул в груди, однако он становился все громче с каждым часом. Я не находила себе места. От папы не было никаких новостей. Я носила телефон с собой – на случай, если он позвонит. Где он? Ненадолго я представила себе, как они ссорятся с мадам Лапьер, как папа заявляет, что он нас не стыдится. Я пыталась не придавать значения тому, что сказала Анук, – что он должен быть в ярости. Я не ждала такого результата, но даже если он и в самом деле возмущен, стал бы он резко отзываться о нас? Стал бы отрекаться от своего участия в нашей жизни и утверждать, что сделал ошибку? Я не помнила, чтобы он когда-нибудь сердился на меня. Я вышла на балкон и стала смотреть вниз, на тротуар, думая, не интервью ли пришли брать все эти мужчины и женщины, проходившие мимо нашего дома.

Когда я решила пойти к Жюльет, уже стемнело.

– Переночую у нее, – сказала я Анук.

– Смотри не наговори ей лишнего.

– Жюльет не волнует общественное мнение. Она даже новости не читает, – сказала я, оправдываясь.

– Ты не знаешь ее родителей.

– Они не живут в Париже. Им-то такая разница?

– Вы знакомы совсем недолго.

Меня раздражал подозрительный тон Анук, как будто Жюльет нельзя было доверять. Я обулась и помахала Матильде на прощание.

Жюльет ждала меня у подъезда, придерживая дверь ногой. Ее квартира была на седьмом этаже, и от бесконечных подъемов по лестнице икры у нее стали очень крепкими. Когда мы шли наверх, ей нравилось брать меня за руку, будто я чемодан, который можно тащить за собой. Когда мы добирались до нужного этажа, я каждый раз почти задыхалась. Я бросилась к ней на шею. Я сказала, что он весь день не выходил с нами на связь.

– Клянусь, это не я, – сказала она, как только мы переступили порог квартиры. – Я ни единой душе не говорила, даже маме.

Мы сели на кровать, скрестив ноги по-турецки, друг напротив друга.

– Я знаю, что это не ты, – сказала я.

– А кто, как думаешь? – Она изучала мое лицо.

Я пожала плечами.

– За эти годы много народу узнало.

– Ты чувствуешь облегчение от того, что теперь все открылось?

– Мне легче, – призналась я, – но меня кое-что беспокоит. Анук уверена, что он будет все отрицать.

– В смысле?

– Скажет, что нет никакого романа и что я не его дочь.

– Он так не сделает.

Но не успела Жюльет произнести эти слова, как я поняла, что она ошибается. Как она может предсказать его реакцию? Она его никогда не видела. Наверное, она заметила ужас на моем лице, поэтому с нажимом повторила сказанное и поспешила сменить тему, заговорив об уроках, которые я пропустила.

Мы принялись за задание по математике, но уже через несколько минут я отвлеклась и начала думать о папе. Как в дурмане, я откинулась на подушку. Жюльет хватило такта не задавать вопросов. Она продолжала решать задачу, а я наблюдала за ней. Мы легли рано, через час после ужина. Я проснулась посреди ночи, когда Жюльет пошла в туалет. Перед тем как снова лечь, она задернула шторы и соединила их скрепкой.

Я лежала без сна целую вечность, закрыв глаза, и ждала будильника. Когда в шесть он наконец прозвенел, мы выбрались из кровати и по очереди сходили в душ. Потом съели мюсли с молоком, добавив для сладости какао.

– Можешь надеть что захочешь, – сказала Жюльет, открывая шкаф.

Я выбрала ее джинсы, которые мне очень нравились, хотя были тесны в талии. Мы оставили миски отмокать в раковине и пошли в школу.

Эта неделя шла в другом ритме – дни тянулись, долгие, раздувшиеся, и время можно было определить только по восходам и закатам. В школе кое-кто перешептывался и поглядывал на меня, но по большей части одноклассники то ли ни о чем не знали, то ли их это не волновало, а учителя никогда не стали бы баловать нас вниманием – по крайней мере, публично. Мы с Жюльет сидели бок о бок и механически выполняли все, что требуется. Мы слушали и записывали, как нас учили все эти годы.

В последующие дни появились и другие статьи. Театральная карьера Анук снова стала предметом обсуждения: всячески препарировалась ее легендарная роль в “Матери”, высказывались догадки, что она могла намекать на роман в своих моноспектаклях. Но критики не нашли в ее творчестве ничего, что указывало бы на связь с Лапьером.

Как Анук и предсказывала, сначала папа все отрицал и утверждал, что мы не имеем к нему никакого отношения. На то, чтобы сознаться, что роман действительно есть, у него ушла неделя. Он сообщил об этом в письменном заявлении. Я была раздавлена. Я хотела, чтобы он признал меня, а тут он сразу после разоблачения делает вид, что я ему не дочь, и твердит, что никогда не вступал в связь с Анук Лув. Появились его новые фотографии с мадам Лапьер, на которых она была в жакете из плотной ткани, собирающемся в складки на локтях. У нее было мраморное лицо женщины, которая будет получать продукты исключительно по карточкам, если начнется война. Я направила всю энергию на то, чтобы обвинить ее, как будто папино отречение от нас было делом ее рук. Статей все прибывало и прибывало, но через несколько дней поток иссяк. Спустя две недели публика, по-видимому, утратила интерес. Удивительно, как быстро переменился ветер, как только эту новость вытеснили другие.

Я ждала письма от Давида. Мы не общались с того дня, как вышла статья. Он написал через неделю, спросил, как я и может ли он чем-нибудь помочь. Не такой реакции он ждал от моего отца.

Моим первым порывом было обвинить его. Я знала, что он не несет ответственности за папины попытки отказаться от нас, но письмо было коротким и формальным и в нем не чувствовалось прежнего тепла, как будто теперь, после публикации, он хотел отстраниться от меня. Чем он мог помочь? Я отправила ему две строчки в ответ, сообщив, что у нас все в порядке. “Моя мать будет очень рада, если вы возьмете у нее интервью, – написала я. – Она любит ваши материалы”.

Я не планировала просить его взять интервью у Анук. Эта идея пришла мне в голову, уже когда я писала ответ, и потом я сочла ее дурацкой. Если Давид встретится с Анук, он может упомянуть обо мне, и она сразу почувствует неладное, потому что я не говорила о нашем с ним знакомстве. Она умела догадываться о связях между людьми, особенно если что-то подозревала. С другой стороны, в последний раз статья о ней появлялась в журнале еще в прошлом году. Я знала, что она будет польщена и немедленно ухватится за это предложение, а когда интервью прочтет папа, он вспомнит о ее актерском таланте. Это была еще одна возможность для нас заявить о себе.

– Нужно взять на себя ответственность за то, кто мы такие, – сказала Анук, словно признавая поражение. – Не думаю, что за этим стоит его жена. Попытки все отрицать вполне в духе твоего отца. Журналистам этот случай не особо интересен, потому что он остался с женой. Самый обычный финал.

Мне казалось, что я разыграла свою единственную карту. Она должна была преобразить мой мир, сменить многолетнее молчание на возможность узаконить наше родство. Но все произошедшее только раскрыло нашу тайну и перевернуло наши жизни.

– Он еще может от нее уйти, – сказала я.

– Ему не хватит смелости.

– Ты уверена?

– Это даже никогда не обсуждалось. – Глаза Анук сверкали. – Я же тебе говорила.

– Когда мы его увидим?

– Не знаю.

Она стала причесываться и показала мне несколько седых волос.

– Они у тебя всегда были, – сказала я.

Она захотела, чтобы я выдернула их пинцетом. Спорить было бесполезно. Встав у нее за спиной, я начала вырывать их один за другим и класть на стол, чтобы показать ей. Она рассматривала маленький клубок волос.

– Я как Мария-Антуанетта, которая якобы полностью поседела в ночь перед казнью, – сказала она.

По крайней мере, склонности драматизировать моя мать не утратила. В этот момент нам полагалось сблизиться, но я никогда еще не чувствовала себя такой одинокой. Кожа у меня зудела от волнения, и я отстранилась от Анук.

Она любила его. Я и так знала, что она любит его, но это стало еще более очевидно в последние дни сентября, когда она стирала его носовые платки и тщательно их отглаживала. Она знала, как для него важно носить чистые, выстиранные вещи. Я давно уже не думала о своих родителях так. Может, они были вместе все эти годы, потому что любили друг друга, а вовсе не из-за меня, и, может, если бы я не родилась, папа ушел бы от жены к Анук.

Я была несчастна. Морщинки вокруг губ Анук обозначились резче, под глазами появились синяки. Я знала, что если дотронусь до них, то почувствую стук крови. Друзья, за исключением Матильды и Тео, злились на нее. Она держала их в неведении все эти годы, утверждая, что мой отец – актер, который бросил ее еще до моего рождения. Они перестали приходить, и в квартире впервые за долгое время стало тихо. Анук отличалась принципиальностью – она была из тех, кто соврет или унесет секрет в могилу, – и поэтому ее друзья доверяли ей самые постыдные тайны. Может быть, именно за это папа и выбрал ее. Впрочем, некоторые из ее друзей любили внимание журналистов, причем неважно, хорош или плох был повод. Они по природе своей обожали сплетни. Едва ли папа заподозрил Анук в том, что она раскрыла их роман, но он мог подумать, что она виновата косвенно.

– Почему он до сих пор не пытался с нами поговорить? – спросила я наконец.

Анук посмотрела на меня так, словно я неспособна это понять.

– Потому что он боится. Он всегда хотел угодить всем и каждому, а теперь упал в глазах всей общественности.

Однажды вечером, вернувшись домой, я обнаружила, что квартира пуста. Вот уже две недели Анук в это время бывала дома, и я не ожидала, что она уйдет. Я обошла все комнаты. Свидетельством того, что папа приходил к нам, служили разве что кое-какая его старая одежда, носовые платки и головка сыра “Конте” в холодильнике.

Я остановилась посреди гостиной, бездумно оглядела мебель и увидела ее новыми глазами. Обтрепавшиеся края дивана, купленный с рук журнальный столик, дешевый стеллаж для книг, отделанный под bois[16]. Папа не покупал нам красивых вещей, и я злилась на него за то, что он не дает нам большего. Я знала, что Анук принципиально отстаивает свою независимость, но теперь, осмотревшись, почувствовала стыд.

Папа хранил в нашем шкафу с зимней одеждой свою виолончель – единственную ценную вещь, которую ему купили родители. Он обожал ее. Виолончель была темной и блестящей, с плавными изгибами. Снизу выглядывал шпиль. Это был тяжелый инструмент.

Снаружи по балкону барабанил дождь. Я представила, как они с мадам Лапьер сидят у себя дома на кожаном диване, как ее стопы лежат на его коленях. Они тоже слушают шум дождя, приятный перестук капель.

Я подняла виолончель и с грохотом ударила ее об пол. Низ треснул, и шпиль вдавился в корпус. На миг у меня в груди разлилось удовлетворение. Вот и все. Я позвоню ему, напишу ему и в самых резких выражениях расскажу, каково нам пришлось. Он что, думал, у него получится притвориться, будто нас не существует?

Правда, уже скоро я почувствовала себя ужасно. Я собрала щепки, понимая, что починить виолончель втайне от Анук невозможно.

Будто в оцепенении, я поднялась к себе и легла на кровать. Я долго плакала, подтянув колени к подбородку и впиваясь зубами в ткань джинсов. Потом закрыла глаза, мечтая исчезнуть хоть на секунду. Сила этого желания всегда меня успокаивала. Я так и лежала под открытым окном, пока дождь не кончился. В комнату ворвался холодный ветер.

Через окно мне было слышно, как на улице ссорится какая-то пара. Женщина ходила туда-сюда, и ее каблуки стучали по тротуару. Я разобрала несколько слов, и мне на мгновение приоткрылся чужой мир. “Ты забыл купить молоко. Ты никогда не приходишь вовремя. Конечно, я тебя люблю”.

– Конечно же, ты желанный ребенок, – сказал он в тот день, когда я плакала в машине после нашего путешествия в Нормандию на выходные. Мне не хотелось возвращаться домой, к Анук, без него. Перед этим я высказала ему, что я для него нежеланный ребенок, что он не признал меня, когда я родилась.

– Ты желанный ребенок, ma chérie, – повторил он.

Я слушала, как ругается пара на улице, и меня согревала глупая надежда. Облегчение было настолько сильным, что опьяняло, как текущий по жилам алкоголь. Это все пройдет.

9

Недели шли, сентябрь сменился октябрем, и все вокруг теперь было усыпано листьями, превратившимися из зеленых в золотые и ржавые. По утрам стоял густой туман. Мы продолжали жить в прежней неопределенности и с прежними надеждами. У нас были экзамены почти каждую неделю, эссе по философии и огромные devoirs[17] по математике, которые мы с Жюльет делали до полуночи. Перед тем как лечь, мы часто сверяли решения по телефону. Мы ложились в двенадцать, вставали в шесть, и все начиналось заново.

В отличие от других матерей, Анук редко переживала из-за моих оценок и редко интересовалась моими домашними заданиями. Она считала, что школьная система – варварство и подавление творческого начала. “Ты слишком серьезна”, – часто повторяла она. Может, она и была права, но ничего другого я не знала и поэтому защищала школу. В любом случае для меня было важно папино одобрение, а ему бы хотелось, чтобы я хорошо сдала выпускные экзамены.

Однажды утром Анук сказала, что к ней обратился Давид Перрен. Тот самый журналист, который писал о Фабрисе Лукини.

– Наверное, он знаменит, – сказала я ровным голосом.

– Он хочет взять у меня интервью. Только представь. Видимо, это из-за истории с твоим отцом.

Я догадывалась о ее внутренней борьбе. После разоблачения она неоднократно отказывалась давать интервью, считая, что их жизнь должна оставаться их личным делом. Мы обе помалкивали и меняли тему, если друзья проявляли слишком большое любопытство. Вдруг он начнет задавать личные вопросы по поводу отношений с папой? Она не была готова предать его после двадцатилетнего молчания.

Но отказаться от выгодного для ее карьеры интервью с Давидом Перреном она не могла, и я уже знала, что она согласится, прежде чем она произнесла это вслух.

Я планировала провести этот вечер у Жюльет. Я боялась оставаться в одной комнате с Давидом и Анук – вдруг она почувствует, что мы знакомы? Но в день интервью, утром, когда я уже собиралась выходить, Анук потребовала, чтобы после уроков я сразу шла домой. Она хотела, чтобы я приняла участие в разговоре.

– Я не люблю интервью, – напомнила я.

– Нам нужно продемонстрировать близость, – сказала она, – тесную связь матери и дочери.

– Но у меня горы заданий, и Жюльет ждет.

– Ты ведешь себя как избалованный ребенок. Я прошу всего об одном одолжении.

Она повернулась ко мне спиной. Было заметно, что ее беспокоит перспектива остаться наедине с журналистом, которым она восхищается. Ей было несвойственно просить у меня помощи, но пресса очень интересовалась нами в последние недели, и я понимала, что для нее это нелегко.

Анук говорила и говорила о Давиде, о том, какое влияние имеют его очерки, как он умеет преподнести личную историю и добавить в портрет деталей. Он никогда не гонится за сенсациями. Он – человек принципа; его карьера начиналась на задворках “Радио Франс”. Она питала симпатию к тем, кто достиг успеха своим трудом.

Она наспех навела порядок в гостиной, и ее действия выдавали человека, который редко прибирается по собственному желанию. Она собрала ворох одежды с дивана и отнесла в свою комнату. Поставила чашки и стаканы в раковину и вытерла губкой пыль с журнального столика.

– Ты придешь на интервью, – сказала она, ставя на этом точку.

Весь день, пока одни уроки сменялись другими, я с ужасом думала о встрече с Давидом и о том, какие вопросы он может задать. Я не была опытной актрисой, как моя мать, и не обладала талантом демонстрировать свои чувства, оказываясь в центре внимания. Молчание давалось мне лучше.

Мы с Жюльет простояли в очереди в кафетерий полчаса, почти весь перерыв, но мне впервые не хотелось есть. На обед были спагетти болоньезе, и все поспешно хватали дымящиеся тарелки. Сама паста всегда оказывалась слишком мягкой и водянистой, но порции были гигантскими, и сыра можно было брать сколько угодно, поэтому спагетти болоньезе стали одним из наших любимых блюд наравне с cordon bleu[18] и картошкой фри. Я села напротив Жюльет и принялась подбирать вилкой соус, не трогая спагетти. Соус был таким холодным, что сыр в нем не таял, но мы всегда добавляли еще, потому что за сыр не надо было платить.

Я рассказала Жюльет о журналисте, который должен брать у нас интервью.

– И что ты ему скажешь? – спросила она.

– Не знаю. Говорить будет в основном Анук.

– А с отцом ты уже общалась?

Я покачала головой. Он не давал о себе знать уже месяц, но я ждала, что это он мне позвонит, а не я ему. Разве он не должен извиниться за то свое заявление, будто мы с ним никак не связаны? У него ушла неделя на то, чтобы признать роман.

– Он ведет себя как ребенок, – сказала Жюльет. – Совсем как мой папа. Первый шаг всегда должна делать я. Иногда я жду по несколько дней и думаю, что мне хватит характера выдержать, не идти на контакт. А потом все равно звоню. Я не готова вычеркнуть его из своей жизни.

– Потому что ты думаешь, что однажды он изменится.

Жюльет кивнула. Я знала, что у нее сложные отношения с отцом. Он не одобрял ее планов и считал, что она должна сделать более традиционный выбор. Раз в месяц он звонил ей, чтобы сказать, что у нее как у кинорежиссера нет будущего, что она будет жить бедно, что она слишком рассеянная, чтобы добиться успеха.

Мы ковырялись в тарелках. Я разломила булочку пополам и обмакнула мякиш в соус болоньезе. В последние недели у меня пропал аппетит, я ела с трудом, а когда передо мной оказывалась слишком большая порция, начинала нервничать. Наконец я нарушила молчание.

– Не понимаю, почему он меня избегает. Его сыновья уже взрослые, а жену он даже не любит. Почему он не пытается связаться с нами?

Жюльет подумала, прежде чем ответить.

– Кто знает, что сейчас творится у него в голове? Наверное, он даст о себе знать, когда скандал утихнет. Или можешь попробовать позвонить сама.

– Я даже не знаю, с чего начать. Что я ему скажу? Мы с ним не ссоримся по-настоящему. Это не то же, что с матерью.

Жюльет вытерла губы салфеткой и налила нам воды из графина, стоявшего на столе. У нее были короткие светлые ресницы, обычно незаметные, но сегодня на них падал свет, льющийся в окна кафетерия.

– С моим папой проблема в том, что иногда он просто удивительный, – сказала Жюльет. – Бывает, мы с ним говорим, и я понимаю, что он прекрасного мнения обо мне, что на самом деле он не хотел меня критиковать. Просто наши точки зрения не совпадают. Может быть, и твой папа такой же. Позвони ему. Не тяни слишком долго.

Раньше я думала, что знаю своего отца – хотя бы немного. Но теперь, представляя, как буду звонить ему, я приходила в ужас, как будто мне предстояло говорить с чужим человеком.

– Ты боишься показать ему свои чувства, – продолжала Жюльет. – Я понимаю.

Я сцепила пальцы под подбородком. Я боялась еще и того, что эмоции возьмут верх, когда я услышу его голос. Что, если в этом уязвимом состоянии я признаюсь в содеянном? Может быть, разумнее подождать, пока позвонит он, и тогда я буду спокойно слушать.

– Ты не ешь, – сказала Жюльет, посмотрев на мою тарелку. Сама она почти доела свою порцию, и у нас оставалось пять минут до начала урока.

Я накрутила холодные спагетти на вилку, отправила их в рот, глядя на Жюльет, и принялась разжевывать пасту, пока не заставила себя ее проглотить.

– Les papas[19], – сказала я со вздохом, как будто мы знали все их недостатки, как будто мы не любили их всей душой.

Когда я вернулась, Анук мерила шагами гостиную. Глаза у нее были темные и большие, подведенные угольно-черным. Она переоделась в черные брюки и шелковую блузку, но осталась босиком, и малиновые ногти на ногах были видны издалека.

– Давид будет через пять минут, – сказала она, посмотрев на часы.

Я чуть было не дотронулась до ее руки ободряющим жестом. Она запустила пальцы в волосы, растрепав кончики, чтобы придать им объема. Судя по тому, что волосы были мягкими и пушистыми, она с утра их вымыла.

Я вышла на балкон, чтобы успокоить колотящееся сердце. Руки были влажными и холодными. Мне хотелось выглядеть собранной. Я посмотрела на знакомый тротуар, на водосточный желоб, у которого я иногда сидела и ждала прихода Анук, если забывала ключи. На другой стороне улицы в дверях магазина, подбоченившись, стоял мясник в белом, как кость, фартуке. Он вытер лоб и исчез внутри. Он заранее знал, что мы будем брать, как только мы переступали порог. Четыре кусочка ветчины и один pâté de campagne[20]. Вечернее небо озаряло все вокруг зыбким синим светом.

Я вернулась в гостиную и закрыла за собой балконную дверь. Анук была в своей комнате наверху – то ли поправляла макияж, то ли переодевалась. Я сидела на диване и ждала. В доме стало темнее, и я включила лампу рядом с диваном. Тут зазвенел домофон, и Анук сбежала вниз по лестнице. Я слышала, как она говорит “алло” из прихожей, нажимая на кнопку.

– Иди сюда, – сказала она, оглянувшись на меня. – Нечего там сидеть.

Давид выглядел так же, каким я его запомнила, только подстригся короче. Одет он был просто, рукава закатаны до локтей, рубашка заправлена в джинсы. На руке у него висела кожаная куртка. Он представился нам обеим таким тоном, который предполагал, что мы с ним не знакомы. Я была ему за это благодарна, и волнение у меня в животе немного улеглось. Когда он переступил порог, я увидела, что следом входит женщина. Сначала она поздоровалась с Анук, потом повернулась ко мне.

– А ты, видимо, Марго, – сказала она.

Я никак не ожидала, что у Давида есть жена, и уж тем более – что он приведет ее к нам. Он даже не намекнул, что женат, – он описывал жизнь, какую ведут холостяки, и ни разу не упомянул о партнерше, и Анук ее не упоминала тоже. Давид объяснил, что его жена тоже пишет и часто помогает ему с работой.

Кожа у нее была золотистой и сияющей, как очищенный персик, и вся она источала энергию, словно состояла из заряженных частиц. Я пыталась найти на ее лице морщинки или изъяны, но нет – все безупречно. Она стояла, слегка расставив ноги в мужских “оксфордах”, в длинном пальто, доходящем до щиколоток и едва ли не подметающем пол, в белой хлопковой рубашке, и выглядела потрясающе.

Она наклонилась, чтобы поздороваться со мной, и я ощутила запах ее духов – цитрусовые и древесные нотки. Глаза у нее были черными, но в то же время золотились, как и кожа, словно в ее голове скрывался невидимый источник света. Ее звали Брижит.

Мы сели в гостиной. На столе между нами лежал диктофон.

Давид начал с того, что давно восхищается актерскими работами Анук. Я почувствовала, как сидящая рядом Анук расслабляется, купаясь в лучах его комплиментов. Скоро она забудет о моем присутствии. Я все глубже вжималась в диван, а ее спина становилась все прямее. Она почти не моргала. Давид заговорил об Антигоне – одной из первых важных ролей Анук, которую она сыграла в восьмидесятых. Он прочел рецензии, и больше всего ему запомнился один фрагмент – когда Антигона, встав на самом краю сцены, близко к зрителям, раскачивается всем телом и почти падает в первый ряд. Для этого требовалась большая ловкость – балансировать на пальцах и пятках, напрягать мышцы живота и не показывать, каких это стоит усилий. Танцевальное прошлое Анук позволяло ей удерживать равновесие, создавая впечатление, что она падает. Один из критиков назвал это почти неуправляемым раскачиванием маятника. Сильный запах ее жасминовых духов доносился до зрителей в первом ряду. Это создавало ощущение интимности и как бы разрушало стену между актерами и публикой.

Я смотрела на журнальный столик. Анук кивала, соглашаясь с Давидом. Когда я подняла голову, мои глаза встретились с глазами Брижит. Разговор, по-видимому, казался ей занимательным. Она поставила локти на колени и подалась вперед, будто хотела что-то сказать. Давид умолк, предоставляя ей возможность задать вопрос.

– Мы слышали, что он был там, – сказала Брижит.

Я заметила, что плечи Анук слегка напряглись.

– Кто? – спросила она.

– Бертран Лапьер. Хотя тогда он только начинал свою политическую карьеру.

– Мы познакомились после спектакля. Это был последний показ. Как вам известно, он любит театр, и меня поразило, что он читал Ануя.

– Как вы считаете, это ваша актерская игра его соблазнила?

– Тем вечером мы просто обменялись парой слов. Мы стали близки много лет спустя.

– Он сидел в первом ряду?

Анук улыбнулась.

– Спросите у него самого.

– Сейчас многим интересно, не повлиял ли он на вашу карьеру, – сказал Давид, меняя тему. – Он и раньше был связан с искусством, а после того, как стал министром культуры, тем более.

– Он поддерживал меня и приходил на спектакли, но никогда не требовал, чтобы ради него я изменила образ жизни. Я не чувствовала необходимости смешивать наши отношения с моим творчеством.

– Вы оба – публичные люди. Как вам удавалось оставаться на виду и сохранять свой союз в секрете?

– У нас обоих было достаточно личного пространства и независимости, чтобы развиваться профессионально. Мне, во всяком случае, это дало больше свободы для продолжения актерской карьеры. А еще это дало мне возможность сблизиться с Марго.

Анук повернулась ко мне и погладила мою коленку. Ее глаза затуманились. Моя мать играла роль.

– У нас с Марго уникальная связь, – продолжала она. – Мы всегда жили с ней вдвоем.

– У вас не было других партнеров? – спросил Давид.

– Нет.

– Вы не против, если мы вернемся к теме карьеры? – спросила Брижит. – Мне любопытно, как скажется раскрытие тайны на вашей работе. У вас всегда очень личные спектакли. Вы по-прежнему будете молчать о ваших отношениях?

– Я скажу другими словами то, что уже говорила, – ответила Анук. – Все это время он был частью моего творчества. Похоже, люди не так догадливы, как сами считают.

Анук помолчала. Казалось, она обдумывает, что сказать дальше.

– Впрочем, ваш вопрос как будто подразумевает, что мы все еще состоим в отношениях.

У меня по коже побежали мурашки. Мне и в голову не приходило, что они больше не вместе. Бывало, он отсутствовал подолгу и не приходил месяц-другой, но потом всегда возвращался.

– Так значит, вы подтверждаете, что расстались с ним? – сказала Брижит.

– Да. – Анук выдержала ее взгляд.

Я резко поднялась с дивана, чувствуя, как воздух встает комом в горле.

– Пойду выпью воды, – сказала я. – Вам принести?

Брижит и Давид расплывались у меня перед глазами. Они оба покачали головой: нет, спасибо. Я вышла из гостиной на негнущихся ногах, втянув голову в напряженные плечи. По лицу разливался жар. Я закрыла за собой кухонную дверь и прислонилась к стене, ощущая тяжесть в груди. Кое-как вытерла глаза и налила в стакан воды.

На кухне было темно, сюда проникал только свет от соседских окон. Я плеснула воды в лицо, вытерлась полотенцем для посуды, от которого пахло луком, вышла в неосвещенный коридор и нос к носу столкнулась с Брижит. Она искала туалет.

– Сюда? – спросила она, указывая в глубину коридора.

– Да, – сказала я. – И налево.

Она помедлила, словно хотела что-то добавить, и я ждала, завороженная мягким сиянием ее кожи.

– Извини, если мы перешли черту, – сказала она.

Я мило улыбнулась.

– Ничего такого, о чем бы нас не спрашивали раньше.

– Я помню, каково это в твоем возрасте, но, знаешь, ты не обязана всегда скрывать боль.

Брижит говорила ласково, но я почувствовала в ее словах подспудную резкость, словно она то ли узнала в этом описании себя, то ли осуждала меня. Я пропустила ее замечание мимо ушей. Я никогда не понимала, что отвечать, когда взрослые говорили о том, что я знаю и чего не знаю в свои годы. Что я могу с этим поделать? Мне столько лет, сколько есть.

– Вы напишете хороший материал, – сказала я. – Не похожий на все остальные.

– Я – нет. Это Давид будет писать.

Я удивилась. Я думала, что они собираются работать над статьей вместе, раз уж он взял ее с собой. Я спросила, будет ли она ему помогать.

– Да, с интервью.

– А еще что вы делаете?

– Вообще? – Она подняла брови. – По утрам варю кофе. Занимаюсь стиркой. Иногда пишу.

Я ощущала все меньше неловкости рядом с ней и даже отважилась пошутить.

– Где Давид вас вообще откопал? – сказала я. – Вы как будто из пятидесятых.

– Пережиток прошлого, да? – Она негромко рассмеялась.

Глаза привыкли к полумраку коридора. Рассмотрев ее внимательней, я поняла, что она моложе, чем мне показалось вначале.

– Мне хотелось бы почитать ваши тексты, – сказала я.

– Ой, да тебе будет скучно.

– Я так не думаю. – Эти слова внезапно придали мне уверенности, и я расправила плечи, приподнявшись на носках.

Она поправила воротник рубашки, и я заметила блеск пластиковой петли. Это была бирка, которую она забыла срезать.

– У вас здесь что-то прицеплено, – сказала я и, стараясь не касаться ее кожи, разорвала петлю и протянула ей бирку. – Лучше стирать новые вещи, перед тем как надеть их. Чтобы смыть химикаты.

Она улыбнулась, сжимая бирку в пальцах.

– Спасибо за мудрый совет, Марго. В следующий раз так и сделаю.

Я смотрела, как она заходит в ванную и закрывает дверь. С той стороны было тихо. Я стояла в коридоре, вслушиваясь в приглушенные голоса Анук и Давида и гадая, слышали они наш разговор или нет. Раздалось журчание, потом звук застегивающейся молнии на джинсах, грохот слива и шум воды из крана. Когда я уже повернулась, чтобы уходить, с громким треском открылась дверца шкафчика. Этот звук всегда заставал наших гостей врасплох. От многолетней влажности и плохой вентиляции дерево разбухло. Мне стало интересно, что ей там понадобилось. Я представила, как она оглядывает кремы, пробники духов, аккуратно сложенные полотенца для рук, старые упаковки тампонов. Личные вещи мы хранили в ванной наверху. Если Брижит нужны были лекарства, здесь она бы их не нашла.

10

– До твоего рождения, – сказала однажды Анук, – твой отец был совсем другим человеком. По выходным он приезжал ко мне на велосипеде и появлялся на пороге запыхавшийся, с пакетом булочек. Любовь оказалась для него откровением. Его сыновья были еще маленькими, поэтому дома у него всегда было дел по горло. Я стала для него отдушиной. Наверное, наши отношения не обременяли его, казались простыми и позволяли проявиться той части его личности, которую он годами подавлял. Твой отец принадлежит к послевоенному поколению, и ему постоянно твердили, что у его родителей почти ничего не было и нет до сих пор, что он обязан начать зарабатывать сразу после школы. Он пошел не по самому традиционному пути: выбрал не бизнес, не юриспруденцию и не медицину, а литературную карьеру. Но при этом он приложил усилия, чтобы стать первым в классе, получил стипендию и в двадцать с небольшим уже мог сам себя обеспечивать. Совсем другое дело – его жена. Он женился на женщине из богатой и образованной семьи. Он как-то рассказал мне, что правилам поведения за столом научился от нее. В ресторане женщина должна сидеть так, чтобы перед ней открывался лучший вид, но лицом к двери – на тот случай, если войдет ее любовник.

Он моложе меня на пять лет. Когда мы познакомились, я боялась, что старею и скоро не смогу танцевать. В резком свете лицо выдавало мой возраст. Тридцать шесть – мне казалось, что это конец света. Я начала больше работать в театре. Играла в “Антигоне”, конечно, – не забывай, что это было еще до “Матери”. Знакомство с ним стало глотком свежего воздуха, второй молодостью, потому что он смотрел на меня с абсолютным восхищением. Я была старше его жены, но ни разу не рожала. Я танцевала каждый день и влезала в одежду, купленную десять лет назад.

Я сказала ему, что из-за танцев вряд ли смогу иметь детей. У меня были задержки, и я никогда не считала нужным предохраняться. Еще подростком я слышала от врачей, что могу так никогда и не забеременеть. Иногда месячных практически не было. Сначала гормональный сбой, а потом еще и неправильное питание. Я должна была столько всего успеть за день, что мне было не до еды. Репетиции, пробы, танцы, встречи с твоим отцом. Я ела булочки, которые он мне привозил. От езды на велосипеде они всегда мялись, а бумага становилась прозрачной от жира.

Я была уже почти три месяца беременна тобой, когда узнала об этом. Это меня потрясло. Мой врач заявил, что это чудо. “Мадам, – сказал он, – в вашем возрасте риски высоки, особенно риск развития синдрома Дауна. Вы уже немолоды. Насколько я знаю, очень немногие женщины рожают так поздно”.

Какая наглость! Мне было тридцать девять. Он принялся отчитывать меня за то, что я не родила до тридцати. “Вам повезло, что это не менопауза”, – сказал он.

Твоего отца эта новость потрясла. Через несколько недель у него начали выпадать волосы, на руках и ногах появилась сыпь. Он стал бывать у меня реже, как будто, избегая меня, пытался не замечать, как я раздаюсь вширь. Очень долго, когда я надевала свободную куртку и прикрывала живот объемным шарфом, даже не было видно, что я беременна.

Я решила поехать к родителям. Мы с ними виделись только на Рождество и на их дни рождения. Я позвонила им, сообщила о своей беременности и сказала, что приеду в гости на несколько дней. Неподалеку как раз устраивала свадьбу моя подруга детства.

Твои бабушка и дедушка уже вышли на пенсию и жили в маленьком городке в Бургундии, в двух часах езды на поезде от Парижа. Я уселась поудобнее и привычно положила руки на живот, и это было прекрасно – чувствовать твою твердость и округлость. Ты казалась мне инопланетянкой, и временами было даже страшно представлять, что в моем теле живет другое существо. Иногда мне хотелось вывернуться наизнанку, чтобы посмотреть на тебя.

Я прислонилась головой к окну и заснула. Меня разбудил голос, объявлявший, что поезд подъезжает к станции. Вставая, я ощутила первый толчок. Это было очень странно – неподконтрольное мне движение у меня внутри. По спине побежали мурашки, и я чуть было не рассмеялась прямо в поезде. Я ждала нового толчка, и он последовал за первым, но оказался слабее. В предыдущие недели я чувствовала твои шевеления, но по сравнению с этим они были едва заметны. Ты была активной. Сильной.

Дом не изменился с тех пор, как я была здесь в последний раз. Огромная винтовая лестница в центре, высокие потолки. Окна недавно вымыли, и комнаты заливал свет.

Три дня мать заботилась обо мне. Она готовила дважды в день и покупала свежий хлеб по утрам. Но разговоров о моей беременности она умудрялась избегать, разве что спросила про срок. Отцу было интересно только, девочка это или мальчик, и он остался доволен моим ответом. На третий день мне стало обидно. Как может мать не обращать внимания на такую серьезную перемену в жизни дочери? Почему она не спрашивает, кто отец? Что будет, когда ребенок родится?

Я высказала ей все это и спросила, почему она игнорирует мою беременность. Она все время то возилась на кухне, то прибирала в доме, то выпалывала сорняки на улице, хотя раньше ей не было дела ни до цветов, ни до сада.

– Чего ты от меня хочешь? – отозвалась она. – Ты всегда все решала сама. Я догадываюсь, кто отец. Женатый человек. Этим ты обеспечила себе независимость – выбрала мужчину, который не принадлежит тебе целиком и не связывает тебя никакими обязательствами. Я тебе больше не нужна.

Мне хотелось кричать. Разве это не та ситуация, в которой помощь матери нужна больше всего? Как же я справлюсь без тебя? А вдруг отец ребенка бросит меня?

Меня трясло, но я не могла и рта открыть.

– Ты уже взрослая, – продолжала она, – но даже если бы ты была еще маленькой, я сказала бы то же самое.

Вечером я поехала на свадьбу подруги. Она должна была состояться в отремонтированном фермерском доме за городом, в получасе езды от того места, где жили мои родители. Там было красиво. Сама церемония проходила на поляне. Когда в ветвях свистел ветер, листья начинали шелестеть и трепетать. На свадьбе было много детей, и совсем маленьких, и постарше. Я надела темно-синее облегающее платье, чтобы похвастаться тобой, и меня окружили матери со своими обычными вопросами. Я так и сияла от их внимания, чувствуя, что наконец стала цельной, стала частью их мира. Грустно, что я нуждалась в их одобрении. Я жаждала его и все время прокручивала в голове разговор с матерью. Ее отношение ранило меня.

Пока все пили коктейли, одна из девочек пропала. Мать спохватилась примерно через полчаса. Совсем недавно ее трехлетняя дочь играла с другими детьми на опушке леса. В одно мгновение все перевернулось. Все, включая жениха и невесту, бросились искать девочку. Поблизости было много прудов и речек – мы как раз недавно говорили, что вокруг полно водоемов. Через час приехала полиция. Невеста стояла посреди поля, придерживая подол платья, и выкрикивала имя девочки. Лея. Мы обыскали сарай, амбар и дом. Мы ходили по тропинкам в лес. Несколько мальчиков раздобыли велосипеды и исчезли за деревьями – они поехали дальше, куда мы уже не могли дойти пешком. Видела бы ты мать этой девочки, как посерело ее лицо, какой ужас был на нем написан, с каким любовным и неприкрытым облегчением другие матери смотрели на своих детей… В тот момент я их ненавидела.

Лею нашел шестнадцатилетний мальчик, поехавший в лес на велосипеде. Она пошла по одной из тропинок и блуждала почти два часа, пока не наткнулась на двух туристов, которые поняли, что она потерялась. Было уже почти восемь вечера, когда мальчик, весь в поту, вернулся с Леей.

Ее мать сначала стояла как вкопанная, не в силах пошевелиться. Словно боялась, что ей это мерещится, что у нее галлюцинации и это не ее дочь. Потом девочка выкрикнула: “Maman!” Звук ее голоса вывел мать из ступора. Она бросилась ей навстречу – я никогда не видела, чтобы люди бегали так быстро, – и подхватила девочку на руки. Трудно описать этот пронзительный момент. Они притянулись друг к другу, как два магнита, образующие вокруг себя поле, и все мы поняли, что мать больше не выпустит дочь из виду.

В первые полчаса после этого, пока невеста приводила себя в порядок, а остальные ждали ужина, мы были подавленными. Но потом, когда все расселись и подали вино, в нас что-то прорвалось. Это, наверное, единственное свадебное застолье, которое я помню так четко. Баранина, легко отделяющаяся от костей, карамелизированная морковь с луком, хлеб с плотной корочкой, маленькие блюдечки с маслом. Мы ели и пили так, будто это наш последний вечер в жизни. Мы танцевали несколько часов. Даже я, со своими отекшими ногами, топталась на месте под музыку. Я никогда раньше не видела, чтобы такой дикий ужас сменялся таким облегчением. Меня это пугало, потому что я знала, что когда-нибудь окажусь в подобном беспомощном положении.

Я вернулась домой и спала допоздна. Проснувшись в полдень, я задумалась, не стала бы моя мать другим человеком, если бы однажды потеряла меня. Боялась ли она когда-нибудь за мою жизнь? На кухне я обнаружила свежий хлеб, подтаявшее масло на столе, новую банку вишневого варенья с открытой крышкой. Она заранее ее открутила.

Когда я собирала вещи, чтобы ехать обратно в Париж, мать появилась на пороге моей комнаты. В руках у нее был маленький пакет. В нем лежала одежда для тебя и книжка, которую она читала, когда была беременна мной. Она считала ее полезной для подготовки к родам.

– Я всегда хотела дать тебе свободу, – пояснила она, – и однажды ты поймешь, как тяжело отстраняться от своего ребенка. Ты даже не представляешь, сколько раз мне хотелось сжать тебя в объятиях, но я сдерживалась. А вдруг я умру? Вдруг заболею и больше не смогу заботиться о тебе? Как ты тогда справишься, если будешь полностью зависеть от меня? Может, я была не права, когда держала дистанцию и демонстрировала тебе свою независимость. Я считала, что делаю как лучше, теми способами, которые были мне доступны.

Вернувшись в Париж, я сказала твоему отцу, что между нами все кончено. Я буду растить нашу дочь сама и не нуждаюсь в его помощи – ни финансовой, ни любой другой. Его мрачный настрой мне был не нужен. “Я хочу сделать это одна”, – сказала я. Впервые я почувствовала настоящее родство с тобой. Я ему соврала. Я не была одна. У меня была ты.

К моему удивлению, твой отец воспротивился. Он решил взять на себя ответственность. Он станет отцом и будет заботиться о нас обеих. Он уже успокоился, на месте выпавших волос выросли новые, сыпь проходила. “Мы вырастим этого ребенка вместе”, – повторял он и действительно погрузился в отцовство с таким же рвением, какое проявлял на работе. Он взял на себя оплату квартиры и обеспечил нам стабильность. Но рано или поздно наши отношения должны были закончиться. Они почти закончились семнадцать лет назад. Я никогда не была настолько глупа, чтобы думать, что мы умрем вместе.

Слушая Анук, я впервые в жизни поняла: моя мать заранее считала, что их роману придет конец. Он не будет длиться вечно, когда-нибудь они расстанутся.

– Но даже если ты знала, что этот день наступит, разве тебе не грустно? – спросила я.

– Грусть – чувство преходящее, – сказала Анук. – Как и счастье. Я хочу продолжать работать, играть, выходить на сцену. Наши отношения были хрупкими с самого начала. В них не было прочной партнерской основы.

Анук подалась ко мне и заговорила таким тоном, будто преподавала урок:

– Моя роль не в том, чтобы все тебе объяснять. Я не могу объяснить, каков твой отец, и ты не можешь понять, каково мне было с ним. Брак – это закрытый мир. Тот, кто считает, будто может объяснить человеку со стороны, что это такое, просто глуп.

11

Брак. Этот ярлычок слетел у нее с языка. Хотя их союз оказался непрочным, она все-таки думала о нем как о постоянном. Это слово мучило меня по ночам, но Анук не заметила, какой эффект оно на меня произвело. Чтобы не зацикливаться на их отношениях, она вскоре начала проводить дома все меньше времени – набирала новых учеников, помогала друзьям с репетициями, по выходным пропадала на спектаклях.

Четыре дня в неделю она работала допоздна – преподавала. Она спала совсем мало и вставала раньше, чем звонил мой будильник. Она теперь работала больше, чтобы оплачивать счета, поскольку папа перестал нам помогать, но почему-то мне ее было не жаль. У меня не получалось ценить ее тяжелый труд, потому что, как мне казалось, она получала удовольствие от того, что выходила в люди и одаривала всех подряд своим теплом, поражала своей харизмой. Я часто сбегала от домашнего одиночества к Жюльет.

Дни становились короче, и иногда я просыпалась в кромешной темноте, думая, что город за ночь исчез. Было трудно поверить, что где-то есть живые люди, когда в нашем доме стояла такая тишина. Потом я слышала, как просыпаются соседи, как звонят их будильники, как во двор льется музыка, которую передают по радио, видела, как от включенного света теплеет и становится прозрачной чья-то занавеска. Соседи прогоняли ночь. Доказательства их существования успокаивали меня. Я вслушивалась в скрежет вилки по керамической тарелке. Эти знакомые звуки составляли мне компанию, когда я отдалялась от матери, когда боялась, что папа не вернется. Это и есть надежда – когда веришь, что перемены не бывают мгновенными и резкими, что какие-то вещи остаются незыблемыми.

После школы, дома у Жюльет, мы ужинали пастой в форме бантиков. Жюльет отмеряла две порции и опрокидывала обе миски в маленькую кастрюлю с кипящей водой. Мы ели пасту с подтаявшим маслом, тертым сыром из пакетика и тоненькими квадратиками ветчины, которую она нарезала прямо в упаковке.

Однажды в пятницу вечером после еды, пока я мыла тарелки и пристраивала их сушиться на сложенное полотенце рядом с раковиной, Жюльет налила нам по бокалу вина. Обычно мы не пили вдвоем, но на этот раз мы собирались на тусовку в восьмом округе, в квартире одной школьной знакомой. Она пригласила весь наш класс.

Я пила вино, а Жюльет переодевалась в платье. Оно было голубым, облегающим, с широкими рукавами. Ткань обтягивала ее бедра, как хирургическая перчатка. Мой собственный наряд – джинсы и старая синтетическая блузка – выглядел уныло. Я попросила Жюльет побрызгать на меня духами.

– Тебе не нужно платье, – сказала она, – парни и так на тебя смотрят.

Когда Жюльет делала мне комплимент, иногда казалось, что она сравнивает меня с собой и отмахивается от меня – может быть, для того, чтобы я уделяла меньше внимания собственной внешности. Мы обе понимали, что наша дружба не всегда бескорыстна. Жюльет была намного ниже меня, бедра и плечи у нее были узкими, и ее хрупкая фигурка вызывала у парней желание обнять ее. Мы обулись и вышли на улицу.

Пьянящее ощущение свободы, хоть и всего на несколько часов, было таким сильным, что заглушало подспудное смятение, которое чувствовали мы обе. С моего последнего разговора с папой прошло семь недель.

Мы с Жюльет шли рука об руку, и стук наших каблуков по тротуару отражался эхом от фасадов домов. Пусть мы не пользовались популярностью и в школе никто не называл нас красивыми, но впереди у нас была молодость, была вся жизнь, и мы не думали о смерти.

Я знала такие тусовки. Куда бы нас с Жюльет ни приглашали, мы всегда приходили, хотя и не дружили с теми, кто их устраивал. Когда нас звали, мы чувствовали облегчение и вместе с тем стыд за то, что соглашаемся так легко. Нам нравилось притворяться, что такие пустяки, как возможность засветиться на тусовке, нас не волнуют. Под конец я часто оказывалась на диване, среди сваленной в кучу верхней одежды, и наблюдала за тем, как одноклассники едят чипсы и пьют водку. Я любила купаться в густом сигаретном дыму и лежать на горах курток и шарфов. Щека терлась о грубую ткань, аромат духов мешался с запахом пота. Мне нравилось, что спустя несколько часов музыка по-прежнему отдавалась во всем теле, а пальцы и волосы пахли дымом, хотя я никогда не брала в руки сигарет. Люди задевали меня, музыка прокатывалась надо мной огромными волнами. Я была и не была там, как пауза между сильными долями в музыке. Жюльет самозабвенно танцевала, надеясь, что какой-нибудь парень из лицея обратит на нее внимание, что кто-нибудь поцелует ее. Я была, наверное, слишком горда, чтобы так явно предлагать себя всем подряд. Но в ее движениях была какая-то магия. Вечер для нее всегда заканчивался в объятиях нового парня.

Когда мы пришли, тусовка набирала обороты, веселье было в самом разгаре. Я увидела разговаривавших в углу Диану и Камиллу в черных мини-юбках и сапогах на высоких каблуках. Они смерили нас взглядом и отвернулись.

Мы танцевали несколько часов подряд. Я чувствовала, что после той статьи люди смотрят на меня иначе, и это давало мне больше свободы, уверенности в своих движениях. Стереосистема грохотала, задавая ритм, вибрация низких басов ощущалась кожей и отдавалась в ногах. Я закрыла глаза и словно растворилась в этой атмосфере. Всполохи света жгли мне веки. Алкоголь разливался по всему телу и развязывал один узел за другим. Я запрокинула голову и рассмеялась. Жюльет уже была в объятиях какого-то парня. Он целовал ее взасос, практически без передышки.

Я танцевала с парнем, которого раньше не встречала, – с другом кого-то из одноклассников. Он был не из нашей школы. Мне нравилось, что он выше меня, и хотя он выглядел еще мальчиком – гладкое лицо, длинные волосы, падающие на лоб, – я не убрала его руку со своей талии. У него были теплые, нежные пальцы. Мы немного поговорили, а потом он наклонился и поцеловал меня. Он был знаком с девушкой, которая организовала тусовку, и бывал в этой квартире уже много раз. Я прошла за ним по длинному коридору в просторную ванную, подальше от гостиной, где танцевали все остальные.

– Подожди тут, – сказал он.

Я огляделась: белая плитка на полу, отдельно стоящая ванна с высокими бортиками и без шторы. Он вернулся с подушками, бросил их на пол. Он поцеловал меня и уложил на подушки. Они разъезжались под нами, плитка была холодной, и он постоянно поправлял их. Пойти до конца было заманчиво. Я стянула джинсы и трусы. Он сказал, что у него была только одна девушка, девственница, и после нее он ни с кем не спал.

– Я пью таблетки, – сказала я, как будто это разумелось само собой, а он со своей болтовней просто тратил мое время.

Я начала их пить в прошлом году и с тех пор повторяла эти слова с гордостью, быстро пристрастившись к тому мгновенному успокаивающему эффекту, который они производили на парней. Я знала, что он не будет спрашивать, с кем я спала. Мы лежали на боку, повернувшись в темноте лицом друг к другу. Над нами были большая раковина и зеркало, слева – приоткрытое окно. Слабый свет уличных фонарей падал на пол.

Он вошел в меня и начал медленно двигаться, задержав дыхание и впившись пальцами мне в ребра. Я не хотела, чтобы это тянулось долго. Начну стонать, и все произойдет быстро. Он кончил, подождал несколько секунд, выскользнул из меня и поднялся на ноги. Меня всегда поражало такое поведение парней. Что, по их мнению, должно было случиться со спермой, стекающей по моим бедрам? Ей полагалось волшебным образом испариться? Или они хотели, чтобы я полюбовалась их еще не прошедшей эрекцией? Я вытерла себя и пол туалетной бумагой. У него был смущенный вид, он отвернулся, чтобы одеться, а потом закрыл за собой дверь.

Когда он ушел, я поправила подушки, вытянула ноги и прислонилась к холодному бортику ванны. Я ласкала себя, пока не появилось ощущение припухлости и онемения, и гнала все мысли из головы. Танцующая на сцене Анук падает и ломает ногу, папа проходит в тапочках по нашей гостиной и ставит книгу на полку. Я представляла неясные очертания мужчины, который поднимает меня с пола. Я ждала, пока онемение сменится волной тепла.

Постепенно гости начали расходиться, с грохотом топая по деревянным ступенькам, пока не осталось несколько человек. Я устроилась на диване, где теперь валялось всего несколько курток. Парень Жюльет ушел, а мой повернулся ко мне спиной, делая вид, что мы друг друга не знаем. Жюльет села рядом и наклонилась ко мне. Лоб у нее блестел от пота, ключицы казались острей обычного.

– Есть одна идея, – сказала она. – Давай уйдем отсюда.

Мы шли почти целый час. Я не помнила, куда мы направлялись, и не помнила, давала ли я ей адрес, – помнила только, что бездумно следовала за ней. По телу растекался алкоголь, и я чувствовала горечь на языке. Когда мы свернули на папину улицу, было три часа ночи. От холода меня потряхивало, но я не пыталась бороться с дрожью.

– Это здесь они живут? – спросила Жюльет, глядя на деревянную дверь.

Наверху блестел поблекший медный номер. Улица была пуста.

– Надо уходить. – Я потянула ее за руку.

– Ты знаешь, на каком они этаже?

Я посмотрела на окна. Многие были закрыты деревянными ставнями. Папа говорил, что им принадлежит целый этаж. У мадам Лапьер был чуткий сон, поэтому они закрывали ставни, чтобы шум машин не будил ее по утрам.

– Нет, – сказала я, – но я знаю, что спальня выходит на улицу.

Жюльет расхохоталась и вдруг издала громкий вопль. Он пронзил меня насквозь и отразился эхом от тротуара. Улица ответила тишиной, словно сомневалась, был ли этот крик или нет.

– Ты что делаешь? – прошептала я.

– Мы устроим так, чтобы сегодня им выспаться не удалось, – сказала она. – Отплатим им той же монетой. Попробуй, тебе станет легче.

Она толкнула меня к самому дому и мягким движением потянула мою голову назад, чтобы мой подбородок касался каменной стены, а глаза смотрели на окна снизу. Она встала рядом, прижавшись ко мне плечом.

– Давай вместе, – сказала она.

Мы закричали одновременно. Нам даже не нужно было считать до трех. Крик наполнил наши легкие и вырвался у нас обеих разом. В доме начали открываться окна, но мы стояли в темноте, и сверху нас не было видно.

– Что происходит? – донеслось до нас. – Заткнитесь! Кучка пьяных придурков!

Мы подождали пару минут, пока окна не закрылись.

Я отбежала от Жюльет на середину улицы, сложила ладони рупором и заорала:

– PAPA! PAPA! PAPA!

Я не произносила это слово уже несколько недель, и оно всплывало из глубины, как ныряльщик, пытающийся глотнуть воздуха, кромсало мне горло, вызывало слезы. Кажется, я потеряла счет времени. Я чувствовала, как Жюльет тащит меня по улице, и видела, что в окне появилась фигура, что кто-то смотрит на нас. Не папа, какая-то женщина.

Я была уверена, что после этой ночной выходки папа позвонит. Окна распахнулись, ставни тоже, и все в доме слышали меня. Он должен был узнать мой голос, как мать на свадьбе узнала свою дочь, когда та закричала: “Maman!”

Раньше я как одержимая изучала фотографии мадам Лапьер и читала новости, но теперь держалась от них подальше, опасаясь того, что могу узнать. Я боялась статей, которые представляли папу безвольным человеком, предавшим свою жену, статей, которые предполагали, что у него могли быть другие романы, и особенно тех статей, которые утверждали, что он по-прежнему встречается с Анук.

Образ женщины, стоявшей у окна, преследовал меня. Я думала, что это была мадам Лапьер, но уверенности у меня не было, и я всякий раз гнала эту мысль. Спустя некоторое время женщина начала стираться из моей памяти, превратилась в силуэт, а потом исчезла совсем.

12

Через неделю после той ночи под окнами папиной квартиры я увидела Брижит в кафе напротив школы. После интервью она то всплывала в моей голове, то снова пропадала. Иногда я думала о нашей встрече в коридоре, о треске открывающейся дверцы шкафчика, о ее длинных зубах в обрамлении накрашенных губ. О том, как неожиданно было увидеть ее в нашем доме. Я думала о ней, но не представляла, что наши дороги снова пересекутся.

Уроки только что закончились, и на улице уже стемнело, когда я вошла в “Шез Альбер”. За маленьким круглым столиком, который мне нравился, в углу, под окном, сидела женщина, ее лицо было полускрыто густыми черными волосами. Она склонилась над тетрадкой, ручка быстро пересекала страницу слева направо. Сидевшие вокруг нее школьники лениво переговаривались и прихлебывали кофе. Она же, напротив, работала с таким рвением, будто торопилась закончить в срок. Я наблюдала за ней. Она была здесь единственной взрослой и выглядела неуместно. Впрочем, больше никто не обращал на нее внимания, и на миг я засомневалась, не привиделась ли она мне. Что-то в ней было знакомым. Но вот она отложила ручку, отбросила волосы с лица и посмотрела в мою сторону.

Я мгновенно узнала ее. Жена Давида. Можно было притвориться, что я ее не знаю, и уйти, но я осталась на месте, будто мои ноги приросли к полу. Она помахала мне.

– Марго, – сказала она, вспомнив мое имя, уже когда я подошла к ее столику, и спросила, не хочу ли я с ней посидеть и выпить кофе или бокал вина.

– Я здесь учусь. – Я показала на здание через дорогу.

– Правда? – сказала она, округляя глаза.

Волосы у нее были глубокого черного цвета, какой встречается редко. В первый раз они не так меня поразили, но теперь, в освещенном кафе, я разглядела их лучше. Они отливали синим и лиловым. Губы, накрашенные все той же красной помадой, едва смыкались, обнажая зубы.

Я спросила, не рядом ли живут они с Давидом. Нет, ответила она, они живут в девятом округе, но она училась в институте поблизости, и ей нравится приходить сюда – это напоминает ей студенческие времена. Перед встречей с научным руководителем она всегда приходила в кафе, похожее на это, и просматривала его замечания.

Брижит заказала бокал белого вина и спросила, не взять ли и мне то же самое.

– Кофе, – сказала я.

Несколько минут мы молчали, ожидая, пока нам принесут заказ. Все столики были заняты, и люди, окружавшие нас, громко переговаривались, откидывались на спинки стульев, обменивались конспектами, заказывали фирменные вафли с “Нутеллой”. Окна запотели от жары. На улице была почти зима. Брижит сделала большой глоток.

– Неплохо, – сказала она.

– Мне понравилась статья Давида, – сказала я.

Она вышла несколько дней назад, и мы с Анук прочли ее за завтраком. Роман с папой Давид упомянул вскользь, сосредоточившись на театральной карьере Анук.

Брижит улыбнулась.

– Редактор Давида хотел больше подробностей о твоем отце, но Давид не уступил. Хорошая статья, правда?

– Моя мать осталась довольна.

Я держала чашку кофе обеими руками и видела, что они слегка дрожат.

– Вы с Давидом хоть иногда работаете вместе? Вы задавали много вопросов во время интервью, и поэтому я подумала, что вы будете писать вдвоем.

– Иногда да. По большей части я помогаю с поиском материала и читаю то, что он напишет, перед отправкой редактору. Но вообще, знаешь, я сама пишу книги. Я гострайтер.

– Гострайтер, – с восхищением повторила я. – Впервые встречаю гострайтера. Значит, вы притворяетесь другим человеком?

Брижит закатала рукава рубашки из плотной грубой ткани и поставила голые локти на стол. Вино она почти допила.

– Суть не столько в том, чтобы притвориться другим человеком, сколько в том, чтобы стать им, – сказала она. – Посредством языка. Я использую те слова, которыми он описывает свой мир.

– Вам нравится эта работа?

Она ответила, что ей нравится проникать в мир своего героя, часами подбирать материал, пытаться понять, как работает чужая голова. Ей нравится даже расшифровывать интервью. Самое трудное – передать опыт другого человека читателям, которые с ним не знакомы. Сделать из личных переживаний связный текст, смысл которого мог бы понять посторонний. Кроме того, ей нравится анонимность. Ставки не так высоки. К плохим отзывам она относится спокойно. Давид же, наоборот, многое принимает близко к сердцу.

– А по нему и не скажешь, – заметила я.

– Мне приходилось запрещать ему читать комментарии к его статьям.

– Как вы стали гострайтером?

– Да как-то само собой получилось. Я изучала психологию образования, и моя учеба подходила к концу. Я не знала, чем хочу заниматься дальше – начать практику, работать в клинике или, может, сменить профессию. Учиться мне нравилось, но карьера в этой области меня как-то не слишком прельщала. К сожалению, остаться студенткой навсегда было невозможно. Я постоянно что-то писала, работала над эссе, собирала материал. Писательская мышца у меня была развита лучше всего, но я бы не стала называть себя писательницей. Из нас двоих писатель Давид.

Брижит прервалась и сделала большой глоток.

– Представь себе, через год после знакомства мы по-прежнему пытались произвести друг на друга впечатление. Однажды днем Давид позвонил мне и рассказал о женщине, которая писала важную статью для специального выпуска одного журнала. Она была знаменитым шеф-поваром, и ей было что рассказать – собственно, она пообещала этому журналу эксклюзивный материал. Но недели шли, а она постоянно просила дать ей больше времени. Вскоре редактору стало ясно, что она не успеет к дедлайну и статьи не будет.

Давид порекомендовал редактору меня и рассказал о моем таланте вытягивать из людей истории. Он считал меня психотерапевтом, который может заглянуть в чужую душу. Возможно, я помогу со статьей. Моя роль, по словам редактора, заключалась в том, чтобы подтолкнуть шеф-повара к написанию статьи. Задать ей пару наводящих вопросов. Я предполагала, что мы с ней поговорим по телефону. Я решила, что у нее творческий кризис или синдром самозванца. Наверное, она никогда не писала о себе.

Я звонила ей несколько раз. Она всегда отвечала уклончиво и часто вешала трубку почти сразу – мол, у нее встреча или она едет на работу. Я почитала кое-что о ней. Ей было за сорок, она хорошо зарекомендовала себя как шеф-повар и работала в лучших парижских отелях. Она была замужем за другим шеф-поваром, мужчиной моложе нее, восходящей звездой в сфере гастрономии. На фотографиях она красотой не отличалась. Волосы стянуты на затылке так туго, что невозможно понять, какого они цвета, губы тонкие и суровые. Журналисты постоянно обсуждали ее отношения с мужем. Как удивительно, что он, такой красивый и молодой, женился на непривлекательной женщине старше себя. Она не была публичным человеком, и я не смогла найти интервью с ней, а ее мужу, наоборот, нравилось быть в центре внимания. В любой беседе он много говорил о ней, называя ее la femme de sa vie[21].

Наконец спустя две недели игры в догонялки мне удалось назначить шеф-повару встречу. Она согласилась – с условием, что я приду к ней домой.

Я знала, что она родилась на юге Франции, где-то под Марселем, и открыла для себя гастрономию позже, чем большинство поваров, лет в двадцать пять. В юности она не готовила, и поваров в ее семье не было, но она прекрасно разбиралась в особенностях терруара[22]. Однажды летом она предложила свою помощь другу семьи, который только что открыл ресторан в Любероне. И влюбилась. Это единственная ее прямая цитата, которую мне удалось найти. Она описывала магию первого прикосновения к ингредиентам будущих блюд. Говорила о скользкой, крахмалистой мякоти картофеля, разрезанного пополам. О том, как рука ощущает тяжесть спелого помидора. Скользя пальцами по клубничному боку, она представляла, что гладит гусиную кожу. А вдруг она так никогда бы и не узнала всего этого, вдруг так и осталась бы на всю жизнь равнодушной к еде? Ее родители не готовили. Она выросла на гаспачо из пакета и полуфабрикатах.

Шеф-повар жила на одной из авеню неподалеку от Триумфальной арки. Я поднялась на четвертый этаж на лифте. Это был один из тех маленьких лифтов, которые умещаются в пролете винтовой лестницы. Не хотелось приходить запыхавшись. На всякий случай я захватила диктофон, бумагу, ручку и папку с материалами, которые мне удалось найти. Я позвонила в дверь.

Когда она открыла, сначала я увидела ее босые ноги, а уже потом лицо, совершенно не похожее на фотографии. Как объяснить, какое это было лицо? Я никогда не видела человека, который казался бы таким плоским на снимке и таким настоящим, таким фактурным вживую. Блестящие серые глаза, розовые щеки, светлые веснушки на носу. Она была не накрашена. Золотистые локоны кое-где начинали седеть. Ростом она была ниже, чем я представляла. Пару раз на мероприятиях, куда мы ходили с Давидом, я встречала ее мужа, и он казался мне обаятельным, но теперь, увидев ее, я подумала, что он просто ее бледная тень. Я старалась сохранять самообладание.

Их квартира была безупречно чиста. Полы были устланы коврами, и только вдоль стен оставались тонкие полоски темного дерева. Следом за ней я прошла в гостиную. Я ожидала почувствовать запах еды – она же повар, в конце концов, – но в квартире ничем не пахло. Она объяснила, что статья была не ее идеей, а мужа.

– Но зачем? – спросила я, потому что по ее ироничному тону было понятно, что она не собирается ничего писать.

– Я ухожу из профессии, – сказала она, – и он хочет, чтобы я объяснила почему.

– Но вы сейчас на пике карьеры, – сказала я.

– Разве лучше уходить, когда тебя уже все забыли? – Она пожала плечами и взъерошила пальцами волосы. Кудри стали пышней и красиво легли на ее лицо. – Вы напишете статью за меня?

– Я не писательница, – сказала я, опешив.

– У вас это лучше получится.

– Моя задача – помогать вам, задавать нужные вопросы, направлять вас.

Я запнулась.

Она сощурила глаза.

– Однажды мне сказали, что нужно прищуриваться, когда смотришь на блюдо, – пояснила она. – Чтобы подмечать формы, цвета, а не детали. Я слишком погрязла в мелочах, и мне нужно было отстраниться, чтобы увидеть всю композицию. Моим блюдам не хватало цельности. Секрет в том, чтобы детали расплылись и перестали быть заметными.

– Ваши блюда называют несбалансированными, – сказала я, воодушевившись. – Они создают иллюзию гармонии. Когда только пробуешь их, кажется, что вкусы идеально сочетаются, но чем дальше, тем ярче проявляется прежде скрытый вкус, который разрушает гармонию. Так устроен, например, ваш знаменитый десерт из сельдерея. Вы предлагаете антидот. Немного лимонного сока, чтобы смягчить соленость и горечь.

Шеф-повар улыбнулась.

– А вы неплохо подготовились. Видите, вы справитесь с этой статьей. Вы описываете мои блюда лучше меня.

Я покраснела, смутившись от собственной дерзости, и покачала головой.

– Нет-нет, – сказала я.

Она спросила, сколько мне лет.

– Двадцать восемь, – ответила я. На самом деле мне было двадцать семь, но день рождения у меня был через неделю, и называть меньший возраст казалось лукавством.

– Вы хотите детей? – спросила она.

Я помедлила. Раньше я всегда говорила “да”.

– Пока не знаю, – сказала я. Что мне было ответить? Да, но не сейчас? Слишком избитая фраза.

– В вашем возрасте это нормально, – сказала она. – Кажется, что время еще есть. Я и сама думала так же. Вы считаете, что можно сделать выбор позже, когда будете готовы. Могу я поговорить с вами откровенно?

– Да, конечно. – Я подалась вперед, чтобы показать, что слушаю ее.

– Я забеременела, когда была на год старше вас. Это было не запланировано. Помню, как у меня тряслись руки, когда я делала тест. Даже держать его в одном положении удавалось с трудом. Я попала в профессию всего несколько лет назад, все время работала, забывала поесть. Просто удивительно, как я смогла зачать. Я была целыми днями на ногах и скрывала беременность до последнего. К тому же отец ребенка не то чтобы играл важную роль в моей жизни. Никто из моих близких не понял, почему я не стала прерывать беременность. Она протекала легко, и я продолжала работать, практически не сбавляя темпа, до самых родов.

Моя дочь появилась на свет днем в ноябре. Я помню, что почти вся листва тогда уже опала. Ветки тянулись к небу, как иглы, и на них еще кое-где держались желтые листья. Прямо-таки сцена из фильма ужасов, если приглядеться. У меня голова разрывалась от мигрени, и я с трудом переносила яркий свет. Но даже это не могло отвлечь от ощущения внезапно наступившей во мне перемены. Можно сказать, это было чувство покоя.

Шеф-повар умолкла и подтянула ноги на диван. Стопы у нее были маленькими и широкими. Она заговорила снова, глядя в стену за моей спиной.

– Я назвала свою дочь Романой. С работы я ушла, чтобы заботиться о ней. Иначе кормить ее было просто невозможно. Я и не ожидала, что привяжусь к ней, а в итоге полюбила ее до безумия. Во время беременности все было не так. Когда я чувствовала толчки в животе, это была не моя дочь, а просто какое-то движение.

Ей исполнилось всего три месяца, но я уже собиралась вернуться на работу. Однажды я подошла к ней, когда она должна была проснуться, а она не дышала. Она лежала в кроватке с закрытыми глазами, как будто еще спала. Я схватила ее и бросилась к машине. Мне даже в голову не пришло вызвать “скорую”, я же доеду быстрее, мне надо было действовать. Я думала только о ее спасении. Я всегда знала, что делать в критической ситуации – если на кухне пожар, если не пришел важный заказ. Я выехала с узких улиц на широкие авеню и вскоре оказалась на круговом перекрестке у Триумфальной арки. Я проезжала его сотни раз, но тут меня будто парализовало. Я никогда не боялась встраиваться в непрерывный поток и часто поддразнивала друзей, которые старались не ездить через площадь Этуаль, но в тот день она показалась мне огромным неуправляемым водоворотом. Машины пугали меня. Не знаю, сколько это продлилось, может, всего секунд десять. Кое-как я стряхнула оцепенение и заметила полицейский автомобиль, стоявший на авеню Виктора Гюго. Я выскочила из машины, оставив дверцу открытой, и закричала. Мне удалось объяснить полицейскому, в чем дело, и он велел ехать за ним. Он включил сирену. Я следовала за ним почти вплотную, и так мы вдвоем выехали на перекресток. Он расчищал мне путь, визжа сиреной и вклиниваясь между машинами, как Моисей, повелевающий морю расступиться. Я знала, что Романа будет жить благодаря этому полицейскому. Разве могло быть иначе? Потом одна из медсестер сказала, что я не до конца пристегнула ее ремнем, а значит, подсознательно понимала, что ее уже не спасти. Но я помню, что слышала щелчок, когда застегивала ремень.

Шеф-повар замолчала. Я поняла, что ее рассказ закончен.

– Вы знаете, что было дальше, – сказала она. – Рестораны, в которых я работала, звезды Мишлен, отношения с Жеромом, наш брак. Сейчас мне почти сорок три. Я люблю свою работу, но мне нужно уйти. Я подыскала себе дом на юге, там недалеко живут мои родители. Я собираюсь стать матерью. Пока не знаю как, но знаю, что я это сделаю. У меня нет сомнений. Но для этого мне нужно оставить кухню.

– Вы не вернетесь к гастрономии? – спросила я, не зная, что еще сказать.

– Гастрономия придала моей жизни смысл. Это был дар. Но я чувствую, что его влияние ослабевает. Может, я должна была поработать в этой сфере какое-то время, посвятить ей одну из глав своей жизни. Может быть, эта дверь закрылась уже давно, но я держала ее открытой из-за Романы.

Следующие три дня я писала статью и почти не спала. Мне нужно было говорить ее словами, от первого лица. Набирая текст, я слышала в голове ее голос. Я была как в бреду. Мне снилось, как ее машина на скорости выезжает на круговой перекресток, но на этот раз другие машины не останавливаются и поток поглощает ее. Она сказала, что я могу писать о чем хочу. И я написала о ее дочери, потому что чувствовала, что она хотела бы именно этого. Она прочла и назвала статью очень хорошей. Я отправила ее редактору, ничего не сказав Давиду. Ответа я ждала с тревогой, в полной уверенности, что моя работа ужасна, что я все сделала не так. Я думала, мне скажут, что это любительский текст. К моему удивлению, редактор позвонил и сообщил, что доволен. Статья вышла через четыре месяца, когда сама шеф-повар уже уехала из Парижа.

Брижит замолчала и перевела взгляд на пустой бокал.

– Странно, – сказала она, – но я чувствовала себя так, будто сама стала шеф-поваром. Не в том смысле, что я хотела готовить, но в том, что я ощутила ее боль. И я поняла, какую свободу дает решение все бросить, начать заново, может быть, даже сделать карьеру в той области, о которой ты никогда не задумывался. Мы отчего-то считаем, что талантливый человек должен развивать свой единственный талант, как будто их у него не может оказаться несколько. Некоторое время я даже была одержима идеей забеременеть. Давида это слегка напугало. Но потом все прошло, как оно обычно и бывает, когда проект исчерпывает себя.

– Вы каждый раз чувствуете подобное? – спросила я. – Авторы поглощают вас?

– Не всегда. Зависит от человека. Иногда это просто работа за деньги.

– Это должно быть ужасно – потерять дочь в таком возрасте.

– Более жестокого потрясения я даже не представляю. С другой стороны, когда становишься родителем, случиться может что угодно.

– Интересно, бывают ли родители, которые лучше подготовлены к такому исходу, – сказала я.

– Моя мать, пожалуй, была даже слишком хорошо к нему подготовлена.

Брижит крутила в пальцах ножку бокала.

Было поздно, почти что время ужина. Люди начинали расходиться. Анук сегодня вечером преподавала. Я сомневалась, что у нас в холодильнике что-нибудь есть. Я даже не могла вспомнить, когда мы в последний раз ходили в магазин. Брижит потянулась к графину с водой и налила два стакана. Один из них она подтолкнула ко мне.

– Я знаю, что это была ты, – сказала она. – Ты рассказала Давиду о своем отце.

Ее слова застали меня врасплох, я замерла. Я должна была догадаться, что они, как муж и жена, все обсуждают друг с другом. Брак – это закрытый мир, как говорила Анук.

– Все нормально, Марго, – продолжала она и накрыла мою ладонь своей. Я не ожидала такой фамильярности. Мои пальцы полностью утонули в ее теплой руке. – Я понимаю, как ты разочаровалась в отце.

Я выдернула руку и положила ее на колено.

– Это уже неважно, – сказала я.

– Он повел себя как трус.

Наедине с собой я называла его трусом, повторяла это слово в мыслях, но, услышав его от Брижит, я содрогнулась, и моим первым порывом было защитить его.

– Он должен был уйти от жены, – сказала она, – но легче продолжать жить по-старому.

– Он не плохой человек.

– Хороший он или плохой, не имеет значения.

– Вы говорите как моя мать.

Брижит засмеялась.

– Какой кошмар. Последнее, чего я хотела бы, так это говорить как твоя мать.

Я почувствовала, как к щекам приливает жар. Я прижала к ним пальцы, пытаясь охладить. Мы внимательно смотрели друг на друга. Я не могла понять, что она думает обо мне.

– Он вернется к нам, – сказала я. – Ему просто нужно время.

– Значит, ты примешь его обратно.

– Вроде того.

– Я знаю твоего отца, – сказала она, – знаю, что он за человек, и ты права: ему нужно время. Теперь его очередь продемонстрировать свою преданность тебе и твоей матери. Он должен перед вами извиниться, так ведь?

Брижит не дала мне самой заплатить за кофе. Она придавила счет стопкой монет.

– Наша встреча была приятной неожиданностью, – сказала она, обернула кашемировый шарф вокруг шеи и просунула руки в рукава того же самого длинного пальто, в котором я видела ее в день интервью.

Я не знала, как попрощаться, – нужно ли поцеловать ее в обе щеки? Она дотронулась до моего локтя, скользнула пальцами по моему пальто и пожелала мне всего хорошего.

Что она имела в виду этим “что он за человек” – а что он, собственно, за человек? Действительно ли он, как утверждала Анук, избегает конфликтов и закрывает глаза, чтобы не видеть ужасной правды? Одумается ли он со временем, как сказала Брижит, или совсем отдалится от нас? Раньше, вспоминая, как я звала его под окнами его дома, я чувствовала неловкость и надеялась, что никто меня не видел. Теперь я чувствовала неловкость, потому что он не отозвался. Женщину в окне я помнила смутно. Я даже не могла бы сказать, на каком этаже она стояла, но чем больше я думала о ней, тем больше крепла уверенность, что это мадам Лапьер наблюдала за моей выходкой.

Я часто думала о шеф-поваре и о ее дочери. О том, что она наверняка не могла поверить, когда врачи в больнице сказали ей, что все кончено. В дороге было неважно, что Романа не дышит. Ее мать ехала вперед, прокладывала себе путь между машинами, чтобы добраться до больницы, где девочку должны были спасти, и пока она стремилась к цели, оставалась надежда.

С папой все было иначе. Завершения так и не наступило. C’est fini, enfin[23]. Не было ощущения финала, того, что называют развязкой. Впрочем, я всегда задавалась вопросом, может ли что-то заменить любовь к отцу, существует ли вообще узел, который надо развязывать.

Помню, в одну из суббот я ночевала у Жюльет. Утром солнце начало светить в лицо сквозь прозрачные занавески. Когда зазвонил будильник, я откатилась от нее на другой край кровати. Она не проснулась. Я привыкла к ее будильнику и уже не отличала его от собственного. Я умылась на кухне. Перед уходом я посмотрела на Жюльет. Она безмятежно спала, подложив обе руки под подушку. Таких друзей, как она, у меня больше не было. Осознание нашей с ней близости было грандиозным и болезненным. Мне захотелось лечь обратно и уснуть с ней рядом. Я тихо закрыла за собой дверь.

Анук оставила мне два голосовых сообщения. Она хотела знать, когда я вернусь домой. Обычно она ко мне так не цеплялась, и я забеспокоилась, что сделала что-то не то. В метро я думала о заданиях на завтра. О том, надо ли купить по дороге молоко. Думала о своем разговоре с Брижит и о том, сделает ли папа первый шаг к примирению или мне лучше позвонить ему самой. Я избегала этого звонка, но вдруг это единственный способ снова его увидеть? “Не тяни слишком долго”, – говорила Жюльет. Я ощутила жжение в груди, болезненное желание услышать его голос, увидеть, как он заходит к нам в квартиру и развязывает шнурки. Он тратил на все это довольно много времени – снимал куртку, ставил тяжелый портфель. И еще я знала, что он практически всегда отвечает на мои звонки. Раз он не склонен к конфликтам, мне нужно будет просто сделать вид, что ничего не случилось. Я спрошу, как прошел день, что он ел прошлым вечером на ужин, видел ли он последний фильм Одиара.

Поезд дернулся и остановился. Я встала. Перспектива снова услышать его голос грела меня. Да, надо всего лишь набрать его номер. Я идиотка, что столько ждала. Дорога до дома показалась длиннее обычного. Я взбежала по ступенькам и, добравшись до входной двери, вся вспотела.

Я ожидала, что Анук не будет дома, как обычно, и сначала даже не заметила, что она сидит в темной гостиной с опущенными шторами, подтянув колени к груди. Волосы частично закрывали ее лицо. Она подняла голову и смотрела, как я приближаюсь. Что я такого сделала?

Она часто заморгала, и тут я поняла, что по ее щекам текут слезы. Я увидела на ее лице замешательство и что-то еще, что ужаснуло меня. Она словно раскалывалась на части. У меня в голове закрутились десятки мыслей. Случилось что-то плохое. Она больна. Мы больше не можем позволить себе эту квартиру. Или это папа? Он позвонил сказать, что больше не хочет нас видеть? Может, он потерял работу и больше не министр культуры, – и все из-за нас, из-за того, что я натворила? Я мягко спросила, хорошо ли она себя чувствует. Потом настойчивее:

– Что случилось?

В ее голосе слышалось волнение.

– Мне нужно кое-что тебе сказать, Марго, – начала она. Потом схватила меня за рукав и притянула ближе. – Ночью умер твой отец.

Я не могла шевельнуться, не могла произнести ни слова. Она повторила то же самое еще раз.

Все разом стихло, как будто стены квартиры исчезли и мы оказались в вакууме. Я опустилась на пол. В груди разрасталось оцепенение. Она положила мою голову к себе на колени.

– Дорогая моя, – сказала она прерывающимся голосом. – Мне так жаль.

В нашем доме никогда не было так тихо. Все звуки поглотило какое-то другое пространство. Сердце колотилось о ребра. Не было ничего, кроме нас двоих, дышащих, потных. Анук сказала, что рано утром позвонила его сестра. Папа умер от сердечного приступа во сне.

А потом все звуки вернулись: гул машин на улице, льющаяся вода у соседей, глухой стук снизу, пронзительный крик. Я вскочила на ноги, но крик рвался из меня самой. Анук зажала мне рот ладонью.

13

Как мне было поверить словам Анук, даже после того, как я своими глазами увидела объявление о похоронах?

Мы знали, что у папы есть проблемы со здоровьем. Стресс очень заметно сказывался на нем: на голове появлялись язвочки, кожа на локтях шелушилась от расчесывания. Я понимала, что он уязвим, как и любой человек, но даже представить не могла, что он умрет. Я никогда не боялась, что его с нами больше не будет. Именно так писали в газетах. “Мы скорбим о том, что он больше не с нами”, как будто он уехал, улетел на далекий остров на самолете. Он жив, но он не с нами.

В конце концов, это были просто слова. Все во мне восставало против того, чтобы признать папину смерть. Некоторые объяснили бы это тем, что он не играл такой уж большой роли в нашей жизни, что мы не видели его два месяца. Они сказали бы: “Как она может горевать о человеке, который с ними даже не жил?”

Я ждала, когда во мне что-то изменится, когда его смерть превратится для меня в отсутствие, но не могла ее принять. Я ждала, что он позвонит, и будет смеяться над некрологами, и скажет, что это все дурацкая шутка. Я чувствовала его рядом. Я никому не доверяла эту жгучую тайну, потому что знала – никто не поверит, а еще потому, что она приносила мне утешение.

Время разбухло и накалилось. Я ощущала странную невесомость, которой потом мне будет не хватать, как будто моя кожа стала тоньше лепестков и я испарялась в окружающее пространство. Мне казалось, что уже не случится ничего плохого и ничего хорошего. Я сидела в комнате и не чувствовала ни рук, ни ног, словно меня тоже больше не было.

Приходили воспоминания о папе. Однажды он показал мне составленный им самим список дат, среди которых был и год моего рождения.

– У твоей матери память как у слона, – сказал он, – а у меня все вылетает из головы. Я не забываю только хорошее. Я записал эти даты, чтобы запомнить плохие годы.

Что еще случилось в том году?

В другой раз он показал мне свои шрамы – дефекты, как он их назвал, – на тот случай, если мне придется опознавать его тело. Он продемонстрировал рубец на левом веке от ветрянки, блестящий шрам на плече от давнишней операции, родинку на ноге. Я представила, как буду опознавать обезглавленный труп.

Анук осознала произошедшее практически сразу, и что-то в ней сломалось. В отличие от меня, она инстинктивно ощущала его отсутствие. Первые две ночи я провела у себя в комнате, уставившись перед собой и слушая плач Анук за стеной. Меня это злило. Я плакала в подушку, а она даже не пыталась скрыть свою боль. Матильда и Тео оставались у нас, ночью спали на диванах в гостиной, днем готовили еду. Помню, как слышала их шаги по квартире, заполняющие пространство. Матильда уговаривала Анук сходить в душ. Провожала ее в туалет по ночам, когда ту рвало.

Во вторник пришла Жюльет и принесла домашние задания. Она долго обнимала меня. Ко мне впервые прикоснулись по-настоящему с того момента, как Анук положила мою голову к себе на колени. В объятиях Матильды я застывала, чувствуя, что она здесь ради матери, а не ради меня. В теплом кольце рук Жюльет я разрыдалась и уткнулась лицом в ее плечо. Ее мягкие волосы окутали меня. Стало трудно дышать. Мне надо было столько всего выплеснуть. Мне надо было, чтобы все это вышло наружу. От усилий сдержаться болели ребра.

Жюльет продолжала молча обнимать меня и поглаживать по спине. Я думала, что если буду плакать сильнее, то все пройдет, но когда успокоилась, боль в груди никуда не делась. Стало даже хуже. Она билась у меня в горле.

На четвертый день Матильда и Тео уехали, и мы с Анук опять остались вдвоем. Я набрала ей ванну и присела на край. Она лежала в воде, прикрыв глаза мокрым полотенцем. Между ног у нее курчавились рыжеватые волоски. Расплывшиеся груди смотрели в разные стороны. Втянутый сосок казался маленькой вмятиной в груди. Она поискала мою ладонь, и я придвинула ее ближе, чтобы она могла ее сжать. У меня защипало в глазах и в носу, и она, как будто догадавшись об этом, легонько сжала мои пальцы. Мы вздрогнули от пронзительной трели дверного звонка.

Я открыла дверь. Это была мадам Боннар, наша соседка. Мы ее не любили. Она голосовала за “Национальный фронт” и следила за происходящим на улице из-за занавески, потому что была уверена, что на подземной парковке встречаются наркодилеры. Она сунула мне букет роз и попыталась заглянуть за мое плечо.

– Мама дома? – спросила она. – Я хотела принести ей соболезнования.

– Нет, – сказала я, поблагодарила ее и захлопнула дверь.

Я подрезала стебли на кухонной стойке и поставила цветы в вазу. Несколько минут помедлила на темной кухне, глядя на дома напротив. Шторы были раздвинуты, окна успокаивающе светились: люди уже вернулись. Я услышала за спиной шорох. В дверях стояла Анук, в пальто и кожаных ботинках. Лицо по-прежнему воспаленное, но ресницы стали гуще от туши. Куда она собралась?

– Это от мадам Боннар, – сказала я, показывая на цветы. – Она передает свои соболезнования.

Анук потрогала лепесток и покачала головой.

– Одевайся, – сказала она. – Мы идем к твоему отцу.

Я подумала, что она сошла с ума. Он умер.

– Мы идем попрощаться с ним, – уточнила она. – В их квартиру. Тело будет там до завтра.

На завтра были назначены похороны.

– Откуда ты знаешь? – спросила я.

Она отмахнулась и велела мне собираться, потому что времени и так нет.

Прошло всего две недели с той ночи, когда мы были здесь, на улице Мирабо, с Жюльет, но теперь я увидела ее другими глазами. Это был не наш Париж. В воздухе ощущался чистый запах гор. На улице стояла тишина, только шелестели подстриженные деревья вдоль роскошных домов. Здесь не было ни мясной лавки, ни пекарни, ни других магазинов. Анук остановилась у одного из зданий.

– Сюда, – сказала она, достала из сумки листочек и набрала код.

Домофон загудел, мы толкнули дверь и оказались в просторном подъезде. Прочли список жильцов на табличке и нажали на “Лапьер”. Подождали некоторое время. Было почти одиннадцать вечера, и я подумала, что мадам Лапьер, может быть, уже спит. На меня нахлынули смутные воспоминания о том, что натворили мы с Жюльет, как мы, напившись, орали во все горло посреди ночи. Наверняка они поняли по нашему смеху и заплетающимся языкам, что мы пьяны, и сочли нас voyous[24]. Я помнила, как стояла под окнами и звала его. Если мадам Лапьер видела меня и догадалась, кто я такая, что она подумала? Что я необразованная и глупая девчонка, которая требует к себе внимания? Я решила, что буду все отрицать. Я мысленно репетировала ответ. “Вам показалось. Я была дома”.

Анук надавила на звонок еще раз и держала дольше. Она твердо намеревалась попасть внутрь. Ей ответил мужской голос.

– Кто это?

– Анук Лув и моя дочь Марго.

Ни звука в ответ.

– Вы слышите? – спросила она.

– Третий этаж, – сказал голос, раздался щелчок замка.

Мы поднялись по лестнице, не обменявшись ни словом, и на несколько мгновений время остановилось. До встречи с другой папиной семьей оставались считаные минуты.

Дверь приоткрылась, и стоявший на пороге молодой человек распахнул ее. На вид лет двадцать пять, волосы аккуратно зачесаны набок. Костюм, кожаные ботинки такие же, какие всегда носил папа, классические, со шнурками. Я узнала папин любимый бренд – “Эшюнг”. Сходство было пугающим. Та же поза, так же повернуты наружу носки ног, так же сложены за спиной руки.

– Я Жак, – сказал он.

– Вы его сын, да? – спросила Анук с неожиданной теплотой.

Я молчала и продолжала смотреть на его ботинки. Я представляла пальцы его ног под начищенной до блеска бордовой кожей. Папин старший сын.

– Я не могу вас впустить, – извиняющимся тоном сказал он. Его рука лежала на дверной ручке. – Я не хочу будить свою мать.

– Но вы открыли, – сказала Анук. – Вы разрешили нам подняться к двери. Это наш единственный шанс.

Даже в тусклом свете коридора было видно, что глаза у моей матери покраснели, а щеки припухли.

– Мне жаль.

– Может, вы хотя бы Марго позволите попрощаться. Она не видела его с августа. – Анук подтолкнула меня вперед.

Его глаза скользнули по моему лицу, как будто он только сейчас меня заметил. У меня дрогнули губы.

Жак посмотрел назад, в квартиру. Мы ждали. Я знала, что Анук не отступит. Казалось, что прошла вечность, но на самом деле несколько минут или даже секунд. Свет в коридоре со щелчком погас. Жак вздохнул и сделал шаг в сторону.

– Заходи, Марго, можешь посмотреть на него. Только тихо. Лучше моей матери не знать, что ты здесь.

Анук поблагодарила его и опять пихнула меня в спину.

– А как же ты? – в панике зашептала я.

– Он бы хотел, чтобы ты пришла. Этого достаточно. Давай.

Я прошла за Жаком в коридор. Я чувствовала, что Анук стоит сзади, выпрямившись и подняв голову, с совершенно неподвижным лицом. Мне показалось, что меня сейчас стошнит.

Мы вошли в гостиную, где горел приглушенный свет. Длинные шторы до самого пола скрывали окна и улицу за ними. Я увидела на стеклянном столе огромные букеты с плотно связанными стеблями. Цветам мадам Боннар было до них далеко. Мы не могли пойти на похороны. Нас не пригласили.

– Я оставлю тебя на пару минут, – сказал Жак и вышел.

Папа лежал на столе поменьше, вытянувшись во весь рост, а вокруг стояли стулья для посетителей. Я остановилась в нескольких шагах от него, потому что боялась почувствовать запах разложения. Раньше я никогда не видела мертвецов, и он пугал меня. Я смотрела на него краем глаза, с трудом узнавая очертания лица. Это был не он.

Я ждала, что вот-вот войдет мой настоящий отец. Я ждала, что раздастся шум слива, что он появится из соседней комнаты, удивится, увидев меня, и улыбнется, так что станут слегка видны нижние зубы. “Марго, – скажет он, – ma chérie, что ты здесь делаешь?” Будет ли он потрясен, расцелует ли меня в щеки, несмотря ни на что, или велит немедленно уходить? Теплый воздух заклубился у меня внутри, и я вдруг ощутила легкость. Мысль о его появлении успокоила меня.

Когда глаза привыкли к тусклому свету, я увидела фотографии в рамках на комоде возле стола. Его свадьба с мадам Лапьер. Она – почти неузнаваемая хорошенькая невеста в белом платье, он молодой, с густыми волнистыми волосами. Двое их сыновей стоят в лодке, широко расставив ноги для равновесия. Более поздняя фотография, на которой все четверо сняты на пляже. Он в центре, обнимает обоих сыновей за плечи, а мадам Лапьер впереди, прислонилась головой к его плечу. От их счастья у меня перехватило дыхание.

До меня донеслись шаги, стук каблуков где-то в глубине квартиры, потом громкий женский голос.

– Как вы смеете, – сказал этот голос.

Я услышала ответ Анук, прозвучавший с таким же напором и прокатившийся по всему коридору. Они, по-видимому, стояли в прихожей. Наверное, Анук зашла внутрь.

– Мы имеем право быть здесь, – сказала моя мать.

– Разве того, что вы уже сделали, недостаточно?

– Только не надо изображать из себя жертву.

– Он слишком легко увлекался красивыми женщинами вроде вас. Думаете, вы чем-то отличаетесь от остальных?

Голоса стали тише, но я по-прежнему слышала в них ярость. Я ухватилась за стул и закрыла глаза.

Когда через несколько мгновений я их открыла, она была уже рядом, на расстоянии вытянутой руки. Я вздрогнула. Она подошла неслышно.

В мадам Лапьер не было ничего общего с той женщиной, которую я видела на улице несколько месяцев назад. Опять юбка и жакет в тон, без единой складки, но на лице, бледном, как у привидения, пролегли глубокие морщины. Волосы, такие густые и блестящие на фотографиях, облепляли голову, выдавая неровности черепа.

Я ждала обвинений.

– Ты такая юная, – сказала она наконец прерывающимся голосом.

Я обхватила себя руками. За спиной матери появился Жак, взял ее за руку и мягко сказал, что мне нужно дать время побыть одной.

– Идем, Maman, – прибавил он и потянул ее к двери.

Она отступила на шаг.

– Да, это правда, – сказала она с горечью. – Ты ничего плохого не сделала. Ты такая же, как мы.

Они вышли из комнаты, и я снова осталась одна.

От ее слов мне стало холодно, по ладоням пробежала дрожь. Я приблизилась к папе. Его губы стали тоньше, чем я их помнила, словно у него украли зубы. Но особенно странной казалась кожа, которую больше не оживляло внутреннее биение. Из него будто выпустили воздух. Я склонилась над ним и коснулась губами его волос. Они были мягкими и пахли его шампунем – слабый лекарственный запах. И тогда я узнала его. Я сделала еще один вдох. Это он.

– Нам тебя не хватает, – прошептала я. – Возвращайся домой.

Анук ждала меня на улице. В какой-то момент она спустилась вниз одна. Дверь мягко захлопнулась за моей спиной. Анук ходила туда-сюда вдоль дома и остановилась, когда увидела меня.

– Что там? – спросила она. Это прозвучало резко, но ее тон тут же смягчился. – Какой он?

– Такой же, как всегда, – ответила я.

Горло сдавило, говорить было трудно. “Если ты сейчас заплачешь, – сказала я себе, – я никогда тебе этого не прощу”.

Она заключила меня в объятия. Это было неожиданно. Я напряглась еще больше. Я не могла сдаться, не могла позволить, чтобы меня утешали. Она прижимала меня к себе, пока я не расслабилась хоть немного. Я пыталась вспомнить папины объятия, его широкую грудь, его фигуру, но проявления нежности были не в его характере.

От Анук пахло кремом. Чуть слышный аромат роз. Она казалась неуязвимой. Я ощутила, как заряжаюсь ее энергией. Стычка с мадам Лапьер придала ей сил.

Я знала, что это чувство скоро пройдет. Она не захочет, чтобы оно длилось слишком долго.

Я вспомнила, как много лет назад одна девочка прищемила мне руку дверью. Мне было лет шесть или семь, и Анук забрала меня из школы, чтобы отвезти в больницу. Когда она приехала, рука уже опухла и побагровела. Мать той девочки приехала тоже. Она извинилась перед Анук, но довольно сухо, и сразу занялась собственной дочерью. Она стала утешать ее, говоря, что это несчастный случай, что дверь закрылась сама. Мне все запомнилось по-другому. Девочка сделала это намеренно: захлопнула дверь, глядя мне в глаза. Она назвала меня вруньей, когда я сказала, что мой отец – важный человек. “У тебя нет отца, – ответила она, – а твоя мать шлюха”. Я быстрым шепотом пересказала все это Анук.

Анук подошла к матери девочки – она была на голову выше этой женщины – и начала жестикулировать в опасной близости от ее лица. Я помню, как заплакала дочь, когда увидела, как чужая мать нападает на ее собственную. Многие слова Анук были мне незнакомы, но в ее тоне чувствовалась злоба. Мне было стыдно и хотелось, чтобы мать позаботилась обо мне, а не ругала незнакомую женщину. Я жалела, что все ей рассказала. Я ненавидела, когда она устраивала сцены на людях и начинала громко кричать. Но в этом была вся Анук – она никогда не заботилась о том, как ее воспринимают другие.

– Помни, кто мы, – шепнула мне на ухо Анук, выпустила меня, и мы двинулись к метро.

Никто, кроме нас двоих, не мог понять, каково это – быть теми, кого прячут. Быть чужой тайной. Другие жалели нас, и Анук даже однажды назвала нас людьми второго сорта. Она сказала это как бы в шутку, потому что правду нельзя было произносить вслух. Но мы были избранными, лучшими. Мы были лучше мадам Лапьер и ее сыновей. Он любил нас. Мы чувствовали себя особенными и любимыми, и именно поэтому нам хватало сил все это выдержать. У него были жена и двое детей, и все-таки он искал удовольствия и семейного тепла вне дома. Дыру в его жизни нужно было чем-то заполнить. Долгие годы мы помогали ему обрести цельность. Вот кем мы были, и я черпала в этом утешение.

14

После того вечера я почувствовала, что Анук изменилась. Она все больше отдалялась от меня. Я не могла отделаться от мысли, что причиной этому стала я сама, потому что простилась с папой без нее. Мне казалось, она обижена на меня за то, что я смогла побыть с ним, а ее не пустили в квартиру. Когда меня не было поблизости, она рассказывала Матильде, скольким пожертвовала за эти годы, хотя знала, что я слышу каждое слово. Больше всего она жалела, что я росла в таких привилегированных условиях. Что я избалована. Что я не знаю цену деньгам. (“Отец Марго платил за квартиру и приносил ей подарки в качестве компенсации за свое отсутствие”.) Она утверждала, что я не понимаю, как много она работает, как почти ежедневное преподавание высасывает из нее всю творческую энергию. (“Мне нужна подпитка. Мне нужно время, чтобы думать, чтобы искать идеи для новой постановки, но я не могу этим заниматься, потому что целыми днями веду занятия, чтобы платить за аренду”.)

– Ты забываешь, – сказала Матильда, – что она только что потеряла отца.

Меня заполняла чернота. Я начинала думать, не из-за меня ли у папы случился сердечный приступ. Если бы мы продолжали скрываться, может, он бы остался жив. Вдруг это истощение и стресс, вызванные скандалом, довели его до такого состояния? Вдруг мои крики “Papa!” посреди ночи серьезно навредили ему, еще больше ухудшили их отношения с мадам Лапьер? Анук говорила, он не любил перемены и конфликты. Я вспомнила, что он носил рубашки одного и того же бренда тридцать лет, что он всю жизнь выстраивал безупречный образ верного мужа и добропорядочного католика, а я разрушила этот образ, выставив его обманщиком. Я думала о том, как он чуть не заснул за рулем, о том, каким уставшим и уязвимым казался тогда во сне. У него не было неиссякаемой энергии Анук.

Случались дни, когда я уже готова была рассказать ей правду. Желание признаться было таким сильным, что я чувствовала, как слова подходят к горлу. На висках и в подмышках выступал пот, сердце начинало биться чаще. Меня поражало, как это она не слышит его стук. Но в последнюю минуту я всегда шла на попятную. Я слишком боялась ее реакции. Может быть, она перестанет со мной разговаривать, а я не хотела ее терять.

В течение нескольких недель мои оценки становились все хуже, и я впервые получила четыре балла из двадцати по физике-химии. Мадам Рулле избавила меня от унижения. Она решила не раздавать нам листочки в порядке убывания оценок и просто написала: “Есть над чем поработать”. Несмотря на ее доброту, для меня это стало ударом. Мне было стыдно, и я перевернула листок, обещая себе вплотную заняться учебой. Жюльет сдала хорошо. Ее оценка, выведенная красным, с примечанием “Très bien!”[25] внизу, так и бросалась в глаза. Я злилась, что ей это далось так легко.

В последнее время Жюльет писала сценарий для фильма. Она хотела взяться за дело сейчас: лучшие режиссеры начинали совсем молодыми. Ей предстояло проучиться как минимум два года, может быть, пойти в prépa[26], чтобы поступить в престижную киношколу Ля Фемис. Я спросила, что это за сценарий. Она загадочно ответила, что покажет его мне, как только закончит.

– Это мелодрама или комедия? – поддразнила ее я.

– За кого ты меня принимаешь? – Она изобразила возмущение.

– За любителя.

– Я тут подумала, не получится ли уговорить твою мать сыграть в моей короткометражке? Что скажешь?

Мы сидели на скамейке возле лицея. На Жюльет был синий пуховик и старые поношенные ботинки с когда-то белыми, а теперь посеревшими шнурками. Она смотрела на меня с нетерпением.

– Сейчас не лучший момент, и мы не очень ладим.

– Конечно, – сказала она мягче, – я понимаю.

Я чувствовала себя виноватой за то, что отказываю ей, но обратиться к Анук с этой просьбой, когда она и так жаловалась на переутомление, было немыслимо. Разве я могла поручиться за фильм Жюльет? Откуда мне знать, хорош он или нет? Воздух был таким ледяным, что холод ощущался даже во рту. Уже стемнело. Уроки всегда заканчивались после заката.

– Раз так, сниматься придется тебе, – сказала Жюльет. – Ты мне подойдешь.

– Я не умею играть.

– Это же фильм, не переживай. Я смонтирую все так, что ты будешь выглядеть шикарно.

Я улыбнулась. Я не могла воспринимать ее слова всерьез.

– Ладно, посмотрим.

Она сказала “спасибо”, взяла меня под руку и положила голову мне на плечо.

По утрам я просыпалась с отчетливым ощущением, что мое сердце разбито. Я знала: что-то ранило меня, но это было в прошлом, и теперь во мне оставалась только зыбкая грусть. Я не могла вспомнить, что произошло. Эти несколько секунд забвения были благодатью. Потом память возвращалась. Он умер. Что-то резко обрывалось у меня в животе.

Я пыталась думать о другом. Представляла, как Жюльет закуривает у окна и привычным движением стряхивает пепел. Как Матильда моет и нарезает купленный на рынке лук-порей. Как Тео включает в гостиной радио.

Я переходила дорогу, не видя автобусов и машин. Я наслаждалась этим ощущением отстраненности. Я бы никому в этом не призналась, но мне нравилось, как легко я теряю в весе, потому что желудок теперь постоянно скручивали спазмы; нравилось, что гудки машин всегда возвращают меня к реальности. Я рыдала по ночам и с утра чувствовала себя разбитой, щеки и губы воспалились, соль разъедала кожу под глазами. Я тщетно ждала, что Анук заметит и что-нибудь скажет.

Но она погружалась в свои проекты с головой, запах ее духов от “Эрмес” витал по всей квартире, и ее голос доносился из-под двери комнаты, когда она говорила с Матильдой по телефону. Уже потом я поняла, что она хотела защитить меня. Она относилась к роли матери серьезно, просто понимала ее по-своему.

Но когда она думала, что я не смотрю, я замечала внезапную пустоту в ее глазах и дрожь в руках, резавших яблоко. Возвращаясь домой из школы, я видела ее опухшее лицо. Это по-прежнему приводило меня в ярость: она не могла не показывать мне свою боль, даже когда старалась.

Наши совместные ужины почти всегда проходили в тишине. Надо было чем-то питаться, и мы ели одно и то же изо дня в день. Топливо на завтра, говорила она. Готовый рис с лососем в полиэтиленовых упаковках, которые мы бросали в кипящую воду, нарезанные помидоры с моцареллой, половинка дыни и прошутто, замороженные и разогретые в духовке pommes dauphine[27]. Когда в холодильнике было пусто, я ела хлопья.

Однажды вечером Анук говорила без умолку, рассказывая мне о пьесе, в которой играла по просьбе одного своего друга. Она просто помешалась на этой пьесе. Это была низкобюджетная постановка. Платили ей мало, но у режиссера, того самого друга, был талант. Она очень обрадовалась, когда ее пригласили в этот проект, а сейчас говорила о нем с горечью. Я почувствовала неладное.

– Тебя что-то беспокоит? – спросила я.

Ее друг спит с актрисой, играющей главную роль. Он старше ее на двадцать три года, но куда более серьезная проблема – это разница в их положении. Она никто. Это ее первая роль в театре. Соблазнять режиссера в самом начале карьеры было глупой ошибкой.

– А тебе-то какая разница? – спросила я.

– Просто я знаю его уже давно. Он человек влиятельный. Он может превратить ее в звезду или разрушить ее карьеру. Но еще он может без малейших угрызений совести сделать ей ребенка. Тут-то для нее все и закончится, не начавшись. А она как раз в его вкусе. Длинные ноги, губы как щупальца осьминога.

– Она его любит?

– С чего бы? – отозвалась Анук. – Он толстый, и у него гнилые зубы.

– В таком случае это он ее соблазнил, а не она его.

– Я видела, как она на него смотрит, как во время репетиций кладет руку ему на колено под столом.

– Может, она с ним счастлива.

Анук провела языком по зубам, проверяя, не прилипла ли к ним еда.

– Ты бываешь очень жестока к людям, которые кажутся тебе похожими на тебя саму, – сказала я.

Она раздраженно вздохнула и забрала у меня тарелку, даже не спросив, буду ли я доедать. Остатки она соскребла на собственную тарелку, чтобы выбросить. Я не всегда понимала, когда меня заносит. Мы обе были малочувствительны к взаимным нападкам, но не решились бы так разговаривать с кем-нибудь еще, даже с Тео или Матильдой, потому что понимали, как это ранит и как безобразно выглядит.

– Я хочу, чтобы она делала осознанный выбор, когда речь идет о ее будущем, – сказала Анук.

– Нет, ты хочешь ее спасти. И что ты собираешься сделать? Скажешь ей, чтобы она его бросила?

– Я надеюсь, что они предохраняются, вот и все.

Я повторила в уме ее слова. Анук подразумевала, что материнство – препятствие на пути к профессиональному успеху. Разве она не рада, что стала матерью, что у нее есть я? Я хотела такую мать, чтобы с ней можно было смеяться, как с подругой. Когда я жаловалась Матильде, она советовала мне набраться терпения. “Твоя мать делает то, что умеет лучше всего”, – говорила она. Разве она не поддерживает тебя день за днем?

Я знала, что в словах Матильды есть доля правды. Может, у Анук тоже не было аппетита и она тоже переходила дорогу, не глядя по сторонам. Еда никогда не имела для нее значения, а теперь она набивала полный рот и жевала – наверное, рассчитывая подать мне пример. Иногда, идя со мной по улице, она хватала меня за руку.

Я думала об этом, когда поднимала ее брошенные вещи, ставила книгу обратно на полку или убирала со стола ее тарелку. Я представляла, что она оставляет все это специально, чтобы я заметила. И только в такие моменты, складывая шарф или отмывая раковину, я чувствовала, как во мне поднимается жаркая волна.

Незаметно наступил ноябрь. Я страшно устала от серости и холода, от вечно мокрого тротуара. В квартире было так же промозгло, как и на улице, Анук терпеть не могла тратить деньги на такие пустяки, как отопление.

По субботам я приходила в “Шез Альбер”, садилась за круглый столик у окна и пила кофе. Я смотрела на школу через дорогу, на ее тяжелые двери, запертые по выходным, на серебристую табличку с названием, набранным печатными буквами. Иногда я делала уроки и готовилась к занятиям, но большую часть времени только притворялась, что пишу в тетради, а в голове было пусто. Я пила больше кофе, чтобы побороть сонливость и ощутить проходящий через мои ладони заряд энергии. Кофе придавал существованию динамичности.

В первые или вторые выходные ноября, свернув на улицу, где находился лицей, я увидела мужчину, похожего на папу. Бежевое здание с высокими окнами вырастало вдалеке. Мужчина прошел мимо. Он был немолод, среднего роста, и кутался в шарф. Ноги он ставил носками наружу, походка у него была совсем как у папы, и на мгновение у меня потемнело в глазах.

Я вспомнила его бледные щиколотки, которые обнажались, когда он завязывал шнурки. Хлопковые брюки со стрелками и обтрепавшимися краями штанин. Тепло и бумажную сухость его рук. Как-то раз он массировал мне плечи, пока я готовилась к выпускному экзамену по французскому, и говорил, что у меня все получится. Надо было позвонить ему. Может быть, он ждал моего звонка. Я закрыла глаза и попыталась представить его лицо, но видела только горло, нежную кожу, поднимавшуюся и опускавшуюся в такт движениям кадыка.

Я надавила пальцами на веки и согнулась пополам – живот пронзило острой болью. Женщина на улице спросила, не нужна ли мне помощь. Я бросилась в “Шез Альбер”, преодолев оставшееся расстояние бегом, и влетела в туалет. Со мной часто случались такие приступы, и меня выворачивало наизнанку.

Теперь его присутствие чувствовалось все меньше и меньше.

Я вымыла руки и открыла дверь. Столик в углу, за которым я обычно сидела, заняли два незнакомых парня. Я оглядела кафе в поисках свободного места, но для выходных народу было необыкновенно много. За маленькими столиками, склонившись над учебниками, сидели мои одноклассники. Ни с кем из них я не была дружна настолько, чтобы попросить разрешения к ним присоединиться. Лучше вернуться домой, сказала я себе и двинулась к выходу, огибая столики, хотя уж куда-куда, а домой мне не хотелось совершенно. Даже с включенным светом квартира выглядела мрачной. Я думала позвонить Жюльет и напроситься в гости, но несколько часов назад она говорила мне, что к ней приехала мама. Я стала протискиваться мимо стойки. Женщина, сидевшая на барном стуле с краю, вдруг заерзала. Видимо, задела соседа локтем, потому что я услышала, как она просит прощения. Тяжелые пряди длинных черных волос на спине показались удивительно знакомыми. Кого же она мне напоминает? Я остановилась рядом, так близко, что могла дотронуться до нее, и тут, как будто почувствовав мое присутствие, Брижит обернулась.

Часть вторая

1

Они жили в старом доме в девятом округе, на втором этаже. Ковролин на лестнице, которая вела к двери, заглушал звук наших шагов. Пол в квартире покоробился от времени и влажности, и его неровность ощущалась в каждой комнате. Это место выбрала Брижит, ей нравилось жить в нескольких шагах от улицы Мартир с ее магазинами. По легенде, обезглавленный Дионисий прошествовал по всей улице с собственной головой в руках, после чего был причислен к лику святых. В этом районе Парижа улочки были извилистыми и узкими, будто зажатыми между домами, и к высотам Сакре-Кер они поднимались через Пигаль, квартал красных фонарей.

Давид вырос на юге Франции, под Нимом, и больше любил маленькие городишки и окраины столицы. Он даже предлагал уехать из Парижа, но Брижит отказалась наотрез. Он хотел жить в захолустном городке с ветхими особняками, которые были кое-как подлатаны снаружи, разваливались изнутри и страдали от всепожирающей плесени. Часто там был один-единственный туалет на цокольном этаже. Существование этих домов-призраков худо-бедно поддерживалось только за счет остатков фамильных состояний. Брижит предпочитала квартиру в большом городе, где кипит жизнь, где что-то всегда происходит. От одной мысли об этих разрушенных особняках ей хотелось умереть. Просто кошмарное место для того, чтобы растить там детей. Зимой и так тоскливо, но в таком доме? Мне с самого начала понравилась уверенность, с которой она говорила. Любые смелые заявления могли сойти ей с рук.

На площадке перед их квартирой стояла кромешная тьма. На лестничной клетке окон не было, а деревянная дверь была выкрашена в черный. Но сама квартира оказалась светлой, потертые поверхности хранили следы многовековых прикосновений, через огромные окна лился мягкий свет, в воздухе кружились пылинки. Брижит любила работать в гостиной. Там она сидела на кожаном диване, скрестив ноги, с книжкой на коленях. Окна кухни выходили на другую сторону, во двор. Кабинет Давида располагался дальше по коридору, рядом с ванной. Это была маленькая комната с ковром цвета индиго и с диваном, который превращался в узкую кровать.

Рядом с входной дверью висели две картины, изображавшие танцующих среди волн японских богинь. Мне нравились эти богини, их округлые тела и оранжевые соски, их стопы, скользящие по водной поверхности, их безмятежные лица, аккуратные треугольники черных волос между широких бедер.

Та субботняя встреча с Брижит в “Шез Альбер” была похожа на чудо. Когда я вышла из туалета, живот под джинсами был похож на раздувшийся мешок, стянутый узлом. Я чуть было не прошла мимо нее. Только когда она слегка повернулась, открывая сумку, я узнала ее ярко-красные губы и острый угол подбородка. Она повесила пальто на крючок под стойкой, но оно было слишком длинным и наполовину лежало на полу. Я стояла так близко, что чувствовала себя чуть ли не маньяком-преследователем.

– Марго, – сказала она, – как я рада тебя видеть.

Я улыбнулась, хотя понимала, что вышло натянуто.

– Ты такая бледная, – сказала она. – Все хорошо?

Я кивнула на окно.

– Это все погода.

Она сказала, что как раз собиралась уходить, они с Давидом хотели поужинать вдвоем. Она предложила мне сесть. Я устроилась на ее стуле, пока она надевала пальто и убирала волосы под воротник.

– Марго. – Мое имя прозвучало очень ласково. – Прими мои соболезнования.

Она дотронулась до моего запястья. Я не могла говорить. Шея как будто горела, болезненный узел в горле распухал и уже чувствовался во рту. Я понимала, что с большей вероятностью смогу сдержаться, если буду сохранять спокойное выражение лица. Кое-как я кивнула, и она, по-видимому, поняла, что я имела в виду.

– Почему бы тебе как-нибудь не зайти к нам? – спросила она.

– Я была бы не против, – сказала я, недоумевая, зачем я ей сдалась.

– В какие дни ты свободна?

– Каждый день по вечерам. После школы у меня ничего особо не запланировано.

– Хорошо. Тогда увидимся в понедельник?

– Да. – Я улыбнулась.

В понедельник Брижит встретила меня clafoutis[28]. Я приехала к ней в половине шестого, прямо из лицея. У Анук начались вечерние репетиции очередного спектакля, поэтому мне не нужно было отчитываться, куда и зачем я пошла. Брижит открыла дверь и расцеловала меня в обе щеки. В квартире витал аромат масла и запеченных фруктов, и я сделала ей комплимент, спросив, что же это так восхитительно пахнет. Она улыбнулась, явно довольная собой, и повела меня на кухню.

Clafoutis стоял на столе, еще горячий, только из духовки. Карамелизированные дольки груши были укрыты слоем теста, а сверху все это посыпано поджаренными миндальными лепестками. Она отрезала кусочек, положила его на тарелку и поставила передо мной. Тыльную сторону моей ложки заволокло паром. Брижит заговорила почти сразу же, как будто мы были знакомы уже много лет.

На днях она думала обо мне. Она прибиралась в гостиной и наткнулась на книгу, которую читала много лет назад. “Здравствуй, грусть”. Знаю ли я ее?

– Да. Франсуаза Саган. Классика, но я не читала.

– В свое время эта книга стала сенсацией, – пояснила Брижит. – Саган было всего восемнадцать. Конечно, это не идеальный роман, не то чтобы шедевр, но в нем есть смелость и динамизм. Саган очень точно описала, как все ощущается в этом возрасте. Будь она старше, она не смогла бы это сделать. Это подлинная история, без малейшей искусственности.

Брижит умолкла и перевела дыхание. Она положила и себе немного clafoutis. Я почти доела свою порцию.

– Это была одна из первых книг, которую я прочитала, когда приехала в Париж. Я тогда была всего на год старше тебя.

– Саган произвела на вас впечатление, – сказала я.

Брижит кивнула.

– Героиня, Сесиль, только что окончила пансион. Ей семнадцать лет, и она провалила выпускные экзамены. Она два года живет с отцом. Действие романа происходит летом, когда они отдыхают на Средиземном море.

Сесиль вела привилегированную жизнь, которая разительно отличалась от моей, – продолжала Брижит. – Она пила алкоголь и загорала целыми часами, но я чувствовала, что ее история мне близка. Может быть, все дело в том, как Сесиль описывала жестокость, юность и зрелость. Как и она, я думала, что понимаю взрослых с их играми, – я смотрела на них свысока, – но все-таки мои ожидания то и дело не оправдывались. Когда же эти игры заканчивались, я неизбежно оставалась ни с чем, потому что не предвидела, что мои действия повлекут за собой непредсказуемые последствия.

Я спросила, не одолжит ли она мне свою книгу.

– Конечно.

Брижит доела clafoutis и спросила, не хочу ли я еще. Я протянула ей свою тарелку. Казалось, она изучает меня, пока я ем.

– У меня есть одна идея. – Она заговорила медленно, будто обдумывала сложную мысль. – Надеюсь, я не слишком настырна, но мне бы хотелось поделиться ею с тобой. Может, ты сочтешь ее нелепой.

Ее глаза теперь стали на тон светлее, словно впитывали в себя свет. Я заметила, что на шее у нее кожа не такая упругая, как на лице, особенно когда она поворачивает голову. Все остальное в ней, кроме шеи, было идеально гладким. Я отложила ложку, чтобы показать, что слушаю.

– Что за идея? – спросила я.

– Так вот, – сказала она и нервно хихикнула. – Ты никогда не думала о том, чтобы писать? Написать о своем отце, о своей семье, обо всем, что случилось?

– В смысле – вести дневник? – Я не понимала, к чему она клонит.

– Не совсем. Я не имею в виду в качестве терапии, хотя в этом нет ничего плохого. Скорее, в духе Франсуазы Саган. Написать книгу о себе и своем отце.

– Книгу? – ошеломленно повторила я. Потом засмеялась и махнула рукой. Брижит увидела во мне Франсуазу Саган, но она ошиблась. У меня нет никакой склонности к писательству.

– Послушай, – сказала она. – Я же вижу, что ты хочешь о нем поговорить. Ты чувствуешь, что с тобой обошлись несправедливо. Глубоко внутри ты понимаешь, что тут что-то не так, и мучаешься неопределенностью, иначе не решилась бы на такой радикальный шаг и не рассказала бы о нем Давиду. Ты хотела перемен. Хотела, чтобы твой мир перестал быть невидимым. Но когда ты дала ему шанс публично стать твоим отцом, он отказался. Люди до сих пор не знают, кем он был для тебя. Они думают, что он просто зачал ребенка, а потом, может, и вовсе бросил. Они не знают правды, не знают, как он заботился о тебе и твоей матери. А ведь он очень любил вас обеих, разве нет?

Я молчала. Ее слова попадали точно в цель и порождали во мне маленькие взрывы. До сих пор я и не думала, что так отчаянно хочу поговорить о нем, – не просто назвать его имя, но и описать наши с ним отношения, объяснить, что я была ему небезразлична, – рассказать об этом спустя столько лет молчания, в течение которых я вынуждена была доказывать его любовь ко мне не только Жюльет, но даже Тео и Матильде. Я видела, что они смотрят на меня с жалостью. Они думали, что я лишена отца и в некотором смысле обделена, но на самом деле у меня был отец, просто не такой, как у них.

– Разве ты хотела бы, чтобы его запомнили как человека, который завел роман на стороне? – спросила Брижит. – Как человека, который отказался от собственной дочери? Наверное, ты жалеешь, что рассказала все, не спросив мнения родителей.

Я уставилась на нее и заморгала. Должно быть, она увидела, как мои губы скривились от боли, и немедленно извинилась.

– Прости, – сказала она, – я не это имела в виду.

– Именно это, – ответила я. – Он был зятем знаменитого Алена Робера, мог еще многого добиться в политике, но как его теперь запомнят? Как человека, который двадцать лет жил двойной жизнью. Это последний факт, который люди читают в некрологах, и он заслонил все его достижения. Я все равно что предала его. Вы вспомнили обо мне, потому что я поступила как героиня Саган. Я думала, что я умнее.

Эти слова дались мне с трудом, и я вытерла слезы и сжала губы в тонкую линию.

– И это все правда, – продолжала я, собравшись с духом. – Иногда я сажусь на пол в своей комнате, закрываю глаза и представляю, какой была бы наша жизнь, если бы я не встретила Давида, если бы держала рот на замке. Я должна была понимать, что это может его убить. Я вспоминаю, как отец приходил к нам, я так и вижу его в нашей квартире. Но с каждым днем воспоминание бледнеет, и скоро от него ничего не останется. Мы никогда не расставались на такой долгий срок. Анук отдала его одежду на благотворительность, а вся его еда из холодильника или протухла, или ее уже выкинули. Когда я вспоминаю о том, что натворила, я думаю только об одном: как все это стереть.

– Марго, он умер от болезни. Откуда тебе было знать про его сердце? Возможно, сейчас ты этого не понимаешь, но он трудился напряженно и очень много. Он выбрал нелегкий путь. Ты читала статьи? То, что говорила мадам Лапьер? Что он спал всего три часа в сутки, а остальное время работал, что он был настоящим трудоголиком?

Я проглотила слезы, чувствуя себя еще хуже.

– Что я могу сделать? Я не писательница. Анук сочинит об этом пьесу. Наверное, уже сочиняет. Она придумает способ увековечить память о нем.

– Я предлагаю тебе не публиковать книгу, а записать все это, пока оно еще свежо. То, как ты себя чувствуешь, все воспоминания о нем, эмоции, которые ты испытываешь прямо сейчас. Твоя мать не способна на такую откровенность. Она расскажет свою историю, но это будет версия для театра.

– Может, я и напишу через несколько лет.

– Надо писать сейчас.

– Какая разница?

Я была опустошена. Я подняла глаза на Брижит и повторила вопрос.

– Потому что в этом возрасте ты совсем иначе чувствуешь мир. Твоя семья, то, что произошло с твоим отцом, – это для тебя все. Ты ведь еще не влюблялась, да? Пока что ты существуешь в замкнутом, тесном и насыщенном переживаниями мире, и любое изменение статус-кво ощущается так, будто у тебя из-под ног выбивают опору. Будто удар под дых. Это видно по твоему лицу. Повзрослев, ты научишься прощать и начнешь воспринимать все эти вещи более отстраненно. Они не будут казаться такими глобальными. Они перестанут быть вопросом жизни и смерти. Сейчас ты хочешь, чтобы все это как можно скорее кончилось. Я тоже проходила через это, закрывала глаза, затыкала уши. Со временем это чувство сделается слабее, и спонтанность твоих реакций тоже. Понимаешь, Франсуаза Саган не смогла бы написать “Здравствуй, грусть” после двадцати. У нее получилась бы другая история с совершенно другим настроением.

Брижит остановилась, чтобы перевести дыхание. Потом заговорила медленнее, будто сдерживая поток льющихся слов.

– Если бы со мной случилась такая история, как с тобой, – сказала она, – я бы записала ее поскорее.

– Но я – не вы.

Мой голос прозвучал слабо. Мне было далеко до ее энтузиазма.

Она кивнула и мягко улыбнулась.

– Конечно.

– Вы же писательница. Это ваша работа.

– Твои воспоминания драгоценны. Я не буду тебя заставлять. Это твоя история. Иногда мне приходит в голову какая-нибудь идея и не дает покоя. Давид говорит, я бываю навязчивой. Я знаю, что часто ставлю людей в неловкое положение.

Она встала и пошла с пустыми тарелками к раковине. Я раздумывала над ее словами. Я запятнала папино имя. Он практически не успел оправиться от скандала. Однажды он сказал: “Все, что у нас есть в жизни, – это доброе имя, наша репутация”. Я прокручивала в голове наш разговор. Слова Брижит приобретали смысл. Они доказывали, что действовать надо срочно. Но я не смогу сделать это в одиночку. Я наблюдала за тем, как она открывает кран и моет губкой одну тарелку за другой, и тут у меня появилась идея.

– А если вы будете моим гострайтером?

Брижит посмотрела на меня с непроницаемым выражением.

– Вижу, я слишком на тебя надавила, – сказала она. – Давай забудем об этом. Я не хотела тебя расстраивать.

На кухне было темно, и ее помада выделялась в полумраке единственным ярким пятном. Мне нравилось, как преображалось ее лицо, когда она улыбалась накрашенными губами. Я решила, что, когда стану старше, буду пользоваться только помадой и больше ничем.

– А если мы напишем книгу вместе? – продолжала я. – Вы же писательница, вы умеете подбирать правильные слова. Сама я с этим не справлюсь. Я могу приходить после школы несколько раз в неделю. Это будет похоже на то, что вы делали с шеф-поваром. Я не смогу вам заплатить, но расскажу все, что помню о папе. Я готова расшифровывать интервью, составлять конспекты книг, ходить за вас в библиотеку.

Она вытерла руки и вернулась к столу. Перед ней лежала бумажная салфетка, она развернула ее и разгладила сгибы. Тут мы услышали, как открылась и с грохотом захлопнулась входная дверь. Брижит улыбнулась.

– Это Давид, – сказала она. – Он всегда сообщает о своем возвращении.

Мы слышали, как он проходит по квартире, со стуком ставит на пол то ли портфель, то ли сумку, включает воду в ванной, и вот наконец в коридоре раздались приближающиеся шаги. Давид остановился на пороге. Он еще не успел снять кожаную куртку. Увидев меня, он явно удивился. Когда он подошел, чтобы поздороваться, я ощутила слабый животный запах от его куртки. Брижит, сидевшая напротив, смотрела на него и ждала, когда он поцелует ее.

Он дотронулся до ее плеча у самой шеи, рядом с воротником рубашки. Потом повесил куртку на ее стул.

– Правда, она красавица, моя жена? – сказал он.

Лицо Брижит приобрело теплый розоватый оттенок.

– Да, – согласилась я.

Во время наших двух последних встреч с Брижит она была одна, но теперь, на этой кухне, они наконец образовали единое целое. Его нежность вызвала у меня неприятное чувство: я надеялась, что они не очень счастливы в браке. И сразу устыдилась собственной жестокости.

– Кажется, я вам помешал, – сказал Давид. – Я вас оставлю.

Он вышел из кухни.

Брижит отпила воды из стакана. Над ее губами заблестела мокрая полоска.

– Это не такая уж дурацкая идея, – сказала она, – помочь тебе написать книгу.

Казалось, она тщательно подбирает слова, будто не знает, в каком направлении двигаться.

– Неплохая идея, да? – повторила она.

Я не понимала, к кому она обращается.

– Я бы не хотела, чтобы моя мать узнала об этом, – сказала я.

– Почему?

– Она не поймет.

Брижит кивнула.

– Потому что она захочет быть в центре внимания сама, да?

Уже тогда Брижит проявила способность вытаскивать фразы из моей головы, хотя она умела формулировать их более изощренно и уверенно. Как можно было не поверить женщине, которая облекала мои мысли в слова так, будто они были ее собственными, не осуждая меня, – женщине, которая в кои-то веки встала на мою сторону?

Уходя из их квартиры, я посмотрела на японских богинь у двери и восхитилась их беспечностью. Они отважно демонстрировали свою наготу, не подозревая, что кто-то может осудить их за округлость форм. Я подумала о том, что их кожа, если ее распластать, заняла бы куда больше места, чем наша, и в их огромности было одновременно что-то успокаивающее и ужасающее.

2

В декабре все стало рассыпаться и расползаться, как старые деревянные полы в квартире, которые медленно проседают, или шов на рукаве, который распускается от одной побежавшей нитки.

Все началось с истории, которую мне рассказала Анук. Она услышала ее по радио однажды утром, пока одевалась. Мать с детьми ехала в поезде. Они спасались от войны, и поезд, не останавливаясь, несколько дней мчался через поля. У них не было ни крошки, и дети умирали от голода: они почти не ели со дня отъезда. Наконец поезд остановился где-то в сельской местности. Мать увидела вдалеке очертания деревни. Она поняла это по церкви, возвышавшейся над домами. Она оставила детей в поезде и пошла через поля к деревне. Больше без еды они не протянули бы ни дня, и ей казалось, что другого выхода у нее нет. Тем временем двигатель ожил, и поезд тронулся. Дети высматривали мать в окно. Они умоляли проводника подождать, но тот их не слушал. На следующий день поезд прибыл в пункт назначения – в большой промышленный город. Дети выжили, но матери они больше никогда не видели.

Анук была уверена, что мать умерла в деревне. Она считала, что эта деревня была заброшена и никакой еды там не оказалось. Когда же мать вернулась обратно, поезд уже ушел. А может, ее догнала война и она погибла от шальной пули. Потому что, будь она жива, рано или поздно она нашла бы своих детей. Она бы знала, где их искать, даже если бы на это ушла вся ее жизнь.

Мне, как и Анук, эта история тоже не давала покоя. Мы черпали утешение в этой трагедии и бесконечно обсуждали, как могли развиваться события. Что нашла мать в деревне? Что почувствовали дети, когда поезд тронулся и начал уносить их все дальше от нее? Приходило ли им в голову выпрыгнуть? Я тоже была убеждена, что мать их любила. Она пожертвовала жизнью ради них.

К этому времени я уже выучила дорогу к Брижит и Давиду наизусть. Надо было перейти на двенадцатую линию на станции “Севр – Бабилон”. Я приходила к ним, когда уже темнело, и люди, собравшиеся на открытых верандах кафе под оранжевыми электрическими обогревателями, курили и пили вино из маленьких бокалов.

Прошло всего несколько недель с первой встречи, но наши отношения развивались быстро, и это напоминало мне о том, как мы подружились с Жюльет, – та же взаимная жажда общения, тот же восторг. В те дни, когда мы встречались с Брижит, я заранее продумывала, что надеть, и часто заходила в пекарню за углом, чтобы купить пирог или булочки. Я понимала, что нельзя приходить с пустыми руками к человеку, который оказывает тебе услугу.

Сначала говорить о папе было трудно. Мои мысли лились свободно, но им не хватало упорядоченности. Я утратила способность придерживаться хронологии. Я могла вспоминать о чем-то с середины, а через пятнадцать минут вернуться к началу, сообразив, что для постороннего человека мой рассказ совершенно непонятен. Впрочем, Брижит была терпелива. Она знала, когда надо задавать вопросы, а когда сидеть и слушать, глядя на меня темно-золотистыми глазами. Я знала, что она делает записи, потому что к концу встречи ее блокнот был испещрен убористыми строчками, но во время беседы я никогда не замечала ни движений ее руки, ни листания страниц.

Из-за этих встреч с Брижит я придумывала для Жюльет невнятные отговорки, чтобы проводить с ней меньше времени, или просто говорила, что устала. Она давала мне свободу – наверное, думала, что мне нужно проживать горе в одиночестве. В школе я постоянно чувствовала угрызения совести. Жюльет была так добра ко мне в течение этих недель, ходила вокруг меня на цыпочках, но как я могла объяснить, что никогда еще мой отец не был для меня настолько живым? Что в некотором смысле часы, проведенные с Брижит, возвращали его к жизни и подтверждали его любовь ко мне?

Теперь наше сотрудничество дошло до той точки, где уже невозможно было рассказать об этом Анук, не разозлив ее. Я была слишком увлечена проектом, а кроме того, не хотела делиться им ни с кем, хотя подсознательно наверняка понимала, что в моем решении есть доля риска.

Когда Анук звонила, что случалось редко, я говорила, что я у Жюльет, учусь. Большую часть своих визитов к Брижит я планировала так, чтобы они совпадали с вечерними репетициями Анук. До ее следующего спектакля – первого после лета – оставалось несколько недель, и даже если бы я бывала дома чаще, проводить время вместе мы бы не смогли. В будни я вставала на час раньше, чтобы доделать задания, а поскольку я спала всего пять-шесть часов, иногда меня клонило в сон на уроках, и я впивалась ногтями в ладони, чтобы не засыпать.

Однажды вечером я рассказала Брижит о матери, которая ехала с детьми в поезде. Мне хотелось знать, что думает об этом она. Почему мать не нашла своих детей? Нужно ли ей было остаться с ними в поезде?

Мы сидели в гостиной. Брижит держала блокнот, чтобы делать записи во время разговора. Она выключила диктофон.

– Если бы это были мои дети, – сказала она, – я бы их не бросила. Каковы шансы, что я вернусь вовремя? Что меня не убьют по дороге?

– То есть вам не кажется, что она поступила так из любви? Для нее это была возможность их спасти.

– Допустим. Но мать всегда умеет успокаивать детей самим своим присутствием, обнимая их, рассказывая им сказки. У нее есть способы отвлечь их от голода.

– Значит, вы думаете, что она была не права?

– Может, сойти с поезда было для нее легче. Может, она подумала, что если не вернется вовремя, то ей не придется видеть их смерть. А если получится принести им еду, они выживут. Или, может, она чувствовала себя свободной, когда бежала через поля. Мы ее не знаем. Что, если она не была хорошей матерью? Мы предполагаем, что она хороший человек. Но вдруг война сотворила с ней что-нибудь такое, что мы даже представить не можем? Или вдруг она провела в деревне слишком много времени в поисках еды, которой не было?

– Вы считаете, что она их бросила.

– Она могла взять их с собой.

Глаза Брижит потемнели.

– Именно так, как эта женщина, поступила бы моя мать, – сказала она. – Перед лицом катастрофы она воспользовалась бы любой возможностью, чтобы сбежать.

Слава богу, Брижит и ее сестра росли не во время войны. Они бы никогда не выжили.

Я поняла, что Брижит пришла из другого мира – совсем не из мира девятого округа. Она описала темную квартиру с двумя спальнями. Маленькая комната, где они жили вдвоем с сестрой, с которой она больше не разговаривала. Ленивый, вечно отсутствующий отец. Она делилась этими скудными подробностями с иронией, ясно давая понять, что дистанцировалась от них. Я пыталась задавать вопросы, но она сменила тему.

– Мы как змеи, – сказала она. – Всю жизнь мы сбрасываем свое прежнее “я”, как старую кожу. Мы всегда меняемся и никогда не остаемся прежними. Ничто, даже ужасное потрясение, не может поглотить нас полностью.

Я подумала, уж не сказала ли она это для самоуспокоения, потому что она явно провела параллель с собственным детством, когда я рассказала ей историю о матери, сделавшей трудный выбор.

– Вы хотите детей? – спросила я.

– Такие вопросы женщинам моего возраста не задают. – Она едва заметно улыбнулась. – Это грубо.

Мне стало очень стыдно. Я сказала, что это не мое дело, но я уверена, что она будет хорошей матерью.

– С чего ты это взяла? У меня не самый подходящий для материнства характер.

– Но у вас такая яркая индивидуальность.

– Пожалуй, все, на что я способна, – это не уподобиться своей матери.

– Именно так Анук меня и воспитывала. Для нее, как она говорила, все сводилось к тому, чтобы стать лучше своей матери, осознать ее недостатки и не повторять нездоровые модели поведения.

Некоторое время Брижит молчала и с задумчивым видом что-то торопливо писала в блокноте. Я устала от нашего разговора. Не сказала ли я чего-нибудь неуместного? Не выставила ли себя дурой? Я постаралась вспомнить все, что Анук рассказывала мне о материнстве, но теперь мне стало страшно, что я обидела Брижит. Впервые я начала опасаться, что мы можем не прийти к согласию, и это казалось странным: прежде она хвалила мою интуицию, побуждала меня высказывать свое мнение и почти всегда с ним соглашалась. Она снова включила диктофон и продолжала расспрашивать меня о папе.

Я рассказала ей про его любовь к кино. В пятнадцать лет он основал киноклуб у себя в школе, в большом городе в тридцати километрах от дома. Это была школа-пансион, все мальчики спали в одной огромной комнате и платили за обучение в соответствии со своими потребностями. Он искал малоизвестные фильмы с субтитрами и писал рецензии на только что вышедшие картины. Его любимым фильмом были “Четыреста ударов” Трюффо. Мы вместе смотрели его в мае, а Анук сидела сзади, положив ноги на массажер, и читала очередной сценарий. Делясь с Брижит воспоминаниями, я часто возвращалась именно к этим моментам. Тот день выдался прохладным, до конца учебного года оставалось несколько недель. Я вышла за хлебом в платье, и ветер щипал меня за голые ноги. Дома в воздухе кружилась пыль. Мы давно не пылесосили, и папа, заметив это, пообещал заказать для нас уборку квартиры.

– Его детство сильно отличалось от моего, – сказала я Брижит. – Он хотел, чтобы у его детей было все, чего не было у него, и даже больше. Его родители редко могли позволить себе мясо. Накормив детей, они готовили рис или пасту на той же сковородке, где только что жарили мясо, чтобы не пропадал оставшийся жир. Но мой отец никогда не называл свое детство трудным. Родители давали ему все, что могли, и он был благодарен им за то, что никогда не мерз и не голодал. В каком-то смысле, думаю, он знал, что в любой момент может потерять то, чего сумел добиться, и что всегда надо быть готовым вернуться к простой жизни.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Брижит.

– Ну, он часто повторял, что гордится своей карьерой. Говорил: “Я и мечтать не мог, что доберусь до таких высот”. Похоже, он подразумевал, что достиг большего, чем ожидал. У меня было ощущение, что он осознает мимолетность славы и привилегированного положения.

– Ты имеешь в виду, что человек, выросший в достатке, не представляет, что может его лишиться. А он понимал, что существует и другая жизнь.

– Да. Я думаю, он считал, что лучше подготовлен к неудачам.

– Позволь мне задать тебе трудный вопрос. – Брижит подалась вперед. – Ты действительно думаешь, что он был способен отказаться от комфортной и роскошной жизни? От квартиры в шестнадцатом округе, от жены, от ее семьи, от серьезных политических амбиций?

Я молчала. Я смотрела на нее, ожидая продолжения.

– Или мне переформулировать вопрос? Если он, как ты говоришь, был готов вернуться к простой жизни, почему он выбрал другой путь и завел вторую семью? Почему не бросил жену и сыновей, если любил вас с Анук так же, если не больше? Почему он отвернулся от тебя?

– Потому что чувствовал, что у него есть долг перед обеими семьями.

– А может, потому, что он любил ту идеальную буржуазную жизнь, которую они вели с женой?

В животе у меня вспыхнул маленький огонек, похожий на синее пламя бунзеновской горелки. Я действительно всегда хотела защитить его от какой-то неясной опасности. Я чувствовала в нем уязвимость. Но потом я вспомнила, как папа сравнивал себя с Антуаном Дуанелем. Именно поэтому он любил Трюффо: он хотел быть мальчишкой, который бродит по ночному Парижу, прячется в типографии, ворует молоко из-под дверей, – мальчишкой, который умеет выживать на улице.

– Может, он хотел быть таким, – сказала я Брижит. – Он хотел быть человеком, который способен отказаться от всего, потому что считал это благородным.

– Или же дело в том, что он смотрел свысока на людей, которым были даны все средства для достижения успеха, – сказала она, улавливая ход моих мыслей. – Он не хотел становиться одним из них. Тем, кому все досталось слишком легко. Он боялся утратить самого себя, то, с чего он начинал.

Несколько минут мы сидели молча. По мокрой улице медленно ехали машины. Я слышала, как брызги из-под колес летят на тротуар. Предстоящая долгая дорога от метро до квартиры меня не радовала.

– Отвечу на твой предыдущий вопрос, – сказала Брижит, прерывая молчание, – я хочу детей. Мы с Давидом давно уже пытаемся, но ничего не выходит. Наш врач не может понять, что со мной или с ним не так. Тем временем мои друзья планируют второго или третьего, а у кого-то дети уже выросли.

Голос Брижит звучал жестко, хотя она пыталась говорить беспечным тоном. Она отвернулась. В профиль она выглядела гораздо моложе, длинные волосы в вечернем свете делали ее более юной.

– Моей матери потребовалось много времени, чтобы забеременеть, – сказала я. – Она даже не думала, что это возможно.

– Но она была моложе меня.

– Я не знаю.

– Мне тридцать девять.

– Ей было столько же.

Брижит медленно кивнула.

– Я знаю, что сейчас это не так уж и страшно, женщины рожают, когда им за сорок, – но должны ли на это уходить годы? С нами наверняка что-то не так. Мы начали слишком поздно.

Я задумалась, как утешить ее. Что ей сказать? Я вспомнила одну подробность, которой недавно поделилась со мной Анук.

– Врач моей матери решил, что у нее менопауза, когда она сказала ему, что беременна. Он ей не поверил. Я считаю, что взрослая мать лучше и мудрее.

Брижит засмеялась и встряхнула волосами. Я восхитилась ее плоским животом. Даже когда она заправляла в джинсы рубашку, они сидели на талии свободно. Она закрыла блокнот и убрала диктофон.

– Думаю, на сегодня мы поработали достаточно, – сказала она. – Пошли есть.

3

Возможно, все началось с фильмов, которые мы смотрели все чаще. После разговоров о папе и Анук, когда Брижит наседала на меня, пока я не дам ответ, хотя это было нелегко и у меня иногда сжималось горло, нам нравилось делать перерывы на еду или на просмотр фильмов. Вскоре я выяснила, что Брижит предпочитает фильмы ужасов, но не хочет смотреть их в одиночку.

Она любила обостренное восприятие, которое давали эти фильмы, а особенно – всплеск адреналина. Любила представлять, как острый кончик ножа приподнимает штору в ванной. Как чужая рука хватает ее за ногу во сне. Как к ней приближается залитое кровью лицо.

Мы смотрели фильмы ужасов вдвоем, и совместное переживание страха сблизило нас. Мы сидели на диване и хватали друг друга за руки во время самых страшных сцен.

Больше всего она любила “Что ни день, то неприятности” – единственный фильм ужасов, снятый Клэр Дени. Сюжет был простым. Американец едет в Париж, чтобы провести там медовый месяц с женой. Но у этой поездки есть и зловещая подоплека: он ищет врача, который вылечил бы его от болезни. В состоянии возбуждения он жаждет человеческой плоти. Это желание доводит его до каннибализма. Он находит женщину, которая страдает той же болезнью. Она охотится на незнакомцев и поедает водителей грузовиков на обочине шоссе. Ее муж, тот самый врач, не смог ее вылечить и держит взаперти дома. В одном из самых жутких эпизодов она пожирает лицо мужчины, разрывая зубами его рот сразу после поцелуя.

На меня эти сцены действовали не так сильно, как на Брижит, которая отворачивалась, затыкала уши и просила сказать ей, когда все закончится. Фильм заставил меня по-новому взглянуть на кожу – тончайшую мембрану, которая предохраняет наши жизненно важные органы от чужих острых зубов.

Брижит считала поразительной способность этой полупрозрачной оболочки удерживать в человеке такой объем жидкости. Она показала на вены на внутренней стороне моих рук.

– Как хорошо видны эти оросительные каналы, – сказала она.

– Я бы остановилась после первого же укуса, – сказала я. Мне не нравился металлический привкус крови. Я даже стейк тартар есть не могла.

Брижит была не так категорична. А вдруг ей бы понравился вкус? Разве не все мы с чего-то начинали, пробуя разную еду в детстве и потом решая, нравится нам или нет? Может быть, не случайно младенцев не кормят сырым мясом? Лучше не знать своих маний. Ей нравятся стейки с кровью, почти лиловые в середине.

– Но с человеком сложнее, – согласилась она. – В нем не просто мясо. В нем еще жир, сухожилия, кости, да и волосы к тому же.

Такое утрирование меня насмешило, хотя было в ее голосе и нечто искреннее – страх потерять контроль. Она как будто жаждала возможности выпутаться из тугого клубка своего мира и получить прощение за чудовищный поступок.

Это было вполне в ее духе, учитывая ее амбициозность, пугавшую меня. Я умела погружаться в учебу с головой, но ее усердие было совсем другим. Энергия кипела у нее внутри и била фонтаном из-под ног. Она работала дольше меня, расшифровывала интервью до ночи, отправляла мне электронные письма, когда я уже давно спала.

Я не могла забыть некоторые вещи, которые Брижит рассказала о своей матери. “Ты растолстеешь, если будешь много есть”, – говорила ее мать и давала ей проглотить ватные шарики, смоченные в теплой воде, чтобы ее не мучил голод. Каждое утро перед завтраком она заставляла дочь взвешиваться. Брижит с детства учили, что красота и стройность для женщины – единственный путь к успеху. А ноющая боль, когда внутренности от голода переваривают сами себя, – это хорошо.

Как бы я ни жаловалась на Анук, с такой жестокостью с ее стороны я никогда не сталкивалась. Мне повезло больше. Но я узнавала себя в Брижит в той мере, в какой она не хотела быть похожей на мать.

Однажды она спросила, думала ли я когда-нибудь о мадам Лапьер.

– Как, по-твоему, она приняла новость об отношениях твоего отца с другой женщиной?

Мне было стыдно признаться, что об этом я не думала.

– Летом, увидев мадам Лапьер, я ее даже не узнала, – начала я, – потому что понятия не имела, как она выглядит. Позже Анук рассказала, кто она такая, и это было потрясением. Эта женщина кардинально отличалась от моей матери. Мой отец выбрал две противоположности. В течение долгого времени я была так поглощена ее внешностью, что не задумывалась о ее эмоциональном состоянии, о том, что она знала и как это могло повлиять на нее. Я сказала отцу, что видела ее, и спросила, знает ли она о нас. Он сказал, что нет, но я не совсем ему поверила. Это было нелогично: как она может оставаться в неведении, когда мы знали о них всю жизнь? Наверное, поэтому я решила, что она не так наивна, как кажется.

– Я слышала, что она ничего не знала о тебе и твоей матери, – сказала Брижит.

– От кого?

– Ты читала интервью с ней в “Мадам Фигаро”?

Я покачала головой. После похорон я перестала читать новости.

– Она сказала, что никогда не подозревала о существовании другой женщины.

– Ты ей веришь?

– Я помню, она говорила, что чувствовала себя глубоко униженной, когда появились статьи. Никто ее не предупредил, и одно дело узнать, что ее муж провел последние двадцать лет с другой женщиной, но еще и ребенок? Это была катастрофа.

Брижит не отрывала глаз от журнального столика. Потом взглянула на меня, словно ждала ответа.

– Ты так говоришь, будто это наша вина.

– Нет, я просто говорю, что вы не должны забывать, что пострадали и другие.

Брижит перекинула волосы вперед. Они обволокли ее плечо, как длинное безликое существо. Я почувствовала, что по щекам текут слезы, которые я не успела сдержать. Обычно мне удавалось не показывать слез на публике, глотать их опухшим горлом, но на этот раз они прорвались наружу. Брижит по-прежнему сидела напротив меня, и я закрыла лицо руками.

Через некоторое время она заговорила мягче.

– Я знаю, что ты не хотела причинять им боль. – Она протянула мне салфетку, и я вытерла глаза. – Трудно разобраться, кто виноват. То ли отец, которого ты очень любила, то ли мать, которая выбрала его и осталась с ним.

– Ты все не так поняла, – сказала я. – Это он решил остаться с моей матерью, а не наоборот.

– А твоя мать ушла бы от него?

Я молчала. Я уже ни в чем не была уверена. Может, Брижит и права.

– Почему бы тебе не остаться на ужин?

Мы часто перекусывали на кухне. Чай или кофе, если время было раннее. Ломтики сыра с поджаренным хлебом. Миндаль и курага. Иногда по дороге я покупала булочки. Брижит нарезала их небольшими кусочками и подавала с домашним грушевым или сливовым вареньем. Но я всегда уходила до ужина, не желая быть назойливой. Вернувшись домой, я часто ела в одиночестве – то покупной суп из пакета, то консервированные сардины или скумбрию. Я заставляла себя съесть банку целиком, разжевывая косточки и вымазывая масло хлебом. Меня тошнило, но я не хотела выбрасывать остатки, зная, что они будут вонять.

В тот вечер Брижит готовила на их маленькой кухне. Я сидела за столом и смотрела, как она кипятит воду для спагетти. Она тонко нарезала лук и приготовила соус с карамелизированным луком и кусочками бекона. Открыла бутылку белого вина и плеснула немного на сковородку. Вино почти сразу испарилось. Пока паста готовилась, она сделала салат из редиски и зелени.

“Как я должна все это съесть?” – с беспокойством думала я. Брижит смешала спагетти с соусом и добавила несколько столовых ложек сливок. Когда она поставила тарелки на стол, я почувствовала спазмы в желудке. Голод.

Я ела медленно, неторопливо накручивая спагетти на вилку. На десерт она подала кусочки горького шоколада, достала красное вино.

Мы выпили уже полбутылки, когда с работы вернулся Давид. Я оглядела его в ярком свете кухни. Несмотря на то что я проводила в их квартире много времени, с ним мы встречались редко, а переписывались в последний раз еще перед интервью. И вот он передо мной – густые волосы, волна тепла, исходящая от него, когда он наливает вино в бокал, и резкий запах пота, когда он проходит мимо.

– Давай что-нибудь посмотрим, – сказала Брижит, допивая свое вино. – Ты сможешь остаться, Марго?

– Мне только надо предупредить Анук.

Я достала телефон и написала ей, что я у Жюльет.

– Что будем смотреть? – спросил Давид.

Мы переместились в гостиную, чтобы выбрать фильм. Давид устроился на диване, а Брижит стала перебирать диски в коробочках и без них. Я поставила бокал на журнальный столик и села рядом с Давидом.

– Ты заняла место Брижит, – прошептал Давид мне на ухо. – Она любит сидеть здесь. Уж не обменял ли я свою жену на женщину помоложе?

Он говорил непринужденно и свел брови, явно намекая, что это шутка, но мне стало неловко, и я отодвинулась на другой край дивана.

Брижит обернулась с торжествующим видом, держа в руке диск.

– “Презрение” Годара, – сказала она.

Ее глаза скользнули по мне.

– Ты похудела? – спросила она.

Не успела я ответить, как она сказала, что мне идет. Я положила руки на живот.

– Не верится даже, что я раньше этого не замечала, – прибавила она, – но ты похожа на молодую Брижит Бардо.

– Нет, куда там, – пробормотала я, польщенная. – Я даже не блондинка.

– Сначала она была брюнеткой. А потом покрасилась и уже не меняла цвет.

– Как она выглядела?

Брижит стала искать фотографию в телефоне. Нашла черно-белый снимок, на котором Бардо позировала на пляже в Каннах. Ей было от силы шестнадцать. Тонкая талия, длинные ноги танцовщицы.

– Я знаю эту фотографию, – сказал Давид, заглядывая мне через плечо. – У тебя такой же рот.

– Это из-за зубов? – спросила я. – Я похожа на осла? На Бальтазара?

– “Наудачу, Бальтазар”! – воскликнул Давид. – Брижит любит этот фильм, правда же?

– Это ты его любишь, – поправила его она и повернулась ко мне. – Нет, это губы. Они у тебя такие же, как у матери.

– Я же тебе говорил, – сказал Давид негромко, так что Брижит его, наверное, не слышала. Он взял пульт и нажал на кнопку. Экран ожил. Брижит вставила диск и подошла к дивану.

– Встань-ка на минутку, – сказала она мне.

Я поднялась и встала перед ней. Она обхватила мою талию и надавила на живот. Сквозь тонкую ткань платья я чувствовала твердость ее пальцев, впившихся в меня неожиданно сильно. Я вспомнила о матери Брижит, которая требовала, чтобы дочь не ела ради красоты. Она убрала руки.

– Такая прекрасная талия, – сказала она. – Я носила похожие платья, когда была в твоем возрасте.

– Ты до сих пор можешь их носить.

– Я была бы похожа на старую ведьму. У одной моей подруги очень красивые волосы без единой седой прядки и невероятно подтянутая фигура. Сейчас ей почти шестьдесят, но люди всегда думают, что она намного моложе, особенно если видят ее издалека или сзади. Однажды на улице ей начал свистеть парень не старше тебя. Когда она повернулась, он увидел ее лицо, извинился и убежал. Я бы ни за что не хотела быть похожей на нее. Очень неловкая ситуация.

Окна гостиной были открыты, и в квартиру задувал легкий вечерний ветер, который приносил с собой запах еды с соседской кухни. Для декабря было совсем не холодно, но сыро. Мы смотрели фильм молча. Цвета на экране телевизора были по-средиземноморски яркими и теплыми, особенно вилла Малапарте – эффектное оранжевое здание с пологой крышей-лестницей. Папа когда-то давно показывал мне его на фотографиях. Я вспомнила, что этот дом принадлежал итальянскому писателю Курцио Малапарте.

Брижит сидела между Давидом и мной. Он обнимал ее за плечи. Повернув голову, я увидела, что его пальцы поглаживают ее шею. Они как будто сливались друг с другом, настолько удобно им было существовать в одном пространстве. Вот так и должен ощущаться брак изнутри.

Позже вечером, когда мы допили вино, я повернулась на живот, подняла пятки и поболтала ими в воздухе. Мои ноги действительно выглядели длинными и изящными. Мы смеялись над первой сценой, где обнаженная Бардо лежит на кровати и ее золотистая кожа сияет, как у русалки.

Брижит подзадоривала меня. Она была немного пьяна.

– Et mes cuisses? Tu les aimes? Mes genoux, tu les aimes? – спросила я, подражая голосу Бардо.

– Да, мне нравятся твои бедра и колени, – ответила Брижит, подыгрывая мне и изображая низкий мужской голос.

Я чувствовала, что мы стали намного ближе друг к другу.

Метро уже закрылось, и Давид предложил вызвать мне такси, но Брижит настояла на том, чтобы я осталась на ночь. Опять начался дождь, и в такое позднее время ждать такси пришлось бы долго.

– Можешь спать на диване в кабинете Давида, – сказала она.

Она достала из шкафа подушку и два одеяла. Мы постелили на диван простыню и подоткнули ее по бокам. Она дала мне старую ночную рубашку, выношенную до прозрачности, и пожелала спокойной ночи.

– Чувствуй себя как дома, – сказала она. – В ванной можешь пользоваться всем, чем захочешь, а если что-нибудь понадобится, просто постучись к нам.

Я переоделась в ночную рубашку, от которой пахло мылом. Хлопок мягко касался голой кожи. Некоторое время я сидела на импровизированной кровати и думала о вечере, который мы провели вместе. Я слушала, как Давид и Брижит моют посуду на кухне и ходят по квартире, готовясь ко сну. Я думала о ее черных глазах, устремленных на экран телевизора, о руках, стискивающих мою талию, о ногтях в форме идеальных полумесяцев. Я почувствовала вину, вспомнив о Жюльет, которая сидела у себя дома одна. Она спросила, есть ли у меня планы на выходные, и я соврала, что обещала провести время с Анук. “А, ну ладно, – ответила она. – Мне нужно работать над фильмом”.

Когда в квартире стало тихо, я вышла из кабинета и двинулась по коридору в ванную. Из-под двери их комнаты пробивалась полоска света. Она манила меня. Я остановилась и прислушалась к приглушенным голосам, но они говорили слишком тихо, чтобы разобрать слова. Возможно, если ненадолго задержать дыхание, я их услышу. Я понимала, что надо идти в ванную, но вместо этого опустилась на колени у двери, прижалась к полу щекой и заглянула в щелку.

Сначала я увидела их ноги, сновавшие туда-сюда. Под Давидом скрипел пол, он был тяжелее Брижит. Я слегка переместилась, чтобы лучше видеть их икры и колени. Когда они легли в кровать, я потеряла их из виду. Я ждала, что сейчас погаснет свет, но он по-прежнему горел.

Я слышала, как они откидывают одеяло, как шуршит хлопковая ткань, когда они забираются в кровать, с каким тихим посасыванием они целуются. Я представила, как встречаются их языки, как прижимаются друг к другу их тела, как его рука ныряет под одеяло, чтобы нащупать ее руку. Как часто они занимались сексом? Кровать заскрипела, ударяясь о стену. До меня доносились стоны, все громче и громче, и я почти чувствовала винный запах их дыхания, почти слышала влажное хлюпанье. Мысль о том, что они заметят под дверью мой силуэт, парализовала меня. Кровать перестала качаться, и их ноги опустились на пол. Желудок резко дернулся вверх, как будто меня столкнули в пропасть. Я приготовилась к тому, что меня сейчас обнаружат.

Но они стояли у кровати, ни на что не обращая внимания. Теперь мне были видны их ноги, даже волоски на щиколотках Давида и блестящий красный лак на ногтях Брижит. Ее стопы повернулись носками к кровати. Давид встал у нее за спиной, и, когда он поднялся на цыпочки, мускулы на его икрах напряглись. Он согнул колени, а она оперлась на кровать. Выше их бедер я ничего не видела. Их дыхание становилось все более резким и хриплым, он продолжал толкаться в нее, раздавались шлепки тела о тело, и наконец я почувствовала этот запах – запах их смешавшегося пота. Она заговорила довольно громко, и я услышала ее слова. “Ты этого хочешь?” – спросила она. У нее был женственный и нежный голос. А потом она сказала что-то еще так тихо, что я не смогла разобрать. Ноги Давида прижались к ее ногам.

Я закрыла глаза, пытаясь представить себя на месте Брижит, и меня охватила эйфория. Только что я так боялась, что они меня обнаружат. Теперь это меня почти не волновало. Я сидела, стиснув руки между бедер, и долго не решалась пошевелиться. Мое собственное дыхание участилось, капли пота стекали по ушам и шее. Я подождала, пока они выключат свет, потом вернулась в кабинет и заснула глубоким сном.

На следующее утро я долго не могла сообразить, где я. Ступни упирались в жесткую боковину дивана, сквозь щели между ставнями сочился голубоватый свет. Я сложила постельное белье и разгладила обивку, стирая вмятину от своего тела. Выглянув в окно, я увидела во дворе старика, собиравшего листья в полиэтиленовый пакет.

4

Что ты можешь рассказать о своем отце такого, чего никто не знает?

Моя мать всегда будет повторять, что он не был создан для политической карьеры. Тоже мне секрет. Поразительно, каких высот он достиг – министр культуры! Даже стать преподавателем – это уже был для него большой успех. Анук скажет, что ему не хватало навыков, необходимых для политической деятельности. Он был негибким, его представление о том, что хорошо, а что плохо, – черно-белым, его понимание справедливости – бескомпромиссным. Тут можно усмотреть иронию, учитывая, с какой легкостью он отказывался от этих принципов в личной жизни. Но в профессиональной сфере он проявлял неуступчивость, которая рано или поздно стоила бы ему карьеры.

Представь это вот как. Группа из тридцати человек садится на небольшой корабль. Капитан знает, что один из пассажиров – грабитель и убийца, который без колебаний прикончит и обворует всех остальных. Капитан может либо пустить его на корабль, либо сбросить за борт. Умный капитан, не колеблясь, избавится от вора, даже если ему придется поступиться общими представлениями о том, что хорошо, а что плохо.

Вот этой изворотливости у папы не было. Он был умен и трудолюбив, но когда речь шла об отношениях между людьми, совершенно не понимал, что движет окружающими. Он не умел сопереживать другим настолько, чтобы их обезоружить, и не знал, как выкрутиться из положения, как выбрать меньшее из двух зол. В таких ситуациях он оказывался парализован. Наверное, ему стоило больше опираться на собственный опыт жизни на две семьи.

Она не думает, что он мог бы баллотироваться в президенты, несмотря на свою популярность среди правоцентристов?

Нет, хотя, возможно, это потому, что она всегда надеялась перетянуть его на сторону левых.

Как думаешь, что было причиной этой его слабости?

Его семья. Маленький городок, где он вырос, ощущение собственной ничтожности, которое так и не прошло до конца, даже когда он приобрел богатство и статус. Анук однажды видела его на мероприятии с каким-то буржуа до мозга костей, выросшим в шестнадцатом округе, где папа жил со своей женой. Позже она рассказывала, как папа съеживался в его присутствии. Его собеседник ничего не замечал, да ему это было и неважно, но Анук видела, как краснеют папины щеки, как меняется его поза, выражая одновременно покорность и негодование. Что-то сказанное этим человеком вызвало такую реакцию. Папа надулся как индюк. Обычно он подавлял ощущение собственной ничтожности, но во время подобных разговоров его неуверенность мгновенно обострялась.

Как ты воспринимала его в пространстве вашего дома?

Его слабость состояла в том, что он придавал значение и статусность красивым вещам. Он не был бережливым. Даже наоборот – он видел в своей щедрости доказательство того, что он достиг больших высот. Он хотел показать другим, что живет в комфорте и может сделать их жизнь комфортной. “Я заплачу!” – радостно говорил он и поспешно хватал счет. Думаю, больше всего он ненавидел покупать в супермаркете товары неизвестных марок. Он считал, что они неизбежно окажутся второсортными. Он был идеальным потребителем – шла ли речь о покупке горчицы “Май”, стирального порошка “Ариэль” или губок “Спонтекс”. Ему даже не нужно было смотреть рекламу. Он уже усвоил представление о том, что настоящие бренды – это знак качества, и, следовательно, покупая их, ты показываешь, что можешь (и не можешь) себе позволить.

То же самое и с другими вещами. Дорогие часы его не интересовали, но ему нужны были лучшая обувь и лучший парикмахер, который стрижет только политиков, актеров, знаменитостей. Как только он смог купить машину в Париже, он предпочитал ездить на ней. Шикарной машины у него никогда не было, только надежные и долговечные марки, обычно “сааб”, но ему нравилось, что он может позволить себе роскошь отказаться от метро.

Когда мы ездили на его машине по магазинам, он рассказывал мне о своей бабушке, которая прибиралась в барах по ночам, когда ей было сильно за шестьдесят. О блевотине и моче, которые она смывала с пола в туалетах, о тяжелых мешках с мусором, которые она таскала в уличные контейнеры. Он никем больше так не восхищался. Она не жаловалась на свою работу и баловала его, когда он жил у нее. Каждое утро она готовила ему горячий шоколад и покупала его любимые журналы.

Я помню, как папа однажды повел меня в брассери “Липп”. Мы почти никуда не ходили вместе, но его жена и сыновья были в отъезде, и это было в те далекие годы, когда он меньше боялся встретить кого-нибудь из знакомых. Он любил такие рестораны – традиционные, неподвластные времени, где клиента всегда уважают. Он заказал лук-порей под салатной заправкой, sole meunière[29], эндивий, gratin dauphinois[30]. Возможно, в брассери “Липп” он чувствовал себя комфортно, потому что это место гарантировало анонимность – вас уважали просто за то, что вы там ужинали, – и все же посещение подобных заведений символизировало некий путь наверх. Он знал меню наизусть.

А что насчет матери?

Когда мне хочется думать о ней с любовью, я пытаюсь представить, какой она была лет в двадцать с небольшим, до встречи с папой. Были ли мы похожи? Могли бы мы стать друзьями?

Детство она провела в Ле-Везине. Это богатый город к западу от Парижа, прямая противоположность того места, где вырос папа. У ее родителей была квартира-студия в соседнем Сен-Жермен-ан-Ле, и, повзрослев, она туда переехала. Позволить себе квартиру в Париже она еще не могла. Мне нравится представлять, как она живет в этой маленькой студии с единственной комнатой размером с нашу нынешнюю гостиную и каждый вечер раскладывает диван-кровать. Недалеко от ее дома был парк. Она возила меня туда в прошлом году. Это красивый парк, спроектированный тем же самым архитектором, который придумал сады Версаля, и с его длинной террасы открывается вид на Париж. Я помню, с каким восторгом она провела меня через железные ворота, мимо старшеклассников, которые в кружок сидели на лужайках, сложив в центр рюкзаки, чтобы их не украли. Мы остановились у парапета. Она показала мне Эйфелеву башню и Дефанс. Она сказала, что именно сюда приходила развеяться после прослушиваний. Именно здесь она гуляла часами, когда узнала, что беременна. Она раздумывала, оставлять меня или нет, как изменится ее жизнь, как будут развиваться ее отношения с женатым человеком, как им устроить жизнь своего ребенка.

Она смотрела на очертания Парижа не с жадностью и не с опасением, а с волнением человека, который уже завладел этим городом, которому не терпится поселиться там и влиться в его ритм.

А вот чего ты можешь не знать о моем отце, так это того, что он никогда не брал отгулов – ни ради жены и сыновей, ни ради нас. Он придавал работе большое значение. Даже во время отдыха он не выпускал телефон из рук и просматривал документы, когда все ложились спать. Дело в том, что он чувствовал свою огромную ответственность, необходимость заботиться о нас. Он боялся. Вдруг мы попросим его о чем-то, а он не сможет нам это дать? Это было бы величайшим позором. Не выполнить просьбу? Я думаю, он бы не отказал нам, пока не залез бы в долги или не продал самые дорогие туфли. И еще он любил работать, любил находить выход из сложных ситуаций. Ему нравилось сохранять спокойствие в эпицентре бури.

Так чем, в конце концов, твоя мать так уж отличается от мадам Лапьер? Разве они обе не происходят из состоятельных семей?

Как ты знаешь, отец Анук был врачом. У него была собственная практика в Ле-Везине, и одни и те же пациенты ходили к нему десятки лет. Ее мать вышла на пенсию в шестьдесят с лишним. Анук росла бунтаркой, поэтому ее на несколько лет отправили в школу-пансион. В частной католической школе она училась не слишком хорошо. Она конфликтовала с учителями, отказывалась ходить на занятия по катехизису. Она не была блестящей ученицей, потому что никогда особенно не старалась. Ей не нужны были лучшие оценки, она просто хотела сдать выпускные экзамены. Да, мои бабушка с дедушкой богаты. Они живут в трехэтажном доме в Бургундии и несколько раз в год путешествуют по городам Европы, останавливаясь в пятизвездочных отелях. Но они не такие утонченные интеллектуалы, как родственники мадам Лапьер. Они не знамениты. Не то что Ален Робер, отец мадам Лапьер. Я готова поспорить, что его семейство уже составило некролог, который опубликуют сразу после его смерти. И Анук не вписывалась в заданные рамки, как мадам Лапьер. Анук стремилась обрести собственную идентичность вопреки воспитанию, быть творческой личностью. Она никогда не хотела ни замуж, не говоря уже о венчании, ни крестить детей, если они у нее будут. Она хотела сделать все иначе, чем мой отец и его жена.

А она понимает, какую роль ее родители сыграли в том, что она добилась успеха как актриса? Благополучное детство, квартира в Сен-Жермен-ан-Ле, чеки, которые они годами высылали ей каждую неделю, – все это вселило в нее уверенность, необходимую, чтобы преуспеть в профессии. Родители по-своему поддерживали дочь.

Она все понимает и ненавидит это.

5

В течение недели мы с Анук почти не пересекались. Она продолжала преподавать по вечерам и предпочитала репетировать в студии. Возвращалась она поздно, иногда последним поездом, а когда я выходила из дома в полвосьмого утра, она еще спала. Три раза в неделю я бывала у Брижит и Давида, а в оставшиеся два дня встречалась с Жюльет. По выходным я слонялась по пустой квартире, иногда делала уборку, но чаще просто сидела на диване и смотрела на балкон. Деревья и кусты теряли листья, пока не остались одни длинные, тонкие, потемневшие ветки.

Однажды утром я проснулась от будильника Анук. Я ждала, когда она его выключит, но чем дольше я ждала, тем громче он надрывался, пока я не выскочила, спотыкаясь, из комнаты, думая, что с ней ночью что-нибудь случилось. Эта нехорошая мысль так и вспыхнула у меня в голове. Я выключила будильник и нашарила взглядом в кровати ее долговязую фигуру.

– Я думала, ты умерла, – сказала я, тряхнув ее за плечо. – Почему ты не проснулась? Ты оглохла?

– Дай поспать.

Она произнесла мое имя с явным раздражением, закрыла глаза и отвернулась.

Поколебавшись, я вернулась к себе и легла. Успокоиться не получалось, сон не шел. Я надавила ладонями на живот, где было только колышущееся переплетение кишок. Потом опустила руки ниже, вспоминая Брижит с Давидом.

Приближалась дата, на которую был назначен спектакль Анук, и вскоре наступил вечер премьеры. Тео и Матильда заняли для нас места во втором ряду. Анук всегда была против того, чтобы мы сидели впереди, – вдруг мы будем ее отвлекать. Я предлагала сходить на предпремьерный показ, но для нее, по-видимому, разницы не было.

На протяжении двух часов видеть в Анук женщину, которая меня не рожала, было сокрушительным впечатлением. Она скользила по сцене и окидывала нас взглядом, не узнавая. Я хотела, чтобы она хоть раз посмотрела в мою сторону и заметила мое присутствие. Я начала следить за игрой остальных. Актриса, которая спала с режиссером, стала для меня открытием. Анук оказалась права: она была талантлива и умела сразу втянуть зрителей в свою орбиту.

Жара в театре стояла невыносимая, и мы в теплой одежде обливались потом. Матильда без конца вытирала верхнюю губу, а Тео обмахивал нас программкой. Но кожа Анук не блестела. Она существовала в другом измерении. Жюльет, сидевшая рядом со мной, широко улыбалась ей. Я попыталась увидеть свою мать ее глазами, зажмурилась и только вслушивалась в звучание голоса.

После спектакля мы пошли ужинать в ближайшую брассери, известную своими стейками с картошкой фри и устрицами. Мы отщипывали кусочки хлеба и ждали, когда принесут наш заказ. Анук начала рассказывать о конференции, в которой она принимала участие неделю назад. Мероприятие было организовано для женщин, занимающихся искусством. Сначала доклад, потом беседа с кинорежиссером, актрисой, завершившей карьеру, и преподавателем из Ля Фемис. Утро было долгим и утомительным, и разговор затянулся до двух часов. Когда наконец наступил перерыв на обед, все уже проголодались.

Женщин пригласили в другую комнату, где ждал великолепный стол: бесконечные ряды сэндвичей с сыром, ветчиной, яйцами вкрутую и помидорами. Анук была занята беседой с преподавателем. Она увидела, как участницы окружают стол и кладут на одноразовые тарелки как минимум по два сэндвича, хотя каждый был размером с полбагета. Неужели не хватило бы одного? Так дико было видеть, как они охотятся за едой, боясь, что им не достанется.

Изумленно наблюдая за ними, Анук продолжала говорить с преподавателем. В конце концов толпа рассеялась. Стол опустел. Те, кто был в туалете или ненадолго выходил на улицу, остались без обеда. А те, кто успел вовремя, рассыпались по углам. Они оживленно болтали, прижимая второй сэндвич к груди, и умолкали только для того, чтобы откусить еще кусочек.

– Разве вы не были страшно голодны? – спросила Жюльет.

Анук покачала головой.

– У меня в считаные минуты пропал аппетит. Если бы ты слышала, как они жуют, он пропал бы и у тебя. Я прямо чувствовала, как у меня сжимается желудок, когда эти звуки стали громче. Но я ждала, мне хотелось узнать, все ли доедят до конца. Большинство не осилило даже один сэндвич, настолько они были большими. Я ушла, как только увидела, что люди ставят тарелки с недоеденными сэндвичами на место.

Принесли наш заказ. Анук отрезала кусок стейка, положила в рот и причмокнула от удовольствия.

– Прекрасно, – сказала она.

Мы с Жюльет посмотрели на нашу картошку фри.

– А преподаватель заметил? – спросила я. – Он видел, что тебе ничего не досталось?

– Нет, он и бровью не повел. Но эти женщины не были так уж и не правы. Когда ты голоден, медлить нельзя. Может, я и сама поступила бы так же. Мы с ними не были подружками, когда пришли в этот конференц-зал. Чем мы были обязаны друг другу?

Несколько дней спустя Жюльет отвела меня в сторону после уроков и сказала, что рассказ Анук ее вдохновил.

– Я постоянно думаю об этих женщинах и об их голоде, – сказала она. – Все время представляю, как они, сгрудившись вокруг стола, кладут себе на тарелки сэндвичи размером с целый багет и даже не думают о тех, кто не успел вовремя.

Мы двинулись по коридору, открыли тяжелые двери и вышли на улицу. Ветер был таким холодным, словно нес с собой льдинки.

– На самом деле все, наверное, было не так зрелищно, – сказала я. – Ты же знаешь, что Анук любит преувеличивать. Может, ей и самой достался сэндвич. Нужно спросить у кого-нибудь еще, кто там был.

– Про нее я все знаю, – сказала Жюльет. – Как бы то ни было, эта сцена произвела на меня впечатление. Я говорила тебе, что давно хочу снять фильм ужасов, но пока твоя мать не рассказала об этом обеде, ничего хорошего не придумывалось.

Мы перешли дорогу и открыли дверь “Шез Альбер”. Наш столик в углу был свободен. Мы разделись и заказали два кофе и наше любимое блюдо – панини с начинкой из ветчины, сыра и картошки фри с майонезом. Мы старались есть его не чаще раза в неделю.

– Расскажи про свой фильм.

Жюльет потерла руки.

– Женщину пожирают другие женщины.

Я засмеялась и в два глотка выпила кофе, пока он был еще обжигающе горячим, – так всегда делал папа.

– Давай поподробнее, – сказала я.

Принесли панини. Я разломила его на две части и положила каждой из нас по половинке. Жюльет придвинула стул поближе и начала говорить о фильме. Она записала свою идею в форме рассказа и теперь воспроизводила его в деталях, чтобы я могла лучше представить себе сцены и персонажей.

Действие фильма разворачивалось в уединенном провинциальном городе, где зимы очень суровы. Насколько горожане помнили, их мэром всегда была женщина. У них существовала традиция избирать нового мэра каждые десять лет, но не голосованием, а при помощи старинного ритуала. Раз в десять лет в ратуше собирались все жительницы города в возрасте от восемнадцати до сорока. Проводили ритуал несколько пожилых женщин. Они не давали мужчинам войти в здание и записывали каждую подробность, чтобы потом рассказывать об этом событии.

Наступил день очередных выборов. Ратуша наполнилась возбужденным гулом. Кандидатки сгорали от нетерпения; большинство не спали ночью, и теперь они стояли у стен, нервничая, заламывая руки и перешептываясь. У многих были красные лица, потому что они растерли щеки, чтобы скрыть темные круги под глазами. Волосы у них были собраны в тугие пучки, а выбившиеся пряди приглажены гелем.

Действующий мэр была женщиной проницательной. Ее выбрали, когда ей было тридцать девять – почти максимально допустимый возраст, – и за десять лет правления она узнала различные грани человеческой натуры. Она смотрела на молодых женщин с доброжелательной улыбкой – даже сорокалетние казались ей совсем юными. Она тоже чувствовала их волнение. Оно было так заразительно, что по ее коже бежали мурашки. Голова у нее кружилась, потому что она не ела пятнадцать часов. Утром она в последний раз опорожнила кишечник. Тело должно быть чистым. Окна в ратуше были высокими, и солнце, поднимаясь все выше, наполнило зал ярким белым светом. Пора было начинать.

Мэр встала и вышла на середину зала. Одна из пожилых женщин начала описывать ритуал. Слушая ее, мэр почувствовала нарастающее волнение – первый признак ужаса. Она знала, что будет страшно, но не ожидала ни того, что время будет одновременно замедляться и ускоряться, как неровное биение ее собственного сердца, ни этой внезапной беззащитности. Она была одета, но сама себе казалась обнаженной, и это напомнило ей о том, как она впервые разделась для любимого человека.

Кандидатки должны были выстроиться в цепочку и по очереди кусать мэра. Той, чей укус ее убьет, предстояло стать новым мэром. Рвать плоть можно было только зубами и губами. Некоторым женщинам этот ритуал был знаком. Они тренировались до поздней ночи, сначала на апельсинах, потом на молодом скоте – лучше всего подходили поросята и телята. Более упорные тренировались на коровах. Они знали, что важно набраться терпения и откусывать понемногу. Когда снова подойдет их очередь, будет больше шансов нанести смертельный укус. Но еще все зависело от того, как поведут себя другие. Ритуал обычно тянулся долго, поскольку каждой в свой черед разрешалось сделать только один укус.

Одна женщина выбрала ту часть тела мэра, где мясо было слишком плотным, и от ее укуса только выступили капли крови. Волосы другой кандидатки распустились, окутав ее лицо, и всякий раз, когда она наклоняла голову, было трудно разглядеть, что происходит. Самая молодая женщина – ей как раз в тот день исполнилось восемнадцать – оторвала кусок от бедра мэра, и ее сразу вырвало.

А что же мэр?

Сначала она стояла. Потом опустилась на колени, будто молилась. Она старалась, чтобы к ее конечностям было легче подобраться. Раньше она сама была на месте этих женщин, и ей не хотелось позорить их, вынуждая подталкивать ее руки и ноги губами. Это было бы слишком вульгарно. В конце концов она упала на бок и свернулась полумесяцем.

Пожилые женщины хвалили ее, и им было грустно наблюдать за ее уходом. Она с большим изяществом изгибала шею и ласково смотрела на каждую выступавшую вперед кандидатку. Двадцать лет назад случилось фиаско. Тогдашний мэр кричала и брыкалась, и пришлось связать ее цепями. Постыдное зрелище. Но нынешний мэр молчала и держалась с достоинством, даже когда по ее груди струилась кровь. Несведущие гадали, не действие ли это наркотиков. Но нет, ее ум был ясным. Она знала, что делать, как будто это было для нее не впервые.

Умерла она почти в полдень. Иногда бывало трудно понять, кто именно прикончил мэра. Она просто истекала кровью, сочившейся из всех ран.

Искусанное тело в отяжелевшей и сырой одежде вынесли на улицу. Дети еще не один день будут чувствовать в воздухе резкий запах железа. Новый мэр вытерла губы и лоб. Через месяц ей исполнится двадцать четыре. Последний вздох прежнего мэра, хрипящий в ослабевших легких, будет долго преследовать ее. Она провела языком по окровавленным зубам и улыбнулась толпе.

Сюжет напомнил мне “Что ни день, то неприятности”, но я не стала говорить об этом Жюльет. Раньше мы почти всегда смотрели кино вместе, и она бы захотела узнать, почему я не рассказала ей об этом фильме и с кем я его смотрела, а кончилось бы все миллионом вопросов про Брижит. Я подумала, до чего противно нашей природе рвать зубами человеческую плоть, нападать на других, вооружившись только самой острой частью собственного тела.

– Я хочу, чтобы ты сыграла обоих мэров, – сказала Жюльет, прерывая мои размышления.

Ее просьба меня поразила. Она мимоходом упоминала об этом, но я не поверила, что она серьезно. Когда меня спрашивали, стану ли я актрисой, как мать, я всегда отвечала, что нет. Жюльет знала, что это последнее, чем мне бы хотелось заниматься, и что меня никогда не привлекали ни сцена, ни экран.

– Я подумала, ты могла бы сделать мне одолжение, – продолжала она, заметив мои колебания. – Не представляю, кого еще попросить.

– Но как я должна сыграть двух персонажей одновременно? – осторожно спросила я.

– Я буду показывать только части тела прежнего мэра. Достаточно будет снять твою руку и крупный план раны. Мне это нужно для портфолио, чтобы увеличить шансы на поступление.

Жюльет придвинула ко мне остаток панини. К плавленому сыру прилипли листья орегано, несколько долек картошки фри высыпались на тарелку. Я засмеялась и сжала ее ладонь.

– Тогда идет.

Прежняя Марго принялась бы упираться, но мне пришло в голову, что этот проект может нас сблизить, а то я так часто избегала общества Жюльет, что становилось уже неловко. Когда Жюльет спрашивала, куда я иду или почему я такая рассеянная, я запиналась и краснела. А кроме того, что делать, если книгу, над которой мы работаем с Брижит, опубликуют? Но я выбросила эти мысли из головы, пока они не обрели четкость. Все это казалось далеким, у меня еще было время. Ее фильм станет долгожданной возможностью отвлечься. Я доела панини и отдала Жюльет последние картофельные ломтики. Они остыли, но были еще мягкими.

Мы вышли из “Шез Альбер” рука об руку.

– Как по-твоему, Марго, получится фильм хорошим? – спросила Жюльет. – Понравится он людям?

В ее голосе звучала тревога. Она редко искала моего одобрения, а если это и случалось, то речь обычно шла о парне. Я же могла думать только о том, что подобная история понравилась бы Брижит.

– По-моему, он будет просто шикарным, – сказала я и стиснула ее руку.

Подойдя к мосту, мы увидели, что у перил собралась толпа. Жюльет потянула меня туда. Человек десять стояли и смотрели на Сену, указывая на что-то. Вскоре я осознала, что в воде, лежа на животе, покачивается мужчина. Даже в темноте мы видели, что его плечи торчат над поверхностью, как две лысые макушки, и черная вода лижет бледную кожу.

– Он утонул, – сказал кто-то.

Я отступила от перил и почувствовала гнетущую тяжесть в горле. Вдалеке завыла сирена “скорой”. Было ли все так же и с папой, визжала ли посреди ночи сирена, когда машина неслась по улицам? Кровь прилила к моим ногам, в груди поднялась волна холода. Разбудил ли он мадам Лапьер, было ли у врачей время, пытались ли его реанимировать, говорил ли он с ней, и если да, то какими были его последние слова, о чем он думал в тот момент?

Я посмотрела на безмятежно текущую реку по другую сторону моста. Такое случалось часто. Я забывала, что его больше нет, а потом туман на краткий миг рассеивался и я осознавала произошедшее острее, чем когда бы то ни было.

Становилось все труднее верить в то, что однажды папа позвонит, что он еще жив, просто мы не виделись дольше обычного. Со временем эта фантазия утратила свой успокаивающий эффект, как будто у меня выработалась невосприимчивость и магическое действие лекарства пропало.

6

Именно тогда, в те первые дни декабря, я узнала многое о Брижит и Давиде. Счастливее всего Брижит бывала осенью, примерно в то время, когда мы впервые встретились, и с наступлением зимы в ней еще оставались отблески этого сияния. Она часто наблюдала из окна кухни за убирающим листья стариком, которого я тогда видела во дворе. Ее успокаивали его размеренные движения, шарканье его ног. Это напоминало ей осенние дни, которые она проводила с родителями, разглядывая из окна деревья на детской площадке. Они жили в двадцатиэтажном доме с такими тонкими стенами, что по ночам она слышала, как кашляют соседи. Тот мир, слава богу, был давно похоронен. Он служил лишь напоминанием о том, чего она достигла. А еще ей нравилось, когда на улице холодало. От этого ее кожа подтягивалась, становилась упругой. Летом она чувствовала себя размякшей, как будто ее внутренности вот-вот должны расплавиться.

Кое-чем Брижит напоминала мне папу. Иногда она проявляла снобизм, отказываясь пить воду из-под крана. Она ругала Давида за то, что он покупает “Эвиан”, потому что сама предпочитала вкус “Аква Панны”. Для чая и кофе она брала минеральную воду. Довольно часто она высказывала мне замечания по поводу одежды – например, когда я надевала слишком открытое платье. Ханжой она не была, но обладала собственными представлениями о стиле.

Давид во многом был противоположностью Брижит. Он любил лето и прекрасно себя чувствовал в жару. Ему нравился даже душок от преющего на улице мусора. Брижит когда-то влюбилась в кислый запах его пота, смешавшийся с ароматом дезодоранта. До сих пор, ощутив этот слабый запах, она чувствовала возбуждение. Но если так пахло от другого человека, ее это отталкивало. Сама она принимала душ дважды в день.

Я обнаружила, что мне больше всего нравится наблюдать за тем, как она готовит. Она ничего не делала как в первый раз, в отличие от меня, я-то была новичком во многих сферах.

Однажды Брижит показала мне, как варить яйца всмятку. Налив в кастрюлю воды, она поставила ее на плиту. Зимой она хранила яйца под окном. Она вытащила из коробки две штуки и одно за другим опустила в бурлящую воду, едва не окунув туда пальцы. Уменьшила огонь до слабого кипения и помешивала тридцать секунд. Потом мы подождали еще шесть минут.

Все это она проделывала не задумываясь. Она варила яйца сотни раз, а я умела делать только яичницу-болтунью или глазунью. Пока все готовилось, она сбрызнула ломтики хлеба оливковым маслом. Мы ели яйца с морской солью, добавив немного красного винного уксуса.

Много лет назад она узнала об этом блюде от той самой женщины, шеф-повара. Во время их встречи повар рассказала, как делать полужидкие яйца с хлебом, обжаренным в масле, и Брижит потом восстановила рецепт по диктофонной записи.

Пока мы ели, Брижит рассказала, что в детстве пыталась подражать другим. Как и я, она была недовольна собственным телом, умом и всем, что дали ей родители. Она меня понимала. Но, в отличие от меня, она изо всех сил старалась перенять манеры своих одноклассниц, которые казались ей счастливыми и уверенными в себе. Она хотела больше походить на них.

Я сказала, что если бы эти девочки видели ее нынешнюю, они бы умерли от зависти.

– У меня ушли годы самодисциплины на то, чтобы стать такой, – сказала она. В ее голосе слышалось удовлетворение. – Ты и не представляешь, какого это требует труда, причем до сих пор.

В качестве примера Брижит рассказала мне о девочке по имени Элоиз, с которой они учились в средней школе. Учителя обожали Элоиз, и сама Брижит восхищалась ее светлыми кудрями и розовой кожей. Каждый день Брижит садилась рядом с ней и пыталась стать на нее похожей, тщетно накручивая свои прямые угольно-черные волосы на пальцы, чтобы они тоже завивались. Она чувствовала, что у этой девочки есть особый дар и что ей нужно научиться быть такой же.

Больше всего ей нравился почерк Элоиз. Круглые ровные буквы, идеально помещавшиеся на тонких голубых строчках разлинованных тетрадей. После школы Брижит имитировала ее почерк, пока не научилась выписывать такие же круглые буквы. Она писала и писала, пока на большом пальце не появлялась вмятина от ручки. Она гордилась своим достижением.

А потом как-то раз учительница оставила на полях тетради Брижит замечание, дескать, не следует копировать чужой почерк. Брижит была глубоко уязвлена. Она знала, что провинилась. Это было унизительно, как если бы ее уличили в списывании. Придя домой, она проплакала несколько часов. На следующий день она еле заставила себя пойти в школу. Теперь она целыми днями пыталась отучиться от почерка, которому прежде тщательно подражала, но так и не смогла полностью его изменить, и даже сейчас ее буквы хранят отпечаток манеры Элоиз. Поначалу их скругленная форма вызывала у нее отвращение, но со временем она начала считать этот почерк своим. Это стало для нее важным уроком. Брижит была по натуре человеком слабым, неспособным проявить свою индивидуальность. Она усвоила, что тех, кто подражает другим и попадается на этом, наказывают.

От рассказа Брижит у меня по спине пробежал холодок. Я представила, как девочка-подросток возвращается в темную квартиру. Как мать каждое утро заставляет ее вставать на весы. Представила, как она тайком выбрасывает исписанные страницы. Подражать нужно было незаметно и непринужденно. Или только в тех случаях, когда это приемлемо, – например, когда ты гострайтер.

Пронзительная трель телефонного звонка разнеслась по всей квартире. Брижит вскочила со стула.

– Я должна ответить, – сказала она и исчезла в коридоре.

Я осталась ждать на кухне. Сначала я убрала со стола тарелки и вымыла их, потом взяла полистать старый номер “Мари Клэр”.

Тут я услышала, как открывается входная дверь. Давид вернулся рано. Я ждала, когда его шаги станут громче и приблизятся. Он вошел на кухню и сел рядом со мной за стол.

– Она говорит по телефону, – сказала я.

Давид кивнул.

– Я видел ее.

– Еще много работы? – спросила я и посмотрела на портфель у него под ногами.

– На пару часов.

– Наверняка у тебя дедлайн. Не хочу тебя отвлекать.

– Ты вовсе меня не отвлекаешь.

– Ты не обязан сидеть со мной. Брижит скоро вернется.

Я перевела глаза на журнал.

– У меня дедлайны почти каждый день. Я привык, иногда можно и перерыв сделать. – Он положил локти на стол и улыбнулся. – Или это я мешаю тебе?

Я покраснела и закрыла журнал.

– Брижит рассказала тебе, над чем мы работаем?

– Так, в двух словах. Она очень сдержанна, когда речь идет о ее проектах. Вы ведь пишете книгу, да?

– Сомневаюсь, что это будет книга. Наверное, ничего особенного не выйдет.

Меня удивило, что Брижит толком не рассказывала ему, чем мы занимаемся вместе.

– Она правда не говорит о том, что пишет? – с любопытством спросила я. – Я думала, вы всем делитесь друг с другом.

Давид рассмеялся.

– Вот как ты нас видишь? Пожилая семейная пара, которая все друг другу рассказывает?

– Ты не пожилой.

– Я старше тебя.

– Как бы то ни было, я ничего не смыслю в отношениях. – Я вздохнула и подняла глаза к потолку. Под лампочками мельтешил целый рой маленьких черных мошек. – Знаешь, я думала, что мои родители – нормальная пара. Думала, мы сможем жить счастливо втроем. Но, наверное, все понимали, что произойдет. Ты наверняка понимал.

– Что я, по-твоему, понимал?

– Что он останется с ними. Что должно случиться, чтобы мужчина ушел от жены или женщина – от мужа? Я ничего в этом не смыслю.

Я уже давно билась над этими вопросами и хотела задать их Брижит или Давиду. Пока я прокручивала их в голове, они казались разумными, но вслух прозвучали неуклюже и напыщенно, и я пожалела, что не промолчала. Давид помедлил, прежде чем ответить, и наконец мягко заговорил:

– По тебе было видно, что ты понимаешь, чего хочешь. Я до сих пор помню твое первое письмо. Ты отличалась от других семнадцатилетних подростков, которых я встречал, ты была взрослее и мыслила трезво.

– Нас хорошо учат в школе.

– Я пытался тебя предупредить. Я сказал, что возможны негативные последствия.

Разве? Первые недели сентября казались зыбкими, как сон. Я поежилась, вспомнив о нашей переписке.

Давид возился с открывалкой для бутылок. Я посмотрела в окно на серое небо над соседними домами. Было похоже, что пойдет дождь.

– А как ты сама? – спросил он. – У тебя есть парень в школе?

– Сейчас нет.

Он улыбнулся.

– Правильно делаешь, что не тратишь время на старшеклассников.

– По-твоему, я должна остаться одна? – Я поймала себя на том, что говорю с вызовом, и попыталась смягчить тон.

– Я не указываю тебе, что делать.

– Извини. Я не хотела отвечать так резко. – Я придвинулась к столу. – Похоже, я никому в школе не интересна.

– Я в это не верю.

– Может, когда-нибудь я стану такой же умной, как вы оба, – сказала я и сразу покраснела.

– Нет, ты станешь лучше нас.

Я засмеялась и облизнула губы. Они были сухими, и я пожалела, что не догадалась дома их накрасить. Знала же, какими бледными и тусклыми они становятся зимой. Голос Брижит на кухне не был слышен, но я представила, как она, прижав телефонную трубку плечом, делает записи в блокноте на журнальном столике в гостиной.

– Твои губы, – сказал Давид.

– Что с ними? – Я провела по ним пальцами. Я была уверена: он сейчас скажет, что они у меня такие же, как у матери.

– Они немного припухшие.

– Наверное, от холода, – сказала я, – вечно воспаляются на ветру.

Давид покачал головой.

– Нет, у тебя всегда такие губы – припухшие и более полные, чем ожидаешь.

Я шла через девятый округ к Сене, раскрасневшись от слов Давида, и в голове у меня звучал голос Анук. Я трогала теплые подушечки своих губ. Эти огромные губы, доставшиеся мне от Анук, были единственной чертой, которая придавала мне сходство с ней.

В прошлом, когда она бывала недовольна папой или собственной жизнью, она часто набрасывалась на меня и обвиняла в избалованности. Она хотела внушить мне, что я должна упорно трудиться, чтобы стать хорошей. Я впитывала все ее слова. Теперь я вспомнила то, что Анук постоянно повторяла мне в детстве. “Отец тебя избаловал. Ты теперь считаешь себя пупом земли. Он потакал тебе во всем. Ты испорченная девчонка”.

Не будь я такой испорченной, я бы знала, что о нас лучше молчать. Может, я бы прислушалась к предостережениям Давида.

Она была права: меня избаловали. Что-то темное выросло во мне, распространилось, словно плесень. Я думала, что хочу открытости, но на самом деле мне нравилось хранить тайны. Это было нетрудно. Я наслаждалась тем, с какой легкостью умела скрывать правду. Я была двуличной, как и мои родители, и мне нравилось самостоятельно решать, что другие должны или не должны знать обо мне. Нужно сказать Брижит, чтобы она написала об этом, но для этого потребуется мужество. Я представила себе лица Брижит и Давида в спальне, их запрокинутые головы, дыхание Давида, от которого колышутся густые черные волосы Брижит, сияние ее лица. Мне понравилось сидеть по ту сторону двери, спрятавшись, но рядом с ними.

Я подумала о Матильде – благоразумной Матильде, которая как-то сказала, что женщинам за пятьдесят не стоит солить и перчить еду на публике, чтобы не демонстрировать дряблые руки. Она промывала салат в уксусе, чтобы избавиться от насекомых. Анук выбрала ее за надежность. Она доверяла ей. Все эмоции Матильды отражались у нее на лице. Она была не такой, как мы. В некотором смысле Жюльет больше походила на нее – такая же открытая книга.

Я шла долго. Воздух был плотным и влажным, почти как в тропиках, и дождь все никак не проливался из туч. Когда же небо наконец треснуло, на тротуар легли полосы желтого света и по земле застучали гигантские капли.

Дорога до дома занимала почти час. К тому времени, как я дошла до Центра Помпиду, дождь прекратился, и вокруг фонтана Стравинского собрались люди. Туристы сидели вперемешку с парнями и девушками моего возраста, которые назначали здесь друг другу встречи. Я двинулась дальше на юг, мимо обувных магазинов, мимо Шатле, быстро прошла сквозь толпу на острове Сите и почти не взглянула на собор. Я никогда не была в Нотр-Даме, а Анук, в которой каждые несколько лет внезапно просыпалась духовная жажда, заходила туда поставить свечку. На другом берегу я почувствовала, что у меня болят ноги, и сбавила скорость. Оставалось немного. По этим улицам я могла бы ходить даже во сне: справа кинотеатры, впереди вход в Люксембургский сад, “Монопри”, за ним почта и песочного цвета Пантеон с серой луковицей купола. Папа гордился тем, что мы живем рядом с Пантеоном, потому что там были погребены его любимые писатели.

Я свернула на нашу улицу и увидела у входа в наш дом женщину и маленькую девочку. Я их не знала. Женщина была слишком пожилой, чтобы приходиться девочке матерью. Я решила, что это ее бабушка. Она возвышалась над девочкой и сердито грозила пальцем, отчитывая ее. Я остановилась, чтобы не мешать им. Внезапно женщина отвесила девочке пощечину. Я вздрогнула, как будто меня ударили. Девочка молчала и не двигалась. Еще минута – и обе они заторопились прочь по улице и скрылись за углом.

Выглядели ли так же мы с Анук, когда ругались на людях, когда спешили к метро, одна впереди, другая сзади, обмениваясь мрачными взглядами, когда отталкивали друг друга, чтобы пройти через турникет? Останавливались ли прохожие посмотреть на нас и, если да, что они думали?

7

Я никогда не ждала Рождества, и в этом году его приближение в некотором смысле угнетало меня еще больше. В Рождество папа проводил с нами меньше всего времени, и мы острее всего ощущали его отсутствие.

На следующей неделе Брижит и Давид отправлялись в Швейцарию, чтобы провести каникулы с семьей Давида. Его родители переехали в Женеву, поближе к дочери, которая жила там с мужем и тремя детьми. Они должны были провести там почти две недели.

Я прочитала “Здравствуй, грусть” в один присест за несколько дней до Рождества. Начала днем и прервалась только на ужин. Я читала в кровати допоздна, подперев тонкую книжку на груди одеялом, и закончила уже за полночь. Я не ожидала, что между рассказчицей, Сесиль, и ее овдовевшим отцом будут такие тесные отношения – об этом Брижит не упоминала. Но теперь стало ясно, что именно в этом состоит эмоциональная суть романа. Они вели себя не столько как отец и дочь, сколько как друзья; они пили вместе и поддерживали романтические увлечения друг друга. В последней главе, которую я перечитала еще раз, перед тем как выключить свет, Сесиль думает об отце: “У тебя не осталось никого, кроме меня, у меня – никого, кроме тебя, мы одиноки и несчастны”[31].

Я ужасно завидовала их близости, которую Сесиль называла сообщничеством, но в то же время меня утешало то, как в этой книге описывалась печаль. Моя печаль могла быть такой же, как у Сесиль, меланхоличной и красивой – серебристым шлейфом, тянущимся за мной по улицам и по коридорам лицея. Я заснула уже утром с надеждой на преображение, атмосфера в квартире как-то даже потеплела, и я поймала себя на том, что ищу общества матери.

Несколько тихих дней перед сочельником мы провели, слушая Диану Кинг и Шаде, папиных любимых исполнительниц. Анук, покачиваясь в такт музыке, раскладывала подарки под нашей искусственной елкой. Елка светилась красными и белыми огоньками, но игрушек не было, потому что у нас так и не дошли руки их купить. “You think I’ll leave your side, baby?”[32] – пела она бесполым голосом, пытаясь подражать Шаде. У нее был сильный акцент, но когда она старалась, то получалось изобразить британское произношение.

В прошлом году мы ездили на Рождество в Страсбург, к моему дяде, брату Анук, и его жене, но в этом году они решили навестить друга детства в Альпах, рядом с Шамони. И поэтому мы пригласили на ужин Тео с Матильдой. Мы купили жареного цыпленка с картошкой в мясной лавке напротив, а они принесли вино, хлеб с грецкими орехами и роскошный набор сыров: большой кусок выдержанного “Конте”, зрелый “Эпуас”, присыпанный золой козий сыр и пикантный голубой. Анук развернула пачку соленого масла. Сверху на нем была изображена корова, а на поверхности брусочка со всех сторон блестели кристаллы соли. Я пока что отложила сыры, чтобы мягкая серединка “Эпуаса” успела вытечь на доску, и при комнатной температуре он начал источать сильный запах. Тео соорудил праздничный салат из сухофруктов, фундука, редиски, свеклы и больших листьев салата, которые мы порвали пополам. На закуску мы поджарили каштаны на газовой плите. На десерт Матильда подала сладкую заспиртованную вишню собственного приготовления.

Мы выпили три бутылки вина и закончили ужин сладким сотерном. От сахара нас слегка мутило, но он дарил приятное чувство опьянения. После ухода Тео и Матильды мы с Анук развернули свои подарки. Анук подарила мне серьги, которые когда-то принадлежали ей. Они были в форме цветков с лепестками из рубинов. К серьгам она приложила открытку с короткой надписью: “Марго от любящей матери”. Я подарила ей кашемировый свитер, который мы с папой вместе выбрали летом на распродаже в “Прентане”. Он был темно-синий, с глубоким вырезом, выгодно подчеркивающим ее острые ключицы. Она носила его два дня подряд, и мы ненадолго стали счастливой семьей.

На следующей неделе после Рождества я просыпалась на рассвете и училась до заката. Дни были короткими и темными. Я написала эссе о разнице между физическим и интеллектуальным трудом для месье Х. Двадцать восьмого числа из Бретани вернулась Жюльет – она ездила на Рождество к своей семье. Днем мы занимались, готовя карточки по биологии, математике и физике-химии. Мы пытались запомнить каждое слово и проверяли друг друга, пока не выучили теорию так, что могли рассказать все во сне.

В новогоднюю ночь мы выпили полбутылки текилы и поужинали равиоли дома у Жюльет. Равиоли мы переварили, тесто лопнуло, а рикотта вывалилась и растворилась в воде. Мы ели пустые квадратики теста с сыром.

Жюльет спросила, когда я смогу помочь ей с фильмом. За несколько недель, которые я провела с Брижит, она проделала выдающуюся работу: сценарий был уже готов, и она хотела поскорее приступить к съемкам. Брижит с Давидом вот-вот должны были вернуться, и я не решалась пообещать Жюльет целые выходные – вдруг я понадоблюсь Брижит? Поэтому я снова придумала отговорку – сказала, что мне нужно сначала спросить у Анук, а потом у Тео с Матильдой, которые жалуются, что мы редко с ними видимся.

– С каких это пор ты понадобилась своей матери? – поинтересовалась Жюльет обиженно.

– Она готовит новую постановку к лету. И это важно, потому что она будет делать моноспектакль. Автобиографический. Она хочет почитать сценарий со мной.

– Я могла бы помочь ей, – предложила Жюльет.

– Это очень великодушно с твоей стороны, но она не любит делиться своей работой. Она и со мной-то не очень делится.

Еще одна ложь, потому что Анук никогда не репетировала со мной. Она учила текст самостоятельно.

– Фильм может подождать пару недель, – сказала Жюльет. – Мне в любом случае надо еще над ним поработать.

Я извинилась, стараясь говорить непринужденно.

– Ты же не злишься на меня? – спросила она.

– Нет, ничуть. Просто устала от всей этой учебы.

Для меня было лучше не позволять этим двум мирам пересекаться, а для Жюльет – не знать о моей дружбе со взрослой женщиной, о книге, которую мы писали, обо всех этих рассказах о папе. Она могла бы разочароваться во мне, если бы оказалось, что во мне уживаются противоположности, если бы она узнала, что я храню от нее секрет. Я с некоторым облегчением отметила, что она уже не спрашивает, догадываюсь ли я, кто дал ход всей истории с папой. Я всегда нервничала, когда кто-нибудь упоминал об этом. По ночам этот вопрос крутился в моей голове.

Несколько дней спустя мне приснился жуткий сон о папе. Его ранили в живот, а когда я зажала рану, кровь еще сильнее заструилась у меня между пальцев. Я перевязала его живот полотенцем. Он не кричал от боли, но я знала, что он умирает. Я видела это по его глазам: радужки мутнели. Я считала секунды, продолжая надеяться, что он будет жить вечно. Он был ранен, но еще жив. Я держала его в объятиях, но как я могла его успокоить? “Papa”, – сказала я, крепче прижимая его к себе. У меня вырвался слабый всхлип. Во сне я видела его глаза, бледно-серые, но само лицо расплывалось, утратив свои черты – ни подбородка, ни лба, ни больших ноздрей, по которым я могла бы его узнать.

Я разбудила Анук посреди ночи и рассказала ей о своем кошмаре. В холодном поту, дрожа, босиком, я стояла в дверях ее комнаты. Она приподнялась на локтях.

– Это просто сон, – сказала она. – Иди спать.

– Я боюсь, что забываю его, – сказала я.

– Возможно, какие-то вещи ты и забудешь.

– Я все время думаю о тех неделях до его смерти. Я должна была позвонить ему, попытаться что-то сделать.

– Ты злилась на него, Марго. Это нормально, что ты ему не позвонила.

– Но он был болен. Кто знает, что ему пришлось пережить, а я его бросила.

Анук глубоко вздохнула, как будто ее терпение было на исходе.

– Не забывай, что он тебе тоже не звонил. Иногда ты начинаешь его боготворить.

В ее голосе были слышны сердитые нотки, и это меня разозлило. Я ожидала большего сочувствия.

– Ты забываешь, что он нас бросил, – продолжала она, и ее тон стал резче. – Он умер с ними.

– И ты, наверное, сказала ему держаться от нас подальше. Я даже не знала, что вы больше не вместе. Ты могла бы попросить его вернуться домой.

– Домой! – Она пренебрежительно фыркнула. – Он нас бросил.

– А ты что сделала, чтобы побороться за него?

Я стянула с нее одеяло. Ее грудь покрывали пигментные пятна. Днем она замазывала их тональным кремом.

– Думаешь, это я его оттолкнула? – спокойно спросила она, садясь в кровати. – Пора бы уже повзрослеть и понимать, что к чему, но ты его идеализируешь, лелеешь свое фантастическое представление о нем как о грандиозной личности, о великом человеке. – Она описала руками круг в воздухе. – Ты считаешь, что он был безупречным.

– Нет, не считаю, – сказала я с вызовом. Ее тон меня раздражал.

– Хорошо. В таком случае должна тебе сказать, что он не умел хранить верность, и речь не только о его жене.

Меня как будто током ударило.

– В смысле? – спросила я.

– У него были другие женщины. Рано или поздно для тебя это перестало бы быть секретом. Лучше уж ты узнаешь от меня.

Я села на кровать и снова укрыла ее одеялом, разгладив складки на ее ногах.

– Ты его ревновала?

– Постоянно.

– Но все равно оставалась с ним.

Она помолчала, словно обдумывая возможные варианты.

– Я была влюблена. И сначала я не догадывалась, какой он. Когда поняла, было уже поздно. А теперь я собираюсь спать. – Она натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза.

Папа изменял моей матери. Как так вышло, что я не знала, и чего еще я не знаю? Кем были эти другие женщины? Расспрашивать Анук, по-видимому, не имело смысла. Я сидела в темноте, собственное тело казалось мне раскаленным добела стержнем, и я постепенно осознавала, что не знаю о нем ничего, кроме того, что он мой отец. Надо будет рассказать Брижит. “Я понятия не имею, с кем еще он встречался и любил ли Анук”, – скажу я. Этой ночью я, совершенно раздавленная, лежала на кровати, а Анук спала, и бледный свет из окна озарял ее лоб.

8

Давид и Брижит вернулись в Париж, и я ждала звонка от нее, чтобы спланировать наши следующие рабочие встречи. Но Брижит позвонила только через неделю. Она говорила как-то рассеянно, и я почувствовала, что навязываюсь, спрашивая, когда мы теперь увидимся. “Я очень занята, – сказала она, – а у Давида гора работы, но как насчет четверга?”

Я забеспокоилась, что она потеряла интерес к нашей книге. Может быть, теперь, когда она столько времени провела вдали от Парижа и от меня, у нее изменились планы? Может, она великодушно продолжает встречаться со мной только потому, что жалеет девочку, потерявшую отца? После нашего разговора меня не покидало ощущение, что что-то не так, что она больше не вкладывается в проект всей душой. Явных причин для беспокойства не было, и тем не менее мне стало очень не по себе.

Они вернулись сияющими. “Это все свежайший горный воздух, – сказала она, – а не парижский смог, который забивает горло”. Когда поезд прибыл на вокзал, легкие у нее аж съежились, стоило ей вдохнуть токсичных городских выхлопов. Она хвасталась тем, как они отдохнули. “После Нового года мы провели в кровати целый день”, – заявила она. От головной боли ей пришлось выпить восемь таблеток аспирина.

Я представила, как они сидят на мягких стульях за столом красного дерева и едят гороховый суп из керамических мисок. Представила жареное мясо с корочкой, хрустящей под ножом. Хотя, по правде говоря, я ничего не знала о семье Давида и даже не знала, живут ли они в собственном доме или в маленькой квартире. Я была уверена, что по ночам Брижит и Давид занимались любовью. В моем воображении они всегда делали это стоя, опираясь на кровать. Я помнила звуки, которые они издавали, как будто это было вчера. Его икры напрягаются. Потом тишина. От этого зрелища мой желудок проваливался куда-то в глубину.

В четверг вечером, открыв мне дверь, Брижит внимательно оглядела меня сверху донизу и заявила, что я слегка набрала вес, округлилась и выгляжу здоровее. Но как же так, если несколько недель тому назад она сказала, что я похудела? Как это произошло так быстро – может, я поправилась от вина? Я действительно ела больше обычного на Рождество, наш холодильник впервые за последнее время не зиял пустотой.

Я выбросила это из головы и сосредоточилась на работе над книгой. Я хотела с этим закончить и уже целиком посвятить себя подготовке к экзаменам. Мне нужна была итоговая оценка не меньше шестнадцати из двадцати, чтобы получить mention très bien[33], и тогда папа мог бы мной гордиться. Весной мне предстояло писать пробные экзамены почти каждую субботу с восьми утра и до полудня.

Я пыталась снова увидеть впереди цель, к которой мы шли раньше, вспомнить многочасовые интервью, короткие наводящие вопросы Брижит, сплошной поток собственных слов. Я чувствовала, что она тоже стремится поскорее довести все до конца, и в душе побаивалась, что после этого она вычеркнет меня из своей жизни.

– Это все, что я знаю, – сказала я. – Нужно что-то еще?

– У нас все отлично, – заверила меня Брижит. – Материала хватит на три книги.

Скоро она примется за дело. Надо будет собрать из отдельных интервью увлекательное повествование. Нам понадобится издатель. У нее есть друг в “Галлимаре”, и она для начала обратится туда.

Когда я рассказала Брижит, что у папы были другие женщины, на ее лице мелькнуло странное выражение. Мне показалось, что я заметила в ее глазах блеск, но, может, это было отвращение.

– Как думаешь, есть ли у него еще дети? – спросила она. – Ты говоришь, у него были другие романы. А вдруг и ты у него такая не одна?

Этот вопрос застал меня врасплох, и я лихорадочно попыталась придумать умный ответ. В итоге я сказала, что не думала об этом.

– Ты никогда этим не интересовалась?

– Если другие дети и есть, они не такие, как я. Видимо, он их бросил или никогда о них не знал.

– Ты говоришь с такой уверенностью.

– Ты знаешь что-то, чего не знаю я?

– Нет, я знаю только то, что ты мне рассказала.

– Это Анук упомянула о его изменах, а она ненадежный источник. Разве угадаешь, правда ли это? И к тому же она не назвала ни одного конкретного имени, просто сказала, что он не умел хранить верность.

Брижит перестала писать, кончик ее ручки уткнулся в блокнот. Кожа сжимающих ручку пальцев отливала желтым. Она склонила голову и улыбнулась.

– Я заговорила об этом только потому, что такие вещи не дают мне спать по ночам, а еще потому, что всегда воображаю худшее.

– Если бы мне что-нибудь было известно, я бы тебе сказала.

– Конечно.

Я выпрямила скрещенные ноги. Они действительно выглядели шире в ляжках, расплывались под черными джинсами. Брижит разобрала бумаги на журнальном столике и сложила их в две стопки. Одну из них она пододвинула ко мне.

– Можешь отнести это Давиду? – попросила она. – Терпеть не могу, когда он бросает свои бумаги в гостиной, хотя знает, что это мое рабочее место.

Я сгребла стопку, чувствуя облегчение от того, что смогу немного отдохнуть от нее.

– Спасибо, Марго, – сказала она.

Дверь в кабинет Давида была приоткрыта, и за ней виднелись стопки книг на полу. Его ноутбук лежал на диване, на котором я уже несколько раз ночевала. Я постучала в дверь.

– Входите, – услышала я в ответ.

– Брижит велела мне отдать тебе вот это, – сказала я, вручая ему бумаги.

Он поблагодарил меня и положил их на стол.

– Я знаю, что ей не нравится, когда я оставляю свои вещи на ее рабочем месте, – сказал он.

У Давида были слишком длинные ноги для такого маленького стола, и казалось, что он скрючивает их, что ему неудобно. Голубая рубашка подчеркивала цвет глаз. Я поразилась, насколько они с Брижит разные. В нем проглядывало что-то мальчишеское, иногда даже детское, но при этом он был высоким, взрослым мужчиной. В тех редких случаях, когда мы с ним вместе шли по улице, я замечала, как женщины глазеют на него.

Я повернулась, собравшись уходить, но он окликнул меня.

– Подожди, я кое-что хотел тебе сказать.

– Что? – Я остановилась на пороге, опираясь на дверной косяк.

– Помнишь, когда ты ночевала у нас во второй раз?

Я кивнула. Тогда мы с Брижит ужинали в бистро недалеко от их дома. Обслуживали там долго, но мы все-таки заказали десерт и в итоге просидели почти до полуночи.

– Брижит не предупредила меня, что ты останешься на ночь, – продолжал Давид. – Я по работе был на одном мероприятии и вернулся поздно. В квартире стояла полная тишина, свет был выключен, и я решил, что Брижит уже спит. Я пошел в кабинет, чтобы положить портфель. Открыл дверь и заметил на диване чью-то фигуру. Там кто-то спал. Это могла быть только Брижит. С чего бы? Мы с ней не ссорились, но кто еще это мог быть? Гостей мы не ждали.

Я гадала, ночевал ли он раньше на диване, когда они ссорились, поругавшись настолько, чтобы потом спать врозь.

– Я подошел ближе к дивану, – сказал Давид. – Окликнул Брижит. Думаю, ты услышала, потому что обернулась, и я увидел твое лицо. Ты открыла глаза и сказала: “Нет, это Марго”.

Я засмеялась. Я совершенно такого не помнила.

– Самое странное, что на следующий день ты ни словом об этом не обмолвилась. Как будто забыла. Я собирался извиниться за то, что ворвался к тебе, но не хотел, чтобы ты подумала, будто я сделал это нарочно. Мне казалось, это сложно объяснить.

– Забавно. Я не помню, как ты меня разбудил.

– Я все думаю об этой ночи. Когда ты назвала свое имя, глаза у тебя были широко открыты. Ты не спала.

– Удивительно, как это я не закричала.

– Я тоже удивился. Ты не испугалась, когда увидела в комнате чужого человека.

– Но ты и не чужой.

Давид улыбнулся и потер лоб большим пальцем.

– Представь, какую чушь люди говорят посреди ночи, – сказал он.

Возможно, я была рада видеть его, рада, что его голос разбудил меня. Что еще он сказал?

– А после этого ты сразу ушел? – спросила я.

– Ты снова заснула.

Я подошла к его книжному шкафу и пробежалась пальцами по корешкам книг. Они были расставлены по темам: история, политика, гастрономия, кино. Давид приблизился ко мне и начал снимать книги с верхней полки.

– Можешь взять почитать любую, какую захочешь, – сказал он.

Потянувшись за очередной книгой, он задел мое плечо. Это было легкое прикосновение к рубашке. Меня окатило теплой волной. Голова закружилась. Я не решалась пошевелиться, надеясь, что это чувство захлестнет меня еще раз, и безумно боясь, что это больше не повторится. Я закрыла глаза и ощутила, как по телу прокатилась вторая волна. Я отошла от него.

Брижит была в гостиной, где я ее и оставила. Она листала книгу по искусству и подняла голову, когда я села на диван напротив.

– Я думала о нашей первой встрече, – сказала она. – В вашей квартире. Рядом с матерью ты казалась несчастной. Ты была мрачной, а она излучала уверенность. Ты почти ни слова не сказала за время интервью. А потом мы встретились в коридоре.

– Ты искала туалет, я помню. Ты меня пугала. Длинное черное пальто, кожаные ботинки со шнурками, красная помада, все эти твои вопросы.

Мое описание развеселило Брижит, но она тут же стала серьезной.

– Ты не знала, что твои родители расстались, это было видно. Я повела себя бестактно и ранила тебя своим любопытством.

– Я бы и не узнала, если бы ты не задавала все эти вопросы. Анук не говорила об их отношениях публично и уж точно не обсуждала их со мной. Наверное, она рассказала только Матильде.

– Почему?

– Потому что она хочет быть мне матерью, а не подружкой.

Брижит кивнула.

– Она считает, что откровенные разговоры с тобой подорвут ее материнский авторитет.

– У нее всегда были вполне определенные идеи по поводу того, как вести себя со мной.

– В общем, ты кое-что сказала мне тем вечером, и я об этом не забыла. Ты сказала, что хочешь почитать то, что я пишу.

– Я хотела, чтобы ты написала эту статью.

Брижит закрыла книгу и положила ее на стол.

– Ты мне льстила. Твои слова тронули меня. Я не привыкла, чтобы люди выражали желание прочесть мои работы.

И тут я поняла, что Брижит так же нужна эта книга, как и мне.

– А что еще ты подумала? – спросила я, дрожа от волнения. – Какое у тебя было первое впечатление обо мне?

Она ответила не сразу. Сплела пальцы в замок, опустила руки на колени. Ее джинсы были заправлены в шерстяные носки. Она начала с рассказа о путешествии.

Через два года после знакомства они с Давидом поехали в Иорданию. Была середина лета. Их гидом оказался крупный мужчина, который ходил очень медленно, и ноги у него были как подушки. Он не потел, а хлопковая рубашка Брижит постоянно липла к телу, как вторая кожа. Они ехали через пустыню, через кустарники, через скалистую местность. Они качались на воде Мертвого моря, и кожа у них зудела от соли. Они ходили по прохладной тенистой Петре. Мужчины предлагали им горячий сладкий чай в маленьких чашечках. Они покупали бедуинское серебро и терпели укусы комаров, которые питались их кровью по ночам. В одном из отелей она никак не могла заснуть. В матрасе было множество пружин, которые впивались в спину. Ночью по стенам ползали тараканы. Ресторан, в котором они завтракали и ужинали, пустовал все время их отдыха. Она не могла вспомнить, что они ели. Зато она помнит – отчетливо, как яркую белую вспышку, – что разглядывала дорогу из окна машины. На улице было жарко, как в духовке. Она часами смотрела на дорогу, а дорога смотрела на нее, колыхаясь, поднимаясь, опускаясь, – жара вызывала оптические иллюзии. Она никогда раньше не видела, чтобы окружающие предметы теряли свои привычные очертания.

– Ты подумала об Иордании, когда познакомилась со мной? – недоуменно спросила я. – Я напомнила тебе дорогу в пустыне?

– Именно, – сказала она. – Сейчас объясню. После нашей встречи я вспомнила эту дорогу, то, как она колыхалась, если смотреть издалека, и как стала неподвижной, когда мы вышли из машины и двинулись по ней. Она была одновременно твердой и струящейся. Настоящий мираж. До этого мне ни разу не приходилось усомниться в окружающем мире. Я считала себя выше родителей, сестры, одноклассников. Я думала, что мне-то лучше знать. Но от одного взгляда на эту дорогу я почувствовала тошноту и восторг. И то и другое сразу. Встретив тебя, я ощутила нечто подобное. В тебе была определенность и какая-то неопределенность. Ты была похожа на меня в том же возрасте.

– В каком смысле?

– Мне показалось, что я тебя знаю. Ты решилась на дерзкий поступок. Это было так безответственно. И еще ты произвела впечатление на моего мужа! Сначала я решила, что ты бесшабашная и бойкая. Из тех, кто ходит на вечеринки, напивается, закидывается наркотиками, спит с кем попало. Как говорится, развитая не по годам. Но потом я увидела тебя, и ты показалась мне очень тихой и сдержанной, буквально сливалась со стеной. А потом ты заговорила со мной в коридоре, и я поняла, что ошиблась. Снаружи ты была спокойной и уравновешенной, но я разглядела скрытую глубоко внутри безрассудную, кипучую натуру. Видела бы ты, как ты тогда смотрела на меня.

– Как я на тебя смотрела?

– Так, как смотрят мужчины. Нет, не совсем так. – Брижит покачала головой. – Как будто ты чего-то хотела от меня, чего-то еще, что я могла бы тебе дать.

9

Вернувшись домой, я услышала доносившиеся из гостиной голоса. Я вошла и с изумлением обнаружила там Жюльет и Анук. Они сидели на диване и оживленно беседовали.

– Марго! Я тебя искала, – сказала Жюльет. – Я думала, ты дома.

– Она теперь постоянно где-то пропадает, – сказала Анук.

Это меня разозлило. Я могла бы сказать то же самое и о ней: в последнее время она то и дело закрывалась у себя в комнате и держалась так же отстраненно, как и я. Поэтому было особенно странно видеть, как она сидела с ногами на диване рядом с Жюльет.

– Я ходила погулять, – сказала я, намеренно не замечая вопроса в глазах Жюльет. И вышла в прихожую, чтобы они не видели мои покрасневшие щеки. Сняла обувь и повесила пальто на крючок.

Когда я вернулась в гостиную, Анук предложила мне сесть. Я села напротив них на стул. Жюльет отодвинулась от моей матери. Я отметила, что она прислонилась к подлокотнику, как будто хотела увеличить расстояние между ними.

– Жюльет как раз рассказывала мне о своем фильме, – сказала Анук. – Ты про него знаешь?

– Да, – сказала я.

Мне было неприятно думать, что они сидят в нашей квартире и болтают уже бог знает сколько времени. Такое ощущение, что, когда я пришла, говорили они обо мне, а не о фильме. И неважно, что я была у Брижит, о которой никто из них не знает.

– Продолжай, – сказала Анук, на этот раз обращаясь к Жюльет.

– Неловко отнимать у вас столько времени.

Жюльет уперлась ладонями в диван, как будто собираясь встать. Я заметила, что она избегает моего взгляда. Я игнорировала ее уже несколько недель, уклоняясь от ее вопросов и утверждая, что мне удобнее заниматься в одиночестве у себя в комнате или что я нужна Анук. То, что сначала было пустой отговоркой, вошло в привычку.

– Ты должна пересказать ей сюжет фильма, – сказала я, обращаясь к Жюльет и отчаянно пытаясь не дать румянцу проступить на лице. – Задумка у тебя отличная.

Глаза Жюльет засияли, ей хотелось порадовать Анук.

– Меня вдохновила ваша история, – сказала она моей матери. – Про женщин в буфете, которые расхватали все сэндвичи.

– Ах да, на конференции.

– То, как вы описали этих женщин, набросившихся на сэндвичи, не давало мне покоя, и я все время представляла эту картину – как они сгрудились вокруг стола и набирают больше, чем могут съесть, больше, чем влезает на тарелку, а вы стоите в стороне. Я чувствовала, что здесь есть что-то, о чем можно поразмыслить, но не могла толком понять, что именно. Вот вы приходите на конференцию для женщин, на мероприятие, цель которого – укрепить ваши взаимоотношения, и во время обеда все идет насмарку. Почему? Я написала сценарий, в котором отражено это противоречие. Я выдумала историю про женщин, вынужденных нападать на других женщин.

Жюльет сделала паузу и посмотрела на меня, ища поддержки. Готовила ли она эту речь перед приходом сюда? Я кивнула, чтобы она говорила дальше.

– Действие разворачивается в глухом городишке в провинции, – продолжала она. – Мэр в этом городишке – всегда женщина, и ее выбирают при помощи ритуала укусов. Каждые десять лет в ратуше собираются кандидатки в возрасте от восемнадцати до сорока лет. Одна за другой они кусают прежнего мэра, пока она не умрет. Та женщина, которая нанесла смертельный укус, становится новым мэром.

Анук улыбнулась.

– Мне нравится: одна женщина до смерти загрызает другую и потом занимает ее место.

– Марго будет играть обоих мэров, – сказала Жюльет.

– Правда? – Анук повернулась ко мне. – А как? Ты никогда раньше не играла.

– Фильм будет состоять из крупных планов, – пояснила Жюльет. – Я сниму некоторые части тела, а потом отдельно лицо.

– Сцен насилия должно быть как можно меньше. Демонстрируй в кадре кровь только тогда, когда это необходимо. Остальное предоставь воображению зрителя.

Пока Анук говорила, Жюльет делала записи в блокноте. Я наблюдала за своей матерью, за тем, как удобно она сидит, закинув ногу на ногу, как подкрепляет жестами свои слова. Должно быть, она прекрасный преподаватель, подумала я.

– Ты знаешь что-нибудь о “Матери” – пьесе, в которой я играла? – спросила Анук.

– Вы были звездой, – сказала Жюльет. – Я читала отзывы.

– Гениальность этой пьесы в ее финале и в том, что происходит за кулисами. В кульминационной сцене я стою на коленях перед ванной, спиной к залу. Им внушили, что в ванне мои дети, хотя на самом деле там только вода. Я ласково говорю с детьми. А чуть позже, когда я их убиваю, зрители видят мои руки, ныряющие в воду. В это же время маленькие актеры, которые играют моих детей, кричат за сценой. Их крик усиливается громкоговорителями, установленными по всему залу. Понимаешь, тебе нужен толчок, нечто такое, что пробудит воображение зрителя, как вот этот детский плач. Лучше оставить только намек на насилие.

Жюльет молча обдумывала слова Анук.

– А если показать руки и ноги прежнего мэра в тот момент, когда ее кусают? – робко спросила она. – Я могу снять, как они скрючиваются, выгибаются, напрягаются от боли.

– Как пальцы ног скребут по полу, – сказала Анук.

– Это похоже на “Что ни день, то неприятности”.

Слова вырвались у меня прежде, чем я успела одуматься.

– Что это? – спросила Жюльет.

– Фильм ужасов Клэр Дени, – сказала Анук. – О похоти и каннибализме.

Голос ее был полон восхищения.

– Как ты узнала об этом фильме? – спросила она меня. – Я не знала, что у нас он есть.

– Мне дали посмотреть.

– Твой отец любил Клэр Дени, но не выносил фильмы ужасов. Не думаю, что он его смотрел.

Анук быстро переключилась обратно на Жюльет, и я почувствовала, что она намеренно не смотрит на меня. Мои уши пылали.

– В этом фильме в основном показывают, как лицо актера искажается от боли, но ты не сразу видишь, что именно причиняет ему эту боль, – добавила я.

Я поежилась, вспомнив финальную сцену: мужчина соблазняет женщину, которую преследовал на протяжении всего фильма. Они целуются, прижавшись к ее шкафчику в раздевалке отеля. Он увлекает ее на пол, раздевает и целует в живот. Ее лицо покрывается румянцем удовольствия, но когда мужчина вгрызается в нее, то желание сменяется болью, а стоны переходят в крики ужаса.

Жюльет сказала, что поищет этот фильм или, может, я дам ей посмотреть. Я прикинула, смогу ли попросить его у Брижит или даже тихонько взять и потом вернуть, чтобы она не заметила. Пока я думала об этом, Жюльет поблагодарила Анук за совет и сказала, что теперь она лучше готова к съемкам и знает, что делать.

– Нет, не знаешь, – отозвалась Анук. – Ты и не должна знать. Знание придет к тебе, когда ты возьмешься за камеру, а потом – когда сядешь за монтаж.

– Лучшие истории получаются тогда, когда отдаешься на волю неопределенности, – сказала я, цитируя фразу, которую часто повторяла Анук. Она одобрительно засмеялась и похлопала меня по плечу. Иногда я знала, как ей угодить.

Я спросила Жюльет, не хочет ли она остаться на ужин, но она сказала, что ей нужно идти домой писать эссе по философии. Я проводила ее до дверей. Завязывая шнурки, она покосилась на меня.

– Ты же не злишься, что я пришла без предупреждения? Я звонила тебе дважды, но твой телефон был выключен.

Я положила руку ей на плечо, дотронувшись до мягкой ткани ее поношенной рубашки. Как-то раз я сама надевала эту рубашку. В груди расплывалась непривычная нежность, как будто мы теряли друг друга.

– Ты всегда можешь приходить к нам, – сказала я.

– А где ты сегодня была?

– Тут, рядом. В Люксембургском саду. – Я говорила неопределенно, ожидая, что сейчас ложь выйдет наружу и отразится на моем лице.

Жюльет поцеловала меня на прощание и надела пуховик.

Я помедлила в дверях, наблюдая, как она спускается по лестнице. Я помахала энергичней, чем обычно.

– Будь осторожна по дороге! – крикнула я.

По утрам я обычно вставала в полшестого, чтобы подготовиться к тестам. Меня возмущало, что Анук проводит в кровати еще час или два. Со стороны ее взрослая жизнь казалась очень легкой.

Я решила, что не буду поступать в Институт политических исследований – для папы это уже не имеет значения, и он меня не осудит. Вместо этого я собиралась пойти изучать антропологию, психологию или литературу в один из университетов. Проще было выбрать обычное направление, и к тому же в каком-то смысле меня вдохновляла Брижит с ее писательской карьерой. Она получила докторскую степень по психологии. Раньше я считала, что мы обязаны поступать на то направление, которое выбрали в старших классах. Анук училась в престижной консерватории, а потом пошла в “Комеди Франсез”, папа поступил в Высшую нормальную школу, а его сыновья – в Лондонскую школу экономики. На кого мне производить впечатление? На Анук, которая никогда не интересовалась моими оценками? И на какую работу я смогу потом устроиться? Но беспокоиться об этом было некогда: мы были целиком поглощены подготовкой к выпускным экзаменам, до которых оставалось всего пять месяцев.

Нас волновала одна проблема. Месье Х. взял отпуск на две недели. В нашей школе такого никогда не бывало, учителя редко пропускали занятия, особенно в terminale, в выпускном классе. Заменял его учитель постарше, который преподавал в другой группе, поэтому его программа нам не подходила. Он проверил одно из наших эссе и поставил всем меньше двенадцати. Поскольку мы специализировались на естественных науках, философия для нас была наименее важным предметом, а ее коэффициент для итоговой оценки – самым низким, но месье Х. нам нравился. Его уроки позволяли отдохнуть от математических доказательств и химических экспериментов. Он единственный из всех учителей спрашивал, спим ли мы хотя бы семь часов в сутки, и защищал нас в конце триместра на conseil de classe, на котором учителя обсуждали наши оценки с одним из учеников, представителем класса.

Кто-то утверждал, что видел месье Х. в пятнадцатом округе, когда он, взъерошенный, тащил два пакета с покупками. Другой одноклассник сказал, что от месье Х. жена ушла к известному фотографу, который работает в Австралии. Мы даже не знали, что он женат. А может, он и не был женат, и все эти догадки оставались беспочвенными слухами.

Месье Х. вернулся в середине февраля, никак не объяснив свое отсутствие. До его внезапного ухода мы не задумывались о том, чем живут учителя, помимо преподавания. Для нас они были только школьными учителями. История с месье Х. позволила нам краем глаза заглянуть в их загадочные внутренние миры, но потом все закончилось, и мы снова погрязли в уроках и потерялись в своих собственных мирах.

Мне снился Давид. В основном эти сны были невинными – мы разговаривали на кухне, и он был учителем. Как-то раз мне приснилось, что он идет по улице с какой-то женщиной, но не с Брижит. А в другом сне мы были в его кабинете вдвоем. Я сидела на стуле напротив него. Он взял со стола ручку. Она была с колпачком, и он показал мне его скругленную форму. Под колпачком скрывался заостренный кончик. Он подошел ко мне и взялся за пояс моих джинсов. Я почувствовала, как его пальцы оттягивают джинсы от моего живота, и ткань растянулась, как потерявшая упругость резинка. Его правая рука, в которой он держал ручку, скользнула мне в трусы. Он начал погружать ручку внутрь и вытаскивать наружу, и гладкий колпачок терся о мою кожу. Сначала его движения были медленными. Я ощутила нарастающее удовольствие, а потом что-то еще – липкость между бедрами, стыд, стекающий по ногам. Он просунул ручку глубже и коснулся меня пальцами. По моим ногам прокатился жар, и я запрокинула голову, коснувшись затылком спинки стула. Шею обдало теплым дыханием. Голос Брижит прошептал мне на ухо: “Тебе нравится?” Ее губы прижались к моей шее. Она открыла рот, и я почувствовала холодную твердость ее зубов.

Я проснулась, обхватив руками пылающий живот. Как это потрясающе, подумала я, что сон может так меня возбудить, будто дыхание способно превратиться в плоть.

10

Утром в воскресенье мы с Брижит встретились в ее любимом кафе, чтобы отпраздновать окончание совместной работы. Интервью нам больше не были нужны: она получила от меня всю необходимую информацию. Теперь ей предстояло работать в одиночку, воссоздавая мой голос по многочасовым аудиозаписям, которые я к тому времени расшифровала на ее ноутбуке.

Температура упала. Не успела я выйти из дома, как уже через несколько минут в ботинки проникла холодная сырость. Дальний конец улицы был окутан густым туманом, верхние этажи зданий растворялись в белом небе. Я вбежала в кафе и увидела Брижит за барной стойкой. Ее длинные волосы, лежавшие на плечах, были гладкими и блестящими, как в рекламе шампуня.

Я ощущала мощный энергетический заряд между нами. Я села на соседний стул. От посетителей к окнам поднимался пар. Брижит заказала две бриоши и чай. Я попросила кофе. Я заняла последнее свободное место за стойкой, и мы из-за тесноты были вынуждены убрать локти со стола.

– Ну, за нас, – сказала Брижит, когда принесли наши напитки. В ее голосе не было ни радости, ни грусти.

Я поблагодарила ее за помощь с книгой.

– Если бы не ты, я бы никогда не рассказала никому о своем отце.

– Я всего лишь задавала тебе вопросы. И, знаешь, еще ведь нужно все это написать. Меня ждет много работы. И к тому же мне предстоит сдать две новые статьи, дедлайн через месяц.

В ее голосе чувствовалось раздражение, и я снова подумала: вдруг наша книга для нее нежеланная обуза, вдруг она ей надоела? Я не могла ей заплатить, а она уже посвятила мне столько времени.

Я еще раз поблагодарила ее, выразив надежду, что не доставляю ей слишком много хлопот, и сказала, что торопиться не надо, потому что, в отличие от статей, тут нет дедлайна.

– Я привыкла совмещать несколько проектов.

Она слабо улыбнулась, и надо было очень постараться, чтобы это увидеть.

– Ты хорошо себя чувствуешь? – спросила я. – Ты как будто сама не своя.

Она сделала глоток чая и извинилась за плохое настроение. Вчера она ходила к врачу, и его поведение ее возмутило. Врач спросил о Давиде, который тоже у него лечится, а когда Брижит пожаловалась, что Давид слишком задерживается на работе и редко бывает дома, врач сказал, что она должна уделять ему больше внимания. “Возможно, муж вас избегает”, – сказал он.

– Тебе нужно найти другого врача, – сказала я.

– Он думает, это я виновата в том, что не могу забеременеть. Меня всегда поражает, когда мужчина указывает тебе, что делать, и дает советы, как будто знает, через что мы проходим, через что прохожу лично я. Чтобы говорить кому-то, как ему поступать, нужна эмпатия. Ты должен поставить себя на его место и представить, что бы ты делал, если бы сам был этим человеком, понимал его мотивы и знал о его прошлом. Для мужчины это практически невозможно, особенно если он говорит с женщиной, которая пытается забеременеть.

Нам принесли бриоши. Брижит отщипывала кусочки и катала их в пальцах. Ломтики были толстыми и бледными внутри. К бриошам подали маленькую розетку с малиновым джемом.

– Что ты сказала врачу? – спросила я.

Она засмеялась. Смех урчал у нее в горле, как зверь с острыми зубами.

– Я сказала, что заниматься сексом с целью зачать ребенка не больно-то романтично. Я, значит, пытаюсь соблазнить мужа, когда он дома, – а его почти никогда нет, – и тут этот врач говорит, что я плохая жена? А знаешь, что мне сказала мать Давида? На Рождество она отвела меня в сторонку и сказала, что, может, мне не суждено иметь детей и для нас обоих будет лучше, если я с этим смирюсь.

– Она ужасная женщина.

– Я никогда не была для нее достаточно хороша.

– Может, она тебе завидует.

– Ее сын – взрослый мужчина, а она до сих пор его защищает. Я знаю, что ей положено быть на его стороне, но меня это раздражает.

– А сам Давид – он тебя защищает? Он хочет детей?

Брижит намазала бриошь джемом и откусила. Жевала она медленно, а когда заговорила, ее голос звучал задумчиво.

– Как и большинство мужчин, он боится постареть, утратить живость. Он всегда хотел быть отцом и в то же время остаться свободным. Это несовместимые желания.

Я вспомнила пальцы ног Брижит, скребущие по деревянному полу у них в комнате. Что она имела в виду, утверждая, что Давида нет дома? Каждый раз, бывая у них, я видела полоску света под дверью его кабинета.

– В любом случае я никогда особо не доверяла врачам, – сказала Брижит, доедая ломтик бриоши. – Однажды мать отвела меня к врачу. Это был старик, который в перерывах между приемом пациентов непрерывно курил. Он потребовал, чтобы я разделась в присутствии матери. Я понимала, что она увидит мои толстые ноги, торчащий живот, растяжки на бедрах. Я весила от силы килограммов пятьдесят, но считала себя толстой. Я сняла одежду. Я чувствовала себя изнасилованной. Она впервые видела меня голой.

Как только Брижит договорила, нас прервал мужской голос. Я оглянулась через плечо. Я не знала этого человека. Он был среднего роста, в коричневом шерстяном пальто и серой шапке.

– Брижит Дюарт, – сказал он и похлопал ее по плечу.

Брижит повернулась к нему и совершенно точно его узнала.

– Здравствуйте, Жорж, – сказала она холодно. Было ясно, что она не рада его видеть.

– Так-то ты приветствуешь своего кузена?

Он наклонился и трижды расцеловал ее в обе щеки. Из-под его пальто резко пахнуло потом, кислым, как мокрая шерсть. Я знала, что для Брижит этот запах отвратителен, что она назвала бы его мерзкой вонью.

Она представила ему меня, сказав, что я ее подруга.

– Приятно познакомиться, – сказал он и засмеялся, повернувшись к Брижит. – А у тебя молодые подруги. Это, наверное, влияние городской жизни.

Она натянуто улыбнулась.

– Вы теперь живете здесь? – спросила она.

– Нет, в гости приехал на денек. Мне нравится здесь бывать время от времени. Ходить в кино на Елисейских полях и уезжать ночью последним поездом. Я шел по улице и увидел тебя в окно. Не мог поверить в свою удачу.

Жорж навис над нами, мы чувствовали его тяжелое дыхание. Его зубы были исчерчены коричневыми линиями и похожи на кору. Мне хотелось закрыть ему рот.

– Какое совпадение, – сказала Брижит.

– Ты никогда нас не навещаешь. – Он заговорил быстро, практически перебив ее. – Как насчет матери? Не хочешь с ней увидеться? Ты знаешь, что она убирает чужие дома, хотя у нее артрит.

– Она просила о встрече со мной?

– Ей не нужно просить.

Брижит молчала.

– Она твоя мать. Ты могла хотя бы послать ей денег.

– В ней нет ни капли сочувствия к другим.

Брижит открыла сумку и вытащила кошелек. В ее движениях было столько ярости, что я уже подумала, не собирается ли она заплатить Жоржу, чтобы он оставил нас в покое. Или стукнуть его кошельком по голове. Дрожащими пальцами она положила на стойку несколько монет.

– Простите, у нас назначена встреча, – сказала она, снимая пальто с крючка. – Нам пора.

Я встала одновременно с Брижит, так почти и не притронувшись к своему кофе.

– Я передам ей привет! – крикнул Жорж нам вслед.

Когда мы вышли на улицу, Брижит почти не скрывала злости. Она устремилась вперед, даже не остановившись, чтобы надеть пальто. Я поежилась, глядя на ее тонкие руки в широких рукавах свитера.

– Вот почему я ушла из дома, – сказала она. – Из-за таких, как он.

Я с трудом поспевала за ней. Нам оставалось пройти еще немного. Меня поразило, насколько они с Жоржем разные. Он говорил бесцеремонно и почти наваливался на нас всей грудью. Она же ни разу не сбилась с тона: обращалась к нему формально, на vous[34], и тщательно выговаривала каждое слово, как учитель, беседующий с маленьким учеником.

Когда мы подошли к их дому, я запыхалась.

– Приходится защищаться от собственной семьи, – сказала Брижит. – Если они тебя изводят, лучше вычеркнуть их из своей жизни. Когда мы были детьми, Жорж трогал меня во время семейных ужинов. Он любил повторять, что так я буду заранее знать, что делать, а то ни одному парню не нужна неопытная девушка. Он подсматривал за мной и за моей сестрой. Когда мне исполнилось десять, я взмолилась, чтобы родители не оставляли нас под его присмотром.

Она говорила все это торопливым шепотом. Потом замолчала и прикусила губу. Мы вошли в прохладный подъезд, и тяжелая дверь закрылась за нами. Запахло штукатуркой.

– Все эти разговоры о прощении, о том, что люди меняются, – это пустая трата времени. – Тон Брижит смягчился, и она продолжала медленней и спокойней: – Люди прощают только в том случае, если не переживали настоящих трудностей или если им не хватает смелости дать отпор.

И что из этого применимо ко мне, подумала я, раз я простила папу, когда он сказал, что я не его дочь, а Анук не любовь всей его жизни? Вдруг я была с ним недостаточно сурова? Не свидетельствовало ли это о моей слабости? Может быть, прощать умерших – это не то же самое.

Я стояла у двери, пока Брижит искала ключи. Она посмотрела на меня. Глаза у нее были черными, зрачки большими, окруженными тонкой каймой белков.

– Прости, что мы вот так сбежали, – сказала она. – Ты даже не успела доесть бриошь.

– Ерунда. – Я мягко улыбнулась.

– Я хотела у тебя кое-что спросить, а тут объявился этот Жорж. – Ключи звякнули на дне ее сумки. – Мы с Давидом собираемся пожить в доме его родителей – это на юге, прямо под Нимом. Мы проведем там десять дней. Хочешь на пару дней к нам? Я думала, ты могла бы приехать на поезде на длинные выходные. Было бы здорово вырваться из Парижа. Можешь взять с собой учебники и делать уроки. У тебя будет отдельная комната со столом.

В конце февраля меня ждали две недели каникул, и я планировала остаться дома. Я сделала вид, что обдумываю ее предложение, но уже знала, что соглашусь. Скажу Анук, что буду с Жюльет, и если проведу две ночи вне дома, то Анук и бровью не поведет. Такой я представляла свою мать – невнимательной и беспечной.

Брижит стояла рядом с ключами в руках. Она выжидающе смотрела на меня.

– Да, – сказала я. – Я бы с удовольствием провела выходные с тобой и с Давидом.

11

Поезд шел до Нима три часа, и все это время я смотрела в окно, не в силах приняться ни за одну из книг, которые взяла с собой. Сплошные узловатые облака над пышными зелеными лугами сменились просветами бледно-голубого неба. Поезд несся мимо маленьких городков, раскинувшихся на вершинах холмов, мимо полей, расчерченных рядами деревьев. Я прислонилась щекой к окну, чтобы ощутить его холодок, не обращая внимания на слой пыли на стекле.

Если бы папа был жив, что бы он делал? Я осознавала, что рядом кто-то сидит, – женщина, которая вошла в вагон позже. Я чувствовала ее запах – смесь цветочных духов и стирального порошка. Папа не любил поезда, он предпочитал ездить на машине, даже если это занимало вдвое больше времени, поэтому трудно было представить, что мы с ним когда-нибудь могли бы так путешествовать вместе. Его машина с тонированными стеклами прятала нас, как панцирь. Под языком у меня скопилась слюна, и я сглотнула. Я размышляла, сблизит ли наша с Брижит книга меня и мадам Лапьер. Рассказывая о папе Брижит, я почти не упоминала ее, потому что фактически ничего и не знала. Я думала, что книга о нас помогла бы ей понять, какой была моя жизнь.

Поезд замедлил ход и остановился. Было около полудня. Я вытащила сумку из-под ног и вышла на платформу. Воздух здесь был теплее, чем в Париже, а небо переполнялось светом огромного солнца.

Давид ждал меня на улице у здания вокзала. Я пошла к нему, силясь отогнать воспоминания о своем сне, но картинки были слишком яркими. Мне пришлось напомнить себе, что Давида со мной не было, а мои ощущения принадлежат исключительно мне.

Он стоял рядом с серебристой машиной. На нем были черные джинсы и мятая рубашка. Складки вокруг его глаз стали глубже, когда он улыбнулся. Но я привыкла к линиям на его лбу, больше не воспринимала их как морщины, и мне уже не казалось, что между нами огромная пропасть. Мы сели в машину.

Он рассказывал мне о своих родителях. Оба они архитекторы и вместе проектировали дом. Строительство было в самом разгаре, но тут у них кончились деньги, и дом так и остался недоделанным: некоторые стены не покрашены, на дверях кое-где нет ручек. Теперь оба живут в Швейцарии из-за дочери, старшей сестры Давида, и сидят с ее двумя детьми, когда она на работе.

– В Женеве было очень скучно, – сказал Давид. – С наступлением сумерек все закрывается. В шесть вечера кажется, что уже глубокая ночь.

– Брижит говорила, что вы хорошо отдохнули на Рождество, – сказала я.

– Я был рад вернуться в Париж, – ответил Давид.

– Из-за работы?

– Она говорит, что я трудоголик? – Он засмеялся и посмотрел на меня.

– Она восхищается теми, кто много работает.

Наши голоса звучали обманчиво спокойно, как будто мы плыли по безмятежной глади озера, но под водой бешено дрыгали ногами. Я смотрела на его руки на руле и чувствовала исходящий от них жар. Мы ехали по ровной дороге, вдали виднелись темно-зеленые горы. Других машин поблизости не было, и вскоре Давид убрал одну руку с руля и положил ее на колени.

Мы свернули на гравийную дорожку и медленно подъехали к дому, выкрашенному в белый цвет. Широкие окна с деревянными ставнями на втором этаже. Крыша покрыта терракотовой черепицей. В саду я заметила бирюзовое пятно – угол бассейна.

Следом за Давидом я вошла в дверь и оказалась в прихожей. Пол был выложен бежевой плиткой. Его чистая, блестящая поверхность заставила меня разуться. Брижит не вышла нам навстречу. Давид показал мне мою комнату на втором этаже. Белые муслиновые занавески то вздувались, то опадали, как летящая юбка, обнажающая ноги. Я закрыла окно.

– Вот как выглядит незаконченная комната, – сказал он.

Действительно, за полосами белой краски виднелась бетонная стена. Комната была обставлена скудно: маленький стол, старинное кресло-качалка и изогнутый светильник, висящий над узкой кроватью. Я положила сумку на кровать. Давид стоял в дверях, барабаня пальцами по косяку. Моя шея запылала, и на мгновение я ощутила сильнейшее желание броситься в его объятия.

– Располагайся и спускайся вниз, – сказал он. – Брижит на кухне, готовит обед.

Я прошла по коридору в ванную и вымыла руки. Лицо в зеркале вызвало у меня отвращение. Темные мешки под глазами. Огромные, бледные, неявно очерченные губы. Я накусала их и растерла щеки.

Потом направилась в другой конец коридора и открыла дверь в комнату Брижит и Давида. Кровать накрыта белым пуховым одеялом, отглаженная и накрахмаленная простыня заправлена под матрас. Одежды не видно – наверное, она в большом шкафу.

Я спустилась на кухню. Брижит стояла у плиты, и клубы пара поднимались к ее лицу.

– Ты приехала! – воскликнула она. – Ну как тебе здесь?

– Красиво, – сказала я, осматриваясь.

Меня окутал ее цитрусовый аромат. Как она всегда умудрялась пахнуть свежестью, даже когда готовила? Она прошла в другой конец кухни и разложила на тарелке нарезанный хлеб.

– Обед почти готов, – сказала она и сняла с руки прилипший листик петрушки. – Если надеть свитеры, куртки и носки, можно поесть в саду, – прибавила она.

Все то же исполинское полуденное солнце грело нас, хотя на улице было прохладно. Брижит приготовила тушеные мидии и зеленый салат с маринованным фенхелем. Ракушки плавали в соусе из белого вина с чесноком и кусочками бекона. Я давно не ела морепродуктов. Мне вспомнился ресторан в Нормандии и шеф-повар, папин друг. За обедом я выпила три стакана воды, но даже на следующее утро меня мучила жажда из-за соли.

– Где ты научилась готовить? – спросила я и окунула в соус кусочек хлеба. – Все, что ты делаешь, божественно вкусно.

– Метод проб и ошибок, – сказала она. – Я занимаюсь этим уже двадцать лет. Рано или поздно научишься. Моя мать готовить не умела. Мы ели очень много пасты и риса “Анкл Бенс”. Томатный соус из банок. Овощные консервы “Маседуан” с таким количеством майонеза, что можно было умереть. Я решила, что буду учиться готовить сама. Но это было трудно, потому что мне некому было подражать, а лучший способ научиться – наблюдать за другими. Вся суть готовки состоит в движениях, в отдельных мелких жестах. Это как танец. Повар по большей части повторяет эти движения интуитивно, не задумываясь. Поэтому надо присмотреться. Встать рядом с ним. Впитать в себя этот танец.

Некоторые мои друзья гордятся тем, что не умеют готовить, – продолжала она, взяв себе немного салата. Она сложила листья квадратиками и только потом отправила в рот. – Для них кухня – главный символ жизни домохозяйки. Но я никогда не думала, что это работа по дому. Для меня умение готовить было признаком образованности, того, что я превзошла своих родителей. Мать называла меня толстухой, но она не научила меня питаться правильно, и что мне оставалось делать, умереть с голоду?

Она откинулась на спинку стула и положила руки на живот. Он был почти плоским. Она закрыла глаза.

– Я объелась, – сказала она, – и теперь чувствую себя удавом.

Я взволнованно подумала, уж не беременна ли она, но когда минуту спустя она села ровно, то я увидела, что она не изменилась и не прибавила ни грамма.

Мы с Давидом отнесли посуду в дом и сложили в раковину. Я наблюдала за Брижит через окно. Ветер зашуршал ветками у нее над головой, и она резко открыла глаза. Солнце скрылось. Давид положил руки мне на талию, чтобы отодвинуть меня в сторону и подойти к раковине.

– Дай-ка я помою посуду, – сказал он.

Я еще чувствовала тепло его рук, когда пошла наверх, к себе в комнату.

Я достала из сумки свои немногочисленные вещи и повесила в шкаф. Раздались шаги на лестнице, и минуту спустя Брижит распахнула дверь. Она села на кровать, зевнула и запоздало прикрыла рот рукой.

Я спросила, когда она впервые побывала в этом доме.

Через несколько месяцев после знакомства с Давидом. Они хотели куда-нибудь съездить вдвоем. Летний дом его родителей был наилучшим вариантом. Дешевле, чем бронировать билеты на самолет и номер в отеле в другом городе, и обязательств меньше. Тогда дом был в ужасном состоянии, почти заброшенный. Его родители приезжали максимум раз в год, а все остальное время почти никак им не занимались.

Они приехали сюда в апреле, поздно вечером. Мебель покрыта пылью, еды на кухне никакой. Они ночевали в хозяйской спальне. Брижит была уверена, что постельное белье, слегка влажное от весеннего холода и сырости и явно не менявшееся месяцами, пахнет родителями Давида. На следующий день она встала рано, выстирала белье и пропылесосила все комнаты, а Давид поехал в ближайший супермаркет. К тому времени, как он вернулся, белье уже сохло в саду, паутина исчезла, а ванная сверкала чистотой. Брижит заварила сразу полпачки старого молотого кофе, и один его крепкий запах придал ей бодрости после почти бессонной ночи.

– В те выходные я и начала в него влюбляться, – сказала она, – или, по крайней мере, так мне это запомнилось. Может быть, в том, что мы оказались в уединенном месте, взялись за хозяйство и примерили на себя роли мужа и жены, было нечто романтичное. Тогда я представляла, что проведу с ним всю жизнь, но при этом каждая фантазия оставалась в настоящем, разворачивалась прямо сейчас, хоть я и обманывала себя, думая, что знаю, как хочу прожить все оставшиеся годы.

– А что ты чувствуешь теперь? – спросила я.

Брижит рассеянно смотрела в окно. Его частично скрывали белые занавески. Голые ветви деревьев покачивались на ветру.

– Теперь я смотрю на Давида, – сказала она, – и вижу, что он движется по другому пути. Я гораздо яснее вижу нашу несхожесть, наши различия. И иногда думаю, что будет, если отдалиться от него.

– Бросить его? – осторожно спросила я.

– Нет, не в этом смысле. Это больше похоже на выход из собственного тела. Как будто я смотрю на него издалека, но при этом остаюсь рядом.

– Вы выглядите очень влюбленными, – сказала я более уверенным тоном. – Как молодая пара, которая только вчера познакомилась.

– Правда? – Она подняла брови.

– Да.

Брижит засмеялась и встала с кровати.

– Осторожней, Марго. Если ты и дальше будешь мне льстить, я тебя никогда от себя не отпущу.

Я подумала, что, может, в желании позволить мне остаться с ними навсегда нет ничего плохого.

Мы провели весь день внизу – Брижит сидела за ноутбуком и писала, я готовилась к тесту по биологии. Давид ушел по делам и не возвращался до наступления темноты. Ужинали мы за маленьким круглым столом на кухне пастой с лимонно-сливочным соусом и бутылкой белого вина.

После ужина я попросила у Брижит полотенце. Я хотела сходить в душ перед сном. Она показала мне шкаф наверху, где хранилось белье. Полотенца были жесткими, ткань кое-где почти протерлась. Я выбрала зеленое.

В ванной не было отопления, и, раздевшись, я начала дрожать: плитка под босыми ногами оказалась очень холодной. Я залезла в ванну и включила воду. Чтобы она нагрелась, потребовалось несколько минут. Когда вода наконец стала горячей, я подставила под струи душа плечи, ожидая, пока жар проникнет в мои кости, сделает кожу красной, распарит меня.

Я как раз намылила волосы шампунем, когда услышала громкий стук и голос Брижит, спрашивающий, может ли она на минутку меня побеспокоить. Она вошла, не дожидаясь ответа. Я присела в ванне. Она сказала, что ищет крем, открыла шкафчик внизу и сунула туда руку.

Я продолжала мыться. Что еще мне было делать? Я сполоснула волосы и вымыла подмышки. Она пробежалась пальцами по ряду баночек, пока не нашла то, что искала. Поставила маленькую баночку на тумбу. Вытерла раковину губкой. Я покосилась на ее отражение в зеркале. Наши взгляды встретились. Я видела свои маленькие коричневые соски, выпирающие ключицы, мокрые волосы, облепившие лицо. Она наклонилась к зеркалу и потерла глаза, как будто это было окно на улицу, а не стекло, отражающее все позади нее, включая меня.

Я завернулась в зеленое полотенце и вылезла из ванны.

– Сюда, – сказала Брижит, пододвигая мне под ноги коврик.

Я поблагодарила ее. В джинсах и носках она выглядела в ванной неуместно.

– Сразу видно, что ты чувствуешь себя непринужденно, – сказала она. – Хотела бы я быть такой, как ты.

По ногам у меня текла вода. Я не решалась начать вытираться своим маленьким полотенцем. Лицо Брижит было влажным от пара, и она провела рукой по верхней губе. Пряди черных волос прилипли к щекам. Правду ли она сказала – восхищается ли она мной?

– Когда я стану старше, – сказала я ей, – я хочу быть похожей на тебя.

Тут она засмеялась, и жилки на ее шее заметно напряглись. Ее смех был одновременно натянутым и радостным, и мне ничего не оставалось, кроме как засмеяться вместе с ней.

12

Я ждала, когда наконец усну, но мне не спалось: я думала о Брижит в ванной. Чего бы я только не отдала, чтобы увидеть ее без одежды. Женщинам легче раздеваться перед другими женщинами – мы считаем, что наши тела имеют много общего. “Хотела бы я быть такой, как ты”, – сказала она. Но разве я держалась уверенно? Как это она не увидела, что я морщусь при взгляде на свое отражение?

За долгие годы на мне сказалось влияние Анук. Она шла по жизни, не обращая внимания на собственное тело, надевала штаны, не разглядывая свои ноги, и, казалось, никогда не бывала сама себе в тягость. Иной раз Жюльет жаловалась, что джинсы стали слишком тугими после еды, что пуговица отскочила, и я тоже чувствовала постоянные перемены в себе, какие-то дни были хорошими, другие – не очень. То раздражение на лице, то волосы выглядят жирными. У Анук, конечно, были недостатки – дряблая кожа на ягодицах, морщины на костяшках пальцев, пигментные пятна на груди, щели между зубами, обнажавшиеся при улыбке розовые десны. Но она почти не обращала внимания на эти несовершенства, и они быстро становились незаметными. Папа регулярно делал мне комплименты. “Tu es tellement belle, ma chérie”[35], – повторял он. Его слова вспыхивали у меня внутри, и я отвечала: “Я не красавица”.

Глаза постепенно привыкли к темноте, и я стала рассматривать незнакомую комнату: голубые очертания комода, стул с плетеным сиденьем у окна, рамы на стенах. Я не могла вспомнить, что за картины в них вставлены. Откинув одеяло, я выбралась из кровати и натянула шерстяной свитер поверх ночной рубашки.

Свет внизу не горел. Чистая посуда была сложена стопкой на кухонной стойке специально для того, чтобы с утра ее убрать. В окно над раковиной я увидела луну и небо, усеянное белыми звездами, – такое редко можно было наблюдать в Париже, где небо постоянно затянуто смогом. Я открыла раздвижные двери в сад.

Я не сразу заметила у бассейна Давида. Он сидел в пластмассовом кресле, в тех же джинсах, что и раньше, только вместо рубашки надел хлопковую футболку с длинными рукавами. Интересно, подумала я, давно ли он здесь? На улице было слишком холодно, чтобы долго сидеть без свитера. Я двинулась к нему.

– Брижит? – спросил он.

“Брижит”, – сказал он мне, когда я спала в его кабинете.

– Это я.

Он улыбнулся, увидев меня.

– Что ты здесь делаешь?

– Я не могла заснуть.

Я села в кресло, стоявшее рядом.

– Хорошо тебе здесь? Не знаю, насколько это увлекательно – сидеть в глуши с женатой парой средних лет. Я бы от скуки с ума сошел.

– Мне здесь очень нравится.

Я не считала Брижит и Давида парой средних лет. Они принадлежали к более молодому поколению, чем мои родители и их друзья, которые для меня сливались в единое целое и прочно ассоциировались со средним возрастом. Все эти люди были старше. Подул легкий ветер, и поверхность бассейна засверкала. Даже ночью в воде отражались небо и белые облака.

– Мне нравится, каким заброшенным выглядит дом по ночам, – сказал Давид, показывая на закрытые ставни. – Непонятно, есть ли там кто-нибудь.

– Брижит спит, да?

– Она спит как убитая.

Я не могла разглядеть его губы, но чувствовала вкус его слов у себя на языке.

– Какой она была, когда вы впервые встретились? – спросила я.

– У нее было мало денег, – начал Давид. – Она приехала в Париж с той суммой, которую скопила за лето. Она жила на государственную стипендию, а по вечерам и в выходные работала. Раздавала листовки в торговом центре и раскладывала продукты по полкам в “Карфуре” в будние дни перед открытием. Она должна была приходить туда в четыре утра.

Давид, прищурившись, посмотрел на бассейн, как будто пытаясь вспомнить что-то важное.

– А друзья у нее были? – спросила я.

Всего несколько. Одну из своих подруг она встретила на работе в каком-то из этих магазинов. Она была всего на несколько лет старше Брижит. Ее звали Анаис. Они понравились друг другу и решили поселиться вместе. Брижит переехала из своей крошечной комнатки для прислуги возле Шато-Руж в апартаменты с двумя спальнями и полностью оборудованной кухней. Сначала Брижит и Анаис жили в полном согласии. Их рабочие графики не совпадали, и они редко бывали дома в одно и то же время, а когда это случалось, они вместе ели и рассказывали друг другу, как прошел день.

Но через несколько месяцев Анаис начала вести себя в несвойственной ей раньше манере. Она стала раздражительной, и Брижит решила, что у нее проблемы на работе. Однако потом Анаис объявила, как выразилась Брижит, войну в форме мелких пакостей. Пустые банки, бутылки и грязную посуду, если все это не было отправлено на переработку или вымыто сразу же, она оставляла у двери комнаты Брижит. Она пользовалась шампунем и мылом Брижит и ела ее продукты, оставляя разве что несколько листиков салата в пакете или корку сыра. Утром она больше не здоровалась с Брижит. Просто проходила мимо, как будто они были в ссоре. Однажды Брижит заметила, что Анаис одевается так же, как она. Все началось с одинаковых джинсов и туфель, потом она сделала похожую стрижку.

А он тогда уже познакомился с Брижит?

Примерно тогда они и познакомились. Сначала Давид счел Анаис безобидной. Одинокая женщина двадцати с небольшим, которая не смогла найти собственную идентичность. Может, она завидовала Брижит. У нее были сальные волосы, ничем не примечательная фигура и тонкие, как ниточки, губы. Перед тем как перейти на контактные линзы, она носила очки в толстой оправе, которые еще больше подчеркивали ее маленькие глаза и бесцветные ресницы.

Когда Давид оставался на ночь, они избегали Анаис. Он советовал Брижит найти себе отдельную квартиру. Брижит стала одержима своей соседкой. Она думала, что Анаис хочет увести у нее Давида. Его это забавляло, и он часто подшучивал над Анаис. Это было жестоко. В романтическом плане Анаис его совершенно не интересовала, и ему было неприятно видеть, как она ходит по квартире в той же одежде, что и Брижит, и пользуется теми же духами.

Однажды вечером, через несколько недель после начала их отношений, Давид и Брижит лежали в постели. Анаис дома не было. Они отдыхали после секса. Они всегда чувствовали себя свободнее, когда оставались в квартире одни, и поэтому смеялись и вели откровенные разговоры. Вдруг Брижит услышала шорох из-под кровати, соскочила на пол и заглянула туда. Увиденное потрясло ее. Это была Анаис. Она лежала на спине, уставившись на матрас, и не шевелилась, как ребенок, притворяющийся невидимым. Тем же вечером Брижит собрала вещи и съехала.

Когда Давид умолк, мне стало жаль Анаис. Мы не знали ни ее мотивов, ни как выглядела эта история в ее представлении, ни почему она выбрала Брижит. Я представила, как эти две женщины, одна из которых – бледная копия другой, ходят по квартире кругами и выстраивают свою идентичность – кто с оглядкой на соседку, кто в пику соседке. Давид был прав. В том, как Брижит обращалась с Анаис, было нечто жестокое.

Мы помолчали несколько минут. Мы сидели бок о бок, слушая, как шелестят кусты в саду. Я смотрела в небо. Луна, прячась за скоплением темно-серых облаков, мягким желтым светом озаряла их края. Я подумала, что, наверное, пора идти спать. Я ждала, что Давид о чем-нибудь меня спросит, но он молча смотрел на воду.

Я подошла к бассейну. Ветер стих, и воздух был неподвижным, почти теплым, хотя я понимала, что для купания вода слишком холодная.

– Летом мы купаемся по утрам, – сказал Давид, – пока осы спят. Большую часть дня они с гулом кружатся над водой. Кусают редко, но это раздражает.

Я попробовала воду ногой и тут же вытерла ее о плитку: вода оказалась холоднее, чем я ожидала. Я обхватила себя руками. Давид по-прежнему сидел в пластмассовом кресле в нескольких шагах от бассейна, его лицо скрывала темнота. Длинные ноги, согнутые в коленях под идеально прямым углом, выглядели особенно впечатляюще. Я заметила, что он тоже босиком.

– Тебе не холодно? – спросила я, показывая на его ноги.

Он покачал головой.

Я сделала несколько шагов вдоль бассейна, прочь от него.

– Иди сюда, – сказал он.

Я повернулась и подошла. Теперь я могла разглядеть его лицо. Мне нравился его нос с горбинкой. В темноте черты казались более резкими, тени подчеркивали форму лба и подбородка.

Я остановилась рядом с ним в неловкой позе, положив руку на спинку кресла. На этот раз я возвышалась над Давидом. Он сидел, слегка ссутулившись и свесив руки с подлокотников. Потом выпрямился и посмотрел на меня, скользя взглядом вверх-вниз по старой хлопковой ночной рубашке, доходившей мне до колен, и свободному свитеру, который я накинула в последний момент, чтобы не замерзнуть. Тело под одеждой мгновенно запылало, загорелось, как лампочка. Он не мог ничего видеть – ни приподнятых сосков, затвердевших от холода, ни изгиба бедер. Он обнял меня за талию и притянул ближе. Я легонько прислонилась к его груди. Мы пробыли в такой позе, кажется, довольно долго.

Электрические разряды между нами были практически ощутимы. Воздух вибрировал, как веревка, которую тянут в противоположные стороны. Его ладонь грела меня сквозь хлопковую ткань. Почти незаметными движениями он поглаживал мою талию.

В следующую минуту он притянул меня к себе и обнял второй рукой. Я примостилась на его коленях, пальцами ног касаясь земли. Назад я не оборачивалась, но представляла, какое маленькое пространство должно быть между моей спиной и его грудью. Его бедра были шире моих, и в них чувствовались плотные мускулы. Я расслабилась, опустила пятки на землю, и мои ляжки распластались по его ногам. Потом сдвинулась назад и уютно устроилась в кольце его рук, его живот теперь прижимался к моей спине, а плечи возвышались над моими. Никогда раньше меня не обнимали такие широкогрудые мужчины. Мои знакомые парни были худощавыми, часто одного роста со мной. С папой мы ближе всего подобрались к объятиям во время нашей последней встречи, когда он сжал мои ладони за кухонным столом. Мне нравилось, как руки Давида обвивают меня. Живот у него был удивительно мягким. Казалось, он вибрирует, как будто Давид пытается сдержаться.

Я почувствовала у себя под бедрами нечто твердое. Сначала это был небольшой бугорок, а потом я уже не замечала ничего, кроме сильной пульсации. Его возбуждение было настолько явным, что застало меня врасплох. Я все еще считала, что он смотрит на меня не так, что желание, которое я испытываю, существует только в моих снах.

Сначала мы оба игнорировали эту твердость, и наши животы едва вздымались от дыхания. Ноги у меня дрожали. Если бы Брижит случайно посмотрела в окно, она бы сначала заметила шевеление и только потом – четкие очертания наших тел.

Дыхание Давида грело мне шею. В голове у меня промелькнул неясный образ женщины, похожей на Анаис. Она распласталась под кроватью, не обращая внимания на спазм в шее, на зуд в ноге, а над ней разливался жар. Точно так же и я с наслаждением подслушивала их под закрытой дверью.

Я раздвинула ноги. Мои стопы повисли над землей по обеим сторонам от ног Давида. Я положила ладонь на грубую ткань его джинсов и погладила ее. Я ничего не чувствовала, кроме твердой выпуклости вдоль его бедра. Я продолжала водить пальцами взад-вперед.

– Подожди, – сказал он.

Краем глаза я увидела, как он поворачивает голову и отводит взгляд, стиснув зубы. Может быть, он жалел, что посадил меня к себе на колени. Он вздрогнул, и я на миг засомневалась, что это было от удовольствия.

– Марго.

Он произнес мое имя с болью в голосе, но я по-прежнему ощущала твердость. Я стала ласкать его активнее, добравшись до того места, которое, как мне казалось, было самым чувствительным. Пальцы у меня теперь горели. Я надавила большим пальцем сильнее, прошлась по всей длине. Я вжималась в него рукой.

Его дыхание стало тяжелым и влажным. Он перекинул мои волосы вперед, обнажив шею. Я ждала, что он меня поцелует, но он этого не сделал. Вместо этого его руки скользнули по моему животу, потом к ногам, залезли под ночную рубашку. Он грубо впился пальцами в голую кожу и прижал мои бедра к своим, и я впервые ощутила мимолетный страх. Он был намного сильнее и старше, и мы были одни. Наверное, он почувствовал перемену во мне, потому что выпустил мои ноги. Я вдруг поняла, что перестала ласкать его, что сижу затаив дыхание. Он одернул мою ночную рубашку.

Постепенно я снова начала прикасаться к нему. Я добралась до теплой кожи над джинсами. Было бы так просто расстегнуть джинсы и взять его в руки, или в рот, или даже глубже. Я хотела поскорее сжать его пальцами и в то же время хотела, чтобы все длилось как можно дольше. Закрыв глаза, я снова и снова видела, как держу его в руках, как сжимаю сильнее, как он изливается. Мы могли остановиться. Было еще не поздно.

Я не могла бы точно сказать, когда именно перешла черту. В другой жизни я бы, может, заколебалась и встала с колен Давида. Но в тот момент мне казалось, что я делаю то, что должна сделать. Я вспоминала, как Брижит говорила о желании отдалиться от него, как она вошла в ванную и обезобразила меня своим взглядом. Я стояла перед ней голой, как она стояла перед матерью в кабинете врача много лет назад. Сейчас я понимала это чувство. Унижение. Я думала о пульсации, передававшейся через одежду Давида моим ладоням.

Я расстегнула пуговицу на его джинсах. Моя ночная рубашка окутывала его колени. Я привстала на цыпочки и одной рукой сдвинула в сторону трусы. Мы замерли на несколько секунд. Потом я слегка приподняла бедра и направила его в себя.

Я почувствовала острый трепет от осознания, что в меня входит новый мужчина. Но стоило Давиду утратить самообладание, и это чувство должно было пройти; я уже ощущала, как его руки сжимаются сильнее и то тянут меня вниз, то толкают вверх. Он не то застонал, не то ахнул, и я тут же почувствовала, что удовольствие вытекает из меня, как вода, уходящая в сливное отверстие.

Его движения были сдержанными. Он вошел глубже и остановился на этом. Он боялся или больше не хотел меня.

Я испытывала отчаянное желание преодолеть эту преграду. Я хотела, чтобы он утратил контроль. Одна мысль об этом выворачивала меня наизнанку, и я чувствовала влагу между ног. Как доставить ему удовольствие? Я закрыла глаза, увидела под веками ярко сверкающие искры и услышала, как он шепчет, что я вся мокрая. Мне было стыдно за то, что там скользко. Но зато теперь я понимала, что он неравнодушен ко мне. Щеки и шея как будто таяли. Я начала двигаться, подаваясь к нему бедрами. Его дыхание участилось, и я потянулась рукой вниз, чтобы дотронуться до него. Его рот открылся, подбородок лег мне на шею. Я вздрогнула от прикосновения грубой щетины к коже, и меня захлестнула внезапная волна отвращения.

Веки вспыхнули красным. Я распахнула глаза. В доме включился свет. Не успела я моргнуть, как он выключился. Дом снова погрузился в темноту. Давид застыл и прижал меня к груди. Я вдруг поняла это безумное чувство, когда веришь, что тебя никто не увидит, если закрыть глаза. Когда надеешься, что твоя слепота распространится на тех, кто тебя ищет. Мы замерли в темноте, ожидая, что сейчас откроется дверь.

– Ты что-нибудь видел? – спросила я.

– Загорелся свет на втором этаже, – сказал он, – всего на секунду.

Я сбросила с себя его руки и встала. Давид остался сидеть. Я посмотрела на его расстегнутую ширинку, на пряжку ремня, сдвинутую набок, на молнию, поблескивающую в темноте. У него все еще стоял, обнаженная головка блестела. Как только я увидела его, желание у меня пропало. Чуть погодя он поднялся и, морщась, начал застегивать джинсы.

Я осталась ждать в саду. Давид открыл дверь кухни и скрылся в доме, не включив свет. Я надеялась, что он по-прежнему возбужден и пойдет к ней. Я представила, как он забирается в постель, и, когда вошла в дом, прислушалась.

13

Оставшиеся два дня мы почти полностью провели в доме. Оба раза Брижит просыпалась поздно и появлялась в десять или одиннадцать – спустя несколько часов после того, как я встала, – в кремовом халате, с опухшим после сна лицом. Я не могла много спать. Днем Давид чистил бассейн и наводил порядок в саду: вываливал на плитку кучи листьев, пропалывал сорняки вокруг дома, ремонтировал водосток. Я видела, что он избегает меня, и старалась не думать о случившемся.

Как ни странно, я не чувствовала ни сожаления, ни вины, как будто то, что произошло между нами, было во сне. Мы соскользнули друг в друга, как падают в бассейн, если слишком долго стоят на краю. Но все было на самом деле, и я снова и снова вспоминала об этом, когда видела, как он игнорирует меня, оставаясь со мной на кухне. Как он отшатывается, когда я начинаю говорить, и боится проявить ко мне внимание даже наедине.

Мы с Брижит чистили картошку за кухонным столом. Мы сбрасывали кожуру в полиэтиленовый пакет, а очищенные клубни клали в холодную воду. Она постоянно исправляла мои промахи, бесцеремонно отбирая у меня картофелину, чтобы показать, как снять сразу всю кожуру. Вид у нее был безмятежным, лицо не выражало никакого беспокойства, но тут она внезапно прервала молчание вопросом:

– Как думаешь, ты когда-нибудь расскажешь матери о том, что ты сделала?

Сердце у меня так и подпрыгнуло.

– О чем? – спросила я.

– О журналистах, о твоем отце, о том, что это ты преподнесла им недостающий фрагмент пазла.

Я покачала головой и положила картофелину в воду, стараясь сделать это без брызг.

– Нет, она не должна узнать.

– Почему?

– Потому что она меня никогда не простит.

От одной мысли о том, что Анук может узнать правду, рот словно наполнился песком, и меня затошнило.

– Похоже, ты нуждаешься в ее одобрении – тебе не все равно, что она подумает.

– Ты не видела, какая она, когда злится. – Я отвела глаза. Картошка плавала в кастрюле с мутной водой. – Почему ты спрашиваешь?

– Просто любопытно. Интересно, знал ли твой отец, что это ты?

– Откуда ему знать? – Я уставилась на нее диким взглядом.

– Он должен был попытаться выяснить. Про тебя он догадывался вряд ли, но кого-то наверняка обвинял. О том, откуда могла утечь информация, он знал больше, чем все его окружение.

Брижит достала из кастрюли картофелину, нарезала ее тонкими ломтиками и бросила их в овальную форму для запекания.

– Будь твоя мать более проницательной, она бы поняла, что это ты.

– Может, ей это и в голову не приходило.

– Да, наверное, ты права: она живет в своем собственном мире. Она ведь так и не знает о нашей книге, да?

– Мы же решили ей не говорить, помнишь?

– Да, ты на этом настояла, но в какой-то момент книга будет опубликована, и тебе придется что-нибудь сказать.

Я покраснела и отвернулась.

– Ты умеешь хранить секреты, да?

Я снова посмотрела на нее, и наши взгляды встретились. Меня поразило то, что я увидела в ее лице, – удовольствие и одновременно предвкушение. Точно так же она выглядела, когда я принесла ей chouquettes[36] из пекарни. Но уже в следующий миг это выражение исчезло.

– Не волнуйся, – сказала она. – Я, как и ты, тоже предпочитала не рассказывать матери о многом. Хранила секреты. А она вела себя прямо противоположным образом – превращала меня в свою наперсницу, жаловалась часами напролет. Может, поэтому я и съехала от нее.

Хоть обстановка и разрядилась, я заметила какую-то неестественность в лице Брижит, как будто очертания ее скул стали резче. Она дрожала. Я чувствовала, что она вот-вот рассыплется на куски. Только прочная оболочка кожи не давала ей окончательно разойтись по швам.

– Однажды, – продолжала Брижит, – я сказала матери, что с меня хватит. Это было летом, после окончания школы. За месяц до того, как я ушла из дома. Она сидела на кухне одна с хмурым видом. У нас было полно мух, и это сводило ее с ума. Она постоянно гонялась за ними с полотенцем для посуды. Мы жили на двенадцатом этаже, и почти все наши окна смотрели на соседний дом. С наступлением темноты мы задвигали шторы. На кухне всегда было светло, поскольку большое окно выходило на детскую площадку. По вечерам меня на эту площадку не пускали. Местные парочки встречались в парке и занимались сексом на горке.

Глаза Брижит сузились, и она отрывисто рассмеялась.

– Помню, она жаловалась на отца, который предпочитал скорее молчать, чем общаться с ней. Я смотрела в окно. Небо сияло красивой голубизной, не запятнанной облаками. Я слушала ее, как фоновый шум, изредка кивая в знак сочувствия. Я знала, что скоро уйду отсюда и все это перестанет быть моей заботой.

В какой-то момент она замолчала и встала из-за стола. Должно быть, она заметила, что я не обращаю на нее внимания. Она подошла к окну. “Я так устала от жизни, – сказала она. – Хоть выбрасывайся из окна”. Открыла задвижку и распахнула окно. В кухню ворвался холодный ветер. Она перекинула ногу через край. Было смешно наблюдать за тем, как она сидит на подоконнике верхом.

Я сказала:

– Если ты выпрыгнешь, всем будет наплевать. Тебя похоронят, а потом рано или поздно забудут. Ты возненавидишь нас за то, что мы тебя забыли, но ничего не сможешь с этим поделать.

Она сидела, свесив ногу наружу. Сердце у меня колотилось. Я старалась не смотреть на нее. Я надеялась, что она не настолько глупа, чтобы сорваться. До нас доносился гул машин, ехавших по шоссе.

Я знала, что она одинока и что ее желания и фантазии несбыточны. Вероятно, она мечтала о другой жизни, а не о том, чтобы работать уборщицей и каждый день проводить два часа в автобусе. Она не видела ничего за пределами собственного мира.

Тут вошла моя сестра и вскрикнула. Она подбежала к матери и обняла ее. Но это все равно была моя личная победа, потому что с того дня мать перестала называть меня толстухой. Я не дала ей того, в чем она нуждалась. Не проявила к ней внимания.

Брижит дорезала картошку и вытерла руки кухонным полотенцем.

– Мы с тобой сильно отличаемся от наших матерей, – сказала она.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что мы стараемся предупреждать чужие желания. Я наблюдала за тобой. Тебе важно, что подумают другие.

– Разве это не слабость?

– Людям вроде твоей матери не помешало бы озаботиться тем, что о них подумают. Под ее самоуверенностью скрывается эгоизм – или даже отсутствие любопытства.

Я слушала Брижит. Она была права: Анук вполне могла бы пригрозить, что выбросится из окна. Она бы сделала это мне назло – только для того, чтобы продемонстрировать мимолетность жизни, чтобы оторвать меня от себя. Для нее это была бы игра.

Но я даже подумать не могла, что скажу ей: прыгай. Я и подумать не могла, что рискну жизнью Анук. Мысль о ее смерти разрывала меня на части. Так легко было представить, как ее голова ударяется о землю с громким треском, будто раскалывается орех. Чтобы сказать то, что сказала своей матери Брижит, требовалось почувствовать хоть немного – пусть даже совсем чуть-чуть – удовлетворения от возможности потерять ее.

Я вдруг поняла: Брижит думала, что я отношусь к своей матери точно так же, как она к своей. Она считала меня ребенком, который пытается отделиться от семьи. И хотя я зачастую спешила согласиться с любыми наблюдениями Брижит и была невероятно польщена, когда она отмечала сходство между нами, эти ее слова потрясли меня – особенно когда она с такой уверенностью сказала, что наши матери одинаковые. В этот момент мне захотелось защитить Анук.

– Я знаю, что твоя мать хотела покончить с собой, когда была в твоем возрасте.

Брижит говорила о том случае, когда Анук наглоталась таблеток из шкафчика в ванной.

– Да, но она не делала это напоказ. Это касалось только ее самой.

– И тем не менее она рассказала тебе об этом случае, потому что хотела, чтобы ты узнала. Она всегда любила драму. Вполне логично, что ты теперь хранишь свою личную жизнь в тайне от нее и хочешь наказать и ее, и своего отца. За столько лет они ни разу не спросили твоего мнения, правда? Я бы поступила так же, как ты. В некотором смысле это твои действия привели к их разрыву.

Моим первым порывом было возразить, но еще большее раздражение у меня вызвало то, как она говорила, этот беспечный и одновременно размеренный тон, которым она заявила, что мои родители расстались из-за меня. Мне показалось, что это коварный ход – сказать, что она сама поступила бы так же, чтобы смягчить удар.

– Неправда, – сказала я. – Я не хотела наказывать Анук и не пыталась навредить отцу.

Эти слова встали у меня поперек горла. Брижит искоса посмотрела на меня, и на ее губах появилась улыбка.

– Иногда ты говоришь об Анук так, будто она плохой человек, – продолжала я. – Но ведь ей пришлось нелегко.

Выражение лица Брижит не изменилось, и она как будто соглашалась со мной, но когда заговорила, у меня возникло такое чувство, что она давно придумала эту фразу и только ждала подходящего момента, чтобы ее произнести.

– Твоя мать могла бы выбрать неженатого мужчину. Тебе так не кажется?

Наш последний обед был на удивление праздничным. Давид сидел рядом с женой, держа ее за руку и смеясь над тем, что она говорила. Он продолжал игнорировать меня, а я, в свою очередь, начинала испытывать к нему легкое отвращение. Его смех звучал неестественно, слишком громко и глупо, и каждый его жест в ярком свете столовой казался наигранным. У него рос живот, и скоро свободные рубашки перестанут это скрывать.

В лучах его любви Брижит расцвела. Она пила больше вина, чем обычно, и ела рыбу прямо с его тарелки. Она улыбалась его шуткам. Мы съели большую часть gratin dauphinois. Тонкие ломтики картофеля, залитые сливками, превратились в сплошную мягкую массу.

В воскресенье Брижит отвезла меня на станцию. Она высадила меня прямо у здания вокзала. Когда я жила с ними в доме, я думала, что она не может узнать о произошедшем между мной и Давидом, но стоило мне отойти от машины, и эта уверенность пошатнулась. Кто знает, что они скажут друг другу, когда меня не будет рядом?

Я чувствовала на себе ее пылающий взгляд. Ремешок сумки оттягивал мне плечо и врезался в кожу. Когда я повернулась помахать ей, она сидела, положив руки на руль, и пристально смотрела на меня через лобовое стекло. Я была слишком далеко и не могла разглядеть выражение ее лица.

Большинство мест в поезде было занято. Я села рядом со стариком, который раскладывал еду на откидном столике. Он заткнул салфетку за воротник рубашки и намазал кусок хлеба паштетом. Покончив с хлебом, он стал чистить клементин. Он медленно орудовал большим пальцем – ногти у него были коротко подстрижены, – и я спросила, не нужна ли ему помощь. Он покачал головой и предложил мне несколько долек. Клементин был сладким и теплым, и его вкус ударил мне в голову. Я повернулась к окну и стала смотреть на горы. Я не хотела, чтобы этот старик видел слезы у меня в глазах.

Воспоминания нахлынули на меня сильнее, чем когда бы то ни было. Несколько лет назад мы с папой поссорились. Я разозлилась, потому что он уже давно к нам не приходил, и, когда он попытался поцеловать меня в щеку, отвернулась от него и заперлась у себя в комнате. Он сидел под дверью, я отказывалась выходить. Анук с нами не было – не помню, куда она ушла, – дома были только мы вдвоем.

Наконец я открыла дверь и увидела его бледное лицо и покрасневшие веки. Он плакал.

– Я пытался быть тебе хорошим отцом, – сказал он. – Когда росли мои сыновья, я все время работал, но с тобой я хотел бывать чаще, видеться по выходным, помогать тебе с уроками.

– Но тебя все время нет, – сказала я срывающимся голосом.

– Я знаю, но я стараюсь приходить, как только могу.

А потом он сказал, что стрессовых ситуаций стало больше, чем обычно. За последний месяц у него дважды возникали проблемы со здоровьем.

Что он имеет в виду под проблемами?

Ерунда, волноваться не о чем.

– Что случилось? – еще раз спросила я.

Он дважды терял сознание. Один раз дома, второй – когда ехал по трассе. Он описал черноту перед глазами, ощущение соскальзывания в длинный туннель. Он был недалеко от съезда и, поняв, что почти ничего не видит, свернул на парковку. Он вышел из машины, и его вырвало возле дверцы.

Он сдал кровь, прошел допплерографию. Все в порядке. Анализы хорошие. Просто нужно больше спать и придерживаться здоровой диеты. Его отец умер от инсульта, когда ему было под шестьдесят.

– Знаю, я не всегда рядом, – сказал он мне, – но я делаю все, что в моих силах.

Я немного поплакала, а он гладил мои плечи. Он сказал, что волноваться не надо, у него лучший врач во всей Франции и за его сердцем внимательно следят.

Но потом, сидя у себя в комнате одна, я не могла избавиться от разочарования. Будет ли он рядом, когда я влюблюсь, придет ли на мою свадьбу, если я когда-нибудь выйду замуж? Разве он сможет присутствовать на публичных мероприятиях в моей жизни? “Почему мы не можем быть такими, как все?” – упорно спрашивала я. “Будь благодарна за то, что имеешь”, – отвечала Анук. Но я ничего не могла поделать со своей неудовлетворенностью.

Каждый раз, закрывая глаза, я невольно начинала представлять, как мое тело врезается в стену, и это зрелище успокаивало. Я воображала, как пробиваю собой штукатурку, как ломаются мои кости, как превращается в пыль кожа. Я воображала, как растворяюсь в воздухе. В эти минуты моя злость на него и на Анук обращалась вовнутрь: я ненавидела эти чувства и то, что они делали со мной. Я ненавидела саму себя.

Я хотела, чтобы его сердце трепетало от радости при одной мысли о нас. Я хотела быть его любимой дочерью. Я часто думала об этом, когда ревновала его к другой семье. Я вспоминала его слова. “Я провел больше времени с тобой, чем с сыновьями”. Это признание утешало меня. Он имел в виду, что во второй раз ты как родитель становишься лучше. Но потом я вспоминала, что мой отец – лжец, преуспевший в искусстве самообмана.

14

После поездки в Ним я не виделась ни с Брижит, ни с Давидом. Я вернулась в Париж, и меня сразу же поглотила учеба. Мы с Жюльет усердно готовились к экзаменам. У нас были четырехчасовые Bacs Blancs – пробные экзамены, которые проводились раз в две недели по субботам, – и по вечерам в пятницу мы часто занимались до полуночи. Анук подолгу пропадала в своей студии на севере Парижа, писала, репетировала, иногда случайно засыпала там на диване. Премьера ее нового моноспектакля была назначена на июль. Когда она бывала дома, то сидела у себя в комнате. Я знала, что она там, по приглушенным звукам ее голоса, доносившимся из-за двери, когда она повторяла свой текст; потом она ложилась спать и наступала зловещая тишина.

Всякий раз, когда меня посещали мысли о Давиде, я гнала их от себя. Я знала, что поступила неправильно, и со временем мне стало только хуже. Я вспомнила, как Брижит улыбалась Давиду за столом, как он перебирал ее пальцы и смотрел на нее с обожанием, хотя несколько часов назад был со мной. И тогда я подумала: вдруг это было для него не в первый раз? У него могли быть и другие женщины. Даже неоднократно. Да, они никогда не говорили, что верны друг другу. Они взрослые, у них свои загадочные договоренности, а я была дурой. Я неловко поежилась от этой мысли, от стыда сжалось горло. Idiote.

И вот однажды утром, в конце марта, моя жизнь снова перевернулась. Брижит как-то сказала, что в моем возрасте события воспринимаются очень остро, как удар под дых, но на этот раз меня захлестнуло не столько ощущение, что земля уходит из-под ног, сколько чувство потерянности, как будто я разваливалась, распадалась на мелкие частички, пока от меня почти ничего не осталось.

Вышла статья, ставшая главной темой номера “Вэнити Фэйр”. Автором был журналист, о котором я никогда не слышала, некто Жюльен Туссен. Первый же абзац гласил, что это я раскрыла тайну романа своих родителей. Журналист утверждал, что брал у меня – дочери министра – интервью. В статье я признавалась, что связалась с представителем СМИ прошлым летом, послала ему фотографии и предоставила достаточно доказательств, чтобы подтвердить существование романа.

Увидеть эти слова напечатанными на бумаге было для меня огромным ударом. Анук оставила журнал на кухонном столе, чтобы я прочитала его, когда проснусь. Было утро субботы, и она куда-то ушла. Смысл слов дошел до меня не сразу, и я читала отстраненно, как будто Марго Лув – незнакомый мне человек, живущий в другом городе, и это история чужой жизни, а не моей собственной. С каждым предложением руки и ноги у меня все больше цепенели. Я дочитала до последней строчки и отодвинула журнал. Наверное, это был инстинкт самосохранения – только так я могла проглотить ужасную новость. Ее вкус я почувствовала уже позже. Резкий и металлический, такой же, как у крови, когда она шла у меня из носа и стекала по горлу.

Обложка притягивала мой взгляд – мы с папой в парке Монсури, оба в длинных зимних пуховиках. Мы смотрели в камеру и улыбались во весь рот. В фотографии не было ничего необычного, разве только то, что я на ней была маленькой, не старше десяти. Анук сняла нас на одной из наших редких совместных прогулок. Я посылала эту фотографию Брижит для книги.

В статье приводились мои прямые цитаты, фразы, которые я помнила по нашим разговорам с Брижит, но текст казался чуждым, как будто автор вырезал кусок оттуда и кусок отсюда и склеил их в чудовищные абзацы. Разве я говорила о папе этими словами? Я такого не помнила.

“Мой отец презирал своих родственников, которые копили деньги на убогие гигантские телевизоры с плоским экраном. Ему нравились дорогие вещи, возможность их купить напоминала ему, что он имеет право на что угодно. Он говорил моей матери, что на самом деле не любит мадам Лапьер. Он любил то, что она олицетворяла: богатство, элегантность, связь со знаменитостями. Своим успехом он в немалой степени обязан деньгам ее семьи”.

По словам этого журналиста, у моего отца были и другие романы, хотя друзей, которые его хорошо знали, это не удивит. Он был не из тех мужчин, которые хвастаются своими победами и ведут подсчет соблазненных женщин, – возможно, в силу своего католического воспитания и провинциальных ценностей. Его жена была беременна вторым сыном, когда он встретил Анук Лув – женщину, которая станет его любовницей на два десятилетия.

Я не знала, что мадам Лапьер была беременна, когда мои родители познакомились. Разве они с матерью начали встречаться сразу же? Знала ли Анук? При мысли об этом у меня скрутило живот. Я посмотрела на свои руки, на тонкие волоски на пальцах, на шелушащуюся кожу вокруг ногтей. Косточка запястья неестественно выпирала. Внизу раздались шаги, и я услышала громкий смех мадам Боннар. Он звучал неприятно, как будто она слишком долго держала рот открытым.

Единственным человеком, которому была известна эта информация, все подробности и мои собственные слова, была Брижит. Она знала о папе почти все: о его высокомерии, о щедрости, о неуверенности в себе. Когда я встала из-за стола, у меня дрожали ноги. В зеркале в прихожей мелькнуло мое покрывшееся пятнами лицо. Я бросилась в свою комнату.

Голова как будто парила над шеей, а тело становилось нематериальным. Я пролежала на кровати целую вечность. Свет за окном померк, солнце скрылось за облаками, и в комнате стемнело. Приближалась гроза. Почему Брижит связалась с этим журналистом? Было ли это частью продуманного плана пробудить интерес к нашей книге? Или жестокой попыткой навредить мне? Может, Давид рассказал ей обо мне и о том, что между нами случилось? Нет, тогда она бы обвинила меня раньше. Но если она знала о беременности мадам Лапьер и о том, когда начался роман, то почему ничего не сказала мне? А если это не Брижит, то кто? Давид? “Idiote”, – повторяла я снова и снова, впиваясь в себя ногтями.

Раскрытие источника сведений о романе никогда не было частью нашего плана. Она обещала сохранить это в секрете. Никто не должен был узнать о моем общении с журналистами. Меня захлестывали волны отвращения и тоски, когда я думала то о Брижит, то о папе. Какой человек заводит отношения с другой женщиной, когда его жена беременна? Кто так поступает?

Я ждала, вслушиваясь, не зазвучат ли шаги Анук на лестнице. Я ждала, что наступит затишье, пока она будет искать ключи, а потом раздастся металлический скрежет в замке. Теперь она знает, как ужасно я поступила. Я не могла пошевелиться и почти не чувствовала под собой матрас. Если долго не открывать глаза, может быть, я постепенно исчезну.

Наконец через несколько часов до меня донесся звук открывающейся двери. Я заставила себя встать.

Анук стояла в коридоре и молча смотрела на меня. Я не могла прочесть выражение ее лица. Ее длинные рыжеватые волосы и бледные щеки пугали меня. Она повесила пальто на вешалку и разулась, ни на мгновение не сводя с меня глаз.

– Что скажешь в свое оправдание? – спросила Анук.

Она была совсем близко. Веки у нее набрякли, морщинки вокруг рта стали четче. Я подумала, что однажды она постареет, и мне придется заботиться о ней, когда она больше не сможет переезжать из одной квартиры в другую, таскать наши чемоданы вниз по лестнице – по одному в каждой руке – и впечатлять окружающих своей красотой.

– О чем ты?

– Ты знаешь о чем.

– Я никогда не разговаривала с этим журналистом. Я никогда о нем не слышала. В этой статье все выдумано.

– Но с кем-то ты все-таки разговаривала еще летом.

Анук бросила сумку на пол и прошла в гостиную. Я последовала за ней. Она села в кресло и потерла лицо, стараясь не задеть глаза, чтобы не размазать темно-зеленые тени.

– Они и так знали о нас.

– Кто? – спросила она.

– Журналисты. Они знали уже много лет.

– А ты знаешь этих журналистов? Ты дала им опубликовать эти фотографии? У кого еще был этот снимок отца с тобой?

Я не могла набрать в грудь воздуха, чтобы ответить.

– Я надеялась, что… – Я осеклась и прерывисто вздохнула. – Я надеялась, что он ее бросит.

Мой голос дрогнул. Я опустила голову.

Анук молча смотрела на меня, и мне казалось, что это длится несколько минут. Я хотела, чтобы воздух вокруг сгустился и поглотил меня целиком.

– Думаю, я с самого начала знала, что это ты.

Ее голос стал мягче. Я посмотрела на ее руки, лежащие на подлокотниках, на аквамариновое кольцо – подарок от папы, который она носила на среднем пальце.

– Рано или поздно это должно было выйти наружу, – продолжала она. – Как можно рассчитывать сохранить тайну, когда все теперь становится достоянием общественности? Но ты врала мне, Марго.

Ее слова врывались мне в уши, как холодный ветер. Она держалась невозмутимо, словно заранее отрепетировала мой приговор.

– Иногда я смотрю на тебя и думаю о том, кем ты стала.

– Ты думаешь, что я плохая, да?

– Почему тебя так волнует, хорошая ты или плохая? Кто тебя этому научил? Это способ уклониться от ответственности за свои поступки.

– Прости меня, – сказала я сдавленным голосом.

Я стояла перед ней, сжав кулаки. Кровь прилила к шее. Я повторила это еще раз громче, ни капли не заботясь о том, слышат ли нас соседи и будут ли они потом сплетничать.

– Ты теряешь контроль над своими эмоциями.

Анук говорила холодно. Ее спокойствие сводило меня с ума еще больше. Я начала ходить по комнате.

– Ты знала, что мадам Лапьер была беременна, когда вы познакомились? – спросила я.

– Когда мы познакомились – нет, но я узнала незадолго до рождения их сына. В то время мы еще не встречались, но тесно общались.

– Узнав, что она беременна, ты все равно за ним увивалась?

– Скорее это он за мной увивался.

– Зачем ему это?

– Не знаю. – Анук вздохнула. – Это сложная история, и я не могу рассказать тебе все в подробностях.

– Вы оба были эгоистами.

– Ты тратишь столько энергии на обвинения, – сказала она. – Однажды ты проснешься, а меня уже не будет. И ты поймешь, что я тебе больше не нужна.

– Почему ты так говоришь?

Она отвернулась. Я заметила боль, промелькнувшую в ее глазах. Губы у нее дрогнули и сжались.

– Ты всегда будешь мне нужна, – сказала я.

– Нет, это я тебе обещаю.

Некоторое время мы молчали. Мы сидели в противоположных углах гостиной. Журнальный столик покрывал тонкий слой серой пыли, окна были все в разводах от высохших потеков дождя, цветы за зиму съежились. Анук откинулась на спинку кресла.

– Посмотри на меня, Марго. Сегодня я ходила к тому журналисту, который написал статью для “Вэнити Фэйр”.

– Ты его знаешь?

– Он друг одного из друзей Тео. Я узнала, где он живет, и пришла к нему домой.

– И что он сказал? – спросила я чуть слышно, почти шепотом.

– Я его расспросила. Я же знала, что в этой статье что-то не так. Все эти цитаты о мадам Лапьер и о твоем отце – это просто не похоже на тебя. Наконец он признался, что получил их от другого человека. Источник надежный, но не ты. Я сказала, что это может стоить ему карьеры. Какой будет скандал, если его коллеги узнают, что интервью фиктивное.

Я задержала дыхание.

– Я потребовала написать опровержение. На следующей неделе оно появится в интернете. А еще я сказала, что это я раскрыла правду о романе, а не ты.

– Ты? – Я ощутила спазм в животе – так я была потрясена.

– Да. Я сказала, что ты об этом знала, но не хотела, чтобы узнали все, и поэтому ты меня выгораживаешь.

Она подошла ко мне.

– Но зачем тебе это делать? – спросила я. – Зачем врать ему?

Она приблизилась, и я увидела озабоченность на ее лице.

– Я не хочу, чтобы таблоиды полоскали твое имя, чтобы ты оказалась в центре сплетен. У тебя вся жизнь впереди.

– Но что люди подумают о тебе?

– Не беспокойся о том, что подумают другие. Это будет выглядеть так, словно я решила выплеснуть обиду – другая женщина, брошенная любовница. Обещаю, что они быстро об этом забудут. Может, это даже станет лишней рекламой, плюсом для моей карьеры.

Она умолкла и закрыла глаза. Я видела в ее лице усталость, между бровей залегли морщины, которые она всегда пыталась разгладить пальцами.

– Я знаю, что мы не стали теми родителями, каких ты хотела бы в нас видеть. Я знаю, ты думаешь, что мы поступили эгоистично, продолжая встречаться. Я хотела расстаться с твоим отцом, когда ты была маленькой. Я его любила, но реальное положение дел прояснилось довольно быстро, и я понимала, что эти отношения ударят по нам с тобой.

– А о его жене ты не думала? – перебила ее я.

– Стоило бы подумать. – Анук опустила глаза и мяла рукав. – Как бы то ни было, разрывать отношения он отказался – объяснил, что боится потерять с нами связь, если мы разойдемся. Он искренне хотел быть частью твоей жизни. Я согласилась на это, но в течение долгого времени раздумывала, не была бы ты счастливее, если бы все решилось иначе, и всякий раз, когда ты говорила, что с тобой обошлись несправедливо, это разбивало мне сердце. Что мне было ответить? Ты говоришь о своем детстве так, будто мы тебя бросили, лишили тебя настоящей жизни, будто мы не знали, что делаем. Но, Марго, разве ты не видишь, сколько я тебе дала? Все это в тебе.

Она положила руки мне на плечи и сжала их. Золотисто-оранжевый свет в гостиной сменился на синий, и теперь мы стояли друг напротив друга в полумраке.

– Помнишь, в детстве был такой период, когда ты постоянно задавала мне один и тот же вопрос? Ты хотела знать, брошусь ли я под автобус, чтобы тебя спасти. Ты спрашивала, все ли матери готовы пожертвовать жизнью ради своих детей. Что бы я ни говорила, тебя мой ответ никогда не удовлетворял, ты приходила ко мне через неделю с тем же самым вопросом.

– А что ты говорила? – спросила я.

Анук приподняла брови и улыбнулась.

– Вот видишь, тебя это интересует до сих пор.

Она выпустила мои плечи и включила свет.

– Пора ужинать, – сказала она.

Я наблюдала за тем, как она готовит. Каждое движение казалось неестественным. Она набрасывалась на продукты, хватала их, даже не задумываясь, что они могут оказаться мягкими или хрупкими. Неужели она точно так же обращалась и со мной, когда я родилась? Представить ее с младенцем на руках было практически невозможно. Она спокойно могла бы нарезать мелкими твердыми кубиками незрелый авокадо и подать на ужин.

В тот момент я поняла, что никогда не спрошу, любил ли ее папа, потому что не сомневалась: она миллион раз задавалась этим вопросом сама. И знала ответ. В любом случае, какие бы чувства он к ней ни испытывал, этого было недостаточно, чтобы он ушел от жены. А может, это мы давали ему недостаточно.

Анук налила в кастрюлю воды и поставила на плиту. Она зажгла огонь, но не догадалась накрыть кастрюлю крышкой. Вода будет закипать дольше. Потом она открыла банку томатного соуса и вылила его в другую кастрюлю. Соус зашипел. Я подошла, чтобы помешать его.

Еще из съедобного в доме оказался только салат. Срок годности истек, пакет был порван. Листья слиплись в подгнившие комки. Она накрыла на стол: две подставки под тарелки, ножи поверх сложенных салфеток, в центре бутылка газированной воды. Она откинула пасту на дуршлаг и добавила масло прямо в него, а потом разложила это все на две порции.

– Вот, – сказала она, протягивая мне горячую тарелку.

Взяв ее, я почувствовала, что моя грудь раскололась пополам, как будто она засунула туда руку и бережно укачивает мое сердце.

15

Теперь, когда на меня накатывали мысли о папе, я научилась сдерживаться. Я ждала, пока они схлынут и дыхание выровняется. Я повторяла про себя то, что однажды сказала мне Анук: он мог быть плохим мужем и плохим любовником, но он был хорошим отцом. Я немного набрала вес после прошлогоднего похудения. Анук считала, что я выгляжу лучше, когда кости не торчат наружу.

Мы с Жюльет запирались у нее в квартире или у меня в комнате и учились. Важнее всего было хорошо сдать экзамены.

– Значит, это была твоя мать, – сказала она, когда в интернете появилась вторая статья. Опровержение от журналиста.

– Да, это она рассказала о нас.

– Смелый поступок, но удивительно, что она не сказала тебе.

– Думаю, она хотела защитить меня, если что-то вдруг пойдет не так.

– Ты ведь не злишься на нее?

– Конечно, нет.

В свободное от занятий время я не могла перестать думать о Брижит и о нашей книге. Я не разговаривала с ней с момента прощания на вокзале в Ниме. Мысли о ней преследовали меня постоянно, затуманивали сознание, мешали спать по ночам. Я представляла Брижит в доме ее родителей, когда она была в моем возрасте. Узкая кровать и деревянный табурет в качестве тумбочки. Ее сестра – тоненькая фигура под одеялом – спит у стены, обклеенной вырезками из журналов.

В своем воображении я видела Брижит на кухне – в единственной комнате с естественным освещением – и представляла, как свет ослепляет ее, когда она входит, как ее зрачки становятся размером с булавочные головки. Она стояла у окна с заляпанным жиром стеклом. Она смотрела на детскую площадку и видела неясные фигуры, которые стекались сюда с разных концов улицы и встречались на несколько часов на качелях и на горке. “Они занимались любовью прямо в одежде”, – говорила Брижит. Что она в них видела? Почему смотрела на них?

А что она видела во мне? Планировалась ли книга вообще или она изначально собиралась продать мою историю другому журналисту? Почему она не опубликовала ее под своим именем? А вдруг появится еще одна статья, в которой будет еще больше якобы моих цитат? Я не могла поговорить о Брижит ни с Анук, ни с Жюльет. Я сидела в углу гостиной мрачнее тучи, и все во мне кипело. Я не знала, что делать.

Жюльет почти закончила монтировать фильм. Большую часть мы отсняли за одно воскресенье недалеко от Булонского леса, а оставшиеся эпизоды снимали по вечерам после учебы в квартире одной знакомой, где не было мебели. Оказалось, что у Жюльет настоящий талант режиссера. Фильм был немым, мне не пришлось заучивать реплики, и это избавило меня от значительной части переживаний по поводу проекта. Сценарий она набросала в общих чертах, и указаний в нем толком не было. В первый вечер съемок в квартире я даже не знала, куда себя деть. Но стоило нам начать, и я забыла, что Жюльет меня снимает. Она двигалась бесшумно и грациозно, и даже голос ее преобразился – она прекрасно объясняла, что делать. Я обнаружила, что подчиняюсь ей, следую ее указаниям еще до того, как она успеет договорить. В какой-то момент Жюльет поставила камеру на штатив, подошла ко мне и поправила мою позу. Прежде мы соприкасались почти всеми возможными способами – держались за руки, спали, прижавшись друг к другу, ходили, приобняв друг друга за плечи, – но когда она присела рядом, чтобы поменять положение моих ног, это было совсем иначе. Она жестом профессионала сдвинула мою щиколотку влево и согнула колено так, чтобы оно смотрелось выгоднее.

На эти несколько дней фильм целиком поглотил меня. Жюльет сказала, что хочет быть похожей на мою мать, когда станет старше. И тут я в кои-то веки почувствовала гордость за Анук: даже моя ровесница решила брать с нее пример. Когда монтаж фильма был закончен, Жюльет пришла к нам, чтобы показать его.

Жюльет и Анук сидели за столом в гостиной и говорили о фильме, но я слушала рассеянно и улавливала только отдельные фразы, вроде того, что на экране поры на моей коже кажутся больше и она напоминает лунную поверхность. Они обсудили длинный кадр в конце, когда камера следует за новым мэром – женщиной, бегущей по улицам городка. Мэр вытирает кровь с губ, но не замечает пятна на шее. Камера медленно наплывает на кровавое пятно, пока оно не заполняет весь экран красноватой мутью. Мы сделали искусственную кровь из пищевого красителя, сахарного сиропа и какао-порошка и размазали ее по моей шее. Я бежала по улицам Отея[37] в шесть утра, до открытия магазинов, а Жюльет ехала за мной на велосипеде с камерой, закрепленной на спинке сиденья.

– О чем ты думаешь? – спросила наконец Жюльет, заметив, что я бессмысленно смотрю в пустоту.

– О задании по математике, – сказала я, сбежала в свою комнату и закрыла дверь.

Я схватила телефон. Голоса Анук и Жюльет больше до меня не доносились. Я села за стол, так далеко от двери, как только могла, и позвонила Брижит.

Она ответила после двух гудков. Я как будто говорила с незнакомым человеком – столько неловкости было в нашем диалоге.

– Как твои дела? – спросила она обычным, невинным тоном.

Я пропустила ее вопрос мимо ушей.

– Нам надо встретиться.

С разочарованием я осознала, что в моем голосе нет той резкости, которую я хотела бы в него вложить.

– Как насчет послезавтра? Днем я свободна.

– Нет, нужно раньше. Я хочу поговорить о статье.

В трубке молчали.

– Я иду на вечеринку к подруге. Хочешь встретиться там? Я уверена, что она не будет возражать, если я приведу тебя. Она всегда приглашает незнакомых людей.

Я вздрогнула от слова “незнакомых”, записала адрес и сбросила звонок.

Анук и Жюльет склонились над ноутбуком, они смотрели последнюю версию фильма.

– Схожу за продуктами, – сказала я, остановившись в дверях. Это было единственное оправдание, которое я смогла придумать.

Они оторвались от экрана и помахали мне.

– Чао! – сказала Жюльет.

Сбегая вниз по лестнице, я с тревогой отметила странное ощущение, нарастающее внутри. Это был не страх. Это было похоже на то, что я чувствовала, когда мы с папой встречались на людях, – потаенное возбуждение, настолько сильное, что я почти не могла есть, стиравшее все следы усталости и, словно успокоительное, притуплявшее остроту ощущений. Это было почти как в прежние времена, когда я, запыхавшись, мчалась ему навстречу вниз по лестнице, останавливалась, чтобы прийти в себя, и только потом выходила на улицу. Я открыла дверь подъезда, почти ожидая увидеть его машину.

16

Квартира в четырнадцатом округе находилась в десяти минутах ходьбы от метро “Гласьер”. Был ранний вечер. Небо стало зернисто-синим. Сам дом был отделен от улицы небольшим двориком. Я открыла калитку, прошла по каменной дорожке через сад и поднялась по ступенькам к двери. Отсюда уже слышались голоса и музыка, за тонированным стеклом двигались тени. Я надавила на звонок.

Дверь открыла женщина примерно того же возраста, что и Брижит. В своем элегантном синем платье она была похожа на кинозвезду, хотя я не могла вспомнить, на какую именно. Черные волосы длиной до подбородка, губы не накрашены, но глаза обведены темным карандашом. Она назвалась Мари, и мое имя ей, по-видимому, что-то даже говорило.

– Брижит здесь? – спросила я.

Она кивнула и пригласила меня войти. За спиной у нее появился мужчина. Она сказала, что это ее муж Арно. Он был кряжистым и тучным, и его бочкообразный живот казался еще одним телом. Мы прошли в просторную гостиную.

– Вот она, – сказала Мари, указывая на Брижит. Та сидела на стуле в дальнем конце комнаты, а на коленях у нее распластался большой кот.

На мгновение я остановилась. Она меня еще не заметила. Уверенность, которая привела меня сюда, быстро сменилась неловкостью. Я посмотрела на себя со стороны: девочка-подросток в поношенном хлопковом платье на лямках в окружении взрослых выглядела неуместно. Я была одета слишком скромно, мне не хватало невозмутимости, которой блистали все остальные, даже пройти через всю комнату к Брижит казалось трудной задачей. Походка могла выдать мою неуклюжесть. Я постаралась двигаться максимально плавно.

– Ты пришла, – сказала Брижит. Она вытянула шею, когда я наклонилась, чтобы поцеловать ее в щеки. Кот зашипел на меня. – Это Симба.

Я положила руку на его маленькую головку, и вскоре он замурлыкал.

– Мы устраиваем вечеринку в честь мужа Мари, – сказала Брижит. – Ему исполнилось шестьдесят, и он досрочно выходит на пенсию. Мари – моя давняя университетская подруга. Она преподает европейское право в Национальной школе администрации.

Повсюду стояли закуски – копченый лосось и мини-киши с помидорами, – но у меня не было аппетита. Я нервничала из-за встречи с Брижит, но, к своему облегчению, не почувствовала отчужденности между нами. Она не изменилась. В конце концов, мы были близки в течение нескольких месяцев, и на каком-то интуитивном уровне эта близость вызывала во мне смутное ощущение спокойствия. Но все-таки мне, конечно, было не по себе. Я поморщилась от того, насколько пронзительно звучал мой голос, насколько вымученным было дружелюбие, с которым я поздоровалась, насколько быстро я потянулась гладить кота, чтобы отвлечься от стука в висках. Я заставила себя попробовать киш. Тесто было горячим, а кремовая начинка – чуть теплой, как будто киш размораживали. Я вытерла рот от крошек.

Мы увидели, как женщина в другом конце комнаты пролила шампанское на стол и поспешила скрыться. На скатерти появилось темное пятно. Она предпочла сбежать с места преступления, лишь бы ее не застигли с губкой в руке. Брижит улыбнулась ей; женщина теперь стояла в противоположном углу и нервно допивала содержимое своего бокала. Я знала, что Брижит вышла бы из положения играючи – например, прикрыла бы пятно салфеткой. Мы обменялись взглядами, в которых промелькнуло понимание, но потом ее лицо напряглось. Она встала со стула. Симба тяжело спрыгнул на пол.

– Пошли, – сказала Брижит. – Устрою тебе экскурсию по дому.

Мы прошли мимо гостей, которые не спеша ели кусочки дыни, завернутые в ломтики прошутто. Я заметила, что большинство гостей – женщины, и это было удивительно, учитывая, что вечеринка устраивалась в честь Арно. Может, мужчины были где-то в другой комнате или вышли на улицу покурить.

Мы оказались в темном коридоре, на стенах которого висели наброски Матисса. Брижит повернулась ко мне лицом. Мы были одни, и теперь я поняла, что ради этого она меня сюда и привела. Она положила руки мне на плечи. Лица Матисса, складывающиеся из нескольких тонких линий, смотрели на нас сверху вниз.

– Где Давид? – спросила я.

– У него рабочий ужин. – Она ответила так быстро, будто ждала моего вопроса.

Я видела, как на ее шее расцветают розовые пятна, мелкие венки под глазами наливаются кровью. Что-то было не так. Я высвободилась.

– Зачем ты рассказала тому журналисту все эти ужасные вещи? – спросила я.

– Жюльен – мой друг.

Я молчала. Я до последнего надеялась, что она начнет все отрицать, скажет, что не имеет никакого отношения к статье. Но когда она призналась, что это действительно ее работа, я почувствовала вспышку гнева. Дышать стало трудно. Я обхватила себя руками.

– Слушай, ну ты ведь в глубине души хотела, чтобы твоя мать все узнала, – сказала она.

– Это последнее, чего я хотела.

– А какая разница, если она встала на твою сторону? Как мило она соврала Жюльену. Совершила добрый поступок. Это меня удивило.

Голос Брижит заметно дрожал, как будто она пыталась скрыть свои чувства. Она часто заморгала.

– Ты хотела, чтобы Анук возненавидела меня за то, что я сделала?

– Как к тебе относится твоя мать, меня не касается.

– Тогда почему ты все рассказала журналисту?

– Я думала, это будет для тебя огромным облегчением.

– Но там были подробности, не предназначенные для публикации, – отрывки из нашего с тобой личного разговора.

– Раз тебя это так задело, что же ты мне сразу не позвонила?

Ее вопрос заставил меня задуматься. Я покачала головой, но на самом деле знала ответ – я боялась спрашивать Брижит, почему она решила действовать у меня за спиной. Я думала рассказать ей о Давиде, но в последний момент промолчала. Словно чувствуя, что я собираюсь заговорить, Брижит склонилась ко мне.

– Я рада, что ты позвонила.

Она говорила мягко, и я почувствовала, как по моей спине пробегает волна тепла.

Наконец я решилась, и мой голос зазвучал громче. Я повторяла эти слова про себя, пока шла сюда.

– Я не просто так настояла на срочной встрече с тобой. Я больше не хочу публиковать мемуары. Идея изначально была дурацкой, и это ничего уже не исправит. Я больше не хочу этим заниматься. И не хочу, чтобы ты продолжала дальше без меня.

Ее лицо стало похоже на захлопнутую дверь, и та доброжелательность, которую я видела в нем прежде, исчезла.

Я смотрела в пол, по-прежнему крепко обхватив себя руками. Коридор был застелен длинным персидским ковром. Брижит сумела так повернуть разговор, что теперь я чувствовала себя виноватой.

– Ты рассказала мне свою историю, Марго. Мне и упрашивать почти не пришлось, ты согласилась мгновенно. Как будто она была горячей и обжигала тебе руки, как будто ты хотела, чтобы я ее у тебя забрала. Не понимаю, почему ты злишься из-за статьи. Это только отрывок. Мемуары будут намного длиннее, это будет целая история – твоя и его.

Я слушала ее уверенные рассуждения. Прежде я бы уступила.

– Но ты исказила образ моего отца. В этой статье о нем не сказано ничего хорошего, ни слова о его достоинствах, о его уме.

– Ты обвиняешь меня, словно это я написала статью, но вообще-то это не так. Ее автор Жюльен.

– А исходило это все от тебя.

Она с шумом выдохнула и отмахнулась от меня.

– Это просто статья.

– Это моя жизнь.

Брижит слабо улыбнулась, и тут я увидела, как насмешливо искривились ее губы, – то же самое выражение появилось на ее лице, когда она пыталась избавиться от своего кузена Жоржа. Я чувствовала, что она берет надо мной верх, но все-таки повторила:

– Я же доверила тебе свою жизнь.

– И почему ты это сделала?

Мы говорили быстро и очень тихо, почти шепотом. Ее последний вопрос поставил меня в тупик. Я больше не понимала, почему положилась на нее. Я попыталась вспомнить наши первые встречи, то, с чего мы начинали, но подробности всплывали в голове смутно. Мне помнилось только, как мы обе бросились в неизвестность. Сладкое тесто clafoutis, свет у них на кухне, перетекающий из желтого в синий, кожаная куртка Давида, висящая на стуле. С просьбой к ней обратилась я, но чья это была идея изначально, я уже не могла сказать наверняка.

– Я скажу тебе, почему ты мне доверяла. – Она улыбнулась, и я поняла, что эта игра в угадайку доставляет ей удовольствие. – Ты доверяла мне, потому что я тебе нравилась.

Я смутилась, как будто в этом было что-то плохое. С меня словно сорвали одежду, и я была уверена, что эта нагота отражается на моем лице.

– Но если я тебе нравилась, – продолжала она, повысив голос, – то почему ты предала мое доверие? Ты думаешь, что я обошлась с тобой несправедливо, а что сделала ты сама? Как думаешь, каково мне после того, что произошло между тобой и Давидом?

Ее голос звучал сдавленно и явно плохо подчинялся ей. Мое сердце колотилось в ушах. Она знает. Не успела я толком осмыслить услышанное, как почувствовала пальцы Брижит на своей голой руке. Она впилась в кожу ногтями, и острая боль отрезвила меня. Я вытерла выступившую каплю крови.

– О чем ты? – выдавила я.

– Не думай, что я такая наивная, Марго.

Ее слова были полны презрения. Прежде чем я сумела ответить, она уже пошла прочь по коридору, и я последовала за ней в спальню в бежевых тонах, напоминавшую номер в отеле: ковер, белая кровать и ваза с осыпающимися тюльпанами. Она села на кровать.

Я молчала. Как объяснить, что я никогда и не думала, будто между мною и Давидом что-то может быть, что в некотором смысле все это по-прежнему казалось нереальным?

Брижит разгладила покрывало вокруг себя.

– Я не должна так на тебя злиться. – Ее голос смягчился. – На прошлой неделе я узнала, что беременна.

Она коснулась живота. Шелковая ткань ее блузки заколыхалась свободными складками. Ничего не было видно.

– Поздравляю, – сказала я, опускаясь на колени рядом с ней. Она отодвинулась от меня и сложила руки в замок на животе. – Я знаю, как сильно ты этого хотела.

Она посмотрела на меня сверху вниз, по-прежнему держа руки на плоском животе.

– Знаешь, ты больше похожа на свою мать, чем тебе кажется. Вы обе шлюхи.

Жестокость ее слов обожгла меня сильнее пощечины. Я поднялась и отошла от нее. Значит, вот как она все время думала о моей матери? Как о шлюхе? У меня закружилась голова, и я не сразу смогла сосредоточить взгляд на Брижит.

– Он пришел ко мне в слезах. Мой муж. Я спросила, предохранялась ли ты, и он сказал, что в этом не было необходимости. Вы ведь недалеко зашли?

– У него упал.

Она одобрительно кивнула.

Я гадала, соврал ли Давид или это Брижит переиначивает правду, чтобы доказать, что она меня контролирует.

– Когда он признался в том, что произошло между вами, я сказала себе: эта девочка опасна. Ей нельзя доверять. На следующий день я случайно встретила Жюльена. Он мой давний друг, и мы видимся несколько раз в год. Мы пошли пообедать вместе, но я была рассеянной. Практически не могла поддерживать беседу. Он понял: что-то не так.

– И поэтому ты рассказала ему обо мне? – Мой голос дрогнул. – Ты прислала ему и фотографию, и цитаты из моих интервью.

– А знаешь, в чем ирония? Когда ты вошла в нашу жизнь, в моих отношениях с Давидом изменился один конкретный аспект.

– В смысле?

– Я не сразу увидела, как ты влияешь на Давида. А потом начала замечать, что он на тебя смотрит. Как ты ему себя демонстрировала! Знаешь ли ты, каково это – зацикливаться на малейших переменах в собственном теле, гадая, не забеременела ли ты? Каждый раз, когда у меня раздувался живот, я думала, что наконец-то это случилось. Мы снова начали регулярно заниматься любовью. Когда ты оставалась у нас, Давид будил меня посреди ночи, и казалось, что он сейчас взорвется. Да и не только он. Я тоже хотела его так, как не хотела с первого года наших отношений.

Как в то время, когда ты жила с Анаис, подумала я.

– В каком-то смысле твое присутствие мне нравилось, – сказала Брижит. – Ты так трогательно верила нам. Ты поверила, когда я сравнила тебя с Брижит Бардо. Произошло чудо, ты вся расцвела от моего комплимента, как будто тебе никогда не говорили, что ты красивая.

Она умолкла. Я отступила назад и прислонилась к стене. В голове у меня созрел вопрос, который я уже раньше обдумывала наедине с собой, но боялась задать.

– В первый раз после интервью мы встретились в “Шез Альбер”. Ты специально меня ждала? Ты знала, что я там бываю?

– Позволь мне задать тебе другой вопрос. Ты веришь в такие совпадения?

– Чего ты от меня хотела?

Она вздохнула и скрестила ноги. Ее черные брюки зашуршали.

– Ну, мне было любопытно узнать о тебе и о твоем отце. Когда всплыла история Мазарин, я была всего на несколько лет старше тебя. Поразительно. О ее существовании знали многие. Ее отец был самым главным человеком во Франции. Он при смерти, и тут оказывается, что у него внебрачная дочь и роман с женщиной моложе него. Для меня это стало наваждением. Я прочитала каждую статью, каждую книгу о Миттеране и Мазарин.

Твоя история была другой, и это меня заинтриговало. Миттеран принял решение больше не скрывать свою дочь. Твой отец не был президентом. Некоторые сказали бы, что Клэр Лапьер даже более важная персона, чем твой отец. Будь он женат на другой женщине, стали бы люди так интересоваться этим романом? Стали бы они им интересоваться, если бы твоей матерью была не Анук Лув?

И когда я увидела тебя и твою мать, я почувствовала тот же зуд, что и во времена скандала с Миттераном. Я вспомнила, как сильно завидовала Мазарин. Она впоследствии стала писательницей. Она могла писать о своей жизни, и людям это было интересно. У меня никогда не было такой привилегии. Ее жизнь была намного значительнее моей.

Но теперь я узнала тебя лучше, и мне жаль таких девочек, как ты. Вы то невидимы, то оказываетесь в центре внимания. Сначала вас прячут, а потом вы становитесь символом романа на стороне. Напоминанием о человеке, который изменял своей жене и умер через несколько месяцев после разоблачения.

– Это вот так ты думаешь обо мне?

– Кое-кто, если присмотрится повнимательней, может увидеть в этом трогательную и печальную историю второй семьи. Но многие продолжают недоумевать, почему он не признал тебя, почему отрицал существование романа, почему умер, не сказав о тебе ни слова. Твои мемуары позволили бы нарисовать более детальную, полную картину.

Я плакала, закрыв лицо руками. Правота Брижит пронзила меня насквозь. Мой папа обещал признать меня, но не признал; он умер, так и не позвонив мне, не написав, не передав никакой записки. Думал ли он вообще обо мне в свои последние минуты?

– Я помню, что ты мне говорила. Но, Марго, я думаю, все намного сложнее, чем тебе кажется. Когда-нибудь ты начнешь это понимать. Может быть, когда-нибудь ты поймешь, что значит любить. Я говорю о жертвенности, о готовности что-то сделать ради другого человека, как бы мучительно это ни было. Не знаю, был ли на это способен твой отец.

Брижит встала с кровати. Тонкие голые щиколотки торчали из мужских ботинок – тех же самых, в которых она была во время нашей первой встречи. Я подошла к ней.

– Брижит, – сказала я, произнося ее имя с неожиданным для самой себя нажимом. Она повернула голову. – Зачем тебе ребенок?

Ее взгляд на мгновение стал рассеянным.

– Зачем тебе это? Ты не то чтобы создана для материнства. Ты сама это говорила.

– А твоя мать?

– Нет, но она и не притворяется, что это не так. Я знаю, она даже не ожидала, что сможет забеременеть. Но ты-то пытаешься уже много лет. Ты ведь хочешь этого больше всего на свете, да?

Брижит глядела на голую стену за моей спиной. Я не понимала, о чем она думает. Наконец она заговорила.

– Я хочу узнать, каково это. У большинства моих подруг, если не у всех, есть дети. Они прошли через беременность. Они испытали на себе это преображение и рассказали о нем. Они говорили, что мне не понять ни травматический опыт родов, ни радость от того, что берешь на руки своего ребенка. Некоторые не хотели меня видеть в первые месяцы после появления детей. Они хотели общаться только с другими матерями. Может, я проецирую на них свои страхи, а может, я к ним слишком сурова. Как бы то ни было, я часто чувствовала себя одинокой.

Я обдумала ее слова.

– Тебе нужен ребенок как опыт, – сказала я. – Но было бы тебе больно потерять его?

– Говорят, после рождения ребенка его жизнь выходит на первый план. Родительство делает людей самоотверженными.

– Ты надеешься, что родительство сделает тебя менее эгоистичной?

Брижит вспыхнула. Я впервые видела, чтобы ее лицо заливалось таким румянцем. Она посмотрела в окно. На улице стемнело, и ветви деревьев были едва различимы.

– Не знаю, – тихо сказала она, не отводя глаз от черного окна. – Может быть, я превращусь в собственную мать.

Я подумала о женщинах в дорогих нарядах, которые ели закуски в гостиной. В тот момент я могла бы поклясться, что Брижит выросла в подобном доме – в особняке, где сами стены предназначены для произведений искусства. Интересно, через что ей пришлось пройти, чтобы вырваться из мира своего детства.

Она подошла ко мне и взяла меня за подбородок. Я подумала о ее матери, которая щипала ее за ляжки, чтобы увидеть жировые складки. Я ожидала, что Брижит расцарапает мне лицо ногтями. Даст мне пощечину.

– Тебе пора, – сказала она.

Я вышла из комнаты и бегом бросилась по коридору. Я промчалась мимо женщин в гостиной, и на сей раз они повернули головы мне вслед, как будто чувствовали запах моего пота, видели сквозь мою одежду. Я сдернула свою куртку со стула Брижит. В воздухе закружились серые шерстинки Симбы. Какая-то женщина дотронулась до моего локтя, и я вздрогнула от неожиданности. Она спросила, не хочу ли я пить. Я поблагодарила ее и сказала, что ухожу. “Как хотите”, – сказала она. Я видела только ее квадратные зубы и туго собранные в пучок волосы, сияющие, как корона.

17

Уходя с вечеринки, я не оборачивалась, как в тот раз на вокзале в Ниме. Я спасалась от Брижит бегством, как от кричащего незнакомца на улице. Я боялась оглянуться, потому что мне казалось, что она бежит вслед за мной, преследует меня. Только в метро, когда меня окружила толпа других пассажиров, покалывание в затылке прошло.

Этот образ запечатлелся у меня в голове на долгие годы: миниатюрная Брижит сидит одна на кровати в красивом особняке своей подруги, накрыв руками живот. Это была картина одиночества, и она часто не давала мне покоя, потому что я так и не смогла вообразить Брижит беременной.

Было в ней нечто такое, что не давало представить ее с большим животом. Я пыталась мысленно увидеть ребенка, который будет расти у нее в утробе, ее округляющуюся фигуру, как у японских богинь, которые танцевали среди волн у них в прихожей. Как нелегко ей будет сдаться. Она наберет вес, на бедрах у нее появится целлюлит, на талии – растяжки. Анук гордилась тем, что весила шестьдесят пять килограммов на девятом месяце.

Я искала информацию о Брижит – что угодно, лишь бы понимать, где она и что делает. Я настроила оповещения, чтобы узнавать, когда в новостях появится ее имя и имя Давида. Я говорила себе, что опубликовать мемуары без моего согласия не получится. Как она найдет издателя без меня? И все же понимание, что она столько знает о нашей семье, не давало мне покоя. Она могла бы написать другую книгу, если бы захотела.

Неделя экзаменов пролетела быстро. Они оказались проще, чем ожидали мы с Жюльет. В нас бурлил адреналин, мы не ели и не пили все четыре часа, которые длился каждый экзамен. Не было времени даже на то, чтобы сходить в туалет, да и кто бы захотел потратить драгоценные минуты зря? Первой мы сдавали философию – в понедельник, в восемь утра. Я уже решила, что буду писать сочинение, – в нем требовалось четко аргументировать свою позицию, приводя по памяти цитаты в качестве доказательств, и я знала, что папа бы мной гордился. Нам предложили на выбор два вопроса. Я выбрала первый: “Является ли поиск истины нашим долгом?”

На меня сразу же нахлынули события прошлого года, и я переформулировала вопрос. Является ли раскрытие истины нашим долгом? Весной мы изучали концепцию истины с месье Х., и я принялась записывать первые всплывшие в памяти цитаты, пока они не забылись. Но это была механическая работа, я могла бы воспроизвести все эти фразы хоть во сне, и вскоре я вернулась к мыслям о папе и о двух истинах, которыми он жил. Не этим ли я занималась вместе с Брижит, ища доказательства его отцовской привязанности ко мне? Или же я хотела оправдать сосуществование двух его параллельных жизней? Нельзя было терять время, на экзамене на счету каждая минута, поэтому я отбросила переживания и начала писать.

Большинство сложных предметов, таких как математика, мы сдавали с утра. После этого мы с Жюльет шли обедать в “Шез Альбер” и с аппетитом уплетали панини с сыром, ветчиной и картошкой фри. Если днем был еще один экзамен, мы возвращались в школу. Если нет, то несколько часов занимались дома у Жюльет и рано ложились спать.

В начале июля мы собрались днем во дворе школы, где висел листок с нашими именами и итоговыми оценками. Мы с Жюльет обе получили mention très bien. Она набрала на полбалла больше меня.

А потом все закончилось. Все эти годы труда, исписанные страницы – ничего уже не имело значения. Оценка за экзамены гарантировала нам поступление в университеты на определенные направления, хотя через несколько лет она утратит свою важность и мы забудем, кто набрал высший балл. Я знала, что, вернувшись домой, немедленно выброшу скопившиеся у меня в комнате бумаги, а через месяц или меньше уже не вспомню ни математические доказательства, которые учила страницами, ни философские цитаты, которые могла читать наизусть, как стихи.

Июнь почти весь выдался дождливым, но теперь было сухо, и солнце, наконец смилостивившись, приятно согревало нас. Мы вышли из школы в последний раз точно так же, как выходили во все предыдущие дни, и казалось, что все происходившее в ее стенах испаряется на летней жаре.

День близился к вечеру, когда я пришла в парк Бельвиль. Это была вторая после Сакре-Кер самая высокая точка в Париже, откуда открывался вид на город и его достопримечательности. Квартал Бельвиль был последним оплотом Парижской коммуны, здесь жили Эдит Пиаф и Жорж Перек. Уже наступило время ужина, и семьи начали расходиться – родители с детьми возвращались домой. Я села на ступеньки театра под открытым небом и коснулась пальцами прохладного бетона. Мы с папой часто оказывались на периферии, в кварталах на окраине города, где нас никто бы не узнал, – как здесь. Мы подходили к парку сбоку, поэтому он представал перед нами таинственным садом, окруженным густой темно-зеленой живой изгородью. По выходным на узких лужайках устраивались молодые пары, дружеские компании и семьи, которые приходили сюда на пикник. Мне нравились здешние растения: папоротники, торчащие среди розовых цветов и закрученных листьев капусты, заросли бамбука.

“Когда-нибудь ты начнешь это понимать”, – сказала Брижит. Кем бы я была сегодня, если бы мои родители были женаты, если бы нашу маленькую семью не тяготила тайна? Я завидовала мадам Лапьер и ее сыновьям, их чистой совести.

И все же – так ли ужасно было признать, что я все равно любила нашу полную испытаний жизнь, непостоянство папиной любви, крепкие пальцы Анук, дергавшие меня за уши в наказание, нашу с ней близость, которую мы взращивали на протяжении многих лет жизни вдвоем? Только эти моменты и были моими. Ничего другого я не знала. В глубине души я продолжала верить, что нас папа любил больше. Я съежилась и обхватила руками ноги.

Парень и девушка моего возраста целовались на скамейке у фонтана. Ее лица не было видно за длинными волосами, но он и не пытался их убрать, просто окунулся в них. Как, наверное, тепло было за этой завесой волос. Одной рукой он придерживал ноги девушки на своих коленях, а другой поглаживал ее спину под одеждой.

Мне было неприятно, что я не вижу ее лица. Белые босоножки поблескивали в вечернем свете. Она запрокинула голову, смеясь, и наконец отбросила волосы назад. Но я сидела слишком далеко и могла разглядеть разве что контуры ее лба и носа.

Как я мечтала в тот момент походить на эту парочку.

Я приехала к мадам Лапьер, когда уже стемнело. Я думала, что сразу найду этот дом, потому что бывала там дважды, но сначала прошла мимо и только потом узнала дверь с замысловатой резьбой. Я остановилась через дорогу и подождала, пока из дома не вышел мужчина. Тяжелая дверь закрывалась медленно, и я успела поймать ее и проскользнуть внутрь.

В подъезде было темно и прохладно, и глаза не сразу привыкли к полумраку. Прямо передо мной была стеклянная дверь, ведущая к квартирам, а справа – окошко guardienne[38].

Женщина выглянула в окошко и окликнула меня.

– Что вам нужно, мадемуазель? – спросила она.

Guardienne. Что она здесь делает в полдесятого вечера? Я помешкала у двери и наконец решила подойти к ней. Она сидела у окошка на табуретке. Ее волосы были обесцвечены до корней. За спиной у нее на экране маленького телевизора без звука шел музыкальный клип.

– Вы здесь не живете, – сказала она. – Я знаю всех в этом доме.

Она пристально смотрела на меня, потирая пальцами подбородок. Не успела я ответить, как она заговорила снова.

– Я знаю, кто вы. Вы дочь месье Лапьера. Я видела ваши фотографии в газетах.

Я не знала, что и сказать, до того была удивлена, что она меня узнала. Она наклонилась вперед, и я вдруг испугалась, что она высунет наружу руку.

– Зачем вы пришли? – спросила она.

Guardienne говорила так тихо, что я была вынуждена подойти к ней почти вплотную.

– Я помню ту ночь, когда за ним приехали. Сирена “скорой” перебудила всех в доме. Его вынесли на носилках. Мадам Лапьер пришлось очень тяжело.

Она, по-видимому, знала секреты каждого обитателя этого дома и выбалтывала их всем подряд. Я отвернулась от нее и подошла к стеклянной двери с номерами квартир и звонками. Я искала его имя, но тщетно.

– Ищите мадам Робер! – крикнула guardienne из окошка. – Это ее девичья фамилия.

Я нажала на кнопку и стала ждать ответа мадам Лапьер. Я ждала, когда наши миры снова столкнутся.

Она появилась на пороге квартиры и оперлась одной рукой на косяк двери. Она выглядела иначе, чем в прошлый раз, – волосы уже не казались тусклыми, лицо порозовело. Некоторое время мы молча глядели друг на друга, а потом она пригласила меня войти. Идя за ней по коридору, я вспомнила слова Анук о том, что ей стоило бы чаще думать о мадам Лапьер. Мне тоже было стыдно за то, как мало она интересовала меня, пока мы не увидели ее прошлым летом. Хотя я понимала, кто она такая, для меня она оставалась фигурой неопределенной. Мне было неловко в ее присутствии, как будто все эти годы я жестоко обращалась с ней и теперь должна была оправдаться, показать ей, что мы с матерью не те ужасные женщины, которые уводят женатых мужчин.

Мне казалось, что мы встречаемся впервые, и в некотором смысле так оно и было: в последний раз я видела ее ночью рядом с папиным телом, когда она материализовалась из воздуха, больше похожая на призрак, чем на живого человека. Я посмотрела на ее ноги: тапочки со стершимися пятками, узкие щиколотки и на удивление мускулистые икры. Она оглянулась, и я покраснела.

Меня пригласили сесть за круглый стол на кухне – той кухне, где папа ел чаще всего. Она заварила чай.

– Он всегда говорил, что ему нравилась ваша еда, – сказала я.

– Ему просто нравилась еда, – поправила меня она, но я заметила легкую улыбку в уголках ее губ. Она протянула мне чашку горячего травяного чая и села напротив. – Итак, зачем ты пришла, Марго?

Я думала, сказала я, что она знает о нас с Анук. Я считала, что мой отец был честен со своей женой, хотя и скрывал это от меня, и что они оба решили отделить его другую жизнь от той, которую он всем демонстрировал.

Она отвернулась. У нее были тонкие черты лица, стройная шея и высокие скулы. Она оказалась не совсем такой, какой я ожидала ее увидеть, менее грозной и утонченной, и в некотором смысле даже не выглядела как папина жена – может быть, потому, что я не видела их вместе, когда он был жив. Она умела держать свои чувства в узде: сидела, положив руки на стол, и говорила ровным голосом.

– Я и понятия не имела. Любой скажет тебе, что это нельзя скрыть, но я ничего не знала о его романах. Говорят, женщина всегда догадывается, когда у ее мужа есть другая. Тебя обвиняют за то, что ты не знала.

Я слушала мадам Лапьер, не находя слов.

– Тяжелее всего пришлось потом, – продолжала она, – когда я ждала, что он извинится. Особенно перед сыновьями. Я хотела, чтобы он сказал, что обманывал нас, но он не мог признать свою измену, не говоря уже о том, чтобы попросить прощения.

– Перед нами он тоже не извинился. После публикации статей он перестал со мной разговаривать.

– Для тебя это наверняка было мучительно.

Мадам Лапьер провела пальцами по столу и помолчала, прежде чем продолжить.

– В ту ночь, когда твой отец умер, я резко проснулась и почувствовала, что в комнате необычно тихо. Было около четырех утра. Твой отец часто храпел, но в тот момент я не слышала даже его дыхания. Я дотронулась до его плеча, чтобы проверить, не проснулся ли он. Он не повернулся ко мне, и тогда поняла: что-то случилось.

– Он умер, – прошептала я.

Она кивнула.

– Во сне. Я хотела, чтобы ты знала, Марго, что он не страдал.

– Он был с вами до конца.

– Я не оставила ему выбора. Я была в бешенстве. Я много думала о тебе, особенно о твоем рождении. Мы ездили в гости к моей семье, когда ты родилась. Я, конечно, тогда об этом не знала, но теперь понимаю, что это был за день. Он вел себя так, будто ничего необычного не произошло. Меня разозлило, что он, как оказалось, прятал от нас эти сильнейшие переживания – стоял рядом со мной, играл с сыновьями в доме моих родителей и не сказал ни слова.

– Вы знаете день моего рождения?

Мой голос был тихим. Я задержала дыхание.

– После того как я обо всем узнала, он захотел поговорить о тебе. У тебя день рождения в следующем месяце, правда же?

– Да.

– Я была твоей ровесницей, когда встретила его.

Она сделала глоток чая. У меня сжалось горло, и я тоже отпила немного, надеясь, что это меня успокоит.

– Что он говорил обо мне?

– Он хотел рассказать о тебе все. Поэтому я поступилась своим самолюбием и решила выслушать. Он с облегчением ухватился за возможность наконец выговориться. Я с грустью осознала, как ему было трудно столько лет скрывать свою дочь. Он гордился тобой. Он назвал тебя в честь своей матери Маргерит.

– Я и не знала, что ее зовут Маргерит.

– Они были очень близки.

– Я расспрашивала его о вас, потому что хотела однажды с вами познакомиться.

– Ты хотела со мной познакомиться?

– Больше всего на свете.

– Вот мы и встретились сегодня. А если бы он нас увидел? Да он бы в обморок упал от страха.

Мадам Лапьер рассмеялась. Ее лицо на мгновение просветлело.

– Хорошо, что ты пришла. Твою мать я видеть не хочу, но ты…

Она часто заморгала и села прямее.

– Подожди здесь, – сказала она. – У меня есть кое-что для тебя.

И вышла из кухни.

Я допила чай. Кухня была маленькой и функциональной, с большой плитой и узкой стойкой. На столе стояла тарелка с репчатым луком и луком-шалотом. Здесь было чисто, но в то же время тепло и уютно, и я представила, как они собирались тут и с аппетитом ели.

Она рассказывала о своем восприятии случившегося настолько спокойно, что это только усиливало ощущение ненормальности ситуации. Всем нам пришлось нелегко. Хотелось бы мне иметь такую же способность называть вещи своими именами, но мы с Анук были как рыбы на дне океана, которые предпочитают прятаться в непрозрачной глубине.

Мадам Лапьер вернулась с конвертом.

– Это тебе, – сказала она. – Мы обсуждали это за несколько недель до его смерти. У меня не хватило смелости отправить его по почте. Наверное, твоя мать тебе уже все рассказала.

Я взяла у нее конверт и распечатала. Внутри было мое свидетельство о рождении. Я родилась в 15:47 в семнадцатом округе. Дальше было указано полное имя Анук, дата и место ее рождения и ее профессия, но графа, предназначенная для отца, оставалась пустой.

Ниже был приписан еще один абзац, в котором говорилось, что Бертран Лапьер признал меня своей дочерью в Париже. Судя по дате, это произошло меньше чем за неделю до его смерти.

Мадам Лапьер наклонилась к моему плечу и читала вместе со мной.

– Они, наверное, ходили вместе с Анук, – прошептала я, – но она мне ни слова не сказала.

– Посмотри сюда, – сказала мадам Лапьер, показывая на конец абзаца. – Он еще и дал тебе свою фамилию.

Я попробовала произнести это вслух. “Марго Лапьер”. Я покраснела и взглянула на нее: это были интимные слова, вторгшиеся в ее мир.

– Хорошо сочетается, правда?

Я кивнула.

Я миллион раз слышала свое имя, но все же повторила его про себя еще раз – Марго Лув, Марго Лапьер – и согласилась: звучало красиво.

18

Я пришла домой, сжимая в руке свидетельство о рождении. Анук сидела на кухне с чашкой кофе. Он был только что сварен, и, когда она на него дула, к ее лицу поднимались струйки пара. Она спросила, не хочу ли я кофе.

Я помахала свидетельством у нее перед носом.

– Я ходила к мадам Лапьер. Посмотри, что она мне дала.

Лицо Анук застыло, впервые с прошлого лета она выглядела испуганной. Через несколько секунд она взяла себя в руки, уселась поудобнее, придвинула к себе чашку и обхватила ее обеими руками. Наконец она нарушила молчание. Она не знала, как мне сказать. Она собиралась отдать мне свидетельство в ближайшее время. Через десять дней у нас назначена встреча, чтобы ознакомиться с папиным завещанием и разделить наследство между мадам Лапьер, его сыновьями и мной. Она договорила уже в слезах.

Последний раз я видела ее плачущей в те дни после его смерти. Может, она устала от репетиций и вечерних занятий, а может, слишком много работала – до премьеры ее спектакля оставалось всего две недели. Но через несколько минут я поняла, что это не что иное, как горе. Она закрыла лицо руками и продолжала беззвучно рыдать, но ее скорбь была настолько осязаемой, что я ощущала ее физически. Я стояла перед ней, дрожа, не в силах открыть рот. Я вспомнила, что она выгородила меня, когда появилась статья о папе, и не расспрашивала о том, как вся эта информация попала к журналистам. Она защищала меня, но в то же время виделась с ним без меня. Это был эгоистичный поступок, и боль от ее предательства была так сильна, что ее слезы перестали меня трогать.

– Поверить не могу, что ты встречалась с ним перед его смертью и не сказала мне.

– Я твоя мать и не обязана рассказывать тебе все.

– Ты не дала мне шанса.

Анук встала со стула и принялась ходить туда-сюда по маленькой кухне. Она вытерла глаза и собрала волосы в пучок.

– Я боялась, что ты обидишься на меня, – прошептала она.

– Ты виделась с ним в сентябре без меня. Все это время я как идиотка ждала его звонка.

– Да, я виделась с ним дважды. Может, мне надо было настоять, чтобы он тебе позвонил.

Анук говорила тихо и качала головой, как бы обращаясь к самой себе.

– И почему же ты этого не сделала? Мне казалось, что я для него не существую.

– Сколько раз нужно тебе напоминать, что ты была для него важна?

Она шумно выдохнула и подняла глаза к потолку. Меня поразило, что ее настроение с такой скоростью переходит от одной крайности к другой. Почему она думала, что я ей поверю?

– Но ты могла бы взять меня в mairie, чтобы исправить свидетельство о рождении.

– Ты знаешь своего отца. Он реагировал на трудные ситуации типичным для своего поколения образом. Избегал эмоциональных конфликтов. Он хотел подождать еще немного и только потом встретиться с тобой.

Я стояла посреди кухни и теперь злилась на нее за то, что она утаила от меня эту радостную новость. Что еще они от меня скрывали? Может быть, я никогда не узнаю масштабов этого обмана, как она никогда не узнает о жизни, которую я прожила с Брижит и Давидом.

Я пошла за ней в гостиную. Она устроилась на диване, скрестив ноги. Я смотрела на нее сверху вниз. Она нервно теребила пальцы. Ее плечи обмякли, и на миг она показалась мне хрупкой. Я хотела, чтобы она вела себя как раньше. Прежде она не боялась моей реакции, нисколько не заботилась о том, нравятся мне ее слова или нет, и шла вперед в собственном темпе, не глядя по сторонам.

– Прости, что я не смогла дать тебе больше, – сказала она. – Если бы я знала, что он болен, я бы сразу же отвела тебя к нему.

Я показала на свидетельство о рождении.

– Здесь написано, что он дал мне свою фамилию.

– Да. Она твоя, если хочешь.

Я попыталась представить нас с ним вдвоем, отца и дочь, живущих в одной квартире, и наши комнаты на втором этаже, разделенные ванной. Он успевал бы сходить в душ и одеться еще до того, как зазвонит мой будильник. Я видела бы его редко, потому что он или уходил бы на работу, или ездил в командировки, и поэтому большую часть времени я бродила бы по квартире, иногда убирая за ним вещи, хотя он был намного опрятнее Анук, а если бы что-то и разбрасывал, то только в собственной комнате. С ним пол у нас был бы таким чистым, что хоть ешь с него, а холодильник забит продуктами высочайшего качества из “Ля Гранд Эписери”, купленными в “Ле Бон Марше”. По вечерам, когда он возвращался бы домой, мы смотрели бы фильмы Аньес Варда. Я бы рассказала ему про “Здравствуй, грусть” – я была уверена, что он ее читал. Возможно, мы были бы похожи на Сесиль и ее отца из романа Саган: прогоняли бы любую женщину, которая осмелилась подойти на опасное расстояние, угрожавшее нашему союзу, и наслаждались нашей вновь обретенной близостью.

Но эти картины были выдумкой, родившейся из тех нескольких часов, которые мы с папой действительно провели вдвоем. Я могла сосчитать эти наши встречи по пальцам одной руки. Я мысленно вернулась в наши выходные в Нормандии. Серое небо, моросящий дождь, долгая прогулка по пустынному пляжу, блюда, которые мы ели в ресторане, медная рама зеркала в ванной, каждая вещь, которую я тогда надевала. Со временем воспоминания стали ярче, потому что я тщательно берегла их. Как заполнить дыру, если его вообще почти никогда со мной не было? Как скучать по тому, кто чаще отсутствовал, чем присутствовал в моей жизни?

Анук работала круглые сутки. По вечерам я почти ее не видела, и это напоминало мне о том, как все происходило каждый год, когда она надолго пропадала – репетировала, планировала, писала и переписывала. Мы сходили на встречу с notaire[39] и положили унаследованные от папы деньги на мой банковский счет. Анук хотела, чтобы я купила небольшую квартиру-студию, когда соберусь съехать. Но пока что я продолжала жить с ней. Я поступила в Университет Париж III на lettres modernes[40].

Наступил вечер премьеры. Театр в десятом округе был небольшим, но с претензией на роскошь: светло-коричневые бархатные сиденья, блестящая деревянная сцена. Она была пустой, если не считать стола и стула, стоящих в ярком круге света. Прошло почти два года с тех пор, как Анук представила свой последний моноспектакль. Она черпала вдохновение из собственной жизни – из общения с друзьями и другими актерами, из книг, фильмов, последних новостей, а иногда и из разговоров со мной, хотя я никогда не была в центре ее внимания.

Матильда и Тео сидели справа от меня, а Жюльет слева. Для похода в театр она надела длинное шелковое платье и принадлежавший ее матери жакет от Аньес Б., который Жюльет носила в особых случаях. Об Анук она говорила с еще большим уважением. Я чувствовала, что в наших отношениях что-то изменилось, как будто Жюльет боялась украсть у меня внимание матери. Неужели она считала меня ущербной из-за того, что у меня один родитель, а не двое, как у нее? Неужели думала, что Анук любит ее больше собственной дочери только потому, что она хочет работать в киноиндустрии? Анук действительно помогла ей с фильмом, и на лице Жюльет читалось чувство вины и одновременно озабоченность. Я хорошо знала этот ее взгляд и думала, уж не права ли она. Может, мне стоит уделять матери больше внимания.

Поднялся занавес, и Анук вышла на сцену. У меня перехватило дыхание. Высокая и подтянутая, она двигалась очень уверенно. Ее быстрые, как у лошади, ноги пересекли сцену. Губы были накрашены помадой ее коронного темно-красного оттенка, рыжие кудри ниспадали на плечи. Седые пряди на висках переливались в свете софитов. На ней были эластичное черное платье и колготки – наряд, который в случае необходимости легко снять и снова надеть. В конце спектакля Анук собиралась танцевать.

Ее голос звучал сексуально. Она говорила медленно, четко произнося каждое слово. Она села на край сцены, свесив ноги, в нескольких шагах от первого ряда. Я представила в этом ряду папу: он сидел там, когда впервые увидел ее.

Я говорила с мужчиной, которого любила, за две недели до его смерти.

Мы встретились в доме у друга. Общего друга, который предоставил нам свою квартиру, чтобы мы могли провести час вдвоем. Я настояла на личной встрече. Сначала он не соглашался, опасаясь, что за нами будут следить или что его жена об этом узнает. Я сказала, что хочу сообщить ему кое-что важное.

Мы должны были увидеться в среду вечером, в десять часов. Дверь в квартиру была не заперта, и я вошла. Мне сказали чувствовать себя как дома. Я повесила куртку на стул и огляделась. В прихожей никого не было. Он ждал меня в гостиной. Мы сели на разных концах дивана.

С этими словами Анук передвинула стул в другой угол сцены. Она повернулась к противоположному краю, разговаривая с невидимым собеседником.

Он казался мне чужим. Я знала его лучше чем кого бы то ни было, лучше всех мужчин. Но вместо того, чтобы обняться, как обычно, мы сели далеко друг от друга. Он выглядел несчастным, как будто не спал неделями.

Я спросила:

– Ты хочешь начать сначала? Мы найдем способ. Можем быть осторожными. Мы с дочерью ненадолго уедем из Парижа. Так будет легче избежать внимания к себе.

Он ответил не сразу. Наконец он сказал:

– В другой жизни я бы встретил тебя раньше. Мы бы познакомились до того, как я женился, и моей женой стала бы ты, и, может, у нас было бы двое или трое детей. Но вышло не так, и я не хочу, чтобы это продолжалось.

– Я не прошу тебя жениться на мне, – сказала я.

Его слова прозвучали как окончательное решение:

– Я остаюсь с женой.

Мне было трудно поверить в это. Я сказала:

– Я пожертвую своей карьерой ради тебя, уеду из города, который люблю, увезу нашу дочь, которой осталось меньше года до окончания школы.

Но он хотел не этого. Он всегда хотел оставаться мужем своей жены, даже когда иллюзия рассыпалась. Я чувствовала, что он к нам не вернется.

– До меня дошли слухи, – сказал он, – будто это наша дочь поговорила с журналистом и рассказала о нас. Я не спал всю ночь и представлял, что это сделала она. Но потом я поразмыслил еще немного, и ответ пришел ко мне сам. Это ведь была ты?

Анук повернулась к залу. Она раскинула руки ладонями вверх.

– Это была ты? – повторил он.

– Конечно, любовь моя, – сказала я. – Кто же еще это мог быть?

На его лице отразилось облегчение, и он впервые улыбнулся.

Анук встала, вышла в середину сцены и оперлась на стол. Свет потускнел и приобрел более теплый, желтый оттенок.

В начале наших отношений мы старались провести как можно больше времени вместе. Мы понимали, что нас сильно влечет друг к другу, но он был женат. Поэтому я вела себя с ним свободнее, чем с другими мужчинами. Он был настолько принципиален и так часто говорил о своей жене, что я думала, он никогда не перейдет черту. Я все время испытывала его, обращая на него внимание и оказываясь рядом с ним. Я никогда не думала, что он сможет увлечься.

Вскоре я влюбилась. Я постоянно надеялась, что он придет на то же мероприятие или спектакль, где буду я. Мы избегали строить планы только для нас двоих, но всякий раз, когда мы оказывались в одном помещении с незнакомыми людьми, нас тянуло друг к другу, и в конце концов мы уходили в угол, на балкон, а иногда и на улицу, лишь бы побыть наедине. Я совершенно не ожидала, что он признается в своих чувствах или поддастся им. Это было за пределами возможного. А потом как-то раз после одной из вечеринок он пригласил меня на ужин. Приглашение оказалось спонтанным, было уже поздно, и мы с трудом нашли место, где бы нас обслужили. Мы наткнулись на небольшой итальянский ресторанчик на улице Драгон. Мы съели лазанью и буррату с артишоками и выпили графин красного вина. Он спросил, не хочу ли я десерт, и я сказала, что хочу, – лишь бы ужин продлился подольше. Я понимала: время нашей встречи ограничено, а более интимного момента и быть не может.

Мы вышли на улицу. Шел слабый дождь, и мы остановились под навесом ближайшего магазина. Он взял меня за руку, притянул к себе и поцеловал. Я отстранилась.

– Что ты делаешь? – спросила я.

До этого он проявлял сдержанность и едва касался моей руки, здороваясь со мной. Да, я жаждала его присутствия и искала любую возможность увидеть его. Я расцветала от его похвал и всякий раз, бросая взгляд в его сторону, надеялась встретиться с ним глазами. Но поцелуй? Дома его ждали жена и двое маленьких сыновей.

Моя реакция его удивила.

– Я думал, ты этого хочешь, – сказал он.

Я забыла, что он воспринимает все буквальнее, чем я, да и в конце концов, чего я хотела, чего ожидала? Спокойно любить женатого мужчину? Я никогда не хотела той жизни, которой жили мои родители, и сомневалась, что мое тело способно выносить ребенка. Я не мечтала о семье, как большинство моих друзей.

Но я хотела, чтобы он пообещал мне, что не бросит жену и сыновей из-за меня.

Я почувствовала, как рука Жюльет перебралась через подлокотник и легла на мою. Она стиснула мои пальцы.

– Ты знала об этом? – прошептала она.

Я покачала головой.

Анук шла через сцену, и замшевые подошвы ее танцевальных туфель неслышно ступали по доскам. Она остановилась на левом краю.

Тем вечером в квартире у друга он спросил, почему я раскрыла тайну нашего романа. Чего я рассчитывала добиться, рассказав о нем журналистам? Почему именно сейчас?

Я подумала о том, что изменилось с того ужина на улице Драгон. Мы стали старше, он прошел немыслимый путь по карьерной лестнице, мы успели поссориться из-за денег, у нас родился ребенок. Наша дочь – вот то главное, что изменилось.

И я сказала:

– Когда я попросила тебя не уходить от жены, это было до встречи с другой любовью всей моей жизни.

Анук вышла на середину сцены. Свет стал ярче и окружил ее золотым кольцом. Зал погрузился во тьму. Я знала, что она не видит наших лиц, разве только тех, кто сидит в первом ряду, и то если будет приглядываться.

Она раскинула руки и начала кружиться на правой ноге. Она вращалась все быстрее, вытянув руки в стороны, и ее лицо превратилось в смазанное пятно. Она изогнула спину крутой дугой. Я уже много лет не видела, как она танцует. Она удерживала равновесие на одной ноге, то вставая на пятку, то поднимаясь на носок так быстро, что движения стопы были почти незаметны. Я затаила дыхание, боясь, что она собьется с ритма и споткнется.

Она стала кружиться все медленнее и медленнее, пока волосы не перестали хлестать ее по щекам. Она остановилась, чтобы отдышаться.

Я сказала ему:

– Возвращайся домой. Ты нужен Марго. Возвращайся домой к ней.

Жаркие пятна вспыхнули у меня на лице и шее, когда я услышала свое имя.

Анук подошла к краю сцены и всмотрелась в зал. Откуда-то она знала, где нас искать, – в третьем ряду слева. Она поймала мой взгляд, подмигнула и исчезла за темными складками кулис.

Бархатный занавес с шуршанием сомкнулся, и зажегся свет. Через несколько секунд Анук, с развевающимися волосами, снова выбежала на сцену. Она остановилась перед залом и вскинула руки.

Я встала, как и все остальные, и долго аплодировала. Я видела, как она поклонилась один, два, три раза, изящно сгибаясь в талии. Мы засвистели. Мое сердце и желудок качнулись и встали на место. Я дотронулась до щек и поняла, что они мокрые. Я и не заметила, как слезы потекли у меня из глаз.

“У тебя невероятная мать”, – часто говорил мне папа, как будто она была лучше всех остальных. “Мать не подружка”, – любила повторять Анук, с гордостью подчеркивая это различие.

Что происходит с такими дочерьми, как мы? Сбежим ли мы от своих семей, мечтая оказаться где-нибудь в другом месте, мечтая прожить ту жизнь, которая будет нашей и больше ничьей, оторваться от корней? Или нам всегда суждено возвращаться?

Я хотела вобрать ее в себя и никогда не оставаться одной. Мне не было страшно.

Благодарности

Я выражаю глубочайшую благодарность всем тем, с чьей помощью мне было не так страшно и одиноко писать свой первый роман и чьи ум и доброжелательность послужили мне руководством на этом пути.

Марии Спенс – за то, что вы решились действовать наудачу и помогли мне придумать общую канву этой книги. Спасибо, что с каждым прочтением вы помогали мне расширять пределы своих возможностей и оказывали невероятно теплую поддержку.

Клэр Мао – за все то серьезное и несерьезное, что осталось за кулисами.

Эми Икканда – за то, что вы поверили в меня еще до того, как роман был написан. Ваш талант читается в каждой строчке этой книги, и я бесконечно благодарна вам за вашу дружбу.

Синди Спигел – за вашу мудрость и за то, что вы положились на меня.

Парисе Эбрахими – за то, что вы подключились к работе, когда книга была наполовину готова, и мне казалось, что вы постоянно читаете мои мысли и разделяете мои взгляды. На нашей первой встрече вы описали ровно тот роман, который я мечтала создать, а потом помогли мне к нему прийти. Нечасто можно найти редактора, который так же вкладывается в книгу, как сам писатель. Вы именно такая – бесстрашная, невероятно прозорливая, самая проницательная слушательница.

Джиллиан Бакли, выпускающему редактору Мишель Дэниэл, маркетологу, верстальщику и всей замечательной команде Hogarth Press за публикацию этой книги.

Джоан Линч – за то, что в terminale моя любовь к литературе стала еще сильнее.

Максу Эпплу – за то, что вы разрешили мне мечтать. Я не стала бы писательницей, если бы случайно не попала на ваши занятия в первый год учебы в университете и не сходила потом еще на шесть писательских семинаров к вам.

Дому писателей имени Келли – за то, что он стал домом как для начинающих, так и для маститых писателей.

Магистратуре по изящным искусствам в Колумбийском университете – за то, что мне предоставили место, время и инструменты, чтобы писать.

Моим наставникам и учителям, которые на протяжении многих лет делились своими драгоценными знаниями и продолжают меня вдохновлять: Виктору Лавалю, Соне Чан, Ривке Галчен и Стейси Д’Эразмо.

Джейсону Уэде и Сью Мендельсон, а также всем остальным сотрудникам Центра писательского мастерства Колумбийского университета – за создание безопасного и полезного для писателей пространства. В течение долгого времени это было единственное место, где я могла без стеснения называть себя писательницей.

Елене Мегалос, Юрине Йошикаве, Линн Стигер Стронг и Элайзе Шрейдер – за вашу неизменную дружбу и любовь, а также за те часы, что мы провели, ужиная тайской едой навынос и обсуждая трудности писательской жизни и ориентирования в таинственном мире книгоиздания.

Форсайт Хармон – за вашу бесконечную поддержку и за то, что вы вдохновили меня писать лучше. Я не перестаю надеяться, что ваши знания благотворно на меня повлияют.

Кирстен Сарачини – за то, что вы отнеслись к моему роману так, словно это часть и моей, и вашей души, в высшей степени бережно, и за то, что вы стали для меня лучшим другом, о котором только может мечтать писатель.

Керри Каллен, Карен Рассел, Кристал Хане Ким, Маю Нардоуну, Саре Соули, Флоранс Купри, Филиппу и Валери Лапьер, Мод Кавайе и Элоиз Эонне – за вашу щедрость и за уделенное мне время.

Сюзанн Рупперт и Нанетт Максим – за то, что поддерживали меня до самого конца.

Элейн Шолино – за то, что вы научили меня верить в себя и преподали мне миллион других важных уроков в вашей школе жизни и журналистики Шолино, а еще показали мне, что писательство – это постоянный разговор, partage[41]. Быть почетным членом семьи Шолино-Пламп – это большая честь.

Алехандро Мильбергу – за ваше потрясающее воображение и за то, что вы познакомили меня с жестокой богиней Усаги.

Садао Мильбергу и Аманде Зауэр – за то, что вы неоднократно принимали меня у себя дома.

Моей матери Акико Окуме – за то, что поделилась со мной своей любовью к историям и выдумкам, что научила меня разбираться в еде, плыть по течению и принимать нашу странную семью такой, какая она есть. Я каждый день надеюсь чуть больше походить на тебя.

Моему отцу Патрику Лемуану – за безусловную любовь и за веру в мои тексты.

Жоффруа Баблону – за бесконечную любознательность и за то, что ты откладывал в сторону свои научно-популярные книги, чтобы снова и снова перечитывать мой роман, как будто это самая важная вещь в твоей жизни. Такой первый читатель, как ты, – настоящий подарок.

Примечания

1

Тонкое хрустящее печенье с добавлением коричневого сахара и пряностей. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Прохладительный напиток-конструктор: свежевыжатый лимонный сок, вода, сахар и кубики льда подаются отдельно, а гость самостоятельно смешивает их в тех пропорциях, какие сочтет нужными.

3

Бессмертных (фр.).

4

С днем рождения (фр.).

5

Здравствуй, моя дорогая (фр.).

6

Экзамен, дающий право преподавать в вузе (фр).

7

Лучшим из лучших (фр.).

8

Специализация на естественных науках (фр.).

9

Политические науки (фр.).

10

Дерьмо (фр.).

11

Шеф-повар, удостоенный одной или нескольких звезд Мишлен.

12

Деликатностью (фр.).

13

Мэрию (фр.).

14

Блинчики, которые перед подачей пропитываются апельсиново-карамельным соусом с добавлением ликера, а потом поджигаются.

15

Кондитер (фр.).

16

Дерево (фр.).

17

Домашние задания (фр.).

18

Шницель с начинкой из ветчины и сыра, панированный в сухарях.

19

Папы (фр.).

20

Паштет из нескольких сортов мяса и печени – свинины, телятины, утки, курицы – с добавлением специй и коньяка.

21

Женщина его жизни (фр.).

22

Комплекс природных условий, определяющий вкус выращиваемой в той или иной местности продукции.

23

Ну вот все и кончено (фр.).

24

Хулиганами (фр.).

25

Очень хорошо (фр.).

26

Подготовительные курсы, необходимые для поступления в Большие школы (Grandes Ecoles), которые, в отличие от университетов, предполагают дополнительные вступительные испытания.

27

Шарики из картофельного пюре с мукой, жаренные во фритюре.

28

Заливной пирог с фруктами или ягодами, в тесте для которого много яиц и мало муки.

29

Жареный морской язык, подающийся с соусом из масла, в котором он готовился.

30

Блюдо из тонко нарезанного картофеля, запеченного с сыром и жирными сливками.

31

Пер. Ю. Яхниной.

32

Думаешь, я оставлю тебя, детка? (англ.)

33

Аттестат с отличием (фр.).

34

Вы (фр.).

35

Ты такая красавица, дорогая моя (фр.).

36

Маленькие заварные булочки без начинки, посыпанные сахаром.

37

Один из кварталов Парижа.

38

Консьержки (фр.).

39

Нотариусом (фр.).

40

Современные языки и литературу (фр.).

41

Обмен (фр.).

Content

Санаэ Лемуан
История Марго

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Часть вторая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

Благодарности

Примечания