Ребекка Маккай

Мы умели верить

«Мы умели верить, как никто другой.

И никто не волновал меня сильнее, чем эти ребята – они встретили свою первую весну в одно время со мной и увидели перед собой смерть, и были помилованы, а теперь гуляют этим долгим бурным летом»

Ф. Скотт Фицджеральд, «Мое поколение»

«…мир – это чудо, но порции малы»

Ребекка Хейзелтон, «Убойное чтиво»

REBECCA MAKKAI

THE GREAT BELIEVERS

Copyright © 2018 by Rebecca Makkai Freeman

© Дмитрий Шепелев, перевод на русский язык, 2021

© ООО «Издательство Лайвбук», оформление, 2021

* * *

«Не оторваться! Затягивающая и переворачивающая душу книга»

– Майкл Каннингем, писатель,

лауреат Пулитцеровской премии,

автор романов «Часы» и «Дом на краю света»

«Маккай пишет о потерях, предательстве, дружбе и выживании. Мощная история о людях, которые изо всех сил пытаются сохранить свою человечность в ужасных обстоятельствах»

– People

«Роман дает возможность увидеть первые годы эпидемии СПИДа одновременно ностальгически и откровенно»

– Library Journal

«Верить во что-то – значит иметь веру, и Маккай яростно отстаивает это вопреки нигилизму и отчаянию – веру в хорошее в других, в способность времени если не исцелять, то создавать что-то новое»

– National Book Review

«Сильное, незабываемое размышление не о смерти, а, скорее, о силе и даре жизни. Этот роман, несомненно, затронет сердца и умы читателей»

– Publishers Weekly

«Эмоциональная, захватывающая история о том, каково жить во время кризиса»

– The New York Times Book Review

1985

За двадцать миль отсюда, двадцать миль на север, начиналась заупокойная месса. Йель взглянул на свои часы, когда они шли по Белдену[1].

– Как думаешь, – спросил он Чарли, – сколько наберется человек в той церкви?

– Давай не будем, – сказал Чарли.

Чем ближе они подходили к дому Ричарда, тем больше встречали друзей, направлявшихся туда же. Кто-то нарядился в парадное, как на настоящие похороны; другие были в джинсах, кожаных куртках.

В церкви, по всей вероятности, собрались только родственники, друзья родителей, священник. Если там выложили сэндвичи, в какой-нибудь общей комнате, большая часть останется нетронутой.

Йель нашел в кармане брошюрку со вчерашней вигилии и сложил ее во что-то наподобие бумажной гадалки, которые в детстве делали его друзья, коротая время в школьных автобусах – ты открывал лепестки и читал свою судьбу: «Слава!» или «Смерть!» Эта получилась без лепестков, но со словами на каждом квадратике, иногда перевернутыми, исчезавшими за краями: «Отец Джордж Х. Уитб»; «любимый сын, брат, покойся»; «Все создания прекрасные и»; «вместо цветов пожерт». И все эти предсказания, как казалось Йелю, относились к судьбе Нико. Нико был ясным и прекрасным. Цветы будут лишними.

Дома на этой улице были высокими, нарядными. На каждом крыльце все еще стояли тыквы, но в основном без рожиц – антураж по большей части создавали бутылочные тыквы и кукуруза. Кованые заборы, распашные ворота. Когда они свернули на дорожку к дому Ричарда (шикарный особняк из бурого песчаника, стеной к стене с шикарными соседями), Чарли сказал шепотом:

– Декором занималась его жена. Когда он был женат. В семьдесят втором.

Йель рассмеялся в самый неподходящий момент, как раз когда они входили в дом, мимо горестно улыбавшегося Ричарда, державшего дверь открытой. Это была идея Ричарда – вести жизнь гетеросексуала в Линкольн-парке с какой-нибудь любительницей декора для отвода глаз. Йель представил фарсовую сцену: Ричард заталкивает в шкаф любовника, когда жена возвращается за клатчем от Шанель.

Йель подобрался и повернулся к Ричарду.

– У тебя прекрасный дом.

За ними вошла группа людей, выталкивая Йеля и Чарли в гостиную.

Внутренний декор громко намекал не столько на 1972-й, как на 1872-й: ситцевые диваны, бархатные кресла с резными подлокотниками, восточные ковры. Йель почувствовал, как Чарли сжал его руку, когда они погрузились в толпу.

Нико ясно дал понять, что хотел вечеринку: «Если я тут зависну призраком, думаете, мне захочется видеть рыдания? Я вам устрою. Будете лить слезы, запущу лампу через комнату, окей? Засуну кочергу вам в жопу, и не по-доброму».

Если бы он умер пару дней назад, они бы не решились выполнить его наказ. Но прошло уже три недели, как Нико не стало, а семья все откладывала вигилию и похороны, ожидая, пока его дед, которого никто не видел двадцать лет, прилетит из Гаваны. Мать Нико была продуктом скоротечного брака между дочерью дипломата и кубинским музыкантом – еще до эпохи Кастро – и вот теперь похороны застопорились без этого древнего кубинца, а между тем любовника Нико, с которым он прожил три года, даже не желали видеть в церкви. Стоило Йелю подумать об этом, и он закипал, а Нико не хотел бы этого.

В любом случае, они его оплакивали три недели, а теперь дом Ричарда искрился вымученным весельем. Здесь были, кроме прочих, Джулиан и Тедди, махавшие из-за перил второго этажа, опоясывавших зал. А выше поднимался еще один этаж, и над всем возвышался круглый купол неба в изысканной оправе. Этот дом больше походил на собор, чем сегодняшняя церковь. Кто-то резко рассмеялся над ухом Йеля.

– Полагаю, – сказал Чарли, – от нас требуется хорошо провести время.

Когда Чарли говорил с сарказмом, его британский акцент – Йель был в этом убежден – проявлялся сильнее.

– Жду не дождусь танцоров на разогреве, – сказал Йель.

В доме Ричарда было пианино, и кто-то играл «Fly Me to the Moon»[2].

Какого черта они все тут делают?

Тощий тип, которого Йель впервые видел, крепко обнял Чарли. Заезжий, подумал он, из тех, кто жил в городе раньше, а потом переехал, еще до того, как нарисовался Йель.

– Как ты, блин, умудряешься молодеть? – сказал Чарли.

Йель ждал, что их познакомят, но этот тип затараторил какую-то историю о ком-то, кого Йель не знал. Чарли был связующим звеном многих компаний.

Голос в ухо Йелю:

– Мы пьем кубу либре.

Это была Фиона, младшая сестра Нико, и Йель повернулся обнять ее, вдохнуть лимонный запах ее волос.

– Правда ведь нелепо?

Нико гордился своими кубинскими корнями, но если бы он знал, какую суматоху вызовет прибытие его деда, он бы наложил запрет на этот коктейль.

Хоть Фиона и сказала всем еще прошлым вечером, что не пойдет на похороны – что она будет здесь – но все равно она вносила какой-то диссонанс, словно в этом было что-то нарочитое. Правда, она порвала со своей семьей так же кардинально, как семья порвала с Нико за годы до его болезни. (Только недавно они заявили на него свои права, настояв, чтобы он умер в убогой пригородной больнице с веселенькими обоями.) Макияж у Фионы был смазан. Она сбросила туфли, но покачивалась, словно еще была на шпильках.

Фиона вручила Йелю свой бокал – полупустой, со следами помады. Она коснулась пальцем ямки на его верхней губе.

– Никак не могу поверить, что ты сбрил их. То есть тебе так идет. Ты выглядишь как бы…

– Мужикастей.

Она рассмеялась, а затем сказала:

– Оу. Оу! Они ведь не принуждают тебя, нет? В Северо-Западном?

Фиона сделала одно из самых сочувственных лиц, какие он видел – брови домиком, губы втянуты в рот – и он удивился, что у нее вообще остались силы на какие-то эмоции.

– Нет, – сказал он. – Это… То есть я же отвечаю за развитие. Я общаюсь со многими старшими выпускниками.

– Чтобы достать денег?

– Денег и картины. Это странный танец, – Йель устроился в Северо-Западный университет, в их новую галерею Бригга, в августе, в ту же неделю, когда заболел Нико, и он все еще не очень четко понимал, где начинались и кончались его рабочие обязанности. – То есть они знают о Чарли. Мои коллеги. Все путем. Это галерея, не банк.

Он отпил кубу либре. Неуместный напиток для третьего ноября, хотя вечер был необычайно теплым, и ему нужно было что-то именно такое. Может, кола его даже растормошит.

– Ты был реальный Том Селлек[3]. Терпеть не могу, когда блондины отпускают усы; это цыплячий пух. Вот темноволосые ребята – это моя тема. Надо было тебе оставить! Но все окей, потому что теперь ты выглядишь как Люк Дюк[4]. В хорошем смысле. Нет, как Патрик Даффи![5]

Йель не смог рассмеяться, и Фиона склонила голову набок и взглянула на него серьезно.

Ему хотелось разрыдаться ей в волосы, но он сдержался. Он весь день работал над тем, чтобы заставить свои чувства онеметь, и теперь держался за это умение, как за спасительную соломинку. Если бы эта встреча случилась три недели назад, они могли бы просто поплакать вместе. Но рана уже затянулась, и все теперь помешались на этой вечеринке, вознамерившись так или иначе быть окей. Веселыми.

А кем был Нико Йелю? Просто хорошим другом. Не родственником, не любовником. На самом деле, Нико стал первым настоящим другом Йеля, когда он сюда переехал, первым, с кем он сел просто поговорить, и не в баре, не перекрикивая музыку. Йель обожал рисунки Нико, он приглашал его сходить поесть оладий, помогал закончить курсы на школьный аттестат и говорил ему, что у него талант. Чарли не увлекался искусством, как и любовник Нико, Терренс, поэтому Йель водил Нико в галерею на выставки и лекции, знакомил с художниками. И все же, если младшая сестра Нико держалась настолько хорошо, разве Йель не должен был быть в лучшей форме?

– Сейчас всем тяжело, – сказала Фиона.

Их родители порвали с Нико, когда ему было пятнадцать, но Фиона тайком носила ему еду, деньги и лекарства от аллергии в квартиру на Бродвее, которую он снимал с четырьмя ребятами, и сама добиралась туда на метро и надземке от Хайлэнд-парка. В одиннадцать лет. Когда Нико знакомил Фиону с друзьями, он всегда говорил: «Эта леди меня вырастила».

Ничего из того, что Йель мог выразить в словах, не стоило озвучивать.

Фиона предложила ему посмотреть верхний этаж, когда появится возможность.

– Там прямо Версаль.

Йель не мог найти Чарли в толпе. Хотя Чарли казался на редкость высоким, его рост был ненамного выше среднего – и Йель всегда удивлялся в таких ситуациях, когда не видел поверх остальных голов его «ежика», аккуратной бороды, флегматичных глаз.

Но теперь рядом с ним возник Джулиан Эймс, спустившийся сверху.

– Мы пьем с самого ланча! – сказал он. – Я вдрабадан!

Было пять часов, небо уже выцветало. Он привалился к Йелю и захихикал.

– Мы обшарили ванные. У него ничего, или он что-то прячет. Ну, кое-кто нашел немного старых попперсов[6] в глубине холодильника. Но какой смысл в попперсах, если ты не трахаешься?

– Да ну. Боже. Попперсы?

– Я серьезно спрашиваю!

Джулиан подтянулся. Со лба у него свисал темный локон, отчего Чарли утверждал, что он выглядит как Супермен. («Или единорог», – добавлял Йель.) Он смахнул локон с глаз и надул губы. Джулиан был слишком безупречен, это точно. Уехав из Атланты, он подправил себе нос – для своей актерской карьеры – и Йель считал, что зря. Он предпочитал небезупречного Джулиана.

– Я серьезно отвечаю. Нет совершенно никакого смысла принимать попперсы на поминках.

– Но это же не похороны, это вечеринка. И это как… – Джулиан снова к нему прильнул, шепча заговорщицки на ухо. – Это как в том рассказе По, про красную смерть. Смерть где-то рядом, но мы намерены чудесно провести время.

– Джулиан, – Йель осушил кубу либре и сплюнул в бокал кусочек льда. – Рассказ не об этом. Там другой конец.

– Никогда не доделывал домашку.

Джулиан положил подбородок на плечо Йелю – он вечно так делал – и Йель всегда опасался, что Чарли их увидит в такой момент. Последние четыре года Йель старался убедить Чарли, что он не сбежит с кем-нибудь вроде Джулиана или Тедди Нэпплса, который сейчас рискованно перевесился через перила, оторвав ноги от пола, и звал друга внизу. (Тедди был таким маленьким, что если бы и свалился, кто-нибудь наверняка поймал бы его, но Йелю стало не по себе, и он отвел взгляд.) У Чарли не было причин для неуверенности, не считая того, что оба парня были красавчиками и любителями пофлиртовать. Не считая того, что Чарли никогда не чувствовал себя уверенно. Даже притом, что это Йель предложил им моногамные отношения, Чарли все время искал какой-то подвох. И он выбрал двух самых красивых мужчин в Чикаго, чтобы подпитывать свою тревожность. Йель стряхнул Джулиана с плеча, и тот отчалил, дурашливо улыбнувшись.

В помещении стало громче, звук рикошетил от верхних этажей, появлялось все больше людей. Двое смазливых, совсем молодых парней лавировали с подносами с кусочками киша и фаршированными грибами и яйцами. Йелю казалось странным, что еда не кубинская, под стать напиткам, но у Ричарда, вероятно, был один расклад на все вечеринки: открыть двери, открыть бар, нанять мальчиков с кишем.

В любом случае, это было бесконечно лучше, чем та странная и бесчестная вигилия прошлым вечером. В церкви приятно пахло ладаном, но в остальном там было мало такого, что одобрил бы Нико.

Чарли тогда сказал, что Нико до смерти не понравилось бы это, и, услышав себя, попытался рассмеяться.

Родители Нико осторожно пригласили любовника Нико на вигилию, сказав, что это «подходящее время для друзей отдать дань уважения». Имея в виду: не показывайся на главную мессу сегодня. Имея в виду: лучше не показывайся и на вигилию, но признай, что мы великодушны. Но Терренс пришел прошлым вечером, а с ним еще восемь друзей. В основном, чтобы быть рядом с Терренсом и поддержать Фиону, которая, как выяснилось, как раз и вынудила родителей написать приглашения; она им сказала, что, если они не пригласят друзей Нико, она встанет во время службы и объявит об этом во всеуслышание. Но все равно немало друзей отклонили приглашения. Эшер Гласс заявил, что он физически не сможет ступить ногой в католическую церковь. («Я стал бы орать про резинки[7]. Богом клянусь»).

Восемь друзей Нико сидели плечом к плечу на задней скамье, когорта пиджаков вокруг Терренса. Было бы лучше, если бы Терренс мог анонимно смешаться с толпой, но они и рассесться еще не успели, когда Йель услышал, как одна пожилая женщина говорит своему мужу: «Вон тот. Черный джентльмен в очках». Словно бы в церкви был другой черный парень, с идеальным зрением. Та женщина была не единственной, кто периодически оглядывался во время службы, движимый антропологическим интересом увидеть, когда же – если вообще – эта черная гомоособь начнет скулить.

Йель держал Чарли за руку, незаметно для других – не в знак нежных чувств, а потому, что Чарли испытывал аллергию в церквях: «Только увижу подколенники и гимтарии[8], – говорил он, – и на мою шею опускаются пять тонн англиканской вины»[9]. Так что Йель украдкой потирал своим широким большим пальцем костлявый палец Чарли.

Родственники, вспоминая Нико, рассказывали истории только из его детства, словно он умер подростком. Одна история от его сдержанного, мертвенно-бледного отца, была хороша: Фиона, когда ей было семь, захотела двадцать центов, чтобы купить горсть конфет «Шведские рыбки» со стойки на кассе мини-маркета. Отец заметил, что она уже истратила карманные деньги. Фиона начала реветь. А Нико, которому было одиннадцать, уселся посреди прохода и пять минут выкручивал и тянул свой едва шатавшийся коренной зуб, пока не вырвал. Потекла кровь – и отец, который был ортодонтом, встревожился при виде обломанного корня выдранного зуба. Но Нико положил зуб в карман и сказал: «Зубная фея принесет сегодня ночью четвертак, так?» Доктор Маркус не посмел отказать в присутствии Фионы. «В таком случае, можешь мне одолжить до ее прихода?»

Толпа рассмеялась на это, и доктору Маркусу, наверно, можно было бы и не объяснять, что Нико сразу отдал деньги сестре и потом год ходил без зуба, пока не вырос постоянный.

Теперь Йель огляделся в поисках Терренса. Прошла минута, прежде чем он увидел его, сидевшего на середине лестницы, в таком плотном кольце друзей, что Йель решил подождать с общением. Вместо этого он взял с подноса мини-киш и протянул Терренсу через перила.

– Похоже, ты застрял! – сказал Йель.

Теренс проглотил киш и протянул руку, сказав:

– Подкармливай меня!

Фиона хотела провести родителей, подменив прах Нико пеплом из камина, и отдать настоящий Терренсу. Трудно было сказать, серьезно ли она говорила. Но Терренсу не досталось ни праха, ни пепла, только кот Нико, которого он взял себе, когда Нико первый раз лег в больницу. Семья дала ясно понять, что завтра, когда они будут разбирать вещи Нико, Терренса там не будет. Нико не оставил завещания. Его болезнь была такой внезапной и скоротечной – первые несколько дней у него было что-то вроде герпеса, а потом, через месяц, страшная лихорадка и умственное расстройство.

Терренс был учителем математики восьмых классов, но ушел с работы этим летом, чтобы ухаживать за Нико сутки напролет, и вскоре выяснил, что он тоже инфицирован. И как теперь Терренс проживет эту осень и зиму, без Нико, без работы? Дело было не только в финансах. Он любил преподавать, любил своих ребят.

У Терренса были кое-какие начальные симптомы, легкая потеря веса, но пока ничего серьезного, не настолько, чтобы считаться недееспособным. Он прошел тест, когда заболел Нико – из чувства солидарности или просто чтобы знать, Йель не мог сказать наверняка. Было непохоже, чтобы имелась какая-то панацея. Йель и Чарли, просто из принципа, проверились в числе первых той весной. Газета Чарли поддерживала тестирование, просвещение, безопасный секс, и Чарли посчитал, что должен подкрепить свои слова делом. Но главное, Йель хотел сразу решить этот вопрос. Неведение, как он рассудил, не пойдет ему на пользу ни в каком отношении. В клиниках еще не проводили тестирование, но это делал доктор Винсент. Когда Йель с Чарли получили хорошие результаты, они открыли шампанское. Это был печальный тост; они даже не допили бутылку.

Вернулся Джулиан, снова шепча Йелю на ухо:

– Налей себе еще выпить, пока не началось слайд-шоу.

– А будет слайд-шоу?

– Это же Ричард.

У бара Йель увидел Фиону, болтавшую с каким-то незнакомым ему парнем, по виду натуралом, с массивной челюстью. Фиона накручивала свой светлый локон на палец. Она слишком быстро пила, у нее в руке был пустой бокал. Она успела его осушить уже после того, как отдала Йелю недопитый коктейль, а весила она вряд ли больше сотни фунтов[10]. Он тронул ее за руку.

– Ты про еду не забываешь? – сказал он.

Фиона рассмеялась, посмотрела на парня, снова рассмеялась.

– Йель, – сказала она и поцеловала его в щеку, с нажимом, оставив отпечаток, а парню сказала: – У меня двести старших братьев, – она еле держалась на ногах. – Но, как ты видишь, он самый стильный. А взгляни на его руки. Взгляни.

Йель осмотрел свою ладонь; с ней было все в порядке.

– Нет, – сказала она, – с тыльной стороны! Разве не похожи на лапы? На них шерсть!

Она провела пальцем по темным волоскам, плотно покрывавшим тыльную сторону его руки. И громко прошептала парню:

– И на ступнях тоже! – а затем спросила Йеля: – Эй, ты говорил с моей тетей?

Йель оглядел помещение. Здесь было всего несколько женщин, и самым старшим из них – ненамного больше тридцати.

– На вигилии? – спросил он.

– Нет, она не водит машину. Но ты наверняка с ней говорил, потому что я ей сказала. Я ей сказала, ну, пару месяцев назад. И она сказала, что говорила с тобой.

– Твоя тетя? – спросил он.

– Нет, моего отца. Она любила Нико. Йель, ты должен это знать. Она его любила.

Йель сказал парню:

– Принеси ей еды.

Парень кивнул. Фиона похлопала Йеля по груди и отвернулась, словно он был из тех людей, чья логика непостижима.

Он наполнил бокал почти чистым ромом и стал искать Чарли. Не его ли это бородатый подбородок, синий галстук? Но люди снова сомкнулись, а Йель был не так высок, чтобы рассмотреть что-то в толпе. А тут и Ричард притушил свет и развернул экран проектора, но Йель не видел ничего, кроме плеч и спин, окруживших его со всех сторон.

Ричард Кампо если кем и работал, то фотографом. Йель понятия не имел, откуда у Ричарда были деньги, но он мог себе позволить множество хороших камер и свободное передвижение по городу, чтобы делать фотографии из повседневной жизни, помимо нечастых свадебных съемок. Вскоре после переезда в Чикаго Йель загорал на пляже Белмонт-рокс, с Чарли и его друзьями, еще до того, как он замутил с ним. Это был рай, даже несмотря на то, что Йель забыл полотенце, хотя он всегда обгорал. Ребята обжимались среди бела дня! Гейский уголок, скрытый от города, но полностью открытый бескрайнему озеру Мичиган. Один из друзей Чарли, с волнистыми, раньше срока поседевшими волосами, в зелено-лаймовых плавках, сидел и щелкал их всех своим «никоном», менял пленку и снова щелкал.

– Кто этот извращенец? – спросил Йель.

И Чарли сказал:

– Возможно, он гений.

Это был Ричард. Чарли, разумеется, видел гения почти в каждом, он прощупывал человека, пока не выяснял его сильную сторону, и потом ее в нем поддерживал, но Ричард действительно был талантлив. Йель с Ричардом никогда не были близки – до этого дня Йель не был в его доме – и все же он к нему привык. Ричард всегда был где-то в задних рядах, наблюдая и снимая. Старше всех в их кругу лет на пятнадцать – он всех опекал, баловал, платил за выпивку. Первое время он спонсировал газету Чарли. И то, что началось как странная причуда, стало, за последние несколько месяцев, чем-то крайне важным. Йель слышал щелчок камеры и думал: «Хотя бы это он заснял». Имея в виду: что бы ни случилось – через три года, через двадцать – этот миг останется.

Кто-то заморочился с проигрывателем, и при появлении первого слайда (Нико и Терренс поднимают тост на прошлом дне рождения Фионы, когда ей исполнилось двадцать) заиграла музыка: акустическое введение к «Америке» Саймона и Гарфункеля, из концерта в Центральном парке. Любимая песня Нико, которую он считал гимном несогласных, а не просто песенкой о дорожных приключениях. В тот вечер, когда Рейган прошел на второй срок в прошлом году, взбешенный Нико ставил эту песню в автомате у «Малыша Джима» снова и снова, пока весь бар не стал подпевать хмельными голосами, как ты потерялся, и считаешь машины, и ищешь Америку. И теперь все вот так же пели.

Йелю было невыносимо участвовать в происходящем, и хотя если бы он разревелся, то не был бы в этом одинок, он решил, что не должен там оставаться. Выбравшись из толпы, он поднялся по лестнице на несколько ступеней и увидел головы собравшихся. Все смотрели на экран, не отрываясь. Но кое-кто тоже уходил. Тедди Нэпплс стоял у массивной входной двери, натягивал пиджак, медленно поворачивая ручку. Обычно Тедди был точно метеор, семеня на цыпочках и помахивая пальцами в такт музыке, звучащей в его голове. Но сейчас он двигался словно призрак. И, возможно, он был прав. Если бы толпа не перекрыла Йелю путь к выходу, он мог бы поступить так же. Не уйти, а просто выйти на свежий воздух.

Слайды: Нико в беговых шортах, с номером на груди. Нико и Терренс прислонились к дереву, оба показывают средний палец. Нико в профиль, в оранжевом шарфе и черном пальто, сигарета во рту. Неожиданно Йель увидел себя, с одной стороны его приобнимал Чарли, а с другой был Нико: вечеринка в прошлом декабре, когда газета Чарли «Чикаго во весь голос» отмечала окончание года. Нико работал в газете художником и вел там рубрику с комиксами, а с недавних пор стал еще оформлять театральные декорации. Он был самоучка, от и до. Это должно было стать началом его зрелой жизни. Новый слайд: Нико смеется над Джулианом и Тедди, на Хэллоуин, когда они вырядились как Сонни и Шер[11]. Нико открывает подарок. Нико держит пиалку с шоколадным мороженым. Нико крупным планом, зубы сияют. Последний раз, когда Йель видел Нико, тот лежал без сознания, и изо рта и ноздрей у него вдруг полезла жуткая белая пена. Терренс закричал и выбежал в коридор, зовя медсестер, налетел на тележку уборщицы и ушиб колено, а паршивых медсестер больше заботило, не запачкал ли Терренс что-нибудь кровью, чем то, что творилось с Нико. А сейчас слайд показывал лицо Нико, крупное, прекрасное, и это было слишком. Йель поднялся по лестнице до самого верха.

Он опасался, что спальни будут забиты ребятами, принимавшими попперсы, но по крайней мере первая оказалась пустой. Он закрыл дверь и сел на кровать. На улице уже стемнело, редкие фонари Белдена едва освещали стены и пол. Ричард, должно быть, переделал хотя бы эту комнату после того, как съехала его загадочная жена. По бокам широкой кровати стояли два черных кожаных кресла. Небольшая полка с книгами по искусству. Йель поставил бокал на пол, лег на кровать, уставившись в потолок, и принялся за фокус с замедлением дыхания, которому научил его Чарли.

Всю осень он заучивал список постоянных спонсоров галереи. Чтобы отгородиться от шума снизу, он стал делать то же, что и дома, когда не мог заснуть – перечислять имена спонсоров на букву «A», затем на «Б». Во многом список совпадал со спонсорами Художественного института, с которыми он работал последние три года, но были и сотни других имен – выпускники Северо-Западного, типичные представители Северного побережья – и он должен был знать их всех.

С некоторых пор такие списки вызывали у него раздражение – он испытывал тупую хмурую тревогу. Он помнил, как в восемь лет спросил отца, кто еще из их соседей евреи («Ротманы – евреи? А Андерсены?»), и отец сказал, потирая подбородок: «Давай-ка не будем, дружок. Так уж исторически сложилось, что, когда мы составляем списки евреев, случается недоброе».

Только через много лет Йель понял, что у отца был комплекс, своеобразная разновидность ненависти к себе. Должно быть, неприязнь Йеля к спискам имен была следствием его юношеской впечатлительности.

А может, дело было в другом: с недавних пор у него в уме составлялись параллельно два списка – спонсоров и больных. Людей, которые могли пожертвовать картины и деньги, и друзей, которые могли заболеть; крупных спонсоров, чьи имена никогда не забудешь, и друзей, которых уже потерял. Но прежде среди тех, кого он потерял, не было близких друзей. Это были просто знакомые, друзья друзей, как Джонатан, старый сосед Нико по квартире, пара владельцев галерей, один бармен, парень из книжного. Их было сколько – шесть? Шесть человек, которых он знал лично, с которыми он бы поздоровался, встретив в баре, но чьи полные имена, а может, даже и фамилии, он мог и не знать. Он побывал на трех поминках. Но теперь он начал новый список: близких друзей.

В прошлом году Йель с Чарли посетили семинар с ведущим из Сан-Франциско. Он говорил: «Я знаю ребят, не потерявших никого. Компании, которых это не коснулось. Но я также знаю людей, потерявших двадцать друзей. Целые жилые здания вымерли». И Йель подумал – наивно, отчаянно – что, может быть, он попадет в первую категорию. Несмотря на то, что он знал через Чарли почти всех в Бойстауне[12]. Несмотря на то, что все его друзья были первыми во всем – и, похоже, обгоняли остальных и в этом новом, ужасном соревновании.

Спасением для Йеля, как и для Чарли, стало то, что они познакомились именно тогда и так быстро друг в друга влюбились. Они были вместе с февраля 1981-го и – почти ко всеобщему изумлению – хранили верность друг другу с осени того же года. В восемьдесят первом уже был риск инфицирования, по крайней мере небольшой, но ведь это был не Сан-Франциско и не Нью-Йорк. В Чикаго, слава богу, все приходило медленнее.

Как же Йель забыл, что ненавидит ром? От рома его развозило, в горле пересыхало, бросало в жар. Крутило живот.

Он нашел рядом с комнатой туалет размером со шкаф и, присев на прохладный стульчак, свесил голову между коленей.

Кто входил в его список людей, рисковавших заболеть, пренебрегавших осторожностью и, может быть, уже заболевших: что ж, Джулиан, определенно; Ричард; Эшер Гласс; Тедди – боже правый, Тедди Нэпплс, заявлявший, что однажды он смог провести в купальне «Мужского мира» пятьдесят два часа – он просто иногда прилегал поспать (под звуки секса и гремящей музыки) в приватных комнатах, которые снимали для утех пожилые мужчины, и питался «сникерсами» из автомата.

Тедди отказывался от тестирования, беспокоясь, что правительство может вычислить имена и использовать в своих целях, как во время холокоста. По крайней мере, так он говорил. Но, может, он просто боялся, как и все. Тедди писал докторскую по философии в университете Лойола и имел склонность оборачивать мудреными философскими концепциями зауряднейшие чувства. Тедди и Джулиан периодически были «в отношениях», но в основном Тедди просто парил между Кьеркегором, барами и клубами. Йель всегда подозревал, что у Тедди не менее семи различных компаний, и эту он ставил невысоко. Судя по тому, как он ушел. Может, его, как и Йеля, доконали слайды; а может, он просто решил проветриться, но Йель в этом сомневался. Тедди ждали другие места и вечеринки получше этой.

И был еще список знакомых, уже заболевших, скрывавших сыпь на руках, но не на лицах, жутко кашлявших, худевших, готовых к худшему – лежавших в больницах или вернувшихся умирать в родительский дом, а потом в местных газетах причиной их смерти укажут пневмонию. Пока таких было немного, но в этом списке имелось свободное место. Слишком много места.

Когда Йель наконец поднялся, он набрал воду в ладони и плеснул на лицо. Он ужасно выглядел в зеркале: круги под глазами, кожа позеленела. Сердце шалило, но это как раз было в порядке вещей.

Слайд-шоу наверняка закончилось, и если он посмотрит сверху на толпу, то сможет найти Чарли. Они смогут устроить побег. Даже поймать такси, и он будет сидеть, прислонясь к окошку. Когда они вернутся домой, Чарли помассирует ему шею, сделает чай. Он будет в порядке.

Он открыл дверь в холл и услышал коллективное молчание, словно все они затаили дыхание, слушая, как кто-то произносит речь. Только вот самой речи он не слышал. Он взглянул вниз, но в гостиной никого не было. Все перешли куда-то.

Он медленно спустился, надеясь, что его не застанет врасплох какой-нибудь сюрприз. Его бы вырвало от внезапного шума.

Но внизу, в гостиной, слышалось только шипение пластинки, крутившейся вхолостую, звукосниматель покоился на фиксаторе. Столики и подлокотники были заставлены пивными бутылками и недопитыми стаканами кубы либре. На обеденном столе остались канапе. Йель подумал об облаве, о каком-нибудь полицейском налете, но ведь это было частное владение, а они все взрослые люди и не делали ничего особо незаконного. Возможно, у кого-то был косяк, но в самом деле…

Сколько он пробыл наверху? Минут двадцать. Может, тридцать. Он подумал, что мог заснуть на той кровати, и сейчас уже часа два ночи. Но нет, его часы – если они не остановились – показывали 5:45.

Он просто тупил, а все ребята на заднем дворе. При таком доме обязательно есть задний двор. Он прошел через пустую кухню, через каморку, заставленную книгами. Там была дверь с окном, но она была заперта. Он вгляделся в окно, обхватив лицо ладонями: полосатый навес, ворох сухих листьев, луна. Никого.

Йель обернулся и стал кричать:

– Эй! Ричард! Ребята! Эй!

Он подошел к парадной двери – тоже, как ни странно, запертой – и стал возиться с замком, пока не открыл. На темной улице никого не было.

Нелепая мысль туманом окутала его ум – случился конец света, и этот апокалипсис накрыл всех, только про него забыли. Он рассмеялся на себя, но отметил, что ни в одном соседском окне никто не маячил. В доме напротив горел свет, как, впрочем, и здесь. В конце квартала светофор переключился с зеленого на желтый, а потом на красный. Йель расслышал смутное гудение машин вдалеке, но ведь это мог шуметь ветер. Или даже озеро. Йель надеялся услышать сирену, клаксон, собаку, самолет в небе. Ничего.

Он вернулся в дом и закрыл дверь. И снова прокричал:

– Эй, ребята!

Теперь у него было ощущение, словно его разыгрывают, словно сейчас они откуда-нибудь выскочат и будут смеяться. Но ведь это были поминки, разве нет? А они уже не подростки. У людей есть дела поважнее, чем строить ему козни.

Он увидел свое отражение в телевизоре Ричарда. Он был реален, он видел себя.

На спинке стула висела синяя ветровка, в которой пришел Эшер Гласс. В карманах было пусто.

Ему надо уходить. Но куда ему идти?

Пепельницы были полны окурков. Все докуренные как положено, не раздавлены в спешке. Комиксы Нико, аккуратно разложенные перед вечеринкой на журнальных столиках и на барной стойке, теперь были разбросаны в беспорядке – но это скорее говорило о том, что их читали – и Йель подобрал один с пола. Трансвестит по имени Мартина Лютер Кинк выдавал дурашливо коронную реплику Лютера Кинга о своей мечте.

Йель прошел по всему первому этажу, открывая каждую дверь – кладовку, гардеробную, хозяйственный шкаф – пока не ощутил стену холодного воздуха и ведущие вниз бетонные ступеньки. Он нашел выключатель и спустился в подвал. Стиральные машины, коробки, два ржавых велика.

Выйдя из подвала, он поднялся на третий этаж – кабинет, небольшая комната с гантелями, кладовки – и снова спустился на второй и стал открывать все двери. Изысканные комоды красного дерева, кровати с балдахинами. Хозяйская спальня, вся в бело-зеленых тонах. Если все это придумала его жена, у нее был вкус. На стене висел принт Дианы Арбус, мальчик с гранатой.

У кровати Ричарда стоял телефон, и Йель с облегчением схватил его. Услышав гудок в трубке – порядок – он медленно набрал свой номер. Нет ответа.

Ему нужно было услышать голос, любой человеческий голос, так что он прервал вызов и переключился на оператора.

– Имя и город, пожалуйста, – сказала женщина.

– Привет? – ему хотелось убедиться, что это не автоответчик.

– Это оператор. Вы знаете имя человека, которому хотите позвонить?

– Да, его зовут… Маркус. Нико Маркус, в Северном Кларке, в Чикаго.

Он произнес имя по буквам.

– Есть Н. Маркус в Северном Кларке. Хотите, чтобы я вас соединила?

– Нет… Нет, спасибо.

– Оставайтесь на линии для набора номера.

Йель положил трубку.

Он еще раз обошел дом и наконец подошел к парадной двери. Он сказал неизвестно кому:

– Я ухожу! Я пошел!

И вышел в темноту.

2015

Когда они подлетели к Атлантическому океану, парень, сидевший у окошка, резко проснулся. Он спал с самого чикагского аэропорта, и Фиона пыталась занять себя, вожделея его. У нее на коленях целый час лежал раскрытым журнал для пассажиров, и все это время она занималась тем, что мусолила уголок страницы с кроссвордом. У этого парня было тело скалолаза, с соответствующей одеждой, волосами и бородой – все порядком запущено, вьющиеся волосы свисали до подбородка, шорты испачканы синими чернилами. Он спал, уткнувшись лбом в спинку переднего кресла, и, когда он выпрямился и огляделся в недоумении, Фиона поняла, что до этого не видела его лица. Она успела придумать ему лицо, так что настоящее – хоть и симпатичное и обветренное – показалось ей неправильным. Она уже поняла по его мускулистым ногам и мясистым рукам, что он для нее слишком молод. Чуть за тридцать.

Он достал из-под ног рюкзак и стал рыться в нем. Он сидел у окошка, Фиона – у прохода. Он ощупал карманы и кресло под собой. Снова стал рыться в рюкзаке, вынимая вещи: скатанные носки, пластиковый пакет с зубной пастой с отбеливателем, маленький журнал. Повернувшись к Фионе, он сказал:

– Виски?

Она не была уверена, что расслышала правильно. Возможно, он предлагал угостить ее выпивкой, но вопрос звучал как экстренный, точно не флирт.

– Простите? – сказала она.

– Я заказывал что-то выпить? На этом рейсе? – его речь звучала обрывисто.

– О. Вы спали.

– Бля, – сказал он и запрокинул голову, задрав кадык в потолок.

– Что такое?

– Я оставил бумажник в баре, – сказал он шепотом, словно боясь признавать этот факт. – В аэропорту.

– Весь бумажник?

– Большой такой, кожаный. Вы его не видели случайно? – его осенила внезапная надежда, и он сунул руку в свой журнальный карман, а затем – в карман в кресле перед Фионой. – Бля. Хотя бы паспорт со мной, но бля.

Она ужасно переживала за него. Она сама попадала в подобные ситуации в свои безумные деньки. Могла оставить сумочку в каком-нибудь клубе, оказаться в не той части города, не зная дороги домой.

– Позвать стюардессу?

– Как будто она что-то может, – он покачал головой с ошарашенным видом – пряди волос цеплялись за бороду – и издал короткий, горький смешок. – Блядский алкоголизм. Сплошное блядство. Блядь.

Она не могла понять, не шутит ли он. Какой алкоголик стал бы говорить об этом так открыто? С другой стороны, кто стал бы говорить такое просто так?

– У вас есть друзья в Париже, которые могут помочь? – сказала она.

– Есть кое-кто, у кого я собираюсь остаться на выходные. Не думаю, что она будет терпеть меня дольше.

И Фиона вдруг прозрела: это же мошенник. Со своей слезливой историей. Ей полагалось взглянуть на него с материнской заботой, предложить ему сотню долларов и сказать: «Надеюсь, это поможет».

Будь она его ровесницей, он бы, кроме прочего, попытался соблазнить ее.

– Просто кошмар, – сказала она.

Она сделала сочувственную мину, а затем перевернула страницу своего журнала. Она могла бы сказать: «У меня проблемы побольше твоих, дружок». Она могла бы сказать: «Можно потерять кое-что поважнее бумажника».

Когда свет в салоне погас, Фиона повернулась в кресле в сторону прохода, пристроив голову на тонкой подушке.

Она ни за что не заснет, но было приятно создавать видимость сна в полете. В Париже ей предстояло принять миллион решений, а прошлую неделю она как угорелая составляла планы, но восемь часов полета освобождали ее от любых дел. Пассажир самолета, пусть даже летящий эконом-классом, переживает состояние, максимально приближенное к восхитительной беспомощности младенчества. Фиона всегда испытывала иррациональную зависть, когда Клэр заболевала. Она приносила ей книги, бумажные салфетки и теплый кисель, и рассказывала сказки, и при этом хотела поменяться с ней местами. Отчасти чтобы избавить дочь от болезни, но еще ей хотелось почувствовать, что о ней заботятся. Только в таком состоянии Клэр принимала заботу Фионы, только в таком состоянии она могла заснуть у нее на коленях – ее тело пылало, мягкие волосы вились по лбу и шее, липкие от пота. Фиона поглаживала ее горячее ушко, пылавшие икры. Когда Клэр подросла, их отношения стали другими – она предпочитала болеть наедине с книгой или ноутбуком – и все же она разрешала Фионе принести ей суп и присесть на край матраса на минутку. А это уже что-то.

Должно быть, она все-таки поспала, но из-за смены часовых поясов, искусственного освещения и того, что они летели против солнца, она не могла сказать, сколько – полчаса или пять часов. Ее сосед храпел, свесив голову набок.

Самолет нырнул, и появилась бортпроводница, чтобы коснуться двумя пальцами всех верхних багажных камер. Все под контролем. Фиона хотела бы вечно жить в самолете.

Ее сосед не просыпался, пока не подали завтрак. Он заказал кофе, с несчастным видом.

– Чего я реально хочу, – сказал он Фионе, – так это виски.

Она не предложила угостить его. Он поднял оконную шторку. По-прежнему темно.

– Мне не нравятся эти самолеты, – сказал он. – Семьсот шестьдесят седьмые.

Она не удержалась и спросила:

– Почему?

– Да, в прежней жизни я на таких летал. В одной из многих прежних жизней. Мне не нравится угол шасси.

Следующая мошенническая схема? Начало его непутевой истории, как он потерял работу, а, может, заодно и жену? Он выглядел слишком молодо, чтобы у него могли быть прежние жизни, или хотя бы одна прежняя жизнь, достаточно долгая, чтобы ему доверили настолько большой самолет. Разве для этого не требовались годы практики?

– Это небезопасно? – сказала она.

– Ну, знаете, это все совершенно безопасно и совершенно небезопасно. Вы же несетесь по воздуху, так? Чего вы ожидаете?

Он казался достаточно трезвым, чтобы она могла не опасаться, что его на нее вырвет или он положит руку ей на колени. Просто говорил немного громче обычного. Она против желания продолжала говорить с ним. Хоть какое-то занятие. И ей было любопытно, что еще скажет этот мошенник, как его план будет разворачиваться дальше.

Он сказал ей, что давал имена каждому самолету, который пилотировал, а она сказала, что ее дочь давала имена вообще всему – зубным щеткам, человечкам из Лего, сосулькам за окном ее спальни.

– Охренеть как круто, – сказал он, и эта оценка казалась явно завышенной.

Когда самолет стал садиться, он спросил, была ли она раньше в Париже.

– Только раз, – сказала она. – Школьницей.

Он рассмеялся.

– Значит, сейчас все будет по-другому, да?

Она мало что помнила о той поездке, кроме остальных участников Французского клуба и мальчика, которого она надеялась поцеловать, но в итоге застуканного в постели с Сюзанной Маркс. Она помнила, что курила травку и не ела ничего, кроме круассанов. Посылала открытки Нико, которые дошли позже, чем она вернулась домой. Очереди в Лувр и на Эйфелеву башню и то ощущение, что ей полагалось как-то их более глубоко прочувствовать. Она стала учить французский наперекор матери, считавшей, что она должна знать испанский.

Фиона спросила, был ли он сам в Париже, и добавила:

– А, ну конечно, если вы были пилотом…

Она забыла об этом, потому что не поверила его словам.

– Второй лучший город в мире, – сказал он.

– А какой первый?

– Чикаго, – сказал он так, словно это само собой разумелось. – В Париже нет «Кабс»[13]. Вы будете жить на левом берегу или на правом?

– О… Между, полагаю. Мой друг живет на Иль-Сен-Луи[14].

Ей понравилось, как этот штрих придал ее путешествию налет гламура, а не отчаяния.

Ее собеседник присвистнул.

– Хороший друг.

Возможно, ей не стоило этого говорить, чтобы не казаться обеспеченной и заманчивой добычей. Но ей до того нравилось видеть себя в таком свете, что она продолжила.

– Он вообще-то… вы слышали о фотографе Ричарде Кампо?

– Ну да, конечно, – он смотрел на нее, ожидая, что она скажет дальше. – Что, это и есть ваш друг?

Она кивнула.

– Мы давно знакомы.

– Боже, – сказал он. – Вы серьезно? Я прямо балдею от искусства. Я его путаю с Ричардом Аведоном. Но ведь это Кампо снимал умирающих?

– Он самый. Это покруче Аведона.

– Я не знал, что он еще жив. Вау. Вау.

– Я ему не скажу, что вы это сказали.

На самом деле она понятия не имела, в какой сейчас форме Ричард. В свои восемьдесят он продолжал работать, и на своей выставке в чикагском Музее современного искусства несколько лет назад он хоть и сутулился, но был полон энергии, ухлестывая за двадцатидевятилетним французским пиарщиком, очевидно, любовью всей своей жизни.

Самолет долго не выпускал пассажиров. Сосед Фионы спросил, собирается ли она пройтись по музеям с Ричардом Кампо, и Фиона сказала, что вообще-то приехала повидаться с дочерью. Это было правдой, в самом оптимистичном варианте.

– И с ее дочерью тоже, – сказала она. – Моей внучкой.

Он рассмеялся, но потом понял, что она не шутит.

– По вам и не скажешь…

– Спасибо, – сказала она.

К ее облегчению, индикатор показал, что можно отстегнуть ремни безопасности. Этот тип не успеет задать вопросы, на которые у нее не будет ответов. (Какой округ? Сколько внучке? Как ее зовут?)

Она ждала, когда освободится место в проходе.

– Ваш бумажник не может быть в вашем чемодане, нет? – она указала на верхние багажные камеры.

– Проверил сумку еще в Чикаго.

Она уже была готова поверить ему, но не настолько, чтобы предложить денег.

– Могу предложить вам доехать со мной в такси, если хотите, – сказала она.

Он улыбнулся, показав красивые зубы. Точеные и белые.

– Трансфер – единственное, что у меня есть.

Наконец в проходе появилось место, и она встала, хрустнув коленями.

– Удачи, – сказала она.

И хотя он и близко не догадывался, насколько ей самой нужна была удача, он сказал: – И вам тоже

Она опустила на пол свой багаж. За овальными окошками вставало розовое солнце.

1985

Йель с облегчением проводил взглядом машину, пророкотавшую по Белдену. Кто-то открыл дверь дома через улицу.

Если бы он поспешил, то был бы дома через полчаса, но он пошел так медленно, как только мог. Ему не хотелось возвращаться в пустую квартиру, но еще меньше хотелось, чтобы его там ждал Чарли, готовый поведать, что за напасть заставила всех покинуть дом. Внезапный звонок, очередная смерть. Или они могли включить телевизор и увидеть новости из России, что-то настолько серьезное, что все бросились по домам готовиться к худшему.

Он повернул на Халстед: долгую прямую дорогу к своей кровати. Он заглядывал в витрины магазинов, стоял на светофоре, пусть даже не было машин. Пропускал других людей. Может, он ожидал, что ребята возникнут у него за спиной и скажут, что отправились по барам и удивлялись, куда он пропал.

Он прошел намного дальше, чем нужно, миновал свой перекресток. Он заглядывал в окна каждого бара на своем пути, если окна были зеркальными или закрашены черным, то открывал двери – и высматривал Чарли, Фиону, хоть кого-то из них.

В одном затхлом предбаннике какой-то упоротый тип привалился к сигаретному автомату, держа руку на ширинке джинсов.

– Эй, – сказал он, причмокивая. – Эй, красавчик. У меня для тебя работа.

В следующем баре, почти пустом, телек на стене показывал почему-то «60 минут»[15], а не порно или музыкальные клипы. Гигантский секундомер отсчитывал время. Спасибо, что не началась ядерная война. Никаких экстренных новостей.

У Йеля гудели ноги, и было поздно. Он остановился у полицейского участка и пошел назад по другой стороне улицы, до самой Брайар-стрит. Завернув за угол, он взглянул на верхний этаж трехэтажного дома. Окна были темными.

Он не стал входить. Медленно прошел полтора квартала на восток, до маленького синего дома с черными ставнями и блестящей черной дверью. Большинство домов на этой улице были большими, как и несуразный особняк, в котором снимали квартиру Йель с Чарли, и который прежде целиком занимала одна семья, но Йелю давно нравился этот домик, зажатый между каменными гигантами. Компактный и аккуратный, не слишком гламурный, и поэтому, как только Йель заметил перед ним табличку «Продается», он стал развлекать себя шальной идеей: каковы шансы у них с Чарли стать его владельцами. Разве хоть кто-то вроде них когда-нибудь мог купить дом? А вдруг они смогли бы? Получить кусочек города в собственность, чтобы у них было свое место, откуда их никто не сможет вытурить, ни под каким предлогом – это было бы нечто. Они могли бы запустить такой тренд! Если бы Чарли купил дом, за ним бы последовали другие ребята, которым это по карману.

Йель оглянулся на их дом. Ни Чарли, ни толпы хмельных гуляк. Здесь он подождет их ничуть не хуже, чем в пустой квартире. Он подошел ближе к табличке, чтобы не выглядеть подозрительно.

Они могли бы устраивать вечеринки – люди собирались бы на крыльце, курили и общались, брали пиво с кухни и выходили на воздух, и сидели бы там, на больших деревянных качелях.

Ему вдруг захотелось громко позвать Чарли, заорать во весь голос, чтобы весь город услышал. Он с чувством пнул бордюр и выдохнул через нос. Он смотрел на прекрасный дом.

Йель мог бы запомнить номер агента по недвижимости – последние три цифры были двойками – и позвонить на этой неделе. И тогда это будет не просто вечер, когда они не пошли на похороны Нико, когда Йель почувствовал себя таким ужасно одиноким; это будет вечер, когда он нашел им дом.

Он замерзал. Он прошелся обратно по Брайар-стрит и вошел в квартиру. Все было темно и неподвижно, но он проверил кровать. Никого, и синее одеяло по-прежнему лежало скомканным на стороне Чарли. Йель записал номер агента, пока не забыл.

Было семь часов, так что его желудок урчал с полным правом. Надо было подкрепиться перед выходом оставшимися hors d’œuvres[16].

И внезапно у него возникла новая теория: отравленная еда. Его ведь немного мутило, разве нет? Возможно, все остальные пострадали сильнее, и их всех увезли в больницу. Это была первая связная версия произошедшего. Он порадовался тому, что отказался от фаршированного яйца, когда ему предлагали.

Он сделал двойной сэндвич с сыром – три ломтика проволоне и три чеддера, китайская горчица, лист салата, лук, томат, ржаной хлеб – и, усевшись на диван, откусил. Это была улучшенная версия того, чем он питался в Мичигане, в студенческом буфете, где ингредиенты для бургеров – включая сыр – были бесплатными. Утром он клал в рюкзак два куска хлеба, а в полдень добавлял к ним начинку.

Он набрал номер мамы Чарли. Тереза была из Лондона – легкий акцент Чарли расцветал в ее речи во всем великолепии – но теперь жила в Сан-Диего, попивая шардоне и встречаясь со стареющими серферами.

– Как дела? – сказала она.

И он понял по легкости в ее голосе, по ее удивлению, что Чарли не звонил ей из больницы или тюрьмы.

– Порядок, порядок. Новая работа идеальна.

Это было нормально для Йеля, звонить Терезе вне связи с Чарли. Она была ему единственной настоящей матерью во всех смыслах этого слова, и она это знала. Родная мать Йеля с детства снималась в кино, потом пыталась осесть в одном мичиганском городке, но, когда Йелю исполнилось три, удрала, чтобы продолжать актерскую карьеру. Он привык видеть ее в мыльных операх, сперва в «Путеводной звезде», а потом в «Молодых и дерзких», где она до сих пор изредка появлялась в кадре. Ее героиня, похоже, была уже слишком стара для основного сюжета, но ее экранный сын, чем-то похожий на Йеля, был в основном составе; так что она появлялась, чтобы лить слезы всякий раз, как он становился жертвой похитителей или рака.

Йель видел свою мать ровно пять раз после того дня, когда она его бросила, и каждый раз она возникала с запоздалыми подарками на праздники, которые пропустила. Она была весьма похожа на свою мыльную героиню: отчужденная, манерная. Последний раз Йель видел ее на свой четырнадцатый день рождения. Она взяла его на ланч и настояла, чтобы он выпил молочный коктейль на десерт. Йель уже наелся под завязку, но она так давила, что он уступил, а потом несколько недель не мог понять, то ли она считала его слишком тощим, то ли это значило для нее что-то особенное – накормить сына сладким, чтобы его осчастливить. Это его не осчастливило, и Йелю до сих пор при виде молочного коктейля сразу вспоминались красные ногти матери, нервозно стучащие по столу – единственная часть ее тела, которая ее не слушалась.

«Будет так интересно увидеть, – сказала она ему в тот день, – кем ты станешь».

Когда ему исполнилось двадцать, он получил от нее чек на три тысячи долларов. Когда ему исполнилось тридцать, он не получил от нее ничего. С другой стороны, Тереза прилетала в городок и водила его в «Le Francais», что было ей не по средствам. Тереза посылала ему вырезки из журналов, статьи об искусстве и плавании, об астме и бейсболе, о чем угодно, что наводило ее на мысли о нем.

– Расскажи мне все о своей работе, – сказала Тереза. – Ты обхаживаешь богатеньких, да?

– Отчасти. Мы пытаемся создать собрание.

– Ты знаешь, у тебя дар очаровывать людей. Заметь, я не говорю «соблазнять». Ты очарователен, точно щенок.

– Хах, – сказал он и рассмеялся.

– О Йель, учись принимать комплименты.

Он не отпускал ее минут двадцать, рассказывал о галерее, спонсорах, университете. Она пожаловалась, что ее латук приглянулся кроликам или еще кому-то травоядному, но ведь это так похоже на кроликов? Йель взял тряпку и вытер пыль с телевизора, с картинных рам, со старинного бритвенного зеркала, которое он держал на полке с книгами, с деревянной шкатулки, где хранилась детская коллекция мраморных шариков Чарли.

– Наверно, она стоит целое состояние, – сказала она. – Чарли там?

– Его нет дома, – сказал Йель так легко, как только мог.

– Что ж. Скажи ему, что, насколько помнит его старая мама, у нее два сына, и уже несколько недель она ничего не слышала от того, которого выносила.

– Мы любим тебя, Тереза, – сказал он.

Была глубокая ночь, Йель понял это, даже не глядя на часы, когда он услышал, как открывается дверь, а затем холодильник, и увидел сквозь слипшиеся веки свет в прихожей.

– Чарли? – сказал он.

Ответа не последовало, так что он сел, свесив ноги с кровати. И в дверном проеме возник силуэт Чарли. Пьяный.

Будь Йель не такой заспанный, он бы накричал на него, но он едва ворочал языком.

– Что, блин, случилось?

– Я мог бы спросить то же.

– Нет уж. Ты не мог бы. Я иду… иду наверх на пять минут, и… Какой сейчас, блин, час?

Он схватил будильник, повернул к себе табло с красными цифрами: 3:52.

– Что с тобой случилось?

– Мы загудели после набега.

– После чего?

– Набега.

– Нагрянули копы?

Это было первое, что пришло ему на ум, но он сразу отбросил эту мысль.

– Что? Нет. После того, как мы были у Нико.

Йель оглядел комнату, пытаясь понять, не спит ли он.

– Слушай, – сказал Чарли, – я не знаю, куда ты исчез, но, когда мы пошли к Нико, тебя не было. Надеюсь, ты прекрасно провел время. Надеюсь, все было великолепно.

– Вы пошли к Нико, – сказал Йель как в бреду.

– Устроили набег на его квартиру.

– О…

– Мы пошли… Ты же знаешь, его родители решили не пускать Терренса. Но у Терренса был ключ, и он… ты ведь к тому времени уже ушел?

Чарли продолжал стоять в дверном проеме. Казалось, ему стоило немалых усилий складывать слова в предложения, даже образовывать слоги. – У него был ключ, и он показал его Ричарду, и Ричард сказал, что мы все должны пойти туда немедленно. И мы пошли. Фиона нас прикроет. И забрали его вещи. Смотри.

Он стал разматывать что-то со своей шеи. Йель видел Чарли одним силуэтом и не мог рассмотреть, что это, понятно было только – что-то очень длинное.

– Это шарф Нико?

Он пытался сложить историю. Как все разом оставили выпивку и пошли на Кларк-стрит, завладеть личными вещами Нико. Как они фактически грабили квартиру, из самых благородных побуждений. А его там не было.

Нико повсюду носил этот полосатый оранжевый шарф. Зимой именно по этому шарфу его можно было узнать на улице даже издалека.

– А как же официанты? Мальчики с подносами?

– Полагаю, они отчалили. Мы просто переместили вечеринку. Но ты был занят бог знает чем.

– Чарли, я лежал плашмя. Минут пять, наверху.

Может, прошло полчаса, но разве это имело значение?

– Я знаю, где ты был. Это была главная тема разговоров.

– И никто не зашел за мной?

– Мы не хотели мешать тебе.

Чарли, похоже, злился – прямо кипел, того гляди взорвется.

– Мешать лежать с расстройством желудка?

– Все видели, как ты пошел наверх с Тедди.

– Тедди? – ему хотелось рассмеяться, но он сдержался, а то получилось бы, что он оправдывается. – Тедди ушел. Он вышел на улицу, когда началось слайд-шоу.

Чарли стоял молча. Возможно, он что-то обдумывал, а может, сдерживал рвоту.

– Даже если бы он не ушел, – сказал Йель, – на кой он мне? Слушай. Я пошел наверх потому, что хотел побыть один.

– Я его видел, – сказал Чарли медленно, неуверенно, – во время слайд-шоу.

– Ты имеешь в виду на фото? Тедди в образе Шер? Чарли, сядь, – Чарли продолжал стоять. – Слушай: меня мутило, и я спустился минут через пять, может, десять. Максимум, пятнадцать. И я подумал… даже не знаю, что я подумал. Все ушли, и я остался совсем один. Это был самый, блядь, странный момент в моей жизни. И я все еще не понимаю, почему ты пришел домой через десять часов.

– Я… Мы потом загуляли.

Судя по голосу, Чарли был, как ни странно, разочарован – похоже, он копил столько злобы на Йеля за то, что тот изменил ему с Тедди, что теперь не знал, куда ее девать.

– Фиона сказала, ты был с Тедди.

– Значит, все, кто это видел – это Фиона?

– В основном.

– Фиона напилась. И, боже мой, она на ногах не стояла.

– Вас обоих не было. Вы оба исчезли в одно время.

– И она видела, как мы занимались этим? Как он нес меня наверх, словно невесту?

– Нет, она просто… Я спросил, где ты, а она сказала, наверху. И я сказал: «Что он там делает?» А она сказала: «Думаю, он там с Тедди».

Он замолчал, словно только что понял, как нелепо это звучит.

– Ну, хорошо.

– Но она и потом это говорила.

– Ну, она напилась.

– Ложись спать, – сказал Чарли. – Я приду через минуту.

Йель не ожидал, что уснет, но когда снова открыл глаза, было шесть утра, а рядом свернулся клубком Чарли. На его тумбочке стояли два полных стакана воды и пузырек аспирина, помимо привычного флакона с витамином В и женьшенем; он подготовился к похмелью. И в обычный день Йель предпочел бы не видеть эту картину, но сегодня – особенно. Ладно хоть свою газету Чарли сдал на этой неделе в типографию пораньше, чтобы они все могли пойти на вечеринку. Утром водители развезут тираж, пока сотрудники будут отсыпаться или обниматься с унитазом.

Он смотрел, как ребра Чарли поднимаются и опадают под бледной кожей. Его плечи, лицо и руки усеивали светлые веснушки, но грудь была чистой, как слоновая кость. Его кожа была такой нежной, словно не знала ни солнца, ни ветра, и когда под ней показывалась кость – локоть, колено, ребро – казалось, что-то чужеродное проступает под шелком.

Йель принял душ и оделся, стараясь не шуметь. Завтракать не хотелось.

На полу лежал оранжевый шарф Нико, вместе с одеждой Чарли. А на кухонной стойке, в магазинной сумке, обнаружились полупустая бутылка водки, голубые топсайдеры[17] Нико, пустая почтовая открытка из Ванкувера, оловянные запонки в бархатном футляре, «Листья травы». Йель хотел бы быть там. Не чтобы завладеть какой-нибудь памятной вещью, но чтобы просто коснуться всего, подумать о Нико, узнать о нем то, чего раньше не знал. Если узнаешь новое о том, кого больше нет, он не исчезает бесследно. Он становится больше, реальнее. Топсайдеры никогда бы не налезли на огромные ступни Чарли; они были в пору Йелю. Как это похоже на Чарли: даже когда он был вне себя, подозревая, что Йель развлекается с кем-то другим, он позаботился о подарке.

Йель скинул тапочки и натянул туфли. Они оказались в самый раз, его большие пальцы вжимались в прошитую и морщинистую кожу, но ему это нравилось, словно Нико пожимал его ступни. Туфли не очень сочетались с его штанами хаки, но смотрелись вполне сносно.

Он доехал надземкой от Белмонт-стрит до Эванстона, прислонясь головой к окну. Не так давно у него на макушке наметилась лысинка – нечестно, ему же всего тридцать один! – к счастью, ее скрывали темные вьющиеся волосы. Прильнув к окну под определенным углом, он чувствовал, как прохлада стекла просачивалась в его череп, остужая все тело. Вчера было слишком тепло для пальто; а сегодня без пальто лучше на улицу не высовываться. Но все равно прохладный воздух был ему приятен, как и прогулка по холоду от станции до галереи. Было начало восьмого, на улицах никого, кроме бегунов.

Галерея занимала первый этаж небольшого здания, бывшего учебного корпуса, а собственно выставочный зал расположился в переделанном холле. Обогрев работал с перебоями, и стены пропускали голоса, но здесь была своя атмосфера. На данный момент у них имелось пространство только для маленьких выставок, и они надеялись перерасти это место в течение нескольких лет и (здесь на сцене появился Йель) разыскать для этого необходимые средства. Отчасти привлекая спонсоров, отчасти подмазываясь к ректору и совету университета.

Кабинет Йеля казался меньше из-за темных книжных полок по всем четырем стенам, и ему это нравилось. Он приносил книги из дома, по коробке за раз, но все равно большинство полок пока пустовали. Или, скорее, были заполнены пылью и старыми кофейными кружками. Йель намеревался нанять стажера в следующем квартале и уже представлял, как поручит этому энергичному юнцу уставить полки аукционными каталогами и прочесать букинистические магазины в поисках приличных книг по искусству.

Его второстепенной задачей на эту неделю было собрать свою картотеку, чем он и попытался сейчас заняться: розовые карточки для коллег, голубые для бывших спонсоров, зеленые для потенциальных спонсоров, желтые для коллекционеров, белые для прочих контактов. Аккуратно заправляя одну карточку за другой в пишущую машинку, он перепечатывал адреса. Но то, что представлялось ему поначалу бездумным занятием, оказалось ужасно муторным делом. Архивы, доставшиеся ему, были в основном без дат, так что иногда он не мог понять, какой из двух адресов действителен. Напечатав четыре разных телефонных номера на одной карточке, он остановился и понял, что надо бы просто прозвонить эти номера и представиться. Но было еще раннее утро, и он отложил карточку в сторону.

В девять до него стали доноситься шаги и запах кофе. В 9:30 в открытую дверь Йеля отрывисто постучал Билл Линдси. У Билла, директора галереи, были длинные уши и влажные, беспокойные глаза. Типичный представитель старой академической школы, с непременным галстуком-бабочкой и заплатами на локтях. Йель не сомневался, что он скрытый гей, который никогда не отважится на каминг-аут.

– Ранняя пташка! – сказал Билл.

– Прости?

– С утра на ногах.

– А. Не мог дождаться, когда кончатся выходные.

– Ты знаком… – Билл вошел и продолжил тихим голосом. – Ты встречался с Сесилией Пирс?

– Несколько раз.

Вопрос был нелепый. Сесилия работала начальницей отдела отложенных пожертвований[18] при университете – ее работа была с одной стороны подобна работе Йеля, с другой – бесконечно масштабнее.

– Она звонила в пятницу, когда ты уже ушел. Думаю, она собирается заглянуть. Так вот, мой тебе совет: если ты с Сесилией не согласен, не говори ей об этом. Лучше задай вопрос. Типа: «Вас беспокоит, что это может повлечь за собой то-то и то-то?» Я это говорю потому, что не в курсе, что ей у нас понадобилось. У нее же эти, великие идеи.

– Спасибо, что предупредил.

Билл обвел глазами комнату.

– Я бы, пожалуй… хм-м. У тебя же нет личных фотографий, нет?

– Что, с Чарли? Нет, конечно.

Что воображал себе Билл – портрет из фотостудии? Йель попытался нейтрально улыбнуться.

– Хорошо. Просто… Она нормальная, ничего не хочу сказать. Но я с ней ни в чем не уверен. Не поймешь, что у нее в голове.

В полдень, как раз когда Йель собрался выйти на обед, в дверном проеме возникла Сесилия Пирс с Биллом. Сесилия укладывала волосы, как принцесса Диана, так же мягко и объемно. И хотя она была заметно старше Дианы – явно за сорок, будь на ней жемчуга и тиара, она могла бы сойти за ее двойника. Однако эта женщина вызывала оторопь. Возможно, дело было в том, как она бегло оглядывала собеседника, словно завуч, норовящая сделать тебе замечание за неподобающий внешний вид.

– Мистер Тишман, – сказала она, подходя к его столу и протягивая сухопарую руку. – Я надеюсь, вы завтра свободны.

Речь ее была на редкость быстрой.

– Вполне. В какое время?

– На весь день. А может, и ночь.

Ни следа смущения. Либо она не придала значения невольному подтексту, либо уже все поняла про Йеля. Позади нее Билл в дверном проеме склонил голову набок в замешательстве.

– Я предоставлю машину, – сказала она, – если у вас нет своей. У вас есть машина?

– Нет, я…

– Но вы водите?

– У меня есть права.

– Выезжаем, наверно, часов в девять.

Йель почувствовал, что лучше ему не спрашивать, куда они поедут.

– Как мне одеться? – спросил он.

– Тепло, я полагаю. Она в округе Дор.

Йель знал об округе Дор, кусочке Висконсина, вдававшемся в озеро Мичиган. В его представлении это было место, куда отправлялись в отпуск семьями, чтобы пособирать ягоды.

– Мы едем к спонсору? – спросил он.

– Дело не терпит, иначе я бы не свалила это на вас, – она передала ему папку, которую держала под мышкой. – Не имею ни малейшего понятия, насколько ценно это произведение. По крайней мере, она точно при деньгах. Но она хочет говорить именно с вами. Можем завтра разработать стратегию. Ехать туда четыре с половиной часа.

Когда она ушла – Билл Линдси сочувственно взглянул на него и пошел провожать Сесилию – Йель открыл папку. Сверху лежала ксерокопия рукописного письма, написанного в сентябре, наклонным вычурным почерком. Письмо начиналось словами: «Уважаемый мистер Тишман». Значит, Сесилия два месяца держала у себя письмо, адресованное ему лично. Оно пришло, когда его уже приняли в галерею, но еще до того, как он начал непосредственно работать. Это Билл передал ей письмо? А теперь она вручает ему ксерокопию за день до поездки. Йель расскажет об этом Чарли, когда придет домой. Праведный гнев – это надежный способ растопить лед отчуждения. Он начал читать письмо:

Я была замужем за доктором Дэвидом Лернером, выпускником Северо-Западного 1912 года. Он умер в 1963 году, имея за плечами военную службу, медицинскую степень от Джона Хопкинса и карьеру в онкологии. Он с теплотой вспоминал о том времени, когда играл за «Wildcats»[19], и хотел сделать что-то для школы, и я держала это в уме, составляя свое завещание. Моя внучатая племянница, Фиона Маркус, подсказала мне обратиться к вам, и я надеюсь, это письмо найдет вас в добром здравии. Как я понимаю, галерея Бригга собирает постоянную коллекцию.

Стало быть, это та тетка, о которой Фиона говорила прошлым вечером. Такое совпадение лишило его покоя. Она упомянула о ней через пару месяцев после того, как та отправила это письмо, и вот оно, на его столе. Может, сейчас ему на стол свалится и Тедди Нэпплс, другой герой пьяных разговоров Фионы?

Я владею некоторым числом произведений современного искусства, большинство датируются началом 1920-х. Картины, эскизы и карандашные рисунки, включая работы Модильяни, Сутина, Паскина и Фудзиты. Они никогда не выставлялись и не были ни в одной коллекции, кроме моей; все они получены непосредственно от самих художников. Боюсь, у меня нет письменных удостоверений, но я могу лично ручаться за их подлинность. В общей сложности у меня около двадцати произведений, которые могут представлять для вас интерес, а также некоторые сопутствующие артефакты.

Слабое здоровье не позволяет мне путешествовать, но я бы хотела увидеться с кем-то, кто бы рассказал мне, как бы с ними обращались в галерее. Моя цель – чтобы они нашли дом, где их будут выставлять, ценить и беречь. Приглашаю вас навестить меня здесь, в Висконсине, и надеюсь, мы сможем выбрать в переписке дату встречи.

С самыми теплыми пожеланиями,

Нора Маркус Лернер

(вдова Дэвида С. Лернера, выпускника Северо-Западного ’12)

Йель покосился на письмо. «Получены непосредственно от самих художников» – это внушало некоторое подозрение. Художники, указанные в письме, по большей части не относились к тем, кто впаривал свои картины американским туристам на перекрестках. И это может вылиться в бюрократический кошмар. На установление подлинности каждого из этих произведений – без письменных свидетельств, без каталогизации – могут уйти годы. Этой даме придется удостоверить подлинность, чтобы получить оценку для налоговых вычетов, и тогда она либо увидит, что это хлам, либо поймет, какими сокровищами обладает, и передумает расставаться с ними. Когда Йель работал последний месяц в Художественном институте, один человек решил подарить им картину Джаспера Джонса (цифры, сваленные в восхитительной мешанине основных цветов), пока не узнал реальную стоимость, и тогда дочь убедила его завещать картину ей. Йель отвечал за развитие, а не художественную коллекцию, или, во всяком случае, работа галериста не входила в его обязанности, но он успел влюбиться в ту картину. Поделом ему. Фермеры не должны давать своим животным имена. Но что им, в сущности, двигало, когда он устраивался на эту работу, как не желание создать что-то свое? Он должен был быть в восторге.

Трусишка в глубине его надеялся, что он приедет в округ Дор и поймет, что имеет дело с явными фальшивками, и Северо-Западный откажется от такого дара. В каком-то смысле это лучше, чем обнаружить правдоподобного Ван Гога и пережить сердечный приступ. Хотя на самом деле, что бы он там ни нашел, для него мало что изменится. Он должен будет выказать всяческое почтение этой женщине, даже если ее коллекция окажется вырезками из альбома по искусству, просто чтобы не обидеть потенциального спонсора.

Остальные бумаги в папке мало что проясняли. Там были другие письма, гораздо более скучные, с обсуждением времени встречи, и кто-то из сотрудников Сесилии подготовил досье на Лернеров. Дэвид Лернер был умеренно успешен и делал при жизни умеренные пожертвования Северо-Западному, но ничто не давало основания считать, что Лернеры могли владеть произведениями искусства на сумму в несколько миллионов долларов. Хотя, никогда не знаешь, откуда люди берут деньги или где их прячут. Йель научился не задавать лишних вопросов. И разве Фиона и Нико не выросли на Северном побережье? Там водились деньги, пусть даже Нико и Фиона вечно были на мели, и Йель ни разу не слышал, чтобы они упоминали каких-то миллионеров.

Внизу одной записки было нацарапано: «Сесилия, мы уже подключаем людей из Бригга?» Записке было две недели. Йель должен был бы негодовать, но он понимал, что двигало Сесилией. Он был новичком, сама галерея – относительно новой, а с ними связался потенциально крупный донатор. Хорошо хоть теперь она его подключила. Только какая-то его часть противилась этому. Возможно, он просто устал, но все, что он чувствовал, это мандраж, как перед посещением дантиста.

Он не знал, в каком настроении застанет Чарли. Может, он будет сама любезность и раскаяние, а может, продолжит дуться ни на что. А может, его вообще не окажется дома – уйдет с головой в работу, чтобы ускользнуть от необходимости как-то разрешить ситуацию.

Но не успел Йель открыть дверь, как услышал голоса. Камень с души: гости – это хорошо. За кофейным столиком сидели Чарли и два его сотрудника, Глория и Рафаэль, склонившись над газетной подшивкой. У Чарли вошло в привычку тихой сапой нагружать по понедельникам своих сотрудников сверхурочно, для вида зазывая их в гости отметить выход очередного номера. Он их кормил, а потом подсовывал работу, прямо в гостиной. Как издатель Чарли мог вообще не напрягаться, но он участвовал во всех решениях, от финансовой отчетности до рекламы. Он владел турагентством на Белмонт-стрит и не забывал рекламировать его в «Чикаго во весь голос» с самого основания газеты, три года назад. Чарли даже не особо увлекался путешествиями и интересовался ими лишь постольку-поскольку; он купил агентство в 1978-м у своего пожилого любовника, который был без ума от него и собирался уйти на покой. Чарли заглядывал туда в последнее время не чаще раза в неделю, чтобы убедиться, что контора не сгорела, и пообщаться с клиентом-другим, требовавшим его личного участия. Он мог без проблем доверить всю работу в турагентстве сотрудникам, но вот редакторы и журналисты нуждались в его постоянном надзоре, так он считал. Это их бесило.

Йель махнул им рукой, взял себе пиво и исчез в спальне, чтобы собраться в дорогу. Он не сразу обратил внимание на кровать: Чарли выложил драже «M&M’s» в виде слова «ПРОСТИ». Букву «П» – из коричневых, «O» – из жёлтых и так далее. Йель усмехнулся и съел три оранжевых драже из буквы «И». Извинения Чарли всегда отличались оригинальностью и вкусом. Самое большее, на что был способен Йель, это жалкая записка.

Йель возился со свитерами, когда его позвала в гостиную Глория. Глория была миниатюрной лесбиянкой с пирсингом вдоль мочек обеих ушей. Она протянула ему старый выпуск газеты, с фотографиями накачанных красавцев, рекламировавших бар, видеопрокат или эскорт.

– Пролистай, – сказала она. – Скажи, когда увидишь женщину. Или, если уж на то пошло, кого-либо, кроме белых молодых парней.

В разделе рекламы Йелю не улыбнулась удача. Но на фотографии хэллоуинской вечеринки в Берлине он увидел двух трансвеститов.

– Не думаю, что это считается, – сказала она.

– Слушайте, – сказал Чарли, заводясь. – В рекламе больше всего картинок, как ни крути, и мы не можем просить купальню показывать – что? Уборщицу?

– Ну да, – сказал Рафаэль, – но «Прожженные»…

Слова повисли в воздухе.

«Прожженные» – это была новая газета, основанная тремя сотрудницами, ушедшими от Чарли в прошлом году, негодуя, что «Чикаго во весь голос» отводит лесбийским темам лишь четыре последних полосы, выделяя их цветом. Йель вынужден был согласиться – это казалось старомодным, как и розовые заголовки – тем не менее, лесбиянок, оставшихся с Чарли, устраивал такой формат, в обмен на редакционный контроль. Новая газета выглядела дешево и имела небольшой охват, но Чарли все равно сделал ответный шаг. Фото с тех же вечеринок, но более активная позиция, больше редакционных статей, театральных и кинообзоров.

– У «Прожженных», – сказал Чарли, – нет такой проблемы, потому что они не могут продать рекламу, чтобы держаться на плаву.

Йель взял горсть крекеров из пакета на столике, и Рафаэль покорно кивнул. После того, как уволились те три сотрудницы, его назначили главредом, но он еще не научился повышать голос на Чарли, и это портило дело. Забавно, что при этом Рафаэль не отличался скромностью. О нем было известно, что, сильно напившись, он мог запросто укусить вас за лицо. Он начинал как обозреватель ночной жизни – молодой и миловидный, с пышной шевелюрой, он работал танцором, однако показал себя превосходным редактором, и, несмотря на его почтительность к Чарли и сокращение штата, газета переживала сейчас свои лучшие времена. И самые хипповые.

Йель сказал с набитым ртом:

– Глория, я почти никогда не вижу на полосах фотографий из лесбийских баров. Может, добавишь материала по этой теме?

– Мы не настолько любим позировать, как вы, ребята! – сказала она, а когда Чарли всплеснул руками в раздражении, рассмеялась.

– Вот что я тебе скажу, – сказал Чарли. – Мы сделаем новую рекламу моего турагентства на четверть полосы и дадим фото с двумя женщинами. Пусть шагают с одним чемоданом на двоих, что-то вроде того.

Глория довольно кивнула и сказала Йелю:

– На него трудно долго злиться, ты знаешь.

– И так всю жизнь.

Йель умудрился вернуться в спальню и закончить сборы. Он взял голубые топсайдеры Нико на удачу. Собрал в горсть «M&M’s» и ссыпал в карман блейзера, на завтра.

Набрал номер Фионы с телефона у кровати. Он хотел главным образом убедиться, что она не забыла поесть и добралась домой без проблем. Он беспокоился о ней. У Фионы по большому счету не осталось родных людей. Она была близка с Терренсом, но Терренс скоро умрет, и Йель даже боялся подумать, что тогда может с нею случиться, мерещились всякие кошмары: наркотики и бульвары, подпольные аборты и проблемные мужчины.

Заодно он спросит об этой двоюродной бабке, поблагодарит за участие. А еще им двигало эгоистическое побуждение – перевести разговор на вчерашний вечер и спросить, почему Фиона так сказала о нем и Тедди. Но он мог представить, как все было. Она напилась, была растеряна, подавлена. Это не со зла. Он простил ее. И скажет ей это, если она возьмет трубку. Но она не взяла.

Он решал кроссворд, лежа в постели, когда вошел Чарли, наконец проводив гостей. Чарли взглянул на чемодан и ничего не сказал. Он пошел в ванную и долго не выходил, а когда вышел, произнес обреченно:

– Уходишь от меня.

Йель сел, отложил карандаш.

– Боже правый, Чарли.

– А что я должен думать?

– Что я уезжаю на сутки. По работе. Какого черта я бы ушел от тебя?

Чарли почесал голову и, опустив глаза, тронул ногой чемодан.

– Потому что я так ужасно себя повел.

– Иди в постель, – сказал Йель, и Чарли прилег поверх покрывала. – Ты раньше никогда так не чудил.

Когда они только сошлись, несколько месяцев просто встречались без обязательств. Йель еще не освоился в Чикаго, и Чарли испытывал порочное удовольствие, шокируя Йеля возможностями, доступными в большом городе, невиданными в Энн-Арборе[20]. Он взял его с собой в «Единорога» – так Йель впервые оказался в купальне. Чарли от души смеялся над зажатостью Йеля, над тем, как он скрещивал руки на животе, над его вопросами о том, законно ли это. Вскоре они уже ласкались в углу, в тусклом красном свете, а затем поехали к Чарли. В другой раз Чарли взял его в «Бистро» и указал парней на танцполе, с которыми Йель мог бы как-нибудь «чпокнуться». Чарли в то время уснащал речь британскими словечками, зная, что Йель это обожает. «Я себя чувствую в выпуске новостей, – сказал Йель в тот вечер. – Знаешь, на тему „Кто такие геи?“, где всегда задним фоном видеоряд в духе диско? Мы попали в гейский видеоряд». А Чарли сказал: «Ну, ты все запорешь, если будешь стоять столбом с таким стремным видом». Йель помнил, как после «Funkytown»[21] Чарли сказал: «Смотри!» Диско-шары по углам танцпола вспыхнули, и вдруг мужчины в одних брюках, похожие на спортивных моделей, стали переливаться голубым, и розовым, и зеленым. Свет растекался по их потным телам, вырисовывал плечи. «Вон тот, – сказал Чарли, указывая на переливчатого танцора. – Дай ему свой номер, давай».

Даже притом, что Йель в то время хотел только одного – остаться наедине с Чарли, сама идея такого заведения, как «Бистро», привела его в восторг. В Энн-Арборе был один откровенный бар для геев, но там не было ничего подобного, никакого диско, ощущения счастья, разлитого в воздухе. Бар в Энн-Арборе был грязным, с унылым музыкальным автоматом и засохшей геранью на окнах, чтобы с улицы ничего не разглядеть. Там геи чувствовали себя словно в укрытии, и всякое счастье казалось краденым. А здесь гремела музыка, работали три бара, светилась пара неоновых губ и множество зеркальных шаров. Здесь все било через край. Еще пять лет назад таких заведений на Халстед-стрит было немного – бары только начинали возникать; люди осторожно осваивали их; и Бойстаун (никто еще не называл его так) только образовывался – так что с этого места у реки началась любовь Йеля к городу ветров.

В «Бистро» Йель признал за собой право радоваться жизни. Пусть даже он просто стоял у стены, с выпивкой в руке. В этом городе, заявляло «Бистро», непременно случится что-то хорошее. Чикаго раскрывал ему одну за другой заманчивые улицы и лакомые уголки. Город вплетал его в свой узор, вливал пиво ему в рот и музыку – в уши. Он признал его своим.

Той осенью отношения Йеля и Чарли перешли в серьезную фазу – Йель во хмелю прошептал на ухо Чарли, что влюблен, а Чарли прошептал в ответ: «Пусть это будут не просто слова», с этого момента все начало развиваться – и следующий год Чарли то и дело волновался, что Йель еще не вкусил городской жизни, не нагулялся, и что однажды он проснется и решит наверстать упущенное. Чарли говорил: «Когда-нибудь ты оглянешься и задумаешься, на что потратил юность». Йелю исполнилось двадцать шесть, и Чарли с чего-то решил, что относится едва ли не к прошлому поколению, хотя был старше всего на пять лет. Но Чарли начал взрослую жизнь на удивление рано, в Лондоне. Йель же начал все понимать про себя лишь на втором курсе Мичиганского университета.

Постепенно все вошло в норму. Йель привык к отношениям, настолько, что Тедди, считая себя большим остряком, называл его лесбиянкой и спрашивал, как жизнь в коммуне. Он оставался с каждым из двух своих первых любовников по году. Он ненавидел драмы – не только печальное окончание отношений, но и бурные завязки, самокопания, нервозность. Он устал знакомиться с парнями в барах, и он бы скорее лизнул тротуар, чем искал одноразового секса на парковке у пляжа. Ему нравилось придерживаться с кем-то четких планов. Нравилось ходить в кино, чтобы смотреть кино. И вместе покупать продукты. Два года все шло как по маслу.

А затем, когда вирус добрался до Чикаго – замедленные цунами с обоих побережий – Чарли неожиданно, необъяснимо принялся переживать, не из-за СПИДа, а из-за того, что Йель бросит его ради кого-то другого. В прошлом мае, еще до того, как он осознал всю степень риска, Йель согласился на недельное паломничество с Джулианом и Тедди в отель «Мэдисон» – Чарли отказался составить им компанию, поскольку не мог оставить свою газету даже на три дня. Они обследовали город и танцевали в барах отеля, а большую часть субботнего вечера Йель провел, слушая по радио бейсбольную трансляцию матча «Кабсов», но, когда они вернулись, Чарли допрашивал его час о том, кто где спал и сколько выпил и обо всем, что делал Джулиан, после чего почти не разговаривал с Йелем неделю. Теперь он заявлял, что понял, что ничего такого не было, но сама мысль, что Йель мог быть с Джулианом, или Тедди, или с ними обоими, не давала ему покоя. На самом деле, Чарли в основном ревновал к Джулиану. Джулиан был любителем флирта, из тех, кто предлагает тебе куснуть пирожное с его вилки. А вся история с Тедди была странной, кроме вчерашнего вечера, такого раньше с Чарли не случалось.

Йель перекатился к Чарли и решил воспользоваться советом Билла Линдси насчет разговора с Сесилией Пирс. Он высказал это в виде вопроса:

– Думаешь, возможно такое, что из-за всех этих болезней, похорон и так далее мы стали чувствовать себя более уязвимыми? Потому что раньше ты так себя не вел. И я никогда не давал тебе повода для беспокойства.

Чарли ответил, глядя в окно.

– Я скажу тебе что-то ужасное, Йель. И я не хочу, чтобы ты меня осуждал.

Но Йель так и не дождался его слов.

– Окей.

– Дело в том, что самая эгоистичная часть меня счастлива оттого, что есть эта болезнь. Потому что я знаю, что пока ее не вылечат, ты будешь со мной.

– Трындец какой-то, Чарли.

– Я знаю.

– Нет, это реальный трындец, Чарли. Не могу поверить, что ты сказал это.

Он почувствовал, как у него пульсирует вена на горле. Ему хотелось вплотную приблизиться к лицу Чарли и наорать.

Но Чарли стал дрожать.

– Я знаю.

– Иди сюда, – он подкатил к себе Чарли, как бревно. – Не знаю, что с тобой творится, но я никого не ищу, – Йель поцеловал его в лоб, в глаза и подбородок. – Мы все в большом стрессе.

– Это великодушно.

– Ты боишься чего-то одного, а потом вдруг боишься вообще всего.

2015

Приближаясь в такси к центру города, Фиона осознала, что еще слишком рано. Она ожидала, что застрянет в пробках, но сейчас было всего 7:22, а она договорилась с Ричардом на девять. Она попросила водителя остановиться и показать ей на бумажной карте, где она находится – не хотела расходовать батарею своего телефона, пока не убедится, что ее зарядка будет работать с переходником, который она купила в аэропорту Чикаго – и, выйдя из машины, твердым шагом направилась по широкому тротуару, хотя совсем не была уверена, что движется в правильную сторону.

На углу она снова сверилась с картой (зарывшись в нее лицом и поставив рядом чемодан, словно образцовая туристка) и прикинула, что идти придется мили три. Шагая по улице, она внимательно глядела по сторонам – из окна такси так бы не получилось. Лучше уж провести это время так, чем отсиживать задницу у Ричарда, в ожидании, когда откроется контора частного детектива, чтобы позвонить ему. (Частный детектив! Как она дошла до этого?) Она заказала билет на первый дешевый рейс, а из-за спешных сборов и поисков сиделки для собаки вся эта затея походила на гонку, но что значил еще один час? Видео было двухлетней давности. И все же идти пешком казалось непростительной задержкой. Ей нужно было попасть туда и что-то сделать.

Если бы она увидела Сену, ей стало бы легче. Она бы просто пошла вдоль реки на запад. Фиона помнила оба острова по школьной поездке; они останавливались у Нотр-Дама, на большем острове, и кто-то из учеников читал из путеводителя кошмарную статистику самоубийств.

Она прошла мимо мужчины с маленьким сыном на плечах. Мальчик держал фигурку Базза Лайтера[22] перед самыми очками отца.

То, что она будет жить на самой середине реки, было знаком судьбы, ведь разве Клэр на видео была не на мосту? Невозможно было сказать, на каком – видео было расплывчатым, на заднем фоне почти ничего не видно – и все же, изучив фото мостов в интернете, Фиона отбросила несколько вариантов. Это был мост с висячими замками по всей решетке, но теперь, вероятно, почти все мосты были такими.

Она прошла мимо букинистов, открывавших свои зеленые стойки с книжками в мягких обложках и ретропорнографией. Она останавливалась на каждом из мостов, пытаясь понять, не похож ли он на мост Клэр, и удостовериться, что она не застыла там волшебным образом. Погода была шикарная, но Фиона этого не замечала. И, боже правый, она была в Париже. Париж! Но она не чувствовала особого трепета. Ее дочь все еще могла быть (а могла и не быть) связана с «Совместной осанной» и, вероятно, была под пятой у Курта Пирса. Ее дочь могла быть (а могла и не быть) матерью маленькой девочки на видео, девочки со светлыми кудряшками, как у Фионы. Все это поражало ее сильнее, чем тот факт, что она в Париже. Париж – это просто город. Оказаться здесь мог кто угодно. А вот кто бы мог представить, что окажется здесь, потому что твоя дочь связалась с сектой? Кто мог вообразить, что поедет в Париж, чтобы найти беглянку, которая не хотела быть найденной?

Возможно, это была безнадежная затея. Часто ли ей удавалось достучаться до Клэр?

Недавно она вспоминала один случай, который произошел, когда Клэр было семь лет и они все отдыхали на пляже во Флориде – она еще была замужем за Дэмианом, хотя уже довольно условно – и она объявила, что пора идти и что Клэр уже дали дополнительное время, чтобы доделать песочный замок. Клэр расплакалась, и вместо того, чтобы оставить ее одну, вместо того, чтобы позволить ей сделать по-своему, Фиона решила обнять ее. Клэр оттолкнула ее, побежала к воде и бросилась в набежавшую волну, в сарафане. «Дай ей выплакаться», – сказал Дэмиан, но в двадцати метрах от них Клэр, лежавшая на песке, прекратила рыдать и пошла в океан, по бедра, по пояс. «Она не остановится» – сказала Фиона, а Дэмиан рассмеялся и сказал: «Она прямо как Вирджиния Вулф»[23]. Но это была не шутка, и Фиона поднялась и побежала, зная, что звать Клэр было не лучшей идеей, поскольку, услышав ее голос, Клэр могла броситься в волны. Когда Фиона добежала до дочери и схватила сзади, она сама была в воде по грудь; ноги Клэр уже давно не касались песка. И это был лишь один из многих подобных случаев. Иногда Клэр выкидывала что-нибудь и похуже. Но тот случай, как потом оказалось, обозначил определенную веху: Клэр впервые в жизни оторвалась от континента.

Фиона перешла на Иль-Сен-Луи и прошла мимо лавки с мороженым, и запах вафельных рожков заставил ее почувствовать лютый голод, и мимо магазинов, продававших яркие кожаные сумочки, и вино, и венецианские маски. И наконец она увидела дом Ричарда: три каменных этажа над обувным магазином. Рядом с одним из пяти черных звонков значилось «Кампо/Тибо». Было 8:45 – почти вовремя, почти порядок. Она позвонила, и через минуту дверь открыл не Ричард, а худой молодой человек в мотоциклетной куртке.

– Вы прибыли! – сказал он. – Я Серж, партнер Ришара. Ри-шаррра. Я веду вас наверх, окей? Вы посидите. Ришар принимает душ, потом будет с нами.

Серж легко подхватил ее чемодан, словно пустой, и она последовала за ним по темной лестнице.

Квартира была роскошной и просторной, но светильники, и окна, и кованая ограда за остекленными дверями выглядели изысканно-старинными, а отделка стен – рельефные вьюнки и даже оправа выключателей – смягчалась бесконечными слоями краски. Фиона вспомнила дом Ричарда в Линкольн-парке, елейные персиковые и розовые тона. Здесь было совсем другое: ясные монохромные картины на фоне серой мебели, словно сошедшей со страниц архитектурного журнала. Серж показал ей, где она будет жить – комнату, заставленную книжными стеллажами, с белой кроватью и единственным растением – потом отвел на кухню и налил апельсиновый сок. Она услышала, что Ричард закончил свой душ, и Серж крикнул ему, что Фиона приехала. Ричард ответил что-то, чего она не разобрала и лишь затем поняла, что он говорил по-французски.

Через минуту возник он сам, прервав разглагольствования Сержа о виде из окна. Он аккуратно зачесал влажные волосы – остатки былой шевелюры, а отутюженная рубашка казалась слишком большой, словно он ссохся. Он воскликнул: «Фиона Маркус во плоти!» – и, схватив ее за плечи, приложился воздушным поцелуем к обеим щекам, и хотя ее фамилия давно была другой, она не стала его поправлять. Имя ее юности было ей подарком, врученным человеком, связанным для нее с тем временем, когда она была беззаботна и полна оптимизма. Правда, оно был связано для нее и с последующими годами, когда умер Нико, и с друзьями Нико, ставшими ее единственными друзьями, умиравшими один за другим, и попарно, а стоило отвлечься на секунду, и внушающими ужас гроздьями. И все же, все же она скучала по тем временам, и вернулась бы туда не раздумывая.

– Так вот, фокус в том, дорогая моя, чтобы продержаться на ногах весь день. Никакого сна. Кофеин, но только если ты и так его обычно пьешь. И никакого вина, ни капли, пока не восстановишь водный баланс в организме.

– Он эксперт, – сказал Серж. – До того, как я встретил Ришара, я не пересекал Атлантику.

– А теперь сколько раз? – спросил Ричард. – Двадцать?

– Alors, beaucoup de temps[24], – сказала Фиона, перейдя на французский без всякой причины, а затем у нее мелькнула мысль, что она только что сказала «много погоды». Она почувствовала себя разморенной и глупой, и ей захотелось прилечь, вопреки совету Ричарда.

– Ты упомянул кофе, – сказала она.

И вскоре они уже развалились в серых креслах Ричарда. Ей хотелось поскорее вскрыть пластиковый футляр переходника, поставить на зарядку телефон и позвонить детективу, даже если оставалось еще семь минут до назначенного времени, но она заставила себя сидеть смирно и благодарить их за то, что они приютили ее, за теплый прием. На самом деле, ей нравилась эта легкая передышка, приятно было снова почувствовать себя двадцатилетней Фионой Маркус, которую опекает Ричард Кампо. Это придало сил.

Серж сделал ей латте, прямо на кухне, в кофемашине, словно снятой из кабины пилота, и Фиона прихлебывала густую пену.

– Расскажи мне все об этом парне, что с ним творилось, когда он был молодым, ага? – сказал он. – Желательно что-нибудь скандальное!

На это Ричард подошел к низкой полке рядом с окнами и достал фотоальбом, очевидно служивший ему до переезда в Париж и продолжавший служить в новом веке. Он сел на длинную кушетку, между Фионой и Сержем, и начал листать. Как странно было видеть снимки Ричарда Кампо в домашнем фотоальбоме, пожелтевшие полароиды и отпечатанные кодаки. Он в те годы занимался и более серьезной работой, но те, другие фотографии хранились не в дешевых целлофановых кармашках.

– Нико должен быть где-то здесь, – сказал Ричард и, видимо, нашел нужное фото, потому что передал альбом Сержу, постукивая пальцем. – О, как же я был в него влюблен!

– Ты был влюблен в каждого, – сказала Фиона.

– Так и было. Влюблен во всех этих мальчишек. Они были моложе и такими открытыми, не то, что мое поколение. Я им завидовал. Они жили, не таясь, с восемнадцати, двадцати лет. Они не тратили впустую свои жизни.

– Ты, очевидно, тоже, – сказала Фиона.

Он протянул ей открытый альбом.

– Я постоянно наверстывал потерянное время.

Там был Нико, вьющиеся русые волосы и длинные зубы, загорелое лицо в веснушках, он смотрел мимо объектива и смеялся. Какая-то шутка застыла навечно. У Фионы было такое фото, но увеличенное и обрезанное. На этом стояла оранжевая метка с датой: 6/6/82. За три года до болезни. И здесь было видно не только Нико, но и еще двух мужчин по краям. Одним был Джулиан Эймс. Прекрасный Джулиан Эймс. Другого она не знала или не помнила, но, всмотревшись в его лицо, она увидела над левой бровью продолговатое лиловое пятнышко. «Господи», – сказала она, но Ричард увлеченно объяснял Сержу, каким был Чикаго в начале восьмидесятых, каким маленьким был тогда Бойстаун и как мало он походил на современный, нечто среднее между голубым гетто и голубой меккой. Рассказывал, что ничего подобного не было ни в Сан-Франциско, ни в Нью-Йорке. Она попробовала стереть это пятнышко, подумав, что оно могло быть на целлофане, но оно не стиралось. Она уставилась на этих смертельно больных мужчин, еще ни о чем не догадывавшихся, на это пятнышко, которое тем летом было всего лишь сыпью. Она передала альбом обратно Ричарду, и тот продолжил свой рассказ. Фиона делала вид, что смотрит на страницы, которые он переворачивал, но в действительности она сдалась усталости после перелета, у нее все плыло перед глазами. Это было слишком.

– Это Эшер Гласс, – сказал Ричард. – Большой был активист, заводной парень. До чего прекрасный голос, сильный, громкий, адвокатский голос. А какие плечи! От фигуры глаз не оторвать. Крепкий, как кирпичная будка, так мы говорили. Не думаю, что можно подобрать французский перевод. Кто это такой, понятия не имею. Но красавчик. Это Хирам как-то там, владевший магазином грампластинок на Белмонт-стрит. Белмонт – это что-то вроде… даже не знаю. С чем сравнить?

– Весь Париж? – рассмеялся Серж.

– Нет, дорогой, как одна из улиц в Ле-Марэ[25]. Мы не были такими уж провинциалами. Это Дастин Джианопулос. Тедди Нэпплс. Худыш-малыш, как видишь. Вечно был в движении. Этого я тоже не помню. Похож на ламантина.

– Я не знаю такого слова, – сказал Серж.

– Морская корова, вроде моржа, – сказала Фиона, не глядя на фотографию.

– Это Терренс, приятель Нико. Йель Тишман и Чарли Кин. Легендарная пара. Посмотри, какие красавчики. А это Рафаэль Пенья. Помнишь его?

Вопрос, очевидно, был обращен к Фионе, и она заставила себя кивнуть.

Она сказала, как бы Сержу, но на самом деле Ричарду, неожиданно резким для самой себя голосом:

– Они все умерли.

– Неправда! – сказал Ричард. – Не все. Может, половина. Никогда не надо преувеличивать.

– Это очень по-американски, – сказал Серж Ричарду. – Вы преувеличиваете.

– Не слушай ее. Они не все мертвы.

– Мне нужен острый нож, – сказала Фиона.

Она не сразу поняла, насколько не к месту прозвучала эта фраза, и только когда мужчины засмеялись, сообразила, что еще не упоминала про переходник в упаковке. Она все объяснила им, и Серж вышел из комнаты и вернулся с массивными ножницами. Он быстро вскрыл пластик, и вскоре ее телефон благополучно заряжался.

– Я не сказал тебе две вещи, – сказал Ричард. – Одна – это просто пустяк, а другая сущая ерунда.

– Совсем не ерунда, – сказал Серж. – Очень большое дело.

– Но оно не должно затронуть тебя. Когда я писал тебе, я не упомянул, что ближайшие несколько недель у меня тут будет настоящий цирк. Будет идти моя выставка.

– В Центре Помпиду, – пояснил Серж. – Чертовски большое дело.

– Но все уже готово, моя работа сделана, кроме, ну знаешь, мое участие потребуется накануне открытия. Дам несколько интервью, и кое-кто из журналистов так любезен, что придет ко мне прямо сюда. Так что просто не обращай, не обращай, не обращай внимания.

– Но ты же пойдешь на вернисаж! – сказал Серж. – Если ты еще будешь здесь.

– Предпросмотр, – пояснил Ричард. – Для прессы и вип-персон. Они хотели два вечера, но я им сказал, что я старый.

– Шестнадцатое, – сказал Серж, больше недели в запасе, Фиона не заглядывала так далеко. – И большая вечеринка на два вечера!

– Я… да, конечно, – сказала она, постаравшись придать голосу уклончивую интонацию.

– Другая вещь – это пустяк. На этой улице снимают какой-то фильм. Американский, романтическую комедию, полагаю. По крайней мере, обещали обойтись без взрывов и автомобильных погонь. Задействуют этот квартал и два следующих. Я даже не знаю, когда они начнут, но уже скоро. Боюсь, тут будет шурум-бурум.

– Возможно, будет интересно, – сказала Фиона.

Она подумала о том, как Клэр когда-то хотела быть режиссером и цитировала на память целые сцены из «Энни Холл»[26] или «Улики»[27]. Может, все теперь изменилось, но прежняя Клэр хотела бы увидеть, как снимают фильм, оказаться за ограждением, когда режиссер скажет: «Камера, мотор».

– Это связано с третьей вещью, – сказал Серж.

– Есть еще третья вещь?

– О, это сюрприз, молчок! Поверь, – сказал Ричард, хотя Фиона не думала, что на ее лице обозначилось недоверие, – сюрприз хороший. Очень хороший сюрприз. Послушай, милая, я рад, что ты приехала. Знаю, обстоятельства не самые блестящие, но я чертовски рад видеть тебя.

– Я тоже рада тебя видеть.

На самом деле, она еще никогда не видела Ричарда таким, таким однозначно старым. Такое ощущение, что в жизни каждого случается момент, когда он резко переходит в разряд стариков, и очевидно, что такой момент наступил для Ричарда где-то после их последней встречи.

Было 9:07. Фиона уселась на пол рядом с телефоном на зарядке и набрала номер детектива. Ответила женщина, затараторив по-французски, и Фиона запаниковала.

– Алло, – сказала она, и женщина затараторила еще быстрее.

Фиона сунула телефон Сержу, точно горячую картошку.

– Allô? – сказал Серж и объяснил, что звонит от имени Фионы Маркус («Бланшар», – поправила она) и что она здесь и готова встретиться.

По крайней мере, Фионе показалось, что он говорил это.

– Bien[28], – сказал он, а затем прикрыл рукой трубку и сказал шепотом: – Во сколько?

Фиона беспомощно пожала плечами, и Серж сказал что-то, чего она не поняла, и закончил разговор.

– Через полчаса, Café Bonaparte.

– Ох.

Это была хорошая новость, просто потрясающая, но Фиона не чувствовала, что готова к этому, она еще не успела переодеться или хотя бы взглянуть на себя в зеркало – она не рассчитывала встречаться с этим детективом раньше вечера и понятия не имела, где это кафе.

– Не волнуйся. Я везу тебя на моем мотоцикле.

1985

Когда Йель добрался до галереи, запыхавшись, Сесилия и ее золотая «мазда» уже ждали его. Моросил дождик, а он не взял зонт.

– Я взяла кофе, – сказала она.

И вот он сидит, промокший, на пассажирском месте, держа горячий стаканчик из «Макдоналдса», и пытается согреть руки, а она ведет машину, направляясь на север.

– Первое, что вам нужно знать, – сказала Сесилия, – это что внучка Норы хочет участвовать в процессе, как и ее адвокат. Но они не подключили специалистов по финансовому планированию, что можно считать либо даром небес, либо очень плохим признаком.

Йель задумался, какое место во всей этой истории у Фионы. Вероятно, эта внучка приходилась ей кузиной. Нет, внучатой сестрой. Он ничего не путает?

– У меня здесь музыка под подлокотником.

Йель нашел несколько классических кассет и сборников, и две части «Величайших хитов» Билли Джоэла, и решил поставить первую часть. Она началась с середины «She’s Always a Woman»[29].

– Значит, возможно, это все впустую, – сказал он.

– Ну, у нас всегда все может оказаться впустую. Есть люди, на которых мы потратили годы, потратили, честно говоря, много денег, а в итоге они все отдали какому-нибудь фонду стерилизации кошек.

– Окей, тогда я скажу. Художники, которых она назвала в этом письме – они очень сомнительны. Особенно Модильяни. Это прямо такой маячок. Каждый думает, у него Модильяни, и все ошибаются.

– Хммм.

Она убрала руку с руля и потерла серьгу у себя в ухе.

– Но хорошие подделки стоят недешево. Поддельщики обращаются к тем, кто готов сорить деньгами.

Он не хотел, чтобы Сесилия злилась всю поездку. Более того, он понял, что не хочет, чтобы она развернула машину. Примирительный секс с Чарли был хорош, пусть и не оправдывал их ссору, но ему не хотелось возвращаться домой прямо сейчас. Ему хотелось вернуться завтра вечером, уставшим, с интересными рассказами, и чтобы Чарли тоже был уставшим и сказал бы: «Давай закажем еду». А Йель сказал бы: «Ты читаешь мои мысли». И они сидели бы на диване, поедая одноразовыми палочками китайскую еду, и смотрели бы вечерние передачи по телевизору. Если бы Йель вернулся сегодня, ничего бы этого не было.

Они въехали на территорию Висконсина и миновали «Марсианский сырный замок»[30], а затем коричневый знак перед лесным массивом, сообщавший: «Зона отдыха Бонга»[31].

– Уверен, местные ребята все время крадут этот знак, – сказал Йель.

– Что вы хотите сказать?

Она явно успела его прочитать; она смотрела прямо на него.

– Ну, чтобы повесить у себя в подвале. Стоп-знаки обычно воруют для этого. Знак с бонгом наверняка не пропустят.

– Не улавливаю.

– О… Это просто словечко такое.

– Хммм.

Они купили йогурты и чипсы на бензозаправке, и Йель пересел за руль. Он редко водил с тех пор, как переехал в город, но научился еще в школе, даже подрабатывал два лета доставщиком пиццы на отцовской машине, и, как только он освоил сцепление, мышцы сами все вспомнили. Сесилия раскрыла папку у себя на коленях и сказала:

– Мы надеемся, что это обычный завещательный дар. Она не делала годичных отчислений с 1970 года, да и те пожертвования были скромные. В идеале это может означать, что она просто скряга. Иногда такие люди оказываются крупнейшими дарителями, по понятным причинам. Если она не очень в курсе своего финансового состояния, нам бы лучше стремиться к доле в процентах, а не к конкретной денежной сумме. Такие люди склонны недооценивать, сколько они имеют. Она думает, у нее пять миллионов, и оставляет нам один, тогда как на деле у нее семь с половиной, и двадцать процентов – это много больше.

– Но она только… – Йель не договорил, вспомнив, что ему надо лишь задавать вопросы. – Почему вы так считаете, письмо ведь касалось только произведений искусства?

– Возможно, это просто то, что у нее на уме. Может, она пообещала деньги семье, но не хочет разделять коллекцию.

Было похоже, что Сесилия видела в этом лишь незначительное неудобство. Вероятно, она могла похвастаться богатым опытом по урезанию кусков пирога законных наследников. Йель вдруг подумал, что в числе наследниц этой старушки могла быть Фиона. Разве Фиона не говорила, что Нора нежно любила Нико? Не значит ли это, что и к Фионе она питает особую теплоту?

Пока они ехали, Йель узнал, что Сесилия побывала замужем и живет с одиннадцатилетним сыном в маленькой квартирке на Дэвис-стрит, а также имеет ученую степень Скидмор-колледжа. А вот про его жизнь она ничего даже не спросила.

Когда они достигли бухты Стерджен-Бэй, у подножия возвышенности округа Дор, Сесилия развернула огромную карту Висконсина и указала гладким, лакированным ногтем два маршрута, огибавшие по краям полуостров.

– Похоже, они сходятся снова в Систер-Бэй, куда мы как раз направляемся.

– Что у них там такое? – спросил Йель. – Что за достопримечательность?

– Думаю, маяки. Молодожены.

– Как красиво.

Она вскинула голову и посмотрела мимо Йеля из окошка, словно только что сообразила, где находится.

– Да. Очень.

– Так кто на встрече будет играть первую скрипку – вы?

– Если не возражаете.

Вообще-то, Йель возражал. Письмо было адресовано ему. Но с иерархией не поспоришь. К тому же, он был рад уже тому, что дарение включало не только произведения искусства, если вдруг они окажутся поддельными.

Он выбрал западный маршрут, и Сесилия направила его на местную дорогу ZZ.

– Интересно, они говорят «двойной зет», – сказала она, – или просто «зет»?

– Или «зи-зи», – сказал Йель. – Как «ZZ Top».

Сесилия рассмеялась, по-настоящему – маленькое чудо. Но затем, когда она уставилась в окошко со своей стороны, он увидел, как напряглись ее плечи и вытянулось лицо. Никаких дорогих особняков. Они недавно миновали несколько внушительных поместий, но сейчас ехали мимо скромных фермерских домиков, маленьких участков, разбросанных среди полей. Очень живописно на самом деле, но миллионами здесь не пахло.

Они остановились перед белым домом с крыльцом, забранным сеткой по фасаду, и единственным стрельчатым окном наверху. Висячие горшки с цветами, аккуратные цементные ступени, ведущие к двери. Рядом с ветхим гаражом на одну машину, не примыкавшим к дому, стояли два старых «фольксвагена».

Сесилия поправила прическу, глядя в зеркальце заднего вида.

– Мы в пролете, – сказала она.

– Может, у нее маразм? – сказал Йель. – Может, она живет в иллюзорной реальности?

Не успели они подойти к двери, как на ступени вышла молодая женщина. Она им помахала, но лицо было нерадостным.

Сесилия обменялась с ней рукопожатием. Это была Дэбра, внучка, и она извинилась, что адвокат еще не приехал, хотя Нора была готова принять их. Дэбра не походила ни на Фиону, ни на Нико. Черные волосы, темные круги под глазами, кожа, как ни странно, одновременно смуглая и бледная. Может, это был неудачный макияж, неправильно подобранная пудра?

Они прошли за ней через сетчатое крыльцо и очутились в гостиной, напомнившей Йелю дом, где он брал уроки игры на пианино в детстве. И в том, и в этом доме каждый дюйм на полках и подоконниках был занят тщательно подобранными объектами: стеклянными статуэтками, и морскими раковинами, и растениями, и фотографиями в рамках. Потертые книги, на камине – ящик с пластинками. Потертый диван. Здесь мог жить профессор колледжа или терапевт на пенсии, кто-то с относительным достатком, не придававший значения интерьерным изыскам. Но это точно не был дом крупного коллекционера искусства.

В дверях напротив возникла Нора, опираясь на ходунки – это наверняка была она, хотя женщина выглядела лет на семьдесят пять, а досье сообщало, что ей девяносто. Она заговорила после долгого молчания, и ее губы задвигались раньше, чем прозвучали слова:

– Я так рада, что вы смогли ко мне выбраться.

Ее голос, вопреки ожиданию, был твердым, а речь беглой, и пока она говорила, Йель понял, что ее угнетает не умственное или нервное расстройство, а что-то другое.

– Дэбра сейчас принесет нам чаю, – сказала она, – и Стэнли, это мой адвокат, Стэнли должен вот-вот подойти. И мы можем познакомиться!

Она присела, с помощью Дэбры, в кресло, сохранявшее коричневый цвет в складках, а на открытых местах выцветшее до серовато-желтого. Все это время она пристально смотрела на Йеля, только на него, и он стал беспокоиться, не он ли заставил ее остановиться в дверях, замешкаться. Возможно, Фиона ее просветила, объяснила, как Йель попал в мир Нико. Йель вдруг вспомнил, что на нем туфли Нико, и ему стало неловко при мысли, что она могла узнать их.

Йель с Сесилией сели на низкий синий диван, и прогнувшиеся под их тяжестью подушки подтолкнули их к середине. Йель прилагал усилия, чтобы удержаться на месте и не сползти к Сесилии, а она, в свою очередь, вцепилась в подлокотник. Она молчала с тех пор, как они вошли, и он чувствовал ее негодование.

– Я с радостью принесу чай, – сказала Дэбра, – но не могли бы вы воздержаться от обсуждения в мое отсутствие?

Йель заверил ее, и Нора за спиной внучки, словно ребенок за спиной вредной училки, закатила глаза.

На Норе был розовый спортивный костюм, велюровый, и мокасины, разошедшиеся по швам. Йель подумал, не стрижка ли ее молодила. Ее белые волосы не были уложены в классические для старушек короткие кудряшки, а спадали ровным, плавным каре. Сложением она напоминала Фиону, такая же миниатюрная и изящная. Иногда, глядя на старого человека, невозможно представить его молодым, а в лицах некоторых сохраняется что-то от двадцати пяти лет. Нора же относилась к другому типу, обретавшему, вероятно, к старости свои детские лица. Йель смотрел на Нору и видел пятилетнюю голубоглазую девочку, озорную и не по годам смышленую. Возможно, дело было в ее улыбке и в том, как она подпирала щеки всеми пальцами.

Сесилия сидела точно статуя, так что Йель решил нарушить тишину.

– Вы двоюродная бабушка Фионы, – сказал он.

Нора просияла.

– Разве можно не любить ее? Мой брат Хью, это он ее дед. Ее и Нико, – сказала она. – Мы с Нико были в семье художниками. А все остальные такие практичные, все до одного. Что ж, мы еще надеемся на Фиону. Посмотрим, что будет. Вас это не беспокоит немножко? Вот Нико был истинный художник.

– Мы были близкими друзьями, – сказал Йель.

Он не хотел давать волю чувствам. Что бы подумала Сесилия, если бы он расплакался здесь, на этой кушетке? Эта старушка не сильно напоминала Нико, но она была прекрасна, и Нико был прекрасен – и разве этого было мало?

Нора пришла ему на помощь.

– Расскажите мне о галерее.

Она кашлянула в скомканную салфетку, которую держала все это время в руке.

Йель повернулся к Сесилии, и та пожала плечами. И хотя Йель не питал особых иллюзий насчет собрания Норы – единственными изображениями в рамках, которые он видел в комнате, были фотографии и студийные семейные фотопортреты – он начал говорить.

– Мы открылись пять лет назад. На данный момент мы проводим только сменные выставки, как наши собственные, так и от галерей, подобных нашей, но мы начинаем собирать постоянную экспозицию. Это моя работа.

– Оу! – сказала Нора обеспокоенно и нетерпеливо. – Я не знала, что у вас Kunsthalle[32].

Йеля удивило это слово, а Сесилия выглядела смущенной, раздраженной.

– Это просто значит сменные выставки, – сказал он Сесилии, хотя, пожалуй, ему не стоило создавать впечатление ее некомпетентности, а Норе он сказал: – Но мы выстраиваем постоянную экспозицию. За нами университет мирового уровня, плюс потенциал донаторов из числа успешных выпускников, и Чикаго – один из мировых центров искусства.

Он говорил как робот, собирающий пожертвования для галереи, а не как человек, который в канун прошлого Нового года танцевал медляк с внучатым племянником этой женщины, не как человек, который стоял у постели Нико в больнице и уверял, что они с Чарли, что бы ни случилось, позаботятся о Фионе. Нора моргнула, ожидая продолжения.

– Мы уже владеем достаточным объемом литографий и рисунков. Я так понимаю, часть ваших работ – это наброски.

Он остановился, потому что вошла Дэбра с подносом, уставленным необычайно старомодным чайным сервизом: тонкие, обколотые чашечки в мелкий цветочек и заварочный чайник, от которого шел пар.

Нора взглянула на Сесилию и сказала:

– А вы его ассистентка?

Йелю стало так неловко за Сесилию, что он чуть не ответил сам, но это бы только усугубило ситуацию. Так что он принялся разливать всем чай, пока Сесилия объясняла свою роль и под конец сказала:

– Думаю, я могла бы дать вам более развернутые сведения о возможностях отложенного пожертвования.

– Дэбра, – сказала Нора, – не будешь ли так добра выйти встретить Стэнли? Он всегда проскакивает поворот, и ему приходится возвращаться.

Дэбра набросила пальто поверх мешковатого свитера. Она была почти хорошенькой, в своей неряшливой манере, и слишком молодой, чтобы выглядеть такой уставшей. Она, вероятно, была ровесницей Йеля, чуть за тридцать, но в ней сохранилось очарование хмурого подростка.

Как только Дэбра вышла, Нора нагнулась к ним.

– Должна сказать вам, моей внучке это не по нраву. Она себе надумала, что, если мы возьмем и продадим картины, ей никогда не придется работать. Ума не приложу, когда она успела так избаловаться. А сейчас мой сын – ее отец – завел новую жену, моложе Дэбры, и у них уже два малыша, тоже донельзя избалованных. Не по нутру мне думать, что проблема в моем сыне, но получается, он общий фактор?

В ее голосе появилась одышка, словно она выжимала слова из тюбика.

Йеля интересовал миллион тем – семья Норы, финансовое положение, сами картины, их подлинность, вменяемость Норы – но он приехал не затем, чтобы досаждать ей.

– Я принес пару буклетов из галереи, – сказал он.

И развернул один на кофейном столике.

– Ох, милый, – сказала Нора, – у меня, кажется, нет очков для чтения. Ты бы сам мне рассказал. Студенты к вам ходят? На примете у них ваша галерея?

– Более того, – сказал Йель, – у нас бывают и аспиранты, и специалисты по искусству имеют возможности…

Но тут донеслись голоса с крыльца. Йель и Сесилия встали, чтобы поприветствовать адвоката. Стэнли был высоким, седовласым человеком с лицом диктора новостей и кустистыми бровями.

– Дражайшая моя! – сказал он Норе.

У него был звучный голос. Легко можно было представить, как он сообщает слушателям, что акции падают или что на Синайском полуострове погибли пятнадцать человек.

Йель заранее напрягся, когда их представили друг другу, и не зря. Стэнли хлопнул его по спине и сказал:

– Серьезно! Ты там был? Это что-то: Йель в Йеле[33]. Или ты из Гарварда? Йель идет в Гарвард!

– Мичиганский университет, – сказал Йель.

– Должно быть, разочаровал родителей!

– Это потомственное имя.

Вообще-то, Йеля назвали в честь тети Яэль[34], и ему было лет шесть, когда он усвоил, что лучше никому не говорить об этом.

Следующим делом Стэнли повернулся к Сесилии, театрально смерив ее взглядом с головы до ног, и Сесилия проворно вступила в разговор, пока он не отвесил ей какой-нибудь комплимент.

– Сесилия Пирс, начальница отдела отложенных пожертвований при Северо-Западном университете. Мы рады, что вы смогли приехать.

Стэнли, как они узнали, проживал в Стерджен-Бэй и был давним другом семьи. Когда он взял чашку, она показалась наперстком в его большой руке. Узнав, что он специализируется по завещаниям, Сесилия сникла. Йель понимал, что единственное, на что она еще могла надеяться, так это на то, что они будут иметь дело с адвокатом по делам о разводе или с каким-нибудь стервятником[35].

Но, едва они снова уселись, Стэнли разбил вдребезги эту последнюю надежду Сесилии, но все еще не Йеля.

– Наша мисс Нора, – сказал он, – творит bono pro bono[36].

– Стэнли! – Нора вспыхнула, польщенная.

Йель почувствовал, что скользнул вниз к середине дивана, когда Сесилия перестала держаться за свой подлокотник, признав поражение.

– Я бы хотел поговорить о предметах искусства, – сказал Йель.

Дэбра опередила свою бабушку, сказав:

– Прежде всего, здесь у нас ничего нет. Все в банковском сейфе.

– Это хорошо. Очень умно.

– И она не хочет проводить оценку.

В ее голосе слышался гнев. Ну еще бы. Бабушка, предпочитающая услуги бесплатного юриста, вряд ли оставит в наследство что-то кроме безделушек и, может быть, этого домика. И при этом от Дэбры, предположительно, уплывет целое состояние в виде произведений искусства.

– Окей. И проверка подлинности также не проводилась?

– Мне не нужна никакая проверка! – сказала Нора. – Я получила их от самих художников. Я дважды жила в Париже, не помню, указала ли я это в письме, с 1912-го по 1914-й – я была тогда совсем подростком – и потом еще после войны, до 1925-го. Войнушку я пересидела, – она хохотнула. – И, представьте себе, я училась в художественном институте и была хорошенькой, и мне не составляло таких уж трудов бывать у этих художников. После войны я стала им позировать, втайне от родителей – для них это был бы скандал, на это смотрели как на проституцию – и большинство этих картин я получила в оплату за свою работу. Есть еще несколько других, которые я не указала в письме, несколько работ, они могут ничего не стоить. Плюс еще множество тех, что я раздала за все эти годы. Например, кто-то из художников умирал, и я отсылала эскиз его вдове, такого рода вещи, – она сделала паузу и перевела дыхание. – Они не все были гениями, и мне не приходилось выбирать, что взять. Но кое-кто уже тогда сделал себе имя. О, я была их настоящей поклонницей! Так вот, они все подписаны, почти все. Это было мое условие. А они не всегда хотели ставить подпись, особенно на быстрых эскизах. Но такова была моя цена.

Йель был как минимум заинтригован. Нора могла служить фасадом хитрой аферы (и не такое случалось) или просто бредила, но она не была жертвой аферистов. Множество подобных случаев развивались следующим образом: ты сидел и ждал, пока какой-нибудь миллионер выяснит, что де Кирико, которым он хвастал годами, – всего лишь дешевая подделка.

– Они застрахованы? – спросил он.

– На чисто условную сумму, – встряла Дэбра.

Она сидела со своей чашкой и не пила, буравя взглядом кофейный столик.

– Но разве вы не можете провести оценку сами? – сказала Нора. – В музее? – и вдруг добавила: – Боже правый, только посмотрите!

За окнами начался ливень.

Йель сказал мягко:

– Если бы музеям было позволено самим проводить оценку своих экспонатов, в каждом была бы сотня Пикассо. Но послушайте, если мы получим основание верить, что эти произведения соответствуют вашим словам, мы могли бы оказать финансовую поддержку с оценкой. Мы не можем оплатить ее напрямую, но мы могли бы постараться найти другого донатора, который смог бы сделать это.

Он не был уверен в надежности такого варианта, но в данных обстоятельствах это было лучшее, что он мог предложить.

– Если эти произведения соответствуют моим словам! – Нора странно посмотрела на него.

– Я не сомневаюсь в ваших словах, – он взглянул на лица Дэбры и Стэнли и убедился, что они серьезны и не пытаются подыгрывать старушке. – Я стараюсь сдерживать восторг, потому что это будет невероятный дар, не только для университета, но и для всего художественного мира – и я не хочу, чтобы у меня тут случился инфаркт.

Это было правдой.

Сесилия что-то сказала, но Йель ушел в свои мысли, пытаясь понять, не это ли соображение вело его по жизни – страх разбить свое сердце. Или, скорее, необходимость защищать то, что еще осталось от него и убывало с каждым расставанием, каждой неудачей, каждой смертью, с каждым днем на этой земле. Не поэтому ли, как, наверное, сказал бы какой-нибудь психотерапевт, он выбрал Чарли, предпочтя его всем мужчинам Чикаго? Йель мог разбить сердце Чарли – он делал это почти ежедневно – но Чарли, при всем его собственничестве, никогда бы не разбил сердце Йелю.

Ливень, казалось, собирался разнести дом на кусочки.

– Давайте предположим, – сказал Стэнли, – у нас все получится. Вы можете гарантировать, что эти произведения будут выставляться достойным образом? Вы не передумаете и не продадите их?

Йель заверил его, что картины будут в сменной экспозиции. И если они сумеют расширить пространство, картины смогут попасть в постоянную экспозицию.

– И вот еще что, – произнесла Нора, подавшись вперед и взглянув в глаза Йелю, словно собиралась сказать ему самое главное. – Я не хотела бы, чтобы вы выбрали любимчиков. Я хочу, чтобы выставлялась вся коллекция.

– Это не совсем от меня…

– Среди них есть пара неизвестных вещей, и особенно одна, Ранко Новака. Его работа меня покорила по личным мотивам. Это хорошая работа, не подумайте, что она ужасна, но у него нет имени. Я не хочу, чтобы вы выставляли Сутина, а Ранко убрали в запасник, – она наставила на него палец. – Тебе знаком Фудзита?

Йель честно кивнул. Он знал об искусстве намного больше среднего финансиста – ценный кадр. Он даже придумал шутку про себя и много раз ее рассказывал, о том, что ему надо было сказать отцу хотя бы одну правду – либо о том, что он гей, либо о том, что он решил изучать искусство, и он признался, что гей, потому что это казалось меньшим из зол. В действительности, когда Йель ехал домой на зимние каникулы на втором курсе, он всю дорогу думал о том, как скажет отцу, что переводится из финансов на историю искусства – и в первый же вечер к ним домой позвонил его дружок и принял отца, взявшего трубку, за Йеля («Я по тебе скучаю, малыш», и отец сказал: «Это как это?», на что Марк в своей манере просветил его), так что каникулы прошли в состоянии холодной войны – они с отцом избегали друг друга, заглядывая на кухню по очереди, доедая друг за другом спагетти. Йель планировал рассказать отцу об одном профессоре, с которым он собирался провести независимое исследование следующей осенью, о том, что финансы его совсем не увлекают, о том, как, получив ученую степень, он сможет преподавать, или писать книги, или реставрировать живопись, а может, даже работать в аукционном доме. Он планировал объяснить, что это «Св. Иероним» Караваджо вызвал у него волну мурашек по рукам, и весь остальной мир куда-то отодвинулся – больше всего его поразил, как ни странно, свет Караваджо, а не его знаменитые тени. Но Марк все испортил; у Йеля не хватило духу выложить отцу еще и это. Твой сын не просто гей, он к тому же влюблен в искусство. Он вернулся в школу в январе и солгал в учебной части, что вдруг передумал. Но между занятиями по финансам он слушал курс за курсом по искусству, сидя на задних рядах лекционных залов, освещаемых только слайдами Мане, или Гойи, или Хоакина Сорольи.

– Я в восторге, что ты его знаешь, потому что ни Стэнли, ни Дэбра о нем понятия не имеют. В тот же миг, как Фиона сказала о тебе, я поняла, что тому быть. Я навещала Нико, ты понимаешь. Я видела его соседей и этих мальчишек, и не могу тебе сказать, как это мне напомнило всех моих парижских друзей – мы там были чужаками. Отщепенцами.

Йель подумал, поняла ли что-нибудь Сесилия. Он сидел неподвижно и не смотрел на нее.

– Я не говорю, что Нико с друзьями – это Париж, не пойми меня неправильно, но все эти ребята, стекающиеся туда отовсюду, это все то же! Мы никогда не думали, что это какое-то движение, когда я была молода, но сейчас об этом говорят как об Эколь де Пари[37], а на самом деле имеют в виду весь этот сброд, который принесло туда в одно и то же время. Все, родившиеся в каком-нибудь богом забытом местечке, вдруг словно попали в рай.

Йель воспользовался тем, что она закончила фразу, чтобы сменить тему.

– Я бы с радостью взглянул на эти картины.

– Ох, – Нора театрально вздохнула. – Тут Дэбра напортачила, верно? Мы собирались поехать в банк с ее «Полароидом», но в нем чего-то не хватало.

– Вот что бывает, – сказала Дэбра, – когда все сувенирные магазины закрывают на зиму. У меня была пленка, но кончились батарейки для вспышки.

– Я мог бы найти в Стерджен-Бэй, – сказал Стэнли, и Дэбра не выразила восторга.

– Вот что мы сделаем, – сказала Нора. – Я пришлю вам почтой несколько полароидных фотографий. Знаю, по фотографии мало что скажешь, но вы составите представление.

Поскольку никто из них не предложил отправиться в банк под дождем, Йель решил тоже промолчать. Ему не хотелось, чтобы Дэбра и Стэнли решили, что он слишком давит, и настроили Нору против него. Его целью было заручиться ее доверием, а не потрогать эти картины.

– Я в ответ пришлю вам фотографии галереи, – сказал Йель. – И позвольте я еще раз назову свой адрес, чтобы посылка попала прямо ко мне, – он взглянул на Сесилию, но она уже давно не участвовала в происходящем, и вручил свои визитки Норе и Стэнли. – Там мой личный номер.

Они оставили Стэнли образцы заявлений для пожертвования и завещания движимого имущества и вышли под дождь без зонтов. Сесилия прикрывала голову папкой, пока они бежали к машине; похоже, она не волновалась, что папка промокнет. Дэбра, смотревшая на них с крыльца, не помахала на прощание.

– Она определенно без ума от тебя, – сказала Сесилия.

Она пыталась включить дворники.

– С этим можно работать.

Ему не хотелось объяснять ей про Нико, про то, что отношение Норы к нему никак не связано с галереей.

– Просто катастрофа.

Дворники дернулись, послав каскады воды по краям ветрового стекла.

– В самом деле?

– Скажи, что ты просто ей подыгрывал.

– Я не уверен.

– Что-то в этой женщине или в этом доме дает тебе основание думать, что ее Модильяни настоящий?

– То есть… вообще-то, да. Я изменил первое мнение. Думаю, вероятность вполне неплохая.

– Что ж. Удачи тебе. Если сумеешь обойти эту внучку. И ее отца, если уж на то пошло. Когда завещания составляют так поздно, их всегда оспаривают. «О, она была в маразме! Адвокат воспользовался случаем!» Но удачи тебе.

Когда Сесилия выехала на местную дорогу ZZ, Йель осознал, что она не умела проигрывать. Вероятно, это и помогало ей добиваться успеха в работе – ее захватывали амбиции, как и Чарли. И Йель восхищался этим качеством в людях. С Чарли его познакомил Нико, в баре, и когда Чарли отвернулся, чтобы поприветствовать кого-то, Нико прошептал: «Он станет первым голубым мэром. Через двадцать лет». Чарли мастерски организовывал людей, зажигал в них огонь, добиваясь, чтобы его газету читали – и все потому, что он чрезвычайно тяжело переживал потери. Когда случалась неудача, он не спал до пяти утра, названивал людям и царапал что-то в блокнотах, пока не вырабатывал новый план действий. Принять это было трудно, но Йель уже не мог представить свою жизнь без жужжания будильника Чарли в самом ее центре.

– Мне хотелось взять ножницы, – сказала Сесилия, – и подровнять брови этому мужику. Адвокату.

Для такого сильного дождя она ехала слишком быстро. Йель, вместо того чтобы попросить ее сбавить скорость, сказал:

– Умираю с голоду.

Это была правда; часы уже показывали три, а они ничего не ели после перекуса на бензозаправке.

Они остановились в ресторане, предлагавшем пятничную жареную рыбу и комнаты наверху. Войдя, они увидели на столах скатерти вразнобой и длинную деревянную барную стойку.

– После еды мы снова тронемся в путь, – сказала Сесилия, – или будем заливать неудачу алкоголем?

Йелю даже не пришлось задумываться.

– Уверен, у них есть номера.

Завтра они смогут вернуться домой при ясной погоде.

Сесилия села за стойку и заказала мартини; Йель выбрал пиво и сказал, что отойдет на минутку. В холле не было таксофонов, но владелец заведения разрешил ему воспользоваться внутренним телефоном.

Чарли взял трубку после десятого гудка.

– Мы остаемся на ночь, – сказал Йель.

– Где ты, еще раз? – спросил Чарли.

– Висконсин. На косе.

– С кем ты там?

– Господи, Чарли. С женщиной, похожей на старшую сестру принцессы Дианы.

– Окей, – сказал Чарли. – Я по тебе скучаю. Ты последнее время то и дело испаряешься.

– Очень остроумно.

– Слушай, я собираюсь вечером в «Найлс».

Йель уже давно перестал вникать, в какие протесты вписывается Чарли, но этот вроде был из-за бара, который постоянно атаковала полиция. Йель сразу сказал Чарли, когда они только сошлись, что он не будет участвовать в чем-то подобном; его нервная система была достаточно хрупкой и без угрозы быть отделанным дубинкой или надышаться слезоточивого газа.

– Береги себя, – сказал он.

– Я буду неотразим со сломанным носом. Признай это.

Он вернулся в бар, где бармен рассказывал Сесилии, как здесь бывал Аль Капоне, как гангстеры перегоняли по замерзшему озеру из Канады машины, груженные алкоголем. Сесилия допила свой мартини, и бармен хохотнул.

– Я умею их делать, – сказал он. – Теперь у меня еще вишневый в ассортименте, называю его «Округ Дор, фирменный». Не желаете попробовать?

Она желала.

Они так засиделись, что зал стал потихоньку заполняться публикой. Семьями, и фермерами, и припозднившимися отпускниками. Сесилия напилась и ковыряла заказанный мясной пирог, говоря, что он слишком жирный. Йель предложил ей своей рыбы с картошкой фри, но она отказалась. Когда она заказала себе третий мартини, Йель неодобрительно попросил еще хлеба.

– Я не хочу хлеба, – сказала она. – Что мне нужно, это авокадо с каким-нибудь домашним сыром. Это диетическая пища. Ты когда-нибудь ел авокадо?

– Да.

– Ну конечно. То есть, ни на что не намекаю.

– Не в курсе, на что это может намекать.

Он огляделся, но никто их не слушал.

– Ну, ты понимаешь, – сказала она. – Вы, ребята, более продвинуты. Подожди: прадвинуты или продвинуты? Продвинуты. Но послушай, – она положила два пальца ему на бедро, рядом со складкой штанов, отмечавшей промежность, – что я хочу знать, неужели вы больше совсем не оттягиваетесь?

Йель растерялся. Бармен, проходивший мимо, подмигнул ему. Похоже, они составляли вполне достоверную пару, пусть даже Сесилия была старше на несколько лет. Амбициозная карьеристка и ее молодой еврейский дружок. Йель сказал шепотом, надеясь на ее понимание:

– Ты обо мне лично или о геях вообще?

– Видишь? Ты сам признался, ты гей!

Не слишком громко, слава богу. Руку она не убрала; но, может, в этом не было ничего сексуального.

– Да.

– Но, о чем это я хотела… я говорила, что геи – то есть извини, что обобщаю, но я так думала, и я оказалась права – что геи лучше всех умели веселиться. Я вам завидовала. А теперь вы все такие серьезные и сидите по домам, из-за этой дурацкой болезни. Однажды меня пригласили на Бэтон-шоу. «Бэтон-клуб»[38]? Ну, знаешь. И это было потрясающе.

Их по-прежнему никто не слушал. У окна истерила маленькая девочка, бросив на пол сырный тост.

– Я бы сказал, – ответил Йель, – у нас было лет десять, когда мы действительно веселились. Слушай, если ты знаешь тех, кто сбавляет обороты, я рад. Таких немного.

Сесилия надавила пальцами сильнее и подалась к нему. Он беспокоился, что она сейчас свалится со стула.

– Но разве тебе не хочется повеселиться?

Он аккуратно убрал ее руку и положил ей на колени.

– Думаю, мы по-разному представляем себе веселье.

Это, похоже, задело ее, но она быстро пришла в себя.

– Что я хочу сказать, – прошептала она, – это что у меня К-О-К-С в сумочке.

Она указала на бледно-желтую сумку под барным стулом.

– Что у тебя?

Возможно, он неправильно расслышал. Она даже не поняла шутку про бонг.

– К-О-К-А-И-Н. Когда поднимемся наверх, можем подурачиться.

У Йеля пронеслось в голове множество мыслей, и главная из них – что утром Сесилия будет в ужасе от своего поведения. Ему было так неловко за нее, что хотелось согласиться и занюхнуть дорожку прямо здесь, на стойке бара. Но в последнее время его сердце выдерживало не больше одной чашки кофе в день. А траву он не курил наверно год.

Он посмотрел на нее самым добрым взглядом, на какой только был способен, и сказал:

– Мы закажем тебе большой стакан воды, и ты съешь немного хлеба. Спать можешь допоздна, а когда будешь готова, я поведу машину до самого Чикаго.

– О, ты думаешь, я напилась.

– Да.

– Да я в порядке.

Он пододвинул к ней хлеб и воду.

Сесилия могла потом припомнить ему это, попытаться подставить его с будущими завещательными дарами галереи, но это было маловероятно – теперь и у него был на нее компромат. Он не собирался шантажировать ее, ничего подобного, но это могло выровнять их весовую категорию.

– Когда проснешься, – сказал он, – не волнуйся на этот счет. Поездка была хорошей, верно?

– Еще бы, – сказала она. – Для тебя.

Утром Йель заказал оладьи и кофе. Прошлым вечером, провожая Сесилию до комнаты, он оставил записку, на случай если она не вспомнит их план, он положил листок на комод: «Я буду внизу, спускайся, когда будешь готова».

Он читал «Адвоката округа Дор» и «Трибуну», и в последней нашел две статьи, о которых стоило сказать Чарли: в одной обсуждалось, не отменить ли Счастливый час,[39] вторая была редакционной статьей о ничтожных тратах Конгресса на СПИД. Уже то, что люди говорили об этом, что «Трибуна» уделяла этому внимание, казалось маленьким чудом. Чарли был прав; он сказал, что им требовалось одно – смерть знаменитости. И вот, пожалуйста, жертвой СПИДа пал Рок Хадсон[40], не посмевший признаться в своей ориентации даже на смертном ложе, и не прошло пяти лет после начала эпидемии, как появился хоть какой-то отклик в СМИ. Но этого было мало. Чарли как-то поклялся, что, если Рейган в кои-то веки снизойдет до речи о СПИДе, он пожертвует пять долларов республиканцам. («А в сопроводительной записке, – сказал Чарли, – напишу: „Я облизал конверт своим большим гейским языком”».) Но теперь хотя бы Йель слышал какие-то разговоры в надземке. Он слышал, как два подростка шутили на запретную тему в холле отеля, где он встречался с донатором. («Как сделать фрукт овощем?»[41]) Он слышал, как одна женщина спрашивала другую, не опасно ли ей и дальше стричься у голубого парикмахера. Нелепо, конечно, но это было лучше ощущения, словно ты живешь в какой-то параллельной вселенной, где никто не слышит твоего крика о помощи. Теперь же люди как будто слышали, просто им было все равно. Но разве это не прогресс?

Сесилия показалась в 10:30, одетая в отглаженные слаксы и свитер, с макияжем и уложенными волосами.

– Погода намного лучше! – сказала она.

– Ты в порядке?

– Я отлично! Представь себе, даже без похмелья. На самом деле я не так уж напилась. Мило, что ты обо мне беспокоился.

Он вел машину, а Сесилия сидела, приложив голову к окошку с пассажирской стороны. Он старался объезжать выбоины, поворачивать плавно. Они почти не разговаривали, не считая обсуждения стратегии на случай, если картины окажутся подлинными. Йель возьмет на себя Нору и ее семью, пока не придет время оформлять завещательный дар, и тогда, если будет нужно, к нему подключится Сесилия.

Йель взглянул на желтую сумку в ногах Сесилии, в которой, как он знал, лежал пакетик кокаина – если только она не приняла его этим утром, что было по ней не заметно. Если их остановит полиция и машину обыщут, их обоих арестуют. При мысли об этом он даже сбавил скорость.

Он сунул руку в карман блейзера, вытащил горсть «M&M’s» и предложил Сесилии. Она взяла одно драже.

– Ты был знаком с ее племянником, – сказала она.

– Внучатым племянником. Он был моим первым настоящим другом в городе.

– Надеюсь, – сказала она, – это не замутняет твое восприятие.

2015

Фиона не отдавала себе отчета, что у нее в голове уже сложился некий образ частного детектива, пока они с Сержем не оказались с ним лицом к лицу, за круглым столиком в «Café Bonaparte». Глядя на этого миниатюрного тихого человека, она осознала, что рисовала себе неловкого типа в плаще, потливого жандарма в отставке, который в конце концов оказался бы гением. Но Арно («Можете звать меня Арнольд», – предложил он на безупречном британском английском, словно считал ее неспособной произнести простой звук «O») был словно свежезаточенный карандаш – на маленьком смуглом лице выделялся острый нос. Не то чтобы она хотела себе киношного детектива. Это был не киношный случай. Если Клэр действительно в Париже, найти ее не должно составить труда. Другое дело – уговорить ее на встречу.

Арно взял чек, который она протянула ему, и убрал в нагрудный карман. Он склонился над своим фруктовым салатом и быстро задавал вопрос за вопросом, пока ел.

– Как ее французский? Вашей дочери?

Фиона взглянула на свой сырный омлет; она перед этим была так голодна, но теперь не могла заставить себя взять в рот еду.

– Она учила его в старшей школе.

– Лисэ[42], – пояснил Серж.

Серж, который привез сюда Фиону (она сидела на мотоцикле, обхватив его за талию и закрыв глаза), решил остаться и заказал эспрессо, и теперь, похоже, чувствовал потребность оправдать свое присутствие.

Когда Клэр была в шестом классе, Фиона попробовала применить к ней тот же довод, что когда-то испытала на себе: «Ты ведь немного кубинка, сама знаешь. Не думаешь, что испанский…» А Клэр сказала: «Но я и француженка. А еще моя ДНК на девяносто девять процентов совпадает с мышиной. Мне что теперь, учиться пищать?»

Теперь же Фиона сказала:

– Но я не знаю, давно ли она здесь. Возможно, три года.

– Три года – это когда она ушла из секты?

– Да, – сказала Фиона, – но…

Она не знала, что еще сказать. Что-то о том, что из секты никогда нельзя по-настоящему уйти. О том, что сперва была просто эта секта, а потом возникла личная секта Клэр – ее поклонение Курту Пирсу. Один лидер и одна последовательница.

– И вы полагаете, она сейчас в Париже.

– Ну…

И неожиданно она не смогла вспомнить, почему она была так уверена, что видео было снято в Париже. Была ли на заднем фоне Эйфелева башня? Нет, но это видео было о Париже. Как же она устала. Стоило ей повернуть голову, и зрение размывалось.

– Вы смотрели видео? – спросила она.

Она послала ему ссылку, когда они первый раз списались на этой неделе.

Он кивнул, достал тонкий ноутбук из сумки у себя в ногах, открыл его одним плавным движением и запустил видео. То, что во французском кафе был вай-фай, показалось Фионе неправильным. В ее сознании Париж застыл в 1920-х. Это всегда был Париж тети Норы, сплошь роковая любовь и туберкулезные художники.

– Метка на третьей минуте, – сказала она.

Десять дней назад соседка Клэр по колледжу, Лина, прислала ей ссылку на ролик с Ютьюба со словами: «Кто-то прислал мне это, спрашивая, не Клэр ли там, на третьей минуте. Я не уверена – думаешь, правда?» Но тупой компьютер Фионы не мог промотать видео, так что ей пришлось сидеть и смотреть все эти минуты «полезных советов любителям семейного отдыха» для туристов зажиточного среднего класса, собирающихся вытащить детей во Францию. Карусели, горячий шоколад в ресторане «Анджелина», лодочки на пруду в Жардэн-дю-Люксамбур[43]. А затем возникла стриженая под мальчика ведущая и стала пятиться по мосту, рассказывая о художниках, «запечатлевающих этот вид, чтобы вы могли взять его домой». И там, позади ведущей – теперь на экране Арно – сидела женщина на складной табуретке, щурясь на маленький холст, неловко касаясь его кисточкой, словно по указке. Была ли она похожа на Клэр? Да. Но чуть полнее, а ее волосы были схвачены стильным платком. «Как знать, – воскликнула ведущая, – и может даже в сопровождении своих enfants!» Эти слова относились к девочке, совсем еще крохе, которая возилась с какой-то маленькой красной игрушкой у ног женщины.

– Это она? – спросил Арно и коснулся лица Клэр на экране.

– Да.

Не следовало говорить, что она почти уверена, как и то, что ей снились кошмары с женщинами на мостах – они оборачивались, показывая ей разложившиеся лица, морды животных, просто чужие лица. Если он собирался искать ее, Фиона хотела, чтобы он верил, что может найти ее.

– Платок не похож на хиджаб.

– Да, но эта секта была не такой.

– Я знаю этот мост, – сказал он.

– Это Пон-дез-Ар[44]?

– Что? Нет, нет. Пон-де-Ляршевеше[45]. Прямо возле Нотр-Дама. Видите, едут машины? На Пон-дез-Ар машин нет.

Фиона едва сдерживалась, чтобы не вскочить, оседлать мотоцикл Сержа и стремглав помчаться туда.

– Обычно художники не сидят на этом мосту. Я подозреваю, – он взглянул на Сержа, как бы ища поддержки, – что ее попросили сесть туда для съемок.

– Но она могла жить неподалеку, – сказала Фиона. – Или киношники могли знать ее!

Арно кивнул с мрачным видом.

– Маленькая американская продакшен-компания из Сиэтла. Может, она там живет? Может, она работает в съемочной группе, и они попросили ее попозировать на мосту.

И хотя такая вероятность была – Клэр любила киносъемки – Фиона решила оставить ее на потом.

– Гораздо вероятней, – сказала она, – что она рисует, чем снимает фильмы. Ее секта – они отрицали технический прогресс. В общем, я не знаю.

– Но она ушла из секты.

Арно закрыл ноутбук и взял вилку, так что Фиона почувствовала, что от нее ожидают подробного рассказа обо всем, что она обозначила в переписке лишь в общих чертах.

– На самом деле, я сама познакомила ее с этим парнем, – сказала она, – Куртом. Он старше, можно сказать, друг семьи. Сейчас ему должен быть сорок один.

– У меня есть фотографии, – сказал Арно, поднося клубнику ко рту.

– Я не хотела, чтобы так получилось, просто она проводила лето в Колорадо, работала официанткой и путешествовала по окрестностям, а он жил там. Это было в две тысячи одиннадцатом, сразу после ее первого года в колледже. И не успела я глазом моргнуть, как она уже влюбилась, и вот она уже не хочет возвращаться к учебе осенью, хочет остаться в Болдере и работать на каком-то ранчо. А потом от нее никаких писем, нет и нет, и телефона там нет, и интернета, только почтовый адрес, и в итоге я сама ей пишу и говорю, что собираюсь в гости, а она говорит, мне нельзя. Вот тогда я запаниковала.

Это был далеко не первый раз, когда Клэр отстранялась от нее. Однажды, еще в старших классах школы, дочь целый семестр не разговаривала ни с ней, ни с отцом. И был еще случай – Фиона и Дэмиан тогда первый раз разошлись, Клэр было девять – когда она убежала в церковь на той же улице. До этого Клэр в жизни не заходила в церковь, не считая одной свадьбы, но Фиона всегда говорила ей, что, если когда-нибудь она попадет в неприятности и ей понадобится помощь, можно пойти в церковь и попросить. Но когда Клэр пропала, Фиона совсем забыла об этом.

Когда наконец ей позвонил секретарь Епископальной церкви, Клэр отсутствовала уже пять часов, и Фиона с Дэмианом прочесывали улицы в патрульной машине. Это была неделя после теракта одиннадцатого сентября, и люди все еще смотрели с тревогой на полицейские машины. Но, как ни странно, Фионе становилось легче при мысли, что ее личная проблема вписывалась во всеобщую трагедию. Они нашли Клэр в здании при церкви, она пила шоколадное молоко в компании двух женщин, окинувших Фиону с Дэмианом злобным взглядом. Что такого Клэр наговорила этим женщинам о них, о разводе, Фиона так и не узнала. Она сунула им двадцатку, схватила Клэр за руку и вывела на улицу, а полисмен с Дэмианом остались, чтобы выяснить детали.

Только уложив Клэр в постель той ночью, Фиона присела на диван, на котором раньше спал Дэмиан, и сказала, взглянув на него: «Как по-твоему, почему она убежала?» Она старалась говорить спокойно, но у нее уже был ответ.

Он хохотнул и сказал: «Может, это наследственное. То есть почему ты и твой брат убежали?»

«Я ушла из дома, – сказала она, – когда мне было восемнадцать. А Нико выгнали, и не смей больше вспоминать о нем».

Дэмиан поднял руки, как бы сдаваясь или извиняясь.

«И мои родители, – сказала она, – моя мама показала альбом с рисунками брата священнику. Это было… Окей, я не буду говорить с тобой об этом. Как думаешь, Дэмиан, может, она услышала, что ты наговорил мне?»

И Дэмиан опустил взгляд на ковер, потому что все несомненно упиралось в тот разговор. Прошлым вечером он привез Клэр и остался поговорить – на самом деле, поругаться – и Клэр еще не спала, когда он кричал на Фиону, чего почти никогда не делал. Он возмущался, что она изменяла ему с разведенным мужчиной, но главное, что у этого мужчины было двое детей, и что Фиона тем летом провела с ними выходные в Мичигане. Мало того, что она обманывала его, но она, похоже, решила найти замену всей их семье.

«Я поговорю с ней», – сказал Дэмиан.

И – ужасная глупость – она позволила ему пойти к Клэр одному. Может, она решила, что только он мог забрать свои слова назад. Но она должна была пойти к дочери сама. Почему она не сделала этого?

Фиона не стала выкладывать всего этого Арно, но рассказала ему о своей поездке в Болдер в 2011 году. Стояла зима, Клэр уже несколько месяцев не возвращалась к учебе, и Фиона, оглядываясь на то время, ругала себя, что тянула так долго. Но тогда это казалось ей правильным – дать Клэр почувствовать себя свободной. Дэмиан в то время жил в Портленде, и она разговаривала с ним, только когда возникали проблемы с Клэр. В тот раз они дошли до разговора только в январе – о том, что никто из них давно не видел от дочери ни строчки, что Клэр обналичила чек, который Дэмиан со своей новой женой послали ей на Рождество, но не написала ему ни слова благодарности. Переживая в одиночку, Фиона могла утешать себя, что Клэр просто такая, что надо дать ей время и она сама поймет, что без учебы никуда. Но, слушая, как Дэмиан, который никогда не был склонен к панике, говорит, что ему это не нравится, что здесь что-то не так, она вдруг ощутила, что здесь действительно что-то не так. Фиона вылетела на следующей неделе. Она арендовала машину в Денвере и выехала из Болдера, ориентируясь по GPS.

Очевидно, она заехала не туда. Это было не ранчо. Узкая, ухабистая дорога, шедшая зигзагами через лес, привела ее в какой-то зачуханный палаточный лагерь: вагончики и хижины вокруг обветшалого желтого дома, и никакого озера или другой природной достопримечательности, которая могла бы объяснить стечение такого количества людей.

Фионе захотелось уехать, изучить этот район по хорошей карте, выяснить, где на самом деле находится это ранчо, но она не могла уехать, не постучав в дверь, не убедившись, что ее дочь не держат здесь насильно. Она позвонила Дэмиану, чтобы иметь свидетеля на случай, если произойдет что-то ужасное, и – с ним на линии, прижав телефон к груди – приблизилась к двери.

– Мужчина, открывший дверь, – рассказывала она теперь Арно, – он выглядел, как у них принято. Я тогда не знала этого. Борода, длинные волосы, деревянные башмаки. Они во многом похожи на хиппи, особенно мужчины, – Фиона отметила, что мужчины смотрелись лучше бедных женщин, ходивших в длинных платьях с рукавами и без макияжа. – Так что, когда выяснилось, что Клэр там, когда они подозвали ее к двери, я так и подумала, что это коммуна хиппи. Полагаю, таких коммун сейчас уже нет.

Она рассказала Арно, как Клэр при виде ее попятилась, потом подошла и обняла ее так, как обнимают своего бывшего при случайной встрече – и когда у обоих уже новые партнеры. Дэмиан все еще был на связи, но Фиона не могла остановиться и рассказать ему обо всем. Клэр схватила пальто и вышла поговорить с ней на дороге, и вскоре к ней подошел Курт и стоял рядом, как телохранитель.

– Он казался таким собственником, – сказала она, – держал руку у нее на спине.

Как Фиона могла забыть, какой он высокий? Она поразилась этому, когда первый раз увидела его подростком, возвышавшимся над своей матерью. В нем, наверное, было шесть с половиной футов[46], а теперь у него появилось брюшко. Лицо его загорело и обветрилось, а светлые волосы рассыпались по плечам.

– Они не стали врать о том, что это за место. Они сказали, это особое сообщество, под названием «Совместная осанна», так что… ну, сразу понятно, это не просто экологическая ферма, да?

Фиона не помнила подробно тот разговор. Она была смущена и расстроена, и, хотя она расспрашивала их о людях, с которыми они живут, больше чем их ответы, ее волновало, как Клэр держится: ее тупой взгляд и дергавшаяся ступня. Она помнила, как сказала, запинаясь: «В Чикаго тоже есть разные церкви». И Курт ответил, качая головой: «Современная христианская церковь – это Вавилонская блудница».

Клэр не ушла с ней, даже не села в машину, чтобы пообедать в городке, не взяла телефон, чтобы поговорить с отцом, и не отходила ни на шаг от Курта Пирса.

Курт сказал: «Вообще-то, это вторжение». Спокойно, словно он был здесь единственным голосом здравого смысла.

А Клэр сказала: «Мам, мы в порядке. Ты не волновалась обо мне в колледже, а мне было там мерзко. Здесь я гораздо счастливее».

«Я волновалась о тебе в колледже. Но там я хотя бы знала, что происходит».

«Нет, не знала».

Фиона могла лишь догадываться, с чем именно Клэр наотрез не соглашалась. С крыльца большого дома на них выжидающе смотрели трое взрослых и ребенок.

Фиона понимала, что бесполезно давить на дочь, принуждать ее к чему-то.

Она сказала: «Я вернусь утром. Привезу пирожков».

«Пожалуйста, не надо».

Когда она приехала на следующий день, дорогу на подходе к лагерю преграждал завал из бревен. На завал опирался человек с хвостом до самой талии, и, когда Фиона подъехала, он покрутил в воздухе пальцем, показывая, чтобы она разворачивалась. И она послушалась его, потому что к ней уже вылетел Дэмиан и в конце концов лучше было вернуться сюда с ним.

За следующую бессонную неделю, расспрашивая людей в Болдере и прочесывая интернет, они выяснили то, что Фиона теперь рассказывала Арно: «Совместная осанна» была малым ответвлением и без того закрытой секты из Денвера, и в дочерней секте запреты были еще строже, чем в головной. Ее последователи вроде как проповедовали иудео-христианские ценности, но кроме того практиковали астрологию, вегетарианство, отрицали технический прогресс и отличались патриархальностью. Они верили, что церкви нужно вернуться к первоначальной чистоте, описанной в некоторых главах деяний апостолов, что после апостола Павла наступило моральное разложение. Они называли Иисуса «Иешуа» и не отмечали никаких праздников, кроме Пасхи. У них не было личных денег, они вели общее хозяйство за счет почти беспрерывного труда женщин и детей. Мужчины продавали мед и салатные приправы на фермерских рынках и периодически подрабатывали на стройках в городке, отдавая все заработки в общий кошелек.

Фиона и Дэмиан обратились в полицию, но не обнаружилось состава преступления. Дэмиан напомнил ей о том, что она и так знала: чем больше они будут преследовать Клэр, тем больше та будет отгораживаться от них. Они сделали еще одну попытку, на этот раз отправившись к лагерю в патрульной машине с полисменом, проникшимся их бедой – Фиона не сомневалась, что Дэмиан, как и она, вспоминал их отчаянную поездку по Чикаго за девять лет до того – и в итоге их встретил перед завалом тот же человек, что и в прошлый раз, и обрушил на копа впечатляющий поток юридической терминологии. Нет, у них не было ордера.

Фиона с Дэмианом сидели в баре аэропорта Денвера с мешками под глазами и оба плакали, потом прекращали и снова плакали. Должно быть, со стороны они походили на любовников, расстающихся в последний раз. Он был с обручальным кольцом, она – без. Фиона сказала: «Нам нужно остаться». Но у них были более продуктивные способы потратить время и деньги. Дэмиан свяжется с адвокатами. Фиона – с друзьями Клэр по школе и колледжу, даже предложит им билет на самолет за свой счет. Она найдет Сесилию Пирс и убедит ее попытаться образумить ее сына.

Арно кивал, слушая все это, но ничего не записывал. Фиона волновалась, что он спросит ее, почему она не отказалась покинуть Болдер, почему она не стала лупить кулаками в дверь хижины. Просто она не верила, что Клэр задержится в этом окружении надолго. А еще какая-то часть ее желала, чтобы дочь усвоила что-то на собственной шкуре и от кого-то, кроме нее. Единственный раз в жизни ей вдруг захотелось, чтобы Клэр приползла побитой домой, а не убегала от Фионы из дома, заявляя, что ей причинили боль. Во всяком случае, к такой версии Фиона пришла со своим психотерапевтом. Но, возможно, все было сложнее. Возможно, дело было в нежелании вести заранее проигрышные битвы. После кровавой бани ее молодости, когда умирали или уходили от нее все, кого она любила. После того, как сама ее любовь стала ядом.

Фиона писала дочери письма почти каждый день, говоря, что та всегда может вернуться домой, что никто не будет ее осуждать. Через несколько недель письма стали возвращаться к ней, нераспечатанными.

А потом, по прошествии почти года – года разговоров с полицией и адвокатами, и с людьми из групп поддержки жертв сект – Дэмиан с Фионой снова приехали в лагерь. Они взяли с собой телохранителя, нанятого в Болдере. Никакой патрульной машины, никакой полиции. Они не собирались похищать Клэр, просто хотели настоять на разговоре. Им открыла дверь женщина, покрытая экземой, и сказала, что Клэр и Курт ушли месяц назад. И она не представляла, куда; и никто не знал.

Дэмиан пошел на болдерский фермерский рынок, где был прилавок у членов «Осанны», и сказал им с беззаботным видом, что он договорился в прошлый раз об одной сделке с парнем по имени Курт. Не здесь ли сегодня Курт? Один из них сказал, что брата Курта с ними больше нет. А другой закатил глаза.

И Фиона подумала: «Что ж, по крайней мере, они отсюда выбрались. Пусть даже она по-прежнему с ним». Она подумала, что, возможно, вскоре Клэр свяжется с ней. Но напрасно. Они наняли детектива в Чикаго, и он с радостью взял их деньги, но его поиски ни к чему не привели. Они обращались в службу розыска пропавших людей, но взрослый, который просто не хочет общаться с тобой, не считается пропавшим.

Вместо того, чтобы спросить, почему Фиона ничего больше не сделала, Арно спросил:

– Это было типично для вашей дочери? Она увлекалась религией?

– Нет, – сказала Фиона. – Это самое странное. Она всегда была бунтаркой. Она бросила группу скаутов, бросила оркестр, ни с кем не встречалась дольше пары месяцев. До Курта.

– У нее есть причина избегать вас?

Фиона всадила вилку в омлет и вытащила, глядя, как между зубцов стекает сыр.

– У нас бывали разногласия, но ничего особо страшного.

Она могла бы пуститься в разъяснения об их головомойках, о том, что Клэр всегда была ближе к отцу, чем к ней, но после развода отдалилась от них обоих, о своем чувстве вины и самокопаниях, не отпускавших ее с тех пор – но все это только запутало бы детектива.

– Просто некоторые люди проблемные уже с самого рождения, – сказала она. – Горькая правда, но это так.

Она неважно себя чувствовала. Ее мучила жажда, но вода, которую ей принесли, была газированной, а она этого не выносила. Она сделала крохотный глоток, но это было хуже, чем совсем не пить.

– Этот приятель ее бьет? – спросил Серж.

И хотя вопрос был закономерный, Фионе не понравилось, что он вмешивается не в свое дело.

– Я так не думаю. Нам попадались в интернете публикации, что члены «Осанны» бьют своих детей. Для дисциплины. И я уверена, этим дело не ограничивается. Но я давно знаю Курта. С тех пор, как он был мальчишкой. Он ладит с животными, понимаете? Не думаю, что можно бить женщин и нравиться животным. Животные почуяли бы это.

Арно медленно кивнул.

– Давайте предположим, она оставила секту, когда узнала, что беременна.

Фиону это впечатлило. Они с Дэмианом пришли к такому же заключению, но только через много дней после того, как просмотрели это видео, после бессонных пьяных ночей в разных городах, после обсуждения планов действия и выстраивания теорий по телефону. За последние пятнадцать лет между ними еще не было таких хороших отношений, но какое теперь это имело значение? Периодически она слышала в телефоне голос жены Дэмиана, и тогда он говорил: «Карен думает, нам нужно попробовать то-то и то-то», но все ее советы всегда были бесполезными.

У Карен недавно обнаружили рак груди, в операбельной стадии, и ей назначили облучение на следующую неделю – поэтому, а еще потому, что Дэмиану надо было преподавать, его сейчас и не было с ней.

– А семья приятеля? – сказал Арно. – Он связывался с ними?

– Я знаю только его мать, – сказала она. – Она не особо… она не хочет иметь с ним ничего общего.

У нее была тяжесть в груди, а голову наполнял серый шум. Она почувствовала руку Сержа на своей руке и увидела омлет необычайно близко. Она упала на стол.

– Она прилетела только этим утром, – доносились слова Сержа.

– Она ничего не поела, – сказал Арно.

– Я отвезу ее домой.

– Я вас слышу, – сказала она. – Я здесь.

– Я подгоню свой мотоцикл.

– Нет! – сказала она. – Мы не закончили!

Арно сложил свою салфетку аккуратным треугольником и засунул под край тарелки.

– Нет, мы закончили. Теперь мое дело – наблюдать.

1985

Несколько недель после поминок Нико ни у кого не было желания развлекаться. Кому ни позвонишь – каждый везет еду Терренсу, или ты сам везешь еду Терренсу. Или люди болели, обычными болезнями, вроде простуды, из-за похолодания. Ребята, у которых были семьи, улетели отмечать с ними День благодарения, изображая натуралов перед племянниками и племянницами, убеждая бабушек и дедушек, что они встречаются с кем-нибудь – ничего особенного, просто приятные девушки. А когда отцы припирали их к стенке в гаражах или прихожих, заверяли, что нет, они не подхватят эту новую заразу. Чарли со своей мамой, как британцы, не отмечали этот праздник, несмотря на увещевания Йеля, что это день всех иммигрантов. Британских иммигрантов в особенности! В итоге Йель приготовил курицу Корниш для себя, Чарли и гостей – Эшера Гласса, Терренса и Фионы. Тедди и Джулиан обещали заглянуть на десерт.

Первым прибыл Эшер и, вручив каравай, который испек сам (еще теплый, обернутый полотенцем), помахал картонным желтым конвертом в сторону Йеля.

– Не давай мне совать это им до конца вечера, – сказал он. – Держи подальше от меня. Пока у меня в руке не будет кофе, окей?

Йель ничего не понял, но положил конверт на холодильник и нашел нож для хлеба. Эшер говорил с нью-йоркским акцентом, и то, как он произносил отдельные слова – кофе, к примеру – вызывало у Йеля желание повторять их за ним.

Чарли, не спрашивая, налил Эшеру джин с тоником.

– Ты действительно вышел из игры, – сказал он. – Твердо решил?

Клиника Говарда Брауна, где оба они состояли в совете директоров, наконец-то, после долгих обсуждений, решила, что в следующем месяце начнет предлагать тест HTLV–III, который врачи разработали еще весной. Эшер возразил, во всеуслышание. По словам Чарли, он всадил в стол шариковую ручку, высказывая свою точку зрения, и ручка треснула и потекла, так что, когда Эшер в итоге выкатился кубарем из комнаты, у него были синие руки.

Йель втайне много лет сходил с ума по Эшеру. Это чувство имело свои особенности: оно разгоралось в основном когда Эшер злился на что-то, когда он кричал как оглашенный. (Самой нелепой из первых влюбленностей Йеля был Кларенс Дэрроу[47], как он показан в пьесе «Пожнешь бурю», которую проходили в десятом классе. Целых две недели Йелю пришлось молчать на уроках – боялся, что его щеки покраснеют, если он станет обсуждать пьесу.) Занятно, но, когда Чарли начинал распаляться по какому-то поводу, Йелю хотелось заткнуть уши ватой. Кроме того, привлекательность Эшера вспыхивала с новой силой, когда его темные волосы лохматились, как сейчас, делая его похожим на молодого, неряшливого Марлона Брандо. Коренастей и грубее, но тем не менее.

Эшер вел юридическую практику из своей квартиры на Алдайн-стрит, и довольно быстро перешел от дел о равных жилищных правах к завещаниям и тяжбам по страховкам. С друзьями он общался исключительно в дневное время, не участвуя в скитаниях по барам. Его личная жизнь, надо заметить, была тайной, и Йель никогда не мог понять, подходил ли Эшер к сексу с той же горячностью, что проявлял в работе, или, напротив, растратив всю свою страстность в дневных битвах, он просто вызывал раз в неделю кого-нибудь из службы эскорта. В последнее время он много говорил о разнице между активизмом и правозащитой, и Йель не мог вспомнить, в пользу чего склонялся Эшер, или же он хотел, чтобы все занимались и тем, и другим. Плечи у него были точно бочки, а ресницы – длинными и темными, и Йель прилагал героические усилия, чтобы не пялиться на его губы, когда он говорил.

Голос Эшера уже начал греметь, и Йель разволновался, что его услышит Терренс, если вдруг ему уже кто-то открыл дверь внизу и впустил в прихожую.

– Слушайте. У нас у всех смертный приговор. Так? Ни вы, ни я не знаем, каков наш срок. День или пятьдесят лет. Хотите сузить диапазон? Хотите тронуться умом? Это все, что дает вам тест. То есть покажите мне препарат для чудесного излечения, и я пройду чертов тест и всем буду советовать. А так что? Хотите пополнить базу данных правительства?

– Мою позицию ты знаешь, – сказал Чарли.

– Знаю, и послушай, – руки Эшера рубили воздух, джин выплескивался из бокала, Йель оперся о раковину, глядя на эти руки, как на фейерверк. – Если ты за безопасный секс, тест тут не поможет. Половина этих ребят получают ложное чувство безопасности, а другая половина узнает, что они умирают. Они в депрессии, и что, блин, по-вашему, они делают, когда напиваются? Они не бегут в магазин резинок.

Чарли все еще прикалывался по поводу «магазина резинок», придумывая ему названия типа «Все для члена» или «Здоровый малыш», когда в дверь позвонили Терренс и Фиона. За то время, что они поднимались наверх, Эшер прокашлялся и искусно перевел свой праведный гнев на отсутствие приличной китайской еды в Чикаго. Йель стал возражать ему, что нужно лишь прогуляться в Чайна-таун и поесть куриных лапок.

Вошли Терренс с Фионой, держась за руки.

Терренс вручил Чарли бутылку вина и произнес своим максимально «белым» голосом:

– Мы с женой застряли в ужаснейшей пробке по пути из Шебойгана. Слава богу, мы подлатаем эту инфраструктуру – ну, вы знаете, просачивание благ[48] и все такое, боже, храни США.

Эти двое, пережившие утрату Нико тяжелее прочих, неплохо держались, но много ли можно сказать по внешнему виду? Светлые локоны Фионы всегда придавали ей энергичность, живость, сглаживая всякую усталость. А Терренс – он похудел, но по нему никак нельзя было сказать, что он болен, если не знать. И что хорошего принесло ему это знание? Возможно, он стал меньше пить. Возможно, он стал больше спать. Хорошо, если так.

– Тот конверт, – сказал шепотом Эшер Йелю. – Только после кофе.

Йель весь вечер был как на иголках, не в силах ни на чем сосредоточиться. Отчасти виной тому был поздний ноябрь – Йель всегда становился раздражительным, когда солнце тускнело, переходя в зимнюю спячку – и, возможно, отчасти дело было в присутствии Эшера, хотя обычно такая взбудораженность была ему приятна. Может, это объяснялось тем, что скоро появится Тедди, и это будет их первая встреча после поминок Нико, когда фантом Йеля уединился наверху с фантомом Тедди.

И вдобавок его тревожило ожидание полароидов от Норы – как только он загорелся этим проектом, все застопорилось. Он написал ей душевную записку и послал копию адвокату. Затем, как и обещал, послал отдельным письмом несколько фотографий галерейных интерьеров. В ответ – ни слова. Он накосячил – думал, что в папке с бумагами указан телефонный номер Норы, но Сесилия сказала, что она его не записывала, они общались только по переписке. В отделе информации также не знали ее номера. Он написал адвокату Норы, интересуясь, нет ли от нее новостей, намекая, что хотел бы узнать ее номер. Стэнли ответил, что не видит оснований беспокоить Нору и что она обязательно свяжется с ним. Про номер ни слова. Йель позвонил Стэнли, чей номер был указан в шапке письма, но трубку взяла секретарша и сказала, что Стэнли по возрасту частично отошел от дел и работает не каждый день и нет, она не в курсе, когда он появится, но передаст ему, что Йель звонил. Йель позвонил еще раз, и снова ответила секретарша, пообещав повторить его просьбу. Он боялся показаться напористым, боялся, что адвокат скажет Норе, что у него плохое предчувствие насчет этих ребят из Северо-Западного.

Так что, когда все принялись за главное блюдо и стали обсуждать Live Aid[49], к которому Эшер имел какие-то малопонятные претензии, Йель завел с Фионой разговор насчет Норы.

– Разве она не прелесть? – сказала Фиона. – Я хочу стать как она, когда вырасту. Она крутила романы со столькими художниками! Серьезно.

– Ты могла бы хоть сейчас выбежать на улицу и заниматься сексом с художниками.

– О, ты понимаешь, о чем я. Она вела такую жизнь, понимаешь? Она единственная из всей семьи, кто не отказался от Нико. Посылала ему чеки на пятьдесят долларов каждый месяц.

Фиона сказала, что Нико даже не нужно было признаваться ей в своей ориентации; Нора и так все понимала. Но номера ее Фиона, увы, не знала. Она виделась с ней на свадьбе родных в Висконсине в августе, и, пока они сидели, разговаривая об искусстве, о Париже, Фиона как раз рассказала ей о работе Йеля и сказала, что Норе нужно поскорее написать ему. А недавно Нора позвонила ей и сказала, как ей понравился Йель.

– Она тебя точно любит, – сказала она, – потому что это единственный раз, когда она мне звонила.

Может, отец Фионы знает ее номер? Она пообещала попробовать узнать. Но Йель понимал, что рассчитывать на нее не стоит.

За столом Терренс говорил о своей новой практике медитации, кристаллах, кассетах для снятия стресса, а Эшер смеялся, качая головой.

– Слушай, – сказал Терренс, – ты все рассуждаешь, как спасти мир. А я же стараюсь купить себе несколько дополнительных месяцев. Если мне придется есть эти чертовы кристаллы, я это сделаю.

– Могу подсказать тебе пару мест, – сказал Эшер, – куда засунуть эти кристаллы.

Фиона заехала ему по руке, довольно сильно, так что Эшер поморщился, и велела ему вести себя прилично.

Фиона единственная вызвалась помочь Йелю убрать посуду – она хотя бы подержала открытыми распашные двери, отделявшие крохотную кухню от столовой. Остальные переместились в гостиную, чтобы Терренс мог досмотреть матч «Ковбоев»[50].

Под шум воды Йель спросил, понизив голос:

– Слушай, это ты сказала Чарли, что я пошел наверх с Тедди? После поминок.

– Ой! О боже, Йель, я все хотела извиниться, – она попятилась к столу и, подтянувшись, села на него, болтая ногами. – Знаешь, как бывает, когда на пьяную голову какие-то мысли вдруг возникают, и ты в них веришь? Я напилась, а он не мог найти тебя, и я видела, как ты пошел наверх, и кто-то сказал, что видел, как наверх шел Тедди, и я стала говорить: «Йель наверху с Тедди», потому что думала, что помогу ему. Похоже, не помогла.

– Я так и подумал, – сказал Йель. – Именно так я и подумал. Тедди там вообще не было. Он ушел, когда началось слайд-шоу.

– Ох, Йель, я не хотела создавать тебе проблем. Я потом слышала, что Чарли был… о боже.

– Это неважно, – сказал он. – Это наименее важное из всего, что было в тот вечер.

Йель продолжил оттирать тарелки, а Фиона присоединилась к остальным в гостиной. Если он не перемоет посуду сейчас, пока Чарли развлекает гостей и изображает, будто понимает американский футбол, тогда Чарли сам возьмется мыть всю посуду.

Когда Йель наконец вошел в гостиную, разговор внезапно смолк.

– Что? – сказал он.

– Потом тебе скажу, – сказал Чарли.

– Нет, что?

– «Ковбои» выигрывают, – сказал Терренс.

Эшер попытался выпить из бокала, но тот был пуст.

– Просто скажите ему, – сказала Фиона.

Чарли погладил диван, закусил губу и уставился в телевизор.

– Думаю, я видел твою маму.

– Ох.

– То есть точно видел. Она была медсестрой, в… это была реклама тайленола[51]. Она что-то говорила. Не много.

– Мы не знали, что твоя мама кинозвезда, – сказал Эшер.

У Йеля зашумело в голове.

– Она не звезда.

Такого не случалось уже пару лет, такой подставы. Какое-то время назад крутили рекламу кофе, где она изображала официантку. И еще она играла секретаршу в одной серии «Саймон и Саймон»[52]. Он это ненавидел – Чарли наверняка сказал им об этом, иначе почему бы они так смотрели на него? – ненавидел всем нутром унижение от того, что ему было позволено видеть свою мать те же две секунды, что и всем остальным людям в стране. Ненавидел, что ему хотелось смотреть на нее и он не мог безразлично отвести взгляд. Ненавидел сожаление о том, что не увидел ее сейчас, ненавидел, что они все видели ее, а он нет, ненавидел, что они его жалели, ненавидел, что так сильно ненавидит все это.

Когда Йелю было семь, отец взял его в кино на «Завтрак у Тиффани» – и Йель, зная, что его мама актриса и что актрисы меняют внешность для ролей, убедил себя, что это его мама играет Холли Голайтли. Он хотел, чтобы это она пела «Moon River», ведь эта песня была так похожа на те, что она могла петь ему, когда была рядом. Довольно скоро он вырос из этой фантазии, но еще много лет, когда его мучила бессонница, он представлял, как Одри Хэпберн поет ему.

– Приятно знать, что она жива, – сказал он.

Он вытащил свой блокнот с нижней полки кофейного столика. Тем утром он набрасывал заявку на Годовой бюджет. Он взял ручку и стал обводить кругами слова, хотя в этом не было никакого смысла.

– Ты окей? – спросила Фиона.

Он кивнул, и, когда реклама кончилась и вернулся футбол, Чарли накрутил прядь Йеля себе на палец. Эшер взял «Телегид» и стал листать его, словно они собирались переключить канал.

А затем позвонили в дверь, слава богу.

Тедди пришел один.

– У Джулиана срочная репетиция, что бы это ни значило, – сказал он. – Он приносит извинения. О боже, какой изумительный запах.

Тедди всегда говорил так возбужденно, словно только что нюхнул кокаина на пару с героином, но это просто была его манера.

– Так он совсем не придет? – спросил Чарли. – Что именно он сказал?

– Надеюсь, – сказал Эшер, – эта «срочная репетиция» того стоит.

Тедди держался нормально, он бросил пальто на спинку дивана, обнял всех. Ну разумеется. Он не знал о том, что на поминках случилось нечто необычное. Это все равно как заниматься с кем-то сексом во сне и встретить его на следующий день. Тебе кажется, словно он должен знать; ведь он там был, в твоем сне, и разве можно после такого держаться как ни в чем не бывало? Очень даже можно, так всегда и случается

У Тедди были волнистые золотистые волосы, коротко подстриженные. Его кожа всегда сохраняла медовый загар, даже среди зимы, из-за чего он выглядел как бронзовая статуя или Гермес на рисунке из детской книги античных мифов. Его верхнюю губу пересекал посередине шрам от оперированной в младенчестве волчьей пасти, едва заметная линия, которая могла бы портить его лицо, но в действительности делала его неотразимым для всех любителей изящных юношей. К которым Йель не относился. У Тедди была подростковая фигура, не выше пяти футов, четырех дюймов[53].

Чарли подавал на стол трайфл[54] собственного приготовления, избегая смотреть на Тедди и Йеля. Он казался рассеянным: неправильно посчитал миски, а потом оставил на кухне большую ложку. Йель хотел успокоить его, помассировать шею, но ему не хотелось привлекать внимание гостей к состоянию Чарли. Не хотелось ему, чтобы на этой теме зациклился и сам Чарли, который уже поклялся, что понимает теперь на сто процентов, что на поминках ничего такого не произошло.

Трайфл был одним из немногих коронных блюд Чарли, и он гордился тем, что хорошенько пропитал его хересом. Йель по опыту уже знал, что каждую порцию можно смело приравнивать к выпивке.

– Ух, – сказал Тедди Фионе, когда они приступили к десерту, – ты достаточно взрослая для такой штуки?

Она приняла обиженный вид.

– Мне полный двадцать один год[55], – сказала она. – С третьего сентября.

– Ты меня не приглашала на вечеринку!

– Она была только для воспитанных.

Йель полагал, что она вообще не отмечала, в суматохе этого жуткого лета. На ее двадцатый день рождения они устроили вечеринку с танцами у Нико, в свете стробоскопа. А этот день рождения она провела, вероятно, в больничной комнате ожидания.

– У меня только десять минут, – сказал Тедди. – Меня ждет целый ужин с моим научным руководителем.

– А это твой аперитив? – сказал Эшер.

Вместо ответа Тедди всунул перевернутую ложку в рот и вынул драматическим жестом.

– Это мой нейтрализатор вкуса! – сказал он. – Я уже поел у мамы. Так что все думают об этой затее «Говарда Брауна»[56]? – и добавил после того, как повисло напряженное молчание. – Они проводят тестирование.

– Уверен, все здесь в курсе про это, – сказал Терренс.

– То есть, знаете, я по-прежнему против тестирования, но, может, эти действительно могут быть анонимными. То есть, если я хочу реальной анонимности, я пройду тестирование в Кливленде или типа того.

– Тедди, – сказала Фиона, – сегодня День благодарения. Не стоит…

– Конечно, – сказал Эшер, – они дадут всем анонимное чувство ложной безопасности.

Терренс смотрел на свой десерт, разглаживая взбитые сливки.

– Эшер хочет, – сказал Чарли, – чтобы все на ходу умирали от язвы. Спиваясь от стресса, – Йель пнул его под столом, но Чарли продолжал говорить. – Значит ли это, что теперь ты пройдешь тестирование?

– Черт, нет. Я даже не думаю, что эти тесты работают. Откуда нам знать, что это все не часть правительственного заговора, которое для начала замутило этот вирус? Я только говорю, что…

– Хватит! – Фиона стукнула бокалом об стол.

Тедди открыл рот, но передумал.

– Так-то, – сказал Терренс. – Эй, как называется черный парень, изучающий камни?

Все молчали, кроме Фионы – она захихикала.

Затем сказала:

– Я не знаю. Как?

– Геолог, расисты хреновы.

И после этого, когда все отсмеялись, разговор, слава богу, разделился на три непринужденных направления.

Йель встал, чтобы поставить новую пластинку.

Тедди извинился, взял свою куртку и отбыл.

– Не пора пить кофе? – спросил Йель.

Он обращался к Эшеру, поскольку тот буквально просил конверт. Эшер кивнул и встал, и взял конверт с холодильника, но никто не сделал шага в сторону кофейника.

– Давайте добавим торжественности, – сказал Эшер. – Устроим маленькую церемонию.

Он достал бумаги, попросил у Чарли ручку.

Терренс сказал Фионе:

– Мне преклонить колено?

Йель взглянул на Чарли, пытаясь понять, понимает ли он, что происходит. Чарли произнес одними губами:

– Доверенность.

Это было разумно. Родители Нико ужасно схалтурили с медицинским уходом за ним – поместили в больницу, которая даже не хотела его принимать – а после заявили свои права на проведение похорон. Как понимал Йель, Терренс не хотел, чтобы медицинские решения за него принимала его семья. Терренс много лет не виделся с матерью, и не бывал в родительском доме в Морган-парке, на Южной стороне, с окончания школы. Но, так или иначе, он слишком много взваливал на Фиону. Она ведь была совсем ребенком.

– Мы заполнили пункты об ограничениях, но просмотри. И тебе нужно расписаться под одним из трех вариантов, – сказал Эшер, указывая на бумагу.

Он снял колпачок с шариковой ручки и передал Терренсу.

– Мне нужно первое, да? «Отказываюсь от продления жизни»?

Эшер прочистил горло.

– Это то, о чем мы говорили. Но просмотри все пункты.

Терренс долго читал страницу.

– О! – сказала Фиона и словно задумалась о том, что бы сказать, чтобы заполнить молчание. – Поведаю вам чудесную историю!

Она рассказала, как одна трехлетняя девочка в семье, где она подрабатывала няней, слышала по ночам львов и волков из зоопарка Линкольн-парка через окно спальни и полагала, до недавнего времени, что эти создания бродят по городу ночью. Фиона, с разрешения матери, взяла девочку на прогулку поздним вечером, чтобы показать ей животных в клетках.

– Я когда-то слонялся по зоопарку, – сказал Чарли.

Терренсу это показалось смешным. Он отложил в сторону ручку.

– Это правда! Помните Мартина? Там я с ним и познакомился. Ну, около зоопарка.

Когда Йель только познакомился с Чарли, тот встречался с огромным бородатым мужиком по имени Мартин, барабанщиком в одной ужасной группе Новой волны. Как Чарли мог сменить подобного типа на Йеля – скромных пропорций и благоразумного – оставалось для Йеля загадкой. За то лето, когда он проводил время с ними двумя, стало ясно, что это Мартин держался за Чарли. Он клал руку ему на плечо, когда показывался Йель, и не убирал ее как можно дольше. К тому времени, как Чарли впервые позвал Йеля выпить, в раздевалке бассейна Халл-хауса, Йель понял, что Чарли свободен. По крайней мере в душевном плане, если не формально.

Это было забавно: Йель плавал в Халл-хаусе именно потому, что там не было тусовки; из друзей ему там встречался только Эшер, выбравший это место, вероятно, по той же причине. Оно было промозглым и ничуть не сексуальным. Спустя какое-то время там стал показываться и Чарли.

В тот день Йель и Чарли были мокрыми после плавания, и Йель был рад, что румянец, проступивший у него на теле, можно было приписать спортивной нагрузке. Позже он узнал, что Чарли ненавидит плавать, так что он глотал хлорную воду только ради того, чтобы пересечься с Йелем на краю бассейна. Они уже были друзьями, но теперь уединенность раздевалки – пусть даже в самом невинном значении – придавала их встречам что-то новое. (Позже, когда их спрашивали, как они сошлись, им было неловко признавать, что это случилось в типичных декорациях порнофильма). После выпивки они направились домой к Чарли, и вскоре Мартин стал далеким воспоминанием, лишь иногда сердито мелькавшим в барах за спиной Йеля. Но именно из-за габаритов Мартина Йель чувствовал себя рядом с Чарли меньше, чем мог бы. Чарли возвышался над ним на пять дюймов[57] – пять дюймов, и пять лет, и пять пунктов IQ, шутил Йель – но мог бы с таким же успехом возвышаться на два фута.

Эшер спросил Терренса, есть ли у него вопросы, и Терренс наконец покачал головой и поставил свои инициалы на бумагах. На последней странице он расписался полной подписью с особым щегольством, отставив локоть.

Эшер сказал Фионе:

– Нам нужно знать, действительно ли ты уверена.

– Я уверена!

– Если что пойдет не так, – сказал он, – если кто оспорит это, я с ними разберусь. Окей? Но, послушай, ты должна сознавать, чего можно ожидать, если объявится его семья.

– Вот когда (и если) объявится, тогда мы и разберемся, – сказала она.

– Верно, – Эшер старался быть тактичным и говорил медленно. – Но надо понимать, что в этом «мы» Терренса может и не быть, если он к тому времени окажется без сознания.

Йель долил вина в бокал Терренса. Он бы хотел, чтобы Эшер замолчал. Чего больше всего боялся Терренс, как знал Йель, это такого течения болезни, которое могло бы сделать его овощем или, хуже того для Терренса, заставить его шататься по городу, точно зомби. Все знали, как друг Джулиана, Дастин Джианопулос, незадолго до смерти вошел среди бела дня в книжный магазин в одних шортах, из-под которых по ногам стекал понос, и в таком виде он стоял перед кассой, покупая пачку журналов, безумный и потерянный. И, поскольку это было осенью 82-го и никто еще не знал об эпидемии, все решили, что он был под наркотой. Йель и Чарли вместе с остальными смеялись над этой историей, пока не услышали через две недели, что Дастин умер от пневмонии.

– Я абсолютный ветеран, Эшер, – сказала Фиона.

Она подписала оба экземпляра документа, а затем взмахнула бумагами перед лицом, словно собираясь поцеловать их, оставив отпечаток губ.

– Не надо, – сказал Эшер.

– Шучу! Уф…

Она рассмеялась, засунув ручку за ухо.

Эшер спросил Йеля и Чарли, поставят ли они подписи как свидетели; да, конечно.

– А вы двое об этом не думали? – спросил он их после.

Он уже давно донимал их с этой темой, но они не сделали этого сразу, а после того, как прошли тест, вроде как и срочность пропала.

– Да, надо бы, – сказал Йель. – В другой раз, окей?

Терренс затих. Фиона открыла очередную бутылку вина, и Йель уже сбился со счета, сколько они все выпили, но был уверен, что она пила больше всех. У нее из пальцев выскользнула ложка, звякнув о пустую чашку. Фиона рассмеялась, и все остальные тоже, кроме Йеля.

Он спросил, как она доберется домой, а она навела на него палец и сказала, прищурившись:

– Полечу, как фея.

До самого декабря Чарли оказался с головой завален работой и пил столько кофе, что Йель опасался за его здоровье. Он угодил в плановую комиссию по предрождественскому сбору средств в поддержку новой горячей линии «Говарда Брауна» для жертв СПИДа и отвечал за всю информационную поддержку. Они организовывали негласный аукцион и лотерею в верхнем зале ресторана «Энн Сатер» на Белмонт-стрит, что было прогрессом после лекций-квартирников кто-сколько-может. Йель очень этого ждал. Ему нравилось Рождество, которое он начал отмечать только после знакомства с Чарли, и ему хотелось снова со всеми увидеться.

Однажды вечером Йель с Чарли сидели в глубине вьетнамского ресторана на окраине города, кутаясь в свитера, и Йель спросил:

– Почему ты не подключишь Ричарда, чтобы он сделал фоторепортаж с вечеринки? Для газеты. Типа профессионально и со вкусом, а не просто фотки. Чья-нибудь рука на бокале, такого рода вещи.

Чарли засунул свои палочки в рисовую лапшу и взглянул на Йеля.

– Боже правый, – сказал он. – Да.

Йелю полегчало, словно он сравнял счет, что-то восполнил. Чарли закусил губу, что означало на их языке: «Подожди, пока придем домой».

Но, когда они пришли домой, Чарли устал и рухнул спать. Перед Днем благодарения у него подскочила температура, поначалу очень сильно, а потом еще долго держалась просто высокой. Год назад они бы оба запаниковали, увидев в этом предвестник беды. Что температура может быть просто температурой, кашель – просто кашлем, а сыпь – просто сыпью, это был дар, полученный ими благодаря тестированию. В этом Эшер ошибался; в некоторых случаях знание – это блаженство. Йель принес травяной чай Чарли в постель и сказал, что тот должен на день остаться дома.

– Боже, нет, – сказал Чарли. – Если они смогут сделать весь номер без меня, у них появятся идеи.

На следующий день, ближе к вечеру, позвонила Сесилия Пирс и вызвала Йеля выпить кофе в кафе «У Кларка», где была масса неонового света, отчего у Йеля всегда болела голова. В голосе Сесилии слышалось такое возбуждение, что Йель по пути к кафе стал параноить: что, если тогда, почти месяц назад, Сесилия после выпитого забыла, что случилось тем вечером, и сегодня у нее вдруг всплыли воспоминания, как она предлагала Йелю кокаин и клала руку ему на колено. Возможно, эту часть она вспомнила, а вот то, как Йель признался ей в своей ориентации и оставил спать одну в номере – нет.

Он пришел на пять минут раньше, но Сесилия уже ждала его, заказав ему стакан на вынос.

– Мне не сидится, – сказала она.

Йелю хотелось побыть в тепле, но Сесилия уже застегивала пальто, направляясь к двери. Он вышел за ней на тротуар и сумел направить ее в сторону кампуса, чтобы она не двинулась к холодному озеру. Сесилия не возражала. Перчатки у нее были в тон шляпе и шарфу – мягко-кремовыми, что придавало ей хрупкий вид.

– У нас тут проблема, – сказала она. – Ты ничего еще не слышал от нашей знакомой, Норы?

– Ни слова.

– Окей. Как и я. Я, честно, надеюсь, эта затея просто развеется, – она остановилась и взглянула пустым взглядом на витрину с безголовыми манекенами. – Есть один спонсор, вообще-то, попечитель, по имени Чак Донован. Выпуск 52-го. Он ежегодно отчисляет фонду десять тысяч, а еще у него оформлен завещательный дар на два миллиона. Не самый наш большой спонсор, но он нам нужен. Мы не можем разбрасываться такими людьми.

– Конечно, – сказал Йель.

Он чувствовал, что ему выносят предупреждение, но не мог представить, за что.

– Мне нужно ввести тебя в курс дела, – сказала она. – Этот человек – и я не сочиняю – однажды пожертвовал «Стейнвей» музыкальному факультету, а затем, поругавшись с тамошним деканом, пришел в здание и открутил табличку со своим именем. Маленькой такой отверточкой.

Йель стал смеяться – против воли – и Сесилия тоже. Хотя это явно не было смешно на момент происшествия, и когда ей пришлось выслушивать этого типа по телефону.

Она пошла дальше, и Йель стал догонять ее, лавируя между студентами.

– Ну вот, – сказала она. – Мне вчера позвонил Чак Донован, и он разговаривал с Фрэнком Лернером. Фрэнк – сын Норы. Он владелец дома.

– Отец Дэбры, – сказал Йель.

– Верно. Они оба в медицинском снабжении, и я так думаю, они приятели, например, в гольф играют вместе.

– Значит, – сказал он, – Фрэнк злится на нас и сказал ему об этом?

Его кофе был слишком горячим и обжигал язык. Вкуса ужина он не почувствует.

– Ха. Да. И не только. Произнес небольшую речь. Он сказал: «Вы можете получить картины этой женщины или мой завещательный дар, одно из двух», – очевидно, он пообещал Фрэнку – он сказал что-то о «слове джентльмена» – что он положит этому конец. Может, и обсуждать-то нечего, если она больше не свяжется с нами. И даже если картины настоящие, они никак не могут стоить два миллиона, верно?

Это был риторический вопрос, но Йель вдохнул побольше холодного воздуха и сказал:

– Ну, это зависит от картин. Но если это Модильяни и Сутин, и настоящие, законченные картины, и все в хорошем состоянии, тогда существует большая вероятность, что они будут стоить больше двух миллионов.

Сесилия шла на шаг впереди, и он не видел ее лица, но услышал, как она недовольно фыркнула.

– Это не то, что я хотела от тебя услышать.

– Я не собираюсь лгать тебе.

– Вот какое дело, Йель. До этого мы просто надеялись, что нам повезет, может, пришлось бы задействовать еще одного спонсора для установления подлинности, но теперь мы выкладываем за эти картины два миллиона долларов. Мы, по сути, покупаем их за два миллиона. Когда мы даже ни в чем не уверены.

– Верно, – сказал он. – Верно. Он серьезно настроен, этот Чак? Не думаешь, что он блефует? Я просто не улавливаю. У него нет личной выгоды в этом деле, так? Он просто хочет показать свою важность?

– Он всю жизнь только этим и занимается, – сказала она. Это самый трудный спонсор из всех, с кем я работала.

– А возможно ли, – сказал Йель осторожно, – что причина его участия в делах сына Норы в том, что он знает, что картины настоящие? Если бы это были фальшивки или какая-то мазня, он бы не стал вступать в игру, только чтобы помочь своему дружку по гольфу.

– Чак Донован не эксперт по картинам, – сказала Сесилия. – Как и сын Норы, полагаю. И послушай, если бы речь шла о подтвержденном Рембрандте – это было бы другое дело. А я должна отвечать перед людьми. Ну, ты меня понимаешь.

– Да.

Солнце совсем зашло, и Йель жалел, что вышел без шапки.

– Если картины настоящие, – сказала она, – с какой стати – только без обид – она хочет отдать их нам?

– Хороший вопрос, – Йель действительно не понимал, почему Нора не хотела помочь семье или обратиться в Художественный институт. – Но давай представим, что мы посмотрим на картины и поймем, что это стоящая вещь. Возможно, намного дороже двух миллионов – и помни, что искусство имеет свойство возрастать в цене – тогда это будет стоящее дело, так?

Сесилия была не рада таким рассуждениям. Она ускорила шаг, глядя себе под ноги.

– А нельзя нам просто подождать, – сказала она, – пока не проведут проверку подлинности?

– Это может занять годы. Мы будем ждать, Нора умрет, ее сын сделает бог знает что, и мы останемся ни с чем.

– Я не твоя начальница, Йель. И технически не могу тебе указывать. Но Чак Донован осложняет жизнь многим людям, и тебе тоже может.

Между ними прошмыгнула женщина с золотистым ретривером, и собака обнюхала ногу Йеля, успев прихватить ртом край его брюк хаки, оставив влажный след. Женщина извинилась, и Йель взглянул на свои часы. Они с Чарли собирались в театр, но теперь придется поменять планы – было уже 5:05.

– Я тебя услышал, – сказал он. – И наверно, тебе еще стоит поговорить об этом с Биллом.

– О, с Биллом, – сказала она. – Билл только и знает, что задавать вопросы. Я всегда себя чувствую так, как будто я просто проблема, с которой ему приходится разбираться. Я обратилась к тебе потому, что это касается денег. И прошу тебя не подставлять меня. Окей? Мне нужно обеспечивать сына, и моя работа всегда под угрозой. В этом году особенно, по причинам, в которые я не буду вдаваться.

Что-то изменилось в ее голосе, и – было ли это осознанным продуманным манипулированием или нет – но Йель почувствовал, что она раскрывается перед ним. Что она в отчаянном положении.

– Порядок, – сказал он. – Не волнуйся. Я все понял. В конце концов, у меня есть начальник, и это Билл. Я поставлю его в известность. Если нам повезет, эти картины окажутся фальшивкой. И делу конец. Если же нет, вернемся к разговору позже.

– Я оставлю тебя здесь, мне надо купить продукты, – сказала она.

И вместо того, чтобы пожать ему руку, она стиснула его бицепс.

По пути обратно в галерею он шел навстречу ветру, который к тому же усилился. Йель наклонил голову и стал похож на разъяренного быка. Он не был уверен, что именно пообещал, да и было ли это обещанием. По большому счету, не более чем возможность дальнейшего диалога. Как это нелепо, когда тебя песочат и предостерегают насчет шкуры неубитого медведя. Он искренне сочувствовал Сесилии, но во рту у него было кисло, а кожу хлестал ветер.

У Йеля и Чарли давно лежали билеты в «Виктори-гарденс», они хотели увидеть Джулиана в «Гамлете».

– Ну, – сказал Джулиан, приглашая их, – не могу сказать, что «Виктори-гарденс» очень интересное место, но главное будет на сцене. Как-нибудь вечерком.

Постановкой занималась труппа «Дикий гвалт», они играли свои спектакли в разных театрах, в те вечера, когда там ничего не шло.

Это была последняя сценография Нико. Едва завершив наброски, он заболел, и компания воплотила его видение со всей возможной бережностью. В мир театра Нико ввел Джулиан, и он же познакомил его с труппой. Просто Нико был таким парнем, что всем хотелось что-то сделать для него. Он всегда так простодушно улыбался и выглядел таким польщенным любой услугой, которую ему оказывали.

Йель примчался домой из Эванстона и сменил свои заляпанные слаксы, но оказалось, что Чарли неожиданно расхотел идти в театр. Он лежал на кровати, уставившись в потолок.

– Видел отзыв в «Ридере»? – сказал он. – Они написали, спектакль «обескураживает».

– Это «Гамлет», – сказал Йель. – Он и должен обескураживать.

– Ты знаешь, сколько идет эта пьеса? Мы состаримся раньше, чем она кончится.

Йель сбросил шлепанцы и опять всунул ноги в туфли Нико. Они чуть растянулись, кожа как следует обхватывала его пальцы.

– О, – сказал Чарли, – кажется, звонил твой папа.

Отец всегда звонил Йелю в первых числах месяца – достаточно регулярно, чтобы Йель увидел в этом нечто механическое, пункт в его списке дел, вроде проверки батареек в датчиках дыма. Йель не видел в этом ничего обидного – просто его отец всегда мыслил так по-бухгалтерски. Но если трубку брал Чарли, Леон Тишман не просил ничего передать сыну, а только бормотал, что видимо ошибся номером. Пять лет назад, когда Йель только влюбился в Чарли и был готов трубить об этом на всю округу, он пытался сказать отцу, что нашел себе пару. Но отец в ответ произнес что-то вроде «боп-боп-боп-боп-боп», словно на линии возникли помехи, и повесил трубку.

– Да, как раз подошло время для его звонка, – сказал Йель.

– Ага, но он ничего не сказал. Как-то необычно. Только подышал мне в ухо.

– Возможно, это был твой тайный воздыхатель, – сказал Йель. – Он глубоко дышал?

Но Чарли не поддержал шутку.

– Может, это был кто-нибудь еще? – спросил он. – Потому что все же странно.

Йелю не понравилась направление мыслей Чарли. Он мог бы высказать недовольство или развеять его опасения, но он сказал:

– Нико обещал доставать нас с того света.

Чарли перевернулся, уткнувшись лицом в подушку.

– Мне правда никуда не хочется сегодня, – промямлил он.

– Ладно тебе, вставай. Давай просто высидим первую половину, чтобы ты мог сказать, что видел декорации.

– Я действительно хочу их увидеть. Я просто не хочу смотреть эту пьесу.

– Что не так? Джулиан? Я чего-то не улавливаю. Мы не можем вот так растерять друзей только потому, что у тебя очередная паранойная фаза.

– Не начинай, – сказал Чарли.

Йель хотел было ответить, что начал как раз не он, но Чарли сел на кровати и выдвинул ящик комода, чтобы достать носки.

Все роли, в том числе Офелии и Гертруды, играли исключительно мужчины – и не только Розенкранц в исполнении Джулиана явно составлял пару с Гильденстерном, но и Гамлет с Горацио. Йелю это показалось смешным, и слова «Что за мастерское творение – человек»[58] внезапно обрели новое значение, но Чарли теребил программку и не смеялся.

Декорации Нико были блеклыми и постапокалиптичными. Гамлет, очевидно, жил не в замке, а на бульваре – кругом пожарные лестницы и мусорные баки. В этом была своя странная красота, несколько в духе «Вестсайдской истории»[59]. Йель подумал, что, если бы Нико видел это, он бы захотел добавить яркости, граффити, света.

Джулиан на сцене был, как и всегда, в своей стихии. Его темные волосы сияли, словно влажная краска.

В старших классах Йелю хотелось иметь актерскую жилку. Его не прельщала судьба маргинала, но он отчаянно хотел, чтобы ему было о чем поговорить с ребятами из этого мира, без тени стеснения певшими и танцевавшими сцены из «Парней и куколок»[60] и «Камелота»[61]. Но одна мысль о том, чтобы выйти на сцену, ужасала его посильнее стигматов. Он не смог бы и рта раскрыть.

Он упомянул об этом между делом своему психоаналитику в Мичиганском университете, и тот периодически высказывал предположение, что Йель не столько гомосексуал, сколько одинокий человек.

«Возможно ли, что эта страсть возникла у вас из-за матери? – спросил он. – Из-за страстного желания соединиться с нею через театр».

И Йель отмахнулся, сказал, что дело совсем не в этом. Но с тех пор его преследовала мысль, что все может быть даже проще – возможно, у него латентный театральный ген, который внешне никак не проявился, но периодически он чувствует его внутри себя.

На середине первого действия Йель заметил Эшера Гласса двумя рядами ближе к сцене. Софиты просвечивали его уши, делая их прозрачными, так что Йель видел узор вен.

Во время антракта они нашли Эшера в фойе, у прилавка с футболками и книгами, которые продавала труппа.

– Неплохо, да? – сказал Йель.

– Господи, не знаю. Не знаю, зачем я здесь. Не могу сосредоточиться, а ты?

– Я думаю, это нормально – отпускать свой ум в свободное плавание.

Эшер оглянулся с отсутствующим видом.

– Нет, я про Тедди. Я думаю о Тедди.

Чарли спросил тонким голосом:

– Он… что – болен?

Эшер выдал странный, отрывистый смешок.

– Кто-то сломал ему нос. Вчера вечером.

– Что?

– Впечатали его лицом в асфальт. Он был в кампусе в Лойоле. Он преподает на последнем курсе, верно? И он шел после урока, и кто-то взял и… – он схватил себя за волосы и дернул вперед. – На тротуаре. Его даже не ограбили.

– Так он…

– Он в порядке. Перевязка, два шва, и синяк под глазом. Он дома, если вы… но он окей. Дело больше в самом факте. Они понятия не имеют, кто это сделал. Один человек, пять. Студенты, панки, какой-нибудь говнюк, просто шлявшийся по кампусу.

– Ты виделся с ним после этого? – спросил Чарли.

– Ну да. Да, я ходил помочь ему разобраться с копами. Вы знаете их настрой. Даже если кого-то поймают, говорят, это из-за гомофобии, говорят, ты положил им руку на штаны, да что угодно. Ты осветишь это в своей газете, так?

– В целом? – сказал Чарли. – Насилие?

– Нет, это. Ты напишешь о Тедди?

Чарли закусил губу.

– Смотря что скажет Тедди. И мой издатель.

– Ты это осветишь. Я завтра прослежу.

На этом антракт кончился.

Йель пытался смотреть спектакль, но видел, как лицо Тедди снова и снова впечатывается в асфальт, и, поскольку было множество способов проделать это, он не мог отделаться от прокручивания их всех: студенты, шедшие за ним из класса; подростки на мотоциклах, решившие сорвать злость. Тедди был таким маленьким. Йель закрыл глаза, физически выжимая из себя этот образ.

Он несколько раз взглянул на Чарли, пытаясь считать эмоции на его лице. Чарли барабанил пальцами по подлокотнику, но он так делал и в первом акте.

После спектакля Йель хотел поздравить Джулиана вместе с толпой поклонников – среди них были Эшер и несколько ребят из закусочной, где Джулиан работал, в том числе упитанный бухгалтер, его бывший – но Чарли нужно было работать.

– Можешь тут зависнуть, если хочешь, – сказал он.

Но Йель же не идиот.

Пятница была днем накануне хануки[62], поэтому, когда Йель пришел на работу и Билл Линдси ухмыльнулся ему и сказал, что его ждет сюрприз на столе, Йель с ужасом представил, что там стоит менора[63]. Билл проявлял нездоровый интерес к иудаизму, либо прикрывал таким образом свой нелепый флирт. Но вместо меноры Йель увидел на столе пухлый конверт с обратным адресом: Стерджен-Бэй, Висконсин. Он ощутил взрыв адреналина в бедрах, будто он в опасности и надо бежать наутек.

Билл за ним не проследовал, хотя мог бы с легкостью. Как мог бы и вскрыть конверт. Йель должен был признать: начальник уважал чужое право на моменты личного триумфа.

Йель еще не говорил Биллу о своем разговоре с Сесилией. Он надеялся замять эту проблему. Билл знал основные итоги их поездки на север, и знал, что Йель заинтригован этими картинами. Йель тщательно выбрал именно это слово – заинтригован, а не взволнован. Отчасти потому, что в его обязанности не входило устанавливать подлинность произведений искусства или оценивать их стоимость.

Он надорвал конверт и высыпал на стол пачку полароидов – не меньше десятка. Мешанина цветов, линий и бликов. Помимо фотографий, там было и письмо, но оно подождет. Он сел и закрыл глаза, взял наугад одно фото и поднес к окну. Это был Фудзита, точнее, мог быть Фудзита, напомнил он себе – во всяком случае, он моментально узнавался как таковой. Тем более что картина не была знакома Йелю – не копия некой известной работы. Молодая женщина в профиль, простой рисунок чернилами, отдельные детали – волосы, зеленое платье – прокрашены акварелью. Произведение очаровательно незавершенное, но при этом замысел творца полностью раскрыт. В углу виднелась подпись японскими и латинскими буквами.

– Окей, – сказал он. – Окей.

Это был один из редких случаев, когда он говорил с собой. Он покажет фотографии Биллу после обеда, но пока они были только его. Он распластал ладони на столе. Он не хотел возмещения на два миллиона долларов, не хотел никаких юридических баталий с семьей Норы, не хотел звонить Сесилии, не хотел рисковать из-за этого работой, не хотел даже сходить с ума от радости. И все же, если работы окажутся подлинными, это станет находкой всей его карьеры. В этот момент его работа выглядела воплощением того, как она представляется в самых смелых мечтах. Кем был Индиана Джонс в сравнении со средним профессором археологии, тем в этот миг был Йель среди обычных директоров по развитию скромной галереи.

Дальше пришел черед поразиться эскизам Модильяни. Пожалуй, слово «эскизы» здесь не годилось. Это были просто наброски, возможно, этюды для некой картины, возможно, как говорила Нора, рисунки, сделанные специально для оплаты работы модели. Все, по-видимому, были нарисованы синим мелком. Три из четырех имели подпись. Все ню. Если это были подлинники, если их подлинность будет доказана, они будут стоить намного больше эскизов, которые представлял себе Йель.

Он изучил еще три штриховых рисунка Фудзиты – женщину в халате, женщину с розой перед голой грудью, горку фруктов – плюс картину пустой спальни и небрежный карандашный этюд мужчины в куртке, по стилю не похожий ни на одного из тех художников, которых называла Нора. А затем Йель запустил руку в стопку и вынул восхитительно непристойного Сутина – боже, это была готовая картина, клубящаяся, вихрящаяся и дикая – так что он встал как ошпаренный и тут же сел из-за дрожи в коленях. На этой картине была, несомненно, та же женщина, что и у Фудзиты: блондинка, маленькие уши, маленькие груди, шаловливая улыбка. Предположительно, это была Нора. Хотя, стоило чуть скосить взгляд, и можно было узнать там Фиону. Он что, чокнулся? Но они действительно напоминали Фиону. А вот картины Модильяни были слишком абстрактны для Норы, сплошь жилы и заостренные овалы.

Среди этих полароидов был один, изображавший не картину, а коробку из-под обуви, полную бумаг, и, когда Йель изучил и упорядочил все остальные фотографии, он взглянул на письмо, напечатанное на бланке юридической фирмы, надеясь найти там объяснение.

Уважаемый мистер Тишман,

Поздравляю вас со всеми приближающимися праздниками! Будьте добры обратить внимание на прилагаемые к настоящему письму девятнадцать (19) полароидных фотографий, документирующих собрание Норы Маркус Лернер. Миссис Лернер хотела бы вам напомнить, что это работы следующих художников: Хаим Сутин, Амедео Модильяни, Жанна Эбютерн, Цугухару Фудзита, Жюль Паскин, Жан Метценже, Сергей Муханкин и Ранко Новак, созданные между 1910 и 1925 годами. Кроме того, на одной (1) фотографии показано собрание корреспонденции, личных фотографий и прочих памятных сувениров, полученных миссис Лернер во время ее пребывания в Париже.

Мы с миссис Лернер весьма рады вниманию галереи Бригга к настоящему собранию и с нетерпением ждем дальнейшего сотрудничества.

С теплыми пожеланиями,

Стэнли Тойнби, эск.

Йель прошел к кабинету Билла на нетвердых ногах, но того не оказалось на месте. Йель оставил записку в ящике на его двери: «У меня две новости: хорошая и плохая». Вернувшись к себе, он набросал письмо Норе – он отошлет его с разрешения Билла – выражая восторг по поводу фотографий и отмечая, что чем скорее они начнут совместную работу, тем скорее эти картины будут открыты для публики. Он добавил, что лучше всего на данный момент, если она будет вести переписку в частном порядке; он надеялся, она догадается: это значит, что ее сыну не стоит об этом говорить. Затем он позвонил Фионе и оставил сообщение.

«Ты сделала мой год, – сказал он. – Ты и твоя падкая-на-художников тетя».

Звонить Сесилии он не стал. Как она сама заметила, она ему не начальница. Когда же вернулся Билл и стал ворковать над полароидами, словно над новорожденными котятами, Йель рассказал ему о Чаке Доноване, о его угрозах и двух миллионах долларов, а также о том, как он открутил памятную табличку со «Стейнвея». Билл надул щеки, но взгляда от фотографий не отвел.

– Это намного больше двух миллионов, Йель, – сказал он. – И это я еще очень сдержан. То есть взгляни на это. Только взгляни. Ты придумаешь, как разрулить с Сесилией, не сомневайся. Ты у меня кудесник.

По пути домой Йель купил цветы и яблочный пирог. В надземке он улыбался незнакомцам и не чувствовал холода.

2015

Фиона спала хорошо, хотя не помнила, во сколько Серж привез ее домой, но проснулась в три часа ночи. Она долго лежала, не шевелясь, не желая разбудить Ричарда. Ведь он был старик, как ни крути. Потом она снова заснула, и ей снилось, что она плавала в бассейне с ее соседом из самолета. У него было что-то для Клэр, и он просил Фиону отдать ей это, когда она найдет дочь. Медленным движением, словно фокусник, он вытащил из своих плавательных шорт оранжевый шарф Нико.

Когда Фиона наконец появилась на кухне, Ричард завтракал за столом, утреннее солнце освещало его компьютер и руки. Он быстро что-то печатал, проговаривая слова про себя.

– Пишу письма, – сказал он. – Ты когда-нибудь думала, что мы будем настолько завалены вот этим всем?

Она отрезала банан и спросила, не встал ли еще Серж. Ричард рассмеялся.

– Лучше спроси, вернулся ли он. Да, вернулся. Он повалился в кровать около четырех, – Ричард пояснил, что у Сержа несколько приятелей, но ничего серьезного. – Итальянцы, в основном. Он выбирает красавчиков.

Фиона решила, что не стоит спрашивать, как на это смотрит Ричард. Его, похоже, забавляла вся эта ситуация, молодость Сержа и его энергия. Ричард вальяжно вытянулся, лев в халате, король-солнце на своем троне. Он закрыл компьютер и сказал:

– Взгляни, какая шикарная погода, прямо для тебя. Хотелось бы мне, чтобы ты получила удовольствие от Парижа. В следующий раз так и будет. Не знаю, когда я умер, но это моя Вальхалла.

Он рассказал ей, что прошлым вечером киношники перекрыли Рю-де-Де-Пон для съемок. Она выглянула из окна. Толпы еще не было, как и кинозвезд, но появились грузовики. Сердитые водители давили на клаксоны, когда понимали, что не могут проехать. Ричард сказал, что ей, возможно, придется перейти мост, чтобы найти такси. Но она не хотела такси. Пусть даже ее ноги болели, ей хотелось опять ходить пешком. Ричард сказал, что не отпустит ее без Сержа. Он не хотел, чтобы она потерялась. (Он не хотел, чтобы она отрубилась, мог бы он сказать.)

Серж заставил себя, несмотря на протесты Фионы, надеть куртку и пошел с ней, то плетясь позади словно сомнамбула, то ускоряясь и обгоняя ее и решая, куда им идти. Она привыкла видеть его затылок – его темные, небрежные волосы, его длинную и красную шею.

Вчера, когда она ехала с ним на мотоцикле от кафе, то настояла, чтобы он отвез ее на Пон-де-Ляршевеше – широкий и почти пустой. Там позировали перед фотографом жених с невестой, но Клэр не было. Разумеется, этот мост, как и любой другой, будет последним местом, где они найдут ее. В жизни так не бывает.

Теперь они ходили по набережным, и Фиона показывала фотографию Клэр каждому художнику – тем, что рисуют на продажу виды размером с открытки, карикатуристам, даже клоуну в гриме, который сидел и ел сэндвич. Серж периодически отходил в сторону, чтобы написать кому-то сообщение или покурить, хотя ей бы не помешало его знание языка. «Elle est artiste»[64], – бормотала Фиона каждый раз, но ей бы хотелось объяснить более развернуто, что ее дочь не беременный подросток, не беспомощная беглянка. Все в ответ качали головами с озадаченным видом.

Серж привел ее в букинистический магазин «Шекспир и компания», который был ей знаком, но она с удивлением узнала, что на верхнем этаже сдаются комнаты, «для одиноких иностранцев», как объяснил Серж. Это звучало как бордель, но, поднявшись наверх, она увидела маленькие койки. Они были для одиноких молодых людей, спящих по четыре часа за ночь, заливая похмелье кофе, после страстных амуров. Это не то место, где можно жить с партнером и ребенком. Будь у Фионы настроение получше, она бы влюбилась в этот магазинчик, с его скрипучими полами и шаткими туннелями из книг, но в текущей ситуации ей хотелось двигаться дальше.

Серж выглядывал из-за плеча Фионы, а она показала фотографию Клэр парню за кассой с длинными подкрученными «бруклинскими» усами и южным выговором. Он позвал девушку.

Фотография была сделана на первом курсе Клэр в колледже Макалистер, на родительских выходных. Клэр стояла, положив одну руку на битком набитый шкаф, чуть улыбаясь, сдерживая раздражение. Фиона выбрала это фото потому, что на нем Клэр больше всего была похожа на себя в том видео, с округлившимся лицом – той осенью она поправилась. Фиона вспомнила с болезненным чувством то облегчение, какое испытывала в тот год всякий раз, как отправляла Клэр обратно на учебу. Не потому, что хотела избавиться от нее, вовсе нет, просто она считала, что так они будут лучше ладить. Клэр могла жить своей жизнью, потом бы она возвращалась домой, и они ходили бы по магазинам, ужинали бы в ресторанах, снова сближаясь, и в скором времени они бы, возможно, распили бутылку вина и поговорили, как двое взрослых. Так было бы до последнего курса колледжа, а потом, когда бы Клэр переехала в другой город – Фиона всегда знала, что так будет – она бы навещала ее дважды в год. Но на рождественских каникулах Клэр объявила, что проведет лето в Колорадо. Она приехала домой на выходные в июне, после чего Фиона отвезла ее в аэропорт, и когда хотела выйти из машины, чтобы обнять дочь, Клэр сказала: «Нас сейчас обгудят». И, быстро чмокнув мать в щеку, ушла.

Вот и все. Вот и все, что было.

Девушка покачала головой.

– То есть она немного похожа на Валерию.

– Она чешка? – спросил парень.

Фиона сказала нет, и что с ней маленькая девочка.

– Дайте-ка я спрошу Кейт, – сказал парень. – Она знает всех ребятишек, которые здесь бывают.

И вот уже и Кейт, высокая британка, стоит здесь, уставившись на фотографию.

– Не могу сказать с уверенностью, – сказала Кейт.

– Она теперь старше, – сказала Фиона.

– Она выглядит как эта актриса из «Аферы по-американски»[65].

К кассе подошел человек, собираясь купить стопку книг в мягких обложках, так что они отошли в сторону, углубившись в магазин. Серж взял фото, держа за края.

– Должно быть, она скучает по тебе.

Фиона не знала, что на это сказать.

– Ты останешься на выставку Ричарда, так ведь? – сказал Серж. – Друзья так много значат для него.

– Я постараюсь.

– Нет, нет, обещай!

Серж улыбнулся такой внезапно ослепительной улыбкой, которая, должно быть, позволяла ему легко вальсировать по жизни, требуя чего угодно.

– Думаю, к тому времени я вам изрядно надоем.

– Тогда мы тебя выгоним и поселим в отель! Обещай.

– Окей, – сказала Фиона, – обещаю.

Она сомневалась, что сдержит обещание, но оно далось ей легко. Еще девять дней вдали от комиссионного магазина это, конечно, очень долго, но за девять дней она либо найдет Клэр, либо будет продолжать искать – и сможет ли она вернуться домой в любом из этих случаев?

Перед тем, как уйти, Фиона захватила с полки книжку на английском об истории Парижа, просто чтобы не уходить с пустыми руками, чувствуя спиной, как ее жалеют. Усатый продавец увлеченно втолковывал посетителю про американские DVD-плееры. Что-то о кадрах в секунду.

– Американцам вообще все равно! – сказал он. – Вот поэтому-то я и переехал в Париж.

Он вскинул руки.

Фиона сдержала смех. Неужели это правда? Что кто-то может сменить страну вот так запросто? Все ее знакомые, покинувшие Америку, имели на то веские причины: работа, любовь, политика. Или ради учебы, как Нора. Клэр и Курт бежали от «Совместной осанны», хотя Фиона не исключала возможности, что Клэр могла убегать от нее, от какой-то субъективной детской травмы. Но что, если это было ничем иным, как спонтанным капризом? Сперва коммуна, затем Париж, а дальше овцеферма в Болгарии? Что, если Фиона просто не сумела, учитывая, насколько рассеянна она была в первые годы после рождения Клэр, привить ей достаточно крепкую связь с реальностью?

Продавец взглянул на цену. Три евро. Он сказал, что дарит ей книгу.

Когда ранним вечером они вернулись к Ричарду, съемки уже начались.

Трудно было понять, что там происходит; люди столпились, словно на параде. Дальше по улице склонился кран, и огромные прожектора на треногах лили свет.

Фиона оставила Сержа и протиснулась – одно из преимуществ низкого роста: никто не переживает, что ты закрываешь ему вид – и вскоре она была в первом ряду, держа руки на деревянном барьере.

Съемки шли через квартал, на углу, перед малиновым фасадом ресторана, но ближе толпу не подпускали. Фиона разглядела кучу стульев, и лестниц, и людей – и женщину, говорившую с мужчиной перед рестораном. Он обнял ее, и она ушла. Через несколько шагов она остановилась и вернулась, после чего они повторили все это. Каждый раз перед ней бежали двое мужчин, держа белые отражающие щиты. Следом ехала камера на колесиках.

– Я знаю, кто этот парень, – прошептала по-английски женщина рядом с Фионой, – как же его, Дермотт Макдермотт. Но о ней впервые слышу.

Мужчина, с которым она была, громко рассмеялся.

– Дермотт Макдермотт. Обожаю.

Мимо спешно прошла охрана.

– У нас будут неприятности, – прошептала женщина.

Вообще-то отовсюду доносилось тихое бормотание, которое, конечно же, заглушат, если оно попадет в фильм.

Фиона рассматривала толпу по другую сторону улицы. Никого, похожего на Клэр. Никого с маленькой девочкой. Никого, похожего на Курта. Но толпа постоянно двигалась.

Перед тем, как бросить колледж, Клэр говорила об изучении массовых коммуникаций. В средней школе она ходила по субботам в «Музыкальную шкатулку» и просиживала там три фильма подряд. Под конец выпускного класса у нее появился парень, который хотел быть сценаристом, и Клэр намеревалась снимать фильмы. Фионе тот парень совсем не понравился – длинные ногти, бегающий взгляд – хотя с годами он бы, конечно, взялся за ум! Насколько лучшим вариантом он мог оказаться по сравнению с Куртом Пирсом.

На момент, когда Курт вошел в магазин Фионы и сказал ей, что собирается заняться помощью голодающим в городе и им не помешает держать связь, она уже несколько лет не общалась ни с ним, ни с Сесилией. После этого он периодически приглашал ее на разные мероприятия, хотя соглашалась она нечасто. И она понятия не имела, что все это время он боролся с наркозависимостью и крал деньги у Сесилии, и даже у некоторых благотворительных организаций, с которыми так самозабвенно работал. Она не знала, что Сесилия дала ему последний шанс, а потом еще один, прежде чем полностью отказалась от него. Все это открылось только после того, как она познакомила его с дочерью, после того, как он испоганил ей жизнь.

Когда над улицей пролетал самолет, съемки приостановили. Фиона вспомнила, как Джулиан Эймс однажды сказал ей, что он лучше будет голодать, играя в живом театре до конца своих дней, чем получать миллионы в кино. Он сказал, что киношная работа отупляет. Джулиан оплачивал жилье, работая в той закусочной с синими стенами на Бродвее, в той самой, где Терренс усадил Фиону и сказал, что Нико болен. Джулиан в тот день не работал – она бы запомнила, если бы он был за стойкой, когда она разревелась, хватая одну салфетку за другой – но в ее воображении он стоял у кассы. Его рука навсегда застыла на коробке для чаевых. Его глаза навсегда пересекла темная прядь волос.

Актриса снова сыграла свою сцену, а Фиона снова просканировала толпу.

Она подумала, что нужно вернуться к Сержу, дать ему знать, что с ней все в порядке. И начала выбираться обратно, протискиваясь сквозь толпу, когда почувствовала, как кто-то касается ее затылка. Она развернулась и увидела, что ей улыбается высокий мужчина. Похоже, он рассчитывал, что она должна узнать его, но она не узнавала.

– Я знал, что встречу вас, – сказал он театральным шепотом и добавил, видя ее смущение: – Джейк. Из самолета.

– Оу! – она отступила назад. – Приятно видеть вас, Джейк.

Он казался трезвым, но его борода и волосы, как и дубовый запах одежды, наводили на мысль, что он провел прошлую ночь под деревом.

Ее вдруг охватила злость. Если законы вероятности были готовы подбросить ей случайную встречу на парижских улицах, почему это должен быть ее сосед из самолета? Это как молния, бьющая в цель лишь однажды.

– Я просто бродил, – сказал он. – Мое дело ждет до вечера.

– Ваше дело.

Он что-то говорил об этом в самолете?

Она подумала, что эта встреча не такая уж случайная. Фиона говорила ему, где будет жить, а этот остров такой маленький. Она поискала глазами Сержа, но тот исчез. Она махнула Джейку рукой, приглашая следовать за собой, и они выбрались на боковую улицу – достаточно далеко, чтобы разговаривать в полный голос, но не настолько далеко, чтобы люди, в случае чего, не услышали ее крика.

– Так с вами все окей? – спросила она.

– Что? А, ну да. Ага. Нет, они нашли все мое добро в О‘Харе[66]. Уже выслали мне.

– Вот так просто?

Он пожал плечами.

– У меня бумажник-бумеранг. Я терял его раз двенадцать. И каждый раз кто-то его возвращает.

– Это… невероятно.

– Не так уж. Это такой четкий моральный тест для людей. Они видят бумажник и типа такие: «Хороший я человек или плохой?» Люди хотят верить, что они хорошие. Те же люди, которые вынесут что угодно с работы, да? Но бумажник они возвращают, у них от этого легчает на душе.

Он был прав. Но как он не боялся? Не боялся разбрасывать свои вещи по всей планете и верить, что они к нему вернутся.

– Этот фильм – улет! – сказал он.

– Ты пришел сюда ради фильма, Джейк? – она не скрывала сарказма.

– Нет, – сказал он. – Я искал тебя. Не в смысле… не подумай чего плохого. Извини. Я хотел спросить кое-что.

Не будь он таким привлекательным, она бы уже убежала. Она бы схватила за руку первого встречного и сказала: «Это мой муж!» Но она просто стояла, запрокинув голову, чтобы видеть его лицо, и ждала.

– Я был ужасно зол на себя, – сказал он, – когда мы сошли с самолета и я ничего у тебя не спросил про Ричарда Кампо. Типа… не хочу показаться навязчивым, но я бы точно мог что-то с ним сделать. Я бы так легко зажег его своей идеей.

Фиона подняла руку, останавливая его.

– Похоже, я что-то пропустила, – сказала она.

– Извини. Не помню, что именно я говорил. Я пишу про культуру, в основном для туристических журналов. Читаете National Geographic? У меня там вышел материал прошлым летом, об этом… фестивале танцев майя в Гватемале.

– Окей.

Все вставало на свои места: пилот, уволенный за… пьянство? Или он сам решил, что такая жизнь не для него, что есть и получше способы повидать мир?

– Он дает тонны интервью, – сказала она. – Не знаю, значит ли это, что он согласится с большей легкостью или наоборот.

– Это будет на самом деле не об искусстве, вот в чем дело. Это будет о жизни здесь, ну, знаете, типа взгляд художника-экспата на город. Или можно об искусстве. Я не знаю, как он захочет.

Почему она вообще решила помочь ему? Может, здесь сработал тот же принцип, что и с бумажником – ей хотелось чувствовать себя хорошей. Может, дело было в его прекрасных глазах. А может, она просто растерялась. Она достала из сумочки телефон и сказала:

– Могу дать номер его пиарщика.

Под пиарщиком она имела в виду Сержа.

Джейк поправил рюкзак, почесал бороду.

– Это было бы феноменально, – сказал он.

Она держала телефон в руке, называя последние цифры номера Сержа, как вдруг телефон завибрировал.

– Вот же черт! – сказала она. – Я должна ответить!

Не в силах стоять на месте, она пошла быстрым шагом по улице.

У нее в ухе шипели помехи. Арно прочистил горло и сказал:

– Что ж, найти их было легко. Мистер и миссис Курт Пирс, и у меня есть адрес.

Она сунула левую руку в карман джинсов, чтобы унять дрожь.

– Вы уверены, что это они?

Мистер и миссис!

– Ха, да, его было легко найти, потому что его арестовали в прошлом году. Без тюрьмы, не волнуйтесь.

– Боже, за что?

– Мелкая кража, – сказал он прежде, чем она успела во всех красках представить избитую дочь или труп внучки. – Его просто… оштрафовали, вероятно, из-за кражи в магазине.

– Подождите, – сказала она, – постойте. Нет. Его бы депортировали, разве нет?

– А, да, – сказал Арно. – Да. Он гражданин Евросоюза. Его могли бы депортировать, но…

– С каких пор?

Арно не знал. Но разве отец Курта не был ирландцем или что-то типа того? Может, у него все это время было двойное гражданство? Может, это поможет объяснить их переезд во Францию?

По другую сторону переулка стоял Серж и махал ей. Он подбежал к ней и встал рядом, прислушиваясь.

– Вы с ним не разговаривали, нет?

– Что у меня есть, так это адрес в четвертом. Дешевый район, но не очень опасный. В Ле-Марэ. Вы знаете Ле-Марэ?

Фиона вспомнила, как Ричард говорил, что там живет много геев, а еще ей помнилось, что там живут то ли арабы, то ли евреи-ортодоксы. Но уж точно не все три варианта вместе, так не бывает ведь, да?

– Не очень, – сказала она.

– Я собираюсь установить слежку. Как в кино, окей? Просто буду следить.

– Мне с вами можно?

Он хохотнул.

– Не самая лучшая идея.

– Так когда, сегодня? Вы начнете этим вечером?

– Если не возникнет чего-то нового. Я сделаю фотографии.

– А мне что пока делать?

– Вы же в Париже. Ваш друг с мотоциклом, он может покатать вас, да? Наслаждайтесь красотами, – наслаждайтесь, господи боже. – Обещайте, что отдохнете. Вчера вы почти отключились в ваш омлет. Сохраняйте силы до нужного момента, окей? А пока мы ждем. Выпейте вина, отдохните, расслабьтесь.

Мысль об отдыхе показалась очень приятной. Она устала, она так устала.

1985

Прошла ханука, и озеро по берегам заиндевело. Мама Чарли не смогла прилететь на Рождество, поскольку ее новый ухажер пригласил ее в оперу. Она сказала, что прилетит потом, и Йель был этому только рад. Он обожал Терезу, но сейчас Чарли и так хватало стрессов.

Йель наткнулся на Тедди в банке. Синяк под глазом посветлел до лилового, но на носу еще белела полоска пластыря. Тедди заявлял, что это раскрепощает – знать, что он может пережить нападение. Но Йель на это не купился.

– Ты знал, – сказал Тедди, – что ты на самом деле видишь искры? Я всегда думал, это чисто мультяшный прием.

– Ну да, – сказал Йель. – То есть мне случалось получать.

Он встретил Фиону на улице, и она сказала, что ее родные наконец вычистили квартиру Нико и не заметили никакой пропажи.

– В основном потому, что не знали, что там вообще было, для начала. Кузены разобрали всю электронику, – сказала она. – Их только это волновало. Мама взяла его планшет для рисования, но она просто засунула его в коробку, и я не представляю, что она будет с ним делать. Папа был в перчатках. На нем были реальные резиновые перчатки.

Йель крепко обнял ее, подняв в воздух.

В комиссионном он встретил Джулиана, примерявшего ярко-желтые вельветовые штаны, которые оказались ему коротковаты, и тогда он дал их примерить Йелю.

– В них твоя задница будет как пара булочек, – сказал он. – В лучшем смысле, – он отошел назад, окидывая Йеля взглядом. – Хотя твой перед они не подчеркивают. А я слышал, там есть что подчеркнуть, – Йель почувствовал, как по всему его телу ниже шеи разливается краска. – Что, думаешь, Чарли умеет хранить секреты?

Джулиан купил жуткую куртку из белой кожи, с бахромой. Он рассказал Йелю, что вместе с другом-актером учит мужчин с саркомой Капоши[67] скрывать сыпь, используя сценический грим.

– Смотрятся очень ничего, – сказал он, – на расстоянии.

Серым днем, когда моросил дождь со снегом, Йель отправился на встречу с риэлтором, посмотреть дом на Брайар-стрит. Риэлтор встретила его на тротуаре и захлопала в ладоши, словно в предвкушении чего-то замечательного.

Заявленная цена составляла три годовых зарплаты Йеля. Лучше, чем он ожидал. Но все равно многовато, конечно, хотя это было ему по силам, если он не потеряет работу, если его зарплата будет повышаться по мере роста галереи, что как раз ожидалось. Сумма была примерно та же, какую Чарли выложил в прошлом году за отдельную фотонаборную машину для своей газеты. Грабительская сумма для агрегата размером с холодильник, но вполне разумная для дома. Та покупка разорила Чарли, но его сотрудникам больше не приходилось обращаться в наборную компанию, чтобы использовать чужую машину среди ночи, выметаясь к шести утра в зомбическом состоянии. Газета теоретически могла бы со временем компенсировать Чарли затраты, понемногу, с каждой рекламы бара; но он скорее повысит мизерные зарплаты сотрудников, чем вернет себе долг. Чарли никогда ничем себя не баловал, даже едой. Если бы не Йель, он бы питался одним чаем и растворимой лапшой.

Йель еще не говорил Чарли про этот дом. Чарли мог бы возмутиться стоимостью или хотя бы тем фактом, что большую часть оплатит Йель, но дом поможет Чарли в их отношениях чувствовать себя в большей безопасности. Так и будет, если они вместе станут домовладельцами. К тому же тогда они смогут завести собаку, как всегда хотел Чарли.

Осматривая интерьер, Йель влюбился в гостиную – деревянный пол, встроенные книжные полки по обеим сторонам камина, эркерное окно. Кухня была так себе, но с кухней они что-нибудь придумают. Йель всегда хотел научиться класть плитку. Верхний этаж был залит предвечерним светом, и Йель, стоя там, в пустой спальне, и глядя на маленький дворик, почувствовал, что плывет. Свой дом! Ему уже представлялось, как все будут подтрунивать над ними – Тедди станет называть их лесбийскими сепаратистками – ну и пусть, ведь вы только гляньте на это толстое оконное стекло, на деревянный пол!

Звуки из внешнего мира были такими же, как из его квартиры – гудение дороги, хлопанье автомобильной дверцы, какая-то музыка – и все же это казалось чем-то новым. Словно это был не просто новый дом, а новый город. Подобный мандраж он испытывал, когда только переехал сюда и дни напролет гулял по окрестностям, изучал карты, чиркал в блокнотах что-нибудь вроде: «Говорить таксистам ехать через Эшлэнд, не Кларк» и составлял списки ресторанов (за первую неделю он написал «БЕЛДЕН ДЕЛИ», словно самолично открыл это место), и вещей, о которых слышал, но не собирался проверять, как, например, что туалет на пятом этаже торгового центра «Маршал Филдс» слывет голубой точкой. Ему просто важно было знать, что есть такие места, и важно было всегда себя чувствовать как в такси, летящем по Лэйк-шор-драйв. И по какой-то причине в этом домике, в этой комнате с белыми стенами, он снова ощутил пульсацию города.

– Как думаете, сколько у меня времени? – спросил он риэлтора. – Честно.

– Ой, – сказала она, – ну, не знаю. Полагаю, такой объект уйдет быстро.

Если бы все получилось с даром Норы (но когда он узнает об этом: через месяц, через год?), он бы, по крайней мере, был уверен в своей работе. Он был бы готов. И если бы к тому моменту дом все еще продавался, он воспринял бы это как знак.

Он проводил ее обратно до Халстед-стрит, и риэлтор спросила его, знает ли он, что театр на углу когда-то был конюшней. Да, он знал. Они постояли вместе, глядя на арку, вдававшуюся в стену, рассчитанную, вероятно, на гужевые повозки.

– Только представьте, – сказала риэлтор.

Погода в день благотворительной вечеринки «Говарда Брауна» выдалась такой ветреной и влажной, что Йель с Чарли шутили, что надо вызвать такси, чтобы проделать четверть мили до «Энн Сатер». То обстоятельство, что это шведский ресторан и им предстоит есть тефтели с картофельным пюре, вызывало усмешки в августе, когда все только планировалось, но теперь это было то, что надо. Йель выпил дома стакан скотча, чтобы не замерзнуть по дороге, и алкоголь приятно грел руки и ноги.

Последнее время он был как на иголках, ожидая вестей от Норы, и подпрыгивал всякий раз, как звонил его рабочий телефон, боясь, что это Сесилия. Теперь же, когда он шел по улице с Чарли и мог ни о чем не беспокоиться до понедельника, вся его нервозность трансформировалась в эйфорию. Он чувствовал воодушевление от того, что идет с красивым мужчиной в черном шерстяном пальто, и от того, что подал доллар панковатому парню, сидевшему на одеяле посреди тротуара.

Каждый день на прошлой неделе в кабинет Йеля заглядывал Билл Линдси с очередными новостями от какого-нибудь эксперта по Паскину или Метценже, говорившему, только между нами, что работы, которые описывает Билл, могут быть стоящими.

«Не то чтобы меня заботили деньги, – сказал Билл, – но чем выше эти оценки поднимаются над двумя миллионами, тем лучше я себя чувствую».

Начать с того, что Билл был человек «бумажно-карандашный» – он говорил это в той же манере, как дядя Йеля говорил о ком-то «жопно-сисястый» – и эти рисунки приводили его даже в больший восторг, чем Йеля, а еще его особенно привлекала картина с видом спальни, предположительно кисти Жанны Эбютерн. Эбютерн, гражданская жена Модильяни, сама была художницей, однако после ее трагической смерти семья не позволяла выставлять ее работы. Установить подлинность этого рисунка будет особенно трудно, но, возможно, это подкрепит уверенность в подлинности Модильяни. Йелю самому нравилась картина спальни, изогнутые стены и тени.

С работами Ранко Новака и Сергея Муханкина ничего не было понятно, но Йель, покопавшись, выяснил, что рисунок Муханкина, довольно похожий на тот, что имелся у Норы – оба ню углем – неплохо продали на «Сотби» в 79-м. Так или иначе, Биллу этот рисунок нравился.

Единственное, что вызывало разочарование, это работы Новака, которые Нора неуклонно требовала выставить. Его работ было пять: две маленьких грубых картины и три эскиза. Любопытные вещицы, но ценности они не представляли. Йель не имел ничего против картины, изображавшей мужчину с темными глубокими глазами, в жилете ромбиками, линии которых выходили за границы одежды, но Билл ее ненавидел, как ненавидел и остальные работы – картину с грустной девочкой и эскизы с коровами.

«Не обещай ей, что мы повесим это на стену, – сказал он и добавил, увидев, как скривился Йель: – Ну, может, она… ох, раньше преставится. И не узнает. Но смотри, за вычетом этих коров, получается готовое собрание. Я счастливый человек. Есть баланс, есть контраст, есть история, и как раз нужного объема. Ты же понимаешь, это выставка. Нам подарили целую выставку».

Билл хлопнул его по спине, как будто он сам нарисовал все это.

И сейчас, несмотря на холодный ветер, пробиравший до костей, Йель парил.

Ресторан, сам по себе имевший праздничный вид из-за стен, расписанных в шведском народном стиле, теперь являл собой скандинавскую Страну чудес, украшенную гирляндами и еловыми ветками. Йель с Чарли направились вверх по лестнице, красиво припозднившись – Чарли, несмотря на свою роль в подготовке этого мероприятия, был никак не связан с его проведением – и они едва сняли верхнюю одежду, как вокруг них собралась дюжина человек. Точнее, вокруг Чарли. Не то чтобы они не хотели видеть Йеля – он ведь тоже был их другом. Но все хотели сказать Чарли что-то срочное и уморительное. Друг Тедди, Катсу Татами, психотерапевт из «Говарда Брауна», подскочил к ним, пружинисто подпрыгивая, как газель. Несмотря на японскую кровь, глаза у Катсу оказались орехово-зелеными.

– У нас тут собралось порядка двухсот человек! – сказал он. – Нам не хватит лотерейных билетов!

Катсу принес им обоим пиво, потому что у Чарли не было шансов протиснуться к бару, чтоб его не остановили раз двадцать по дороге.

Здесь собралась по большей части привычная публика. Что, с одной стороны, успокаивало, но и слегка разочаровывало: как было бы хорошо увидеть однажды людей, которых не встречал на прошлом благотворительном вечере, и на позапрошлом. Увидеть члена городского управления или доктора-другого из числа натуралов.

Лоты негласного аукциона жались вдоль стен – пожертвования в виде корзин с вином и билетов на концерты, и бесплатная ночь в городском отеле – от лица турфирмы Чарли – однако в зал набилось столько народу, что Йель не смог все обойти и посмотреть.

Он заметил Фиону, спорившую о чем-то с Джулианом – Фиона отчаянно жестикулировала. Он как-то сказал ей, что у нее руки-птички, и она замахала пальцами у него перед лицом, порхая ими, как крыльями, гладя его по щекам. Он подумал, что, наверное, надо бы прийти ей на помощь; Фиона, при том что и сама была очень напористой, уставала от напора Джулиана.

«Он как полный рот шипучих конфет, – сказала она однажды. – А я люблю шипучие конфеты! Да, да! Они чудо, и он чудо. Ничего не хочу сказать. Но полный рот конфет – это чересчур».

Ричард делал фотографии, как и предлагал Йель: незаметно снимал гостей за едой и разговорами, смеющихся людей. Камера была его неизменным аксессуаром, так что никто особо не обращал внимания – это ключ, как сказал Ричард, к великим фотографиям.

Пришел Тедди и поздравил Чарли с событием, а затем повернулся к Йелю и спросил, не холоднее ли сегодня в Эванстоне, чем в самом городе.

– Вы ведь над озером! – сказал он.

Он все время вращал в руке пинту пива. Его лицо ласкало взгляд, как и его нос. Шрам на переносице дополнял шрам на верхней губе.

– Ты не видел Терренса? – спросил он вдруг, точнее, прошептал.

Йель окинул взглядом зал, высматривая долговязую фигуру Терренса, его очки в проволочной оправе.

– Плохо это, – сказал Тедди.

А затем Йель увидел его, и Чарли, должно быть, тоже, поскольку тот издал тихий стон и тут же отвернулся. Йель представлял, что Терренс будет выглядеть осунувшимся, может, слегка похудевшим с прошлой встречи на День благодарения. Сколько прошло – две недели? Но Терренс стоял, привалившись к стене, точно пугало, с обритой головой, ввалившимися щеками. Если бы не очки, Йель мог бы его не узнать. Его кожа, когда-то такая теплая и насыщенная, была цвета грецкого ореха. Казалось, он с трудом держит голову.

– Черт возьми, – прошептал Чарли.

– Ясно, что он болен, – сказал Тедди. – Он всегда был болен, но теперь он болен. Словно его Т-лимфоциты сдохли. Рубикон перейден. Он должен лежать в больнице. Не знаю, почему он здесь.

– Он был в порядке! – сказал Чарли. – Две недели назад он был в порядке!

– Две недели назад, – сказал Йель, – он выглядел так, словно был в порядке.

– А теперь он выглядит как Ганди, – сказал Чарли. – О боже. О боже.

Йель подумал, что Чарли сразу направится к нему, но нет. Он пошел к бару с пустым бокалом.

Пиво было что надо. Не забыть бы про еду. Ему стоило бы поговорить с Терренсом, узнать, как у него дела, но он был не готов пересечь комнату и подойти к нему – Терренс сидел теперь на стуле у стены, а по бокам стояли Джулиан и какой-то старикан. Йель сомневался, что сумеет не выдать своих чувств, скрыть свой ужас. Так что он направился к бару и встал за женщиной в лиловом платье.

– Йель! – сказала женщина, развернувшись.

И он поперхнулся пивом. Это была Сесилия Пирс. На дюйм выше его, спасибо шпилькам, и на веках синие тени, на работе она с таким макияжем никогда не показывалась.

– Так рада видеть тебя! Мне следовало ожидать!

Он не совсем понял, что она имела в виду, поэтому сказал:

– Мой партнер был в плановой комиссии.

– Да? А он здесь? Я пришла с друзьями, но они обжимаются в гардеробе, поэтому я теперь вроде как здесь одна.

Будучи знакомым с Сесилией трезвой и пьяной, он почти не сомневался, что сейчас перед ним вторая версия. Или как минимум облегченный вариант второй версии. Может, это была золотая середина, идеальная Сесилия Пирс, которая не будет ни грызть его с завещательным даром, ни домогаться.

Чарли был по другую сторону зала, общаясь с людьми, незнакомыми Йелю. Но тут подошел Джулиан и положил руку Йелю на талию, а подбородок ему на плечо.

Сесилия сказала, не в меру бойко:

– Привет! Я Сесилия, из Северо-Западного! Очень рада наконец с вами познакомиться!

Сжав руку Джулиана, она сказала:

– Вы, наверно, так гордитесь!

Йель не понял, относила ли она эту гордость к нему или к вечеринке. И почувствовал, как подбородок Джулиана давит ему на плечо, царапая щетиной шею.

– Я очень горжусь, – сказал Джулиан. – Да. Поистине. Горжусь.

Йель увидел, чем это может обернуться – он представил, как Сесилия, покидая вечеринку, говорит им, какая они клевая пара, в присутствии Чарли – и сказал:

– Джулиан просто любит вешаться на людей. Мой партнер – Чарли Кин. Он где-то здесь. У него борода.

– Ненавижу его бороду, – сказал Джулиан, – я ему говорил. Зачем скрывать такую красоту?

Сесилия нашла это безумно остроумным, во всяком случае, она захохотала. Ее натужный хохот скрывал страх, что разговор исчерпает себя и она останется одна. Йель заметил Глорию, репортера Чарли с пирсингом в ушах, и помахал ей.

– Глория училась в Северо-Западном, – сказал он.

Между женщинами завязался разговор, и через минуту Йель с Джулианом улизнули.

– Туалет, – прошептал Джулиан за ухом Йеля, и это показалось ему неплохой идеей, учитывая, сколько пива он выпил.

В туалете было пусто. Джулиан, вместо того чтобы направиться к одной из двух кабинок, поплескал воду себе на лицо и остался стоять, явно в настроении поболтать. Он накрутил на палец прядь волос. Если когда-нибудь Джулиан облысеет, ему придется придумать, чем еще занять руки.

– Та женщина, – сказал Йель, – не то чтобы моя начальница, но кто-то вроде.

– Она, похоже, ничего.

Часть привлекательности Джулиана состояла в том, как он смотрел на тебя. Если ты опускал взгляд в землю, Джулиан мог согнуться знаком вопроса и взглянуть тебе в глаза снизу, словно желая приподнять тебя. Он мог погладить свое ухо и покраснеть, поймав твой взгляд, и в этом тоже была своя особая привлекательность.

Йель направился в кабинку. Он был рад отсутствию писсуаров.

Голос Джулиана:

– Ты когда-нибудь видел танец со змеей?

– Заклинателя? С корзинкой?

– Нет. Обычно это делают женщины, вроде танца живота, но при этом по всему телу ползает питон. Короче, клубная купальня нанимает парня, типа такого качка, танцевать со змеями.

Йель рассмеялся, застегивая ширинку.

– Очень безопасно.

– Ты ничего не понимаешь в веселье!

– Извини. Змеи – это, наверно, самое безопасное из всего, что там есть.

Йель вышел из кабинки и вымыл руки. Джулиан смотрел в зеркало.

– Ты бы не возражал, если бы их все закрыли.

– Честно, Джулиан – да, я думаю, так было бы лучше. До поры до времени. Я не обвиняю их во всем, как некоторые, но они уж точно не приносят пользы. И дело не в аморальности, или вырождении, или в чем-то таком. Это просто, ну, как если бы в ресторане была вспышка кишечной инфекции, стал бы ты там есть?

Джулиан покачал головой. Похоже, он был настроен на серьезный разговор.

– Ты даже не знаешь, о чем говоришь. Я там слышал больше пропаганды кондомов, чем где бы то ни было. Ты просто повторяешь за Чарли.

– Чарли кое в чем прав.

– Но, Йель. Пока придумают, как эту штуку лечить, подобных мест не останется.

В тот момент Йель почувствовал себя на сто лет старше Джулиана, который был занят тем, что изучал кожу лба в зеркале, но вместо того, чтобы сказать то, что думал – что никогда ту штуку не вылечат – он сказал:

– Когда вылечат, мы откроем новые. И они будут лучше прежних, правда?

Джулиан повернулся к нему с грустной и очаровательной улыбкой.

– Представь только, как мы это отметим! Когда это вылечат.

– Ага.

И Джулиан не отвел взгляда. Туалет был маленький, их разделяло всего два фута, и чем дольше они стояли, тем сильнее Йель чувствовал, словно они с Джулианом соприкасаются физически – грудь к груди, бедро к бедру. То, что они не касались друг друга, не имело значения, как и запах мочи. Может быть, Йелю это показалось, так как он испытывал остаточное чувство вины за всю ту нелепую ситуацию с Тедди, которой и не было вовсе, но, так или иначе, ни один из них не двигался долгое время, и ощущалось еще кое-что. Джулиан словно приглашал его. Он не раз делал спонтанные приглашения в прошлом – кому он только их не делал? – но сейчас в его глазах, смотревших в глаза Йеля, была особенная проникновенность. Йель вдруг осознал, что это глаза отчаянно влюбленного.

– Йель, – сказал Джулиан.

Йель взглянул на дверь, уверенный, что сейчас ворвется Чарли и спасет его от необходимости что-то решать. Но дверь оставалась закрытой, и Йель заметил, что Джулиан приблизился к нему на шаг, вдвое сократив маленькую дистанцию между ними. Глаза Джулиана увлажнились, губы приоткрылись.

– Нам нужно вернуться туда, – сказал Йель.

Когда он вошел в зал – Джулиан за ним – Йелю вдруг пришло в голову, что Чарли, вероятно, о чем-то догадывался. Он никогда не говорил: «Джулиан влюблен в тебя», потому что от этого стало бы только хуже. Какой бы смертный не повелся на такое, хотя бы самую малость? Знать, что кто-то тебя вожделеет – это сильнейший афродизиак на свете. Поэтому Чарли переводил стрелки на Йеля, сомневаясь в его верности. И сразу многое стало понятно. За двадцать футов между дверью туалета и баром мир Йеля сместился на своей оси.

Он как раз успел наполнить бокал и встать рядом с Чарли, когда начали произносить речи. Тут же рядом возникла Сесилия, и это было идеально. Он мог проводить с ней время, хлопать в ладоши, поднимать тосты и ни о чем не говорить, никакого риска нарваться на разговор о сыне Норы или о сердитом спонсоре. Кто-то рассказывал об истории «Говарда Брауна», а затем кто-то выступал с речью о горячей линии. Йель старался не зевать. Он поискал глазами Терренса, но того уже не было на стуле у стены. Наверное, Нико отвел его домой.

Нет.

Нет, Нико не отвел его домой.

И вот так, посередине какого-то нудного разговора о целях кампании по сбору средств, Йель неожиданно окончательно разрыдался пьяными слезами.

Не поэтому ли он, в первую очередь, поднялся наверх на поминках? Чтобы не расплакаться?

Все было бы лучше, если бы он тогда выплакался. Его бы не душили так рыдания теперь, и он бы не заставил Чарли волноваться, они бы избежали ссоры, он бы пошел со всеми на квартиру Нико и взял бы какие-нибудь старые пластинки или что-то еще.

Чарли не заметил его слез, и Йель попытался отойти в сторону, пока этого не случилось, чтобы не испортить окончательно весь вечер. Но его увидела Сесилия, а затем и Фиона, так что они поднялись вместе с ним по лестнице и сели рядом, держа его за руки.

– Давай выйдем, – сказала Фиона. – Давай выйдем.

На улице, стоя на тротуаре, Сесилия протянула ему салфетку, которой был обернут ее бокал. Он высморкался – из носа у него тоже текло, и это было еще постыднее слез.

– Вы обе замерзнете, – сказал он.

– Я выросла в Баффало, – сказала Сесилия.

Фиона присела на бордюр и притянула к себе Йеля.

Она взяла его за руки и сказала:

– Давай подышим.

И он стал дышать, приноравливаясь к ее дыханию. У нее в ушах были огромные серебряные кольца, задевавшие за плечи. Нико вечно говорил ей, что она когда-нибудь что-нибудь своими серьгами зацепит, дорожный знак или какого-нибудь бизнесмена. Йель захотел сказать ей об этом, но только сильнее разрыдался. Нико был таким хорошим старшим братом; в присутствии Фионы у него всегда менялся голос, становился глубже, уверенней. Йель зарылся лицом ей в ключицы. Он пытался глотать слезы и сопли, но безуспешно.

– Держи, – сказала Сесилия.

Каким-то образом у нее оказался для него стакан воды со льдом.

Йель отпил и сказал:

– Извините. Я все держал в себе.

– Все нормально, – сказала Сесилия.

– Все нормально, – сказала Фиона.

И Йель, поскольку был немного пьян и в любом случае расклеился дальше некуда, сказал Фионе:

– Я так и не попал в его квартиру. Я не знал – все ушли.

– И это все моя вина, – сказала Фиона. – Я все время думаю об этом. Мне так жаль, Йель.

– Ты из-за этого так расстроился? – спросила Сесилия.

– Нет, Сесилия, я расстроился потому, что мне тридцать один, а все мои друзья, блядь, умирают.

Он сразу пожалел, что выругался при ней, но это было, наверно, не хуже, чем разреветься словно маленькому, и уж точно не хуже, чем взять с собой в командировку кокаин.

Фиона запустила пальцы в кудри Йеля, ничего не говоря. Сесилия, надо отдать ей должное, тоже больше ничего не сказала, и Йель собрался с силами и встал.

– Хочешь, просто прогуляемся? – спросила Фиона.

– Нет, холодрыга, – и Чарли будет его искать.

Они пошли обратно к двери, и Фиона проскользнула первой. Йель тронул Сесилию за руку и сказал:

– Я никогда не хотел создавать тебе неприятности. Правда.

Боже, он напился. Он был не настолько пьян, чтобы не слышать своих слов, не настолько, чтобы не вспомнить их наутро, но достаточно пьян, чтобы говорить то, чего не собирался. Он мысленно отправил записку себе завтрашнему: «Ты не говорил ей о картинах. Ты не сказал ничего плохого».

– Слушай, Йель, – сказала она на лестнице, – ты мне нравишься. Правда. Я хочу дружить с тобой.

Йель не мог представить себя другом Сесилии, чтобы выходить с ней в город или куда бы то ни было, но все равно он был польщен. Если честно, то почти так же, как недавно в туалете, когда понял, что Джулиан любит его. Когда последний раз кто-то хотел стать его другом, а не его-и-Чарли?

– Ты хороший человек, – сказал он.

Боже, алкоголь сделал его рохлей. Как странно, кого-то алкоголь делал таким гадким. А Йель только хотел всех любить.

Поднявшись по лестнице, они увидели, что речи уже закончились, но Чарли разглагольствовал в кругу единомышленников, дико жестикулируя. Йель сказал Сесилии:

– Это мой партнер, вон там.

– О, британец! Я с ним уже виделась!

– Не удивлен.

– Какая идеальная пара! – сказала она, хотя это было полной бессмыслицей – она ничего не знала о них.

Не говоря о том, что они не были идеальной парой. Идеальных пар просто не бывает.

В самом деле – и Йель понимал, что это пьяная мысль – Чарли был прав насчет того, что держит их вместе. По крайней мере, в какой-то степени. Если бы по улицам не расхаживал этот монстр, пожирая вольных ходоков, не разошлись ли бы пути Йеля и Чарли? Постоянные ссоры доконали бы их. За последние несколько месяцев они порядком вымотались. Но нет, нет. Они бы помирились. Они всегда мирились. Чарли бы зарылся лицом в его ладони и спрашивал, что ему сделать, как измениться, глядя на него с отчаянием в глазах, и Йель не хотел бы ничего, кроме как обнять его и защитить от любых опасностей.

Чарли, между тем, вещал:

– Почему мы не знаем всех имен – ста тридцати двух умерших в Чикаго – это потому, что, слушайте, половина из них была жената: зажатые хлюпики из пригородов. Они подхватили это, ну, знаете, в туалете на вокзале. Пригородные геи. И убедили своего врача из Виннетки[68] сказать жене, что это рак. Окей, мы их не знаем, и лично я… меня это устраивает. Они лицемеры, так? Они голосуют против собственных, бля, интересов. Но все равно умирают. Страдание есть страдание. И они притом распространяют это.

В руке Йеля материализовалось еще одно пиво, хотя он меньше всего хотел пить.

Люди вокруг Чарли выглядели точно марионетки: кивали, кивали, кивали. Если дернуть за нужную ниточку, они захлопают в ладоши. Оставшееся время Йель молча кипел на Чарли без всякой разумной причины. За то, что тот не знал волшебным образом о том, что Йель разревелся на улице. Или его возмущало, что Чарли был прав насчет Джулиана. А может, Йель уже давно копил на него обиду, вылезавшую наружу только когда он напивался и весь размокал от слез и соплей, словно дождевые черви после ливня.

Вечеринка подошла к концу, но по пути домой Йель все еще горел на медленном огне.

– По-моему, – сказал Чарли, – был успех, нет?

– Абсолютно.

– То есть успех.

– Я так и сказал.

Дома Чарли рухнул на кровать и сказал:

– Я должен проверить рекламные продажи.

– Не должен, – сказал Йель, – не в пьяном виде, – он переоделся в джинсы и сказал: – Я почти не ел. Я бы вышел, посмотрел, что еще открыто.

Он отчасти ожидал, что Чарли станет отговаривать его, желая убедиться, что он не собирается на свиданку с Тедди или Джулианом, а то и с обоими сразу, если не с целым Голубым хором Города ветров. Но Чарли только промямлил что-то в подушку.

Как тут не подумать: что его остановит от похода к Джулиану? Йель прошел по Халстед-стрит почти до угла с Роско-стрит, где жил Джулиан. Это притяжение, когда ты знаешь, что кто-то хочет тебя – мощная штука. Он мог бы заглянуть в «Обочину» – оттуда доносилась музыка – но он и так был достаточно пьян. Он повернул на Роско-стрит и увидел справа дом Джулиана. Он мог бы дойти до таксофона на углу и позвонить ему. Сказать: «Я на улице. Ты еще не спишь?» Он почти не сомневался, что помнит номер Джулиана. Или он мог бы просто нажать на звонок. Но что тогда?

Ну, кое-что он понимал.

Он знал, что не сделает этого. Он просто стоял на краю утеса, чтобы пощекотать нервы. Он вспомнил, как в школе, сидя на собрании, он чувствовал, что может в любую секунду встать и закричать. Не потому, что ему хотелось, а просто потому, что было нельзя. Но он этого не делал. И сейчас было то же, разве нет? Он просто игрался с опасной мыслью.

Он пошел дальше.

Он купил чизбургер и ел его, шагая по Роско-стрит. Снова проходя мимо двери Джулиана, он подумал, что все же зайдет к нему, но потом понял, что нет.

2015

Фиона вся извелась и хотела снова выйти на улицы, прочесывать Марэ, но это была дурная идея.

– Не давай мне покидать квартиру, – сказала она Ричарду. – Я наломаю дров.

– Мы тебя запрем, – сказал он, – и будем кормить силой.

Серж готовил для журналистки из Libération, которую ждали к обеду. Фиона вызвалась нарезать что-нибудь, и Серж усадил ее за разделочную доску, с ножом и шестью маленькими луковицами.

– Женщины всегда как второсортные мужчины, – сказал он. – Почему так?

– Может, первосортных не осталось? – сказала Фиона и добавила: – Я не это хотела сказать.

Серж спросил, удивило ли ее, что Курт был арестован. Пожалуй, что удивило.

– Вообще-то, я рада, – сказала она. – Это странно? Это… может, это меня утешает. Что у него неприятности.

Не то чтобы ей было дело до Курта, но ей хотелось, чтобы Клэр увидела, что во взрослой жизни сделала не тот выбор.

Ричард извинился и пошел вздремнуть, и Серж поставил Нила Даймонда и налил Фионе бокал красного вина, хотя она не просила.

Фиона гордилась тем, что никогда не проливала слез над луком. Семейная черта Маркусов, по словам ее отца, и действительно, Клэр также передался этот иммунитет. Возможно, это было единственным, что объединяло их семью. Нора всегда заявляла, что у них в семье отчетливо прослеживаются две генетических линии – художественная и аналитическая – и ты получаешь тот или иной набор генов. В самом деле, отец Фионы, вероятно, хотевший когда-нибудь передать кому-то из детей свою ортодонтическую практику, совершенно не представлял, что делать с Нико, даже до того, как проявилась его сексуальность. Ллойд Маркус пытался сделать из сына шахматиста, пытался научить его вести счет в бейсболе. А все, чего хотел Нико, это вырезать комиксы из воскресной газеты, рисовать космические корабли и животных. Мать пыталась напомнить отцу, в своей безвольной манере, что его тетя Нора как-никак в прошлом художница, и разве не было среди их предков по кубинской линии поэта? А Нора посылала Нико на Рождество камеру, набор капиллярных ручек, фотоальбом Андре Кертеса. Нора интересовалась его работами и высказывала критику.

Сама Фиона не имела художественных способностей – ее сильная сторона проявлялась в том, как она справлялась с тысячами хозяйственных вопросов, возникавших в комиссионном магазине – но, когда появилась Клэр и стала в пять лет рисовать реалистичных лошадей, а в девять она сидела и набрасывала по памяти городской пейзаж, Фиона поняла, что дочь принадлежит к другой ветви Маркусов. Проблема в том, что ни Норы, ни Нико уже не было в живых, а о предполагаемом поэте уже никто и не помнил. Не осталось никого, кому бы можно было отдать ее на выходные подучиться рисованию. Фиона делала все, что могла: покупала ей угольные карандаши и ластики-клячки, водила по музеям. Но она не могла дать ей того, что Нора давала Нико. Если бы Ричард остался в Чикаго, возможно, он бы взял на себя эту роль.

– Ричард рад, что ты здесь, – сказал Серж. – Он думает, ты принесешь удачу выставке.

Фиона сгребла нарезанный лук в миску у плиты.

– Я думаю, – сказала она, – это ты его удача, Серж. Он кажется счастливым.

– Ха! Никогда счастливый. Спроси его о работе, увидишь. Никогда счастливый.

– Может, – сказала Фиона. – Но он выглядит довольным.

Она сомневалась, что Серж понял разницу, но он кивнул. Он расставлял тарелки, раскладывал серебро.

– Можешь достать пять подложек? – сказал он, указав на ящик рядом с Фионой.

– Пять?

– Ричард пригласил еще одного журналиста, который позвонил сегодня. Он делает это, только если я купил достаточно ингредиентов. Американский парень, я не знаю.

– Вот же черт, – сказала Фиона.

Поскольку догадывалась, о ком идет речь.

Прошло еще два часа прежде, чем позвонили в дверь – все это время Серж корпел над гуляшом по-маррокански – и, ох же божечки, это оказался Джейк, вручивший Фионе бутылку, он улыбался до ушей, словно принес не вино, а охотничий трофей. Она хотела сказать, что она не хозяйка, что это не ее идея, что она не это имела в виду, когда дала ему номер Сержа, но довольно скоро ей пришлось стать хозяйкой, поскольку Серж был занят готовкой, Ричард еще одевался, а другая женщина задерживалась.

Она положила свой телефон на стул, себе под бедро, чтобы в случае чего почувствовать вибрацию. Арно не обещал звонить сегодня, более того, дал понять, что позвонит завтра утром, но он, конечно же, позвонит, если увидит что-то хорошее (или плохое), разве нет?

Джейк («Джейк Остин, как писательница, только с буквой „K”. Моя мама была учительницей английского») принял коктейль от Сержа, и Фиона уселась подальше от него на диване, подчеркнуто потягивая воду. Она не собиралась флиртовать с Джейком Остином, из принципа. Она не хотела, чтобы он думал, будто может вот так впорхнуть сюда и рассчитывать, что она придет в восторг и растает, как школьница, если он похвалит ее колье.

– Это птицы? – сказал он. – По краям.

– Оу, это очень символично. Говоря об уроках английского. Но нет. Это на удачу.

– Вы не носите никаких других украшений, – сказал он.

Значит, он рассматривал ее уши, ее руки. Он мог намекать на отсутствие кольца.

Будь она в Париже по любой другой причине и располагай она временем, когда не знаешь, чем себя занять, она могла бы позабавиться с ним. Какое дело, что он пьян, что он аферист, если она намеревалась просто использовать его? И, судя по тому, как он глазел на ее ноги, его не смущала их разница в возрасте.

После развода Фиона так часто меняла любовников, что друзья в шутку советовали ей вести свое реалити-шоу. Но это было так давно. Потом она занималась магазином, другими делами. А после того, как исчезла Клэр, она подолгу общалась с Дэмианом по телефону. В разговорах не было ничего романтического, но это помогало ей заполнить пустоту. Ей нужно было плакаться в чью-то жилетку, пусть даже за две тысячи миль. Она еще встречалась иногда с мужчинами, но это уже не приносило ей радости, как и секс.

Она призналась себе, что ей все же нравится, что рядом сидит Джейк и рассказывает, как ему нужны новые туристские сапоги. Приятно было знать, что он думает, будто она приехала сюда в отпуск. И когда к ней подошел Серж и почти силой взял у нее стакан воды, заменив его на бокал вина, оставленный ею на кухонной стойке, она посмотрела в окно на вечернюю парижскую улицу и сама в это почти поверила.

Было семь часов. Арно, по всей вероятности, уже на своем посту. Фиона сняла наручные часы и убрала в карман, чтобы не пялиться на них весь вечер.

– Расскажите мне о вашей жизни, – сказал Джейк.

– О моей жизни, – сказала она и хохотнула.

Она никогда не умела этого. Жизнь ее была бурной, но в кратком пересказе казалась скучной. Она поведала ему, что у нее диплом психолога, что поступила в колледж в двадцать четыре, что вышла замуж за преподавателя, потом развелась. Что владеет комиссионным магазином. Она не стала говорить, что отдает доходы в фонд помощи жертвам СПИДа[69]; это не вязалось с романтической, беззаботной версией ее истории, к тому же, ей совсем не хотелось отвечать на его неизбежные вопросы.

– Помогает ли вам образование психолога управлять магазином? – спросил он.

Ей показалось, она почувствовала вибрацию телефона, но, взяв его, увидела пустой экран. Фантомное чувство, вибрация ее нервов.

– Я родила дочь еще студенткой, – сказала она. – Так что хоть я и закончила учебу, но многое упустила.

– Понимаю, – сказал он. – Понимаю.

Хотя он не мог понимать ее.

Снова позвонили в дверь, и Ричард кинулся открывать.

Журналистка – Коринн – принесла букет георгинов и яблочный пирог. У нее были серебристые волосы и браслет из гладких зеленых бусинок. Казалось, она вся замотана в кашне. Она уже была знакома с Ричардом и Сержем и тепло поцеловала их в щеки. Она достала цифровой диктофон, но в остальном держалась так, словно просто пришла в гости.

– Давайте говорить по-английски, – сказал ей Ричард. – Отчасти для Фионы и… э… Джейкоба, но главным образом, вы понимаете, я хочу, чтобы мои слова звучали умно, если вы меня процитируете. Я все еще лучше владею родным языком.

Он подмигнул Фионе.

Коринн рассмеялась и сказала:

– Да, но что же получится, когда я переведу вас обратно на французский? Вам придется довериться мне!

– Есть вещи и похуже – не так ли? – чем довериться прекрасной даме.

– Видите, что он делает! – сказал Серж. – Сам флиртует для хорошего интервью!

Когда они уселись за стол и Серж принес корзину булочек, Ричард объяснил, что муж Коринн – известный художественный критик, и что ее статья для Libération была не только профессиональной, но и откровенно эмоциональной.

– Просто потому, что я вас так люблю! – сказала Коринн.

Джейк, слава богу, сидел тихо. Фиона считала бы себя ответственной, если бы он стал валять дурака. Она заметила с облегчением, что он все еще баюкает первый коктейль.

Фиона взяла свой телефон и снова подсунула под ногу. Было уже почти восемь. В другом конце комнаты открылась со скрипом балконная дверь. К вечеру потеплело, и теперь дул приятный бриз.

Коринн спросила Ричарда о самом недавнем проекте, крупномасштабных работах, которые, по-видимому, займут половину выставки. Фотография рта, как поняла Фиона, закроет всю стену. Фиона удивилась; она полагала, это будет ретроспектива.

Гуляш по-маррокански, приготовленный Сержем из молодого барашка с абрикосами, раскрывал всю свою пряность только после того, как его проглатывали.

Джейк, который пришел с блокнотом, но оставил его на диване, периодически задавал вопросы – довольно остроумные и краткие – о возрасте Ричарда. Как изменилась его работа, какие физические ограничения он испытывает, какие цели ставит в карьере.

– Забавно, – сказал Ричард, – когда я был в вашем возрасте, я полагал, что после пятидесяти все будет только угасать. Что ж. Страх старости – это единственный предрассудок, который опровергает сам себя, не так ли?

Фиона под столом открыла почту в телефоне. Письмо от Дэмиана: нет ли каких новостей за последние четыре часа. Отписка от сиделки с собакой.

Джейк снова притих, слушая рассказ Ричарда о подготовке к выставке, почтительно прислушиваясь к беседе Ричарда и Коринн о былых временах. Джейк был единственным из присутствовавших, для кого Ричард был Ричардом Кампо, человеком из телевизора, мастером, снявшим эпохальное фото девочки на Берлинской стене и получившим скандальную славу после сериала «Оскверняя Рейгана». Как все по-другому, если сначала ты знаешь художника как человека!

Фиона задумалась, что сказал бы Дэмиан, если бы увидел, как она сидит и отдыхает: удивился бы он, почему она не ищет дочь, или был бы рад, что она бережет себя, доверив это дело детективу. Поиски продвигались в этот самый момент, пусть она сама и не участвовала в этом.

Она повернулась к Ричарду, шутившему с Джейком.

– Хотите быть моим ассистентом? Я все время в поиске новых ассистентов.

– Потому что с ним невозможно работать, – сказала Коринн.

– И оплату обещаю ужасную. Даже хуже, чем у журналиста!

Серж объяснил Фионе, что Коринн дает вечеринку в честь Ричарда завтра вечером, точнее, вечеринку устраивает ее муж, у них дома, в Венсене.

– Ты идешь, – сказал Ричард Фионе.

Фиона кивнула, хотя еще ничего не решила.

– Можете мне рассказать, – обратилась Коринн к Ричарду, – о видеоинсталляциях? Мне особенно хочется написать про них. Мир мало знает ваше видео.

– И мир сам в этом виноват, – вставил Серж.

– Что ж, – сказал Ричард и посмотрел прямо на Фиону, словно это она задала вопрос. – Ирония в том, что исходный материал довольно старый. Это видео, которые я записывал на VHS в течение восьмидесятых. В Чикаго. Вы знаете, работать с VHS – это был кошмар.

Фиона наконец уловила его посыл и склонила голову. Восьмидесятые в Чикаго. Видео.

Взглянув на Коринн, он сказал:

– Я верю, они внушают оптимизм. Они полны жизни. Я смонтировал их современным глазом, но сам материал был отснят двадцать пять, тридцать лет назад. Это…

Он запнулся, и Фионе зловеще пришел на ум тревожный образ Кристофера Пламмера в «Звуках музыки», когда тот не смог и слова выдавить на сцене перед нацистами, пытаясь петь о своей родине.

– Вам нужно взять интервью у Фионы, пока она здесь, – сказал он. – Со мной вы можете увидеться в любое время. Но ее брат и те, другие ребята, они…

Он замолчал, быстро моргнул, помахал рукой перед лицом. И ушел на кухню, откуда спросил:

– Кто желает яблочный пирог?

– Он собирался сообщить вам, – сказал Серж Фионе.

– Там – что, съемка? – спросила она. – Там съемка?

– Нет, не съемка, это искусство.

– Окей.

Но Фиона почувствовала, как у нее запульсировали щеки. Она приехала сюда в поисках Клэр, но вновь обретенная минута с Нико, с Нико и Терренсом, с… Это было что-то. Разве не обещало и это особого рода спасения?

– Я хочу это увидеть, – сказала она.

Коринн рассмеялась.

– Как и весь мир! – сказала она. – Еще больше недели, нам придется подождать. И вам тоже.

Было почти десять вечера, и она примирилась с тем фактом, что Арно не позвонит ей до утра.

Ричард подал пирог с ванильным мороженым, и они взяли свои блюдца и вышли впятером на балкон, где ели пирог стоя, глядя вниз, на перегороженную улицу.

1985, 1986

Университет и галерея закрылись на новогодние каникулы, но Йель и Билл Линдси были рады, что на праздники в город приехали Шарпы – хороший предлог занять себя работой. Аллен Шарп состоял в совете кураторов галереи и, после самих Бриггов, Аллен и его жена Эсме являлись главными спонсорами. Это были прелестные скромные в запросах люди, склонные, скорее, поужинать у Билла, чем шиковать в «Le Perroquet». Йель познакомился с ними еще студентом Художественного института, где они всегда с готовностью спонсировали вечеринки и учебные мероприятия, и он подозревал, что они замолвили за него словечко, когда он устраивался в галерею Бригга. Они настояли, чтобы в гости к Биллу он пришел с Чарли, так что вечером 30 декабря, когда температура приближалась к нулевой отметке, Йель и Чарли с бутылкой мерло стояли на крыльце дома Билла в Эванстоне. Они прогулялись от надземки и пришли на десять минут раньше времени.

– Давай просто обойдем вокруг квартала, – сказал Чарли, который был, в отличие от Йеля, в теплом пальто и толстых перчатках.

Йель отверг эту идею, и они позвонили в дверной звонок.

Дверь открыла Долли Линдси – Йель один раз уже видел ее мельком – с таким видом, словно она бежала сломя голову, хотя комната за ней имела безупречный вид, и пахло томатным соусом. Она уже давно все приготовила. Долли была невысокой и полной, волосы уложены тугими завитками. Если Йель был прав насчет подавленной гомосексуальности Билла, то он выбрал себе подходящую жену: простую, но цельную; достаточно великодушную, чтобы на многое закрывать глаза. Йель не стал делиться этим подозрением с Чарли. Меньше всего он хотел, чтобы Чарли изводил его подозрениями насчет интрижки на работе.

– Давайте скорей заходите с холода! – сказала Долли, а затем, словно произнося реплику в школьной пьесе, добавила: – А это, должно быть, твой друг Чарли. Очень приятно.

Чарли пошел с Йелем без особого восторга – он считал, что пренебрегает работой, и переживал за Терренса, которого приняли с синуситом в Масонский медицинский центр – однако держался молодцом.

– Мы снимем туфли? – сказал он. – У вас такие прекрасные полы, не хочу нанести слякоти.

– О, они видали и не такое, – сказала Долли.

Она улыбалась, зардевшись. Сказав эти две фразы, Чарли уже покорил ее сердце. Его акцент тому помог, заменяя ему цилиндр с моноклем.

Йель сам не заметил, как они с Чарли оказались на диване, и Билл подал ему «бокал винишка», как он выразился, и стал копаться в пластинках. Кругом был рождественский декор: свечи, и ангелы, и веточки остролиста.

– Надеюсь, вы любите телятину под пармезаном, – сказала Долли.

Чарли не ел млекопитающих, а Йель избегал телятины, но они оба кивнули и сказали, что это звучит восхитительно.

– Если вкус будет так же хорош, как и запах, – сказал Чарли, – я никогда не покину ваш дом.

Долли зарделась пуще прежнего и захихикала как школьница – с обезоруживающей искренностью.

– Я так понимаю, – сказала она Йелю, – в галерее сейчас волнительная пора!

– По крайней мере, скучать не приходится.

Еще до начала праздников вся ситуация подвисла: ни новых вестей от Норы, ни сердитых звонков от Сесилии. И чем больше Йель убеждался в подлинности картин – чем дольше они с Биллом рассматривали фотографии, чем чаще Билл забегал к нему с новыми дедуктивными находками, что да, Фудзита использовал именно этот оттенок зеленого, ты только взгляни! – тем отчетливей он понимал, что ему предстоит иметь дело не только с Сесилией и ее эксцентричным спонсором, но и со всей семьей Норы, которая вполне может сорвать сделку, заперев старушку дома или перехватывая ее почту.

– Что ж, это должно быть чудесно.

Билл поставил альбом Майлза Дэвиса и неловко покачивал головой в такт музыке. Он сел в большое желтое кресло напротив Йеля.

– Скоро будет Роман, – сказал он.

Роман и еще одна аспирантка приступали к работе оплачиваемых стажеров после Нового года, это стало возможным благодаря грантам Фонда Меллона. Йель с Романом еще не встречался, но Билл был научным руководителем его дипломной работы пару лет назад, когда занимал академическую должность. В следующем квартале Роман снова собирался работать с Биллом ассистентом куратора; другой стажер, девушка по имени Сара, будет работать с Йелем.

– Он звонил сказать, что у него отключили воду, так что ему приходится принимать душ в спортзале. Жизнь аспиранта, да? Я по ней не скучаю. Чарли, ты продолжал учебу после бакалавриата?

– Ни единого дня, – сказал Чарли.

Он не стал уточнять, что бросил университет даже раньше. Максимум, что смог выяснить Йель, это что Чарли перестал ходить на занятия, но продолжал околачиваться в окрестностях кампуса Королевского колледжа еще три года, мобилизуя людей и возглавляя акции протеста, чем заслужил себе звание кронпринца голубого студенчества. Чарли не горел желанием объяснять все это Биллу, поэтому он, к облегчению Йеля, извинился и пошел на кухню помогать Долли. Готовить Чарли не любил, но в мытье посуды ему не было равных.

– Я думаю, – сказал Йель, – нам придется снова наведаться в округ Дор. На этот раз нам двоим. Вы сможете поговорить с Норой, а я возьму на себя адвоката, – он поставил свой до краев полный бокал, рискуя пролить красное вино на кремовый подлокотник. – Вряд ли она окажется не дома. И вряд ли мы случайно нарвемся на вечеринку.

– Значит, просто заявимся без приглашения?

– Ей девяносто. У нас нет времени ждать.

Билл вздохнул и оглядел комнату, словно кто-то мог прятаться в углу, грея уши.

– Я хочу убедиться, что ты понимаешь, во что ввязываешься, – сказал он.

– Я понимаю. В худшем случае все будет очень плохо.

Худший случай означал, что их старания получить картины окажутся тщетными или (менее вероятно, но не исключено) что они получат картины, которые окажутся поддельными. В любом из этих случаев Северо-Западный лишится денег Чака Донована ни за что.

– Если Сесилия пронюхает, чем мы занимаемся, – сказал Билл, – или если мы напортачим в итоге, она не поленится довести это до самого верха, просто чтобы прикрыть свой тыл. На кону всего два миллиона, но она… в последнее время ей не везет, – он придвинул свое кресло ближе к Йелю, замяв задними ножками край светлого восточного ковра. – Я готов, в случае чего, попытаться взять вину на себя, поскольку мне не грозит увольнение. Просто потому, что у меня пожизненный контракт. Но не могу гарантировать возможных последствий. Они могут решить уволить кого-нибудь просто из принципа, и это будешь ты, – Йель не очень понял, кто эти они, но кивнул. – Я сомневаюсь, что они спустят собак на всю галерею, хотя…

Чарли просунул голову в дверь.

– Мне велели проверить, не надо ли вам вина!

Йель поднял и пригубил свой полный бокал; Билл поднял большой палец. Чарли, должно быть, понял, что у них деловой разговор, и тихо исчез.

– Долли уже наседает, чтобы я ушел на покой, – сказал Билл. – Я полагаю, что продержусь еще от силы пару лет. И, слушай, я с радостью рискну концом своей карьеры. Но ты молодой парень, Йель. У тебя все впереди. А мы высоко замахнулись.

Еще год назад Йель мог бы отказаться от всей этой затеи, пожалев свои нервы, но теперь он чувствовал себя готовым. Последние несколько недель он был полон энергии, природы которой сам не понимал. Возможно, дело было в том особом взгляде, каким на него смотрел Джулиан на благотворительном вечере, в том ощущении своей избранности, или это могло объясняться тем, что повсюду он видел свидетельства скоротечности жизни и убеждался, что ничего нельзя откладывать на потом.

– Я хочу это сделать, – сказал он.

– По смежной теме, – сказал Билл, махнув средним пальцем, – Давай поговорим о стажерах. Наберись терпения, потому что это связано. В общем, есть Сара и есть Роман. Оба отличники. Ожидалось, что ты получишь Сару, но я решил поменяться. Хочу, чтобы ты взял себе Романа.

Йель смутился.

– Он ведь изучает историю искусств, да? Он вряд ли захочет работать по развитию.

– Ну конечно захочет. Мы это обсуждали. Его интересует управление музеями. Может, он защитит по ней следующий диплом – кто знает? Он по жизни вечный студент.

– Окей, я…

– Тема его диссертации – Бальтюс, так что он… ну, это не совсем период Норы – да? – но довольно близко. Он не испорченный. Прелестный юноша. Я хочу, чтобы ты его взял.

Долли снова вошла в комнату и поставила пиалку с орешками.

– Роман – просто чудо! – сказала она.

– Спасибо, – сказал Йель Биллу.

Он не очень понял, что произошло, но почувствовал, что от него ожидают благодарности.

– А я возьму Сару.

Долли, похоже, была в полном восторге. Не такой реакции следовало ожидать от жены, узнающей, что ее муж берет себе в помощницы молодую практикантку.

Когда она исчезла на кухне, Билл сказал:

– И, если ты думаешь, что это пойдет нам на пользу, можем взять его с нами в Висконсин.

Когда явились Шарпы, весело повизгивая с мороза, Йелю сразу полегчало. Эсме обняла его и воскликнула при виде Чарли, что именно таким его и представляла. Теперь Йель мог свободно встать и пройтись по комнате. Шарпам было слегка за сорок, но Аллен Шарп владел патентом на отсекатель бензина, применяемый в заправочных пистолетах почти на каждой бензоколонке в мире, так что они проводили время между Мэном, Аспеном и небольшой квартирой в башне Марина-Сити. Они были нетипичными спонсорами, проявлявшими особый интерес к формированию Бриггом своего собрания – Аллен учился в Северо-Западном, а Эсме изучала архитектуру – однако сами они не владели произведениями искусства. Они были прекрасной парой, с сочетающимися каштановыми волосами и греческими носами. Однажды Эсме сказала Йелю: «Я понимаю, нам пора начать формировать коллекцию, но не вижу смысла копить что-то для себя». Он бы хотел, чтобы Шарпы усыновили его и выделили им с Чарли комнату у себя в башне Марина-Сити.

Билл разложил фотографии на кофейном столике, и Йель рассказал Шарпам всю историю. Билл велел ему убрать фотографии работ Ранко Новака – Йель не стал возражать, тем более что установить их подлинность все равно не представлялось возможным; они не относились к текущему разговору. Чарли и Долли тоже внимательно слушали, и Йель понял, что еще не рассказывал всего этого Чарли, не в таких подробностях. Что ж, Чарли был так занят.

– Это потрясающе, – сказал Аллен. – Стыдно сказать, но я впервые слышу о Фудзите.

И Йель, видя, что Билл не среагировал, пояснил:

– Он получил признание в двадцатые, в Париже, стал знаменитостью. Едва ли не единственный японец во Франции. Был досадный период перед второй мировой, когда он вернулся на родину и занимался пропагандой. Но это больше никого не волнует.

– Неужели? – Аллен хохотнул. – Думаю, мой старик разволновался бы.

Йель придвинулся ближе, словно собираясь поделиться секретом.

– Ну, один из его рисунков недавно ушел за четыреста тысяч в Париже. Не думаю, что покупателю было до этого дело.

Чарли взглянул на Йеля, и Йель не сразу понял значение этого взгляда: Чарли был под впечатлением, гордился им. Чарли редко доводилось видеть Йеля за работой. Будь Йель женат, его жена таскалась бы с ним на каждый обед со спонсорами, каждое мероприятие с выпускниками. Она бы носила короткое платье и льстила мужчинам, а по пути домой изображала бы их жен. Или, ну, ладно. Может, будь он натуралом, он нашел бы себе жену вроде Чарли – слишком занятую собственной жизнью, чтобы играть при нем вторую скрипку.

Прозвенел дверной звонок, и Билл с Долли подскочили и кинулись к двери.

Йель представлял, что стажер по имени Роман будет похож на солдата, но вошедший молодой человек оказался невысоким блондином, дрожавшим от холода, в очках в черной оправе с увеличивающими глаза стеклами. На нем была черная водолазка и черные брюки. Он с чувством извинился перед Долли за опоздание и вручил ей букетик пуансеттий, купленный наверняка на послерождественской распродаже в торговом центре. Он выглядел как старшекурсник, хотя, как вскоре выяснил Йель, ему исполнилось двадцать шесть лет, и он поначалу хотел стать магистром искусств по живописи, но затем перешел на историю искусств. Роман отказался от алкоголя и, неловко присев на край дивана, заговорил с Шарпами об исследовании, которое он проводил в Париже прошлым летом. У него был тихий голос, а руки словно приросли к коленям.

– Моя мама волновалась, – сказал он, – что я не захочу возвращаться.

Эсме рассмеялась и сказала:

– Так почему же ты вернулся?

– Ну… То есть я… мое образование и моя…

– Она тебя дразнит, – сказал Аллен. – Господи, Эсме, ты нанесла ребенку травму!

Роман был просто чудо, и Йель сразу подумал, что он гей – с чего бы еще он сторонился Билла? – к тому же он совершенно этого про себя еще не сознавал. Йель сам мог бы оказаться в подобном положении, если бы ему не повезло на втором курсе в Мичигане встретить Марка Брина, наставника по макроэкономике – старше себя, прекрасного, уверенного, убедительного. Пять минут в квартире Марка – и Йель не мог вспомнить, кем он был и что чувствовал раньше.

Долли спросила Романа, ездил ли он домой на Рождество.

– Да, ну, мы… у меня шесть братьев и сестер. Так что мы все съезжаемся домой. Северная Калифорния.

– Семь детей! – сказала Эсме.

Вскоре выяснилось, что они мормоны.

Чарли тоже, несомненно, присматривался к Роману. Это был не его типаж, но Чарли был неравнодушен к парням в очках. До того, как он стал ревновать, они играли в «С кем бы ты потрахался?» на пляже или в аэропорту (один из них выбирал троих мужчин, а другой загадывал одного, строго одного, с кем бы хотел переспать, и первый пытался отгадать), и Чарли всегда западал на мужчин в очках. Йель дразнил его, что он фанат Кларка Кента[70].

– Так ты будешь работать в галерее? – спросил Чарли.

– Вообще-то, – сказал Билл, – он будет работать под началом Йеля.

Долли всех пригласила к столу, и, когда Чарли пошел мыть руки, Йель пошел с ним, за угол и по коридору. Перед ванной комнатой он тронул его за руку и сказал шепотом:

– Билл меня огорошил. С этим стажером.

Чарли тонко улыбнулся.

– Я вот думаю, это, наверное, Долли заставила его поменять их? – продолжил мысль Йель. – Что ты думаешь? Это так неожиданно. Очень странно.

Тем временем все рассаживались за столом, охая и ахая над ароматами.

– Все в порядке, – ответил Чарли шепотом. – Ты думал, я устрою сцену? – Именно этого Йель и ожидал. – Я не какой-то монстр, окей? Я не собираюсь взрываться каждый раз, как ты знакомишься с кем-то.

– Я понимаю, – сказал Йель. – Я не это имел в виду.

За столом, после того как Шарпы хорошенько выпили и расспросили Чарли о его газете и поинтересовались о туристических рекомендациях, а также выразили восторг по поводу кулинарных талантов Долли, Йель решил, что пора брать быка за рога. Он снова завел разговор о пожертвовании и о повторном визите к Норе (умолчав о том, что их не приглашали, как и обо всей ситуации с семьей Норы, а также Чаком Донованом и его условиями) и сказал:

– Я хочу провернуть кое-что не вполне традиционное.

– Я люблю нетрадиционное! – сказала Эсме.

– У нашего донатора нет других средств, кроме этого собрания. Она не может оплатить установление подлинности и обеспечить уход за своими картинами. Иногда выдают гранты на реставрацию, но не на установление подлинности. Потому что…

Эсме кивнула.

– Это риск.

Аллен отложил вилку на тарелку.

– Так вот, – сказал Йель, – я не представляю, насколько это будет приемлемо для нее, хотя ее сложно заподозрить в тщеславии. Я думаю, если бы кто-то захотел вложиться в это дело, мы могли бы присвоить собранию двойное имя. Не то чтобы quid pro quo[71], но, знаете, соглашение из разряда «в честь вашей щедрости».

– Собрание Лернер-Шарпа, к примеру, – сказал Билл.

Эсме и Аллен переглянулись.

– Мы заинтригованы, – сказала Эсме.

– Мы пока, можно сказать, делим шкуру неубитого медведя, – сказал Йель.

Эсме подняла бокал.

– Что ж, за медведей. С хорошими шкурами.

По пути к надземке Чарли сказал:

– Если уж тебе дадут горячего стажера, пусть это будет мормонский девственник.

Йель рассмеялся.

– Нет, погоди, – сказал Чарли, – не девственник. У него есть девушка, миниатюрная блондиночка, живущая всего-навсего в трех часах пути. Кардиганы-джемперы и жемчужные сережки. Навещает ее каждый выходной.

– Ей и невдомек, – сказал Йель, – почему он все никак не сделает предложение.

– Республиканцы. Она, по крайней мере. И ее родители. Он просто делает вид. Даже не голосует.

– Но его диплом по Бальтюсу! – сказал Йель. – Ты знаешь, кто это? Все эти голые девочки-подростки. Весьма предосудительно.

– Вот-вот.

– Что вот-вот?

– Тебе достанется бисексуальный лопух.

На улице было пусто, и Йель развернул Чарли и поцеловал его.

На следующий день у Чарли был намечен предновогодний ланч для сотрудников газеты, прежде чем все разъедутся по своим тусовкам. Чарли и Йель, в свою очередь, планировали навестить Терренса в медицинском центре. Он звонил накануне и сказал, что готов принимать посетителей. В новом отделении для больных СПИДом явно постарались создать праздничную атмосферу, но Терренс не рассчитывал на особое веселье, учитывая, что для многих пациентов этот Новый год станет последним. Но это был его любимый праздник, и он хотел отметить его правильно. Насколько возможно. Фиона собиралась заглянуть пораньше, а затем пойти в дом, где работала няней, чтобы родители детей смогли выбраться в город.

«Вы тоже нужны мне, парни, – сказал тогда Терренс. – Не обязательно дожидаться полуночи. Просто хочу с вами отметить».

Йелю хотелось отметить по полной, устроить психологическую разгрузку в чистом виде, но он решил, что ланч с сотрудниками тоже считается. Ему нравились эти люди. С ними он отметит днем, а вечером они с Чарли пойдут трезвыми к Терренсу. По пути домой им придется обходить лужи рвоты.

В полдень двенадцать сотрудников газеты и Йель собрались за составленными вместе столиками в «Мелроузе». Они передавали друг другу вчерашний выпуск с фотографиями Ричарда. Отчет о сборе средств появился в прошлый понедельник, но Ричарду требовалось больше времени. Это было искусство, а не репортаж. По мере того как газета приближалась к Йелю, зажатому на скамье между соседями, в нем нарастало безотчетное беспокойство, словно он боялся, что Ричарду удалось снять, как они с Джулианом пялятся друг на друга в туалете. Но нет. Напротив, там было фото, снятое снизу, Йеля и Чарли, слушающих речи, Йель выглядел взволнованным. Должно быть, Ричард снял это перед тем, как он расклеился. Также там было фото Сесилии, смеющейся с двумя мужчинами – скорее всего, с друзьями, с которыми она пришла.

– Расскажи про нее, – попросила Глория, показывая на фото. – Она была такая симпатяшка.

– Натуралка, – сказал Йель. – И бестолочь. Она вроде как пыталась клеиться ко мне.

Все нашли это ужасно смешным. Чарли произнес, обращаясь ко всем:

– Ко мне все время клеились женщины. Пока я не начал лысеть.

И все, как лояльные сотрудники, негодующе загомонили.

Йель хорошо знал большинство из них, хотя кое-кто появился не так давно. Кто-то из них пришел вместо Нико. И еще двое из первой команды тоже были больны.

«Не ужасно ли, что я хочу заменить их всех женщинами? – сказал Чарли той осенью. – Так надежнее. Лесби не будут умирать как проклятые. Они даже не уйдут в декрет».

Йель согласился, что это ужасно.

– Блаженны лесби, ибо унаследуют все наше дерьмо, – закончил Чарли.

В разговоре с редактором Дуайтом Йель упомянул, что собирается снова наведаться в округ Дор, и Дуайт, который в юности проводил там каникулы, стал забрасывать его советами, касавшимися по большей части летнего сезона. Дуайт был занудой, но Йель за весь год не нашел ни одной опечатки в «Во весь голос». Дуайт также рассказал ему о немецких военнопленных, которых отправляли на полуостров во время Второй мировой собирать черешню, и многие из них так там и остались, женившись на местных девушках. Йель решил взять это на заметку для дорожного разговора.

Однако на другом конце стола, где сидел Чарли, что-то было не так. Чарли обхватил голову и побледнел, повторяя:

– Бля, бля, бля.

– Мне так жаль, – говорил Рафаэль. – Я был уверен, что ты знал об этом раньше.

– Что? – сказал Йель.

И Чарли быстро покачал головой. Он не хотел говорить об этом при всех. Оставалось подождать, пока они будут дома. Между тем никто со стороны Йеля, казалось, ничего не слышал и не заметил. Они старательно заводили разговоры, не давая повиснуть неловкому молчанию. Дуайт попросил у Глории отведать ее томатный суп. Но затем Чарли встал из-за стола и вышел на улицу без пальто, позвонить из автомата. Йель видел через окно, как он набирал номер, слушал, вешал трубку, забирал свой четвертак и снова крутил диск. И так четыре раза.

Когда он вернулся, то не стал садиться, а перегнулся через стол к Йелю. Протянув ему свою кредитку, он сказал шепотом:

– Проследи, чтобы все было как надо, окей?

А затем развернулся и вышел.

Люди, сидевшие со стороны Чарли, не выразили удивления, но выглядели удрученными, словно только что допустили какую-то ужасную ошибку. Йель протиснулся мимо Глории на пустое место Чарли.

– Что случилось? – спросил он тихо.

Двое мужчин по бокам от него – Рафаэль и новый парень – начали говорить и смолкли. Наконец Рафаэль сказал:

– Теперь Джулиан Эймс.

– Ох, блядь, – Йелю стало плохо, и он почувствовал, что побледнел, как Чарли. – Нет. Бля.

И никто ему не возразил, не сказал: «Нет, мы в смысле, он сломал ногу. Мы в том плане, что его побили».

Он смотрел на них, а они смотрели в свои тарелки.

Йелю стало трудно дышать.

И как ни ужасно, но во многом его реакция объяснялась тем, что он жутко испугался за самого себя. Разве не собирался он наведаться к Джулиану? Он ведь не сделал этого, правда? Не может же быть, что он ходил к нему, а потом стер это из памяти, просто вытеснил? Он на самом деле не ходил. После того вечера у него были яркие сны с Джулианом, но наяву он к нему не ходил.

Нет, важнее было другое: Джулиан, прекрасный Джулиан. Джулиан, все время говоривший о лекарстве. Йель задумался, а не это ли пытался сказать ему Джулиан в туалете. Может, то, что он принял за признание в любви, было признанием в болезни?

– Ты слышал это из первых рук? – спросил он Рафаэля.

– Он… хм… Это был его подарок себе на день рождения – тест. Это, по сути, все, что я знаю. Не от Джулиана, от Тедди Нэпплса.

День рождения Джулиана был второго декабря. Благотворительный вечер «Говарда Брауна» был… еще ханука не прошла, так? Тринадцатого. Значит, нет, к тому времени он еще не мог знать результатов. Но, может, ему уже было нехорошо? Может, поэтому он наконец и решился на тест?

Новый парень сказал:

– То есть, если это просто вирус, он может долго с ним жить. Годы!

– Что я слышал, – сказал Рафаэль, – это что ему позвонили в канун Рождества. Его разбудил телефон, и он подумал, это его мама звонит поздравить с Рождеством. А это была медсестра – сказала, чтобы он пришел за результатами.

Теперь весь стол слушал, насыщая свое любопытство. Никто как будто не принимал это близко к сердцу, но все сочувствовали Йелю. Либо они плохо знали Джулиана, либо Йель с Чарли оказались последними, кто узнал об этом.

Йель взял полупустой стакан воды, оставленный Чарли, и заметил, что его рука дрожит. Он должен позвонить Джулиану, но очевидно, что именно это Чарли и пытался сделать только что. Ему следовало пойти за Чарли, выяснить, куда он направляется, но тот отдал Йелю кредитку, а все эти люди еще не доели свою еду.

– Давай поговорим об этом на улице, – сказал Рафаэль. – Давай возьмем тебе пива.

Через два часа, когда Йель вернулся домой, Чарли там не было. Это его расстроило, и удивило тоже. Ему хотелось обсудить случившееся – лежать вдвоем на кровати, уставившись в стену, материться и мусолить любые подробности. Но было еще кое-что: если бы он обнял Чарли, ему было бы легче заглушить чувство вины за желание замутить с Джулианом. Чем крепче бы он его обнял, тем вернее бы раскаялся в своих мыслях.

В девять часов Йель направился в Масонский медицинский центр один, взяв несколько журналов и картонную карнавальную шляпу для Терренса. Он еще не был в новом отделении для больных СПИДом и сел в другой лифт, поэтому ему пришлось идти кружным путем, через палату легочных больных. Сестринский пост украшали рождественские гирлянды и мишура. Медсестра, похожая на Нелл Картер[72], предложила Йелю газированный сидр. Йель не отказался, и она налила ему в бумажный стаканчик.

– К нему сегодня положили нового соседа, – сказала она. – Сердитый парень, но сейчас в отключке. Терренс не спит.

Войдя в палату, Йель попытался взглянуть на этого нового соседа – вдруг это кто-то из его знакомых – но за занавеской было темно, и он различил только край подбородка, щетину и лиловую сыпь на впалой челюсти.

Терренс ел шоколадный пудинг пластиковой ложечкой – в носу трубочка для кислорода, в запястье капельница. Он еще больше похудел, но выглядел лучше, чем на благотворительном вечере. Во всяком случае, довольней.

– Привет, – сказал Терренс, – не хочешь это доесть?

Голос у него был грубый, напряженный.

– Я бы с радостью, – сказал Йель, присаживаясь, – но эти искусственные вкусы – для твоего здоровья и восстановления.

Йель спросил, приходил ли Чарли. Терренс сказал, что нет – только Фиона.

– А что? Что-то случилось?

– Ничего, – сказал он. – Просто недопоняли друг друга. Эй, не разговаривай, окей? Я буду говорить. У вас тут хорошо. Серьезно, у вас там комната отдыха с телеком? По высшему разряду.

– По обряду, – сказал Терренс с усмешкой.

– Не надо, не разговаривай. Я приготовил твое вегетарианское чили на Рождество. Получилось ничего, хотя мне трудно судить.

– Знаешь, что самое трудное, – сказал Терренс, – когда у тебя СПИД?

Йель вспомнил бородатую шутку и усмехнулся.

– Ага, – сказал он, – убедить свою маму в том, что ты гаитянин[73].

– Нет, – Терренс растянул губы в улыбке. – Приходится умирать.

Он стал смеяться, но смех перешел в кашель. Это было нормально, нормально…

Йель отчетливо вспомнил, как Терренс нес Фиону по коридору пригородной больницы, куда поместили Нико родители – Терренс нес ее, как маленькую, а она рыдала, уткнувшись ему в шею. Она упрямо отказывалась заходить в палату Нико без Терренса, а все, чего сумел добиться соцработник, это почасовая смена караула: мистер и миссис Маркус, с которыми Фиона не разговаривала, проводили час у его кровати, пока Терренс и Фиона сидели в комнате ожидания, после чего Маркусы спускались в кафетерий, и тогда они получали полчаса. Йель, а также Чарли, Джулиан, Тедди и Эшер, и еще несколько друзей Нико заглядывали в промежутках. В тот раз Йель пришел с Фионой и Терренсом – они трое вышли из лифта, и их встретила жуткая медсестра с волосами ежиком и сказала Фионе, что она может войти в палату, время пришло.

«Можно мне взять с собой Терренса? – попросила она, на что медсестра сделала кислую мину и сказала, что, наверно, вызовет соцработника с собрания, и Фиона сказала: – Я не пойду без него».

Фиона села на скамью, и Йель не знал, на кого смотреть – на нее или на Терренса, который дрожал, уперев руки в подоконник; или ему лучше уйти – может, он не заслуживал права быть здесь? И через полминуты Фиона встала и сказала: «Мне так жаль, Терренс», и вбежала в палату Нико.

Йель подошел к сестринскому посту и сказал: «Да, давайте вызовем соцработника. Это не нормально. Это не нормально».

Но, пока они ждали его, Фиона успела выйти, и выглядела сразу и на двенадцать лет, и на сто, но точно не на двадцать один. Ее трясло, она беззвучно рыдала. За ней появилась и завыла миссис Маркус. Из палаты вышел врач и подошел к Терренсу, и Йель приготовился подхватить его, когда он упадет в обморок. Но Терренс, услышав то, что и так уже было понятно, выстоял.

Он сказал врачу бесцветным голосом, словно из пещеры: «Я вернусь через два часа. Вы его вымоете, да? И у них хватит времени. А я вернусь через два часа».

У него все еще болело колено после того, как он налетел на тележку уборщиц тем утром, но он подхватил Фиону на руки, как пушинку, и вышел из больницы. Йель остался и обзвонил Чарли и всех остальных с сестринского поста. Позже он узнал, что Терренс носил Фиону вокруг больницы целых двадцать минут, пока она не почувствовала силы вернуться и вызвать такси. А тем временем кто-то, увидев, что чернокожий мужчина несет на руках рыдающую белую женщину, позвонил в полицию, и за ними стал ходить полисмен, пока Фиона не накричала на него, что она в порядке и что нет закона, запрещающего одному человеку носить на руках другого.

А теперь в постели лежал Терренс, и здесь было намного лучше, чем в той больнице, хотя какая разница? А вскоре в больнице окажется Джулиан.

Терренс закрыл глаза, и Йель сидел рядом долгое время, перемалывая сплетни. Йель спел ему «Auld Lang Syne»[74], хрипя и коверкая мелодию, пока Терренс не замахал на него свободной от капельницы рукой и не попросил замолчать. Все это время Йель надеялся, что подойдет Чарли, но напрасно.

Терренс открыл глаза.

– Еще не полночь?

– Сейчас 10:40. Но мы можем посмотреть трансляцию из Нью-Йорка. Продержишься еще двадцать минут?

Он включил маленький телевизор в углу, и они стали смотреть новогодний репортаж с Таймс-сквер – больше Терренс никогда там не окажется.

Терренс молча смотрел, как нью-йоркцы встречают Новый год, а потом тихо сказал:

– Я это сделал. Восемьдесят шестой, чувак.

Он закрыл глаза и заснул.

Йель почувствовал, что ему еще рано уходить – или он просто не хотел – и посидел еще несколько минут. Открылась дверь, и он подумал, что это Чарли, но это была медсестра, заглянувшая проверить, все ли в порядке.

Йель сжал худую руку Терренса – сильно, но не настолько, чтобы причинить ему боль.

– Ты не можешь умереть от гребаного синусита, – сказал он.

Когда Йель вернулся домой, Чарли по-прежнему не было.

Он позвонил Джулиану и оставил длинное сообщение на автоответчике, чувствуя постыдное облегчение, что не пришлось разговаривать с ним.

«Пожалуйста, говори, что мы можем сделать, – сказал он. – У кого-то – как у Нико с Терренсом – есть близкий человек, понимаешь? А если у тебя никого нет… я не то хотел сказать – у тебя есть мы все».

Он подумал, как там Тедди. Тедди с Джулианом уже много лет сходились и расходились, и он должен быть в ужасе, не говоря об отчаянии. Однако Тедди, несмотря на все, что он вытворял в купальнях и в задних комнатах клубов – Йель брезговал даже представлять, что именно – выглядел идеально здоровым. (Йель сразу представил, как Чарли и Эшер порицают его за такие мысли. Чарли: «Дело не в числе партнеров, а в кондомах». Эшер: «Будь у нас больше купален, было бы меньше больных. Знаешь, почему? Это не было бы так постыдно».)

Как-то раз Тедди в подпитии сказал Йелю шепотом, словно выдавая большой секрет: «Знаешь, почему я этого не подцепил? Потому что всегда сверху». И Йель попытался вразумить его и сказал, что он рассуждает, как девочки, которые думают, что летом невозможно залететь. Нельзя применять к вирусу настолько произвольные правила. Йель сказал: «Слушай, ты же пользуешься там мылом? Тогда ты понимаешь, что это движение в обоих направлениях». Если Тедди еще не догадывался, где-то глубоко внутри, что уже болен, сейчас он скорее всего об этом узнает. Они были живым домино. Как Тедди мог не видеть, что он – следующая костяшка?

Чарли вернулся в два часа ночи. Йель спал в трениках на диване, в свете гирлянды маленькой елочки. Лицо Чарли осунулось, и он двигался как сломанная марионетка. Йель спросил, так мягко, как только мог, где он был, и Чарли сказал:

– Гулял.

Он сел на диван, и Йель сел рядом и положил голову на плечо Чарли. Его тело было холодно, как лед. Йель взял свое одеяло и набросил на Чарли.

– Это была последняя капля, – сказал Чарли. – Не в смысле, что последняя. В этом все дело. Это капля, которая добила меня, но я знаю, что будут еще.

И Йель понял его, потому что сам чувствовал то же на благотворительном вечере. Он коснулся ладонью лица Чарли, и Чарли дернулся.

– Извини, – сказал Йель. – Я не… я просто хочу убедиться, что ты в порядке.

– Что? Может, ты в порядке?

– Нет, конечно. Но это как будто давит на тебя сильнее всех.

Чарли хмыкнул.

– Сильнее.

С Чарли было легче говорить, когда они оба смотрели на елочку, а не друг на друга. Йель глубоко вдохнул и сказал:

– Я хочу тебя заверить. Я уже говорил это, и не стоит повторять, но я знаю, что это почему-то всегда волновало тебя. И ты должен знать, что мы с Джулианом никогда не касались друг друга, – Чарли отшатнулся и дико уставился на него. – Извини, я думал, может… Я боялся, ты мог думать об этом.

Чарли встал, отбросив одеяло, словно по нему ползали сонмища пауков.

– Я, блядь, с тебя охуеваю!

– Окей, не нужно было этого касаться. Вернись. Иди сюда. Иди сюда.

Чарли вернулся и расплакался, уткнувшись ему в грудь, а потом заснул.

2015

Арно просил Фиону не звонить ему до десяти утра, поэтому она позвонила в 10:01. Он не ответил, и она позвонила снова, а потом убивала время, принимая душ. Он ответил в 10:26.

– Вы немного отдохнули? – спросил он.

– Говорите же, – сказала она.

– У меня фотографии, если хотите взглянуть.

– Это были они.

– Да, да.

– А там была… у них был… они были одни?

– Двое взрослых. Слушайте, я могу описывать это бесконечно, или вы можете увидеть сами.

Они договорились встретиться в полдень, в кафе на Сен-Жермен под названием «Суши-хаус» – это не очень вязалось с представлением Фионы о Париже, зато она смогла легко произнести это, вызывая такси. Когда же они уселись за столик, она заставила себя просмотреть меню, удерживаясь от того, чтобы кинуться к Арно и залезть в его сумку. Еда была ей знакома: саке нигори, икура, мисо.

Арно сказал, что ждал в своей машине до одиннадцати, когда наконец Курт и Клэр прошли мимо него, держась за руки.

Арно достал свой телефон.

– Вы готовы? – сказал он.

Сперва она не поняла. Она ожидала, что он достанет стопку глянцевых фотографий 8×10. Но фотографии были в телефоне; ну разумеется.

На первой был один Курт, крупным планом.

– Это он, – сказала она.

Она ожидала, что ее переполнит гнев при виде его лица, но она ощутила лишь нервную дрожь узнавания, как при встрече старого друга, кем он, в общем-то, и был. Всякий раз, как Фиона видела его, она невольно вспоминала, каким он был подростком – смышленым, нервозным, чеканившим факты о немецких подлодках и шпионских планах.

Арно продолжал держать в руке телефон, и Фиона сказала:

– Окей, я готова. Дальше.

Но на следующем фото Курт был с высокой женщиной с густыми черными волосами. Они держались за руки, и женщина несла пластиковый пакет из магазина. Это была не Клэр.

Фиона выхватила телефон и промотала несколько фотографий. Они были сняты одна за другой, и две фигуры двигались по тротуару как живые.

– Нет, – сказала она. – Блядь, – она ощутила беспричинную злость на Арно. – Нет.

Она почувствовала себя словно в ловушке, ей стало нечем дышать в этой кабинке с желтым светом и тихой музыкой.

– Это не она?

– Разве есть хоть что-то общее?

– Она могла перекрасить волосы.

– Что? И нос переделать? И росту заодно прибавить?

– Окей, – сказал он, – успокойтесь. Это хорошо, да? Это значит, она больше не с ним.

Фиона шлепнула телефон Арно об стол рядом с соевым соусом и схватила свою сумочку.

– Куда вы идете? Закажите поесть, окей? Выходит, нам нужно предпринять новые шаги. Нужно составить план. Вот. Выпейте воды.

Она приложила стакан ко лбу, но пить не стала, а когда к ним подошла официантка, Арно сделал заказ за Фиону.

– Дайте еще раз глянуть, – сказала она.

Арно разблокировал телефон и передал ей.

Волосы Курта были собраны в узел, лицо выбрито. В его облике оставалось что-то сектантское. А вот насчет женщины трудно что-то было сказать. Ее длинные волосы разделял пробор посередине. Из-за уличного освещения Фиона не могла понять, был ли на ней макияж. На женщине было пальто, но ноги остались за кадром. Фиона снова рассмотрела каждое фото, словно там скрывались какие-то подсказки.

– Эта группа, – сказал Арно, – практикует… как это по-вашему – polygamy?

Он произнес это на французский манер.

– Да. То есть да, слово правильное. Но нет, они не практикуют. Слава богу.

Была ли она действительно рада? Это означало, что Клэр не жила в той квартире. Что она вообще могла быть не в Париже. Но погодите – а как же видео? Видео было снято в Париже, и Курт в Париже. Значит, и Клэр как минимум когда-то была в Париже.

– Если Клэр ушла от него, – сказала она, – она наверно покинула Францию. Она… как это все вообще происходит при иммиграции? Нельзя ведь просто оставаться где угодно, да? Если у тебя нет гражданства.

Арно пожал плечами.

– Многие остаются нелегально.

А что, если в тот самый день, когда Фиона прилетела сюда, Клэр пришла к ней домой, в Чикаго? Что, если она стучала в дверь, потом ушла, снова вернулась и решила, что Фиона переехала? Что, если она расспрашивала в магазине, и ей сказали, что Фиона уехала за границу? Надо позвонить соседям. Стоило оставить для Клэр записку, заметную записку на входной двери. Но нет, это полная чушь. С чего бы Клэр решила вернуться домой прямо сейчас? Фиона не чувствовала ничего подобного месяц назад; только это видео взбудоражило ее. Она давно не получала вестей от Клэр, и все это время оставалась в Чикаго, хотя часто не бывала дома целыми днями, а иногда и ночами, когда оставалась у любовников, и один раз переночевала в отеле, после свадьбы. И мир от этого не рухнул – не больше, чем всегда.

Принесли еду, и Арно жестикулировал уже палочками.

– Я могу – за небольшую доплату – могу получить доступ в квартиру. Может, найду новую информацию.

– Типа с помощью отмычки?

Перед ней лежал ролл с авокадо, и она ощутила такой голод, что засунула его в рот руками.

Арно хохотнул.

– Нет, типа подкуплю домовладельца.

– А почему не обратиться прямо к Курту?

– Потому что, если он откажется нам помогать, мы проиграем. Но если сперва мы сами посмотрим, тогда будем знать больше, а к нему обратиться успеем. Такой район – я уверен, нас пустят за деньги. Не кошерный, вы понимаете? Поэтому дополнительная сумма. Я не пытаюсь обобрать вас, но за такое дело небольшая доплата. Всего сотня евро.

– Я понимаю.

– Плюс стоимость взятки. Итого, сто пятьдесят.

– Можно мне с вами? – Арно раздраженно засунул в рот ролл с тунцом. – Простите, я понимаю, понимаю, но вы даже не знаете, чего искать. Если я сама увижу, я пойму, была ли там Клэр – я узнаю ее вещи. А вы – нет.

Арно медленно выдохнул. Словно выпустил невидимый дым из трубки, которой, казалось, ему очень не хватало, ну или хотя бы сигареты. Как и невидимого плаща. Сегодня на нем была ярко-желтая футболка с треугольным вырезом и джинсы.

– Возможно, у меня будет всего десять минут, чтобы войти и выйти.

– А домовладелец не станет сговорчивей, если с вами приду я? Если мы объясним, что пропала моя дочь.

– Нет, – сказал он. – Но давайте сделаем так – хорошо, если я смогу проникнуть, я вас пущу. С домовладельцем вы не пересечетесь, но вы сможете попасть в квартиру. Окей?

Она пообещала, что будет готова сняться с места по его звонку и прилететь через весь город. Но без спешки, без спешки. Сперва Арно нужно выяснить расписание Курта, найти домовладельца, и т. д. и т. п. Это займет пару дней.

1986

Галерея оказалась вся в распоряжении Йеля. Билл Линдси и секретарь болели; завскладом и бухгалтер работали на полставки. Йель отстучал на машинке какую-то новую инструкцию, съел за рабочим столом клеклый сэндвич с индейкой и продолжил работу. Запланировал деловые ужины, изучил гранты и приступил к вопросу с Шарпами. Он снова позвонил адвокату Норы и прослушал сообщение о том, что офис закрыт на праздники. И это седьмого января! Он приготовился говорить, но пронзительный сигнал, после которого оставляют сообщение, так и не прекратился. Йель написал Норе и адвокату, сообщив, что приедет к ним на следующей неделе, если они не возражают. И с головой погрузился в переделку рекламного буклета галереи.

Когда он пришел на следующий день и снова никого не застал, он решил позвонить друзьям, чтобы пригласить их посмотреть, где он работает. Это могло помочь ему отвлечься от мыслей о Джулиане, о том, как близок он был к тому, чтобы зайти к нему тем вечером. Согласием ответили Тедди и Эшер, и появились после полудня. Йель обрадовался, что Эшер пришел не один; он был бы сам не свой с ним наедине. И так же он был рад, хотя и по другой причине, уже из-за Чарли, что Тедди пришел не один. Йель показал им текущую выставку – двенадцать портретов Эда Пашке, от которых у него рябило в глазах каждый раз, как он проходил мимо – и они расселись в кабинете Йеля, где Тедди закурил, стряхивая пепел в кружку Йеля с логотипом MoMA[75]. Курил он подозрительно быстро, выпуская дым каждую пару секунд.

Они говорили о Джулиане, что было все же лучше, чем думать о нем.

– По вечерам его стабильно нет дома, – сказал Эшер.

– И где же он?

– Бухает, – сказал Тедди. – Ищет других инфицированных, чтобы потрахаться.

– Это он тебе сказал?

– Он шутил о «русской рулетке».

Тедди мог бы проявить больше чуткости – как-никак он говорил о бывшем любовнике – но, очевидно, его любовь к сплетням взяла верх.

– Фиона рассказала тебе, – сказал он, – что нашла его у себя на диване на прошлой неделе, без туфель и плаща? Он сменял их на типа пять метаквалонов[76] и косяк.

– И это в доме, где она работает няней, – добавил Эшер.

Эшер играл с четырехцветной ручкой Йеля, выдвигая стержни один за другим.

Йель почувствовал, что вообще потерял нить происходящего. Как столько всего могло случиться за неделю? Что ж, было холодно; он почти все время сидел дома. Чарли после Нового года с головой ушел в газету, словно статьи о жилищном законодательстве и шоу трансвеститов могли волшебным образом способствовать созданию вакцины. Если он не был в своем офисе или на собрании, то работал дома, и его «макинтош» гудел, как реанимационный аппарат. Он присоединился к кампании Эшера за повторное голосование по Постановлению о правах человека, хотя раньше был противником этой идеи. Они понимали, что не получат достаточно голосов, что городской совет не имел ни малейшего интереса защищать их права, но это была стартовая площадка; они попадут в «Трибуну» и в вечерние новости. Чарли вдруг заговорил об этом с одержимостью новообращенного.

Он был слишком измотан для секса, или слишком подавлен для секса, а может, не в настроении для секса. Субботним вечером они пошли в кино на «Цветы лиловые полей»[77], и по дороге домой Чарли без умолку возмущался тем, как Спилберг выхолостил лесбийскую тему до единственного поцелуя.

«У меня с моим дантистом больше близости», – сказал Чарли.

Йель расстегнул рубашку Чарли и попытался направить его в спальню. Но Чарли застегнулся, прижал Йеля к стене, прошелся губами ему по ключице, а затем встал на колени и сделал ему виртуозный минет, который мог бы показаться несколько механическим, если бы не был настолько хорош.

Тедди закурил новую сигарету. Он сказал, что Джулиан решил отказаться от всех антибиотиков и витаминов, даже от энзимов папайи, о которых все время говорил Терренс.

– Есть смесь из двух лекарств из Мехико, да? Я знаю парня, который ее доставляет. А Джулиан не хочет.

– Он же вроде верил, что вот-вот найдут лекарство, – сказал Йель.

– Вера – хрупкая вещь, – сказал Эшер.

Эшер покачивался на задних ножках стула, и Йель нервничал, что он свалится.

– Ты хорошо выглядишь, – сказал Йель Тедди. – Твое лицо. Даже не скажешь.

Тедди поднес пальцы левой руки к переносице.

– Я хочу, – сказал Эшер, – чтобы он подал иск против универа. А он не слушает.

– Ну, в этом просто нет смысла! Все хотят, чтобы я больше бесился по этому поводу. Чарли хочет, чтобы я написал об этом личный отчет. Просто… это не кажется таким уж большим делом.

– Тедди, – сказал Эшер, – на тебя напали. Это мелочь по сравнению с тем, что люди сейчас умирают, но это кое-что. И это связано. Не говори, что это не так.

Тедди рассмеялся и сказал:

– Помнишь, как Чарли орал на Нико? Перед «Парадизом».

Это было еще до болезни Нико. Нико сказал: «Ты знаешь, я думаю, нам надо меньше беспокоиться о том, что нас могут побить. Люди боятся крови. То есть они могу бросить в нас чем-то, но никто не станет бить тебя в рот при выходе из бара, так?» А Чарли сказал: «Ты, блядь, стебешься? Нападают обычно втроем. Ты мог бы почитать газету, которую выписываешь. Втроем, Нико». Остаток вечера они все передразнивали его: «Втроем! Я сейчас употреблю тройное пиво. Воистину! »

В открытую дверь Йеля постучали, и он вздрогнул. Это была Сесилия; он оставил галерею незапертой, когда впустил друзей.

Он надеялся, что она примет Тедди и Эшера за спонсоров или хотя бы за художников, но она вполне могла узнать их, поскольку видела на благотворительном вечере, а Тедди в своих перемотанных изолентой очках, грязной белой футболке и с сигаретой во рту имел такой вид, словно явился прямиком с вечеринки после концерта Depeche Mode. Сесилия, очевидно, решила, что не помешает им, и смело вошла в комнату.

– Надеюсь, ты хорошо провел праздник, – сказала она.

– Вообще-то, даже не один. А ты?

– Я хочу убедиться, что у нас все в порядке.

Эшер поднял брови и указал на дверь. Но Йель покачал головой и сказал обходительным тоном:

– Да, это ты мне скажи. Чак Донован больше не беспокоил?

– В последнее время – нет.

Йель сказал, формально не солгав:

– Из Висконсина в последнее время тоже не было новостей.

Он умел сохранять ровный голос, говоря формальную правду, но совершенно не мог этого при откровенной лжи. Это была одна из тех вещей, которые делали паранойю Чарли такой странной; Йель был ужасный лжец.

– Что ж, хорошо, – сказала она. – Отлично.

Эшеру понадобился туалет перед выходом. Он собирался подбросить Тедди обратно в своем «шеветте», настолько шумном, что приходилось кричать, чтобы тебя услышали. Йель с Тедди ждали его в холле.

– Ты слышал, – сказал Тедди, – Терренса выписывают?

Йель об этом не слышал.

– Это вообще хорошая идея? – спросил он, и Тедди пожал плечами. – Слушай, Тедди, ты теперь не думаешь пройти тестирование? То есть я знаю, как ты относишься к этому, но если есть способы помочь – ты не хотел бы попробовать? Какое-нибудь клиническое исследование? Ты стал бы принимать мексиканские пилюли?

– Я уже прошел тестирование, – ответил Тедди тихо. – Мы пошли вместе. Такой был договор – на его день рождения, он хотел, чтобы мы оба протестировались. Это был мой подарок ему – мое согласие. Я отрицательный. То есть я же говорил тебе. Всегда говорил.

– Господи боже, Тедди, – сказал Йель. – Я счастлив за тебя, но господи боже.

На следующий день Билл наконец вернулся, подозрительно загоревший, и в офисе наконец сделалось оживленнее. После полудня появился стажер Роман. Он уселся на стул с эмблемой Северо-Западного, напротив Йеля, положив на колени свой черный рюкзак, и стал покачивать ногой.

– Я понимаю, – сказал Йель, – ты, наверно, думал, что будешь заниматься в основном кураторской работой. Надеюсь, ты не разочарован.

– Нет, то есть… я ко всему готов. У меня нет опыта в общении с людьми насчет денег, но, полагаю, этому стоит научиться, да?

Роман точно не будет говорить со спонсорами – он способен только слушать – но Йель не стал заострять на этом внимание. Ну ладно, хоть в Висконсин съездит с ними на следующей неделе.

– Слушай, – сказал Йель, – я сам люблю искусство. Я не денежный тип, который попал в музейную тему. Я художественный тип, который дружит с цифрами.

Роман просиял.

– Ты написал дипломную работу?

– Давай я лучше перефразирую, – сказал Йель. – Я любитель искусства, учившийся на финансиста.

– Понял, – Роман кивнул. – То есть еще не поздно.

Йель не смог сдержать смех.

– Я получил весьма неплохое образование в процессе.

– Клево, – сказал Роман. – Клево.

Он снял очки и потер о свитер.

Йель поручил ему заняться картотекой – там еще оставалась куча работы. В переднем углу кабинета стоял второй стол, за которым получилось соорудить вполне достойное (если не открывалась дверь) рабочее место. И Йель признал, что это улучшает вид. Если ему хотелось увидеть что-то приятное, он мог посмотреть в окно у себя за спиной или на Романа перед собой, погруженного в работу. В другой жизни Йель мог бы отдаться фантазиям о том, как он стал бы для Романа наставником другого рода, дающим ему уроки в постели. Но на данный момент такая мысль вызвала чуть ли не отвращение.

Перед тем как поехать в Висконсин, Йель принес сумку всякого добра из гастронома – яичный салат, салат с пастой, холодные нарезки – и сложил это все на виду в холодильнике, для Чарли. И заставил его пообещать высыпаться.

– Я тебя не заслуживаю, – сказал Чарли.

Он смотрел в холодильник, как в пещеру Аладдина.

– Вспомни об этом, – сказал Йель. – когда я оставлю окно открытым и пойдет дождь.

Всю дорогу на север Билл рассказывал истории о бывших стажерах – у Бригга и в других местах – о талантливых, и о робких, и об одном, у которого случился нервный срыв. У Йеля сложилось отчетливое впечатление, что для Билла Линдси многие из этих ребят были больше, чем просто стажеры, и что Билл хочет дать это понять Роману. Но Йель не считал Билла подходящим любовным наставником для Романа. Во-первых, ему было шестьдесят. А кроме того, скрытый гей в любом случае не лучшая ролевая модель для робкого юноши.

– Получается, – сказал Роман, – мы просто подойдем к дому и постучимся?

Он ехал на заднем сиденье, словно их сын.

– Таков наш план.

Чем бы ни руководствовался Билл, решив взять с ними Романа, это играло им на пользу: Роман сможет рассказать Норе о перспективах для молодежи, о пользе галереи для учебы. А его внешность вечного студента напомнит ей о годах ее мужа в Северо-Западном. К тому же в дороге Роман показал себя умелым штурманом. И даже залил бензин.

– Единственное, о чем я попрошу, – сказал Йель, – не касаться темы денег. Даже если будем одни с Норой. Избегать даже таких слов, как ценность или стоимость, окей?

– Я не хочу сказать, что это плохо, – сказал Роман, – но… зачем она это делает? Ну, почему нам?

– Полагаю, ее муж отлично провел время в Северо-Западном, – сказал Йель. – И я знаю ее внучатую племянницу.

Ему стало стыдно, что он не упомянул Нико. Первым делом они остановились в мини-отеле в Эгг-Харбор, сняли номера и распаковались. Йель стратегически выбрал средний из трех номеров, чувствуя, что ему следует оберегать Романа на случай ночного визита Билла Линдси. Они снова встретились в лобби – все было выдержано в вишневых тонах, с картинами вишен и вишневых деревьев, а на завтрак предлагался вишневый коблер – и пара, владевшая отелем, забросала их советами, что посмотреть, если они «выкроят время».

Приближаясь к дому Норы, Йель ощутил дурноту. Хотя это была его идея, он терпеть не мог сваливаться людям как снег на голову. Он часто просил Чарли, чтобы тот никогда не устраивал ему сюрпризную вечеринку на день рождения, поскольку его сердце такого напряжения не выдержит.

На этот раз перед домом, помимо двух «фольксвагенов», был припаркован желтый универсал. И, не успели они выйти из машины, как из-за дома выбежал маленький мальчик и, увидев их, ретировался.

– Черт, – сказал Йель.

– Эй, – сказал Билл. – Это может быть хорошо. Это может быть хорошо для нас.

Йель не видел в этом ничего хорошего. Ему пришла мысль, что Нора могла умереть, и эти люди собрались здесь для прощания с покойной. Что, если они опоздали дней на пять?

На лужайке кое-где белел снег, поблескивая в солнечном свете. Они дошли до середины дорожки, когда из-за дома показалась молодая женщина – не Дэбра, рыжеволосая, закутанная в синюю парку – держа за руку ребенка.

– Могу я вам помочь? – сказала она.

– Мы из Северо-Западного университета, – сказал Йель.

Он собирался объясниться, спросить, дома ли Нора, но женщина сказала им подождать на крыльце. Она исчезла с мальчиком внутри, а вскоре вышел тучный лысый мужчина. Он был в рубашке-поло, без пальто, и стоял, положив один палец на ручку приоткрытой двери.

– Не самое удачное время, – сказал он.

Йель протянул руку.

– Йель Тишман, – сказал он. – Вы сын Норы? Фрэнк?

В лучшем случае, если он сумеет перетянуть его на свою сторону, остальные не посмеют вякать.

– Вы не можете приезжать сюда и давить на нее.

– Прошу прощения. У нас не было телефонного номера, но я знал, что она хочет увидеться с директором галереи. Это Билл Линдси, – Билл кивнул, – и мы взяли с собой одного из наших аспирантов.

Йель говорил слишком быстро. Мужчина смерил их взглядом, и Йель увидел их его глазами: трое гомиков разного возраста, дрожащих в стильных пальто и шарфах.

Из дома доносился голос Норы: «Тогда почему я не слышала дверного звонка?» Йель подумал окликнуть ее или проскользнуть в дом под рукой Фрэнка.

Фрэнк скосил взгляд вниз. Он стоял на ступеньку выше.

– Вы нарушаете частную собственность, – сказал он. – Этот дом мой, не моей матери. Если уберетесь раньше, чем приедет полиция, может, обойдется без ареста.

И он закрыл дверь.

Билл начал смеяться тонким, беспомощным смехом. Они вернулись в машину.

Воздух вокруг Йеля сгустился в розовое, удушающее марево, предвещая мигрень. Фрэнк, несомненно, уже был на проводе со своим другом-спонсором, который позвонит своим адвокатам и Сесилии, а заодно и ректору всего университета.

Они остановились в первом попавшемся кафе в Эгг-Харбор, чтобы обсудить ситуацию.

– Я сожалею, – сказал Йель Биллу. – Уму непостижимо, столько времени угробили.

Но он подозревал, что Билл считал иначе, судя по тому, как увлеченно он все показывал Роману из окна машины, как экскурсовод, словно они не сбежали только что с места происшествия. Билл заказал кофе и раздумывал, не пора ли ему уже съесть сэндвич. Йель помнил его предупреждение: лично ему ничего не грозит. А теперь, увлекшись Романом, Билл, казалось, не замечал ни того, что карьера Йеля сейчас катится под откос, ни того, что лицо его – Йель был в этом уверен – побелело как мел.

– А что, если, – сказал Йель, – что, если мы нагрянем к адвокату? Если он вернулся из своего затянувшегося отпуска. И уговорим его позвонить ей. Или дать ее номер. Мы не можем просто так уехать.

Идти на попятную было поздно; в любом случае, им уже неминуемо придется столкнуться с последствиями своей выходки.

Роман шумно отхлебнул кофе и сказал:

– Там, у дороги, был почтовый ящик, да?

– Ага. С номером дома.

– Я в смысле… сейчас два часа дня, так что они могли забрать почту, или нет. Наверно, рыжая забрала, когда гуляла с детьми. Но что, если мы там оставим открытку для Норы? Как будто прислали с почты. Выдумаем адрес отправителя, любой, лишь бы Фрэнк нас не увидел. Мы могли бы там написать, чтобы она нам позвонила в отель. То есть я не знаю. Я понимаю, что смотрю слишком много шпионских фильмов, но думаю, это может сработать.

– Разве он не чудо? – сказал Билл. – Стажер года.

Йель смотрел, как его рука помешивает кофе.

– Идея неплохая, – сказал он. – И к адвокату мы тоже можем съездить.

Они нашли магазин сувениров и купили открытку с бабочками и словами «Думаю о тебе». Они написали Норе, что извиняются за вторжение, но они не могли связаться с ней, а сейчас самое лучшее время встретиться с директором галереи. Открытку они положили в конверт и даже наклеили марку, по которой размазали чернила вместо печати. Они медленно поехали по местной дороге ZZ, и, когда проезжали мимо почтового ящика Норы, Йель опустил стекло и впихнул конверт в пачку лежавших там журналов и счетов, а значит, почту сегодня не проверяли. Они уехали, смеясь, как подростки, забросавшие яйцами дом.

Билл с Йелем оставили Романа в отеле, чтобы он сидел у телефона на случай, если Нора позвонит, и направились в контору Тойнби, Болла и О’Делла, располагавшуюся в переделанном викторианском особняке на окраине Стерджен-Бэй – этот дом можно было легко приспособить и под приемную ортопеда. Контора оказалась открыта, и Стэнли, похоже, был рад их видеть. Он сидел в синем свитере и брюках хаки и, кажется, никуда не спешил.

– Вы, наверно, правильно сделали, что приехали, – сказал он. – Я волнуюсь за нее, с этой семейкой. Они не запирают ее, ничего такого, но каждый второй раз, как я звоню, они ее не зовут. А она соображает. Понимает, что происходит.

– Но она живет одна, так? – сказал Йель. – Я подумал, что остальные просто приезжают.

На стене позади Стэнли висели массивные часы, которые, должно быть, напоминали большинству посетителей о почасовой оплате, а Йеля наводили на мысль о том, что скоро агентурная сеть Фрэнка Лернера снова побеспокоит Сесилию.

– Мне кажется, Дэбра живет там безвылазно уже несколько месяцев. Позвольте рассказать вам об ее отце, сыне Норы. О Фрэнке, – он откинулся на спинку кресла, едва достававшей ему до плеч. – Она родила его, когда ей было тридцать два, что… вы понимаете, по тем временам было поздновато для первого ребенка. Единственного ребенка, вообще-то. Она считает, это ее вина, что он такой задира. Живет небедно и считает себя знатоком вин. Энофилом. Знаете такое слово? Я только недавно узнал. Дочь подарила на Рождество этот лингвистический календарь – в день по новому слову.

Он стукнул пальцем по толстому календарю на пластиковой подставке у себя на столе и повернул книжку к ним. Сегодняшнее слово было патерналистский.

– Да уж, он большой энофил, – Стэнли хохотнул. – Звучит непристойно, да? Я к чему веду: голодать ему не придется, если он расстанется с этими картинами. Он даже не знал об их существовании еще лет пять-шесть назад.

– Это была его жена сегодня дома? – сказал Йель. – С детьми.

– Когда-нибудь она проснется и поймет, что вышла замуж за старика. Ей ведь сколько… вдвое его моложе? Красавица, надо сказать. Фиби. Инструктор аэробики.

Он подвигал бровями.

– Какова вероятность, что он оспорит завещание?

– Высокая. Но совсем другой вопрос – сможет ли он выиграть. А я в этом деле на вашей стороне. Я хочу того, чего хочет Нора, а Нора хочет работать с вами.

– Если бы она сделала дар, пока жива, – сказал Йель, – нам не пришлось бы волноваться насчет завещания.

– Нельзя ведь оспорить дар от живого человека, не так ли? – сказал Билл.

– Ну, – сказал Стэнли, – вообще-то, такое бывало. Знаете, к примеру, старушка в маразме вдруг заявляет, что оставит все свое состояние сиделке. Но вы чертовски правы, в этом случае было бы намного проще. Мой совет – безотносительно – держать наготове вашего адвоката. Здесь я, там ваш адвокат – это уже кое-что.

– А Нора может совершить дар прямо сейчас?

Стэнли уклончиво улыбнулся и покачал головой.

Йелю представилась занятная картина, как они втроем входят завтра в галерею Бригга, неся стопки картин, Сесилия видит Модильяни – и Чака Донована с его чеком на два миллиона и небольшими пожертвованиями типа пианино уносит ветром, точно мошкару.

В приоткрытую дверь кабинета постучала костяшками секретарша Стэнли.

– К телефону просят ваших посетителей, – сказала она.

Роман задыхался от волнения:

– Она звонила. Она хочет нас видеть. Она сказала, приводите адвоката.

И через час за обеденным столом Норы расселись семеро человек – неловкое получалось заседание. Нора сидела во главе стола в кресле-каталке.

– Не первый раз в каталке, – сказала она, – но это всегда ненадолго.

В окне позади нее заходило солнце. Йель сел между Фрэнком и его дочерью, Дэброй, так что по другую сторону стола оказались Билл, Роман и жена Фрэнка. Откровенный антагонизм был смягчен. На другом конце стола, напротив Норы, сидел Стэнли. Детей Фрэнка – мальчика и девочку, которые, по идее, должны быть в школе, но, возможно, у них продолжались рождественские каникулы – отправили в подвал смотреть телевизор. Йель позвонил начальнику юридического отдела Северо-Западного, и тот пообещал приехать, как только освободится. По всей вероятности, он прибудет не раньше восьми, но даже если к тому времени им придется покинуть дом Норы, они смогут сделать все утром.

Йель чувствовал, что начать разговор должен он, чтобы снять напряжение, заставлявшее Дэбру скрещивать руки на плоской груди, а Романа барабанить ногой по полу, так что весь стол дрожал, но первой заговорила Нора, элегантно откашлявшись:

– Меня воодушевляет ваше присутствие. Фрэнк, ни слова. Я хочу, чтобы ты был в курсе моих планов, но я не нуждаюсь в советах.

Фрэнк фыркнул и откинулся на спинку. Ему было под шестьдесят, и его жидкая шевелюра поседела, но что-то в его влажных, темных глазах придавало ему вид великовозрастного ребенка.

– Полароиды весьма впечатляют, – сказал Билл Линдси. – И, по рассмотрении ваших артефактов, фотографий Парижа, писем и так далее, их тоже можно будет выставить.

Нора выразила удивление, но затем сказала:

– Не думаю, что там есть что-то интимное. Надо будет проверить.

– Подожди, бабуль, – сказала Дэбра, – ты что, отдаешь и архивы? Мы об этом вообще знали?

– Ну, документы прилагаются к картинам, милая, – сказала Нора, и Фрэнк закатил глаза, застонав. – Так, вам все понравилось? И работы Новака? Потому что я хочу, чтобы люди их видели.

Не дав высказать Биллу что-то не вполне восторженное, Йель сказал:

– Я прямо запал на ту, что с мужчиной в жилете ромбиком.

Нора рассмеялась и закрыла глаза, словно эта картина была у нее под веками. Дэбра прошептала, чтобы все слышали:

– Ранко был ее парнем.

– Ааа, – сказал Билл. – Тогда понятно.

И он выразительно посмотрел на Йеля.

Единственное, что удалось выяснить о Новаке стажерке Билла Саре, это что он был в числе трех студентов, получивших престижную премию «Prix de Rome» в 1914 году, однако начало войны помешало им отправиться в Рим, так что награждение было отложено. Дальнейших сведений о Новаке найти не удалось.

Билл стал излагать свое видение экспозиции.

– Мы всегда можем принять работы во временное пользование и выставить на какой-то срок, – сказал он, – но в таком случае мы не сможем провести оценку подлинности и реставрацию.

Он только что сболтнул лишнего – Йель не хотел даже упоминать возможности временного пользования, и поэтому он тщетно пытался поймать его взгляд.

– Мы хотели бы пообещать вам, – сказал Йель, – что обеспечим этим картинам бессрочный уход.

Нора повернулась к сыну и сказала:

– Ты ведь понимаешь, Фрэнк? Это стоит денег. Все картины без рам, и за ними нужен уход.

Она влажно откашлялась в ладонь.

– Можно и мне сказать? – произнес Фрэнк. – Слушайте, я знаю парня, который работал в сфере искусства, в галерее в Торонто. Он сделает проверку подлинности за так. В качестве личной услуги.

Йель покачал головой.

– Вы, наверно, говорите об оценке стоимости, а не подлинности, но даже если и так…

Йель видел, что Фрэнк был оскорблен.

– Слушай, – сказал он, – мне неприятно использовать этот аргумент, но у меня есть близкий друг, который, скажем так, имеет очень большой вес в Северо-Западном, и…

– Мистер Донован держит связь с отделом развития, – сказал Йель. – Нас это в данном случае не касается.

Фрэнк разинул рот, словно собираясь наорать на Йеля, но затем повернулся к Норе.

– Мама, я плачу за этот дом. Ты подумала об этом? Ты урезаешь меня и моих детей, а сама сидишь здесь, в моем доме.

– Ты собираешься меня выселить? – спросила она спокойно.

Прежде чем Фрэнк ответил, его жена накрыла его руку своей и сказала:

– Фрэнк, почему бы тебе не выйти подышать воздухом?

Фрэнк встал, намереваясь, по-видимому, так и сделать, но тут из подвала донеслись визги и плач, и Фрэнк с Фиби бросились смотреть, что случилось. Роман спросил, где уборная, и вскоре все разбрелись по дому. Йеля это полностью устраивало. Нора переместилась на каталке в гостиную, Йель последовал за ней, и она указала ему на тот же диван, на котором он сидел в прошлый раз, с Сесилией. На этот раз он сел посередине – более свободно, но менее удобно. Ему в копчик упирался шов между двумя плоскими подушками. Йель попросил Билла кивком оставить их с Норой наедине, и Билл послушался и вышел на крыльцо покурить, а вскоре к нему присоединился Роман. Стэнли остался в столовой, слушая издалека.

– Хочу, чтобы вы знали, – сказала Нора, – я умираю. У меня эта… застойная сердечная недостаточность. Попросту говоря, у меня слабое сердце, и я неподходящий кандидат для операции, как вы, думаю, понимаете. Мне дают максимум год. Казалось бы, врачи должны знать побольше. Забавно, что я почти не чувствую недомоганий, но мое сердце, очевидно, считает иначе. Вероятнее всего, я умру во сне. Не так уж плохо, да? Я всегда считала, что получу рак легких, но вместо него – вот эта штука. Вы не курите, нет? Нико всегда курил, и я ненавидела это, хотя не думаю, что это в итоге имело значение. Я бросила в сорок, и посмотрите, докуда дотянула. Так вот, Фрэнк и Дэбра знают о моем состоянии, но терпеть не могут, когда я говорю об этом.

Йель не мог придумать, что сказать. С недавних пор у него появился опыт в этом деле – когда кто-то смотрит на тебя и говорит, что болен – но во всех других случаях он мог крепко обнять друга, пореветь с ним вместе, сказать: «Пиздец как я тебе сочувствую». Но сейчас все это было немыслимо. Он просто кивнул и сказал:

– Я вам так сочувствую. Вы прекрасно выглядите.

Она рассмеялась.

– Не знаю, как насчет прекрасно. Видел бы ты меня в двадцать пять. Черт, ты же видел меня в двадцать пять. Ну что, была я прекрасна?

– Были.

– Теперь нам предстоит работа, потому что я не просто хочу отдать вам картины – я знаю, вам нужен провенанс, история их происхождения, а моя память до сих пор идеальна. Я могу рассказать, где и когда была создана каждая из этих картин.

– Это было бы бесценно.

Он слышал, как Фрэнк и Фиби кричат на своих детей в подвале. Дэбра зло мыла посуду. Йель рассказал Норе о Шарпах, об их желании помочь.

– Если мы запустим процесс, – сказал он, – эти работы будут висеть в галерее, пока вы еще с нами, чтобы увидеть их.

– Что ж, это мне нравится. Правда. Какой порядок действий?

Из подвала донеслись тяжелые шаги. Он быстро рассказал ей о том, что нужны профессиональные фотоснимки для установления подлинности и что по каждому художнику работают отдельные эксперты.

– И в итоге они захотят увидеть все лично, – сказал он. – Если вы желаете передать эти работы в наши руки, тогда они приедут к нам. Мы все устроим.

В дверях стоял Фрэнк.

– Похоже, умно, – сказала Нора, – не правда ли?

Йелю хотелось, чтобы вернулись Билл с Романом, но, с другой стороны, он не хотел, чтобы хоть что-то нарушило волшебство момента. Вся комната представилась ему этаким суфле, едва поднявшимся, и малейшая небрежность могла разрушить его.

Фрэнк уперся обеими руками в дверную раму.

– Ты вот так раздариваешь миллионы долларов, – его голос походил на джинна, запертого в бутылке. – Если ты это сделаешь, твои внуки не смогут учиться в Северо-Западном.

– Стэнли, – сказала Нора, – ты не подойдешь к нам?

– Я рассматриваю это как злоупотребление влиянием, – сказал Фрэнк. – Есть такое понятие, Стэнли? Злоупотребление влиянием?

В комнату вошел Стэнли и напряженно взглянул на Йеля.

– Вот именно поэтому вам сейчас нужно присутствие юриста с вашей стороны. Просто… чтобы не пришлось разбираться с чем-то подобным через год, через два.

Йель взглянул на свои часы. Только четыре вечера.

– Тогда, – сказал Фрэнк, – я хочу, чтобы здесь был и мой юрист.

– Это ваше право, – сказал Йель.

Вернулся Роман и сказал, что пошел снег.

– Вы определенно привезли с собой бурю, мистер Тишман! – сказала Нора.

Йель прищурился в окно. Был такой прогноз? За всю дорогу они не включали радио. Снег валил густыми хлопьями. Это и удача, и неудача одновременно: адвокат Фрэнка мог не приехать из Грин-Бэя, но и юрист из Северо-Западного наверняка задержится. Юрист, которого звали – нарочно не придумаешь – Герберт Сноу[78]. Шутка века.

– Можно мне воспользоваться вашим туалетом? – спросил Йель.

Роман, который уже побывал там, указал через столовую. Йель прошел мимо полированного стола и сервантов и вошел в кухню – образцовую бабушкину кухню: травы на подоконнике, кулинарные книги на полках, столик с клеенкой, разрисованной корзиночками со снедью.

На плечо Йеля опустилась рука, мясистая и холодная.

– Стой, где стоишь, – сказал Фрэнк.

– Я понимаю, – сказал Йель, – вы расстроены. Семья всегда…

– Этой ванной пользуются мои дети, – сказал Фрэнк. Йель пытался понять, что он имеет в виду. – Я знаю, кто ты такой. Я знаю, откуда ты. В моем доме ты свои штаны расстегивать не будешь.

Рука по-прежнему лежала на его плече, и Йель присел и вывернулся. Он был на добрых шесть дюймов ниже, но лучше сложен. И подбородок у него был острее – Йель поднял его на Фрэнка.

– Откуда я – из Мидлэнда, штат Мичиган.

– Вот туда и отправляйся.

Йель мог бы наговорить жутких вещей. Он представил, что Терренс в той же ситуации заверил бы Фрэнка, что он воспользуется гостевым полотенцем, когда подрочит. Он представил, как на него с возмущением смотрят Эшер и Чарли, называют его трусом, и фуфелом, и кем похуже. Но это был он, и он не мог позволить себе раззадоривать этого типа, поэтому просто сказал:

– Я здоров. Если вы об этом – я не болен.

Но его голос дрогнул на последнем слове, что не пошло ему на пользу.

Фрэнк посмотрел на него с отвращением, словно сами эти слова были заразными.

– В этом доме дети, – сказал он.

Йелю хотелось сказать: «Включая вас?»

– Может, будет лучше, – сказал Йель, – если мы встретимся с Норой утром в банке, чтобы закончить с этим. Там, где ее сейфовая ячейка.

За спиной Фрэнка появилась Дэбра.

– Все в порядке, пап?

– Мальчик из галереи уходит, – сказал Фрэнк.

Йель, Роман и Билл надели пальто в гостиной, и Йель вынул из кармана карандаш и переписал номер с таблички на телефонном аппарате Норы.

Дэбра привезет ее в банк к десяти утра. Стэнли также пообещал быть там.

– И я там буду, – сказал Фрэнк.

И его жена успокаивающе почесала ему шею своими розовыми ногтями.

В 6:30 вечера им в отель позвонил Герберт Сноу: он доехал аж до Уокегана и развернулся. Он выедет завтра утром.

– Ты успеешь к десяти? – сказал Йель.

«Какого черта он развернулся? Почему он не остался на месте, чтобы сэкономить завтра час»?

– Тебе придется выезжать около полшестого, имей в виду.

– Очень постараюсь, – сказал он.

Они направились в ресторан – отпраздновать, как сказал Билл, хотя Йель считал, что, произнося это слово, он мог их сглазить – и в итоге заказали три бутылки вина. Они были единственными посетителями, пока не появилась свадебная компания – не на банкет после церемонии, а подкрепиться после банкета, на котором они съели только торт, как доложил Роман, отлучавшийся из-за стола поздравить молодоженов – и обе группы так засиделись, что под конец официанты принялись остервенело надраивать соседние столы, выразительно покашливая. Билл рассказал Йелю с Романом историю о том, как отец Долли, концертирующий пианист, однажды ухаживал за одной из дочерей Рахманинова. Он подливал Роману вино, едва тот успевал ополовинить бокал. Довольно скоро Билл настолько опьянел, что стал тараторить без умолку, обращаясь к одному Роману, так что Йель мог откинуться на спинку и предаться своим тревогам. Он был относительно трезв; ему предстояло сесть за руль.

«Картины, – напомнил он себе, – могут оказаться подделками».

Даже если все выгорит, все равно оставался риск, хоть и очень небольшой, что их неприятности с сегодняшним визитом к Норе и все эти словопрения были частью длинной, сумасшедшей аферы, которую возглавлял Фрэнк. Но чего ради эти люди ввязались бы во что-то подобное? Не из-за денег же.

Йель никогда не умел принимать подарки судьбы. Его страх быть одураченным восходил по крайней мере к шестому классу школы, к тому дню, когда вывесили список баскетбольной команды и кто-то из однокашников вписал имя Йеля, тщательно подделав почерк тренера. Йель пришел на тренировку, не зная, что его подставили, и тренер посмотрел на него и сказал, без всякой враждебности: «Мистер Тишман, что вы здесь делаете?» Позади него команда смеялась, и фыркала, и хлопала друг дружку по спинам. Пока все бегали по кругу в качестве наказания, тренер спросил Йеля, не хотел бы он быть дежурным по инвентарю. Он не удивился, услышав отказ Йеля.

За этим последовали тысячи мелких нападок в течение семи лет школы, тысячи случаев травли и подстав. И все это время Йель безнадежно пытался одурачить всех в главном, тщетно надеясь, что они купятся на его мнимую влюбленность в Хелен Эппельбаум, девушку из волейбольной команды, строившую ему глазки. Но они не купились, и Йель понял, что дурачить будут всегда его, а вот у него это никогда не получится. Вот почему на поминках Нико он не мог отделаться от ощущения, что стал жертвой злого розыгрыша. И, вероятно, похожие причины заставили Чарли в тот вечер подозревать еще худшее в свой адрес. Чарли в юности навидался всякого – английские школы были печально известны своими традициями.

Но теперь Йель стал взрослым человеком, и даже если мир не всегда добр к нему, он напомнил себе, что может доверять тому, что видит и слышит. Очень часто вещи бывают именно тем, чем кажутся. Взять хотя бы Билла Линдси, перегнувшись через стол рассказывавшего Роману о профессоре искусствоведения, который «по-настоящему раскрыл меня, если ты понимаешь, о чем я».

Взять хотя бы снег за окном, кружащий так безмятежно. Взять официанта, поглядывающего на часы.

2015

Фиона обошла столько, сколько смогла до вечера, решив, что даже если Клэр уже не в Париже, кто-нибудь из тех, кто знал ее, мог бы ей помочь. Она заходила в магазины для художников, студии йоги, обращалась ко всем прохожим, готовым выслушать ее.

В ответ пожимали плечами, сочувственно улыбались, выражали смущение. Два человека пересняли фотографию своими телефонами и записали ее номер.

Фионе стоило бы вернуться в штаты, где сейчас, по всей вероятности, находилась Клэр. Но, когда они с Арно обыщут квартиру Курта, она сможет его прижать, с помощью детектива или без. Каким бы здоровым Курт ни был, она от него не отвяжется, пока он не заговорит.

Под конец она снова пришла на Пон-де-Ляршевеше. Снова почти пустой. Его перила по-прежнему были увешаны замками, как и на видео, но отдельные секции были очищены от замков и закрыты фанерой. На тротуаре красовался гигантский рисунок сердца с надписью белым на красном, по-английски: «Наши мосты больше не выдержат ваших знаков любви». В правом предсердии изображался перечеркнутый замок.

На другой стороне моста мужчина перевесился через перила, глядя на шедший по реке теплоход.

Фиона прислонилась к перилам спиной, повернувшись лицом не к реке и не к Нотр-Даму, а к самому мосту. День был холодный, туманный. Сколько она сможет простоять здесь, ожидая и наблюдая, пока кто-нибудь не решит, что она хочет покончить с собой?

Когда мост опустел, она кричала в сторону реки имя Клэр. Совершенно бесполезный поступок, в том и прелесть – сделать для разнообразия что-то заведомо бесполезное. Она опять устала и проголодалась, и пора было возвращаться к Ричарду и звонить Дэмиану, пока еще не слишком поздно в штатах. А еще нужно было позвонить в свой магазин и убедиться, что Сьюзан со всем справляется.

Она прокричала имя Клэр десять раз. На удачу, хотелось ей верить.

Начиная с пятого класса, Фиона почти каждую субботу садилась на поезд и ехала к Нико, а родители думали, что она посещает клуб девочек-скаутов. Вожатые никогда не беспокоились, если кто-то не приходил, так что Фиона появлялась там лишь изредка (первое и последнее собрания в году, выездные занятия), чтобы ее не отчислили. Но чаще всего по субботам она ехала на метро до Эванстона, а затем надземкой – до Белмонта.

Она везла брату через весь город рюкзак, набитый тем, что она таскала из шкафов и холодильника дома в Хайленд Парке. Полпачки сыра, кусок масла, остатки чили, пакетик крекеров. Как-то раз привезла ложки, потому что у Нико их не было. Вещи из его комнаты – понемножку, чтобы не заметили родители: носки, фотографии, кассеты. Она бы хотела привезти его пластинки, но они не помещались в ее рюкзак – к тому же, пластинок хватало у его приятелей. Только годы спустя до нее дошло, что они, по большому счету, не нуждались в большей части тех вещей, что она привозила. И ложки они могли украсть из ресторана. Они жили вскладчину и не голодали.

Всего их было пятеро, иногда шестеро-семеро, в одной комнате над баром на Бродвее. Почти все подростки. Фиона выяснила только потом, когда Нико уже умирал, что некоторые из них занимались проституцией. Нико работал упаковщиком в супермаркете, и это, вместе с деньгами тети Норы и несколькими долларами, которые Фиона умудрялась всучить ему (она всю неделю крала мелочь, чтобы хватило на билеты, а остаток отдавала брату), удерживало его от панели. По крайней мере, так он говорил ей. Она понимала, что он бы в любом случае не признался ей, чтобы она не винила себя за то, что сделала недостаточно, хотя была всего лишь девчонкой и делала все, что могла.

Она стучалась к нему, и он распахивал дверь со словами: «Воришка-крутышка!» Каждый раз было ощущение Рождества – смотреть, как он открывает ее рюкзак и вынимает подарки, один за другим. Его друзья толпились рядом, громко одобряя штуки вроде ложек. Однажды она умудрилась раздобыть бутылку вина. Они были в восторге. Один из них – Джонатан Берд? – сочинил про нее песенку. Хотела бы она ее вспомнить!

К тому времени, как она перебралась в город после школы, Нико жил в отдельной квартире, но многие из тех ребят продолжали заглядывать к нему и все так же звали ее воришкой-крутышкой, пересказывая эти истории друзьям. «Эта девчонка была Робин Гудом!», – говорили они. Джеймс, Родни, Джонатан Берд. Джонатана она бы не вспомнила, если бы он не умер первым. Он умер не от СПИДа, потому что тогда еще не придумали этого акронима; он умер от GRID[79]. Буква «Г» означала геев, остальное она забыла. В один день Джонатан был здоров, на следующий стал кашлять, через неделю лег в больницу, а на следующий день его не стало.

И только сейчас, на этом мосту, в холодные перила которого она вцепилась обеими руками, только сейчас Фионе пришло на ум, что, возможно, все те годы ее мать знала, куда она ездила по выходным. Когда она стала постарше и девочки-скауты перестали служить подходящим оправданием, она сочиняла истории, что встречается с подружками на катке или они вместе делают домашку. Может, мать неспроста оставляла свой кошелек на виду. Выкрикнув на ветер имя Клэр последний раз, она услышала, как город бросил ей обратно собственный голос с влажным воздухом, и вспомнила, как ее мать звала и звала Нико, крича во двор, когда они были детьми. Может, она так никогда и не перестала его звать? И так и не перестала оставлять повсюду монеты, надеясь, что они найдут дорогу к ее мальчику?

После смерти Нико мать пила все двадцать лет своей жизни. Фиона понимала, что она раздавлена, но не могла простить ее. За то, как они поступили с Нико – мать и отец. В тот вечер, когда отец выгнал Нико из дома, мать стояла рядом, заломив руки, и рыдала, но ничего не сделала. Она даже не дала сыну денег. Она спустилась в подвал и принесла его спортивную сумку, словно делая одолжение.

Шли годы, и Фиона навещала родителей все реже. И она не давала им видеться с Клэр.

А ведь Клэр, наверное, пошло бы на пользу, будь у нее бабушка и дедушка, семейное гнездо, большая семья.

Наши мосты больше не выдержат ваших знаков любви.

Ну и хер с вами.

Она отцепила руки от перил.

И пошла назад, к Ричарду – поднимаясь по лестнице, она чувствовала запах жареного чеснока.

1986

Утром они поели приторный вишневый коблер, Билл мучился похмельем, и смотрели, как валит снег.

– Он вряд ли прорвется, – сказал Роман. – Юрист.

– Я больше переживаю, – сказал Йель, – что не приедут остальные. Скажут, что надо подождать, пока перестанет снег, мы просидим здесь еще три дня, и все развалится.

Даже задержка на день была чревата происками Фрэнка, вмешательством Сесилии, телеграммой от ректора университета.

– Боже правый, – сказал Билл. – Не рановато звать похоронную бригаду?

Роман промямлил извинение. Его волосы свисали влажными прядями. Одна прядь оставила потек на очках.

– Я в смысле, – сказал он, – никто ведь еще не звонил, так? Это хорошо. Это хороший знак.

Они втроем подъехали к банку в 9:50 и ждали в машине до открытия. В десять они вошли в холл, пытаясь согреться. Йель ругал себя за то, что приехал в туфлях Нико, которые промокли в снегу, и теперь он был в мокрых носках. Но в прошлый раз эти туфли принесли ему удачу, а Йель был суеверен. Почему он не взял вместо них его шарф? Шарф мог даже сохранить запах Нико, запах брюта и сигарет. Любимой шуткой Нико было убеждать людей, что Карли Саймон пела о нем[80], о его абрикосовом шарфе.

«И я так тщеславен! – говорил он всегда. – Так что, сами понимаете, это правда!» («Этот шарф не абрикосовый, – возражал всегда Чарли. – Он серовато-оранжевый». На что Нико отвечал, что всем известно, что англичане – дальтоники.)

Йель избегал смотреть на часы над стойкой. Да, снегопад, да, семья Норы настроена враждебно, но, если сделка не состоится сегодня, это будет его неудача, его позор. Похожие чувства, хотя и в гораздо меньшей степени, он испытывал, выбирая фильм для совместного просмотра: пусть он не мог контролировать происходящее на экране, но это ведь он ставил фильм, и, если кому-то не понравилось, он виноват. Вместо того, чтобы просто смотреть фильм, он воспринимал его глазами Чарли, пытаясь уловить его реакцию, ожидая его смеха. А сейчас ему хотелось, чтобы Билл Линдси испытывал душевный подъем. Ему хотелось, чтобы Роман получил незабываемый опыт. Ему хотелось, чтобы любопытные банковские клерки наблюдали, затаив дыхание, как вершится история мирового искусства.

Снег продолжал падать крупными кружевными хлопьями.

– Боюсь, на дорогах становится только хуже, – сказал Роман.

И в этот момент вошла Дэбра, в коричневом пальто, закутанная в синий шарф по самые глаза.

– Кто-то из вас должен помочь Стэнли выгрузить каталку, – сказала она.

Йель почувствовал, как что-то разжалось у него в пояснице, хотя до этого он даже не замечал мышечного спазма.

Билл вышел к машине, пока Дэбра разговаривала с банковским клерком, и, когда Стэнли с Биллом вернулись, вкатив Нору, все было готово. Вся группа – Фрэнка, слава богу, еще не было – последовала за клерком в комнату с ячейками.

– Наш юрист в пути, – сказал Йель Стэнли.

При необходимости они могли не дожидаться его. Но тогда… тогда, тогда.

Все побросали свои пальто на длинный стол посередине комнаты, но Билл сказал, что стол ему понадобится для осмотра картин. Он протянул всем белые перчатки, которые они оптимистично взяли из музея. Дэбра не стала их надевать.

Нора в кресле подъехала к столу.

– Это просто идеально, не правда ли? – сказала она. – Теперь мы можем вам сказать, я совершенно откупилась от Дэбры.

Дэбра ничего не сказала, только нервозно покрутила кольцо с ключами. Ее пальцы были красными с мороза.

– Здесь хранятся не только картины, – сказала Нора, – и мы решили, пришло время передать кое-что в новые руки. Драгоценности, как вы понимаете.

Йель не очень понял, как Нора сумела задобрить внучку, если Дэбра могла с таким же успехом дождаться ее смерти. Возможно, в таком случае все ее имущество перешло бы к Фрэнку, который, скорее всего, отдал бы ожерелья своей жене.

Йель не решился спросить об этом, но сказал:

– А где ваш отец?

– Мы его убили, – сказала Дэбра. – Я задушила его подушкой.

Нора хрипло расхохоталась.

– Что ж, это решило бы все дело, не правда ли? Не пугай их, душечка, а то еще поверят. Нет, что Дэбра сделала для нас, так это пообещала отцу, что мы ничего не подпишем раньше вечера. Ложь, но ложь невинная.

– Я тоже ему пообещал, – сказал Стэнли.

– Он отсыпается, – сказала Нора.

Но было уже 10:15, и Йель представил, что, когда Фрэнк полностью проснется и увидит – дома никого, он решит, что все в банке, и тоже явится сюда. Или хуже того: он позволил им уехать, но только для того, чтобы потом дождаться на крыльце своего адвоката, которого он попросил нарочно задержаться в пути из Грин-Бэй. А может, Фрэнк сейчас начищал свой дробовик.

Руки Дэбры дрожали, когда она пыталась вставить ключ в замок. Похоже, она была не просто раздосадована, она дрожала от ужаса. Как человек, вышедший из невыгодной сделки с минимальными потерями, предавший при этом отца, и весьма мстительного отца, ради остатков пирога. Йель все никак не мог найти нужных слов, когда Роман тронул Дэбру за локоть и сказал:

– Вы правильно поступили.

– Окей, – сказала Дэбра, – здесь две коробки, но я всегда забываю, что где лежит.

Клерк помог ей вытащить первый большой контейнер и переложить его на стол. В нем находилась коробка из-под обуви – Йель осторожно снял крышку и заметил края конвертов, сложенные страницы и фотографии с белыми краями, а еще несколько бархатных футляров для драгоценностей и большой конверт, в котором, похоже, находились – Дэбра его открыла – свидетельства о рождении и старые документы. Йель положил крышку обратно, преодолев соблазн запустить руку в коробку.

Они затаили дыхание, ожидая второй контейнер, и, когда Дэбра открыла его и достала, без перчаток, содержимое, Билл пискнул, точно испуганная птица.

– Пожалуйста, – сказал он, – позвольте мне, позвольте мне.

Нора, чьи глаза находились на уровне столешницы, не могла видеть, что лежит в коробке. Она сидела спокойно, сложив руки на коленях, и медленно, терпеливо моргала. Йель подумал, как давно она последний раз видела эти вещи. Рядом с ней стоял Стэнли и внимательно за всем наблюдал.

Рисунки и эскизы находились – боже правый – в двух ветхих картонных конвертах. Под ними лежала в открытом виде акварель Фудзиты, изображавшая Нору в зеленом платье. Йель пытался оценить качество бумаги, повреждения, разрывы. Он не был экспертом, но эти работы выглядели убедительно старыми и в приличном состоянии. Картины маслом, предполагаемые Эбютерн и Сутин, и два Ранко Новака, были свернуты в рулоны и перетянуты резинками. Билл принялся бережно скатывать их, одновременно с двух сторон, и Йелю невольно пришло на ум сравнение с аккуратно натягиваемым презервативом. Он попросил Романа помочь, и две пары рук в перчатках мучительно медленно развернули холст и, держа за углы, поднесли к столу. Это была Эбютерн, спальня.

– Боже мой, – сказала Нора, – такое чувство, словно тебя вскрывают, да? Как непривычно.

Она подалась вперед, рассматривая картину. Йель слышал ее одышку, быструю и тяжелую.

Йель еще не мог понять реакцию Билла и опасался сказать что-нибудь невпопад – вдруг Билл определит, что это акрил, а не масло, и, стало быть, никак не подлинник? – но что-то нужно было сказать.

– Нора, – сказал он, – мы вам так благодарны.

Билл сделал Йелю знак занять его место, подержать два нижних уголка, а сам вышел вперед, чтобы увидеть картину. И издал вздох – вполне оргазмический, вздох чрезвычайного довольства.

– Что ж, – сказала Нора, – мне нравится этот звук.

– Это феноменально, – сказал Билл.

– Да, и теперь вы мне верите, не так ли? Ваш скептицизм от меня не укрылся! – она обращалась к Йелю.

– Мы не в силах отблагодарить вас, – сказал Йель.

Но теперь, когда картины у них, где же застрял главный юрист? Было уже 10:35. Йель решил, что, если Герберт Сноу не появится к полудню, он займется бумагами сам. Но, возможно, не стоит так затягивать. Ведь в любой момент может ворваться Фрэнк – и что тогда?

Билл бегло просмотрел картины Новака – мужчина в жилете ромбиком оказался меньше, чем представлял Йель, размером с блокнот, тогда как грустная девочка была огромной – и застыл над портретом кисти Сутина.

– Вот этот, – сказала Нора, – хочу, чтобы вы знали, я его украла у него, поэтому он не подписан. Он собирался сжечь его вместе с кипой других. А там же я! Я не могла допустить, чтобы меня сожгли! Такой был чудак.

Когда они закончили с живописью, Биллу больше не требовалось, чтобы кто-то держал уголки; остальные работы не были свернуты. Он доставал эскизы из картонных конвертов с бережностью хирурга. Йель отошел от стола, но снимать перчаток не стал. В этих белых перчатках он был похож на Микки-Мауса. Или на дворецкого. Билл спросил Нору о датах создания неподписанных работ.

– Тут, сказать по правде, надо подумать, – сказала она. – Работы Ранко самые ранние. Они единственные довоенные. Тринадцатого года, я бы сказала. Но только, разумеется, не портрет в жилете! До войны никто не носил ромбики!

Она рассмеялась, словно это само собой разумелось.

Билл кивнул с озадаченным видом.

Йель подошел к Дэбре, стоявшей у стены. Он тихо сказал ей:

– Мы очень ценим вашу помощь. Мне совершенно понятно ваше отношение.

– Сомневаюсь в этом.

Она почти не разжимала губ при разговоре.

– По крайней мере, я был бы подавлен на вашем месте.

Остальные шумно обсуждали надпись на обороте одного эскиза, перевернув его и держа в дюйме над столом. Дебра заговорила шепотом:

– У нее была поразительная жизнь. А я умираю со скуки, и я жертвую своей свободой, чтобы заботиться о ней, а ведь она в свое время прожила безумные годы в Париже, зависая типа с Моне, понимаете? И она могла бы оставить мне хоть что-то из этого. Но не оставила.

Йель понял, что недооценивал ее – он-то думал, ей нужны только деньги, но, возможно, это было не так.

– Если вас это утешит, – сказал он, – там абсолютно точно нет Моне.

– Слушайте, просто скажите. Сколько, по-вашему, это все стоит?

Она закрыла глаза, ожидая удара.

– Ох, – сказал Йель. – Господи, это… я не знаю, тут на самом деле другие критерии. Художественный рынок такой странный. Это не как с бриллиантом, когда можно сказать, что вот с таким весом, в столько-то каратов, он будет…

– Но как вы типа думаете, сколько?

Он не мог сказать ей. Отчасти потому, что это только ухудшило бы ситуацию, как раз когда Дэбра пошла им навстречу. Отчасти потому, что он не хотел, чтобы бедняжка изводила себя этой мыслью до конца жизни.

– Здесь ведь, – сказал он, – по большей части, эскизы, вы понимаете? Картина Модильяни – это одно, но… то, что ценно для нас, не обязательно стоит кучу денег.

– Окей.

Ее лицо расслабилось. Йель почувствовал ее облегчение, с привкусом разочарования. Ему хотелось обнять ее и умолять простить их.

– Дэбра, – позвала ее Нора, – если хочешь, посмотри украшения.

Йель помог ей разложить их на свободной части стола. Все эти колье и серьги очаровывали его почти так же, как и картины. На них не было драгоценных камней, но это было настоящее ар-деко, изящное и яркое, в духе Эрте. Йель смотрел, как Дэбра брала одну за другой вещицы, которых он никогда бы не мог представить на ней. Переливчатый гребень, висячие серьги, брошь в виде жука-скарабея. Было там и колье, похоже, с настоящим изумрудом, по крайней мере, на взгляд Йеля, и он пододвинул его к ее кучке.

– Это может чего-то стоить, – сказал он.

Через некоторое время остальные украшения были снова упакованы, а холсты и бумажные рисунки свернуты в рулоны с резинками и убраны в конверты (Билл не позаботился принести чего-то более приемлемого для хранения), а главный юрист так и не появился. Было 11:20. Дэбра снова стала крутить на пальце кольцо с ключами.

– Мне позвонить кому-нибудь? – спросил Роман. – В Северо-Западный?

Его отправили в холл, позвонить в отель и спросить, нет ли для них новостей. Роман вернулся и покачал головой.

А Нора тем временем открыла другую коробку из-под обуви, с бумагами, и стала раскладывать их по стопкам.

– Здесь больше, чем мне казалось, – сказала она.

– Чем больше, тем лучше, – сказал Билл.

– Да, но я хотела ознакомить вас со всем – это моя обязанность – и я не представляю, как мы все успеем.

Стэнли наклонился и вытянул за край бумаги голыми руками, и Билл издал резкий вздох.

– Садитесь, – сказала Нора, и Йель, Билл и Роман опустились на холодные металлические стулья, а Дэбра прохаживалась по комнате. – Вот эта – видите, подписано «Фу-Фу»? И я уверена, вы догадаетесь, что это Фудзита, но смотрите, – она показала им маленький набросок лохматого щенка рядом с подписью. – Вы бы не догадались, что это значит, а дело в том, что он меня называл «Нора Ину». Нора значит «бродячая» – понимаете? – по-японски, и ему это ужасно нравилось, что я была бродяжкой, переплывшей океан. «Нора Ину» значит «бродячая собака». Можно подумать, будто бы оскорбление, а вот и нет.

– Поразительно, – сказал Йель и увидел, как горят глаза Билла. – Это… такие детали, я думаю, они окажут огромную пользу при установлении подлинности. Может, мы могли бы записать вас, ваши рассказы…

– Что ж, да, кому-то надо записывать все это. Разве вы здесь не за этим? – обратилась она к Роману.

– У меня блокнот в машине, – сказал он беспомощно.

Под взглядом нескольких пар глаз он встал из-за стола и поспешил за блокнотом.

– Что ж, – сказала Нора, – я это к тому, что вам понадобятся эти истории. И я не представляю, как мы управимся, если вы заберете все это в Чикаго. И я хотела бы все здесь отсортировать. Я смотрю, порядок здесь нарушен. Вы могли бы остаться на недельку?

Но это было невозможно, не сейчас. У них были намечены встречи, у них галерея, не говоря о том, что они хотели убрать картины подальше от Фрэнка, как только бумаги будут подписаны. Им пришла в голову идея, чтобы Роман отнес коробку с бумагами в местную библиотеку, запасшись монетами, и наснимал ксерокопий. А подлинники могут пока оставаться в Висконсине.

– Но только не в доме, – пояснил Йель. – Там с ними что угодно может случиться.

– Да, да, – сказала Нора.

Она поняла его без разъяснений.

Они оставят бумаги в банке, а на следующей неделе вернутся Йель с Романом, и они вместе разберут это.

Когда Роман вернулся, запыхавшись, Йель почувствовал, как Нора тычет ему в колено. Костяшками пальцев. Он понял, что ему не следует подскакивать или спрашивать, что ей угодно. Он скосил взгляд вниз настолько незаметно, как только был способен, и увидел, что она сжимает что-то в кулаке. Она приподняла кулак, и он подставил ладонь. Она хотела что-то передать ему. Почувствовав в руке металлический предмет, он сомкнул пальцы и ощутил его замысловатую форму. И цепочку. Колье.

Он не понял, зачем она это сделала, но засунул колье в карман джинсов, повернув острой частью вдоль паха.

Нора сказала, обращаясь ко всем:

– Слушайте, сегодня я просто порхаю, но как буду чувствовать себя через неделю, сказать не могу, и, если у вас нет других вопросов, я бы хотела, чтобы вы записали следующее, – она указала на Романа. – Все, кого я только читала о Модильяни, уверяют, что он умер от пьянства. Это чушь. Он умер от туберкулеза. Выпивкой он только прикрывал болезнь, потому что это было страшное клеймо. Бывало, на какой-нибудь вечеринке он закашливался, и тогда он притворялся, что не стоит на ногах спьяну и отчаливал. Он ведь в самом деле был немного пьян, поэтому его уловки срабатывали. Он пытался таким образом спасти свою честь, не смешно ли? Вряд ли он думал, что десятилетия спустя люди будут считать, что он спился до смерти. Это меня просто бесит. Вы это записали?

Роман прочитал из блокнота:

– Модильяни умер от туберкулеза, не алкоголя.

– Ха. Вы, однако, кое-что упустили. В другой раз берите диктофон. Теперь мне нужно рассказать вам про Ранко, потому что в книгах вы ничего о нем не найдете.

Но тут в дверях возникла банковская служащая.

– Пришел мужчина, – сказала она, – и просит разрешения к вам присоединиться.

Йель встал. В крови у него забурлил адреналин, побуждая к неразумным действиям.

Но человек, вошедший в комнату, не был Фрэнком. Йель впервые видел его – это был высокий, пожилой чернокожий, отряхивавший снег с плаща, и вид у него был просто взбешенный.

– Герберт! – сказал Билл и, встав из-за стола, приветствовал вошедшего крепким мужским рукопожатием.

И пока все смотрели на них, Нора похлопала Йеля по руке.

– Это для Фионы, – сказала она ему.

Йель кивнул и встал поздороваться с Гербертом.

– Это наш главный юрист, – возвестил он, обращаясь ко всем, к самому себе, ко вселенной.

Всю обратную дорогу до Эгг-Харбор Йель, Билл и Роман голосили и пели песни.

В отеле Йель позвонил Чарли.

– Это хорошо, – сказал Чарли. – Я действительно рад за тебя.

– Ты действительно рад за меня? Да ладно, это же грандиозно! Так говорят, когда встречают бывших на улице: «О, у тебя новый дружок, ты сбросил вес, я действительно рад за тебя». Это же грандиозно! Типа картины буквально в комнате Билла. Я веду тебя в ресторан. Завтра, потому что сегодня мы еще будем здесь. Нужно все отксерить, и дороги замело. Куда ты хочешь? На обед.

– Я подумаю об этом, – повисла пауза, а затем Чарли сказал: – Я действительно рад за тебя. Я просто устал.

Йель чуть было не проговорился насчет дома, о том, что есть такой дом, который он хотел бы осмотреть с Чарли, и хороший знак был, и момент подходящий, но он решил, что это подождет. Он скажет завтра, когда они выпьют вина.

Затем он позвонил Фионе, и она завопила от восторга. Он сказал, что у него кое-что есть для нее, и позвал в галерею, посмотреть на картины.

– О, Йель, – сказала она, – этому было суждено случиться, правда?

Выехав в обратный путь следующим утром – картины упакованы и сложены в багажнике, стопки ксерокопий на заднем сиденье, бумаги подписаны и датированы при свидетелях – они трое разговаривали на полном ходу.

– Мне так неловко перед этой семьей, – сказал Йель. – Может, мы страшные люди, а?

– Этот тип, – сказал Билл, – отнес бы картины не тем реставраторам, не тем оценщикам, его бы обобрали, и ничто бы из этого не попало к экспертам, не говоря о каталогах. Масса мировых произведений искусства была потеряна именно из-за таких вот ребят, как Фрэнк.

– И это сделает галерею, – сказал Йель. – То есть… Прошу прощения, галерея и так в прекрасной форме…

Билл рассмеялся и успокоил его:

– Но у нас еще нет четырех Модильяни.

Роман проговорил с заднего сиденья:

– Вот это охренеть какая первая неделька у меня получилась!

На полпути Йеля пронзила мысль: если бы Нора не отдала им все, она вполне могла бы завещать что-то и Фионе. Один-единственный эскиз мог бы обеспечить ей дорогу в колледж. И Фиона, несомненно, понимала это. Но ни слова не сказала.

2015

Когда Фиона вернулась в квартиру Ричарда, на диване сидел Джейк Остин и разговаривал с Сержем. Ей захотелось рассердиться на него за такое вторжение, что она и позволила себе сделать, но в то же время она почувствовала и облегчение. Потому что теперь никто ее не спросит, как прошел день. И все же, она не ожидала, что этот тип нарисуется сам. Глаза у него были красные, а рубашка расстегнута чуть больше положенного.

Она опустила сумочку на стойку, скинула туфли. Мужчины помахали ей, и Джейк выразительным жестом указал на свой телефон, лежавший на кофейном столике. Он вел запись. Фиона сделала себе чай, стараясь не шуметь.

Серж говорил:

– Он находит пространство между действием и покоем. Он не хочет фото действия и не хочет фото покоя, окей? Да? Он ищет момент между.

Фиона не была уверена, работает ли Серж все еще пиарщиком или давать интервью о Ричарде стало для него образом жизни.

Джейк коснулся пальцем своего телефона, и мужчины расслабились.

– Как прошло? – спросил Джейк. – Меня… э… они ввели меня в курс дела, надеюсь, ты не возражаешь. Все окей?

– Господи, – сказала она. – Я не знаю.

Что ж, плакала ее маленькая фантазия о том, чтобы выглядеть нормальным человеком в нормальной поездке. Хоп.

Фиона еще не ужинала, но ей хотелось сразу пойти спать. Надо только позвонить Дэмиану и не забыть спросить, как там Карен, выразив какое-то подобие заботы. Еще надо было позвонить Сесилии и сказать, что да, Курт определенно в Париже, даже если Сесилия не захочет о нем слышать. Или лучше с этим подождать? Разве Фиона обязана докладывать ей? У нее всегда были нелады с тем, чтобы понять, кто подпадает под ее юрисдикцию, а кто – нет. Сесилия знала, зачем она едет сюда, и пожелала ей всего хорошего. Только Фиона не сказала ей о маленькой девочке на видео. Зачем, если еще ничего не ясно?

– Думаю, на сегодня я все, – сказала она.

– Это идеально, – сказал Серж, – потому что ты можешь пойти на вечеринку! Я уже убедил Джейка пойти.

– Вечеринку?

– У Коринн, помнишь? Мы сядем в метро до Венсена в семь, окей? Мы доставим тебя домой рано, не волнуйся!

– Ох. Я…

– Там будет много важных художников. И тебе надо познакомиться с мужем Коринн. Тебе надо увидеть его бороду.

– Его бороду?

Серж рассмеялся.

– Доверься мне. Просто доверься.

Фиона позвонила Дэмиану из своей комнаты, и он просил ее повторять каждую деталь по три раза. В пересказе все казалось ей не таким безнадежным – хоть какой-то прогресс.

– Это потрясающе! – сказал он. – Столько всего!

Она притворилась, ради Дэмиана, что разделяет его чувства.

В понедельник начиналось облучение Карен; иначе он бы прыгнул в самолет и был здесь – он надеялся, она это понимает.

– Я не был в Париже с той конференции в девяносто четвертом, – сказал он.

– Когда оставил меня дома с младенцем. Я тебя так и не простила, – но она знала, что он слышит улыбку в ее голосе. – Я не знаю, что мне с собой делать.

Она рассказала ему о вечеринке.

– Иди! – сказал он. – Ты должна зависнуть с художниками Парижа! Иди и развлекись.

– Зависнуть с художниками – хорошо сказано, – сказала она. – Но мы не будем рисовать эскизы в кафе.

– Послушай, – сказал он, – попробуй пройти по местам твоей двоюродной бабушки, пока ты там. Разве не этого ты всегда хотела? Что там насчет ее друга, который умер?

– Ранко Новака?

– Попытайся разыскать его следы.

– Что, его могилу?

– Я не знаю. Ну да.

– Ты милый, Дэмиан.

– Иди на вечеринку. Чао.

Когда-то его манера прощаться казалась ей очаровательной, когда он был ее профессором и она еще толком его не знала.

Что ж, подготовка к вечеринке – повод не звонить Сесилии. К тому же она и не чувствовала готовности для разговора с ней.

Фиона хотела бы, чтобы Джейк не поехал с ними, не стоял сейчас в метро, держась за поручень двумя пальцами и глядел на нее сверху вниз. Ричард и Серж сидели позади нее, быстро болтая по-французски, так что Фионе не с кем было говорить, кроме Джейка, а с ним любой разговор грозил перейти во флирт. Единственное платье, которое она взяла с собой, бледно-голубое, было с низким вырезом – и, хотя она надела легкое пальто, пуговицы, как нарочно, не застегивались. Джейк пялился прямо в ее декольте.

Выйдя в Венсене, они пошли пешком по темным тихим улицам, мимо магазинов и ресторанов, сменившихся прекрасными узкими домами, и тогда Джейк приблизился к ней и сказал на ухо:

– Так это он, парижский Эванстон?[81]

Она не смогла сдержать смех, но оборвала себя, чтобы он не решил, что смешно пошутил.

От него пахло джином, интересно – выпил он у Ричарда или раньше?

Она проверила телефон, хотя делала это всего две минуты назад и звук был включен. Да и вряд ли Арно мог звонить ей. Но она не могла не заглядывать в почту, не проверять пустой автоответчик.

Ее вдруг осенило, что она может избавиться от Джейка, переспав с ним. Это было бы забавно, и она сбросит стресс, а он неизбежно и элегантно испарится. Если же он останется, покажется назавтра, она всегда может притвориться, что влюбилась, и спросить его, когда они увидятся в Чикаго. «Ты знаешь, – могла бы она сказать в такой ситуации, – есть шанс, что я еще могу родить».

К тому же она сомневалась, что у него вообще получится, если он так пьян, как ей казалось. Он слишком растягивал слоги («Зацени эту лунууууу»), слишком долго смотрел ей в глаза, слишком медленно переставлял ноги. По-видимому, он напился не настолько, чтобы это заметили Ричард или Серж, но достаточно, чтобы раздражать Фиону. Почему ему можно идти по жизни пьяным? Почему у него бумажник-бумеранг?

И вот ей пришлось с ним вдвоем тусоваться на этой чертовой вечеринке. Поначалу они оба держались рядом с Ричардом и Сержем, когда на входе их тепло встретила Коринн (в желтой тунике и колье из огромных деревянных бусин), проследила, чтобы им подали выпить, и позвала мужа из соседней комнаты. Борода Фернана Лекле, как и обещал Серж, поражала: белоснежная и вьющаяся, она ложилась ему на грудь, как у мультяшного Санты. Он излучал важность и, казалось, заполнял собой весь холл. «Не стесняйтесь все осматривать», – сказал он, и она сперва не поняла, зачем бы ей понадобилось такое позволение, а потом осознала, что весь дом ломился от поразительных произведений искусства, и гости обнюхивали все углы и задние залы, и даже верхние помещения, чтобы полюбоваться на приобретения Фернана и Коринн. Перед ванной висел Баския; в столовой доминировал портрет из тарелочных осколков Джулиана Шнабеля.

Сперва люди пытались говорить с ней по-английски – Коринн, Серж, немецкий писатель, с которым ее познакомили – но вскоре все уже трещали по-французски, а ей пришлось разговаривать с Джейком. Они оказались на застекленной веранде в задней части дома, куда то и дело заглядывали гости, проверявшие, нет ли здесь чего съедобного или очередного ведерка с шампанским, а может, знаковых кубистических картин.

– Я изучаю его творчество в интернете, – сказал Джейк. – Ричарда. Даже странно, сколько его фотографий мне знакомы, но я не знал, что они его. Ну, которые знаменитые. Тот триптих, я давно им совершенно восхищаюсь. Не представлял, что это Кампо. И, кажется, я видел кое-что с тобой. Да?

Несмотря на бокал в его руке, он теперь выглядел более трезвым, чем в метро. Ей хотелось провалиться.

– На мне было платье в цветочек?

– Нет, ты была рядом с парнем – ты свернулась рядом с ним клубочком на больничной кровати.

Фиона осушила бокал с шампанским, так что защипало в носу.

– Ты спрашиваешь о личном, – сказала она. – Это искусство, но это моя жизнь. Это были мои друзья.

– Я… слушай, я вообще-то ничего не спрашивал. Не думаю, что я задавал вопрос.

– Тоже верно.

– А что ты боялась, что я спрошу?

Она задумалась.

– Ты собирался спросить меня, кто это был, в кровати.

– Эй, хочешь присесть?

– Нет.

Она посмотрела на людей, заглянувших в дверь веранды, но они говорили по-французски и даже не обратили на нее внимания.

– Можно мне… послушай, у меня только один вопрос, и он не об этой фотографии, он о триптихе.

– Господи. Что?

– Извини! Извини. Давай найдем еду.

Она была подавлена событиями, не имевшими никакого отношения к Джейку Остину и его любопытству, но он был подходящим мальчиком для битья. Поэтому она подошла вплотную к нему и заговорила громким голосом:

– Это был Джулиан Эймс. На триптихе. Он был прекрасный человек, актер, и Ричард снял первое фото, когда все было зашибись, а второе – когда Джулиан был в ужасе, потому что знал, что болен, а потом он снял третье, когда он весил примерно сотню фунтов[82].

– Эй, извини, я…

– Мой брат умер в этой дурацкой больнице, куда его положили родители, где все его боялись и никто не знал, что с ним делать, черт побери, и Джулиан приходил туда каждый день. Он был не круче всех, но он был чутким и чувствовал какие-то вещи лучше других. Ты, ты совсем отупел от выпивки, да? А некоторые вообще-то чувствуют. И там была эта медсестра, которая разносила еду, но она не входила в палату. Хотя он все равно не мог ничего есть.

– Это ужасно.

– Заткнись. В общем, в половине случаев это было неважно, потому что Нико был в отключке. Мы поняли только в самом конце, что у него была лимфома центральной нервной системы, а эти идиотские врачи не заметили ее и пичкали его стероидами, что было хуже всего. Но сперва это уменьшило опухоль мозга, так что пару дней у него были эти просветы. Он приходил в себя на десять минут, а потом снова проваливался. И вот у него такой просвет, и тут приходит медсестра и стоит в дверях, с таким важным видом, и начинает читать меню. Со мной там был Джулиан, и Нико пришел в себя, и сестра читала: «Спагетти с тефтелями». И Джулиан встает в ногах кровати Нико и повторяет это своим театральным голосом, словно играет шекспировского короля, а потом показывает… это было что-то между пантомимой и импровизированным танцем. Все это про спагетти, которое накручиваешь на вилку и затягиваешь в рот. А сестра тупо стоит с таким видом: вот поэтому вы все и болеете, только посмотрите на это гомиковское кривлянье. Джулиан подошел к ней вплотную, и заглянул в меню, и объявил, что там было дальше, там был куриный салат, и он станцевал куриный танец. И так он проделал со всем меню, пока там стояла медсестра.

– Поразительно.

– Нет. Было грустно и ужасно. Это был последний раз, когда мой брат пришел в себя.

– Можно спросить, что с ним случилось? С Джулианом.

– А что, блядь, по-твоему, с ним могло случиться?

– Фиона, ты…

– Он был актером, без семьи и медицинской страховки, если бы он хотя бы остался в Чикаго, то мог бы рассчитывать хоть на какую-то серьезную помощь, если бы продержался, пока не появились нужные лекарства, но он уехал и умер один, и я даже не знаю, где.

– У тебя кровь идет.

– Что?

– На руке.

Она опустила взгляд. Пустой бокал из-под шампанского, который она крепко сжимала, треснул. По запястью правой руки стекала и капала кровь, как и по ножке бокала. Когда она разжала пальцы, бокал развалился, осыпавшись на пол.

Комната подернулась серым по краям, и загудели голоса. Рядом была Коринн, держа у нее под рукой полотенце, направляя ее к маленькой ванной с обоями и золотыми кранами, сажая ее на закрытый унитаз.

Затем муж Коринн склонился перед Фионой с пинцетом и принялся медленно вынимать осколки, усеивавшие ее ладонь.

– Мне так неловко, – сказала она, когда зрение прояснилось, и Коринн ушла вытирать с пола кровь и стекло.

– Вот еще глупости, – сказал он бесстрастным и глубоким голосом.

От его склоненной головы с белыми, прилизанными волосами, веяло чем-то монаршим. «Фернан, – вспомнила она. – Фернан, важный критик». Все вокруг здесь было словно из чужой жизни. Этот человек, эта комната, эта кровь.

Он мягко массировал мякоть ее руки, всматриваясь в ладонь сквозь очки.

– Спасибо вам, – сказала она. – Вы раньше делали это?

– Я просто нахожу частицы света.

Фиона представила свою ладонь, усеянную тысячей блестящих стекляшек, которые она может носить в себе вечно. Должно быть, все ее тело такое. Должно быть, ее кожа может резать людей, касающихся ее.

Ей хотелось сказать ему что-нибудь приятное, но она не хотела сидеть здесь и бесконечно повторять слова благодарности.

– А вы рисуете? Помимо критики? У вас такие уверенные руки.

– Я изучал живопись, – он поднял на нее взгляд и улыбнулся, и она почувствовала, что могла бы остаться в этой ванной навсегда, отдавшись его заботе. – Ужасная идея. Критики не должны уметь рисовать.

В двери появился Джейк. У нее не было сил попросить его уйти.

Фернан добавил антисептика ей на кожу плоским ватным тампоном.

– Я посещал Академи-де-Боз-Ар[83], – сказал он. – Очень… ох, старомодную.

Фиона оживилась.

– А вы еще там? Преподаете?

– Нет, – он хохотнул. – Это не мое.

– Я просто, – сказала она и запнулась, когда он вцепился пинцетом в основание ее среднего пальца, – моя семья всегда пыталась выяснить про одного художника, который там учился. Он был другом моей двоюродной бабки и умер молодым.

– В каком году?

– О, задолго до того, как вы там учились! Я не имела в виду, что вы могли знать его знакомых, я просто… даже не знаю, почему я спрашиваю. Меня слегка мутит. Он выиграл При-де-Ром, но потом умер, сразу после Первой мировой.

– Ха, да, это точно до моей учебы!

– Его звали Ранко Новак. Нам просто всегда было интересно.

– А что вы пытаетесь найти, записи? Картину? – он повернулся в ту сторону, где все еще маячил Джейк. – У вас есть фонарик в телефоне?

Джейк включил фонарик в телефоне и, скривившись, поднял его над ладонью Фионы.

– Вот что я вам скажу, – сказал Фернан. – У меня там есть друг. Вы запишите мне его имя перед уходом, я спрошу.

– Вы так добры!

– Что ж, вы чуть было не лишились пальцев у нас дома. Это чтобы вы нас не засудили!

Фиона держала забинтованной рукой стакан воды со льдом, ей нравилось ощущение прохлады, хотя бинт от этого влажнел. Она нашла Ричарда в столовой, в окружении почитателей и тарелок копченой рыбы.

Она с трудом понимала разговор, и то лишь благодаря тому, что Ричард иногда переводил на английский. («Мари – его жена». «Это была ретроспектива Гери в прошлом году». «Она говорит о работе дочери».) Фиона хотела кодеин. Она хотела найти аптеку. А что потом? Может, бродить по Марэ до утра.

Ричард сказал Фионе:

– Поль тут спросил, как меня изменила слава. А я объясняю, что слава пришла ко мне только в последней четверти жизни! Это так мало! – и он снова заговорил по-французски, обращаясь к этому Полю, с жирафьей шеей и мелкими зубами, а затем пояснил Фионе: – Я говорил, что моим самым первым покровителем стала коллекционер Эсме Шарп – ты помнишь ее? Она только на прошлой неделе писала мне, прося разрешения первой посмотреть кое-какой материал, до Арт-Базеля этой весной. Ничего не меняется! Я по-прежнему работаю для той же публики.

Джейк, исчезнувший куда-то, снова возник позади свиты Ричарда. Он закатал рукава; руки его были сплошь мускулы и вены. У левого локтя виднелась татуировка.

Это имя было смутно знакомо Фионе. Эсме Шарп. Кто-то из круга Ричарда, когда его карьера пошла в гору, возможно, она встречала ее, когда приезжала на выходные в Чикаго из Мэдисона, беременная или с новорожденной Клэр. А может, она встречала ее после того, как они вернулись в Чикаго в девяносто третьем, когда Дэмиан преподавал в Чикагском университете, а Фиона сходила с ума от скуки в том самом городе, который когда-то захлестывал ее энергией. Начало девяностых прошло как в тумане; Клэр родилась летом девяносто второго, и Фиона переживала состояние, которое сегодня легко определили бы как длительную послеродовую депрессию, которая увенчала ПТСР, преследовавшее ее после восьмидесятых. Она врала своему врачу, что все у нее великолепно, и он не давил на нее с расспросами. Она пыталась посещать занятия для выпускников в университете Де Поля[84], но не смогла заставить себя написать ни единой работы. Она смотрела с утра телевизор, интервью со знаменитостями, имен которых не знала. Сидела на скамейках, пока Клэр нарезала круги на детских площадках, зарывалась толстыми пальчиками в холодный песок и застревала на вершине горок. Ясность пришла, только когда Клэр стала ходить в подготовительный класс, а Фиона начала работать в комиссионном магазине – примерно тогда же Ричард улетел в Париж. Это случилось году в девяносто пятом – словно кто-то надел ей новые очки, настроил цвет и включил звук города. Как раз вовремя, чтобы Фиона успела понять, как несчастна она была с Дэмианом, с его вечными нотациями и манерой облизывать зубы языком. Она стала трахаться с одним типом с йоги – слава тебе господи – и пусть это медленно разрушало ее брак, но это и помогло ей проснуться. Но Ричарда к тому времени уже не было в Чикаго. Должно быть, Эсме относилась к более раннему, потерянному периоду – этакая лодка в туманной гавани.

– Et qu’est-ce que vous faites, dans la vie?[85] – спросила женщина Фиону.

– Je, – сказала она и замялась, – j’ai une boutique. En Чикаго[86].

Боже, как ей хотелось уйти. Ричард выручил ее, быстро что-то затараторив; похоже, он развеял заблуждения толпы относительно того, что Фиона продавала модные туфли. Она услышала le SIDA, что всегда казалось ей более благозвучным акронимом, нежели СПИД. Что ж, все, что касалось СПИДа, было лучше во Франции, в Лондоне, даже в Канаде. Меньше стыда, больше информированности, больше финансирования, больше исследований. Меньше людей, грозивших адом, пока ты умирал.

Она приблизилась к Джейку и прошептала:

– Помоги мне найти еще марли, – сказала она.

– Хочешь, чтобы я спросил хозяев?

– Нет. Просто идем со мной.

Если она могла гонять по улицам на скутере, как подросток, она сможет почувствовать себя подростком и в других отношениях.

Он пошел за ней в холл, совершенно пустой, не считая вешалки с кучей пальто.

– У тебя случайно нет каких-нибудь хороших болеутоляющих? – спросила она.

– К сожалению.

– А сигареты есть?

– Нет, но я бы не отказался.

– А кондом есть?

– Что есть?

– Слушай, – она проверила телефон – ничего, затем вытянула свое пальто из-под других. – Ты ведь пьян, да?

– Не так чтобы.

Он вышел за ней из дома; улицы были пусты.

– Думаешь, ты достаточно трезвый, чтобы найти метро?

Она повернула налево, хотя не была уверена, что идет правильно.

– Я же сказал, я не пьян. Я был слегка под мухой, когда мы пришли, но это выветрилось.

– Ты фиговый алкоголик. Даже не напился.

Она шагала быстро, и он старался не отставать.

– Кто сказал, что я алкоголик?

– Какой-то парень в самолете.

Они остановились на перекрестке и подождали светофора, хотя улицы были пусты.

– Тебе сколько? – сказала она. – Тридцать?

– Тридцать пять. А что?

– Не хочу спать с младенцем. Тридцать пять нормально.

На лице его читалось: он не понимает, шутит она или нет, но также явно читалось, что ему хотелось, чтобы она не шутила.

Она выпила неудачное количество вина для самоанализа. Одним бокалом больше – и она бы сейчас сидела на бордюре, выбалтывая все свои секреты и удивляясь вслух, почему она привыкла считать секс оружием. А выпей она бокалом меньше – и она бы все еще слушала, как Ричард ведет беседу по-французски, и кивала с умным видом. Но в данном случае она выпила как раз столько, чтобы сознавать, как мало ей не хватило для любого из этих вариантов, и не переживать об этом. Она была достаточно пьяна, чтобы ей хотелось переспать с мужчиной, но не настолько, чтобы она отключилась, как только примет горизонтальное положение. Когда они перешли улицу, она хлопнула Джейка по заднице и запустила пальцы ему в задний карман.

Он резко повернулся к ней и обратил на нее взгляд беззащитного хищника, а затем приподнял пальцами ее подбородок и накрыл ее губы своими, языком к языку и чреслами к чреслам. Они прошли еще квартал, и он повторил это, а потом еще квартал, и он снова повторил.

От него пахло копченым мясом, и она ничуть не возражала. Они зашли в аптеку за кондомами и ибупрофеном, а потом вернулись в дом Ричарда и занялись сексом на гостевой кровати Фионы. Когда она раскачивалась верхом на нем, у нее мелькнула мысль, что она уже, скорее всего, бабушка. Но почти не чувствовала стеснения; Джейк был так прекрасен, а кожа его предплечий, покрытых мурашками, так упруга, что легко было обо всем забыть. Правой, забинтованной, рукой она крепко держалась за спинку кровати, а левой гладила его волосы на груди, плотные, точно борода. Утром рука будет болеть, но ей было все равно. Джейк кончил, издав протяжный пещерный стон, а затем лег рядом с ней и запустил пальцы ей в промежность – она подумала, что у него вряд ли получится, но ошиблась.

Она думала, что Джейк сразу заснет, но он оперся на локоть и рассказал ей о своей первой подружке в колледже, как она однажды привязала его к кровати и продержала так час, и он все время думал об этом и ненавидел ее за это, но по той же причине он до сих пор к ней не остыл. Боже мой, постельные откровения. Фиона хотела выпихнуть его, но было только полдесятого, а она не представляла, чтобы Ричард с Сержем вернулись раньше полуночи. Нужно, чтобы Джейк убрался к тому времени; она не боялась, что Ричард станет осуждать ее, но он бы точно не преминул подразнить ее. Ей ведь пятьдесят один, а Джейк наверняка соврал, что ему тридцать пять, и она не выносила, когда разница в возрасте становилась темой пошлых шуток.

– Расскажи мне про своего первого, – сказал Джейк.

– У нас что, – сказала она, – все серьезно?

Он рассмеялся, не обидевшись.

– Это одна из лучших частей. В том плане, что есть прелюдия, а есть завершение.

Она повернулась к нему. А, к черту.

– Я лишилась девственности с учителем физики моей кузины. Я уже закончила школу, незадолго до этого. Другую школу.

– Черт.

– Я не знаю, все мои друзья были намного старше. Они были друзьями брата, а потом и моими. Меня не возбуждали прыщавые подростки.

– Ты когда-нибудь спала с друзьями брата?

Она невольно рассмеялась и смутилась оттого, что смех получился хрюкающим. Чтобы юная Фиона замутила с Чарли Кином или Эшером Глассом! Она была безумно влюблена в Йеля, но это было другое. Без ожиданий, без надежды, эта безумная любовь могла оставаться чисто платонической. К ней никогда не примешивалась похоть или ревность. Фиона просто всегда искала повода коснуться его, говорить с ним, прислониться головой к его руке.

– Не особо? – сказал он.

– Не особо.

– Так вот, чего я не понимаю насчет этого триптиха, насчет этого парня, это…

– Боже, заткнись. Иди сюда.

Она попыталась поцеловать его, просто чтобы он оставил эту тему, но он отстранился.

– Кажется, я уже порезала руку из-за этого, нет? У тебя какие-то… вампирские наклонности.

– Прости, – сказал он. – Прости. Я ведь журналист. Но, кстати, разве это не что-то такое, о чем тебе надо выговориться? Чтобы проработать это.

– Я это прорабатываю уже тридцать лет, – сказала она. – С тех пор, как ты сидел в пижаме и смотрел утренние субботние мультики. У меня для этого психотерапевт. Журналиста мне не надо.

– Но ты не занимаешься сексом с терапевтом. Или занимаешься? Потому что, серьезно, когда говоришь после секса, это другое. Думаю, поэтому Фрейд клал на кушетку своих пациентов.

– А Фрейд спал с пациентами?

– Думаю, да.

Она закатила глаза.

– Окей. Прекрасно. Джулиан умер… Боже, я даже не знаю, когда именно. Ты знаешь, в зависимости от того, насколько близок ты был с кем-то… Некоторые хватались за тебя, опирались на тебя, и ты проводил с ними больше времени в те последние месяцы, чем когда-либо раньше. А были люди, которые, если ты не входил в их ближайший круг, они от тебя отстранялись. Не в смысле как-то грубо, а просто они в тебе не нуждались. Ты для них лишний, понимаешь? А я не входила в ближайший круг Джулиана. В любом случае, в самом конце, он отстранился ото всех.

Джейк, похоже, не очень понимал ее.

– Окей, – сказал он.

– И была еще такая тема, когда каждый как бы пытался доказать, что ему больнее всех. Люди набивались в больницу и стояли там днями, как бы рисуясь. Ужасно звучит, но это правда. Не то чтобы они были неискренни, просто… ты всегда хочешь верить, что занимаешь важное место в чьей-то жизни. И иногда, в конце, оказывается, что это не так.

Джейк провел языком по ее уху, а затем по ключице.

– Давай еще раз, – сказал он.

Ей не понравилось, как пристально он смотрел на нее, его зрачки влюбленно расширились, и он словно пытался вызвать у нее такой же взгляд, В ее цели точно не входило, чтобы он к ней привязывался, особенно учитывая все происходящее.

Они услышали, как кто-то открывает квартиру.

– Черт, – сказала она. – Если это просто Ричард, он скоро ляжет. Ты тогда выскользнешь, окей?

– Хорошо, – сказал он и закрыл глаза. – Я не алкоголик. Это была шутка.

– Что тут смешного?

– Я не знаю. Я был пьян.

Фиона, должно быть, заснула, потому что оказалась в автобусе, в Чикаго, с Ричардом, и искала дом Коринн. Ее рука горела.

Когда она проснулась среди ночи, Джейка, слава богу, уже не было.

1986

Билл объявил, что после обеда отпускает всех по домам. Йель схватил сумку, заскочил в надземку, потом прямиком по Брайар-стрит и два пролета наверх. Он не был дома достаточно долго, чтобы проникнуться чудесным чувством я-наконец-вернулся, когда тебя штырит от запахов собственного дома и пропорций подъезда, которые каким-то образом слегка сместились, как бывает во сне, расступившись на несколько немыслимых дюймов по всем направлениям. Йель проголодался, он не обедал. Он решил сделать сырный тост и надеялся, что в кладовке найдется томатный суп.

Открыв дверь, он увидел мать Чарли, стоявшую в сером платье, босиком. Он рассчитывал, что она приедет на следующей неделе. Йель бросил сумку и сказав «Тереза!» подошел обнять ее. Обняв ее, он услышал, как закрылась дверь спальни. Он подумал, что это Чарли вышел к нему и закрыл дверь, чтобы мать не видела незастеленной кровати. Но Чарли не появился. Он не вышел из спальни, а зашел туда.

Йель отстранился от Терезы и увидел, как странно она смотрит на него. Она улыбалась, но только одними губами. Она сказала:

– Йель, нам нужно… Давай прогуляемся.

У него возникло ощущение, словно комната вот-вот накренится или уже накренилась.

– Что случилось?

У Чарли нервный срыв. Джулиан умер. Газета прогорела. Рейган начал…

Тереза приобняла его. Он все еще стоял в пальто, своем парадном пальто.

– Йель, нам нужно пройтись.

– Зачем это? Тереза, какого черта?

Ее глаза увлажнились, и он понял, что она уже плакала, на ней лица не было. И волосы были спутаны.

Он засунул руки в карманы пальто. Там было колье для Фионы, которое он переложил из брюк, и оно резануло его по ладони. Это была камея с птицами по краям, как бы поднимавшими ее. В зубчатой металлической оправе. Что-то было очень не в порядке.

Тереза вдохнула и быстро сказала:

– Йель, я схожу с тобой в клинику, и ты сдашь анализ.

Йель хотел было сказать: «Поверить не могу, что он опять за свое, поверить не могу, что ты слушаешь его, поверить не могу, что он считает, что я так поступлю с ним, и мы только весной тестировались».

Но он сел на пол и опустил голову между колен.

Она пыталась сказать ему что-то другое, что-то о Чарли, и Йель не мог собрать воедино все ее слова. Но, господи боже, да, он наконец понял. Иголки пронзили его руки и ноги, и низ живота, пригвоздив к этому моменту. Точно мертвого жука к кусочку поролона.

Он слышал, как Чарли ходит в спальне. Переставляет вещи. Йель зажал коленями уши. Тереза опустилась на корточки рядом. Она положила ладонь на его туфлю. Туфлю Нико.

– Йель, – сказала она, – ты меня слышишь?

Йель поразился, что он не плачет, хотя Тереза плакала. Почему он не плакал? Он прошептал:

– Тереза, что он наделал?

– Я не знаю, – она покачала головой. – Он мне не говорит. Послушай, Йель, даже если он подхватил это – эти… антитела, это просто значит, он ВИЧ-контактный. Это не значит, что у него вирус.

– Неправда. Он прекрасно знает, что это, черт возьми, неправда. Он сказал это тебе?

Он говорил шепотом – у него развилась привычка не обсуждать чью-либо болезнь в присутствии больного. А может, он не хотел раскрывать свои чувства Чарли. Он ведь мог бы закричать, разве нет? Он мог бы выбить дверь спальни и схватить его или врезать ему вместо того, чтобы сидеть и думать о собственном теле, собственном здоровье, собственном сердце.

Его могло вырвать. Он этого хотел.

Если бы Чарли был здесь и сам сказал ему это, он мог бы думать о Чарли, о том, что это значит для него. Но все, что у него было сейчас – это закрытая дверь и страшная весть, и Тереза, которая эту весть ему принесла.

Какого черта стряслось? Он посмотрел на потолок, неправдоподобно неподвижный, обычный ровный, белый потолок.

– Когда он позвонил тебе? – сказал он. – Когда ты приехала?

– Он вчера получил результаты. Я прилетела этим утром.

Сегодня было шестнадцатое. Значит, Чарли протестировался когда – в самом начале месяца? В самом конце декабря?

И Йель поднялся на ноги, направляясь к спальне.

– Чарли, ты, блядь, спал с Джулианом? С Джулианом? Какого черта ты натворил, Чарли? Что, блядь, с тобой не так?

Он пнул ногой дверь, еще раз.

Он ушиб ногу, но недостаточно.

Вот они, костяшки домино: Джулиан, а за ним Чарли.

И, возможно, Йель.

Чарли побледнел на том обеде. Чарли вышел позвонить. Чарли бродил по городу перед Новым годом, пока Йель навещал Терренса в больнице.

Когда у Йеля сбивалось дыхание, его руки зудели и покалывали. Он почувствовал это сейчас, и еще жар.

Тереза притянула его к себе за талию, и он услышал рыдания из спальни.

– Нам нужно вытащить тебя отсюда, Йель, – сказала Тереза. – Тебе не обязательно тестироваться прямо сейчас. Мы можем просто пойти… в паб. К какому-нибудь другу.

Джулиан не пришел на День благодарения. Чарли не хотел смотреть «Гамлета». Всякий раз, как Йель говорил, что виделся с Джулианом, Чарли его допрашивал: «Что сказал Джулиан? Что сделал Джулиан?»

Он стал кричать на Терезу.

– Мне будет нулевая польза, если я протестируюсь сейчас. Ты понимаешь? – он кричал, чтобы Чарли слышал его. – Нужно три месяца для полной уверенности. Нужно ждать три месяца после последнего контакта.

– Но тебе может полегчать, – сказала она неуверенно.

Когда у них был секс последний раз? Был минет в субботу, но когда последний раз Чарли доходил до того, чтобы снять штаны, позволить Йелю расстегнуть его ремень? Боже, он не делал этого с Нового года. В этом Йель должен был отдать ему должное. Он снова и снова его отталкивал. Но до этого – да. На Рождество и после. И одному Богу известно, когда он спал с Джулианом, сколько раз, за сколько недель или лет.

Он прокричал, достаточно близко к двери, чтобы чувствовать лицом свое дыхание.

– Как давно у тебя это, Чарли? Ты поэтому так параноил? Потому что, блядь, смотрелся в зеркало?

– Милый, хватит, – сказала Тереза.

Он не должен был говорить такое перед ней, но ему было все равно.

– Ты мог бы хотя бы потрахаться с Тедди! – выкрикнул Йель. – Он не болен!

Что-то ударилось о дверь.

– Йель, хватит, – сказала Тереза.

И он был вынужден послушать ее. Ее сын умирал. Чарли умирал. Он снова сполз на пол и засунул голову между колен. Ему захотелось опять встать и пинать мебель, но нет, он останется сидеть и будет медленно дышать.

Это не он был в беде, во всяком случае, пока.

Когда они тестировались вместе, весной, Йель думал, что, если они окажутся инфицированы, они обнимутся и разрыдаются, а потом пойдут в какой-нибудь ресторан, и закажут кучу еды, и будут шутить, что теперь разжиреют, и закажут бутылку дорогущего вина, и будет жуткая ночь, но они прошли бы через это вместе. Перед тестированием они были вместе на психотерапии у доктора Винсента.

– Давайте обсудим, что будет означать для вас положительный диагноз, – сказал он.

И он объяснил, что такие вещи воспринимаются лучше, если ты заранее прорабатываешь свою реакцию, свои варианты, заблаговременно и на ясную голову.

– К кому вы обратитесь за поддержкой? – спросил он.

И они указали друг на друга.

– И у нас круг близких друзей, – сказал Чарли. – И моя мать.

Йель почувствовал, как все эти люди отпадают от него, точно шелуха. Если у него не будет Чарли, то не будет и Терезы. И все его друзья были в первую очередь друзьями Чарли. А теперь он был почти уверен, что потерял Чарли. Очевидно, Чарли предпочел ему Джулиана. И кто знает, что еще было у Чарли на уме.

Он взял сумку, с которой пришел, и засунул в нее бутылку скотча из буфета. Поцеловал Терезу – мимо лица, чиркнул по уху – и сказал:

– Мне так жаль, – сказал он. – Это не я с ним сделал.

– Я знаю, – сказала она.

И вот он на улице и не представляет, куда идти. Он забрел к «Малышу Джиму» и сел за стойку, уставившись на ряды бутылок, и стал пить водку с тониками, потому что на них была скидка. Он мог бы стучать стопками о стойку, если хотел бы подвигать руками, но он не хотел. Несмотря на скачущий пульс и бесполезные первичные сигналы, побуждавшие его залезть на дерево повыше для надежности. На большом экране показывали порно: парень робко подглядывал из-за стены душевой, как двое мужчин занимались сексом. Камера перескакивала с парочки на лицо вуайериста. Он не собирался присоединяться к ним. Это было не такое кино. Йель смотрел и ничего не чувствовал. Точнее, ничего кроме того, что уже чувствовал и до этого: тошноту, онемение. Он сидел и рвал на волокна пластиковую соломинку.

Никто его не беспокоил. По нему, несомненно, было видно, что с ним что-то не так.

Больше всего его угнетала не измена. Он проговаривал это, мысленно, в свой стакан, думал это на тающие кубики льда. И дело было не только в болезни, в возможности заражения, хотя это было важно. Но что грызло его сердце в данный момент, так это мысль о том, до какой степени он покорился Чарли. Ради него он всячески обуздывал себя, а тем временем Чарли за его спиной гнал во весь опор. Больше всего он чувствовал себя дураком.

Когда он вышел на улицу, уже стемнело, хотя клиника могла быть еще открыта. Но к чему утруждать себя прямо сейчас? Ему придется ждать три месяца. Нет, три месяца минус… сегодня было шестнадцатое. Три месяца от Нового года. Значит, до конца марта? Он не мог осилить математику. Антитела могли проявиться быстрее, но это не особо обнадеживало. Его ожидал либо отрицательный анализ и дальнейший трепет в чистилище, либо смертный приговор. Он подумал о том, чтобы пойти в галерею и лечь спать на полу. Но охрана его не поймет. Он подумал о Терренсе, который вернулся домой после больницы. Кто-то по-любому должен быть у Терренса. Он мог бы стать тем, кто о нем позаботится.

Он дошел до Мелроуза и позвонил в дверной звонок. И тут же с досадой подумал, что Терренсу придется вставать, чтобы открыть ему. Они ведь не были лучшими друзьями или кем-то еще. Он был ближе с Нико. У него не было права на энергоресурсы Терренса. Он уже хотел уйти, когда Терренс сказал «привет».

– Можешь подняться, Йель, но скажу честно. Пахнет как в сортире.

Так и было. Лицо Терренса осунулось, кожа блестела, обтягивая кости, но он так и не сбрил клочковатую бороду, которую отпустил в больнице. Откуда его организм брал силы, чтобы производить волосы? Почему бы ему вместо этого не производить Т-клетки?

О ногу Йеля потерся старый кот Нико, Роско.

– Покормить его? – спросил Йель.

– Нет, – сказал Терренс, – но буду благодарен, если почистишь его лоток, – он не шутил. – Мне нельзя делать это без резиновых перчаток, а они кончились. По-хорошему, мне вообще нельзя его тут держать.

Коробка на кухне выглядела омерзительно. Йель опустился на пол и принялся за работу, а Роско стал тереться о его бедро. Йель почувствовал, что занимается сейчас именно тем, чем нужно. Он мог бы всю ночь убирать кошачье дерьмо и склеившийся от мочи в комки наполнитель – он был сейчас в правильном месте, и то, что делал, полностью соответствовало его внутреннему состоянию.

– Ты знаешь, – прошептал он коту, – его врач не хочет, чтобы ты здесь был. А у него к тому же аллергия.

Но когда он сидел на диване Терренса, налив себе принесенный с собой скотч, он понял, что не может ничего ему рассказать. Он не мог сказать: «Чарли болен» или: «Чарли мне изменил». И то и другое было унизительно. А первая новость касалась не только его, и он не чувствовал себя вправе разносить. Он не мог выставить Чарли, который во весь голос проповедовал в своей газете безопасный секс, лицемером. Хотя и понимал, что мало кто увидит это в таком свете; большинство примет сторону Чарли, посчитав, что Йель просто сводит с ним счеты.

Терренс сидел в большом зеленом кресле, держа рядом трость.

– Йель, – сказал он, – у тебя все в порядке?

Он не чувствовал недомогания, не замечал ничего необычного. Он знал, что перед тем, как лечь сегодня спать, станет рассматривать себя в зеркале на предмет пятен, станет проверять лимфатические узлы и горло насчет микоза. До тестирования это стало его навязчивым ритуалом перед сном, о котором он не вспоминал уже почти год. И вот теперь этот ритуал снова вернется. Но Терренс спрашивал не о том, болен ли он, а только не собирается ли он разреветься, что тоже было вполне возможно.

– Чарли только что меня выгнал, – сказал он. – Думаю, между нами все кончено.

Терренс выпустил воздух через губы, но не выразил удивления. Он подоткнул себе под ноги паршивое лоскутное одеяло.

– Погоди, Терренс, – сказал Йель, – тебе что-то известно об этом?

– О чем? – Терренс не умел врать, или у него просто не было сил.

Йель не должен был этого говорить, но сказал:

– О… Чарли и Джулиане.

Терренс скривился, а затем медленно кивнул.

– Что – все знают? – спросил Йель.

– Нет. Нет. Просто, после… окей, после поминок?

– Ох, бля.

– После поминок, когда мы пошли к Нико, он не мог найти тебя и злился на что-то, и он напился. Ну, конкретно напился. Джулиан был с ним в ванной, присматривал за ним. Я так понял, он блевал. Но они долго не выходили. Я пошел посмотреть, в чем дело, и они… ну, в общем, делали это. А чуть позже они ушли вместе. Никто больше не заметил. Я позвонил Джулиану на другой день, и он ужасно переживал. Серьезно, это было один раз. Джулиан не хотел причинять тебе боль. И Чарли не хотел. Я это знаю. Ты это знаешь.

– Как же, один раз, – сказал Йель. – Нифига. Так не бывает.

Это напоминало сюжет образовательного диафильма, но не настоящую жизнь. Достаточно одного раза. Даже не держитесь за руки, вы можете заразиться сифилисом. Но возможно ли такое? Неужели вселенная так чудовищно мстительна? И так расчетлива?

Йель вдруг перенесся мыслями на благотворительный вечер «Говарда Брауна». Боже правый, так вот что пытался дать понять ему Джулиан, когда глядел ему в глаза в туалете. Джулиан не был в него влюблен. Он сожалел. Может, он думал, что Йель знает, или подозревал, что скоро догадается, а может, просто хотел снять груз с души. И Йель как идиот почувствовал себя польщенным.

Тут же эти мысли вызвали у него, как ни нелепо, приступ вины за то, что он поднялся наверх у Ричарда, на поминках. Если бы он этого не сделал, если бы он не испугал Чарли, может, ничего бы не случилось. Если тот случай с Джулианом был действительно единственным у Чарли, тогда в тот момент, когда он поднялся по лестнице, он убил Чарли. И, может быть, себя.

Йель содрогнулся, сдерживая рыдание, и сказал:

– У него вирус, Терренс. Но ты никому не говори.

– Блядь. Ох, Йель, – Терренс, похоже, хотел встать с кресла, и будь у него силы, он бы подошел к нему и присел рядом, чтобы Йель не чувствовал себя таким маленьким и потерянным на большом диване. – Я знал про Джулиана, но не знал про Чарли. Это… почему-то мне на ум не приходило. Я не знаю. Может, из-за всех этих высказываний Чарли о резинках, о безопасности. Йель, если бы я только подумал об этом, поверь мне, я бы…

– Окей, – сказал Йель. – Окей.

– Боже.

– Слушай, никто не знает, и ты не говори. Это все дурацкое тестирование. Если бы не оно, мы бы даже не узнали. Мы бы сейчас ужинали вместе.

– Блядь. Да, но нам нужно это тестирование, верно? Ты мог бы не заболеть. Из-за тестирования.

– Я это узнаю через три месяца.

– Слушай, у тебя есть блядский грипп? Недомогание? Кишечный грипп, жар, словно тебя катком переехало, но каток был полон волков, а волки сделаны из сальмонеллы?

– Не у всех так бывает. И мне типа нездоровилось, наверно, летом, просто я не помню. Может, весной нездоровилось.

Чарли расклеился в декабре. Так что, может, это была правда – может, это был единичный заскок. А может, трах с Джулианом получил продолжение. У Йеля голова шла кругом.

– Это типа худшая головоломка в мире, – сказал он.

– Мне жаль, Йель.

– Хватит. Тебе нельзя жалеть меня.

– А я думаю, можно.

Йель налил себе еще скотча. Он до сих пор не обедал, но не собирался спрашивать про еду у Терренса. Роско запрыгнул на диван рядом с ним и скоро заснул.

– Можешь остаться сегодня на ночь, если хочешь, – сказал Терренс, – но поверь мне, ты не захочешь оставаться дольше. Я тебя, как пить дать, разбужу, когда меня будет тошнить утром, – он потер свой впалый живот и сказал: – Это, должно быть, девочка. Любительница драм.

– Примерно до часу дня, – сказал Йель, – это был лучший день моей жизни.

И хотя Терренс, возможно, уже намекал ему, что он готов ко сну, Йель не мог остановиться. Он рассказал Терренсу о картинах Норы, хотя бы в общих чертах. Модильяни и так далее. Теперь это казалось потрясающе бесплодной победой. Он потерял любовника и, возможно, здоровье, жизнь, но он перевез несколько старых рисунков из Висконсина в Иллинойс. Несколько кусков бумаги.

– Все время, пока мы там были, – сказал он, – я думал: «Это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Я чего-то не догоняю. Меня водят за нос». Может, это было мое подсознание. Понимаешь? Я знал внутри, что что-то не на месте, что-то не так. Звоночки. Только я все напутал.

Терренс помолчал немного и сказал:

– Это нелепый вопрос, но на тебе не туфли Нико?

Он и забыл.

– О боже. Да. Извини. Ты не против?

– Нет, порядок. То есть ты бы мог, вообще-то, оставить их у двери. Просто не хочу, чтобы наползли бактерии.

Йель снял туфли, поставил их на коврик у двери, а потом вымыл руки, хотя уже мыл их после того, как убрал за Роско.

– Завтра, – сказал он, – перед уходом я пробегусь по твоим делам, окей?

– Ага.

Той ночью Йель лежал на диване, слыша, как Терренс мечется в постели, всхлипывая и потея во сне. Йель закрыл глаза и стал представлять себя в вечер поминок, с верхней точки в доме Ричарда, из-под самого окошка в крыше. Как он разговаривает с Фионой, с Джулианом, как потягивает свою кубу либре.

Снова и снова он представлял, как смотрит начало слайд-шоу, затем поворачивается и ставит ногу на первую ступеньку. Он представлял, как поднимается по лестнице.

2015

Фиона проснулась поздно, ее не мучило похмелье, но болело горло, отдаваясь уже в груди и носоглотке. А рука пульсировала болью с каждым ударом сердца.

Серж отвез ее в такси к своему врачу, без записи (а также без страховки), и врач помазал ее йодом и аккуратно перевязал руку, дал таблетки от боли и выписал антибиотик. Счет составил двадцать три евро, и Серж настоял на том, чтобы оплатить его.

– Сегодня у тебя выходной, – сказал он. – Обещай, окей? Если тебе хочется в люди, можешь зайти в студию Ричарда, и он проведет тебе экскурсию. Он может показать тебе видео на компьютере, так что ты увидишь перед выставкой!

Но Фиона так не могла, не сейчас. Увидеть этот материал завтра будет событием, но не сегодня. Только не сегодня. Впрочем, она могла взять отдых на несколько часов, как бы ни претила ей эта идея. Она могла подождать звонка Арно, посмотреть, насколько сонливой она станет от этих таблеток. Если Клэр вообще не в Париже, разумней не бродить по улицам, а искать ее в интернете: «Курт Пирс + арест + Париж» (без толку), «как переехать во Францию американский гражданин» (хоть что-то по делу) и «Совместная осанна Париж» (тоже без толку).

Когда Серж собрался в студию, она сказала ему, что слишком устала. На улице было прохладно, но она открыла балконные дверцы, вытащила стул и стала слушать звуки киносъемки. Сидя под правильным углом, она могла видеть толпу, осветительное оборудование, кран. Ей нужно будет узнать название фильма, пока она еще в Париже, чтобы потом посмотреть.

Но она не представляла, насколько задержится или хотя бы каким будет ее следующий шаг.

На коленях у нее лежала книга по истории Парижа, которую она купила. Она была не в состоянии читать ее, но фотографии оказались замечательными, выразительными: женщины с меховыми шарфами, мужчины, шагающие по стульям летнего кафе при наводнении, вход ночного клуба в виде разинутой пасти монстра.

Она вспомнила, как Нора однажды сказала: «Для нас Париж даже не был Парижем. Это все была наша проекция. Он превращался для нас в то, что нам было нужно».

Этот разговор случился на свадьбе, где Фиона сказала Норе связаться с Йелем, где она записала на салфетке: «Йель Тишман, Северо-Западный, галерея Бригга». Это была свадьба ее кузины Мелани, к северу от Милуоки, и Мелани специально пригласила Нико и Фиону, но не их родителей. Терренса она не стала приглашать – это был бы, пожалуй, слишком смелый шаг для Висконсина 1985 года – но к своему поколению она была лояльна. Фиона с братом пришли туда вместе, словно пара.

Нико перед этим похудел, но Фиона ни о чем таком не думала. Он танцевал с ней, и с невестой, и с их ужасной кузиной Дэброй, и сидел с Норой, развлекая ее. На обратном пути, в его машине, он поднял с одного бока рубашку и показал ей россыпь жутких красных пупырышек, от которых у Фионы выступили слезы. «Это герпес», – сказал он.

А когда она запаниковала, он сказал: «Чешется адски, но это той же природы, что и ветрянка. У любого, кто когда-либо переболел ветрянкой, может быть такая штука. Вирус живет вечно у тебя под кожей».

Он не показывался своему врачу, как она узнала потом, только заглянул в пункт первой помощи, где ему дали каламин-лосьон и буклет.

Через месяц, когда они с Терренсом были в магазине и Терренс спросил, сколько у него наличности, Нико уставился на десять долларов в одной руке и пять в другой и простоял так минуту, не в силах сосчитать. Еще через шесть недель его не стало.

На поручень балкона присел голубь, и Фиона взглянула на него. Она была не готова смотреть видео Ричарда, но, может, она в силах совершить мучительное путешествие в прошлое через его фотоальбомы. Она закрыла балкон, налила стакан молока, глубоко вдохнула несколько раз.

На полке стояли, наверно, двадцать альбомов, чему Фиона не придала значения в первый день. Ряды корешков из черной и коричневой кожи, цветных холстин. А также коробки, полные слайдов, но в них она не станет копаться.

Когда она сняла с полки толстый красный альбом, оттуда выпала бумажка и спланировала на пол. Фиона попыталась взять альбом покрепче, чтобы оттуда не выпало что-то еще, но уронила его, и бумажки разлетелись повсюду. Пожелтевшие сложенные вдвое листочки, маленькие карточки, лавандовая страничка с зернистым фото мужчины. Это были похоронные объявления и молитвенные карточки. Фиона опустилась на колени и принялась собирать их в стопку. Это был вовсе не фотоальбом, она поняла это, увидев старую вырезку из «Чикаго во весь голос», некролог о ком-то, кто танцевал в театре Элвина Эйли.

Господи.

Она открыла альбом в самом начале и принялась вставлять вырезки в пустые кармашки. Кто-то по имени Оскар – она такого не знала – умер в 1984 году. Вырезка о Катсу Татами, за 1986 год. Здесь же был бюллетень Терренса Робинсона, любовника Нико. Как странно – она, должно быть, сама составила его, хотя не помнила этого. Джонатан Берд. Дуайт Самнер. Их было так много, так немыслимо много.

В ее нынешней жизни как минимум раз в неделю кто-нибудь из посетителей ее магазина, узнав его направленность, говорил что-то вроде: «О, помню то время!» Фиона научилась сдерживаться, вжимая пальцы ног в пол, чтобы не меняться при этом в лице. Они говорили: «Я знал кое-кого, чей кузен это подхватил!» И добавляли: «А вы смотрели „Филадельфию”[87]?» И качали головами в возмущении.

А что она могла ответить? Никто из них не хотел никого обидеть. Как она могла им объяснить, что весь город превратился в кладбище? Что каждый день они ходили по улицам, полным морального холокоста, убийственного пренебрежения и антипатии, и, когда они ловили холодное дуновение ветра, разве они не думали, что это призрак очередного мальчика, которого отверг мир?

У нее в руке была пачка призраков.

Она просмотрела бюллетень Терренса. По-видимому, они читали что-то из псалмов, но указания главы и стихов ни о чем сейчас не говорили ей. Она только помнила, что пел Эшер Гласс.

Эшер произносил речи на собраниях ACT UP[88] своим голосом политика из черно-белого кино. Он врывался в городской совет, размахивая самодельным баннером с кровавыми буквами. Как-то раз они с другом приковали себя наручниками к забору губернатора Томпсона, и Эшера в который раз арестовали. Фиона знала, что Эшер был до сих пор жив и обитал где-то в Нью-Йорке. Не так давно она его видела в документальном фильме на тему «три декады СПИДа». Он выглядел вполне здоровым и таким спортивным, что не верилось, что у него тот самый вирус, который на ее глазах превращал людей в скелеты. Он поседел, лицо обвисло, и у него наверняка был начальный остеопороз или еще какие-то проблемы ВИЧ-инфицированных старше пятидесяти, но в том фильме он выглядел так, словно был готов выпрыгнуть из экрана в гостиную Фионы и таскать с ней коробки.

Она тогда сказала неправду. Они не все поумирали. Кое-кто остался.

Тринадцатого октября она устроила поминки по Нико, в одиночестве, у себя дома. Свечи, и музыка, и слишком много вина. Тридцать лет. Как могло пролететь тридцать лет? Но то было лишь началом самого страшного времени, когда весь город, который она знала, стал покрываться сыпью, натужно кашлять и дряхлеть на глазах. И, вопреки здравому смыслу, у нее никак не получалось избавиться от нелепого, нарциссического ощущения, что вина за всю эту эпидемию лежит на ней. Если бы она не нянчилась с Нико (недавно она плакалась об этом терапевту), не заботилась о нем в те первые годы, не привозила лекарства от аллергии, не показывала ему, что с ней все в порядке – не вернулся бы он домой, раньше или позже? Не дал бы слово встречаться с девушками? Он бы мучился дома, но постепенно привык. Провел бы еще пару безрадостных лет с родителями, как каждый второй гей на планете. И, возможно, он бы тогда не заразился. И не умер.

За стольких из них ее мучила вина – за тех, кого она могла уговорить пройти тестирование раньше, за тех, кому она могла бы помешать уйти из дома в конкретный вечер («Давайте признаем, что это, как мы понимаем, иррационально», – говорил ее мозгоправ), за тех, для кого она могла сделать больше, когда они заболели. За тот вечер, когда она, без всякой причины, сказала Чарли Кину, что Йель был с Тедди. Почему, ради всего святого, она сделала это? Это была откровенная пьяная ошибка, но всем известно, что Фрейд говорил о таких ошибках.

Иногда она себя чувствовала какой-то ужасной индуистской богиней, испепелявшей все, чего коснется.

От болеутоляющих ее покачивало.

Она могла бы остаться здесь, на этом бумажном кладбище. И, как знать, какие еще мины хранились на полке у Ричарда?

Или.

Прямо сейчас она могла пройтись десять минут и увидеть видеозапись с Нико. Живым Нико. Ее охватил ужас; настолько это было бы невообразимее, чем фотографии. Есть ли там звук? Когда она последний раз слышала голос Нико? Определенно, при жизни. Если кто-то и записывал его, это мог быть только Ричард. Вот что было на этих пленках.

Она должна на это решиться.

Серж сказал ей, на каком углу студия, но она не запомнила номер дома, а вывески, похоже, у Ричарда не было. Фиона осматривала подъезды, фасады, словно могла узнать нужную дверь, хорошенько прищурившись. Но не узнавала.

Была ли она рада? По крайней мере, испытала хоть какое-то облегчение.

А затем она увидела мотоцикл Сержа, припаркованный на широком тротуаре у стены здания.

Она взяла себя в руки и сказала:

– Ну, ладно.

А затем почувствовала вибрацию телефона и услышала звонок.

– Да?

Она сорвалась на крик, и ей было все равно. Она зажала другое ухо.

– Эй, успокойтесь, – сказал Арно.

– Я спокойна. Что?

– Можете приехать в Ле-Марэ? Думаю, у нас есть пара часов.

Она обернулась в поисках такси. Такое совпадение было знаком, разве нет? Того, что ей не нужно было идти в студию и погружаться в прошлое. Она была здесь ради Клэр, не Нико. Она стремительно пошла прочь от студии Ричарда, как будто та была в огне.

1986

Йель едва не забыл наутро, что ему нужно на работу. Он почему-то решил, что сегодня суббота, и после того, как он сходил для Терренса в магазин за продуктами и в аптеку, а затем собрал свои вещи и вышел на цыпочках из квартиры, все, что было у него на повестке дня, это найти, где переночевать и, может, купить чистую рубашку. Но в десять часов, гуляя с больной головой по Халстед-стрит, он увидел парня в галстуке и понял, что сегодня пятница.

По крайней мере, не нужно думать, где провести день. У него при себе была вещевая сумка, так что он просто сел в надземку и поехал в галерею, в помятой после сна на диване у Терренса одежде. Когда двери вагона почти закрылись, кто-то на платформе бросился к ним, словно собираясь просочиться в щель. И остался стоять там, сама опустошенность, пока поезд удалялся. Худой мужчина с темными волосами. На миг Йель подумал, что это Джулиан, но подбородок был не его, и Джулиан не вышел бы на улицу в десять утра. Йель задумался, что бы он сделал, если бы наткнулся на Джулиана. Ударил бы он его по лицу или обнял? Так или иначе, не Джулиан вызывал его ярость. Только Чарли. На полпути в Эванстон он решил, что, если бы увидел Джулиана, он бы, наверно, просто с ним разревелся.

В кабинете Йеля уже работал Роман, сортируя и размечая копии, снятые в округе Дор, в библиотеке. Там было все содержимое обувной коробки.

На столе его ждали две записки от Билла Линдси: в одной говорилось, что после ланча придут Шарпы посмотреть картины, в другой: «Кампо сказал да – спасибо тебе!» Йелю понадобилось несколько долгих секунд, чтобы вспомнить, что вчера утром, в машине, он дал номер Ричарда Кампо Биллу, предположив, что тот мог бы сделать им подешевле фотографии 8 × 10, которые им нужно будет отослать в Нью-Йорк.

Йель пошел в туалет побриться и почистить зубы. У Терренса он этого не сделал, поскольку, проснувшись, обнаружил того скрючившимся на полу ванной, и когда Йель сходил за покупками, Терренс опять (или все еще) был там. Терренс пообещал держаться и сказал, что позже к нему зайдет Эшер. Теперь Йель сбрызнул водой рубашку и стал разглаживать складки рукой.

Может, тест был неправильным. Разве не могли перепутать папки? На тестах не ставили имен, просто – что, числа? Коды? Что ж, код мог быть с ошибкой. Что, однако, не избавляло его от того факта, что Чарли был подлецом, а сам он – дураком, но все это станет неважно, если результаты каким-то образом окажутся недействительными. К тому же этот тест был совсем новым. Тедди всегда говорил, что не верит, чтобы каждый, у кого был вирус, заболевал по полной. Это было частью какой-то более масштабной теории заговора, которую Йель не помнил в деталях. Что-то о том, что не проведено долгосрочных исследований. Господи, неужели это стадия торга в его переживании горя? Но он еще даже не справился с гневом! Он посмотрел на свое лицо в зеркале, искривленное в детской гримасе. Портрет сосунка.

Вернувшись за свой стол, он сидел, уставившись в бумаги, и не мог читать. Он ничего не ел после вчерашнего завтрака в Стерджен-Бэй, не считая жидкого ужина вчера вечером. Надо было купить себе банан, когда он выходил за продуктами для Терренса. Если он был инфицирован, лучшее, что ему оставалось, это налечь на еду, нажрать себе пузо, пока еще может. Сегодня вечером он съест шесть бургеров. Возможно, к ужину у него волшебным образом разыграется аппетит.

Но где он собирался ужинать? В каком-нибудь паршивом ресторане. А что потом? Он не мог снова беспокоить Терренса. И не мог пойти туда, где станут задавать вопросы. Он подумал о доме Ричарда, о большой комнате для гостей, но сама мысль об этом доме вызвала у него дурноту. Когда-то он мог бы пойти к Нико. Возможно, его квартира все еще пустовала в ожидании новых жильцов, но где взять ключ? Еще у Йеля были старые друзья по Художественному институту, и кое-кто из них даже не знал про Чарли, но они были не настолько близки, чтобы вот так завалиться на ночь.

Он чувствовал себя больным. Его бросало в жар, кружилась голова, болели суставы. Йель себя успокаивал, напоминая, что еще утром знал: вероятно, он внушит себе, что болен. Но мысль об этом не очень помогала.

В полдень он медленно набрал свой домашний номер. Он полагал, что Чарли на работе – Чарли будет работать даже в ураган – но он надеялся, что дома окажется Тереза, которая могла бы хоть на какие-то вопросы ответить.

Но в действительности он хотел не этого. Ему хотелось ей выплакаться и чтобы она ему сказала, что все будет хорошо. Если бы Тереза взяла трубку, он бы выпроводил из кабинета Романа. Но трубку никто не взял. И автоответчика у них не было, потому что Чарли уверял: если они его купят, он будет вечно забит истерическими посланиями от его сотрудников.

Йель позвонил в «Чикаго во весь голос» и, изменив голос настолько, чтобы его не узнали, но не настолько, чтобы Роман заподозрил неладное, спросил, не на месте ли издатель.

– Нет, – ответил молодой парень, которого Йель не узнал. – Мистер Кин отсутствует по личному делу.

Йель также позвонил в турагентство, и ему сказали, что Чарли будет во вторник.

Он испытал огромное облегчение, когда настал час дня. У него появилось конкретное дело, определенная роль. Когда он зашел в кабинет Билла, Шарпов там не было, но был Ричард. Йель не слышал, как он пришел. Может, Йель заснул? Он вполне допускал это. Ричард был весь в черном, кроме желтого свитера, наброшенного на плечи, и двигался по комнате точно кот, расставляя освещение, которое принес с собой. На столе Билла лежала акварель Фудзиты с зеленым платьем.

– Ты сегодня звезда! – сказал он и послал Йелю воздушный поцелуй, а затем вернулся к освещению.

– Спасибо, что занимаешься этим, – сказал Йель через силу.

Он попытался вспомнить, видел ли он Ричарда после поминок. Да, и не раз. Хотя бы на благотворительном вечере. И все же у него было такое впечатление, что Ричард вышел прямиком из его кошмаров. Притом что он не сделал ничего плохого. Он устроил потрясающую вечеринку. И прекрасное слайд-шоу.

Ричард не говорил за работой, не требовал внимания Йеля, а вскоре в дверях появились Шарпы, широко улыбаясь, словно родители, которые впервые увидят усыновленного ими ребенка.

Билл представил их друг другу – Эсме, Аллен, Ричард Кампо, Аллен, Эсме – и закрыл за ними дверь.

– Что правда, то правда, – сказал он, – это самая поразительная находка за всю мою карьеру, и я могу теперь сказать, что уйду на пенсию счастливым человеком. Мы могли бы разместить это следующей осенью – я питаю такую надежду. Ну, может, это несколько оптимистично. Но это будет блистательная выставка.

Билл показал им Фудзиту, по-прежнему лежавшего на столе.

– Это она, – сказал Йель. – Это Нора.

– Она прелестна! – сказала Эсме, зачарованно склонившись над картиной.

Билл открыл обложку огромной папки, в которой были сложены работы поменьше, и Эсме взяла мужа за руку. Ричард тоже глянул из-за спин.

Йель тихо сказал ему:

– Это двоюродная бабушка Нико и Фионы.

Папка была открыта на одном из рисунков Модильяни синим мелком, хотя там сложно было уловить реальные черты модели.

Ричард рассмеялся от восторга.

– Блистательные гены в этой семье.

Может, Йель все же мог бы попроситься к Ричарду переночевать сегодня? На другой кровати. Что в этом будет такого ужасного?

– Я не хочу проснуться и обнаружить, – сказал Аллен, – что вложился в реставрацию каких-то подделок.

– Что ж, – сказал Йель, – мы можем подождать, пока установят подлинность, – его голос был словно из жести. – Но у нас есть сильная доказательная база истории происхождения, и нам бы очень хотелось начать реставрацию, чтобы предотвратить дальнейшие повреждения.

Картина – это такая вещь, дальнейшие повреждения которой можно предотвратить. Ее можно реставрировать, защитить, повесить на стену.

Билл взглянул на Йеля выжидающе. От должен был сказать что-то еще, но в голове у него было пусто. Билл кашлянул и сказал:

– Есть вариант такой: мы можем подождать, пока установят подлинность первой работы. Скажем, к примеру, пусть спецы по Паскину его подтвердят, – он перелистнул папку на эскиз Паскина, ню. – Это ведь добавит нам уверенности в подлинности остальных работ?

Аллен покачал головой из стороны в сторону. Он сомневался.

– Что ж, – сказал Билл, – Давайте принесем копии от Романа!

Йель так и сделал, и, пока Ричард продолжал работать над столом Билла, остальные обступили стул, на который Роман положил стопку бумаг. Йель слушал вполуха, как Роман читал им письмо Норы о Сутине и его кошмарных манерах за столом.

Билл между тем подошел сзади к Ричарду, который снова надевал белые перчатки, собираясь извлечь из папки одну из коров Ранко Новака.

– Эти не надо, – прошептал Билл.

Едва ли на свете был эксперт по Ранко Новаку, для которого стоило делать фотографии его работ.

– Этот художник, – сказал Билл, – не был обременен мастерством.

Эскизы коров были неплохи, но все три почти не отличались друг от друга, и всем была свойственна нарочитая аккуратность и простота иллюстраций из книжки для детей «Как рисовать животных». И все же, Йель не вполне понимал такое презрение к ним Билла. Что ж, ни один поборник равных прав для всех художников никогда бы не смог стать директором галереи.

Ричард пожал плечами и перешел к первому эскизу Метценже.

Аллен нервозно почесал у себя за ухом.

– Слушайте, – сказал он, – о чем я думаю, так это о тех поддельных головах, которые нашли в реке.

Позапрошлым летом кто-то тралил канал в Италии, надеясь найти резные головы Модильяни, предположительно выброшенные им в юности после суровой критики со стороны друзей. Были найдены три головы, которые поспешно выставили, но через несколько недель какие-то студенты заявили, что это они вырезали головы и выбросили в реку для розыгрыша.

Билл взял Романа за руку, в которой тот держал письмо, и опустил его назад, в стопку.

– Я понимаю, мы все на взводе. Мы поставили очень высокую планку, особенно с Модильяни. Но, послушайте, мы чрезвычайно уверены. Дело в том, что установление подлинности может занять уйму времени. Так почему не начать действовать сейчас?

Внезапно Йеля словно парализовало воспоминание о том, как Чарли с Джулианом ездили летом в Спрингфилд на акцию протеста. Чарли сказал, что в машине Джулиана они были не одни, но сам Йель этого не видел. Они сказали, что остановились у кого-то из Национальной рабочей группы по правам геев. Сказали, что их не арестовали на протесте, но Джулиану выписали штраф за превышение скорости.

Йель взглянул на Эсме, смотревшую, как работает Ричард, стоя в стороне, чтобы не заслонять свет. Он видел по ее лицу, по тому, как она склонялась над эскизами Метценже, словно хотела нырнуть в них, что все это уже зашло ей в сердце – история, собрание, выставка.

– Как она стала из студентки моделью? – спросила Эсме. – Я спрашиваю только потому, что… разве модели не были, ну, знаете, ночными бабочками?

– Мы еще съездим в Висконсин, – сказал Йель, – и все запишем с ее слов.

И да, вот куда он мог направиться, не сегодня, но скоро. Он мог там зависнуть. Он мог со всем этим затянуть на как можно дольше. Мог оставить этот город, долго ехать на север, проложить огромную ледяную дистанцию между собой и Чарли.

– Каково ваше мнение? – сказал Билл. – Это же собрание Лернер-Шарпа.

Аллен сделал глубокий вдох.

– Мы доверяем вашим инстинктам, – сказал он.

Йель сомневался, что он заслуживает хоть чьего-нибудь доверия, если сам он был распоследним дураком. Но он кивнул.

– Вы не пожалеете, – сказал он.

Когда Йель вернулся в свой кабинет, на него выжидающе смотрел Роман, точно бордер-колли, ожидающий команды.

– Долгая была неделя, – сказал Йель. – Увидимся в понедельник.

Он подумал было, глядя, как Роман уходит с рюкзаком на одном плече, окликнуть его и спросить, нет ли у него свободного дивана. Но это было бы слишком. Он не мог допустить, чтобы его стажер смотрел на него с жалостью.

Он еще два раза набрал свой домашний номер, но никто не ответил. Может, Тереза повела Чарли ко врачу, а может, он лежал в постели и слушал, как звонит телефон.

Время вело себя странно. За пять минут, которые он отрешенно глядел на пустые книжные полки, он словно состарился на пять лет, тогда как двадцать минут разговора с доценткой Донной, когда он вышел из галереи, пролетели слишком быстро, и он снова сидел за своим столом, уставившись в бесконечность.

Когда Ричард закончил съемку, он заглянул к нему и, ухмыльнувшись, сказал шепотом:

– Он меня не помнит.

– Кто?

– Этот старый крендель. Твой босс. Он когда-то околачивался в «Змеиной яме», восемь, десять лет назад. Просто сидел там за стойкой и глазел на всех.

– Ты серьезно? – это одновременно позабавило Йеля и вывело из забытья (видимо, не слишком глубокого), за что он был благодарен Ричарду. – С чего ему помнить тебя?

Ричард повел плечом и сделал томные глаза.

– Десять лет назад я был королевой бала!

Йель позвал его поближе и сказал шепотом:

– Слушай, есть шанс, что я могу завалиться на ночь к тебе? Мама Чарли приехала, и она храпит.

– Что ж, у меня свидание. От нас будет гораздо больше шума, чем от мамы Чарли.

Йель рассмеялся, словно спросил только так, для прикола.

– Ты в порядке? – сказал Ричард. – Выглядишь кошмарно.

Йель попытался отшутиться.

– Она очень громко храпит.

Солнце садилось, и Билл ушел домой. Йель достал бутылку скотча и телефонный справочник. Вблизи кампуса имелись отели. У него на счете было порядка восьмисот долларов. Жизнь в отеле быстро съест эту сумму, но сейчас он не мог об этом думать.

Кто-то постучался в его дверь, и он вспомнил про Сесилию, что она, конечно же, должна на него обрушиться. Разве она не приберегала его каждый раз на конец рабочего дня? Последние два дня больше всего он боялся именно ее визита. А теперь ему было все равно.

– Входи, – сказал он.

И, сняв с книжной полки две кофейных кружки, налил в обе скотч, даже не взглянув на Сесилию.

Она долго смотрела на кружку, которую он протягивал ей, затем взяла ее и села. Она выглядела скорее выжатой, нежели озлобленной, и он внезапно проникся к ней страшным сочувствием. Еще недавно он думал позвонить ей с утра, а лучше даже передать записку – извиниться или предостеречь об опасности, либо и то, и другое, но что бы он ни думал вчера, теперь это стало пылью под колесами товарного поезда. На Сесилии был желтый брючный костюм, делавший ее особенно бесцветной. Ее волосы безжизненно висели.

– Полагаю, ты знаешь, чем я занималась весь день.

– Как там Чак?

– Рвет и мечет. Йель, дело не в деньгах. Может, твои картины действительно стоят два миллиона долларов, но дело в том, что это удар по моей репутации. У него есть влияние на нового ректора, и он зачитал мне список всех попечителей, которым будет жаловаться. Они не отменят свои пожертвования, ничего такого, но это очень плохо скажется на мне, на моей работе.

– Мне действительно жаль, что так получилось, – сказал он.

– Я думала, мы друзья.

Йель ничего не мог сказать на это, так что просто поднял свою кружку и стукнул об ее. Он полагал, у него достаточно убитый вид, чтобы она не подумала, будто он в праздничном настроении. Она отпила скотч и откинулась на спинку.

– Плюс, прости за прямоту, – сказала она, – но большинству попечителей, им нет дела до искусства. Из картин не выстроишь новый фитнес-центр. Картинами не выдашь стипендии.

– СМИ раструбят об этом, – сказал он. – Скажи им, мы только что сделали эту галерею. Через пять лет им будет все равно.

Его мутило, он был рад, что сидит. Еда. Он опять забыл про еду.

– Я правильно понимаю, – сказала Сесилия, и в ее голосе жалость к себе сменилась жесткостью, – что ты все еще не знаешь, подлинники это или нет?

Йель медленно опустил голову лбом на стол, потому что это было единственное, на что у него оставались силы.

– Если они не настоящие, – сказал он, – уволят меня, не тебя. Не Билла. Если они уже бесятся, просто скажи им уволить меня. Вали на меня.

– Это что, пассивно-агрессивная тактика? Что это значит?

– Я уволюсь, если будет нужно, лады? Подпишу, что надо. Скажу, что потребуется.

– С тобой, похоже, что-то не так, Йель, – сказала она.

– Я сейчас отрублюсь, Сесилия. И работа меня больше не волнует. Я хочу спать. Ты можешь уйти?

Повисла тишина, а потом она сказала:

– Нет.

Потом он не мог толком вспомнить, как они вышли из его кабинета, но, по всей вероятности, он объяснил ей, что да, он собирается спать на рабочем месте, и нет, домой он пойти не может. Он помнил, как шел по Дэвис-стрит, обхватив одной рукой Сесилию для устойчивости. Она говорила ему, что у нее есть диван, что он раскладывался, но, возможно, в сложенном виде даже удобнее.

Холодный воздух достаточно освежил его, чтобы он спросил себя, не совершает ли ошибку: вдруг она опять предложит ему кокаин и станет хватать за задницу. Но она что-то говорила о своем сыне, что он уже должен быть дома. Вероятно, ее поведение в округе Дор было срывом загнанной матери-одиночки, поддавшейся редкой возможности пошалить. А если до нее не дошло, что он действительно гей, когда он сидел на тротуаре на вечеринке «Говарда Брауна», рыдая на плече у Фионы, тогда с ней что-то не так.

– У тебя наверно ноги окоченели, – сказала она. – У тебя нет ботинок?

– Это мои счастливые туфли из первой поездки в округ Дор. В тот раз они сработали. Но удача отвернулась от меня.

Он был рад, что Сесилия не стала его расспрашивать. Может, она поняла, что у него глаза на мокром месте, и ей не хотелось, чтобы у него случился нервный срыв.

– Что думаешь насчет китайской кухни? – спросила она.

Не успел он ответить, как в животе у него заурчала воронка голода.

– За мой счет, – сказал он. – За причиненные неудобства.

Сесилия жила на третьем этаже, ее квартира состояла из двух спален и гостиной вдвое меньше кабинета Йеля. Ее сын, Курт («Он меня почти не видит», – сказала она на подходе к дому), развалился на диване, когда они вошли, с домашкой на кофейном столике. Он взглянул сквозь Йеля – возможно, Сесилия нередко приводила домой мужчин – и сказал:

– Мам, я доделал математику за все выходные. Можно посмотреть «Полицию Майами»?

– Это Йель, – сказала она. – Он со мной работает.

– Но мне можно? Я лягу в девять.

– У нас гость, – сказала она.

– Я не против, – сказал Йель. – Мне нравится этот сериал.

Так что после еды – Йель уплетал одну порцию му-шу и ло-мейн за другой, довольный, что сам заплатил за них – и после того, как он не вникая расспросил Курта об уроках, спорте и друзьях, они уселись смотреть, как Дон Джонсон со своей стильной щетиной гонялся за контрабандистом вокруг жутковато голубого бассейна. Курт так живо на все реагировал, словно смотрел трансляцию спортивного матча. Вот как следовало Йелю проводить дни в течение ближайших трех месяцев, если ему суждено их пережить. Ему нужно смотреть телек и ходить в кино – одурманивать себя бессмысленными развлечениями. Тогда у него не останется сил ненавидеть Чарли или скучать по нему, как и тревожиться о своем здоровье.

После того, как Курт лег спать, Йель снова достал скотч, а Сесилия принесла из кухни две стопки красного цвета, с белыми силуэтами греческих атлетов. Он рассказал ей обо всем в подробностях. Потому, что ему нужно было выговориться и потому, что она не входила в круг друзей Чарли, и, может, еще потому, что это было жалкой попыткой жертвоприношения. Загубив жизнь Сесилии, он мог хотя бы выложить перед ней на стол свою собственную, тоже загубленную.

Она сидела и кивала, ужасаясь в нужные моменты. Она была хорошим человеком. Она больше не вспоминала ни свою работу, ни свое недовольство, ни свой ужасный день. И тогда Йель решил для себя, что твердый панцирь помогал Сесилии защитить мягкую сердцевину.

– Я могу уйти, если хочешь, – сказал он.

– С чего мне этого хотеть?

– Ну, у тебя же ребенок и вообще. Если у меня ВИЧ… Ты понимаешь.

Сесилия взглянула на него обиженно.

– Я не думаю, что ты собираешься заняться сексом с моим сыном, – и добавила быстро. – Шутка!

– Я понял.

– Не вижу, в чем тогда проблема. Я довольно-таки в теме. Я не боюсь допить за тобой апельсиновый сок.

– Спасибо тебе, – сказал Йель. – Не могу поверить, что ты так добра ко мне.

– Слушай, я знаю, какой занозой могу быть. Чтобы выдержать на моей работе, мне, как женщине, приходится выпускать колючки. Но на самом деле ты мне искренне нравишься.

Она подлила ему скотч, и он был этому рад.

– У меня давно уже не было такого дня, – сказал он, – который разрубает жизнь надвое. То есть вот у меня заусенец на пальце, он был и вчера. Это тот же заусенец, а я совершенно другой человек

Скотч развязывал ему язык. Он не совсем понимал, почему доверяет Сесилии, но доверял. Все, что их связывало, это взаимная неловкость. Что ж, разве не на этом основана дружба в студенческих братствах? Если ребята хорошенько заблюют друг друга пивом, то они – кореша навек.

– У меня бывали такие дни, – сказала Сесилия. – Не настолько плохие, но дни-до и дни-после, – Йель не знал подробностей развода Сесилии, но верил, что она понимает, о чем говорит. – Смена обстановки – это даже хорошо. Чтобы все вокруг не напоминало о прошлом. Ну, знаешь, если бы ушел он…

– Точно.

– Тогда бы ты остался среди его вещей.

Это Чарли был окружен вещами Йеля. Чарли сидел на кровати, на которой они спали, и рядом была подушка Йеля, а в шкафу одежда Йеля. Но Йель не чувствовал к нему жалости, только удовлетворение. Пусть он помучается. Пусть ненавидит себя, публикуя лицемерные статьи о важности предохранения. Но Йель не позволял себе подумать: пусть он болеет. Конечно, он этого не хотел. Может, ему хотелось, чтобы Чарли помучился, пока врачи не возьмут свои слова назад и не скажут, что его диагноз был ошибкой. Он бы хотел, чтобы Чарли попереживал полгода, пока ученые внезапно не объявят о лекарстве.

– Эта болезнь, – сказал он Сесилии, – возвеличила все наши ошибки. Какие-то глупости, которые ты делал в девятнадцать, просто забыв об осторожности. А теперь получается, что это самый важный день в твоей жизни. То есть мы с Чарли могли бы пережить это, если бы он просто изменил мне. Я бы, может, даже не узнал. Или мы бы поругались и помирились. Но у нас взорвалась атомная бомба. И этого не исправишь.

– Он ведь, наверно, нуждается в тебе, – сказала она тихо. – То есть, когда он заболеет, ты не думаешь, что это может изменить положение вещей?

– Я могу заболеть раньше него. Эта хрень развивается непредсказуемо. И если я окажусь первым, я не уверен, что он тот человек, чью руку мне захочется держать.

– Логично.

Он не был в этом уверен, пока не высказал вслух.

– Можешь оставаться, сколько тебе нужно, – сказала Сесилия. – Несколько дней, недель. Курту пойдет на пользу мужское присутствие. Бог свидетель, от его отца проку нет.

Прежде чем ложиться спать, он позвонил домой. Первые пять раз никто не отвечал. На шестой ответила Тереза.

– Уверена, тебе много всего хочется сказать, Йель, – сказала она, – но, если ты звонишь не затем, чтобы все уладить, это не подходящий день.

– Да? А мне как-то кажется, подходящий.

Но у него заплетался язык.

– Сегодня и так был тяжелый день, и он уже спит.

Йель переживал, что, если он будет ждать, его гнев уляжется. Ему нужно было наорать на Чарли сейчас, а не когда он успокоится и все взвесит. Только он не успокаивался. Каждые несколько минут это накрывало его с новой силой. Каждые несколько минут у него поднималось давление.

На следующий день, в субботу, Йель пошел в кино. Он посмотрел «Шпионов как мы» и «Из Африки»[89], но они не настолько увлекли его, как он надеялся. Его больше интересовали люди в кинозале, парочки, и подростки, и одинокие киноманы, у которых были совершенно нормальные дни. У него самого были тысячи нормальных дней. Теперь же это казалось чем-то совершенно странным – прожить нормальный день. Ходить по улицам, не обращая ни на что внимания, просто являясь частью мира. Это казалось полнейшей нелепостью для кого бы то ни было, проживать нормальные дни.

В тот вечер он сыграл в морской бой с Куртом и настоял на мытье посуды. Пока он был занят этим, Сесилия сказала:

– Хочешь, я позвоню моему другу Эндрю? Это с ним и его парнем я пошла на мероприятие «Говарда Брауна». Он потерял любовника и теперь он психотерапевт.

– Спасибо. Я не готов.

Йель знал двух Эндрю и думал, не один ли это из них. Разве Эндрю Парр не потерял кого-то? ЛГБТ-сообщество Чикаго всегда было немногочисленным, а теперь они потеряли больше сотни мужчин. И кто знал, скольких они еще потеряют в этом году. Скоро во всем городе будет лишь один гей по имени Эндрю. И фамилия будет не нужна. Даже сейчас вероятность, что Эндрю Сесилии знал Чарли, была высока.

– Не могу привести мысли в порядок, – сказал Йель. – Чувство такое, словно… словно моя голова залита маслом и уксусом, и кто-то все это взболтал.

Курт, рисовавший за столом модель аэроплана, сказал:

– Твоя голова – заправка для салата.

– Ну да.

– Салатная голова.

2015

Фиона встретила Арно у станции метро «Сен-Поль». У него уже был ключ от подъезда, и он рассчитывал, что вскоре домовладелица откроет квартиру Курта. Арно ждал ее звонка.

Он проверил телефон.

– Пока ничего, но нам все равно еще нужно дойти.

Фионе представлялось, что они вломятся к Курту среди ночи или хотя бы в сумерках, но это было бы нелогично. Они это сделают, когда он и его жена будут на работе. Кроме того, она полагала, что домовладелица захочет присутствовать, чтобы убедиться, что они ничего не украдут, но нет – ей было важнее сохранить алиби на случай, если возникнут нежелательные последствия.

Фиона всматривалась в лица всех прохожих, на этот раз не затем, чтобы найти Клэр – она высматривала Курта, готовая юркнуть за спину Арно, спрятать лицо за волосами.

– Вам надо успокоиться, – сказал Арно.

– Ха. Что ж. Я попытаюсь.

Район на первый взгляд показался ей довольно нарядным, но чем дальше они продвигались, тем сильнее улицы – на них, как и ожидалось, встречались как еврейские забегаловки, так и радужные флаги – обретали злачный вид. А заведения в нужном им переулке откровенно смахивали на секс-клубы или стрип-бары. Фиона не вполне понимала, что означают знаки на вывесках, но общий посыл сомнений не вызывал. Арно остановился у газетной стойки и купил Le Monde[90].

– Это за углом, – сказал он. – Пока мы ждем, я куплю вам виски.

– Еще и двух дня нет!

– Вам нужно виски, чтобы успокоиться.

– Час пятьдесят четыре! – сказала она, но пошла за ним.

Действие болеутоляющих заканчивалось, и простуда давала себя знать, так что подлечиться виски ей не помешает. Они зашли в кафе, больше походившее на бар.

Арно усадил Фиону за крошечный круглый столик в углу и заказал виски. Сам он читал газету и потягивал пиво, над губой белела пена.

Это было не так уж плохо. Теперь она с меньшей вероятностью подскочит, если скрипнет пол, и вряд ли закричит, увидев паука. Она держала стакан левой рукой, а перевязанная правая лежала на коленях. Если она пыталась разогнуть пальцы, руку все еще простреливала боль.

Она сидела лицом к окну и не сводила глаз с тротуара.

За единственным занятым столиком тихо спорила по-французски пара с двумя чашками эспрессо. Мужчина выглядел значительно старше женщины, хотя какая француженка между пятнадцатью и пятьюдесятью не выглядит на двадцать шесть? Вероятно, так же в начале выглядели Фиона с Дэмианом: молодая студентка и ее профессор, пятнадцатилетняя разница в возрасте не позволяла принять их за отца и дочь. Да и как это было возможно, учитывая, как она висла на нем? Один раз они сидели в ресторане на верхнем этаже отеля «Эджуотер» в Мэдисоне, откуда открывался вид на озеро Мендота: куцые причалы и сердитые чайки. Когда Дэмиан вышел в туалет, к столику подошел беловолосый мужчина и сказал с сильным акцентом, брызжа слюной: «Ты его любовница, да?» Фионе хватило ума не отвечать, она не сказала ни да, ни нет; она просто позвала официанта, который не заставил себя ждать, и этот человек ушел. Но они с Дэмианом несколько недель смеялись, вспоминая об этом. Когда она брала трубку, он говорил: «Ты его любовница, да?» Ответ был отрицательный. Дэмиан никогда не был женат, и не планировал, пока следующей осенью Фиона вдруг не обнаружила, что беременна. Она была на четвертом курсе Висконсинского университета, и ей было двадцать семь.

– Вы можете просто сами позвонить домовладелице? – спросила она Арно.

– Вот что я вам скажу: я позвоню через десять минут. Но она выйдет на связь раньше.

Его уверенность внушала уважение, но и раздражала.

Она отметила, что пара за соседним столиком перешла на английский.

Это ее удивило, поскольку их английский оставлял желать лучшего.

– Я плачу за квартиру, – говорил мужчина, – а ты вот что делаешь!

Он бросил взгляд на Фиону, и она притворилась, что читает газету Арно, которая была в нескольких дюймах от ее лица. Она подумала, что этот тип принял их за французов – вероятно, сыграла роль Le Monde – и решил, что на английском высказать свою злобу будет безопаснее.

– А как я обязана проводить день? – сказала женщина. – Я должна сидеть там?

Она выглядела подавленной, но и недовольной. Была ли она содержанкой? Или кем похуже?

– Да, – сказал он, – сиди, читай книгу, мне все равно. Смотри фильм.

У него были густые, лохматые брови. Он ужасно злился.

Арно сидел молча, отодвинув газету, чтобы лучше видеть.

Фионе хотелось написать женщине записку («Бросай его сейчас же!»), но было невозможно передать ее незаметно для мужчины. А что, если кто-то вот так же смотрел на Клэр и Курта в Болдере и ничего не сделал? Видел ли кто-нибудь Клэр с другими женщинами из Осанны во время одной из их редких вылазок в город, в одежде с длинными рукавами, с потупленными глазами? Спрашивал ли кто-нибудь, все ли с ними в порядке? Не нужно ли отвезти их в аэропорт и дать им три сотни долларов?

Женщина заплакала, и Фионе удалось бросить Арно выразительный взгляд, но он в ответ лишь едва заметно пожал плечами. Мужчина взял свой полупустой стакан и вылил воду в стакан женщины. Убедившись, что официант не видит, он промокнул стакан салфеткой и сунул в сумочку женщины.

Женщина возразила по-французски шепотом, и мужчина прошептал ей что-то в ответ. Так вот как они обставляли ее квартиру, тыря посуду из общепита? Женщина встала с побитым видом и взяла сумочку. И они быстро вышли.

– Ого, – сказала Фиона.

Она не заметила, что опустошила весь стакан.

Арно сложил газету, покачал головой.

– Некоторые женщины круглые дуры.

– Простите?

– А что, думаете, она на редкость одаренная?

– Вы не знаете, что значит жить с манипулятором.

Впрочем, она и сама по-настоящему этого не знала. Дэмиан был старше, с этим не поспоришь, и он часто включал профессора, читал нотации и проповедовал, но никогда не манипулировал ею.

Дэмиан очень поддержал ее в тот год, чтобы она закончила учебу после рождения Клэр. Когда у Фионы были занятия, она забрасывала дочь с бутылочкой к нему на работу, где девочка была маленькой принцессой факультета социологии. Двумя часами позже Фиона забирала Клэр, окруженную студентками, развлекавшими ее погремушками. Дэмиан всегда шел ей навстречу; их брак распался по ее вине, и только. Как-то раз она ему пообещала, что, если у него появится новая подружка, она может ей позвонить, Фиона честно засвидетельствует, что из них двоих это она оказалась неспособной к семейной жизни. Что ее сердце было слишком изношено для настоящей любви. Когда он сошелся с Карен, Фиона напомнила ему свое обещание. «Все в порядке, – сказал он. – Она знает».

– Я все время вижу такое, – сказал Арно. – Что, по-вашему, я расследую? Половина всех случаев связана, скажем так, с не-слишком-одаренными женщинами, у которых неприятности с мужчинами. Я каждую неделю отказываюсь от предложений подобных типов, которым нужно, чтобы кто-то следил за их женщинами.

Фиона сказала себе, что не будет кричать на Арно, поскольку нуждается в его помощи.

– Я знала и мужчин, оказавшихся в подобных ситуациях, – сказала она. – Мужчин, которыми вертели женщины. Или другие мужчины.

Арно взглянул на свой телефон.

– Она прислала сообщение.

– О, – сказала она. – Окей. Окей.

И внезапно снова запаниковала. Вставая, она слишком сильно качнулась на стуле, так что пришлось схватиться за край столика, чуть не свалив его.

В других обстоятельствах она могла бы воспринимать это как приключение. Идти, крадучись, мимо соседних квартир, прошмыгнуть внутрь. Но ее трясло от страха, ее мутило. Она боялась, что они найдут что-нибудь ужасное. Фиона не думала, чтобы Курт обижал Клэр, но разве можно знать наверняка? Она вспомнила один из последних разговоров с матерью, перед самой смертью Нико. Фиона ее обвиняла, что она не смогла возразить мужу и позволила ему выгнать Нико. Они разговаривали в больничном кафетерии. И мать сказала ей: «Ты никогда не поймешь чью-то семейную жизнь, кроме своей. И то только наполовину».

Квартира была обшарпанной, с дешевой мебелью. Пахло сладковатой гнилью, словно где-то в стене разлагалась крыса. Большая комната была поделена на зоны: в одном конце незастеленная кровать, в другом – облезлый голубой диван. Маленький кухонный уголок, две пустых тарелки в раковине.

Арно взял с нее слово, что она ничего не будет трогать, так что она стояла с беспомощным видом посреди квартиры и глядела по сторонам, пока он все осматривал.

– В другом шкафу пальто, – объявил Арно, – а в этом платья, – он стоял у открытого шкафа рядом с кроватью. – Узнаете что-нибудь?

Если она и могла что-то узнать, то только одежду, которую Клэр носила на первом курсе или раньше. Она окончательно отбросила мысль, что Клэр жила здесь с Куртом, но исключать этого было нельзя. Вдруг женщина с темными волосами просто любовница Курта? Она подошла к Арно и всмотрелась в открытый шкаф. Пастельные тона, которые Клэр ненавидела. Ничего знакомого. А еще там были купальники и вечерние платья. Непохоже на одежду членов секты.

Арно вынул платье на вешалке, словно в магазине.

– Слишком длинное для Клэр, – сказала она.

На Клэр такое платье тащилось бы по полу. И здесь не было ни детских игрушек, ни кроватки.

На маленьком кофейном столике лежали счета на имя Курта Пирса и конверт на имя Мари Пирс с пустой поздравительной открыткой.

– Мари, – сказала Фиона. – Она может быть француженкой.

– Ну да. Или из Новой Зеландии. Нам ничего о ней не известно.

Фиона заглянула в ванную. Аптечный шкафчик без дверцы.

Ничего необычного, никаких антипсихотиков. Витамины, мази. Пара пачек противозачаточных таблеток. «Осанна» этого не признавала.

Справа от раковины она увидела фото маленькой девочки в пластиковой обложке.

О боже. Ей было года три. Должно быть, это та самая девочка с видео. Должно быть.

Фиона ощутила что-то вроде аллергии – спазм в горле, в груди – и в то же время ей захотелось петь, захотелось схватить Арно и вальсировать с ним по квартире. У девочки были золотистые локоны, а глаза… как у Нико. Она не слишком походила на Клэр, которая всегда, даже в детстве больше напоминала Дэмиана: бледная, хмурая, тонкие губы крепко сжаты. Когда Дэмиан был для Фионы просто профессором социологии, она считала, что его лицо отражало душу и жизнь, преисполненную мудрости. Ей как-то не приходило в голову, что эти черты могут объясняться генами. Но эта малышка! Она была одной из Маркусов. У Нико в детстве были светлые волосы, но, когда он вытянулся и его голос стал ломаться, они потемнели. Фиона в тот год стала вдруг робеть перед братом, перестала понимать, как ей держаться с этим странным юным гигантом. И, по большому счету, она так и не смогла снова научиться быть ему сестрой, потому что через пару лет она стала его сообщницей, его воровкой, его приходящей матерью.

А эта девочка: если постричь ее, одеть в одежду для мальчика в духе 1960-х, это будет Нико.

Левой, здоровой рукой Фиона взяла пластиковый футляр и вытянула фотографию. На обороте ничего не написано. Ей захотелось взять снимок с собой. Но этого делать было нельзя.

– Смотрите, – позвала она Арно.

Он взял фотографию за края и сказал:

– Та-та-та-та-та! Не оставьте отпечатков!

Но как же он сам трогал все подряд? Положив фотографию на кровать, он снял ее телефоном.

– Без бликов никак, – сказал он.

– Пришлете мне копию?

– Само собой, – ответил он.

Больше они ничего такого не нашли.

– Десять лет назад, – сказал Арно, – мы бы искали адресную книгу. Теперь все не так просто.

Он открыл шкафчик над плитой, подвигал коробки и банки.

– Что скажете об этом?

Он вынул коричневую пачку с зерновым завтраком, на которой мультяшный кролик склонился над миской с шоколадными хлопьями. «Chocapic», гласило название. Рядом стоял девиз: «C’est fort en chocolat![91]»

– Может, для девочки?

– Интересно, – сказала Фиона.

Она не хотела слишком радоваться раньше времени. Она подумала, что человек, живущий в подобной квартире, мог этим и ужинать. Но потом она вспомнила, что Курт всегда был помешан на здоровье и что «Совместная осанна» верила в пользу библейских злаков. Он мог уйти из секты, но было бы странно увлечься шоколадными хлопьями в сорок лет. Она открыла холодильник, и, хотя продуктов там было немного, это была здоровая еда: натуральный йогурт, зеленоватый напиток в бутылочках и что-то вроде французской версии соевой индейки.

– Срок годности до следующей весны, – сказал Арно, продолжая изучать пачку с сухим завтраком. – Получается, ее купили не так давно. Это хорошо, да?

Эти хлопья вновь зажгли огонек надежды для Фионы, но она не хотела этого признавать.

Арно еще пофотографировал. Фиона чувствовала, что он это делает напоказ. Какой смысл фотографировать раковину?

Уходя, она поборола искушение оставить какую-нибудь улику своего вторжения, повалить лампу или нацарапать знак вопроса на стене.

– Нас здесь никогда не было, – сказал Арно, закрывая дверь и поворачивая ключ в замке. – Прощай, квартира Курта Пирса.

Фиона долго бродила по улицам Марэ, испытывая неуютное чувство иностранки в районе, куда не забредают туристы. С легким приливом оптимизма она показывала фото Клэр официантам и владельцам магазинов.

Она показала фото мужчине с жидкой шевелюрой, ждавшему кого-то на углу, с длинной, узкой коробкой в руках. Он оказался британцем, и она почти не сомневалась, что он под кайфом.

Он долго смотрел на фото, а потом изрек:

– Не все хотят, чтобы их нашли.

Эти слова задели Фиону, и она пошла по улице, не испытывая желания обращаться к кому-то еще.

Она прошла очень близко от квартиры Курта. Рядом было заведение, где она недавно пила виски; она зашла туда, чтобы воспользоваться туалетом, чувствуя определенные права на это место.

Выходя, она надеялась увидеть на улице ту самую парочку, препиравшуюся по-английски. На самом деле она надеялась увидеть одну женщину, плачущую прислонившись к витрине. Фиона обняла бы ее и отвела к Ричарду. Она могла спасти хотя бы одну женщину, пусть даже не ту, какую искала.

Но улица была – другого Фиона и не ждала – пустой.

1986

Воскресенье – вот лучший день для встречи. Чарли будет на работе, даже если в пятницу брал отгул; «Во весь голос» выходила по понедельникам, а это означало, что воскресным вечером газету отправляли в печь.

Рано утром в воскресенье за Куртом заехал отец, чтобы отвезти на хоккейную тренировку. Он буркнул приветствие Йелю и сказал что-то шепотом Сесилии. Бывший был громилой, пузатым качком, и говорил с хамоватым ирландским акцентом. Йель узнал в Курте его черты: вздернутый нос, широкий рот. Он задумался, как ему лучше держаться: как гей (обозначить отсутствие видов на Сесилию) или натурал (развеять возможные подозрения в нездоровом интересе к мальчику). Он решил держаться естественно, то есть, скорее, как гей.

Постирав одежду в подвале, он поехал надземкой в город. В этих туфлях – Сесилия была права – слишком холодно, даже в носках. Погода стояла слякотная, и ноги почти сразу промокли.

Был час дня. Он прошел, движимый тупым упорством, точно наемный убийца, по Белмонт-стрит, нырнул в дверь рядом с мексиканской закусочной, поднялся по лестнице, миновал кабинет стоматолога и страхового агентства и вошел в редакцию «Во весь голос». Дуайт, сидевший за стойкой, взглянул на него и махнул рукой. Все как обычно.

Чарли у себя в кабинете разговаривал с Глорией. Йель вошел, как входил сотни раз, и сел в кресло у двери. Глория вяло махнула ему и продолжила разговор, кажется, не заметив, как сжался Чарли. Йель почувствовал себя призраком, которого видит только один человек. Только Чарли замечал этого фантома у двери. Только Чарли пробирало до костей.

– Мне зайти потом? – сказала Глория.

– Продолжайте! – сказал Йель. – Я с радостью подожду.

Как будто он просто занес Чарли сэндвич.

Он не видел лица Чарли со дня отъезда в округ Дор. В тот раз он последний раз смотрел на него с полным доверием.

Чарли выпроводил Глорию, сказав, что они еще поговорят, когда будет готов макет, и закрыл за ней дверь.

– Господи, Йель, – сказал он тихо.

Он смотрел куда угодно, но только не в глаза Йелю.

Йель понимал, что молчание наделяло его силой. Он продолжал сидеть в кресле, сложив руки. Он собирался сказать как минимум пять вещей и потребовать ответов на несколько вопросов, но не так быстро.

Чарли вернулся за свой стол, и на секунду Йелю показалось, что он сейчас разрыдается. В каком-то смысле, это было бы единственно приемлемой реакцией. Но вместо этого его губы поджались, а ноздри расширились.

– Я не знал, как с тобой связаться, – сказал он.

– Мог бы позвонить мне на работу.

– Я имел в виду, вчера. Или сегодня.

– Что ты хотел сказать?

Чарли поставил локоть на стол и оперся лбом о руку.

– Мне нужно было сказать тебе, что Терренс умер.

У Йеля перехватило дыхание лишь на секунду, потому что это не могло быть правдой.

Что, черт возьми, пытался провернуть Чарли?

– Нет, не умер.

– Вообще-то, умер.

Он что, пытался показать, что Йель мог не знать о чем-то подобном?

– Извини, – сказал Йель, – но я только недавно там был. Я ночевал у него. В четверг. Он в порядке.

Голос Чарли зазвучал неожиданно терпеливо:

– Возможно, так и было, но его увезли в больницу в пятницу, ближе к полудню. Он умер в пятницу.

Йель ему не поверил. Но тогда почему у него полились слезы? Горячие и густые, они тихо скатывались ему в рот.

– Я рад, что ты был с ним, – сказал Чарли.

Терренс выглядел таким больным на Новый год, он казался при смерти. Но не в четверг. И не в то пятничное утро. Он лежал на полу в ванной, но это было нормально. И Йель оставил его там. Йель не давал ему спать в четверг допоздна разговорами. Йель нанес ему микробов на своих туфлях. Он был готов разорвать воздух на лоскуты. Мысли путались.

– Где Роско? – сказал он.

– Какой, нахрен, Роско?

– Кот. Кот Нико. Он жил у Терренса.

– Вот что тебя волнует? Уверен, его взяла Фиона.

– Я был с ним в больнице на Новый год, – сказал Йель.

– Это хорошо. Я рад.

– А где, блядь, ты был на Новый год?

– Йель, не начинай. Просто знай, что служба в три.

– Сегодня?

Сколько дней прошло? Два? Это казалось совершенно неправдоподобным, какой-то макабрической шуткой, более нелепой, чем сама смерть.

– Подожди, – сказал он. – Так он что, он вызвал скорую в пятницу? Или его кто-то нашел? Во сколько?

– Я не знаю деталей, Йель.

– Почему это будет сегодня?

Он задавал неправильные вопросы. Когда он смотрел «Гамлета» Джулиана, его поразили слова Лаэрта на известие о смерти Офелии. «О, где?», – сказал он, услышав об этом. И, как ни странно, в самую точку: ты хватаешься именно за детали.

– Фиона все организует.

Разумеется; для этого, кроме прочего, они и составили ту доверенность – решить вопрос с погребением.

– Будет странно, если мы не придем туда вместе, – сказал Чарли.

– Разве?

– Я только в том смысле, что нам сейчас не следует нагружать этим Фиону. Ты сможешь посидеть рядом со мной. Это тебя не убьет.

Йель за всю свою жизнь никого не бил по-настоящему, но в тот момент ему этого захотелось. Ему захотелось сграбастать все голубые газеты, собранные Чарли со всей Америки и помпезно развешенные позади его стола, скомкать их и швырять одну за другой ему в лицо.

Но Чарли выглядел таким уставшим. С синими мешками под глазами.

Йель сказал, хоть и понимал, как неуместно это прозвучит:

– Когда ты вообще прошел это тестирование?

– Йель. Диагноз положительный. Я был ВИЧ-контактный, и диагноз положительный. Дважды два четыре. Я мертвец.

Последнее слово он бросил, словно гранату.

И если бы Чарли расклеился в тот момент, если бы его лицо скривилось, Йель мог бы смягчиться, начать утешать его, обнимать, пусть бы даже он смотрел в окно, пряча злобу. Но лицо Чарли не изменилось.

Йель пришел сюда, чтобы наорать на него, и уже то, что он не сделал этого, было весьма великодушно.

– Ты не мог бы просто посидеть рядом со мной в этой паршивой церкви, – сказал Чарли, – чтобы не объяснять всем?

Йель должен был признать, что тоже не готов ничего никому объяснять.

– Мне понадобится костюм. Бля. Тереза еще у тебя?

– Я могу позвонить и дать ей поручение.

– Да, будь добр.

– Это в унитарианской церкви. У тебя… сколько – два часа?

Это была та же церковь, в которой проводили службу по другу Эшера, Брайану. Лояльная к геям церковь, неподалеку от Бродвея, превратившаяся с некоторых пор в похоронный центр.

– Я даже не понимаю, – сказал Йель. – Я не…

Он не договорил и утер лицо рукавом.

– Мне жаль, – сказал Чарли, – что тебя так корежит из-за Терренса.

– Окей, Чарли.

Ему хотелось заорать, но вместо этого он встал и вышел. Закрывая за собой дверь, он всерьез верил, что Чарли сейчас окликнет его, что он выбежит за ним. Неужели это был их первый и единственный разговор после того, как Йель позвонил ему, ликуя, из Висконсина? Даже не верилось, мысленно он говорил с ним уже много раз.

И как он мог уйти, не заставив Чарли извиняться, молить о прощении, давать объяснения?

Он шел, и злоба закипала в нем. В кабинете Чарли он чувствовал себя опустошенным, но холодный воздух и солнце с каждым шагом вновь наполняли его возмущением. Чарли ни на миг не дал понять, что его заботит Йель, его здоровье.

Но разве сам Йель сказал что-нибудь вроде: «Мне жаль, что ты инфицирован»? Может, они оба были ужасными людьми, гордецами. Может, они заслуживали друг друга.

Он попытался представить такого человека, который смог бы, – узнав, что его ревнивый любовник, по сути, водил его за нос и безответственно подвергал риску смертельной болезни, – сказать, что это неважно, сохранить спокойствие и поддерживать его, избрав себе на месяцы, если не годы, роль сиделки, до полного изнеможения. Кто смог бы так? Разве только святой. Или лопух. Йелю понадобилась едва ли не вечность, чтобы научиться уважать себя – когда ребята из баскетбольной команды подшутили над ним, он принудил себя сесть с ними за стол на следующий день – и все же, где-то на жизненном пути, он научился этому.

Прежде чем открыть дверь, он постучал, чтобы понять, не дома ли Тереза, а затем медленно повернул ключ. Он ненавидел себя прошлого – того, который стоял здесь недавно, предвкушая, как будет рассказывать о своей умопомрачительной поездке, не чувствуя притаившейся беды. Он ненавидел мысль о том, что если бы тот Йель трехдневной давности смог увидеть его сейчас, то ошибочно подумал бы, будто это он заглянул домой в обеденный перерыв, немного уставший, но довольный, нормальный.

Все было слегка не так, как обычно. На столе, рядом с выпуском «Нью-Йоркера», который он раньше не видел, лежала коробочка для таблеток Терезы. На подлокотнике дивана неустойчиво высилась стопка кассет, словно Чарли разбирал их или читал тексты песен. Йель увидел, что его почта аккуратно сложена рядом с телефоном. Деловые письма от выпускников и открытка от кузины из Бостона. Никаких коммунальных счетов, слава богу, иначе он бы разорвал их и бросил клочки на пол. Обычно за квартиру платил Йель, хотя квартиросъемщиком был Чарли; он уже жил здесь, когда они познакомились.

Йель переоделся в свой костюм, после чего нашел на холодильнике коробку приличного размера – это Чарли купил сразу после Нового года упаковку грейпфрутов для какого-то мероприятия по сбору средств – и сложил туда свои вещи: паспорт, отцовские наручные часы, две рубашки, пару штанов хаки. Свою чековую книжку и кружку с транспортными жетонами. Туда же положил топсайдеры Нико, а остальную свою одежду, которую уже носил, засунул в корзину для стирки – пусть с ней разбираются Чарли или Тереза. Свои парадные туфли он тоже убрал в коробку и достал из шкафа зимние ботинки. Оставшееся в коробке место он заполнил носками и бельем и накрыл сверху свитером. Чемодан был бы удобней, но единственный большой чемодан был не его.

В холодильнике обнаружились мясные нарезки, купленные им еще до поездки. Казалось, они давно должны были протухнуть, словно пролежали много лет, но они по-прежнему выглядели свежими, они были в порядке. Он сделал себе сэндвич с индейкой и мюнстерским сыром и стал есть его, привалившись к кухонной стойке.

Он ощущал себя поразительно обыденно, словно Чарли был где-то здесь, готовый выйти из душа, с полотенцем вокруг пояса, и все было прекрасно. Он мог бы положить руку на грудь Чарли, почувствовать его сердце под влажной, теплой кожей. Правда была в том, что его тело скучало по Чарли, или по телу Чарли. Просто по его присутствию. Не в сексуальном плане, пока нет, хотя скоро начнется и это, ночами, когда он будет лежать один без сна. Тугие мышцы бедер Чарли, и то, как он покусывал Йелю уши, и его вкус, невозможная, шелковая гладкость его члена. Ну вот к чему он пришел – он по нему тоскует и скучает. Самая бесполезная форма любви.

Он мыл тарелку, когда открылась дверь.

– Я думала, ты ушел, – сказала Тереза.

– Я могу. Собираюсь.

Она положила сумочку на стойку и подошла к нему, словно желая обнять, но не обняла. Выглядела она ужасно, высохшее лицо прорезали морщины. Подбородок и щеки обвисли. Веки припухли.

– Йель, – сказала она, – ты в порядке? Ты уже тестировался?

– В этом не было бы смысла.

– Тебе бы полегчало. Чарли стал бы лучше чувствовать себя.

– Чувства Чарли меня не волнуют.

Ее это задело.

– Не понимаю, зачем вам, мальчикам, ругаться. Вы любите друг друга.

Йель уже не был в этом уверен. Тереза взяла его за руку, погладила по тыльной стороне.

– Если бы ты вернулся домой, – сказала она, – я могла бы заботиться о вас обоих. Я умею готовить, если хочешь знать. И не одну скучную британскую еду! Я тебе не говорила, что ходила на курсы итальянской кухни этой осенью? У меня теперь есть чудесный рецепт фрикаделек, да вот только Чарли не ест говядину.

– Я в порядке, – сказал он. – Я буду в порядке.

– Он сделал ошибку. Это было первое, что он сказал, когда позвонил. Он сказал, что сделал ошибку и не может исправить ее.

– Это верно. Он не может ее исправить.

– Йель, я переживаю: если он будет расстроен, он заболеет быстрее. Он изведет себя переживаниями.

Йель поразился такой логике – теперь получалось, что это он был угрозой здоровью Чарли. Он мог бы сесть и начать объяснять Терезе про СПИД, так что у нее голова пошла бы кругом, или мог сказать, что не услышал от Чарли ни слова извинений, но что хорошего это принесло бы? Он сказал ей, что встретится с Чарли на похоронах, и она, похоже, была рада это слышать.

– Будь с ним помягче, – сказала она. – Хорошо?

Чтобы никто не видел, как он идет по Халстед-стрит с коробкой, он повернул на восток и пошел кружным путем, мимо дома, который хотел купить. Ему не следовало останавливаться, но он остановился. Из мазохистских побуждений. Потому что, пусть он даже не был болен, пусть он даже получит невероятное повышение и сможет один купить этот дом, он никогда не станет жить на одной улице с Чарли. Даже если Чарли не станет, он не сможет жить так близко к тому месту, где они были счастливы, не сможет проходить мимо их прежней квартиры по пути к надземке.

Но правда ли он верил, что Чарли когда-нибудь не станет? Он все еще думал об этом чисто гипотетически, как об урагане, который может нагрянуть на город. Или он глупо верил, как когда-то Джулиан, что кто-то вот-вот откроет лекарство? Он не думал, что дело в этом. Это, скорее, было вроде камня, брошенного в воду, но еще не скрывшегося целиком.

Табличка «Продается» была на месте, вечернее солнце бликовало на номере телефона, как на рунических письменах, лишенных смысла. На окне соседнего дома спала кошка. Где-то играли на пианино.

Йель протиснулся мимо людей, толпившихся в притворе церкви, и пробрался вглубь по коридору, чтобы пристроить где-то коробку. Он поставил ее за кресло-мешок в комнате, по-видимому, предназначенной для молодежных собраний, где на стенах висели детские рисунки ромашек и лягушек и битловские тексты.

Затем он огладил костюм, смочил волосы из-под крана, нашел Фиону и помог ей с цветами, которые она несла. Он передал ей колье Норы, сказав, что она никогда не должна носить его в присутствии кузины Дэбры, и Фиона приподняла свои вьющиеся волосы, чтобы Йель застегнул цепочку у нее на шее.

– Никогда не делал этого, – сказал он.

Фиона почему-то расхохоталась. Он помог расставить стулья в алтарной части. Он был рад, что здесь использовали стулья – на них зад не так затекает, как на церковной скамье, и они вызывают меньше болезненных воспоминаний из детства.

К тому времени, как показался Чарли, передние ряды были заняты. С ним пришли несколько его сотрудников: Глория, Дуайт, Рафаэль, Ингрид. Должно быть, они переоделись на работе и направились в церковь вместе. Уйдут они тоже вместе, а Йель отчалит один. Йель поймал взгляд Чарли, и через минуту тот был рядом, распространяя запах лосьона после бритья.

Священник говорил о верности сообществу и о дружбе, о «семье, которую мы сами выбираем», прекрасно понимая, какая публика здесь собралась, имея, очевидно, немалый опыт. Как много таких похорон пришлось ему вести? Вышла Фиона и рассказала о том дне, когда Нико познакомил ее с Терренсом.

– Он предупредил меня, что у Терренса чувство юмора, – сказала она. – И я заранее себя накручивала. Я ожидала, что он подложит мне на стул подушку-свистелку или что-нибудь еще. Но он не стал ничего такого откалывать. Под конец ланча он взглянул на меня и сказал: «Ты заботилась о брате всю свою жизнь, и я…» – у нее перехватило дыхание, и она не сразу смогла продолжить. – Было бы лучше, если бы он хохмил, – и все засмеялись, но только затем, чтобы нарушить молчание, показывая, что они с ней. – Он сказал: «Ты всю жизнь заботилась о брате, и я хочу, чтобы ты знала, что теперь я беру это на себя». И он взял. Он не знал, на что подписался, но он был с Нико до самого последнего конца. А теперь он снова о нем заботится.

Она с трудом договорила это, и подруга увела ее с кафедры, гладя по спине.

Одна из коллег Терренса по колледжу прочитала поэму, но Йель был слишком рассеян, чтобы уловить смысл. Священник словно погрузил всех в какую-то медитацию. Эшер, обладатель классически поставленного баритона, запел «Pie Jesu»[92] из нового реквиема Уэббера – эту песню Йель слышал в записи только сопрано, но и сейчас она звучала не хуже, и Йель не в первый раз подумал, что в горле Эшера живая виолончель. Йель, не больший католик, чем Эшер, растворился в звуках латыни, в этих чистых литургических гласных и звонких ку и ке. Это было не просто оплакивание; эта песня вытягивала душу. Йель весь взмок, и кто-то его выкручивал, как тряпку над раковиной.

Он не смотрел на Чарли. Но слышал, как тот дышал и высмаркивался. На вигилии по Нико они держались за руки.

Йель оглянулся на задние места. Там сидели в ряд семь подростков, без родителей. Йель решил, что это ученики Терренса, каким-то образом прослышавшие о случившемся. За ними сидели Тедди и Ричард. Тедди отбивал такт левой рукой по спинке стула. На заднем ряду расположилась родня Терренса. Во всяком случае, так посчитал Йель. Высокий молодой человек, удивительно похожий на Терренса, и трое темнокожих молодых женщин. Никто из них не был подходящего возраста для родителей Терренса, но одна женщина, по возрасту могла быть ему бабушкой.

Когда все кончилось, Йель с Чарли вышли вместе и по очереди обняли Фиону.

В притворе Йель заметил Джулиана. Он держался особняком и теперь стоял у вешалки, с широко раскрытыми, влажными глазами. Он похудел. Йель не думал, что из-за вируса; он сомневался, чтобы Джулиан заболел сразу, как только об этом узнал.

Он заметил, что Чарли тоже смотрит на него во все глаза, и на миг это их снова объединило, подобно телепатии.

Йель прошептал Чарли:

– Ты ему сказал?

– Нет.

А затем они снова разошлись, думая каждый о своем, и Йель знал, что Чарли вспоминает обо всем, чем занимался с Джулианом – от этих воспоминаний Йель, к счастью, был огражден. Он прошел по коридору в комнату собраний за своей коробкой.

Но, когда он взял ее и обернулся, у двери стоял Чарли. Молча глядя на него.

– Хоть это мало что меняет, мне жаль, что ты болен. Но, кроме этого, я на данный момент почти ничего к тебе не чувствую.

В комнате не горел свет. Только в окне брезжили фонари.

– Думаю, я разобрался, почему я это сделал, – сказал Чарли.

– Ну давай, расскажи.

Йель держал коробку перед собой, словно щит.

– Это может показаться маловразумительным, но думаю, я сделал это потому, что устал бояться.

– Ты так боялся болезни, что пошел и подхватил ее?

– Нет. Нет. Я боялся, что ты уйдешь от меня, что ты изменишь мне с кем-то моложе, и симпатичней, и интересней. Знаю, это полный бред, но где-то в уме я как бы решил: если я сделаю самое худшее, о чем могу подумать, тогда каждый раз, как увижу, что ты флиртуешь с кем-то, я буду почти надеяться, что ты сделаешь это, так что мы сравняем счет.

– Ты все как следует продумал.

– Ничего подобного, нет. Я был в стельку, Йель. А у Джулиана были эти попперсы, которые он украл из дома Ричарда.

– Попперсы действуют всего десять секунд.

– Я не об этом, я о том, что мы делали в постели, я бы не…

– Господи, Чарли.

– Я бы ему не позволил.

– Думаю, твой маленький самоанализ не к месту. Я думаю, ты абсолютно точно пытался заразиться, – Йель перешел на крик и не хотел сдерживаться. – Вопрос – почему, но это ты сам разберешься. Может, ты ненавидишь себя. Или меня. Может, ты хочешь внимания. Неважнецкие причины, да? Когда ты знаешь, чем рискуешь. Ты не наивный. Ты же ебаный чикагский царь кондомов.

Чарли закачал головой. Чарли, казалось, никогда по-настоящему не плакал, но его глаза краснели и опухали. Он не стал входить в комнату, а стоял около двери, словно готовый убежать.

– Мы надевали резинку, – сказал он. – Да. Мы были сперва в квартире Нико, когда это, ну, понимаешь… и мы были в ванной, и было темно, и перед тем, как мы ушли, я спросил Джулиана, есть ли у него резинка, и он сказал: «Наверняка тут где-то презик». И он пошарил в аптечке и положил пару штук в карман. И тогда мы опять пошли к нему. Но потом, перед тем как уйти, я увидел упаковку, и это была овечья шкурка[93].

– Срань господня, Чарли. Она же наверно была старая.

– Возможно.

– Я тебе даже не верю. Правда. У вас была резинка, но было темно и – ой – это оказалась овечья шкурка? Зачем бы вообще она понадобилась Нико? Для чего? От беременности? Ты мог бы сочинить что-нибудь получше. Сколько раз вы трахались на самом деле? Я хотел верить тебе. Я был почти готов тебе поверить. А ты ввернул овечий гандон.

– Это было один раз.

– Всего один такой большой поминальный трах. А почему не два? Он ведь сейчас где-то здесь. Не теряй время.

– Йель.

– Тедди ебется с каждым вторым в городе и ничего не подцепил, но единственный раз, когда ты дал маху, надев резинку, ты волшебным образом заразился. Тебе нужно записаться на ток-шоу. И читать страшные лекции в школах. Расскажи это республиканцам! Они тебя полюбят!

– Йель, хватит, – Чарли тоже перешел на крик. – Ты же знаешь, тут нет взаимосвязи. Ты знаешь, кому как повезет.

– А ты в курсе, что ты не извинился? Не приходило такое на ум? Ты выдумываешь оправдания и истории об овечьих кондомах, развиваешь теории о своей мотивации и ни разу не спросил, в порядке ли я. Ты ни разу не признал, что испоганил мне всю жизнь, – Чарли открыл рот, но Йеля уже несло. – Ты пять лет играл в эту моногамную игру, посадив меня на гребаный поводок, а тем временем делал все, что, блядь, хотел. Ты это понимаешь? Это все твое себялюбие. Наши отношения строились по-твоему, и что бы ты, блядь, ни делал, это было по-твоему, и твое нежелание думать о чем-либо, кроме собственных чувств сейчас, это определенно по-твоему.

Чарли взялся руками за голову.

– Возможно, это так, – сказал он, – но сейчас я не в состоянии думать о твоих чувствах. Общение с мамой и так высасывает все силы.

Йель протиснулся мимо него с коробкой, заехав углом Чарли в грудь.

– Она у тебя хотя бы есть, – сказал он. – У меня – никого.

Он прошел по коридору, мимо незнакомой женщины, а затем мимо Тедди и Эшера, которые были достаточно близко, чтобы услышать разговор на повышенных тонах.

Вернувшись домой к Сесилии, Йель увидел, что свет не горит. Он осторожно открыл дверь, подперев коробку коленом. Сесилия дала ему отдельный ключ, как и Курту – они оба были ее беспризорниками.

Он переоделся в единственной ванной. Половину раковины занимали косметика и кремы, и щипцы для завивки Сесилии; на другой половине была только красная зубная щетка Курта и песочные часы. Йель снял рубашку и стал осматривать грудь, спину, гладкую бледную кожу на внутренней стороне бицепсов. Хотя он понимал, что вирус может проявиться тысячами способов, а может затаиться, точно невидимка, на годы. Когда Терренсу только поставили диагноз, он сказал: «Это как положить четвертак в автомат с игрушками, что стоят рядом с кассами в супермаркете. Ты знаешь возможные варианты, но понятия не имеешь, что тебе выпадет. Типа будет это пневмония, или Капоши, или герпес, или что? – он сделал вид, будто открывает пластиковый шарик. – Ууу, глядите, токсоплазмоз!»

Сколько раз они с Чарли занимались сексом между поминками Нико и Новым годом? Только чуть реже обычного. Может, раз десять. Может, Чарли верил в эту овечью шкурку, если вообще не выдумал ее. Или верил, что Джулиан не был болен. Джулиан выглядел таким здоровым. И все же Чарли мог придумать оправдание, мог сказать, что потянул поясницу. Он мог бы пройти тестирование, хотя, может, он ждал трехмесячной отметки, как теперь Йель. Однако, когда он узнал, что Джулиан болен, он пошел и сделал это. И на тебе – вот это поворот! – ранние антитела.

Йель надел футболку и, выйдя из ванной, увидел на кухне Сесилию, вынимавшую чайный пакетик из кружки. На ней был халат и тапочки, и без макияжа она выглядела (Йель это понял еще прошлым вечером) совсем другим человеком.

Она спросила, как он себя чувствует, а затем сказала:

– Боюсь, у нас проблема.

– О.

– Это мой бывший. Я думаю… ну, знаешь, вчера вечером я упомянула про моего друга Эндрю при Курте. Курт такой смышленый и замечает больше, чем я думаю. Но он неправильно понял и решил, что это ты болен. Он не возражает. Он знает про Эндрю и все такое…

– И он сказал твоему бывшему, что у меня СПИД.

– Я объяснила, что это не так. По сути, я сказала правду, я сказала, что ты стал ВИЧ-контактным. Но Брюс вспылил – мол, не может поверить, что ты живешь с нами, питаешься с нами. Просто смешно, но он такой.

– Если я поговорю с ним это ведь не поможет, нет?

– Понимаешь, мы не всегда с ним ладим насчет родительской опеки, и он думает, что может каким-то образом использовать это в суде.

Она закусила верхнюю губу.

На Йеля вдруг навалилась усталость.

– Понял. Честно говоря, он, наверно, мог бы. Если найдет нужного судью, – Йель опустил взгляд на свои штаны, на голые ступни. – Как думаешь, если я останусь до утра, это ничего?

Ему было ужасно неловко спрашивать такое. Он поставил под удар карьеру Сесилии, а теперь вносил смуту в ее семью. Она и так еле со всем справлялась, а Йель опять все портил.

– Конечно! Но потом…

– Утром выкачусь.

– Прости, Йель. И Курту очень жаль. Он понимает, что накосячил. Забавно, сам Курт не имеет ничего против, он просто думает, что это интересно. Он об этом слышал в новостях.

– Он не накосячил. Можешь сказать ему это?

– Только этого тебе сейчас не хватало…

Йель искренне сказал:

– Для меня намного больше значит твоя готовность приютить меня, чем то, что кто-то другой против этого.

– Курт переживает за тебя. Я ему сказала, ты не болен, но он волнуется, что с тобой все будут плохо обходиться.

– Что ж, я могу заболеть.

Она кивнула с серьезным видом.

– Я совершенно уверена, что ты будешь в порядке.

– А ты в порядке? – сказал он. – Что на работе?

Она замялась.

– Если эти картины подлинные, я наверняка буду в порядке, – лицо у нее было напряженным, и Йелю показалось, что она чего-то недоговаривает. – А если даже и нет, это просто работа, Йель. Знаешь, о чем мне это напомнило? Есть вещи поважнее.

Утром Йель оделся, побрился и вышел на улицу с вещами раньше, чем зазвонили будильники Курта и Сесилии.

2015

Арно не одобрил бы этого, ну и к черту его. Арно хотел тянуть резину. И получать за это деньги.

К тому же, когда домой к Ричарду под вечер пожаловал Джейк, Фионе захотелось поскорее выпроводить его. Если он пришел докучать Ричарду, ему лучше было уйти, а если он пришел докучать ей, он сможет делать это в другом месте. Так что, прежде чем Серж предложил ему присесть и налил ему выпить, Фиона схватила его за руку и сказала:

– Мне нужна твоя помощь в одном деле, – и вытащила его на улицу. – Я теперь знаю, где он живет. Этот парень, тот, кто затащил ее в секту. И мы к нему нагрянем.

– Мы?

– Ты крупнее меня. Не такой здоровый, как он, должна предупредить. Но он не качок, ничего такого.

– О. Великолепно.

Но он послушно сел с ней в такси.

– Так ты на самом деле не алкоголик? – сказала она.

– Я не знаю. Я проходил пару раз эти тесты в интернете. И вот что получается: в Америке я считаюсь сильно пьющим. Во Франции я совершенно нормальный.

Она рассмеялась и ощупала карман, проверяя, не забыла ли телефон у Ричарда.

– Если бы я забросила тебя в восьмидесятые, к моим друзьям, ты был бы монах.

– Куча вечеринок?

– Мы все по-страшному бухали. Все и каждый, кроме тех, кто ширялся.

– И ты выжила! – сказал он. – Ты все еще здесь!

Боже, как она его ненавидела.

– Слушай, – сказала она, – когда мы туда придем, не разговаривай. Ты страшнее, когда молчишь.

– Окей, – сказал он. – Я мистер мускул.

Она смахнула его руку, готовую лечь ей на колено.

Они постучали в дверь, и желудок Фионы болезненно свело, она надеялась, что им откроет жена. Что она их пригласит, а потом Курт вернется с работы и увидит, что они все сидят на диване и пьют чай. Но дверь открыл Курт, уставившись на них в недоумении. Он больше смотрел на Джейка, чем на Фиону, а когда повернулся к ней, его глаза широко раскрылись, а рука поднялась к затылку.

– Оххххх, – сказал он. – Привет. Я… О, надо же. Привет. Фиона.

– Мы зайдем, – сказала Фиона.

И она юркнула в квартиру у него под рукой – на стойке стояли сумки из продуктового магазина, на диване открытый ноутбук – отметив, что обстановка кажется живее и теплее, чем вчера.

Подавляющую часть своей взрослой жизни Фиона разыгрывала у себя в голове две фантазии. Одна, особенно навязчивая в последнее время, состояла в том, что она шагала по Чикаго и пыталась вернуться в 1984, 1985 годы. Для начала она представляла на улицах задрипанные машины. Припаркованные впритык, с глушителями, которые держатся на честном слове. Вместо торгового центра «Гэп» – супермаркет «Вулворт» с кафетерием. «Уакс Тракс»[94]! Магазин пластинок на том месте, где теперь хирург-стоматолог. И если она сможет увидеть все это, она увидит и своих мальчишек на тротуарах в куртках-бомберах, окликающих друг друга, перебегающих дорогу на желтый свет. Она увидит Нико вдалеке, идущего к ней.

В другой фантазии Нико повсюду ходил за ней в настоящем, удивляясь, как все чертовски изменилось. Он был Рип ван Винкль[95], и она должна была объяснить ему современный мир. Она играла в это в чикагском аэропорту по пути в Париж. Хоть ее мысли и занимала Клэр, на поиски которой она отправлялась, она вдруг ощутила рядом Нико на движущейся дорожке, когда проезжала мимо рекламы со словами «брандмауэр для вашего облака». Как она могла бы объяснить ему, зачем облаку нужна огнеупорная стена? Стоило Нико возникнуть в ее сознании, как он уже сопровождал ее повсюду в аэропорту: заказывал вместе с ней еду на айпаде в пиццерии, вздрагивал в туалете при автосмыве, читал титры в выпуске новостей и спрашивал, что такое биткойны. Он спрашивал, почему все ходили, уставившись в калькуляторы. «Ты живешь в будущем, – говорил он шепотом. – Ух ты, вот оно, будущее».

А когда она видела что-то, совершенно понятное брату – малыша, уронившего соску и плачущего, «Макдоналдс», целую стену (как такое еще возможно?) таксофонов – у нее возникало чувство, что мир такой, как надо.

А еще бывало, что она просто мысленно комментировала происходящее с ней, когда что-то словно относилось к другой эпохе. К примеру, сейчас она сказала себе, что сидит здесь с Куртом Пирсом, и они беседуют. Что Ричард занят у себя в студии, а ей нужно будет позвонить потом Сесилии. Все это было бы в порядке вещей в 1988-м году.

Не считая того, что Курт тогда был подростком, а не этим бугаем, сидящим напротив нее, расставив ноги на полкомнаты. И Джейк в том времени не подпирал бы стену, сложив руки на груди, изображая телохранителя.

Курт казался трезвым, сознательным. Голос у него был тихим и до невозможности глубоким.

– Я не знаю, насколько могу быть с тобой откровенен. Не знаю, вдруг ты попытаешься что-нибудь устроить.

– Что-нибудь устроить! – сказала Фиона, но тут же осадила себя.

Ей нельзя было выходить из себя.

– Слушай, – сказал он, – я всегда считал, она с тобой вела себя слишком жестко. Ты делала все, что могла. И ты стараешься. Я это понимаю.

Он казался таким молодым. Все это время она его ненавидела, поскольку причисляла, скорее, к своей возрастной группе, чем к ровесникам Клэр – а он был всего лишь мальчишка, этакий дурень-хипарь.

– Слушай, – сказал он, – я не хотел, чтобы все так вышло. Я одно время здорово косячил. Но все в порядке. Мы все нормально живем. Эй, что у тебя с рукой?

– Они здесь, в Париже?

– Я могу тебе сказать, что все живы и здоровы. Но больше добавить нечего – я не в том положении, чтобы все тебе выкладывать. Мне повезло, что я смог вернуться в их жизнь. Повезло, что Клэр позволила мне это.

Это было все, на что надеялась сама Фиона – чтобы Клэр позволила ей вернуться в свою жизнь. Она накосячила не так сильно, как Курт – ее хотя бы не арестовывали – но, возможно, она косячила дольше, чем он. И, возможно, простить мать труднее, чем мужчину. Она всегда считала, что Клэр с возрастом станет лучше понимать ее ошибки – что взрослый поймет адюльтер (такая заурядная ошибка!), как не смог бы понять ребенок. Неужели Клэр еще не осознала всю порочность человеческого сердца?

У нее была уйма вопросов к Курту, и она не знала, с чего начать. К тому же он не должен был догадаться, что она шпионила за ним, что была вчера в его квартире.

– Я так понимаю, ты женат, – сказала она.

Он перевел взгляд с Фионы на Джейка и сказал:

– Ага, мы подходим друг другу. Это здоровые отношения.

– Что ж, я за тебя счастлива. Я всегда желала тебе добра, и я просто хочу…

Она не сумела бы выразить, сколько тепла всегда к нему испытывала, или, точнее, к памяти о нем, одновременно ненавидя его всем своим существом за то, что он лишил ее дочери.

– Ты расстался с этой… группой, так? – сказала она. – С людьми из «Осанны»?

Курт хохотнул.

– Можешь называть их сектой. Они сектанты. Ага, я был рад оставить их за океаном.

– Значит, ты к ним остыл.

– Эй, принести тебе пива? – Фиона покачала головой. – А тебе?

Он спросил Джейка, и тот, слава богу, отказался. С бутылкой в руке он бы выглядел далеко не так внушительно. Курт сходил на кухню и вернулся с бутылкой.

– Она остыла. Я к ним всегда довольно ровно относился, но я был влюблен.

– Причем тут влюбленность, если ты вступил в секту?

– Она этого хотела! Она… поначалу ее больше волновали они, чем я – это было очевидно. Если бы я поставил ее перед выбором, я понимал, что выбор будет не в мою пользу.

Фиона взглянула на Джейка, но он стоял на том же месте. Услышанное не укладывалось у нее в голове.

– Это же ты жил в Болдере, – сказала Фиона. – Это ведь ты… ты нашел эту секту.

– Неа. Не-не-не. Она встретила этого типа на кухне ресторана, где работала, и я понял как минимум, что это не было романтическим увлечением, потому что у него была эта жуткая кожа и он был весь такой изможденный, но он пригласил ее на тусовку в их лагерь, и она взяла меня с собой. Мне все это показалось полной чушью. Все эти тамбурины и барабаны. И эта девица по имени Рыба, которая, богом клянусь, просто повисла на Клэр и всю ночь говорила с ней. Они дали мне этот чай, в котором что-то намешано. Выпивку они не признают, но, блин, чаек у них забористый. И в итоге мы повалились на пол. Там все было на вид таким непринужденным, пока они не стали выпускать когти. А Клэр у них понравилось, она стала все чаще оставаться у них на ночь. Под конец месяца она практически осталась без квартиры, и я предложил ей переехать ко мне, но Рыба ей сказала, что у них есть комната, где мы можем жить. Это правда… То есть они и ко мне подобрались, через какое-то время, не поймите неправильно, они умеют это делать, но это Клэр потащила меня за собой в кроличью нору. Я тут не пытаюсь как-то выгораживать себя.

Фиона поняла, что верит Курту, но все равно ей хотелось закричать, что он врет, что ее дочь никогда не запала бы на что-то подобное, потому что люди, которых втягивают секты, по большому счету вообще не имеют семьи, как и те, кто при других обстоятельствах вступают в бандитские шайки. Или она просто привыкла так думать, когда слышала, что чей-то ребенок вляпался в историю, не сомневаясь при этом, что ее это не коснется. Но, как женщина, побитая жизнью, она могла это понять. Женщина, бывшая настолько под пятой властного мужчины, что ей не оставалось ничего другого, кроме как смириться. И хотя она никогда не желала такого Клэр, разве это не снимало с нее ответственности?

– И ты отдал им все твои сбережения? – сказала Фиона.

– У меня не было особых сбережений. На самом деле, они помогли мне закрыть кредитки. Я был должен всего пару тысяч долларов, но они списали все мои долги, так что я смог их закрыть. Что на тот момент… Я типа такой: ну, по рукам.

На почту Фионе продолжали приходить счета за годовое обслуживание карты Клэр, и она продолжала оплачивать их, все это время надеясь, что рано или поздно Клэр что-нибудь купит и тем самым даст подсказку, где ее искать. Но этого ни разу не случилось.

Фиона наконец решилась задать следующий вопрос.

– Почему они выбрали ее? Как они знали, что это сработает? Ведь из сотни людей девяносто девять откажутся.

Курт пожал плечами.

– Полагаю, у них опыт. Слушай, если мы посмотрим на это в плане психологии, ее ведь уже тянуло к мужчине старше себя, так? Она искала родительские фигуры.

Фиона хотела услышать от него это, чтобы иметь основание ненавидеть его.

– Дэмиан занимал большое место в ее жизни, – сказала она. – В конце концов, ты сам вырос в неполной семье, и в то время это считалось менее нормальным, чем сейчас. Но это не значит, что ты ходишь весь такой покореженный.

Курт встал. Он потянулся и приложил ладонь к потолку.

– Не мне судить, – сказал он, – но еще в самом начале, в Болдере, она призналась, что день, когда она родилась, стал худшим днем в твоей жизни. Она уверяла, ты сама ей так сказала.

– Это неправда.

Возможно ли, что это и есть больная мозоль Клэр? И дело совсем не в том, что Фиона изменила ее отцу, что они развелись? Ее рука мучительно пульсировала, принимая на себя всю боль, что должна была ударить ей в голову, скрутить нутро.

– Она росла, зная, что испортила тебе жизнь, – сказал Курт. – Как думаешь, что это делает с человеком?

Фиона тоже встала, и Джейк шагнул в ее сторону, словно собираясь разнимать их с Куртом.

– Во-первых, я никогда не говорила ей такого. Это Дэмиан сказал ей что-то, посреди развода, чтобы натравить ее на меня. Во-вторых, да, это был один из худших дней в моей жизни, хотя, бог свидетель, у меня их было предостаточно, но Клэр тут ни при чем. Это не какой-то большой секрет. Это был ужасный день, говняное говно. Это не значит, что я не хотела ее, и это не отражалось на том, как я растила ее.

– Эй. Я не говорю… Я тоже помню тот день. Я был…

– Ты не думаешь, что это, мягко говоря, трындец – помнить день, когда родилась твоя девушка?

– Она не моя девушка, – он поднял руки с раскрытыми ладонями, точно Будда-миротворец. – Я пытаюсь помочь тебе найти выход. Ты хочешь поладить с ней – это болото, которое тебе нужно преодолеть, окей? Клэр… она несчастный человек. Не думаю, что она хоть когда-то могла быть счастливой, что бы ты ни сделала. Это вроде плохой астрологии или типа того. Она просто по природе своей злой человек. Ты не была плохой матерью.

Если это неправда, то почему же ей сейчас так больно?

– Слушайте, я должен попросить вас на выход, пока не пришла жена. Она не поклонница Клэр и всей этой драмы.

– Она знакома с Клэр? – спросила Фиона.

Курт открыл было рот, но ничего не сказал. Он понял план Фионы.

– Ты можешь хотя бы передать ей просьбу? – спросила она.

Он медленно покачал головой. Фиона была совершенно уверена, что он согласится.

– Я легко могу впасть у нее в немилость. Я выложу ей это – и мне же попадет. Если она узнает, что я говорил с вами, пустил вас в дом…

– А как насчет электронного адреса? – сказал Джейк.

Фиона не возражала, что он заговорил; пора было сплачивать усилия.

Курт подошел к двери и открыл ее для них, хотя Фиона оставалась на месте.

– Вот что я могу вам сообщить: все в порядке, все в безопасности. Хочешь, оставь свой номер. Могу обещать, что позвоню, если случится что-то плохое.

– Ты скажешь мне, если она умрет? Какой заботливый.

– Я не это…

– Слушай, а эта девочка – она твоя?

Курт положил свою лапищу на плечо не Фионы, а Джейка, и легко выпроводил его за дверь. Словно игрушечный кораблик. Фиона быстро выудила из сумочки ручку и старый посадочный талон и записала свой номер.

Прежде чем выйти за дверь, она сказала:

– Ты отец. Подумай, каково это. Включи воображение. Я знаю, у тебя оно было.

На улице Джейк крепко обнял Фиону, прижавшись губами и бородой к ее лбу.

– Я вижу, ты хорошая мама.

Фиона боялась, он спросит, куда она пойдет, и увяжется за ней, так что она сказала, что хочет побыть одна – отшивать мужчин она умела – и, поймав такси, попросила водителя везти ее на Монпарнас. Она не хотела возвращаться к Ричарду, это она знала точно, хотя ее рука горела так, словно держалась за оголенный провод, а обезболивающие она забыла. «Обещайте, что будете практиковать заботу о себе», – сказала ей перед отъездом психотерапевт, и Фиона подозревала, что Елена не имела в виду трахаться с бродячими бывшими пилотами. Но она сможет душевно поужинать; в этом можно не сомневаться.

Она зашла в «La Rotonde», то заведение, о котором рассказывала тетя Нора, то самое, где, если Фиона ничего не путала, Ранко Новак сошел с ума. Или это был Модильяни? Так или иначе, она села внутри, в тепле, и заказала soupe à l’oignon gratinée[96], отметив с досадой, как много слышит английской речи. Здесь не было ни потрепанных, нетрезвых художников, ни моделей, пьющих абсент, ни великих поэтов-изгнанников.

Хотя, откуда ей знать? Может, они роились вон за тем столиком в углу.

Как-то раз она спросила Нору, встречала ли она Хемингуэя, и Нора сказала: «Если и встречала, он не произвел на меня впечатления».

Впрочем, она полагала, что за прошедшие десятилетия авангард сменил место тусовки.

Было странно представить, что это то самое место, где Ранко Новак лишился рассудка. Все здесь было таким теплым, красным и волшебным, и суп так хорош.

Но если ты страдаешь, ты будешь страдать всюду. Она знала это по себе: как можно умирать с голоду на застолье, как можно рыдать на самой смешной комедии.

Официант спросил, не желает ли она десерта. Но вместо десерта она заказала вторую тарелку супа, того же самого.

1986

Когда галерея закрылась, Йель почистил зубы в туалете. Он снова побрился, чтобы иметь с утра нормальный вид, и сменил рубашку. Свои вещи он оставил под столом.

Эванстон был не такой городок, где заведения открыты до утра, и Йель подумал, что у него больше шансов в Чикаго, так что он сел в надземку и поехал в город. Он решил зависнуть где-нибудь в южной части Кларк-стрит, где меньше вероятность наткнуться на Чарли. Он начал с «Ближнего круга», который не подавал признаков жизни, а затем направился в «Щечки», проверить, на месте ли смазливый лысый бармен. Не дойдя одного квартала, он увидел перед собой спину Билла Линдси, шагавшего по тротуару своей размашистой походкой. Йель замер и решил дать задний ход, но Билл оглянулся и, увидев Йеля, окликнул его, так сильно замахав рукой, что Йель не мог сделать вид, что не заметил.

Когда Йель поравнялся с ним, Билл сказал:

– Ты живешь неподалеку, да? Я не очень ориентируюсь в этом районе.

– Чуть севернее.

– Что ж, это счастливое совпадение! У меня кое-что в машине, что я забыл принести на работу сегодня. Тебя это приведет в восторг.

И Йель пошел за Биллом к его «бьюику», к тому, в котором они, втроем с Романом, триумфально вернулись из Висконсина. Билл припарковался перед самыми «Щечками». Он совсем не выглядел смущенным, только говорил более бегло.

– Смотри! – сказал он, сунув Йелю большущую книгу.

Йель положил ее на капот.

«Pascin: Catalogue raisonné: Peintures, aquarelles, pastels, dessins»[97]. Второй том.

– Страница шестьдесят, – сказал Билл. – Скажи, что видишь.

– Ох.

Женщина на стуле, светлые волосы, разделенные пробором набок, с плеч спадает ночнушка, ложбинка на коленях. Поза была точно такой же, как у Норы на предполагаемом этюде Паскина. И то же лицо. Единственное отличие состояло в том, что здесь она была одета.

– Это потрясающе, – сказал Йель.

Он чуть не рассмеялся. От того, что его удача улыбалась ему только на работе.

– Я могу спросить ее об этом, – сказал Йель. – Я могу взять это к ней.

– Что я от тебя хочу – до того, как ты соберешь все ее истории, и я знаю, она тоже хочет этого – это выяснить, может ли она вспомнить, какие картины могли быть написаны по тем эскизам. Потому что эта, к примеру – эта, Йель, в музее д’Орсе! Может, они проявят интерес к нашему эскизу, понимаешь? Выставят рядом с подлинником. Не в смысле продать, – сказал он, увидев, как Йель изменился в лице, – а по заему или обмену. Я могу передать с тобой каталоги в Висконсин. Конечно, нет каталога Эбютерн или Сергея как-там-его. Как и Ранко Новака, ха! Но мы нагрузим твой багажник книгами.

– И ты уверен, что не хочешь поехать?

– У меня столько дел с полароидами.

Выставка полароидов должна была открыться не раньше августа, но Билл имел дело с заемными работами Энсела Адамса и Уокера Эванса, и каждый раз, как он говорил о выставке, он заламывал руки в отчаянии.

– Я хочу, чтобы ты вернулся туда как можно скорее. Вместе с Романом. Он превосходный экземпляр, да?

Йель не представлял, что на это можно сказать.

– Он, похоже, быстро учится, – сказал Йель.

Садясь в машину, Билл ему подмигнул.

Йель устроился на барном табурете в самом темном углу «Щечек» и, оторвав ноги от липкого пола, заказал «Манхэттен». Здесь можно было надежно провести время, это место не закроется до четырех, и он то и дело замечал смутно знакомые лица: регистратора из стоматологии на Бродвее, известной среди геев, бывшего парня Катсу Татами, высокого канадца, по которому одно время сох Нико. По щеке у него расползалась лиловая сыпь. К Йелю подошли поздороваться один из прежних сотрудников Чарли и знакомый Джулиана по театру, который играл Фортинбраса в «Гамлете». Для понедельника было на удивление многолюдно; казалось, всех их созывал какой-то ультразвуковой сигнал. Смазливого бармена не было, но тот, что сегодня работал, щедро наливал. Сумрачный красавец в рваной футболке, он кинул Йелю на колени спичечный коробок, на котором был написан телефонный номер. Йель вдруг понял, что он теперь, по сути, без пары, что он мог бы пойти к кому-нибудь домой, и у него была бы теплая постель и душ, он мог бы отвлечься. Проблема в том, что он, похоже, забыл, как флиртовать. Он слишком долго этого не делал. А кроме того, у него из головы не шли микробы и биологические жидкости. Весь бар казался ему гигантской чашкой Петри[98].

Несмотря на количество людей, все казалиськакими-то подавленными, тупо кивая под звуки «Бронски бит», стоя отдельными группками. И всякий раз, как открывалась дверь, в помещение врывался морозный порыв воздуха. Пижонство в духе лавируй-без-рубашки сделало всем ручкой из Лос-Анджелеса.

Чья-то рука сжала Йелю загривок, и он увидел Ричарда, огни бара растекались по его серебристым волосам. Он приблизился к Йелю и громко проговорил ему в ухо:

– Это редкое зрелище! Йеля занесло на глубокий юг, он якшается с типами вроде меня!

– Просто нужно было куда-то податься.

Ричард кивнул с пониманием.

– Именно поэтому музеи должны быть открыты ночь напролет. Ты мог бы бродить по музею Естественной истории. Никто не посмел бы наехать на тебя перед саркофагами.

– Нам надо переместить все музеи в Бойстаун.

Ричард рассмеялся.

– Если бы мы переместили музеи в Бойстаун, они бы просто превратились в бары. Вот почему я сам сюда не переезжаю.

– Чтобы не превратиться в бар?

– Нет, в буйного алкоголика.

Йель рассказал Ричарду, что наткнулся на Билла Линдси на улице.

– Начни за ним наблюдать, и, держу пари, ты увидишь, что он притаился в каждом углу, где ты бываешь, – сказал Ричард, оглядывая помещение. – Я хочу поснимать здесь видео. Это место такое прямо внутренне распущенное.

– Ты шутишь? – сказал Йель. – Тебя же выставят пожизненно.

– Мистер Формальность.

– Это моя работа. Высасывать из искусства душу.

– Тебе нужно либо больше бухла, либо меньше. Давай добавим?

Дверь снова открылась, впустив порыв ледяного воздуха. Ввалилась новая компания, шумная, уже хмельная. В самой гуще был Джулиан. Ну еще бы.

Йель надеялся, что Джулиан его не увидит, что он пройдет мимо, но Ричард уже махал ему – Ричард всегда неровно дышал к Джулиану, всегда просил его позировать – и Джулиан направился прямиком к ним. Он обнял Ричарда за шею обеими руками и повис на нем огромным пьяным колье. Он был в шапке и свитере, но без пальто. Он промямлил что-то вроде: «Ричард, я могу жить в твоем доме». Но, возможно, Йель просто ослышался. Джулиан говорил, как старик, который забыл вставную челюсть.

– Джулиан, – сказал Ричард, – под чем ты?

Джулиан рухнул между Ричардом и Йелем, ухватившись за барную стойку.

– Это детская хрень. Мы были в «Парадизе»! Идемте назад в «Парадиз»! Я не хотел уходить. О, Йель, – он протянул руку и коснулся его подбородка. – Йель, я должен был тебе что-то сказать.

– Нет, не должен.

Йель хотел ненавидеть его, но не мог. Он был таким жалким. Как можно ненавидеть кого-то столь жалкого?

Джулиан поднял руку и снял шапку, и Йель поперхнулся от удивления и не сразу пришел в себя. Джулиан был обрит налысо, причем кустарно, вместо прекрасной черной шевелюры – его единорожьего локона – была неровная щетина со струпьями.

Ричард пробежал пальцами по черепу Джулиана, с выражением ужаса на лице.

– Зачем ты это сделал? – сказал Йель.

Джулиан издал вялое мычание, больной животный звук.

– Ух ты, – сказал Ричард. – Эй. Нам надо доставить тебя домой.

– Я потерял ключ.

– Йель, ты можешь взять его к себе?

Йель шумно выдохнул и хотел было повторить, что мама Чарли ужасно храпит, но вдруг сказал:

– Мы с Чарли разошлись.

Потому что ему и так пришлось бы это сказать, раньше или позже. Чарли не мог принуждать его вечно появляться с ним на каждом мероприятии, пудря всем мозги.

Джулиан, к ужасу Йеля, заплакал. Он упал лицом на грудь Йелю, но не стал заливать его слезами, а просто стонал, сотрясаясь всем телом.

– Я не знал, Йель, – сказал Ричард. – Мне жаль. Он может… Джулиан, не плачь. Джулиан, ты можешь пойти ко мне, окей?

И Джулиан кивнул, не отнимая лица от Йеля.

– Йель, а где ты будешь ночевать? Ты в порядке?

– Без понятия. То есть я в порядке. Я вроде как собирался сидеть тут до четырех.

– Ох, Йель. Идем тогда с нами. Это поэтому ты меня спрашивал на днях? Я болван.

– Вовсе нет, – сказал Йель. – И я не должен был. Я не могу.

Только не с Джулианом. Он не мог бы проснуться на трезвую голову и завтракать бок о бок с Джулианом. Он не смог бы заботиться о Джулиане, блюющем ночью.

– У моего друга есть маленький отель на Белмонт-стрит, – сказал Ричард. – Это прекрасный старый дом. Мы тебя туда отведем, окей?

Ричард обнял владельца отеля, пожилого парня в галстуке-боло и очках-авиаторах, дал ему пятьдесят долларов и попросил хорошенько заботиться о Йеле. Когда владелец объяснил Йелю мудреную схему с ключами (один для входной двери, один для верхнего этажа, один для номера), Ричард с Джулианом отбыли.

Утром его ждал кофе и пончики с пудрой. Внизу жила собачка – белый пушистый комок по кличке Мисс Марпл – и телевизор показывал две программы. Следующим вечером Йель пришел со своей сумкой и коробкой, и оплатил номер до конца недели. Это истощит его банковский счет, но он был готов залезть в сбережения, если придется. На кой черт ему копить, если уж так?

В пятницу Йель зашел в прачечную и увидел там Тедди, который вынимал одежду из сушилки, разлепляя рубашки, слипшиеся от статики. Он сказал привет – прохладно, как показалось Йелю – и вернулся к своим тряпкам. Но когда Йель начал настраивать стиралку, Тедди подошел и встал рядом, с охапкой одежды. Тедди, конечно же, не мог просто держать одежду; он баюкал ее, точно младенца.

– Слушай, – сказал, – я должен сказать кое-что.

– Окей.

– После того, как ты ушел из церкви в воскресенье, мы с Эшером зашли туда и увидели Чарли в довольно жутком состоянии. Поэтому позволь, я скажу для начала, что знаю о том, что происходит, я знаю, что он болен.

– Ну хорошо.

Тедди больше ничего не говорил, так что Йель огляделся и, убедившись, что рядом никого, прошептал:

– Вообще-то, он не болен, у него просто вирус. Ты не знаешь, откуда у него вирус?

– Нет, и знать не хочу. Здесь начинаются суждения и обвинения, и я не хочу в этом участвовать. То есть мы что – будем строить инфекционное древо? Блок-схему? Перестань. Каждый заразился от кого-то. И все мы – от Рейгана, так? Мы будем кого-то винить? Давай будем продуктивны и винить невежество и безразличие Рональда-мать-его-Рейгана. Давай винить Джесси Хелмса[99]. А как насчет Папы? А знаю я вот что. Я знаю: твой любовник, с которым вы прожили – сколько, пять лет? – напуган до усрачки, а ты решаешь, что самым приемлемым будет выйти из игры и оставить его одного с ошалевшей от страха мамой, а потом орешь на него на похоронах вашего, блядь, друга.

– Погоди, – сказал Йель. – Погоди. Он выпихнул меня.

Хотя фактически это было не так, или так? Как все вообще произошло?

– Ну да, он будет вести себя неразумно какое-то время. Ладно тебе.

Йелю хотелось спросить, Эшер теперь тоже имеет зуб на него, а может, уже каждый гей в Чикаго знает эту историю со слов Чарли, может, имя Йеля полощется по всему городу вкупе с Хелмсом и Папой?

– Тедди, он не хочет, чтобы я с ним оставался. И это он должен приползти ко мне.

– Больные не приползают.

– Это философский тезис?

Йель понизил голос; на них таращилась женщина за стойкой.

– Конечно.

– Так ты ухаживаешь за больными? Прочесываешь улицы и раздаешь морфий? Заведуешь обменом чистых игл?

– По сути да, – о боже, Йель влез в это. – По сути, Джулиан только что ко мне переехал. Я ухаживаю за Джулианом.

Тедди и Джулиан не были парой, настоящей парой, вот уже год или два, но между ними всегда что-то витало, некий намек на продолжение.

– Когда?

– Два дня назад. Ричард позвонил мне в среду утром. Он сказал, вы встретили его, когда фланировали вместе.

– Господи. Я не фланировал, мне негде было жить.

– В любом случае, теперь он у меня, и в числе прочего я осознал, как сильно я люблю его, и всегда любил. Когда ты вот-вот потеряешь кого-то, ты видишь вещи в новом свете.

– Так вы снова вместе?

– Ну, не физически. Пока нет, но это может случиться. Суть в том, что ты должен заботиться о тех, кого любишь.

Йель был готов сболтнуть, что это Джулиан заразил Чарли, но что это даст? Пойдут разговоры, многим людям это навредит. И если Тедди так счастлив заботиться о Джулиане, зачем вставлять ему палки в колеса?

– Наверно, я не такой хороший, как ты, Тедди, – сказал он. – Я желаю тебе всего наилучшего.

2015

Фиона начала открывать дверь в квартиру Ричарда, как ее распахнул Серж. Он схватил Фиону за руку и втащил внутрь.

– Я ищу тебя час! – сказал он. – Твой телефон… а… спит.

Фиона вынула его из сумочки. Как она дала ему сдохнуть?

– Он здесь! – сказал Серж.

– Кто здесь?

– Твой детектив. Он очень… м-м, возбужден? Да?

За ним появился Ричард.

– Серж прочесывал улицы в поисках тебя! – сказал он. – Твой приятель нашел нас. То есть это приличный детектив, если он разыскал нас здесь.

Фиона переводила взгляд между ними. «Возбужден» в понимании Сержа могло означать обеспокоен. А также встревожен или в панике. Или счастлив.

– Он в туалете! – сказал Серж. – Одну секунду!

И он исчез в коридоре.

– Что? – сказала она Ричарду. – Скажи мне!

– Ну я же тогда все испорчу, милая. Потерпи.

И вот вышел Арно, заправляя рубашку в джинсы.

– Ах, окей, привет! – сказал он. – Да! Ваш телефон был мертв весь день! Но у меня двойная хорошая новость. Она готова встретиться с вами.

– Она – что? Кто, Клэр?

– Ха. Я хорош, да? Быстрый. Она здесь, в городе. Ну, она живет в Сен-Дени, не самая приятная окраина. Но она работает в табак-баре в восемнадцатом.

Фиона непроизвольно прислонилась к стене.

Она спросила первое, что пришло ей в голову:

– Как вы это сделали?

– Я разрубил Гордиев узел! Я спросил жену. Я ходил туда-сюда по улице сегодня рано утром и, когда она выходит, я говорю: «Вы – Клэр Бланшар?» Когда она говорит нет, я говорю, что у Клэр невыплаченный штраф за парковку, она знает ее место работы? И она посылает меня туда.

– О боже, – сказала Фиона. – Вы были там? Вы ее видели?

Она едва сознавала, что Серж и Ричард смотрят на нее, широко улыбаясь. Должно быть, Курт не рассказал жене об их визите, иначе она была бы начеку.

– Да, – сказал Арно. – Пару часов назад. Она в порядке. Немного худая, но в порядке. Она не выглядела, а… не как если она в секте. Немножко помады, вы понимаете. Не так плохо.

– А девочка?

– Нет. То есть я не видел девочку. Но да, это ее дочь. Я проверил. Это ее дочь с Куртом Пирсом. Девочка у нее.

– У нее!

– Николетт. Я ее не видел, но она мне сказала.

У Фионы свело лицо.

– Как ее зовут?

– Николетт, – произнес он по слогам. – Это обычное французское имя. У вас в Штатах оно есть?

– У нас…

Она не могла говорить. Она не могла смотреть на Ричарда. Наконец она пробормотала:

– Что мне теперь делать?

– Ну. Вы платите мне. Ха. А я даю вам адрес. После этого дело ваше.

Но Клэр не хотела, чтобы она появлялась до завтра.

– Она хочет, ну, понимаете, немного времени, – сказал Арно. – Подготовиться. Она была слегка шокирована.

– Вы не думаете, что она скроется? – сказала Фиона. – Что, если она убежит?

– Что ж. Понятия не имею. Но у меня такого впечатления не сложилось.

Ей хотелось тут же направиться по этому адресу, едва Арно вручил ей бумажку, но зачем? Это могло только навредить.

Арно спешил уйти; он вел и другие дела, но потратил весь день, выслеживая Клэр. Серж взял у Фионы разряженный телефон, поставил на зарядку и сказал, что принесет ей в комнату еды. Ее трясло и, должно быть, остальные это заметили.

Было слишком рано звонить Дэмиану в Портленд, но не слишком рано для звонка Сесилии. Сесилии теперь, наверное, за семьдесят, но в сознании Фионы она всегда выглядела как в середине восьмидесятых. Пиджак с подплечниками и волосы, уложенные гелем, лицо ясное и гладкое. После того как Курт с Клэр вступили в «Совместную осанну», Фиона виделась с ней только раз. Сесилия тогда паковала вещи в своем доме в Эванстоне, переезжая на Верхний полуостров, и они сидели за столом на пустой кухне. Сесилия волновалась за Клэр и Фиону, но на Курте, по ее словам, она давно поставила крест.

«Я могла бы сказать тебе, – произнесла она тогда. – Я бы сказала тебе. Если бы знала, что ты познакомила их. Он весь как есть в отца. Ну, нет, он умнее отца. Но от этого мало толка. Он либо слишком много рефлексирует, либо ведет себя импульсивно. Это замкнутый круг: зацикленность на чем-то и навязчивые состояния. Я пыталась. Фиона, я пыталась. Он взрослый, и я совершала ошибки, но уже не могу их исправить».

Тогда Фиона узнала, что Курт украл у матери больше двадцати тысяч долларов, что он врал во время реабилитации, врал психотерапевтам, которых она оплачивала.

Теперь Фиона набрала номер Сесилии и слушала гудки, а когда включился автоответчик, она позвонила снова. Серж появился в ее комнате с подносом: хлеб, виноград, несколько ломтиков мягкого сыра. Высокий тонкий бокал воды.

Наконец Сесилия ответила, сухим, уставшим голосом.

– Ну, я с новостями, – сказала Фиона.

– А мне они понравятся?

– Да.

Серж поставил поднос и присел в изножье кровати, вслушиваясь. Фиона не возражала – это давало ей возможность смотреть кому-то в глаза во время разговора.

– Курт в порядке, – сказала Фиона. – Я с ним даже говорила. Кажется, он ничего не употребляет. И он был трезвым. И здоровым, и все такое.

Она сообщила, что он живет с кем-то, не с Клэр, но не стала говорить, что он женат. Как и то, что он был арестован. А затем она сказала:

– Мы нашли Клэр. Я увижусь с ней завтра. Возможно, я тороплю события, но тебе надо подумать о вылете.

Сесилия вздохнула долгим, усталым вздохом. Фиона представила ее в банном халате.

– Я понимаю, зачем тебе там быть, – сказала она. – Я люблю Курта, но он взрослый человек, и я уже не считаю себя его матерью, не в той степени, как раньше. Этому было свое время, и оно прошло.

– Да, – сказала Фиона. – Но мне нужна твоя помощь, – она впилась ногтями в колено. – И у нас есть внучка.

1986

Йель испытал облегчение, когда наконец выехал в Висконсин в понедельник, погрузив в багажник все свои вещи. На пассажирском месте сидел Роман, дороги блестели, на фоне неба вырисовывались черные деревья. На «ниссане», взятом напрокат, пахнущем искусственной сосной, они направлялись в Париж 1920-х. Йель представлял, что за каждый час пути они отматывают пятнадцать лет в прошлое. Они достигли Стерджен-Бэя, когда сгорел «Гинденбург»[100]. Подъехав к дому Норы, Йель ощутил себя на пороге парижского кафе, освещенного газовыми лампами.

Когда-то он обвел дату 26 января в своем карманном календарике – он не помнил, чтобы делал это, значит, скорее всего, был пьян – и за последние недели несколько раз пересчитывал сроки. А сегодня было двадцать седьмое. Двенадцать полных недель и один день после поминок Нико. Если в тот вечер Чарли действительно заразился, тогда Йель мог подхватить вирус вскоре после этого. Он мог подождать до конца марта, три полных месяца после последнего секса с Чарли, или мог взвести курок сейчас. Потому что, даже если он заразился при последнем контакте, любые антитела, по словам двух разных операторов горячей линии «Говарда Брауна» в два разных вечера, могли проявиться уже сейчас с вероятностью 80 процентов. И некоторые врачи полагали, что сразу после заражения скорость распространения наивысшая – Йель это знал благодаря нескольким полезным статьям в газете, которую печатал один засранец, вполне возможно, виновный в его скорой смерти.

Йель попытался разговорить Романа и спросил его о детстве.

– Это не то, что ты себе рисуешь, когда слышишь о Калифорнии, – сказал Роман. – Партия Доннера[101] застряла в Траки[102].

– Они застряли в Калифорнии?

Йелю это показалось абсурдным.

– Каннибализм и лыжный спорт. Вот что нам досталось.

Йель спросил, считает ли он все еще себя мормоном, и Роман скорчил рожу и ответил не сразу.

– Они всячески стараются помешать тебе уйти. Это как пытаться отписаться от рассылки «Коламбия-хаус»[103].

– Ха! Они шлют тебе простыни листовок?

– Ага, – сказал Роман. – Ты получаешь одиннадцать лет вины всего за доллар.

Йель спросил, почему он почувствовал побуждение оставить церковь, но Роман только пожал плечами.

– Кое с чем у меня были нелады, – сказал он.

И Йель решил не настаивать с расспросами. Он помнил то чувство, когда кажется, что другой знает о тебе что-то особое – такое, в чем сам ты еще не можешь себе признаться, и ему не хотелось, чтобы Роман испытывал нечто подобное. Ему вспомнилась одна пожилая кассирша в супермаркете, которая смотрела на него-подростка с самым скорбным видом. Он стал задумываться о своих покупках – жвачка выдает в нем гея? – и довольно скоро он стал находить поводы ездить в другой магазин, за шесть миль к югу. А еще был мистер Ирвинг, его школьный психолог, который заботливо, наморщив лоб, спрашивал Йеля, планировал ли он поступать в колледж с «космополитичным духом». Отношение тех двоих он воспринимал больнее, чем насмешки сверстников, которые просто называли его педиком и засовывали женские тампоны в его школьный шкафчик. Потому что так поступали и с другими ребятами. У любого могли взять трусы и бросить в бассейн, любой мог заниматься, день за днем, по учебнику, на который кто-то помочился. Но только на реальных педрил смотрели с жалостью взрослые. И хотя Романа с трудом можно было считать подростком – он был всего на несколько лет моложе Йеля – Йель оставил эту тему.

– Наша главная задача, – сказал он, когда они остановились заправиться в Фиш-крик, – помимо установления связей с готовыми картинами, это датировка. Надо помочь ей вспомнить хотя бы годы для работ без дат. Я понимаю, ей хочется рассказывать нам истории, но Билл будет беситься, если мы вернемся без хронологии.

Почти все работы были подписаны, но датированы немногие. Что особенно удручало в отношении Модильяни.

– Мне нужно вернуться к пятнице, – сказал Роман.

Но был только понедельник, и хотя Йелю хотелось остаться в Висконсине навсегда, подальше от Чикаго, подальше от Чарли, он сказал:

– Я думаю, это займет всего два дня. Большие планы на выходные?

– Она и правда умирает?

Роман тер скребком ветровое стекло, а Йель заливал бензин. Роман был в черном пальто и черных джинсах – Йель всегда видел его в только в черном – и вне городского окружения это придавало ему неуместный, депрессивный вид.

– Застойная сердечная недостаточность, я так понимаю, может атаковать совершенно неожиданно. Нужно иметь в виду, что каждая встреча с ней может оказаться последней. Так что сперва рисуем общую картину. Потом – цветистые детали.

Вернувшись в машину, Роман сказал:

– Я хочу знать, как вы смогли так быстро завоевать ее доверие?

Йель хотел сделать вид, что причина ему неизвестна, но вместо этого сказал:

– Думаю, я напоминаю ей внучатого племянника. Мы были близкими друзьями. Он умер в октябре.

– О.

– У него был СПИД.

Роман отвел взгляд в свое окошко.

– Сожалею о твоей потере.

Они поужинали в Эгг-харборе и вселились в тот же отель, что и прежде. Нора сказала им, что «лучшее время» у нее по утрам, поэтому – без Билла Линдси с его бесконечными возлияниями – они рано разошлись по номерам. Йель слышал через стену в ванной, как Роман чистит зубы, сплевывает воду. Раковины, наверняка, располагались вплотную друг к другу. Йель мог бы пожелать Роману спокойной ночи прямо через стену, но к чему такая фамильярность?

Нора ожидала их, сидя перед слабо горевшим камином. В руке у нее был баллончик с распылителем, кресла-каталки поблизости не наблюдалось.

– Давайте сделаем вам кофе, – сказала она, и Дэбра затопала на кухню с видом нерадивой официантки.

– Роман, – сказала Нора, ставя ударение на второй слог, словно он был испанцем, – будь молодцом, помоги бабушке, – и протянула ему баллончик. – Дэбра считает, это ни к чему. Это мятная вода, от мышей, – Йель с Романом оглядели комнату, но грызунов не заметили. – Это их отпугивает. Ты мог бы распылить вдоль половиц? И оконных рам.

– Я… конечно, – сказал Роман и положил блокнот и ручку на диван, рядом с Йелем.

Йелю хотелось подойти к делу постепенно, логическим путем; у него в уме было несколько вариантов завязки беседы, но ни один из них не включал опрыскивание грызунов мятой. Он стал рыться в своей папке, ища список работ, но Нора заговорила первой.

– Я довольно-таки переживаю, – сказала она и выразительно посмотрела на Йеля, словно он должен был знать, в чем дело. – Те бумаги, что мы подписали. Нужно было попросить Стэнли объяснить их мне получше.

– О! Там что-то…

– Все, что мы говорили о том, чтобы все работы выставлялись на равных, этого там не было.

Роман стоял у камина и крутил распылитель, пытаясь найти нужный угол. А с кухни слышалось, как булькает кофе и гремит посудой Дэбра.

– Верно, – сказал Йель. – Верно. Это нормально. В редких случаях делают индивидуальный договор дарения, с конкретными условиями, но с ними много возни. Я могу вас заверить, что не забыл ваши пожелания.

– Слушайте, – сказала она, – я не дурочка. Я понимаю, что работы Ранко – это не то, что вы бы выставили при других обстоятельствах. Но они не плохи.

– Мне так нравятся две картины! – сказал Роман, распыляя мятную воду вдоль полки с пластинками. – Перспектива слегка смещена, да? Как бы такой пробный и при этом стихийный ход. Но в хорошем смысле, словно он был на пороге некой находки.

Роман до этого не говорил ничего подобного, и Йель так и не понял, сочинял ли он на ходу или просто раньше помалкивал об этом в галерее, зная настрой Билла.

– Мне нравится ваш стажер, – сказала Нора. – А вот босс ваш у меня восторга не вызывает.

– Я на вашей стороне во всех отношениях, – сказал Йель и хотел добавить что-то еще, но Нора снова заговорила.

– Я собираюсь рассказать вам о Ранко. Я понимаю, у вас своя повестка, но про Сутина вы сможете узнать в библиотеке. Историки искусства расскажут вам побольше моего о большинстве этих картин. Однако вы вряд ли найдете что-то о Ранко, и я должна восполнить это, пока еще могу, – а потом добавила, как бы вдогонку: – И про Сергея Муханкина тоже.

– Мы можем пройтись по работам хронологически, – сказал Йель, – и когда дойдем до Ранко, вы сможете сообщить нам нужные сведения. У меня в машине несколько каталогов, которые…

– Нет, – она замотала головой, как строптивая девочка, которая вдруг оказалась главной. – Сперва я вам расскажу самое важное, потом что-то еще и так дальше. И первым делом – о довоенном времени, когда Ранко не дали получить При-де-Ром.

– Не дали?

– Мебель двигать не надо, – сказала она Роману, – но, если распылите под диваном, должно подействовать.

Йель поднял ноги, пока Роман распылял под диваном.

– Он был сербом, – сказала она. – Но родился в Париже, вырос там.

Роман должен был делать заметки, но ввиду его занятости Йель схватил блокнот. В комнате пахло перечной мятой, приятно и стерильно.

– Мы учились в разных школах, – сказала она. – Да, мой отец был французом, и когда я захотела изучать искусство, он отнесся к этому серьезно и решил, что учеба в Филадельфии толку не даст, – говорила она быстро, но делала паузы между предложениями, как пловчиха, вдыхающая воздух между бросками. – Главной школой в Париже была, как вам, несомненно, известно, Эколь-де-Боз-Ар[104], но туда не принимали женщин, а хоть бы и принимали, там был такой нафталин. Я написала в две школы, и одна из них была Академи Коларосси. И, – она хохотнула, – я вам скажу, что меня больше всего впечатлило: они были готовы допустить меня к рисованию обнаженной мужской натуры. Был такой предлог в большей части школ, вы знаете, чтобы не пускать женщин. Мы не можем принимать женщин, ведь у нас тут голые мужчины! Так что все было улажено, и я поступила в Коларосси, – она продиктовала для Йеля название по буквам, хотя оно ему уже встречалось, но записывал он за Норой с отставанием, – и отец отвез меня в Париж. Шел 1912-й, и мне было семнадцать лет.

Роман согнулся, распыляя мяту вдоль порога в столовую, и его черная футболка задралась на спине.

– Я должна была жить у тетки отца, тант Алис[105]. Она была в маразме и не вставала с кровати. Считалось, что меня будет держать в узде ее сиделка, но бедная женщина не представляла, как. Она делала мне утром бутерброд, и дальше этого ее опека надо мной не простиралась. Той осенью в Коларосси давали анатомию, вход был свободный. Ну, знаете, внутреннее устройство колена и так далее. В Боз-Ар это все тоже изучали, но тут особый случай, специально приглашенный преподаватель, и некоторые их студенты пришли.

К Йелю подоспел Роман, точно бегун, принимающий эстафету, и Йель вернулся к своему хронологическому списку, надеясь заполнить какие-то пробелы в датах, но все, что он мог пока записать, это: 1912 – прибытие в Париж.

– И рядом со мной оказался мужчина с темными вьющимися волосами – почти как у тебя, Йель, только лицо подлиннее – и вот он так сидел, а на голове у него была корона из канцелярских скрепок. Он их сцепил по кругу и надел на голову. И так сидел, будто это самое обычное дело, и солнце блистало на нем. Я захотела писать его – это была моя первая мысль, а в следующий миг я уже втюрилась. Я раньше этого не понимала, как художники вздыхают по своим музам. Я думала, это просто такой тип мужчин, у которых из штанов торчит. Я ощущала острую необходимость рисовать его и обладать им – природа этих импульсов была одна. Не знаю, понятно ли я выражаюсь, но так и было.

Йелю захотелось что-то сказать, но он не знал, как начать. Он вспомнил прогулку по лагуне Линкольн-парка, куда отправился с Нико и Ричардом, и они снимали виды камерой Ричарда. Йель поразился в тот день, как они оба взаимодействовали с миром – алчно и в то же время щедро – как они хватали красоту и отражали ее. Скамейки, и пожарные гидранты, и крышки колодцев, которые Нико и Ричард снимали, – все это становилось еще прекраснее оттого, что они заметили эту красоту. И, уходя, они оставляли все отснятое еще более красивым, чем оно было до них. К концу дня Йель обнаружил, что видит все в рамках – он видел, как свет ложится на забор, и упивался солнечной рябью в витрине музыкального магазина.

– Я вас понимаю, – сказал он, – правда.

Роман тем временем вспотел, лицо его блестело. Йель пытался понять, в чем тут дело: разговор о любви так подействовал на него или он просто заболевал. То, как он заерзал на диване, предполагало, скорее, первое. Что ж, Йелю меньше всего сейчас хотелось выслушивать любовную историю.

– На другой день Ранко устраивал пикник и пригласил меня в числе прочих. Вот и все – я пропала. Он пах как надо, как темная комната. Столько в сексе связано с запахами! Я действительно верю в это. И он в меня тоже влюбился.

Она замолчала, подняв палец, и, похоже, сосредоточилась на дыхании. Йелю не терпелось задать вопрос, просто чтобы заполнить тишину, но вошла Дэбра, с большими белыми кружками кофе для Йеля и Романа. Ни сахара, ни сливок: один кофе, и такой жидкий, что сквозь него просвечивало донышко. Роман неловко взял кружку и сразу поставил на кофейный столик. Дэбра оперлась о дверной косяк, скрестив руки – аллегория скучающего нетерпения.

– Это все еще о Ранко?

Йель кивнул.

– Мы дошли до скрепок, – сказал Роман.

– Это из-за него она отдала вам картины. Вы ведь понимаете?

– Я этого не отрицаю, – сказала Нора прежде, чем Йель нашелся, что ответить.

Роман спросил, что она имеет в виду, но Дэбра громко рассмеялась.

– Семьдесят лет – по любым меркам долгий срок для одержимости кем-то, – сказала она. – Вы не думаете? То есть я уверена, он был крутой парень, но он умер вечность назад, а она все равно ставит его выше семьи.

– Я не понимаю, – сказал Роман, – почему это значит, что она должна была отдать галерее…

– Дэбра, – сказал Йель.

И понял, что не знает, что сказать. Ему просто отчаянно хотелось убрать повисшее напряжение, сменить тему.

– А сахар у вас есть?

Дэбра стремглав вышла из комнаты, и Йель встал и пошел за ней, дав Роману знак продолжать записывать.

Дэбра открыла холодильник и уставилась в него; едва ли там находился сахар, но Йель на самом деле не хотел сахара. Он только надеялся, что Дэбра не ненавидит его так сильно, как раньше. Когда не станет Норы, она может быть им ценным союзником.

– Это, наверно, выматывает, – сказал он, – заботиться о ней, – Дэбра ничего на это не ответила. – И душевно, и финансово. А знаете, если хотите сделать оценку этих украшений, я буду рад свести вас с нужными людьми. Вы же не хотите просто пойти в какой-нибудь магазин здесь. Если вас интересует денежная стоимость… Я хочу сказать, вас может ждать сюрприз. Я знаю кое-кого в Чикаго, кто даже подъехал бы сюда. Из расположения ко мне.

Дэбра повернулась к нему. В руках у нее была, почему-то, горчица. В глазах ее стояли слезы, но они, наверно, выступили раньше.

– Это мило с вашей стороны, – сказала она сухо.

– Без проблем.

– Знаете, я никогда не злилась на вас лично. Было бы легче вас ненавидеть, будь вы засранец. Поэтому люди отдают вам ценности, да? Вы хороший. И это не притворство.

Йель раньше считал себя хорошим человеком, но Чарли так не думал. А теперь и Тедди. Он пожал плечами и сказал:

– Нет, не притворство.

И, к его величайшему изумлению, Дэбра ему улыбнулась.

Когда они вернулись в комнату, Нора рассказывала Роману, как она стала жить вдвоем с приятельницей, студенткой академии, которая недавно развелась.

– Мы жили в квартирке над обувной мастерской на Рю-де-ла-Гранд-Шомьер. Ох, господи, – обратилась она к Роману, – ты знаешь французский?

– Вообще-то, знаю. Я ведь… моя диссертация по Бальтюсу, и я…

– Ха! Этот извращенец! Ну хорошо, сможешь записать. Муж продолжал поддерживать ее, присылал деньги каждый месяц. Я подкупила бонну моей тетки несколькими франками, а бедная тетка была уже в таких далях, что не замечала моего отсутствия.

Йель сел рядом с Романом и заглянул в его записи, но там было немного. Дэбра втащила стул из столовой.

– Вот такие мои студенческие годы. Рисование, живопись, встречи с Ранко. Те эскизы с коровами из тех годов, мы тогда путешествовали по Нормандии. В марте 1913-го, надо думать.

Йель нацарапал дату рядом с указанием трех эскизов Ранко Новака. Это была наименее существенная информация из всей, за которой он сюда приехал. Если он вернется с датами одних коровьих эскизов, Билл решит, что его разыгрывают.

– Мы хотели пожениться, но нужно было подождать, потому что в апреле Ранко стал претендентом на При-де-Ром. Это была не просто премия, а конкурс для студентов, он длился весь год, и жюри вычеркивало одного за другим. Это как «Мисс Америка», когда после каждого раунда выбывают эти девочки в слезах. И – представьте себе – к участию допускались только неженатые. И только французы, и, конечно же, кто-то из студентов поднял шум, что Ранко не настоящий француз – из-за имени, полагаю, просто потому, что его не звали Рене – но его все равно пропустили. Однако это его расстроило. Он был таким ранимым. И странным! Он ведь не должен был учиться в Боз-Ар. Это была академия – официоз, и его хотели укротить. Тогда был век богемы, и последнее, чего ты хотел – это чтобы тебя хлопали по спине старые консерваторы. Он всегда сглаживал свою странность для них. В итоге это, к сожалению, подействовало. Он прилизывал свои работы, пока не получал их одобрения.

– Те две картины, – сказал Роман, – не кажутся прилизанными.

– Именно! Его преподаватели эти картины так и не увидели. Маленькую девочку он написал примерно в то же время, бегло так. Это была как бы я; он писал мой детский портрет по воображению. Боюсь, он совсем не угадал, но все равно в этой картине есть душа. А все, что он делал для них, получалось прилизанным, плоским и религиозным. А ведь он был атеист! Он все проходил и проходил по конкурсу, и под конец испытаний претендентов изолировали в студии в Шато-де-Компьень на семьдесят два дня. Семьдесят два! Можете представить? И давали тему для картины. Сперва у тебя было двенадцать часов для эскиза, а потом – десять недель для картины, и отходить от эскиза не разрешалось. Кто это решил, что художник не может передумать? Так что его закрыли на семьдесят два дня, а я сидела и чахла.

– А писать вам письма он мог? – спросил Роман.

– Нет! Это было худшее время в моей жизни. Я сейчас так говорю, но на самом деле я с каждым днем все больше влюблялась. Что может быть романтичнее, чем ждать любовника, запертого в замке? Я похудела на двадцать фунтов. Не помню, какую тему ему дали, но в итоге у него получилась эта застывшая пиета[106]. Смотрелось как дешевая пасхальная поделка, так я подумала. И он выиграл. Вообще-то, выиграли трое студентов, что вызвало скандал. В прошлом году премию не присуждали, а еще годом раньше кому-то пришлось отказаться от премии по какой-то дурацкой причине, так что оказалось три вакантных места на Вилле-Медичи в Риме, куда отправляли победителей конкурса. В любой другой год, если по-честному, Ранко бы не выиграл. Все на самом деле понимали, что это третье место, и сам он понимал. Так что, вы можете представить: любовь моей жизни удаляется от мира на пару месяцев и выигрывает от трех до пяти лет в Риме. И даже теперь мы не могли пожениться, потому что для жены там места не было. Он был окрылен, а я раздавлена.

– Вот ведь как, – вмешалась Дэбра. – Я понимаю – посвятить жизнь памяти кого-то великого, но он был сволочью.

Йель вынужден был молча согласиться. Может, Ранко не был плохим парнем – похоже, такой шанс как эта премия выпадает раз в жизни – но, если бы молодая Нора пришла к Йелю за советом, как ей быть, он бы сказал ей обойтись малой кровью и жить дальше.

– Дальше, – продолжила Нора, – тем летом случились две вещи. Одну вы уже знаете: тот ужасный тип застрелил эрцгерцога, и началась война, впрочем, меня это не сильно задело. Но тут внезапно умер мой отец. Так что в один миг поездка Ранко в Рим была отложена, а в следующий меня призвали домой.

Роман сочувственно промычал и подчеркнул слово «умер» в своих записях.

– Началась сплошная неразбериха, можете представить. Я не собиралась покидать Париж, я была готова остаться с Ранко. Я почти радовалась этой войне, по ужасно эгоистичной причине. Но в Париже становилось опасно, а смерть отца означала, что у меня больше не было денег на обучение. А потом, в августе, Ранко объявил мне, что его призвали. Я даже в уме не держала такой вероятности. Я проплакала два дня кряду и решила ехать домой. Времечко для отъезда было адово – все разом бросились заказывать билеты на пароходы. Я вернулась в Филадельфию, к маме, и стала давать уроки рисования каким-то кошмарным детям.

– Но вы вернулись, – сказал Роман. – Все остальные картины, они были позже, да?

– Да, – согласилась она.

И тут ее стал бить глубокий, мокрый кашель, так что она закачалась всем телом. Дэбра вскочила со стула и бросилась на кухню. Йель тоже встал, не зная, что делать. Он успел привыкнуть к кашлю от плазмоклеточной пневмонии (ПКП), сухому и отрывистому – столько раз он слышал его на улицах и в барах – наводившему его на мысли о средневековой чуме. Он вспомнил Джонатана Берда, старого соседа Нико, который говорил: «Хотел бы я со всем этим кашлем хоть что-то выкашлять». Но Нора кашляла так, словно вот-вот захлебнется. Дэбра вернулась с салфеткой и очередным стаканом воды.

Йель вышел в столовую, позвав за собой Романа. Меньшее, что они могли – это не смущать Нору.

Роман прошептал:

– Он погиб на войне, да? Ранко Новак.

Йель пожал плечами:

– Сдается мне, вряд ли это история со счастливым концом.

– История прекрасная, – сказал Роман. – Обреченная любовь.

– Разве? – хмыкнул Йель.

И его стал разбирать смех. Это было ужасно, ведь Нора продолжала кашлять, и Роман выглядел обиженным. Но мечтательное лицо Романа и его голос высекли в душе Йеля искру черного юмора. Как прекрасна обреченная любовь! Как величаво и атмосферно мы покидаем друг друга! Как чудесна война, убивающая нас, как поэтичны болезни! Ему хотелось позвонить Терренсу и сказать: «Вы были как Ромео и Джульетта! Ромео и Джульетта, умершие, выблевывая внутренности. Тристан и Изольда весом девяносто фунтов[107], оба лысые. Это прекрасно, Терренс. Это прекрасно!»

– Ты окей? – спросил Роман.

Кашель Норы стал наконец стихать.

– Может, нам уже пора? – сказал Роман.

И тут в дверях появилась Дэбра с тем же предложением.

– Мне не следовало столько позволять ей говорить, – сказала она. – Как насчет завтра?

Предложение было отличное: это обещало еще одну ночь здесь, вдали от Чикаго и всех, кого Йель знал. Если бы только он мог растянуть это на неделю, а потом на месяц. Здесь не было никаких плакатов, призывавших его пройти тестирование. Он мог бы остаться в доме Норы, услав Дэбру жить своей жизнью.

В машине Йель сказал:

– Если она умрет сегодня во сне, просто пристрели меня, окей?

– Теперь, раз ты это сказал, она не умрет.

Сиденья были ледяными, а руль морозил Йелю руки даже сквозь перчатки.

– Не уверен, что у меня такая власть над вселенной.

– Когда ты думаешь, что случится что-то конкретно плохое, – сказал Роман, – оно никогда не случается. Я не в том плане, что ты думаешь – похоже, что дождь собирается, и тогда дождь не пойдет, но, если ты типа думаешь, что твой самолет упадет, этого не случится.

Йель покачал головой.

– Я хочу жить в твоем мире. Злой рок прекрасен, и ты можешь управлять судьбой.

Хотя Роман, вероятно, отчаянно нуждался в подобных убеждениях. Зачем разочаровывать его? Йель не мог сказать ему ничего, чему со временем его не научит жизнь.

Они остановились пообедать в том же заведении, где ели прошлым вечером, и Йель снова заказал жареную рыбу в тесте и пару бокалов пива.

Когда они вернулись в отель, к ним подбежала миссис Вишня, всплеснув руками.

– О, какой ужас, скажите? Значит, так, у вас в комнатах ловится NBC и CBS, но ABC только с помехами. PBS, я думаю, вы тоже настроите, но с ними никогда не знаешь, покажут ли они новости. Я бы полагалась на CBS.

Йель открыл рот, собираясь спросить, о чем она вообще, и сказать, что они весь день не смотрели телевизор, но Роман уже спрашивал, на какой программе вещает CBS и кивал с пониманием, пока миссис Вишня повторяла, какой это ужас. Хотя по ней нельзя было сказать, чтобы она сильно переживала – не похоже, что наступил конец света.

– А теперь позвольте, я спрошу вас, – сказала она, – вы, ребята, пьете вино? Этим утром выехала молодая парочка, и они оставили целую бутылку на полу. Подождите, я ее принесу.

Они едва успели переглянуться с недоумением, как она вернулась с бутылкой местного клубничного, красного, как сироп от кашля, и Йель, приняв бутылку, почувствовал, что она липкая.

– Или можете взять с собой домой, – сказала миссис Вишня.

И Йель поблагодарил ее, заверив, что они в прошлый раз получили массу удовольствия от вина и найдут ему хорошее применение.

Йель направился в свой номер, но Роман поманил его кивком от своей двери.

– Не хочешь узнать, что там по CBS?

Йель хотел, к тому же, ему не улыбалось узнать это в одиночку, если вдруг Россия объявила войну. И он пошел в номер Романа с бутылкой.

– Посмотрим, что будет хуже, – сказал он, – новости или вино?

На комоде стояло ведерко со штопором, салфетками и пластиковыми стаканчиками. Йель налил им обоим – с такими стаканчиками было трудно понять, сколько они вмещают – и они чокнулись. Йель ожидал почувствовать во рту сироп, но под слоем сладости ощутил неприглаженную кислоту, так что вкус был одновременно слишком сладким и недостаточно сладким.

Он присел на край кровати Романа. Из чемодана под кроватью выплескивалась, как смола, черная одежда.

Роман встал включить телевизор – он стоял в паре футов от края кровати, на краю комода – и загородил экран. Йелю оставалось смотреть только на его спину и задницу.

– О, – сказал Роман. – О, надо же.

– Что?

– Этот… э… космический челнок. Взорвался.

– Черт. Подвинься.

Роман сел рядом, скрестив ноги. Он снял очки и снова надел.

Дэн Разер[108] объяснял, что что-то пошло не так на семьдесят второй секунде полета. Репортер на прямой трансляции с мыса Канаверал, стоя у конторки на открытом воздухе, пытался объяснить произошедшее и говорил о больших кусках корабля, упавших в океан. Показали, как челнок взлетал этим утром, и все было в порядке достаточно долго, чтобы Йель стал надеяться, что ничего такого не случилось. А затем вдруг челнок окутало облако дыма двумя спиральными шлейфами.

– Господи, – сказал Йель, – там была эта учительница.

– Что?

– Ну, знаешь, был такой конкурс, чтобы послать учителя в космос. Выбрали эту женщину. О боже.

– Ох, – сказал Роман. – Да я вообще не слежу за новостями.

Йель и сам вряд ли знал бы, если бы Курт Пирс не говорил об этом на днях – как теперь мы сможем все время летать в космос и обратно, и к двадцати годам Курт планировал жить на Луне.

Левое колено Романа касалось правого колена Йеля, по крайней мере, ткань его черных джинсов терлась о хаки Йеля. Йель не знал, случайность ли это и не заденет ли он чувства Романа, если отодвинется.

– Что ж, – сказал Йель, – это действительно была большая новость. Охуеть.

– А у нас есть другие челноки? – спросил Роман.

– В смысле?

– Ну, у них целый флот этих штук или только был один этот?

– У них… – вопрос казался простым, но Йель понял, что не уверен в ответе. – У них в эксплуатации обычно один. Этот был как раз действующим.

Йель неожиданно хорошенько приложился к вину. Был только ранний вечер, но казалось, что уже стемнело. Занавески у Романа были задернуты, как и жалюзи. Роман откинулся на кровати, со скрещенными ногами, продолжая касаться коленом Йеля, и поставил вино себе на живот, удерживая стаканчик пальцем за край.

Йель не поленился продумать цепочку мыслей в словах: он не собирается спать с Романом. Ни сейчас, ни когда-либо. Не сейчас, потому что он мог быть инфицирован. Никогда, потому что он считался наставником этого парня. Он не был уверен насчет правил, определявших отношения аспиранта и профессора в Северо-Западном, но полагал, что такие правила существовали, и считал, что должен следовать тем же нормам. А еще потому, что ему было неинтересно помогать сконфуженному девственнику раскрывать свою сексуальность. А также потому, что Роман, несмотря на его грядущую ученую степень, не блистал умом, а для Йеля это имело большое значение.

– Это гордыня, – сказал Роман. – Вот что это. Типа ты слушаешь о жизни Норы – это ведь было не так давно – и она пересекала океан на пароходе, понимаешь? А теперь мы думаем, что можем запросто гонять автобусы в космос и обратно.

Йелю хотелось спросить, могли бы астронавты отвести катастрофу, если бы боялись ее заранее, но это прозвучало бы слишком зло. Эта новость была ужасно печальной. Все вокруг было ужасно печальным.

– Знаешь, что еще хуже, чем когда случается что-то плохое? – сказал он. – Это когда что-то обещало сложиться хорошо, когда все ожидали, что будет классно, а на деле вышло плохо. Почему это настолько хуже?

Диктор говорил, что Рейган отменил ежегодный доклад конгрессу о положении в стране, намеченный на этот вечер, но непременно обратится к нации с речью о катастрофе. Йель вдруг отчаянно заскучал по Чарли. Ему захотелось, чтобы Чарли сейчас кричал на телек, что, если Рейган «обратится с речью», это не значит, что нет ничего важнее. Горстка погибших астронавтов – и Рейган стенает с народом. Умерли тринадцать тысяч геев – Рейган слишком занят.

Когда новости сменились рекламой, Йель воспользовался моментом, чтобы встать с кровати, убавил звук телевизора, снова наполнил стакан и сел на кровать подальше от Романа.

Затем стали показывать школьников, собравшихся посмотреть запуск. Показали, как наземная команда дает учительнице яблоко. Было трудно отвести взгляд, а смотреть – еще труднее. Вино ударило Йелю в голову сильнее, чем он ожидал. Ну да, пиво плюс вино. И полумрак комнаты, и эти ужасные дымовые хвосты.

– Когда я думаю о смерти, – сказал Роман, – я начинаю все подвергать сомнению.

Йелю не хотелось говорить о смерти.

– Иногда это хорошо – подвергать сомнению, – сказал он.

– Я все думаю о Ранко. Как это романтично. То есть он буквально был заточен в замке. А она снаружи все ждала его.

– Если честно, это было ужасно.

– А ты разве не завидуешь Норе? Кругом творились такие бедствия, но она была как бы не одна, понимаешь?

Йель старался аккуратно подбирать слова.

– Ну, ты можешь… можешь почувствовать это в Чикаго. Что ты не один.

– Может, в этом моя проблема. Я застрял в Эванстоне, глазея на картины.

– Я перебрался в Чикаго только в двадцать шесть, – сказал Йель.

Его вдруг осенило, что нужно свести Романа с Тедди. Тедди, во всяком случае, был здоров, и Роман должен стать для него занятным случаем. Хорошенький щенок для дрессуры.

– Слушай, тебе нужно выбраться, ну, знаешь, в Лэйквью. Ты найдешь там гораздо больше общего с людьми, чем в Эванстоне. Хорошие бары, прикольные люди. Чуть более отвязные.

– Потолок тут чудной, – сказал Роман.

И Йель не заметил, как прилег рядом с Романом, продолжая держать ноги на полу. В потолке не было ничего такого уж необычного. Просто штукатурка. Роман допил вино и сбросил стаканчик на пол.

– Со мной все не так, – сказал он.

– Это неправда.

Йель повернул к нему голову, надеясь, что Роман увидит искренность в его глазах.

Роман протянул руку и коснулся кончиками пальцев шеи Йеля, его зеленого свитера. Йель перестал дышать и только глядел на лицо Романа в голубых и желтых отсветах телевизора. Нужно сказать ему перестать. Нужно вставать. Но, может, это первый раз, когда Роман осмелился на что-то подобное. Может, если Йель его оттолкнет, первая попытка станет и последней. Йель все лежал без движения, а Роман пробежался пальцами по его руке и перешел на внешний шов брюк. Йель чувствовал себя пригвожденным к кровати сахаром, алкоголем и послеполуденной истомой. И, честно говоря, у него началась эрекция, натягивая ткань у левого бедра.

Роман выглядел испуганным и таким юным, и Йель снял его руку со своей ноги, но вместо того, чтобы отпустить, он переплел свои пальцы с длинными бледными пальцами Романа. Теперь они смотрели друг другу в лицо, и Йель осознал, что никто не прикасался к нему по-настоящему после того, как жизнь его пошла под откос. Тереза его обняла, когда он вернулся в тот день домой из Висконсина. Фиона его обняла на похоронах Терренса. Вот и все. А касания всегда были слабым местом Йеля, он ничего не мог с собой поделать. Друзья иногда шутили, что его недостаточно баюкали в детстве, но в случае Йеля это было до ужаса близко к правде, словно авитаминоз.

Роман прошептал:

– Я не знаю, чего хочу.

Он дрожал, во всяком случае, его рука. Его очки, сдвинутые подушкой, сидели криво.

Всего пятнадцать минут назад Йель выдвигал причины, почему этого не случится, но в чем они состояли? Что ж, он мог быть заразен. Это факт. Но что, теперь все вертится только вокруг этого?

Он хотел выключить телевизор. Это все, что он знал. Ради этого надо было подняться, что он и сделал: выпустил руку Романа, оттолкнулся от кровати, нажал потным пальцем кнопку питания.

Ноги разъезжались на ковре. Он вспомнил ту ночь в декабре, когда прошел по улице мимо дома Джулиана. Возможно (только возможно) это спасло ему жизнь.

И однако в этот момент ему захотелось поступить наперекор всему, что он делал раньше. Он посмотрел на дверь и подумал, что сейчас подойдет к ней, но вместо этого уселся боком на край кровати, подтянув одну ногу на матрас. Роман подсел к нему и прильнул спиной, прижавшись затылком к шее Йеля. Йель провел рукой вниз по рубашке Романа, нащупал ширинку, запустил руку внутрь. Только руку, только правую руку, извлек Романа из-за края трусов, и положил левую руку ему на грудь, удерживая на месте, чувствуя, как его сердце стучит о ребра. Он медленно поглаживал его, пока Роман не начал твердеть, и тогда Йель ускорил движения и усилил хватку.

Когда он последний раз дрочил кому-то? Чарли не был особым любителем, но он определенно последний, кому Йель это делал, хотя с тех пор мог пройти и год, и два. Впрочем, под таким углом – Роман тесно прижался к нему, плечом к плечу, бедром к бедру, тяжело дыша, чуть не задыхаясь – это почти как дрочить себе.

– Расслабься, – прошептал он, и Роман еще сильнее налег на него.

Вставший член Йеля вжимался в поясницу Романа, но это было не главное. Главным было то, что Роман, похоже, нуждался в этом – как сильно, Йель не мог сказать, но догадывался – и Йель в этом тоже нуждался.

Роман обхватил руку Йеля, сжимавшую его, и с низким стоном выплеснулся на комод, на неглубокие ящики с медными ручками, под самым телевизором.

И не успели они перевести дыхание, как Роман вскочил, схватил с пола черную футболку и принялся вытирать ящики комода, словно кто-то мог войти и увидеть это.

– Сядь, – сказал Йель.

Он взял у Романа футболку и вытер все сам. Когда он управился – скатал футболку в комок и засунул в угол чемодана – Роман лежал на кровати лицом вниз, раскинув руки, точно на кресте.

– Хочешь, чтобы я остался или ушел? – спросил Йель.

Он не представлял, что бы выбрал сам, но Роман сказал, не поднимая головы:

– Думаю, я хочу побыть один.

Йель ушел в свою комнату, включил душ и вяло подумал, подрочить или нет, но пока вода согрелась, у него пропало желание. Он ощупал в паху лимфатические узлы, решил, что он слишком пьян для душа, лег на кровать и подумал включить телек и найти программу, на которой не будет гигантской физиономии Рейгана. Он заснул без ужина.

Йель сидел за круглым столиком в утренней столовой – с похмелья, в висках ломота, во рту вата – когда миссис Вишня встретила в дверях Романа и провела к столику Йеля. Роман смотрел в пол и, раскрыв номер «Адвоката округа Дор», уставился в него, с красными ушами.

Йель все утро спрашивал себя, какого черта на него нашло, о чем он думал, но в итоге решил, что должен держаться естественно и дать понять Роману, что все в порядке, что нормальным геям ни к чему заниматься с утра самоедством.

– Сегодня мы должны выяснить детали, – сказал он. – Как бы нас всех ни увлекала история Ранко.

Может, ему следовало что-то добавить, сказать доброе слово. Чтобы Роман не подумал, что он тоже избегает этой темы. Но до него стало доходить, как медленно теперь для них потянется время, какая натянутость их ждет на обратном пути и на следующей неделе. Он был так поглощен вопросами об инфекции и так доволен своими ответами на них, что забыл прошлым вечером более обыденные вопросы: угрызения, привязанность, ожидания, неловкость.

Миссис Вишня принесла им тосты.

– Правда ведь, президент вчера произнес прекрасную речь? – сказала она. – Это была просто поэзия.

– Не сомневаюсь, – сказал Йель.

– Вы не смотрели?

– Я смотрел, – сказал Роман. – Вы правы. Поэзия.

Всю дорогу к дому Норы Роман глядел в боковое окошко. Йель подумывал извиниться перед ним. Но это могло вызвать впечатление, что он воспользовался положением старшего. И что еще хуже: это, возможно, укрепило бы представления Романа о сексе как о чем-то, чего нужно стыдиться, за что нужно извиняться. Это могло отбросить его в развитии лет на пять.

Сыграла ли роль неопытность и зажатость Романа в том, что Йель не смог устоять? Или он потянулся бы к любому в такой ситуации? Он так не думал. Он бы не потянулся к тому, кто мог причинить ему боль.

Забавно, что Чарли считал Романа не представляющим опасности как раз в силу его невинности. Может, Чарли совсем его не знал.

– Сегодня вам нельзя с ней слишком много говорить, – сказала Дэбра.

Йель ее заверил, что они просто соберут недостающие сведения. Дэбра уселась с вязаньем на лестнице, но могла видеть комнату через дверь. Йель подумал, что переел на завтрак. Или, может, недоел, чтобы нейтрализовать остатки земляничного вина, бурлившие у него в животе.

Нора выглядела усталой. Ее кожа, и раньше бледная, отсвечивала голубым, а глаза порозовели. Когда Йель сказал ей, что им, прежде всего, нужны датировки остальных работ, она не стала упрямиться.

– Они все до двадцать пятого, я думаю, – сказала она. – Под конец я уже мало позировала. К двадцать пятому я была помолвлена с Дэвидом.

Роман сел на диван с Йелем, но как можно дальше. У него была стопка ксерокопий, которые всю прошлую неделю он упорядочивал, подписывал, датировал и индексировал. Нора предложила им распределить письма по именам корреспондентов: «Тогда я смогу составить их в одну картинку».

Так что, пока Роман листал бумаги в поисках писем Модильяни, Йель взял блокнот и ручку и спросил Нору, помнит ли она точно, когда вернулась в Париж.

– Пожалуй, что где-то весной девятнадцатого. Мне было двадцать четыре, и я себя чувствовала ужасно взрослой. В Филадельфии я считалась старой девой.

– Что случилось с Ранко? – сказал Роман, и Йелю захотелось задушить его.

Ему и самому хотелось это узнать, но сперва он должен был выяснить общие сведения. Йель не сразу вспомнил, что прошлой ночью Ранко снился ему. Он был заперт в своем замке, а Йель пытался дозвониться ему, чтобы тот выбрался и увиделся с Норой, пока она не сожгла его картины. Йель осознал, что номер, который он набирал, был номером офиса «Во весь голос».

– Что ж, – сказала Нора, – этот вопрос и меня волновал. Я ни слова от него не слышала, ни единого письма. У меня уже мысли пошли, пусть бы он умер, лишь бы не думать, что бросил меня, а потом стала думать, пусть бы он ненавидел меня, лишь бы был живой. Не думайте, что я все время сохла по нему. У меня в Филадельфии было несколько поклонников, но замуж я ни за кого не собиралась. Мальчишки, с кем я росла, ушли на войну, так что мне приходилось довольствоваться теми, кто остались… ох, божечки, был у меня и торговец обувью! После всех этих одержимых молодых художников. Я с ума сходила от скуки.

Йель начал было спрашивать, как она стала позировать, но он слишком медлил – в голове была каша – и Нора снова ушла от вопроса.

– Вам надо понимать, мы ведь не знали, кто жив, кто умер. Мои друзья по Коларосси, даже профессора. А помимо войны, был еще грипп! Иногда приходило письмо: такой-то получил ранение в бою. А потом выяснялось, что он умер в лазарете, и ты гадала, от ран или от гриппа. Но новости доходили редко. Вы там, милый мой, писем от Моди особо не найдете, – сказала она Роману.

Но Роман продолжал искать. Йель подумал, что он просто прятался за бумагами, избегая его взгляда.

– Я вернулась в Париж, а Парижа и нет. Не самого города, а просто… не знаю, сумею ли объяснить. Мальчишек не было, наших однокашников, а кто был, те без рук, без ног. Один студент-архитектор вернулся целым, только голоса лишился от горчичного газа, так и остался немым. Все той весной бродили как потерянные. Бывало, встретишь в кафе друга, и даже если вы едва знакомы, подбегаешь к нему и целуешь, и обсуждаешь, кто еще умер. Не знаю, с чем сравнить такое. Кроме как с вами.

Йель потерял логику.

– Сравнить что?

– Да вас! Ваших друзей! Не знаю, что это, если не война!

Роман застыл – Йель видел краем глаза, как пальцы Романа замерли над бумагами – и Йелю захотелось заверить его, что он не мог ничем заразиться от его руки. А может, Роман переживал, что Нора, говоря «вы», имела в виду и его.

– Поэтому я вас, голубчик, и выбрала, – сказала Нора, – и хочу, чтобы все это вам досталось! Как только мне Фиона про вас рассказала, я решилась. Я понимаю, что у вас всем заправляет мистер Линдси, но именно вы проследите, чтобы все было исполнено, как надо.

У Йеля не было таких официальных полномочий, но он кивнул и сказал:

– Конечно.

– Потому что вы поймете: это был город-призрак. С кем-то из тех мальчишек я очень дружила. Я училась с ними бок о бок два года. Я околачивалась с ними, вытворяла всякие глупости, присущие молодости. Я могла бы сказать вам их имена, но вам это ничего не даст. Если бы я вам сказала, что на войне погиб Пикассо, вы бы это поняли. Хоп – и вот вам «Герника». Но я вам скажу, что Жак Вайсс убит в битве на Сомме, и вы даже не поймете, что потеряли. Это… знаете что – это подготовило меня к старости. Мои друзья умирают один за другим, многих уже нет, но я через это уже проходила.

Йелю как-то не приходило в голову, что у Норы еще оставались друзья. Он почему-то всегда считал, что друзья – это те, кого ты встретил в молодости и с кем всегда идешь бок о бок. Может, поэтому одиночество было ему так невыносимо. Он не мог представить, как пойдет и найдет себе новую компанию. У него в голове не укладывалось, что Нора после всего этого прожила еще семьдесят лет и столько всего повидала без своих первых друзей, своих сородичей.

– Всякий раз, – сказала Нора, – как я с тех пор бывала в галереях, я думала о том, каких картин там не хватает. Моих картин-невидимок – понимаете? – которых не видит никто, кроме тебя. Но кругом столько счастливой молодежи, и ты понимаешь, что – нет, они не чувствуют себя обделенными. Они не видят этих зияющих пустот.

Йелю хотелось, чтобы Романа здесь не было, и они с Норой могли бы вместе оплакать свои утраты. Она смотрела на него влажными глазами, удерживая его взгляд, словно выжимала его.

– А Ранко нигде не было? – спросил Роман.

Нора моргнула.

– Ну, никто не знал, где он был. Кто-то из моих друзей все еще был в Коларосси, но у меня не хватало денег вернуться туда; я скопила только на путешествие. Я жила с русской девочкой, с которой училась раньше – ужас, чего я от нее набралась. Были платные вечерние курсы для публики, и кое-кто из преподов тайком пускал нас. Я думала ездить по городу и писать, что увижу, но я была сама не своя. Я хотела рисовать мальчишек с оторванными руками, но не могла себя заставить. Так что среди всего этого сыр-бора я села и стала рисовать фрукты. Те же безмозглые этюды, которые задавала детям в Филадельфии.

– И тогда вы встретили этих художников? – подсказал Йель. – В тот год или позже?

– Тем летом и осенью.

Роман взял у Йеля блокнот и открыл в самом конце – у него там была таблица с цветовой разметкой и всем прочим.

– Модильяни вернулся в Париж весной тысяча девятьсот девятнадцатого, – сказал он. – С Жанной Эбютерн и их дочерью.

Йель почувствовал запах пота Романа – он не был ему неприятен, но после вчерашнего вызывал неуместное чувство интимности.

– Фантастика, – сказала Нора. – Ну а в январе умер и он. Так что это должно вам обозначить временные рамки, да? – она казалась довольной собой. – Моди учился в Коларосси и заглядывал туда покрасоваться. Он выглядел как оперный злодей и уже был знаменит. Изо рта у него воняло, зубы никудышные, но когда я его видела, благоговела. Я заметила его в коридоре с нашим преподом и под каким-то предлогом задала вопрос. Он первый попросил меня позировать. Дело вот в чем: я хотела быть музой. Стремилась ощутить связь с моим искусством, в котором я была бессильна выразить свои утраты. И раз уж я не могла живописать их, может, кто-то смог бы написать мою душу. И это было, конечно, попыткой себя обессмертить.

У Йеля был миллион вопросов, в том числе об отношении музы к сексу с художниками, но он спросил о другом:

– Так это была весна? Лето?

Он попробовал представить, как шестьдесят лет спустя кто-нибудь стал бы расспрашивать его о жизни в мельчайших подробностях: Что он сделал раньше – прошел тестирование или подрочил Роману? Кто умер первым: Нико или Терренс? Где жил Джонатан Берд, когда заболел? Когда именно умер Чарли? Где вы были, когда узнали об этом? Когда умер Джулиан? А что насчет Тедди? Ричарда Кампо? Когда вы впервые почувствовали себя больным? Он был бы величайшим счастливцем в мире, если бы дожил до такого момента, последним из всех, и пытался вспомнить, как все было. И несчастнейшим из смертных.

Роман вдруг закричал. Это был пронзительный крик, точнее, серия криков, вылетавших пулеметной очередью. Как только Роман оторвал ноги от пола и забрался на диван, Йель понял, в чем дело. Дэбра, по-видимому, тоже, поскольку ворвалась в комнату со шваброй.

– Куда побежала? – сказала она.

И Роман широко замахал рукой в сторону стены, полки, столовой.

– Простите, – сказал он, – но я ненавижу мышей.

Йель понимал его чувства, но такая бурная реакция побуждала его к сдержанности, и он спокойно предложил свою помощь. Когда Дэбра огляделась и стукнула ручкой швабры полку с пластинками, надеясь выгнать мышь, Роман сказал:

– Не знаю, что со мной такое. Я не спал прошлую ночь.

– Дай бедняжке убежать, милая, – сказала Нора Дэбре.

Но затем Роман сказал, что вроде как видел, что мышь забежала за сундук в столовой, и Дэбра воспользовалась предложением Йеля о помощи и попросила его отодвинуть сундук от стены.

Когда он встал с дивана, его пошатывало – похмелье никак не проходило. Ему хотелось быть дома и спать. Ну, просто спать, где-нибудь.

– Засуньте пальцы под рейку, – сказала Дэбра.

Сундук был высоким и тяжеленным, а Йель никак не мог хорошо ухватиться.

Он читал в одном журнале, что похмелье обостряет чувство вины – что ты будешь терзаться угрызениями совести о чем угодно, сделанном накануне. Он надеялся, что это правда, потому что мысль о том, чтобы вернуться на ночь в отель и спать в одном здании с Романом, вызвала у него тошноту. А может, дело было в сундуке. Они с Дэброй оттащили его на фут, сперва один край, потом другой. За ним скопилась масса пыли, но мыши не было, никаких следов. Роман в гостиной успокоился; они с Норой разговаривали вполне нормальными голосами.

– Оставьте так, – сказала Дэбра. – Я почищу пылесосом, – она поправила свой растрепавшийся хвост. – Пожалуй, хорошо, что мы не держим тут картины. Это свинарник.

Йелю нужен был стакан воды. И туалет.

– Ха, – сказал он. – Да уж, пыль им не опасна, но держать картины на два миллиона рядом с мышами…

Рука Дэбры застыла в воздухе.

– Простите?

Он совсем забылся, потерял всякую бдительность и решил, что ее задело его несерьезное отношение к мыши, доставившей ей столько хлопот.

– Вы сказали два миллиона? – сказала она.

– О, я просто…

Он захотел сказать что-то в духе, мол, это Чак Донован озвучил такую цифру, но слова путались, и у него не получалось составить убедительное предложение, и к тому же у него не было морального оправдания такого вранья.

– Ну так, – сказал он, – чуть меньше или больше.

Лицо Дэбры так покраснело и надулось, что ему показалось, она сейчас плюнет на него. Но она только прошептала, что было даже хуже, чем если бы она заорала:

– Я была на вашей стороне. Наверно, еще полминуты назад я была на вашей блядской стороне.

– Мы и есть на одной стороне, – сказал Йель нелепо.

– Я вас защищала перед отцом. А она знает? Бабушка знает, сколько она отдала? Я думала, речь идет о сотнях тысяч. Что и так было немало. Вы солгали мне.

Иногда в затруднительных профессиональных ситуациях у Йеля проявлялась плутовская черточка, волшебная и внезапная, и он теперь ждал этого, надеясь, что сейчас у него изо рта выйдут слова примирения.

– Вам нужно уйти, – сказала Дэбра. – Этот дом принадлежит моему отцу. Я хотела скрыть от него ваш визит, но вы сейчас уйдете.

Она скрестила руки на животе, серым крестом из свитера.

– Конечно, – сказал Йель чуть слышно.

Нора с Романом, похоже, ни слова не слышали.

– Мы говорили об этих бедных астронавтах, – сказала Нора, когда Йель вошел в комнату.

– Они сейчас уезжают, – сказала Дэбра, – тебе нужен отдых.

– О! Но они приедут завтра?

– Завтра у тебя врач, – Дэбра уже держала их пальто. – Они вернутся в Чикаго.

Йель не смотрел на Дэбру. Он себя проклинал, ему хотелось орать, биться головой о стену.

– Мы еще приедем к вам, – сказал он.

Хотя не думал, что это случится. Но они что-нибудь придумают, может, просто будут перезваниваться.

Нора встала и медленно подошла за ними ко входной двери.

– Я боюсь, – сказала она, – что ничего не сумела рассказать вам. Вот, была бы у нас была машина времени, я бы вам устроила расчудесную экскурсию!

Йель сказал, ковыряясь с пуговицами пальто:

– Я как раз думал о путешествиях во времени по дороге к вам.

Она рассмеялась.

– Путешествовать во времени легко! Чудовищно легко! Все, что для этого нужно, это прожить достаточно долго!

Роман застыл, засунув руку до половины рукава.

– Знаете, – сказала она, – когда я родилась, на дорогах не было асфальта.

Йель все еще думал об этом, когда Роман сказал:

– А Ранко? Мы так и не услышали конец.

Дэбра открыла дверь, впустив ледяной воздух.

– Он потом объявился, – сказала она, – и его рука не работала, как надо, и он покончил с собой. Вот и вся история.

Йель с Романом одновременно сказали «О», Роман – на октаву выше.

– И боюсь, прямо на моих глазах, – сказала Нора.

Дэбра открыла рот, и прежде, чем она произнесла что-нибудь страшное, прежде, чем объявила, какую огромную ошибку совершил Йель, он вышел за дверь, убедившись, что Роман идет за ним.

Когда они проехали Милуоки, Роман выключил радио и сказал:

– Здорово, что он покончил с собой.

– Это сарказм?

– Так история выйдет лучше! А чем лучше история, тем охотней Билл примет его работы. Если это просто некий парень, тогда это просто эскизы коров. Но если она его любила, а он покончил с собой, тогда это типа главная тема всего собрания. Когда вернемся, выясним детали! Как думаешь, он застрелился? Наверняка да?

Йеля выворачивало, и ему нужно было лечь и поспать. Ему не хотелось объявлять Роману, что он, по всей вероятности, никогда не узнает подробностей истории Ранко, во всяком случае, не из первых рук.

– Ты знал, – сказал Роман, – что, когда Жюль Паскин вскрыл себе вены, он написал кровью послание любовнице?

– Как романтично.

Минуту спустя, Роман сказал чуть потише:

– Ты знаешь, я не… вчера вечером… я не занимаюсь такими вещами.

– Окей.

Йель продолжал смотреть на дорогу, пытаясь держаться совершенно нейтрально.

– Боже, я в таком раздрае.

– Не думаю, что это правда.

Он попытался вспомнить, почему допустил такое, кто все это начал. Его все не отпускала тяжелая вязкость той комнаты, но все это было уже не важно.

Роман отвернулся от него. Что хорошего он мог дать этому мальчишке? Было 29 января, три дня спустя после обведенной даты в его календарике, и он возвращался в город, к реальной жизни, со всеми своими пожитками, лежавшими в багажнике арендованной машины, которую надо было вернуть до ужина. Он выяснил для Билла несколько дат, но никаких пикантных подробностей ни об одном из художников, кроме Ранко Новака. И, вполне возможно, он сжег их единственный мост к Норе. Он совершенно не представлял, где будет ночевать. Возможно, Роман и нуждался в модели для подражания, но Йель для этого точно не годился.

– Если ты не против, – сказал он, – я включу радио.

2015

Начиная с восьми лет Клэр приходила по субботам помогать Фионе в магазине. Фиона только недавно стала управляющей, и поначалу ей требовалась уйма времени, чтобы разобраться с бухгалтерским балансом и зарплатной ведомостью на древнем и капризном компьютере. Она забирала Клэр из балетной студии и мчалась назад на работу, к закрытию магазина. Клэр бродила вдоль витрин, вытирала пыль и выравнивала товары. Иногда она подходила к Фионе и говорила, что какая-то лампочка перегорела, и Фиона давала ей планшет, чтобы она написала, какая именно.

А иногда Клэр брала с собой подружку, которую прельщала возможность прогуляться по пустому магазину, пока на улице зажигались фонари, представляя себя запертой в старом особняке.

Магазин был нарядным, просторным и ухоженным: два этажа красиво оформленных гостиных, столовых и клозетов. Иногда Фиона просила Клэр выровнять дамские туфли, и через час выглядывала из кабинета и видела, что шпильки расставлены по цвету радужным спектром. Не реже она видела, как Клэр сидит на одном из диванов, уставившись в пустоту, не сделав ничего из того, что просила Фиона. На самом деле, это было не важно – она по большому счету просто придумывала ей задания – но школьные учителя говорили, что Клэр была такой и в классе: она могла перестать делать задание и отключиться от всех, начав рисовать деревья, не отрываясь от своего занятия даже на переменах.

Однажды зимой случилась жуткая метель, и подружка Клэр по балетной студии, София, стала волноваться, что не сможет попасть домой. По крайней мере, они с Клэр с удовольствием изображали беспокойство. «Ты можешь спать на полосатой кровати наверху, – сказала Клэр, – а я лягу спать на Втородушке». Втородушкой она называла кожаный диван, который стоял в магазине уже второй год. София сказала: «Утром надо будет переодеться в новую одежду. Подобрать себе прикид».

Однако София жила всего в шести кварталах от магазина, и в семь вечера Фиона позвонила миссис Нгуен и сказала, что с радостью проводит девочку домой. Она сказала подружкам, что пора идти. София немного похныкала, но Клэр хранила молчание. Только когда они отвели Софию домой и шли по Кларк-стрит, Клэр плюхнулась в снег на обочине и прокричала: «Ненавижу тебя!» Она не плакала, просто надулась, точно злобный красный шарик.

Фиона в то время крутила роман с Дэном с йоги, и как раз тогда у них началась самая нервозная фаза. Дэн каждый день в обед писал ей электронные письма, а если в какой-то день письма не было – как в тот день – Фиона надумывала всевозможные напасти, как то: он внезапно воссоединился с женой, с которой разводился, или вдруг проснулся и решил, что Фиона ему надоела. Она была уверена, что любит его, что никого за всю жизнь не любила сильнее, но, когда они виделись, когда ему удавалось выскользнуть из дома, который он все еще делил со своей бывшей и детьми, и они встречались с Фионой в отеле или в ее магазине – они выключали свет и занимались любовью на том самом диване, который обожала Клэр, – она понимала, что в нем нет ничего особенного. Русый парень с приятными глазами и средним интеллектом. Словно из рекламы страхового агентства. Однако той зимой из-за него она словно блуждала в тумане, и когда Клэр плюхнулась в снег, Фиона могла только молча смотреть на нее.

Будь они дома, она могла бы отчитать Клэр за такие слова. Но здесь разъяренная Клэр могла выскочить на дорогу или запрыгнуть в автобус. Фиона долго стояла между Клэр и улицей. Редкие прохожие улыбались ей сочувственно. Ветер кидал всем снег в лицо.

Наконец, она положила руку на спину Клэр, и та закричала. Как она вообще почувствовала прикосновение через парку? Она завопила: «Оставь меня навсегда!»

Какая-то женщина остановилась рядом, она нагнулась к Клэр и спросила с ямайским акцентом, мол, ее ли это мама.

Клэр от неожиданности сказала да.

Женщина распрямилась и сказала: «Просто берите ее и несите. Последний раз, пока она не слишком большая».

И хотя Фиона ожидала, что Клэр будет брыкаться и кусаться, она наклонилась и обхватила ее, собравшуюся в комочек. Клэр прижала ноги к груди и не двигалась. Через квартал она разрыдалась на груди у Фионы, и к тому времени, как они подошли к дому, она так тряслась, что Фиона стала бояться, что это какой-то припадок.

Почему она сразу не подняла ее из снега? Почему ей должен был это подсказать посторонний человек?

Она положила Клэр на кровать, расстегнула молнии на их куртках и прилегла рядом, и Клэр не стала отпихивать ее в кои-то веки, пока Фиона касалась ее ледяными руками.

В роддоме, после рождения Клэр, Фиона была так подавлена гормонами, и паникой, и тоской, и страхом, и виной, и отвращением, что, когда Дэмиан принес ей новорожденную – это невозможно крохотное, чуждое, пылающе-розовое тельце – Фиона сказала ему унести ее, на всякий пожарный. Ее осаждали кошмарные лихорадочные видения о том, как самка душит своего детеныша и пожирает. Фиону, как оказалось, действительно лихорадило, и когда она пришла в себя, через пять часов, Клэр успели дать бутылочку. Фиона была в бешенстве – во всех книжках говорили не делать этого – но, когда ей принесли Клэр для обучения кормлению, у нее ничего не получилось. Клэр не брала грудь, а у Фионы не было молока. Медсестра заверила Фиону, что молоко приходит, когда младенец берет грудь. Но Фиона, столько плакавшая и потевшая, не могла представить, чтобы ее тело выделяло что-то, кроме соляного раствора.

«У тебя столько всего происходит, – сказал Дэмиан. – Уверен, это что-то психологическое».

Он сказал это, чтобы подбодрить ее, но Фиона восприняла это как приговор: это была ее вина, а не просто сбой в организме.

Она так и не смогла кормить грудью, несмотря на старания трех консультантов по грудному вскармливанию. Клэр страдала недовесом и кусала грудь Фионы до крови, так что у нее началась опасная инфекция, и в итоге было решено прекратить дальнейшие попытки для общего блага.

И не сказать, что это было так уж важно! Целые поколения прекрасно вырастали на смесях. Фиона не скупала все руководства Ла Лече[109] по детскому питанию. Но в тот вечер, когда она лежала на кровати с восьмилетней Клэр, ей вспомнилось с поразительной ясностью, какую обреченность она почувствовала от понимания, что этот младенец никогда не сможет получить от нее утешения – что ей нечего дать дочери, ни в тот, первый день, ни потом.

И она снова вспомнила это теперь, глядя из окна Ричарда на заходящее солнце, и ее настигло то же абсурдное чувство, что и в тот зимний вечер, когда Клэр было восемь – что они уже упустили свой шанс, навсегда. Что их разлад случился не вчера, а давным-давно, и они до сих пор ощущают его отголоски. И лучшее, на что они могут надеяться – это чтобы рана хорошенько затянулась.

1986

Йель ничего не сказал Биллу о своем проколе с Дэброй. Он сообщил ему, что Нора назвала несколько главных дат и поделилась общими сведениями, но с конкретикой у нее было неважно.

– Роман все это напечатает для тебя, – сказал он. – В том числе массу историй о Ранко Новаке!

Он картинно хохотнул, и ему стало от этого противно; он неожиданно проникся Ранко.

На столе его ждала записка от Эсме Шарп, он позвонил ей и в итоге обмолвился, что ему негде жить, и она настояла, чтобы он переночевал у них, в башне Марина-Сити, на пятьдесят восьмом этаже, поскольку Эсме с Алленом проводили всю зиму в Аспене.

– Оставайтесь сколько хотите! – сказала она. – Можете поливать денежное дерево.

Это было достаточно далеко от Бойстауна, чтобы Йелю не грозило натолкнуться на Чарли. Он хотел бы увидеть его в ближайшее время, хотел бы наорать на него, выпалить все, что еще не прокричал, но только когда он будет к этому готов. Ему не хотелось наткнуться на него у банкомата.

Эсме подчеркнула, что он может спать в хозяйской спальне, но Йель устроился в небольшой гостевой комнате, с балкончиком и полками книг по архитектуре. На кухне была стойка с вином, и Эсме сказала, что его «лучше допить прежде, чем я до него доберусь». В гостиной стояла лучшая стереосистема, какую Йелю доводилось слушать, и полка с CD: классика, опера, мюзиклы и Синатра. На своих устройствах он бы слушал The Smiths, и это нисколько не помогло бы ему; если ему, возможно, осталось жить всего несколько лет, не лучше ли слушать Бетховена? Из окон открывался вид на реку и башню Сирса[110]. Ночью город под ним превращался в плеяду желтых и красных огней.

Когда-то давно, когда Чарли впервые взял его в «Бистро», на этой же улице, он зачарованно взирал вблизи на две башни Марина-Сити, на гигантские лепестки, оказавшиеся стилизованными балконами. Теперь же, стоя на балконе, Йель поражался, какие низкие здесь перила, как легко высокий человек мог потерять равновесие и перевалиться через край, как легко было встать на них и прыгнуть.

Он не собирался делать этого, даже если тест на вирус окажется положительным. Потому что ВИЧ-инфекция не означала, что ты заболеешь в текущем году или в следующем. Он думал, что если ему суждено ослепнуть, тогда бы он мог решиться на это. Если бы он не мог прожить день, чтобы не обосрать себе штаны. Тем летом они с Чарли встретили одного парня в баре, который рассказал им о своем любовнике, поклявшемся покончить с собой, когда не сможет танцевать. А потом, когда он не смог танцевать, он решил подождать, пока не сможет есть. А когда он не смог есть, он сказал: «Когда не смогу говорить».

«Он этого так и не сделал, – сказал парень. – Он боролся до последнего вздоха. И о чем это вам говорит? О чем это вам говорит?»

У Йеля с Чарли не было на это ответа, как и у того парня.

Дни шли за днями, и вероятность достоверного анализа крови повышалась. Удачный исход еще не был бесспорен, но неудачный казался все менее вероятен. И в любом случае, он будет знать наверняка. Ему бы хотелось щегольнуть своей решимостью перед кем-нибудь из друзей, если бы те из них, кто знали Чарли, не ненавидели его, а те, кто не знали, заслуживали доверия. На самом деле, он ни с кем не виделся после встречи с Тедди в прачечной. Как-то вечером Йель шел от стоматолога по Бродвею – он записался к нему еще в прошлой жизни – и ему встретился Рафаэль из редакции «Во весь голос», с другом. Рафаэль был пьян – он поцеловал Йеля в щеку и укусил за другую – но по-настоящему поговорить у них не получилось.

Роман появлялся в галерее, как обычно, во второй половине дня по средам и пятницам – и, к счастью, когда он пришел в первый раз в кабинет Йеля, там как раз пылесосила Дженис, уборщица, и благодаря шуму возможности что-то сказать не было, он смог просто помахать в знак приветствия. Роман занимался своей привычной работой, разве что более нервозно. Через каждые полчаса он прикладывался лбом к столу, и Йель не решался спросить, что его угнетало: расшифровка писем Норы, обработка заявок на гранты или кризис более экзистенциального свойства, как-то связанный с Йелем и с собственной душой. В любом случае, Роман был последним человеком, с которым Йель стал бы обсуждать свой страх перед инфекцией.

Субботним вечером Йель увидел Джулиана в «Острове сокровищ». Он мог бы заглянуть в супермаркет около Марина-Сити, но он терпеть не мог привыкать к новому магазину. И, может, ему все-таки хотелось наткнуться на кого-нибудь. Джулиан покупал сэндвич с говядиной в полиэтилене. Выглядел он лучше, чем две недели назад, по крайней мере, не был таким бледным. Увидев Йеля, он застыл на месте, словно ему дали под дых, и только когда Йель подошел к нему и сжал плечо, он расслабился и поздоровался.

– Тедди тебя кормит, – сказал Йель. – Хорошо выглядишь.

Джулиан глянул вдоль прохода и сказал шепотом:

– Я с ним задыхаюсь. Ты замечал, что он всегда в движении? То есть всегда. И он как бельмо на глазу, то есть я просыпаюсь утром, и он тут как тут. Слушай, никому ничего не говори, но я отсюда сваливаю. Из этой страны.

Йель воспринял это не вполне серьезно – Джулиан был склонен к театральности – но он как будто не шутил.

– Куда? – сказал Йель.

– Я сделал паспорт два года назад и ни разу им не воспользовался. Серьезно, я сюда не вернусь. Вещи у меня с собой, – Джулиан обернулся, показав Йелю рюкзак. – Я даже не знаю, куда направляюсь. С квартиры я съехал.

– Ты не собираешься в Таиланд или типа того, а? Ты будешь осторожен?

– Слушай, – сказал Джулиан. – Поговаривают, ты нашел жилье. Что, если… Мне бы типа на три ночи, просто собрать шмотки до отъезда. Если останусь у Тедди, он обколет меня и привяжет к кровати, клянусь. Я понимаю, ты меня ненавидишь. Я это понимаю. А как иначе? Я сам себя ненавижу. Тебе надо… Надо пустить меня, а потом выбросить из окна. Ты можешь отказаться. У Ричарда я больше не останусь, там слишком стремно. Я мог бы заплатить тебе.

Было почти унизительно, с какой радостью Йель согласился. Джулиан был едва ли не последним человеком на свете, с кем бы ему хотелось проводить время, но это был хоть кто-то, и ему не придется сидеть, уставившись в телек одному, несколько ближайших дней. Йель спросил себя, не обернется ли это тем, что ему придется за ним ухаживать, и какие наркотики у него в рюкзаке, но то, что Джулиан обратился к нему с просьбой, ощущалось как триумф. Год назад он бы подумал о микробах, но теперь это его не заботило.

– Тебе еще нужны какие-то вещи?

– Я не могу вернуться туда. Ни на секунду. А ты не говори никому, где я, окей?

И вот Джулиан взял и понес сумки Йеля с продуктами до самой надземки, и дальше, до скоростного лифта и в квартиру.

Они ели пиццу и пили пиво за столом в столовой, а потом выключили свет и смотрели в окно на ночной город.

– Это как в «Джетсонах»[111], – сказал Джулиан. – Типа тебя должна ждать у окна летающая машина.

Прошло почти две недели после того, как Джулиан обрил голову, и белые проплешины успели зарасти. Но все равно он выглядел так некрасиво. Уши торчали, лоб казался широким и бледным.

– Я хочу тебе сказать, – произнес Йель, – что не злюсь на тебя. Я злюсь на Чарли, и на мир, и на правительство, но на тебя трудно злиться.

– Это потому, что я так жалок. Нет, это правда. Я недавно это понял. Когда ты унылое говно, никто к тебе не чувствует ничего, кроме жалости.

– Я не считаю тебя жалким, – сказал Йель.

– Подожди, пока я буду весить восемьдесят фунтов[112]. Хотя ты этого даже не увидишь, потому что меня здесь не будет. Я это решил. Ненавижу, чтобы меня жалели. Я бы хотел, чтобы ты просто злился на меня. Чтобы бил ногами по башке. Никто не хочет злиться на меня, один только Бог.

– Бога ради, – сказал Йель. – Ты можешь оставаться у меня, только выключи Джерри Фолуэлла[113], окей?

– Не могу отделаться от ощущения, что Бог наконец догнал меня, преследуя от Джорджии. Я пытался выстроить идеальную жизнь и приехал сюда, и все было прекрасно, так хорошо, что следовало понимать. Следовало ожидать такого.

– Я понимаю, но это… ты впускаешь в свою голову слишком много всякого дерьма.

– Я тебе рассказывал про «Мир Диснея»? Не когда я там работал, а про то, как первый раз туда попал.

Йель ответил, что не рассказывал, и принес еще пива.

– У них там такая тема, называется «Ночь выпускников», когда парк открыт всю ночь для ребят, заканчивающих школу. А Вальдоста прямо в соседнем штате, так что Ассоциация родителей пригнала нам автобусы и всем купила билеты. Заходи на любые карусели без очереди, и живая музыка играет. Главное, не спать всю ночь. У всех были фляжки. И сперва я держался со своей компанией, всеми этими девочками из театра, думавшими выйти за меня замуж, а потом стал замечать трех парней из какой-то другой школы. Таких красавцев. И таких голубых, просто махровых геев. Я таких в Джорджии никогда не видел. Мы стоим за ними на «Космическую гору», и один из них, паренек с серьгой, обращается ко мне и говорит, мол, они потом идут перекусить – не хочу ли я тоже? Так что после карусели я иду с этими ребятами, ем с ними мороженое, а мои друзья исчезли. И парень с серьгой хочет, чтобы мы пошли на вагончики. Это вообще даже толком и не аттракцион, ты как бы едешь в этой кабинке по рельсам, но медленно. В общем, его друзья садятся в одну кабинку, а мы с ним в следующую, хотя могли бы уместиться все в одной. И для меня на тот момент просто находиться рядом с тем парнем – самая волнующая вещь за всю мою жизнь. Я в ужасе. В общем, мы едем через разные здания и в какой-то момент въезжаем в темноту. И это должно было длиться всего несколько секунд, но мы застряли. В темноте. Все кричат и смеются.

Йель не был уверен, что будет дальше – порнушка, романтика или что-то страшное – так что он просто сказал «о боже», что отвечало всем трем вариантам.

– И что ты сделал?

– Ничего. Этот парень встал на колени и расстегнул мне ширинку и отсосал. Это были самые изумительные две минуты в моей жизни. То есть было жутко стремно, что сейчас включат свет, но я с трудом мог думать об этом. Вагончики тронулись через типа полсекунды после того, как я застегнул ширинку.

– Это… ух ты.

– Ну да. И что я вынес из всего этого, кроме того, что я определенно гей, это то, что в мире есть хорошие места, и есть плохие. «Мир Диснея» был хорошим местом, а Вальдоста – плохим, и я должен был вернуться к Диснею, как можно скорее. И я это сделал. А потом, через пару лет, я решил, что надо двигать в большой город, и перебрался в Атланту, а потом решил выбираться с юга, в город побольше, на большую театральную сцену. Типа чем дальше я уходил от Вальдосты, тем безопасней чувствовал себя. Это была лестница, шедшая все выше, и выше, и выше, так? И она закончилась в каком-то особняке в Сан-Франциско. Но посмотри на меня. Я себя чувствую таким идиотом. Потому что думал, что у меня когда-нибудь будет по-настоящему хорошая жизнь.

– Если останешься здесь, – сказал Йель, – у тебя будет лучшая жизнь, чем если уедешь. Тебе надо оставаться там, где тебя любят. Разве ты не попадаешь в ту же ловушку? Думая, что где-то там лучше, чем здесь.

– Я в смысле, где-то есть места теплее. Вот я о чем. Если мне придется умереть, я хочу умереть там, где мое лицо будет заливать солнце.

– Понимаю.

Йель проверил, что в хозяйской ванной есть полотенца для Джулиана. Ему представилось, как Шарпы вернутся домой через месяц и увидят, что весь пятьдесят восьмой этаж превратился в лагерь ВИЧ-инфицированных. Спальные мешки и койки, витамины и белковые коктейли.

Утром в понедельник в галерее вышло из строя отопление. Йель сразу вернулся в надземку, с облегчением подумав, что ему не придется видеться с Романом, но перспектива свободного дня страшила его, потому что он не видел оправданий, чтобы и дальше оттягивать тестирование. Однако, сойдя с поезда, он подошел к таксофону, потому что не представлял, куда идти.

Он подумал позвонить доктору Винсенту, но у него было такое ощущение, что после разрыва с Чарли доктор Винсент как бы отошел к нему, как и большинство их друзей. Он не мог представить, как войдет в кабинет и будет неловко пытаться понять, насколько доктор Винсент осведомлен. Возможно, доктор Винсент уже несколько месяцев, если не лет, знает, что Чарли ему изменял. Может, он лечил его от гонореи и советовал быть осторожней. Йель не мог пойти к нему и взглянуть в его добрые водянистые глаза. Он подумал позвонить Сесилии, но он и так уже создал ей немало трудностей, к тому же он не хотел, чтобы хоть кто-то из университета заподозрил, что он болен. Он подумал вернуться к себе в башню, но один вид Джулиана лишил бы его решимости сдать анализ. Что этот тест принес Джулиану? Только разрушил его жизнь. Он подумал позвонить на горячую линию «Говарда Брауна», но при мысли о том, что его будет утешать какая-нибудь лесбиянка – читать ему советы по бумажке, тщательно подбирая слова – его замутило. Или хуже того, трубку мог взять друг Тедди, Катсу, и узнать Йеля по голосу. К тому же горячая линия начинала работать только вечером, а еще не было и 10 утра. Поэтому, хотя он знал, что это не лучшая идея и что ей меньше, чем кому бы то ни было хотелось снова пройти через что-то подобное, он позвонил Фионе Маркус.

После третьего гудка он стал надеяться, что ее нет дома, но она взяла трубку. Она собиралась со своими подопечными в зоопарк. Может, Йель хочет пойти с ними? Да, конечно.

Они встретились у вольера с дикими кошками – Фиона была в ярко-синей парке, придававшей ей внушительности. Вокруг нее кружились, повизгивая, две девочки. Фиона напомнила Йелю, что младшая, в розовой шляпке – это Эшли, а пятилетка – это Брук. Их папа занимал высокую должность в авиакомпании United Airlines, а мама, судя по рассказам Фионы, большую часть времени проводила в солярии. Брук объявила, что хочет посмотреть на пингвинов и белых медведей.

– Потому что это зимние животные, – сказала она.

– Погоди-ка, – сказал Йель Эшли. – Дай сперва поправлю тебе ушки.

Он бережно потянул одно вверх, а второе вниз.

– Другое дело, – сказал он, и девочки засмущались, хихикая.

Это была его единственная шутка для детей, но она всегда работала.

– Ну, как ты? – сказала Фиона и заговорила на ходу: – До меня доходят противоречивые слухи. То есть я знаю про Чарли. Но я решила, что не буду ничему больше верить, пока не услышу из твоих уст.

– Спасибо тебе, – сказал Йель. – Это радует.

– Выкладывай.

В зоопарке почти никого не было, лишь несколько укутанных родителей с колясками и одинокий бегун.

Йель рассказал ей все, больше, чем рассказывал Сесилии, хотя бы потому, что с тех пор успело кое-что случиться. Он рассказал ей о ссоре на похоронах Терренса, даже о Романе, и о кружочке в календарике, давностью неделя и один день. Только про дом Ричарда он умолчал. Зачем вызывать у нее чувство вины, если Чарли в любом случае мог лгать?

– Теперь твоя кузина Дэбра меня ненавидит, – сказал он.

Но не стал уточнять, о какой сумме идет речь. Рассказал он и про то, как встретил Джулиана.

– Боже, вот печаль-то, – сказала Фиона, но она имела в виду не рассказ Йеля. Они стояли перед секцией с пингвинами, но практически ничего не могли увидеть сквозь мутное стекло. – Они хотя бы там?

– Смотри, смотри, смотри!

Эшли показывала на маленькую, поникшую птичку у самых их ног. Если бы не это стекло, Йель мог бы наступить на нее. Девочки носились туда-сюда, надеясь, что птичка побежит за ними.

– Так что этот стажер? – сказала Фиона. – Он тебе нравится?

Он понимал, что она пыталась продолжить разговор с наименее неприятного из всего, что он ей рассказал, но мысль о Романе напрягла его не меньше, чем все остальное.

– Ох, господи, не особо. Он такой молодой. Не буквально, он взрослый, но он так молод. Я сказал, это был просто секс, но это даже не был секс. А если бы и был… ну, секс для меня уже никогда не будет просто сексом.

Фиона рассмеялась.

– Добро пожаловать в клуб.

– Я не про душевные дела.

– Боже правый, Йель, я тоже. Женщины с этим живут с незапамятных времен. Рождение детей может тебя убить или угробить тебе жизнь. И любое дерьмо вызывает у тебя рак, если ты женщина. Если ты парень – у тебя чесотка в паху, и тебе дают присыпку. А если женщина – на тебе рак. Или ты подхватишь что-то и никогда не сможешь зачать или, если сможешь, твой ребенок ослепнет, потому что ты подцепила это от какого-то козла на выпускном вечере. И это притом, что нам тоже грозит СПИД. Нас это тоже касается. Ох, Йель. Что? Извини.

Он осознал, что у него перекошено лицо.

– Нет, – сказал он, – я просто… Я думал, как…

– Слушай, извини. Я не тупая, окей? Я не какая-то засранка, которая не догоняет.

Он знал, что это правда.

Девочки были готовы продолжить путь, и Фиона остановилась застегнуть покрепче липучку на сапожках Эшли.

– До белых медведей дорога не близкая, – сказала она. – Вы уверены?

– Идем же, Фиона! – сказала Брук.

И потащила ее за руку, как непослушную собаку.

– Вы, дети, бегите до того контейнера, – сказала Фиона, – вон дотуда, а мы к вам придем.

Она никогда не сводила глаз с девочек, даже разговаривая с Йелем. Должно быть, это утомляло, вот так постоянно за ними следить.

– Извини, – снова сказала она.

– Несколько месяцев назад кое-кто мне сказал, что раньше мы умели веселиться, – он держал руки глубоко в карманах. – И это правда. Было это крохотное окошко, когда мы были в безопасности и счастливы. Я думал, это начало чего-то. А это был конец. И Джулиан чувствовал то же самое… Я считал его таким наивным. А сейчас понял, что мы одинаковые.

– Ты гораздо умнее Джулиана, – сказала она.

– Он только прикидывается. Я не знаю. Я все время думаю, что, может, они начнут заново, понимаешь? Следующее поколение молодых геев, когда нас всех не станет. А может, и нет, потому что им придется начинать с нуля. И они будут знать, что случилось с нами, и Пат Робертсон[114] убедит их, что это была наша вина. Я жил в золотом веке, Фиона, и не знал этого. Я гулял себе, шесть лет назад, жил своей жизнью, рвал жопу на работе и не знал, что это был золотой век.

– А что бы сделал, если бы знал?

Он понятия не имел. Но носиться по городу и трахаться со всеми подряд он бы не стал. В 1980-м у него была для этого полная свобода, но распутство его не прельщало. Он рассмеялся.

– Я бы сочинил об этом песню или типа того.

Они брели на север, вслед за девочками, и каждый раз, как они нагоняли их, Фиона посылала детей еще на несколько ярдов вперед, ждать их у скамейки или дерева.

– Ты будешь классной мамой, – сказал Йель.

– Ха! Еще бы. Может, это мой следующий шаг.

В ее голосе была какая-то жуткая горечь. Не стоило ему касаться семейной темы. Смерть Нико отнюдь не сблизила Фиону с родителями, а теперь и Терренс ушел. У нее были эти девочки, но только пока они не пойдут в школу. Муж и ребенок – только это могло снова дать Фионе ощущение семьи. Хотя положение Йеля было ничуть не лучше. Кто, черт возьми, был у него? Но Фиона излучала такое одиночество, со своими руками в перчатках, засунутыми под мышки, с ветром, бросающим ей волосы в лицо. Йелю стало не по себе оттого, что он ей позвонил, вывалил все это на нее, но, может, так было лучше. Может, это как раз он ей помогал.

Йель никогда не заходил в северную часть зоопарка, не видел белых медведей. На них можно было смотреть сверху, а можно было спуститься вниз, что они четверо и сделали, чтобы всматриваться через стекло в воду. Внизу было темно и тепло, не дул ветер, и Фиона сняла с девочек шапки.

– Вон Тор! – выкрикнула Брук. – Это Тор!

– Откуда ты знаешь? – спросила Фиона.

Другой медведь лежал на скале, выступавшей из воды.

– Он тот, который добрый! Он – который всегда плавает!

Медведь, о котором шла речь, проплыл мимо стекла меховой торпедой.

– Я хочу кое-что сказать, – сказала Фиона.

Возвышаясь за спинами девочек, они чувствовали, что могут вести совершенно личный разговор.

– Мне никогда не нравился Чарли, – призналась она.

Йель рассмеялся от абсурдности этого. Все любили Чарли. Все ему говорили, постоянно, как они любят Чарли.

– Он был добр к Нико, это правда, – сказала она, – и он делает всю эту грандиозную работу, и он, ну, понимаешь, он авторитет. Я думаю, он один из этих людей, с кем… он просто настолько в теме, и люди реагируют на это. Но такое чувство, что он никогда не слушает. Он просто всегда ждет момента опять заговорить самому.

Месяц назад Йелю пришлось бы сделать вид, что он глубоко задет ее словами, даже если бы признал в них правду. Но теперь он смог кивнуть.

– Как ты это видишь, если другие не видят?

– Может, они видят. Может, все это чувствуют. Он мне напоминает одну из таких девочек в средней школе, которые популярны просто потому, что все их боятся.

– Ты говоришь, он девочка-восьмиклассница?

– Я говорю, он задира. То есть… Извини, не стоило мне начинать… Но слушай, мне никогда не нравилось, как он к тебе относился. Он всегда задавал странные вопросы: где я тебя видела, с кем ты был. Это казалось слегка деспотичным.

– Это верно.

– Я думала об этом и спрашивала себя, не потому ли я ему сказала, что ты был с Тедди, на поминках. Типа мне было приятно наконец-то бросить что-то ему в лицо. Но я не знаю. Я была пьяна. Я не хотела…

– Порядок.

Он не хотел слушать об этом. Он не мог позволить себе злиться на нее.

– Ненавижу, что он носит шарф Нико. Я видела его в нем, он шел по улице, и на какую-то секунду я…

– Ты увидела Нико.

– Ну да. И если бы это был ты, кто-то, кого я хотела видеть, это было бы по-другому. Я хочу вернуть его.

Тор подплыл прямо к ним, прижался к стеклу носом и большущей, всклокоченной лапой – в нескольких дюймах от лиц Брук и Эшли. Девочки завизжали, и Фиона удержала Эшли, замахнувшуюся на стекло кулачком.

– Он такой позер, – сказала Фиона. – Ты права, Брук, это определенно Тор.

– А другой мишка – его жена! – выкрикнула Брук.

– Не знал, что белые медведи женятся, – сказал Йель. – Хорошо, что ты сказала это, о Чарли. Я себя чувствовал типа единственным человеком на свете, который видит его насквозь.

– Йель, – она повернулась к нему и, приобняв за бицепсы, взглянула на него насмешливо-серьезно (а может, и правда серьезно). – Ты заслуживаешь кого-то, кто обожает тебя. Чарли же нужны только слушатели.

– Но, – сказал Йель. – Но. Что, если он – последний парень в моей жизни?

– Даже не думай. Ты переживешь этого Тора. Переживешь слонов. Разве слоны живут не вечно? Черепахи. Ты переживешь черепах.

– Какаду живут шестьдесят лет! – объявила Брук.

– Эй, – сказала Фиона, – ты что, грела уши?

Хотя что из того, что ни говорили, мог понять ребенок?

– Какаду я заводить не буду, – сказал Йель.

– Тебе станет лучше после теста. Я тебе вот что скажу: когда получишь результаты, мы с тобой пойдем, и я куплю тебе золотую рыбку. Большую такую, которая живет десятилетиями, и тебе в итоге придется покупать ей бассейн.

– Роско ведь ты взяла, да? – сказал Йель.

Фиона ничего не сказала, только уставилась на Тора за стеклом. Она сделалась до странности неподвижной.

– Кота твоего брата, – уточнил Йель. – Роско.

Она резко повернула к нему голову, приоткрыв рот.

– Что? – сказал он.

– Ох, черт… Ох, черт.

– То есть он был у Терренса, а потом…

– Ох, черт.

– Разве его родные…

– Нет. Их ноги там не было. Они не… О боже. Йель.

– Но ведь домовладелец – да? Разве его вещи не вынесли?

– Люди вот так просто не заходят и не трогают чьи-то вещи. Они ждут и забирают типа после дезинфекции. И они могли даже не знать, что его не стало. Кто вообще им говорил, что он умер? Я не говорила. Тедди ходил туда за своим костюмом, для…

Теперь девочки смотрели на них, забыв про белых медведей. Фиона ослабила шарф, словно он душил ее.

Был понедельник, третье. Терренс умер 17 января. Больше двух недель. Йель не знал бы с такой точностью, если бы не пялился то и дело на свой календарик последние дни.

– Что ж, – сказал Йель, – давай… черт, мы можем туда зайти? Мы можем поехать прямо сейчас. Идем.

Они пробежали к выходу из зоопарка, мимо животных, мимо желтых табличек с их латинскими названиями, а девочки голосили, что они еще не видели горилл.

У Фионы был ключ от квартиры Терренса, но он лежал у нее дома. Ей в любом случае нужно было отвести девочек – их мать была дома и знала, что сейчас происходило в жизни Фионы, так что она не будет против заменить ее на час-другой. Йель подождал на улице, пока Фиона забежала с девочками в дом. Когда она вернулась с ключами, он уже поймал такси.

– Я зайду первым, – сказал Йель по пути. – Ты подождешь в коридоре.

– Нет уж, не-не-не. Мы зайдем вместе.

Она попросила водителя поднажать. Он указал на красный свет и проворчал по-польски.

Когда они наконец приехали, поднялись на крыльцо, вскарабкались на второй этаж, Йель признался себе, что это стало для него приятной встряской. Он так давно не имел четкого плана действий, простого решения с очевидным ответом. Они собирались подняться туда и найти кота. А лучше даже – не найти кота.

Фиона надула щеки и вставила ключ в замок Терренса. Неожиданно она остановилась и постучала в дверь, приложила к ней ухо. Йель задержал дыхание, надеясь услышать новых жильцов, команду уборщиков, яростный мяв. Но Фиона покачала головой и повернула ключ.

В гостиной ужасно воняло. Йель не смог определить, была ли эта вонь такой же ужасной две недели назад – лекарства, рвота, кошачий лоток, пот – или к ней добавилось что-то новое. Мебель Терренса была на месте. На диване лежала аккуратно свернутая простыня – так же, как Йель оставил ее здесь две недели назад.

– Роско! – тихо позвала Фиона, словно боясь ответа.

Йель зашел на кухню и проверил кошачий туалет – там что-то было, но не так много, как он надеялся. Пластиковая кормушка Роско с двумя отделениями – одно для еды, другое для воды – оказалась пуста. Йель помнил, что клал корм перед уходом – он специально положил побольше, горку «Мяу-микса», чтобы хватило на пару дней. Вода была проблемой посерьезнее.

– Роско? – сказал Йель.

Он повернул кран, надеясь, что кот покажется на этот звук. Посмотрел за мусорным ведром, в буфетах, за холодильником. Фиона продолжала звать кота, ходя по квартире.

– Крышка унитаза открыта, – заметила она.

И Йель понял, что она хотела сказать: кот мог найти воду, если у него хватило бы ума и равновесия.

Подоконники на кухне были уставлены пузырьками с лекарствами. Болеутоляющие, витамины, еще витамины, старые антибиотики. Все полупустые (он встряхнул несколько), все бесполезные. Возможно, он мог бы взять их для Джулиана. Или для себя. В синем чайничке на стойке появилась паутина, и Йель налил в него воду и полил растения. Почему нет.

Он снова посмотрел за ведром. В ведре. Вышел на пожарную лестницу.

В дверях стояла Фиона, с красным и мокрым лицом.

В руках она держала нечто, походившее на сплющенную мягкую игрушку. Меховой воротник. Попавший под машину.

– Он еще дышит, – сказала она. – Кажется.

В приемной ветеринара Йель листал старый номер журнала Life со статьей про мафию. Фиона держала на коленях комок из влажных салфеток, и хотя уже не плакала, продолжала вздрагивать и каждые несколько минут издавала стон, наклоняясь к салфеткам. Роско поставили кошачью капельницу, и ветеринар пообещал, что скоро скажет им, на что рассчитывать. Он явно счел их парой, Йеля и Фиону. Каждый вопрос он обращал к ним двоим, даже когда Фиона дала понять, что Роско – кот ее умершего брата. Она вкратце обрисовала, что случилось, сказала, что ее брат умер, а про кота все забыли.

– Вы правильно поступили, – сказал он им обоим.

Рядом с ними в приемной собаки натягивали поводки на скользком кафельном полу. Кошка ходила кругами в переноске.

– Ну вот, – сказала Фиона, – на прошлой неделе я сходила на массаж. И массажистка такая: «Вы были в автокатастрофе?» Она изобразила русский акцент. – И я такая: «Нет, я просто сейчас в таком стрессе». И минут через пять она такая: «Но, может, когда-то давно? Автокатастрофа?» Чувствуешь?

Она взяла руку Йеля и положила себе на шею сзади, твердую, как мрамор, и он понял, что это была сведенная мышца.

– Плохо это, – сказал он.

– И я такая: «Я, честно, ни разу даже бампером никого не задела». А она: «Да, но иногда мы забываем».

Что-то в ее словах, в том, как она донесла до него мудрость этой русской бабы, пробрало Йеля. А может, дело было в том, что весь этот месяц он сам себя чувствовал так же, словно ему накачали дельтовидные мышцы цементом и засунули в морозильную камеру.

Вышел помощник ветеринара и сказал, что Роско идет на поправку, и они выдохнули, словно он был их ребенком.

Если кот выживет, его возьмет Йель. Это было ясно. Он не мог обременять Фиону после всего, что она вынесла, новой заботой. Он сказал ей, что придумает что-нибудь, и она медленно кивнула, думая уже о другом. Ее голову обрамлял медицинский постер о кошачьей лейкемии. Кожа у нее была сухой и обтягивала кости; она очень похудела. Йель хотел спросить, не забывает ли она о себе и не хотела бы она вернуться к учебе в следующем году – не пора ли сделать перерыв? Но она взглянула на него и сказала:

– Что, если ты сходишь к доктору Ченгу?

Доктор Ченг был врачом Нико, и пару недель прошлым летом, когда Нико еще мог оставаться дома, он приходил к нему каждый день. Один раз он застал Йеля с Чарли и заказал пиццу за свой счет – не для себя и не для Нико, который уже не переваривал пищу, а для Йеля с Чарли, которые сидели там с полудня.

– Просто проконсультироваться, – сказала Фиона. – Все лучше, чем какой-нибудь телефон доверия. Я могу позвонить ему. Он любит меня, не знаю, за что. Я могу записать тебя сегодня. Правда могу.

Йель ощутил порыв остановить ее, сказать, что она не может взваливать на себя еще и его, что она должна пожалеть себя. Если она позвонит доктору Ченгу, не положит ли это начало чему-то? Не приведет это к тому, что она в итоге будет менять ему утки? Но он не стал ей возражать, поскольку одна мысль о докторе Ченге, о его медленной речи, принесла ему невыразимое облегчение.

Фиона позвонила прямо из ветклиники, и через час, когда они вышли оттуда – Роско нужно было побыть под капельницей как минимум до завтра – они направились к доктору Ченгу, на Джордж-стрит. Йель корил себя за то, что разрешил Фионе пойти с ним, все дальше втягивая ее в это. Ей нужно было пойти домой и прилечь. Поесть чего-нибудь. Но она, видимо, чувствовала, что подвела Нико и Терренса. Всю дорогу к ветеринару она прижимала к себе кота и плакала. Разве так плохо дать ей возможность сделать еще одно доброе дело?

Офис доктора Ченга располагался в бывшем жилом доме. В комнате ожидания пахло благовониями, из-за конторки вышла медсестра и крепко обняла Фиону. Больше там, слава богу, никого не было, ни незнакомцев с пустым взглядом, словно призраков из его собственного будущего, ни знакомых, с кем пришлось бы о чем-то болтать.

– Сегодня день в комнатах ожидания, – сказал Йель.

– Здесь журналы лучше, – сказала Фиона.

На кофейном столике лежала стопка старых номеров «Эсквайра». Однако Йелю нужно было заполнить бланки: здоровье прямых родственников, лекарственные препараты, хирургические вмешательства.

– Ты не должна ждать, – сказал он.

– Я хочу поздороваться с доктором Ченгом. Если вернусь домой, придется смотреть за детьми. Поверь мне, это отпуск.

Он в этом сомневался. Ей, вероятно, пришлось провести самые жуткие моменты своей жизни в этом потертом зеленом кресле, в которое она сейчас уселась.

– Разрешу тебе остаться, если кое-что пообещаешь, – сказал Йель.

Во взгляде Фионы обозначилось нечто среднее между настороженностью и снисходительностью.

– Что ты делаешь для себя в эти дни? Что планируешь на следующий год? Тебе двадцать один. Ты умная. Ты не думаешь, что сейчас… ты не хочешь пойти в колледж?

– То есть теперь, когда не стало Нико?

– Ну… да. И Терренса. Скажу тебе, чего я очень не хочу. Я не хочу, чтобы ты следом стала опекать меня, а потом еще кого-то, и еще, а потом ты оглянуться не успеешь, как тебе пятьдесят, и ты живешь в городе-призраке из нашей старой одежды и книжек.

– Я больше никого не стану опекать. Только тебя. Нико любил тебя, и ты так по-доброму относился ко мне, когда я была мелкой. Помнишь, как ты взял меня в Художественный институт?

– Ага, и ты включила сигнализацию.

– Я вот про что: нам обоим сейчас не помешает друг.

– Мы друзья, Фиона, я просто…

– Ну, давай будем лучшими друзьями. Не смейся, я не в смысле, как будто нам по десять лет! Я в смысле семьи. Давай просто скажем, что мы теперь семья. Давай скажем, что будем звонить друг другу, когда нам грустно. И я буду дарить тебе подарки на день рождения, и все такое.

– Окей, – он не мог отказать ей. – Но мы говорили про колледж.

– О боже, Йель. Я правда не могу представить, что буду радостной гостьей на вечеринках студенческого братства[115]. Что я там буду – сидеть в классе с восемнадцатилетками?

Разница между восемнадцатью и двадцатью одним годами казалась ему смехотворно малой, но он не стал этого говорить. К тому же Фионе в двадцать один могло быть и двести лет.

– Ты могла бы ходить на занятия здесь, в городе. Это по-другому, чем уехать в колледж с общагой и типа бухими ребятами, бренчащими тебе на гитаре. Просто подумай о колледже как об учебе и дипломе. Ты ведь не хочешь вечно быть няней, а?

Он сразу пожалел, что сказал это. Но он участвовал в разговоре только половиной мозга. Другой он думал, позволит ли он доктору Ченгу уговорить себя на что-нибудь сегодня. Он этого не хотел. Он был не готов.

– Твои родители были бы готовы платить? – сказал он.

– Они были бы готовы, но я не возьму и сраного пенни от этих людей. Что бы они мне ни оставили, когда умрут, я все это отдам в пользу исследований СПИДа.

Однако, как полагал Йель, она принимала деньги от Норы. Она бы приняла эскиз. Это ведь был лишь вопрос гордости; судя по всему, она могла получить деньги, если бы действительно хотела. Но Фиона была упрямой. Она никогда не приползет назад, прося об одолжении.

– Мне типа придется обзванивать старых школьных учителей и просить у них рекомендации? Я прогуливала почти все уроки.

– Уверен, они тебя помнят. Уверен, к ним все время кто-то обращается.

Встала медсестра, но только затем, чтобы взять что-то с высокой полки, и снова села.

– Я сам напишу письмо. Дополнительное. Я ведь, по сути, сотрудник университета. То есть я курирую студентов.

Фиона в ответ рассмеялась, на что он и надеялся.

А затем медсестра сказала, что можно входить.

В кабинете доктора Ченга висела фотография горы Килиманджаро и пахло скорее супом, чем медицинским спиртом. При разговоре доктор смотрел прямо на собеседника и делал паузы через каждые три предложения, словно некий наставник научил его так в медицинской школе. Он расспросил Йеля о заболеваниях и провел беглый осмотр. Хорошо хоть на нем не было врачебного халата, но все же Йель испытал тревожное чувство, что положено некое официальное начало. Когда доктор Ченг прослушивал его легкие, Йель подумал, что этот человек, вполне возможно, будет наблюдать его в последние дни. Что, войдя в эту дверь, он потенциально заключил самое крепкое партнерство в своей жизни. Пока смерть не разлучит нас.

– Я так понимаю, вас что-то беспокоит, – сказал доктор Ченг.

Йель оттарабанил все так быстро, что у него даже мелькнула мысль, не сочтет ли доктор эту историю выдумкой.

Доктор Ченг медленно все повторил, что-то записал и для верности уточнил даты.

– Вы боитесь, что заразились в декабре, – сказал он.

– Или раньше.

– В декабре или раньше. В начале января вы испытывали вялость, лихорадку, потерю аппетита?

Йель покачал головой.

– Сыпь, боль в горле, головную боль, мышечную? Простуду?

– Нет.

– Замечали отек лимфатических узлов?

– Я не проверял. Но сейчас – нет.

– Я хочу выслушать ваши вопросы и опасения по поводу тестирования, – сказал доктор Ченг и сложил руки на коленях.

– Не уверен, что хочу этого сегодня, – сказал Йель. – Я не хочу бесполезных результатов.

Он снимал со свитера кошачьи волоски, один за другим.

– Вы знаете, если вы подхватили это месяц назад или раньше, я бы сказал, результаты у вас будут вполне достоверные. Хочу ли я, чтобы вы протестировались через три месяца с сегодняшней даты? Безусловно. Нужно ли мне от вас обещание избегать такого поведения, которое подвергнет риску вас или других? Да.

Он замолчал и подался вперед, ожидая, пока Йель заговорит.

– Я не знаю, почему в этот раз я боюсь больше, чем раньше. Первый раз, в прошлом году, нас постоянно бросало от убежденности, что мы заражены, к мысли, что здоровы, и обратно по кругу. Но большую часть времени, глубоко внутри, я думал, что болен, понимаете? Я осматривал язык каждое утро насчет молочницы. Когда мы решили провериться, это было… может, какое-то облегчение. Теперь у меня нет такого чувства.

– Одному труднее.

– Конечно.

Йель старался, чтобы его голос не дрожал.

Доктор Ченг придвинулся ближе.

– Слушайте: вы ВИЧ-контактный, да. Это не настолько однозначно, как может казаться. Я лечил парней, с которыми спал, Йель. И это было до тестирования. Я полагал, что тоже заразился. Но это не так. Давайте не будем раньше времени посыпать голову пеплом. Мы пройдем с вами тестирование сегодня. Думаю, вам сразу станет легче. И мы назначим прием для обсуждения результатов, – он подкатился в кресле к настольному календарю, – ровно через две недели, семнадцатого.

– Разве первый тест делают не за несколько дней? Я хочу, чтобы вы мне сказали, если результат будет положительный. Я хочу знать.

Доктор Ченг покачал головой.

– Этого я сделать не могу. Всякий положительный результат требует перепроверки. Положительный ИФА[116] повторяют, потом отсылают на вестерн-блот[117]. Масса причин может вызвать ложный положительный ИФА. Хотя бы сифилис. Прием наркотиков. Многократная беременность.

Доктор Ченг говорил все это с непроницаемой серьезностью, и Йель не смог сдержать улыбку. С таким врачом он нашел бы общий язык даже на смертном одре.

– Отрицательный ИФА – это почти наверняка отрицательный, но не могу вам обещать, что сразу позвоню вам, потому что тогда, если вы не дождетесь звонка – верно? Вы понимаете.

– Думаете, я прыгну с моста?

Доктор Ченг спросил, не хотел бы Йель поговорить с психотерапевтом – нет, пока нет – и сказал, что ему дадут бумажку с номером. Соответствующий номер будет занесен в медкарту.

– Я даже не записываю, что мы вас тестируем, – сказал он. – Я пишу специальный символ. Если кто-то завладеет моими записями, все, что они увидят, это какие-то закорючки. В этом нет ничего постыдного – хочу, чтобы вы это понимали. Иногда скрытность связывают со стыдом. Мы делаем это только для того, чтобы обезопасить вас. У вас есть вопросы о конфиденциальности?

Йелю не требовалась лекция про стыд, но это была приятная отсрочка. Он старался придумать вопрос, который позволил бы еще потянуть время, но ничего такого на ум не приходило.

– Гретхен возьмет у вас кровь в моем присутствии, – сказал доктор Ченг и не заставил себя ждать.

Йель отвел взгляд; он никогда не мог смотреть, как его кровь поднималась по пробирке.

– Скромные подарки для гостей, – сказал доктор Ченг и протянул Йелю матовую упаковку презервативов. – Там пять разных видов. Несколько штук каждого. Умеете ими пользоваться?

Йель сказал, что умеет. Как-то раз он надел, смеясь, резинку на банан, на одном из собраний, которые устраивал Чарли у них дома. Чарли представил его всем как «лицо моей фирмы для профилактических целей!» Но Йель никогда не пользовался резинкой сам. Пару раз у него был секс, когда резинку использовал кто-то другой, еще до Чарли, и ему не особенно понравилось ощущение. Йель задумался, станет ли он когда-нибудь надевать их или будет практиковать целибат весь отпущенный ему остаток жизни.

Гретхен закончила, и Йель с закатанным рукавом вышел в комнату ожидания, где его ждала Фиона – боже, как он рад был ее видеть – и кивнул ей на согнутую руку с ваткой.

Глаза у нее были красные, но она сказала:

– Я сейчас куплю тебе чупа-чупс. Правда! Они должны тут где-то продаваться. Покупаю тебе чупа-чупс.

2015

Фиона тщательно выбирала одежду: серые слаксы, синяя блузка, черные туфли на каблуках. Она могла бы доехать на метро, но ей не хотелось морочиться с пересадками и впитывать чужие запахи. Так что она перешла мост в стороне от съемочной площадки и взяла такси до самого восемнадцатого, по адресу, располагавшемуся, как оказалось, у подножия Монмартра.

Сесилия сказала ей: «Помни, что у тебя есть время. Тебе не нужно решать все сразу». Но Сесилия не знала Клэр – как одно неверное движение могло заставить ее исчезнуть. И Сесилия, хотя ей не терпелось узнать те немногие подробности, которые выяснила Фиона об их внучке, не хотела лететь в Париж. «Я только все испорчу», – сказала она. С каких это пор Сесилия стала разбираться хоть в чем-то?

Фиона не знала, чего ожидать от заведения под названием «табак-бар», но на деле это оказался просто бар. Уютная пещерка, вроде тех, что легко найти в Роджерс-парке. Кинопостеры, рождественская гирлянда, развешанная вдоль полок с бутылками. Было чуть раньше полудня, и в зале расположились немногочисленные посетители, в основном мужчины, в основном одинокие.

Фиона не чувствовала ног.

Она расправила плечи и подошла к женщине за стойкой – определенно не Клэр – и сказала:

– Je cherche Клэр Бланшар. Elle est ici?[118]

Женщина окинула Фиону взглядом «о, это вы» и что-то быстро сказала, чего Фиона не разобрала. Она скрылась за дверью с краю бара.

И вдруг: Клэр. Смахивает волосы с лица. Делает глубокий, живительный вдох.

Это были глаза Клэр, темные ресницы. Карий мрамор ее радужек.

За ней стояла другая женщина, уставившись на Фиону. Она что-то тихо спросила у Клэр, и Клэр кивнула.

Она выглядела похудевшей, но здоровой – щеки розовые, черные волосы небрежно собраны на затылке – и ошарашенной, застигнутой врасплох. Чего не могло быть.

Фиона представляла тысячи разговоров, которые у них могли бы быть, сотню вариантов окончания их встречи, но она не продумала, как быть со своим лицом, своим телом. Клэр натянуто улыбнулась, смущенной улыбкой.

В итоге Фиона смогла лишь сказать:

– Привет.

Клэр вышла из-за стойки и легко обняла ее, как обнимают далекую родственницу.

– Рада тебя видеть, – сказала она.

На Фиону вдруг нашла злоба и чувство нелепости. Она потратила столько времени, денег и нервов, а та, кого она искала, обнимает ее так буднично и не думает падать ей на грудь и просить спасти ее. Перед ней стояла незнакомая взрослая женщина, такая собранная. Ее волосы чуть потемнели, а лицо изменилось, но не оттого, что похудело; кости оформились, глазницы стали глубже. Она совсем не походила на первокурсницу, как и на залитую солнцем молодую женщину с видео в слабом разрешении.

– Мы можем пойти куда-нибудь поболтать? – сказала Фиона.

– Я думала, мы посидим здесь.

Она сказала это так уверенно, словно тренировалась до этого. Словно женщина за стойкой будет присматривать, чтобы Клэр сегодня никто не похитил.

Они уселись в углу, под телевизором, показывавшим футбол. Редкие посетители смотрели в их сторону – не на Фиону с Клэр, а на футбол. Фионе хотелось чего-нибудь выпить или пожевать, чтобы как-то закрепить их за этим столом. Чтобы быть уверенной, что их встреча продлится не меньше приема пищи, а не закончится через минуту.

– Мне нужно знать, что ты в порядке, – сказала Фиона.

Ей хотелось коснуться рук дочери, почувствовать, загрубели ли они или нежные, как и раньше. Ей хотелось завести волосы ей за ухо.

– Мы в порядке, – сказала Клэр.

– У тебя дочка.

Клэр улыбнулась.

– Я учу ее английскому, не волнуйся.

– Я вообще-то волновалась о другом.

Клэр достала телефон из кармана передника, который Фиона только сейчас заметила – белый передник, завязанный вокруг талии, поверх черной юбки и черной рубашки.

– Держи, – сказала она, нажав на телефон, и положила его на стол, перед Фионой.

Маленькая девочка стояла на трехколесном самокате, ветер развевал волнистые волосы по ее лицу.

Фионе хотелось схватить телефон и мотать картинки одну за другой, увидеть, сколько их до и сколько после. Но она только сказала:

– Она красавица.

– Курт женился. Он иногда присматривает за Николетт, пока я работаю.

Она произнесла это имя по-французски – Ни-ко-летт – и Фиона не осмелилась спросить, назвала ли Клэр дочь в честь Нико, в честь своего дяди, которого она никогда не видела, но в чьей тени она выросла. Фиона боялась услышать как да, так и нет.

– Она в школе? – сказала она.

– Ей только три.

– Ты родила ее в Колорадо?

Клэр встала, подошла к стойке и высморкалась в салфетку. Фиона заволновалась, что она не вернется за стол, но напрасно.

– Ага, ну да, – сказала она. – Это было начало конца. Они… я рожала на дому, и все пошло не очень хорошо.

– Ох. О боже, милая.

– Я потеряла много крови, реально много, а мне не давали вызвать скорую. Так что Курт угнал машину – была там одна машина – и отвез нас. Я чуть не умерла. Неделю лежала в больнице. Но потом они нас забрали. Думаю, они поняли, что мы могли их засудить.

Твоя мать должна была стоять рядом, когда ты рожала, должна была кричать на врачей за тебя и заботиться, чтобы ты отдыхала. Изменилось бы что-то, если бы Фиона разрешила своей матери присутствовать в роддоме? Настояла бы ее мать на том, чтобы прикладывать малютку-Клэр к ее груди, позаботилась бы, чтобы они спали вместе? Эта мысль больно ударила Фиону, прямо в живот, вместе с осознанием того, что отношение к ней Клэр в точности копировало ее собственное отношение к своей матери. Она соизволила позвонить матери только на третий день после родов. Она ведь… о господи.

– Как ты оплатила больничный счет?

– Ну, мы вообще-то не оплатили. Мы типа смотались до того, как они спохватились.

– И тогда ты оттуда уехала?

– Николетт был месяц. Мы за это время собрали немного наличности. То есть нам не полагалось иметь свои деньги, но Курт держал кассу на фермерском рынке, так что. И он написал своей подруге в Париж, которая нам помогла. На которой он в итоге женился.

– Милая, – сказала Фиона, – я просто рада, что ты выбралась.

Она имела в виде и секту, и эти отношения.

– Я какое-то время работала в магазине для художников, – сказала она и улыбнулась. – Тебе бы там понравилось. Ему уже двести лет. Моне покупал там кисти.

– В каком?

Клэр посмотрела на нее с удивлением – откуда Фиона могла знать названия парижских магазинов для художников? – и вместо того, чтобы сказать ей, что она обошла их все, пока искала ее, Фиона сказала:

– Там могла что-то покупать тетя Нора.

– Хорошая была работа, – сказала Клэр. – А потом Курт начал воровать со склада. Он заходил, когда я закрывалась, и тырил вещи, раз за разом. Я этого не знала. Все равно меня уволили. Но не арестовали. А его – да. Тогда мы и расстались.

– Он на наркотиках?

– Сейчас он совершенно чист. Иначе я бы не позволила ему сидеть с Николетт.

Фиона пристально взглянула на нее.

– Ма-а-ам, – сказала Клэр, подражая подросткам, что вышло бы забавней, если бы в прошлый раз, когда Фиона видела ее, она не была подростком. – Что привело тебя в Париж?

Без всякой иронии.

– Я просто подумала, – сказала Фиона, – что будет здорово потратить три года и несколько тысяч долларов, выслеживая дочь. Ну и посмотреть на Эйфелеву башню заодно.

– О, – Клэр напряглась, но было заметно, что она польщена. – Не нужно было так беспокоиться.

– Клэр, у тебя теперь ребенок. Ты разве не понимаешь? Разве ты бы… Если бы твоя дочь…

Фиона не могла заставить себя произнести имя девочки. Это было бы вторжением, привилегией, права на которую ей не давали.

– Это другое, – сказала Клэр.

Возможно, в ее голосе прозвучало обвинение, но Фиона не стала к этому цепляться, а сказала:

– Твой отец в порядке.

– Я знаю.

– Откуда?

– Ну, у нас есть гугл. Там видно, когда он читает лекции. И твой магазин, похоже, не бедствует, так что я решила, ты тоже в порядке.

Фионе хотелось спросить, понимает ли она, что последние три года отказывала своим родителям в праве знать, жива она или мертва. Она хотела хотя бы понять, почему. Но к этому надо подобраться попозже. Если спросить об этом сейчас, взорвется бомба.

– У Карен рак груди, – сказала она. – Поэтому он не прилетел. Ей назначили облучение.

Клэр не выразила особого интереса.

– Это плохо?

– Ну, это рак. Но, похоже, излечимый.

– Она тоже подсядет на эту тему с розовыми ленточками, да? Будет ходить на все эти марши и всем трындеть об этом?

В прежние годы Фиона могла бы отчитать ее – она всегда следила за тем, чтобы о Карен говорилось с уважением, старалась сохранять хорошие отношения – но сейчас она дала себе волю рассмеяться, и словно гора с плеч свалилась.

Фиона достала из сумочки конверт и написала на обороте телефон Дэмиана.

– Ему сейчас трудно, – сказала она, – и, если он сможет услышать твой голос, я знаю, ему станет легче.

Клэр взяла конверт равнодушно и засунула за передник.

– Ты здесь законно? – спросила Фиона шепотом.

– Сложно сказать. Мне не грозит арест, ничего такого. Я просто превысила срок. Но я могу уладить это.

– А почему не приехать домой? В Чикаго.

– Скажи еще, что ты ничего не трогала в моей комнате.

Она трогала, слава богу, иначе эти слова задели бы ее. Кровать Клэр по-прежнему была на месте, и комод, и книжки, но сразу после того, как она первый раз уехала в Колорадо, Фиона поставила туда швейный столик, и не ограничилась этим.

– Я пробуду здесь еще неделю или две, – сказала Фиона. – Ты помнишь Ричарда Кампо?

Это был глупый вопрос. Одной из его канонических работ считалась фотография с маленькой Клэр, плачущей на руках у Дэмиана. Эта фотография до сих пор висела в Массачусетском музее современного искусства. Клэр написала по ней сочинение в колледже.

– У него открывается выставка в Помпиду в понедельник. Я остановилась у него.

Ей вдруг захотелось сделать вид, что это была главная причина ее прилета в Париж, а Клэр была на втором месте, но зачем? Из гордости? Она столько раз совершала эту ошибку с Клэр – притворялась, что любит ее меньше, чем на самом деле. Подготавливала себя к тому, что ее сердце будет разбито, как привыкла поступать с мужчинами. (Когда они с Дэмианом первый раз пошли на парную терапию, терапевт в итоге спросил ее: «Чего вы боитесь, если полностью откроетесь ему?» И Фиона, уже в слезах, выкрикнула: «Что он умрет!» Терапевт такого явно не ожидал. Это был не очень хороший терапевт.)

– Я буду здесь по крайней мере столько, – сказала она, – чтобы увидеть его выставку. Я бы хотела, чтобы ты вернулась со мной домой, но, – она подняла руку, предотвращая возражение Клэр, – если ты совершенно не хочешь этого, я бы хотела побыть здесь какое-то время. Может, я смогу помочь тебе с младенцем. Ты мне хотя бы дашь свой номер?

– Она не младенец. Ей три.

– Я бы так хотела помочь, милая.

Клэр решительно не дала Фионе номер, но разрешила ей прийти через два дня, а дальше будет видно.

Женщина за стойкой позвала Клэр, указав на часы, и Фиона подумала, не условились ли они заранее: Позови меня через шесть минут, если я не дам отбой.

– Я не против, чтобы ты была здесь, – сказала Клэр, – но мы в порядке.

– Я знаю, что в порядке. Я вижу. Я всегда в это верила.

Отчасти это было правдой.

1986

Йель все ждал, когда Джулиан выйдет на улицу, но Джулиан не хотел, чтобы его кто-нибудь увидел. Он собирался скрываться здесь до воскресенья, до самого вылета в Пуэрто-Рико. Там жил его школьный друг, и он планировал остановиться у него – а дальше он не был уверен ни в чем, кроме того, что ему будет тепло.

«Может, махну на Ямайку, – сказал он, а Йель ему: – Джулиан, на Ямайке таких, как мы, убивают».

И Джулиан пожал плечами с недовольным видом.

Джулиан почти все время проводил, запершись в хозяйской спальне или качаясь в фитнес-клубе Марина-Сити в спортивной форме, которую он выудил из гардероба Аллена Шарпа. Насколько мог видеть Йель, он ничего не принимал, однако он не мог знать, что делал Джулиан в течение дня. Каждый вечер в 18:30 Джулиан появлялся в гостиной и включал передачу «Колесо Фортуны», и Йель не понимал, что его там привлекает; он ни разу не попытался отгадать ответ. Когда после каждого раунда победитель шел делать покупки на маленькой витрине, Джулиан спрашивал вслух, выберет ли этот тип статую далматинца. Этим его участие и ограничивалось.

Во вторник после работы Йель увидел Эшера Гласса в бассейне Халл-хауса. Эшер уже собирался отчаливать, когда Йель пришел. Йель прыгнул в бассейн, и они разговаривали, зависнув в воде. Рядом с Эшером он чувствовал себя бледным дохляком, поэтому был рад, что вода удачно скрывала его тело. Эшер уже слышал, что Йель живет в районе Ривер-Норт.

– В башнях-кукурузах. Все думаю, какую бы игру слов подобрать, но ничего в голову не идет.

Эшер не засмеялся, но посмотрел на него с тревогой.

– Если тебе понадобится юридическая помощь, чтобы забрать свои вещи со старой квартиры, или что-то по финансам – мало ли – я решаю такие дела, и буду рад помочь.

Вода льнула к плечам и груди Эшера идеальными окружностями.

– Спасибо, что предложил.

Он мало думал о вещах, оставленных у Чарли. Он уже несколько дней носил свитера Аллена Шарпа и мягчайший банный халат Аллена Шарпа, и на данный момент у него была вся музыка, и мебель, и блюда, которые он мог пожелать. Но оттого, что Эшер вызвался помочь ему, а не Чарли, Йелю стало тепло в холодной воде. Когда Эшер ушел, он погрузился на дно бассейна и посмотрел вверх, на полоски голубого света.

В среду Фиона позвонила Йелю на работу и сказала, что пора забирать Роско. Йель не стал спрашивать насчет денег, и Фиона тоже ничего не сказала об этом; он заплатил триста шестьдесят долларов. Он принес Роско домой в картонной переноске, которую ему дали в лечебнице.

Йель не стал рассказывать Джулиану, как все было – он не хотел его расстраивать, а также боялся проговориться о своем тестировании – так что, когда Йель открыл коробку и Роско осторожно выбрался наружу, Джулиан, сидевший на диване, дико уставился на кота.

– Помнишь этого парня? – сказал Йель.

Замешательство Джулиана длилось не больше секунды – и вот он уже был на полу, тиская Роско, словно малыш, нашедший свою давно потерянную любимую игрушку.

– Откуда он взялся? – спросил Джулиан и, к счастью, не стал дожидаться ответа Йеля. – Эй, дружок, ты теперь живешь в пентхаусе! Он тут останется? Ему можно?

– Если у него нет никаких других социальных обязательств.

Глядя на то, как Джулиан держит кота, Йель заволновался, что Джулиан также решит здесь остаться. Но у того уже был заказан билет, и с каждым днем ему все больше не терпелось улететь. Йель снова вышел на улицу и купил Роско лоток и немного корма, а также миску и кошачью лежанку. На выходе из магазина он вернулся и купил ему игрушку – сиреневый мячик с пером.

В четверг приехал эксперт по Фудзите, прилетел из Парижа, встретиться с Биллом. Йелю хотелось подслушивать под дверью. Ему хотелось провести остаток жизни, выстраивая Париж Норы из сахарных кубиков, складывая их один за другим. Он хотел билет в один конец в Париж 1920-х. Ему вспоминались слова Норы о путешествиях во времени. Что за кошмар – двигаться только вперед, в пугающее будущее, все дальше и дальше от всего, что делало тебя счастливым. Только, возможно, она имела в виду другое. Может, она имела в виду, что чем старше ты становишься, тем больше в твоем распоряжении десятилетий, по которым ты можешь перемещаться с закрытыми глазами. Он не мог себе представить, что когда-нибудь ему захочется снова попасть в этот год. Что ж, через одиннадцать дней он узнает свои результаты. И тогда, возможно, его одолеет ностальгия по жизни в этом чистилище, когда он мог подолгу сидеть за столом, цепляясь за соломинку надежды.

Когда Йель тем вечером вернулся домой, Джулиан сидел за столом и читал «Телегид», хотя телевизор был совсем в другом месте. Журнал был старый, оставшийся с тех пор, как здесь останавливались Шарпы. На коленях у Джулиана лежал Роско.

– Это забавно, – сказал Джулиан. – Они как будто взяли интервью у Кермита и мисс Пигги[119].

– Ага, я видел.

– Он настаивает, что они не женаты, а она думает, женаты.

– Смешно. Ты как сам – окей?

– Я выкачусь от тебя через два дня.

Йель присел. Если Джулиан действительно покидал город, Йель мог бы спросить его кое о чем. Он не мог не сделать этого.

– Я еще раз хочу сказать, что не держу на тебя зла за то, что случилось с Чарли. Мне бы надо подсыпать яду тебе в кофе, но я просто не злюсь на тебя. Но ты должен рассказать мне кое-что. Мне нужно знать, действительно ли это был единственный раз.

Джулиан отложил журнал, оставив открытым, словно собирался дочитать. И поднял Роско к груди. Точно щит.

– Окей. Ну… да, по большому счету.

– По большому счету?

– Он как-то брал у меня в рот. Около года назад. Но, что касается… если ты об этом спрашиваешь, тогда ага, только раз.

– Он брал у тебя в рот около года назад.

Йель пытался прикинуть в уме, пытался вспомнить, что происходило в их жизни прошлой зимой. Газета Чарли боролась за выживание. Результаты теста еще не были готовы. Он не был удивлен, но тогда почему его сердце так колотилось?

– Но, слушай, Йель… если ты типа на самом деле хочешь знать об этом? – Йель кивнул. – Он определенно погуливал.

Йель, стараясь дышать ровно, сказал:

– Ты не мог бы поконкретнее?

– Как бы там ни было, он старался держать себя в руках. То есть ты знаешь мое отношение к моногамии. Он ведь такой столп нашего сообщества, или как сказать, но каждые полгода или около того он срывался. Не говорю, что так было все время, но… ты же понимаешь, если ты не ел весь день, тело берет свое и ты съедаешь целый торт? Я просто знаю, что было много типа секса по темным углам. В туалетах на станциях, в парках, такого рода вещи. Он надевал резинки. По крайней мере, он так говорил.

Роско вплывал и выплывал из поля зрения. Джулиан вплывал и выплывал из поля зрения. Туалеты на станциях, куда заглядывали ребята из пригорода, двуличные отцы семейств, «пригородные геи», над которыми посмеивался Чарли. Эти люди были созвучны ему своим чувством вины, презрением к себе. Йель ничуть не верил, что Чарли надевал резинки. Чарли занимался ничем иным, как самоубийством. При самоубийстве не предохраняются. Йель выдохнул единственное слово, на которое у него оставались силы:

– Блядь.

– Как бы там ни было, я думаю, он держался в стороне от нашего типа сообщества. Он не снимал парней в «Парадизе» или где-то еще.

Йель задумался, оберегал ли Чарли свою репутацию или чувства Йеля, а может, и то и другое? Вряд ли все из-за того, что он считал секс с этими ребятами из пригородов менее рискованным.

– Ты пойми, – сказал Джулиан, – что я как раз поэтому не слишком переживал. То есть переживал, но не как если бы ломал что-то нетронутое, понимаешь? И я не был уверен, что вы, ребята, не давали друг другу больше свободы, чем показывали. Наверно, не давали.

– Откуда ты вообще все это знаешь?

Йелю хотелось спросить, кто еще может знать, но он не был уверен, что вынесет ответ. Терренс, по-видимому, считал, что застукал Чарли за случайным трахом. И если знал Джулиан, то Тедди уж точно. Он подумал об Эшере, Ричарде, сотрудниках Чарли.

– То есть он всегда как бы доверял мне. Один раз я увидел его на пляже на Монтроз-стрит, как он в открытую стучал какому-то чуваку в окно «ауди». После этого он кое-что мне рассказал. Он не бахвалился, ничего такого, просто снимал груз с души. Его это не делало счастливым. В смысле, почему люди так поступают? Либо тебя уже просто разрывает, либо ты это делаешь потому, что ненавидишь себя, и я не думаю, что он ловил кайф.

Йель почувствовал, как многие вещи встали на свои места, у него в уме сложились кусочки мозаики, о которых он раньше не знал.

– И ты молчал, – сказал он. – Ты знал и не говорил мне.

Если Фиона была права, и Чарли действительно никому не нравился, почему они все так долго его защищали?

– Я просто… мне бы не хотелось, чтобы люди говорили о каждой моей ошибке. Это секс-полиция, понимаешь? Я не секс-полиция. Эй, мне правда жаль, окей? Мне правда, правда жаль. Ты ведь не… ты не заразился, нет?

У Джулиана в глазах возникло что-то вроде паники, словно он только сейчас подумал об этом.

Йель сказал, потому что технически это было верно:

– У меня отрицательный тест.

На май прошлого года. Что ж, на тот момент он был здоров, и одному Богу известно, как долго Чарли подвергал его опасности. Он встал, поднял с дивана Джулиана и обнял его. Если Джулиан действительно улетал в воскресенье, он не хотел, чтобы их дружба окончилась ссорой. Он будет сердиться на него потом, когда останется один. Он мог нарисовать мишени на стенах с лицами всех, кто его предал, и метать в них дротики. Но прямо сейчас он мог покрепче обнять Джулиана. От этого ему было хорошо.

– Секс-полиция – неплохая идея для костюма на Хэллоуин, – сказал он.

Он не мог заснуть до трех. Вероятность того, что Чарли заразился после всего лишь одного контакта, а затем Йель заразился после лишь нескольких контактов с Чарли, была мизерной. Но сейчас все его статистические подсчеты мгновенно устарели. Он знал, что у вируса была своя логика, что закон вероятности тут не действовал – но от этого было не легче.

Йель вдруг задумался, а проходил ли вообще Чарли тест весной. Их вместе консультировали, но кровь они сдавали по отдельности, и за результатами их тоже вызывали по отдельности. Ничто уже не казалось Йелю слишком невероятным, никакой уровень подлости. Чарли мог слишком зассать, чтобы выяснить правду, мог убеждать себя, что он в порядке, пока его не поставили перед фактом, что кто-то из тех, с кем он переспал, действительно был заражен.

Придя на работу в пятницу толком не выспавшись, Йель увидел записку: «позвонить Альфреду Ченгу». Он не сразу сообразил, что это был доктор Ченг, тот самый доктор Ченг, который не должен был звонить ближайшие десять дней. Йель непроизвольно сглотнул. Ему захотелось и сейчас же перезвонить, и не звонить еще сто лет, но в любом случае звонить с рабочего места было немыслимо. Как и из квартиры. Джулиан планировал сидеть там весь день, глядя мыльные оперы и играя с Роско. Вероятно, это был какой-нибудь пустяк – что-нибудь по оплате, какой-нибудь вопрос вдогонку. Для результатов было слишком рано, а какая плохая новость могла его ждать, кроме этой? Может, нашли что-то еще у него в крови? Холестерол. Раковые клетки.

Поздним утром позвонил Тедди, спросить, не видел ли Йель Джулиана.

– Не видел, – сказал он, – но уверен, он в порядке.

– С чего ему не быть в порядке? – сказал Тедди. – Я только спросил, не видел ли ты его.

Йелю хотелось, чтобы Тедди догадался, чтобы он понял, что Джулиан предпочитал проводить время с ним, чем задыхаться под опекой Тедди. Ему хотелось спросить, знал ли он, что Чарли блядовал, как подросток-наркоман.

В полдень, ровно в полдень, он зашел в концертный зал, без пальто. Там в холле были таксофоны. У него так дрожала рука, что он не сразу засунул монету в прорезь и далеко не сразу нашел нужную страницу в телефонной книге, которую принес в кармане. Набирая номер, он ругал себя, что дотянул до обеда; вероятно, он никого не застанет. Где-то играли на трубе – быструю, нервную музыку, не внушавшую спокойствия.

Но секретарша взяла трубку, и через минуту Йель услышал доктора Ченга:

– Что ж, – сказал он. – Я вас обманул!

– Извините?

– Я вас обманул, что не позвоню насчет результатов ИФА. Анализ отрицательный.

– О, – Йель поплыл куда-то, словно воздушный шарик. – Насколько… Насколько отрицательный?

Доктор Ченг рассмеялся:

– Очень отрицательный. Нет такого явления, как ложный отрицательный анализ. Это точно, – Йель мог умереть прямо на месте, у таксофона. – Вы выглядели таким нервозным; я не хотел зря мучить вас еще неделю. Теперь слушайте, вы никому не должны говорить, что я позвонил вам, потому что тогда…

– Я понял. Понял.

– А когда мы протестируем вас снова, через три месяца, я совершенно точно не позвоню вам раньше времени. Без шуток. Сейчас я сделал исключение.

Йель подумал, так ли это, или ему опять позвонят раньше срока и снова поклянутся, что это в последний раз.

– Теперь официальная оговорка: анализ показал, что антитела отсутствуют на данный момент. Вы сказали, что последний раз были близки с вашим партнером…

– Бывшим партнером. В декабре. То есть я не могу быть полностью уверен до марта, да? Мне показаться еще в марте?

– Конечно. Я обычно даю три месяца, но давайте назначим на март. И я должен вам напомнить предохраняться до тех пор во всех ситуациях, даже со здоровым моногамным партнером. Но… вероятность возникновения антител на таком позднем сроке мала. На вашем месте я бы расслабился. Празднуйте, окей? Ответственно.

– И вы уверены? То есть ваша система кодировки и все такое.

– Я уверен. Слушайте, я все же думаю, вам стоит заглянуть на консультацию. Я знаю по себе, как давит чувство вины при отрицательном анализе.

– Я подумаю об этом.

Что он чувствовал? Повесив трубку, он продолжал держать ее, словно телефон мог напитать его правильным состоянием. Он испытывал эйфорию – это несомненно – и здравое ощущение, что увернулся, в который раз, от пули, продолжавшей поражать его друзей – но в какой пропорции были эти чувства? В основном его захлестывал чистый адреналин.

В холл вошли два студента с футлярами для скрипок. Йель стрельнул у одного из них монету и позвонил Фионе. Ее не было дома, но включился автоответчик.

– Просто звоню сказать, что я в таком отрицательном настроении. Чувствую тут себя очень, очень отрицательно, – она услышит его усмешку. – Просто купаюсь в отрицательности. Подумал, ты захочешь знать.

Вернувшись в кабинет, он увидел, как Роман налег всем корпусом на тройной дырокол.

– Давай включим музыку, – сказал Йель.

В магнитофоне стояла с прошлого раза его кассета «New Order». Он сел за стол, отстукивая ритм шариковой ручкой. Роман уставился на него с выражением неподдельной тревоги, но затем, когда вступил хор, он начал подпевать, постукивая по столу точно по барабану. Когда же хор вступил третий раз, они запели вместе.

Йель задержался на работе допоздна, чтобы не сидеть с Джулианом. Он не мог бы вынести этого, не мог бы смотреть ему в глаза, зная, что Джулиан болен, а сам он здоров. Хотя раньше он был в такой ситуации – с Нико, с Терренсом – и не особенно переживал. Но это было другое.

Сойдя с поезда тем вечером, он не сразу направился домой, а прошелся по Хаббард-стрит, где находилась пара голубых баров и купальня без вывески. Он не собирался заходить в купальню и не был уверен насчет баров – ему хотелось просто пройтись мимо. Сознавая, что в городе столько разных групп друзей, в разных его частях, переживающих свои кризисы и приключения, и искупления. Просто пройтись по улице, сознавая себя здоровым. Он постоял через улицу от «Оазиса», глядя, как люди заходят туда и выходят. Как приятно было смотреть на незнакомцев. Как чудесно не знать, кто из них умирает.

Из-за угла Ласаль-стрит показалась группа ребят, шумевшая и гудевшая в полный рост, и на миг Йелю захотелось присоединиться к ним, влиться и пойти за ними – и вдруг он увидел, что впереди всех идет Чарли. Чарли, никогда обычно не бывавший в этих местах. Широко размахивая руками, дискутируя. В футболке «ФРЭНКИ СКАЗАЛ РАССЛАПЬСЯ», в пиджаке нараспашку. Йель стоял на месте, как еще один фонарный столб на улице, почти не дыша.

Когда группа повернула к двери бара, Йель увидел, как кто-то из них – он его не узнал, во всяком случае, с такого расстояния – прошептал Чарли в ухо, а потом обернулся и взглянул прямо на Йеля. Но Чарли не повернулся.

Йель довольно долго не мог сдвинуться с места. Эмоции, которые он испытал бы, случись это днем раньше, сглаживались тем обстоятельством, что он теперь знал, что не болен. И его настигло понимание того, что он переживет Чарли, что это он будет оглядываться назад через пятьдесят лет, рассказывая кому-нибудь о нем, как Нора рассказывала ему о Ранко. Несомненно, с меньшим придыханием. Он не мог представить, что будет думать о Чарли как о великой потерянной любви своей жизни. Ему хотелось стать невидимкой и войти за ним в бар, чтобы посмотреть, будет ли он накачиваться пивом. Но он пошел домой, навстречу ветру, и, когда вошел в подъезд, его кожа задубела.

Всю субботу Йель чувствовал себя неловко рядом с Джулианом, находя предлоги выходить на улицу. Он поймал себя на мысли, что ощущает себя помилованным – и кем в таком случае становился Джулиан? Избранником? Тогда он принялся грызть себя, и Джулиан спросил его, что не так, а Йель сказал, что ничего. И понял, как тупо это звучит, когда на самом деле все было не так – просто не настолько, как могло бы.

Йель проснулся, когда еще не рассвело, и услышал какую-то возню, словно кто-то грабил квартиру, но это просто Джулиан засовывал вещи в рюкзак. Йель встал в дверях и смотрел в свете лампы на Джулиана, согнувшегося, с белой полоской кожи над хаки. На кровати стоял Роско и мял лапами одеяло.

– Во сколько твой рейс? – спросил Йель.

И Джулиан уронил рюкзак на пол, вверх дном.

– Бля, бля, бля, – сказал он.

Йель поднял пузырек глазных капель, подкатившийся к его ногам, и сгреб несколько рубашек и носков.

– Эй, сделай глубокий вдох, окей?

Джулиан сидел на полу, с рюкзаком между ног.

– Ты не опаздываешь на рейс. Сколько времени?

– Мне просто нужно выметаться отсюда.

– Окей, – сказал Йель. – Ты что-то принял?

Джулиан ничего не ответил, и Йель посчитал это согласием. Он передал Джулиану глазные капли, и тот уставился на них так, словно впервые видел.

– Слушай, у тебя есть билет? Все, что тебе нужно, это билет, паспорт, наличка. Покажи мне билет.

Джулиан достал билет из внешнего кармана рюкзака. Рейс United вылетал в 9:14 утра. Йель взглянул на часы на тумбочке.

– У тебя еще больше часа до выхода. Давай… слушай, давай как следует сложим твои вещи.

Йель сел на пол рядом с ним. Это было как собирать ребенка, слишком поглощенного своей хандрой, чтобы принимать решения. Они сложили в стопку три футболки, выложили в ряд туалетные принадлежности, нашли бумажник, перетянутый старой клейкой лентой, набитый купонами, карточками видеосалонов и пропусками в спортзал. Джулиан вытащил их все по очереди и разложил перед Йелем.

– Этот на бесплатную картошку. Отдай Эшеру.

Йель знал, что один из признаков суицидальных намерений – избавление от личных вещей, заботливая раздача подарков, но на полу, рядом с коленом Джулиана, лежал билет на самолет. Он собирался улетать. И это уже было немало.

Джулиан взял с пола скошенную белую коробочку с зубной нитью и подержал в руке.

– Зачем мне это? – сказал он.

– Чтобы… То есть это же важно, нет? Голливудская улыбка, все дела.

Он надеялся, что Джулиан улыбнется.

– Нет, Йель, правда, зачем я взял это? Я не буду больше сверкать улыбкой.

– Конечно будешь.

– Говорю тебе, я решил бросить это. Вот прямо сейчас. Я всю жизнь ненавидел это, и что такого будет с моими деснами в ближайшие полгода?

– Ты проживешь намного дольше.

– Ты думаешь, я еще пойду когда-нибудь к зубному? Мне не нужно бояться, что зубной будет ругаться, что не использую нить! Я больше никогда не буду чистить налет! Я могу каждый вечер ужинать печеньями с зефиром и не чистить зубы.

Он бросил коробочку на колени Йелю и обнял его за плечи.

– В десять лет я бы кайфовал от этого.

А потом разразился безумным смехом, который Йель не смог подхватить.

– А ты знаешь, – сказал Йель, – когда вообще заразился? Слушай, что если ты подхватил это типа за месяц до того, как прошел тест? Могут пройти годы прежде, чем у тебя появятся первые симптомы. И еще больше времени после. А к тому времени – разве ты не верил всегда, что найдут лекарство? Тебе еще понадобится зубная нить.

– Во-первых, – сказал Джулиан с серьезным видом, утерев слезы, выступившие от смеха. – Я знаю, когда заразился. Летом восемьдесят второго. Был один режиссер, за которым я ходил месяцами, как щенок, и он в итоге уступил и отъебал меня из жалости. Он умер, может, через год от, ну знаешь, ушного рака или чего-то такого. И я пошел на его похороны и такой думаю: «Ого, смерть, как грустно, никогда не знаешь». А сам уже подхватил это. Я так долго не желал признавать этого, Йель. Не желал до тех пор, пока медсестра не сказала, глядя мне в лицо, что у меня вирус. Ей пришлось повторить мне три раза. Так что да, давай считать, что у меня есть несколько лет. Это сейчас. Я на верху склона. Надеюсь, он начнется одновременно с герпеса и сыпи, так что, когда открою рот, я буду как такой дракон с белым языком. Как это называется, когда десны кровоточат? Это я тоже хочу. Но только ради тебя, Йель, когда я открою рот с губами, покрытыми струпьями, и увижу кровоточащие десны и плантации грибка в горле, я посмотрю в зеркало и только ради тебя почищу зубы нитью. Потому что мне в моем хозяйстве совершенно ни к чему зубной налет.

Йель держал коробочку с нитью между двумя пальцами.

– Ты хоть немного поспал? – сказал он.

– Посплю в самолете.

– Когда ты уедешь, спустя пару дней, могу я сказать людям, куда ты улетел?

– Можешь сказать, что видел меня и я выглядел как ебучий дьявол-искуситель и сказал, что сожалею. Можешь спокойно сказать про Пуэрто-Рико, потому что к тому времени, когда Тедди притащит туда свою задницу, чтобы найти меня, меня уже не будет.

– А как твоя семья?

– Пошлю открытку.

Йель нашел ручку и записал свой рабочий номер и номер квартиры Шарпов на форзаце старого издания «Кладбища домашних животных», единственной книжки в рюкзаке Джулиана.

– Давай вызову тебе такси, – сказал он.

Тем вечером Йель оторвал часть нити Джулиана и выбросил, а затем оторвал немного себе и почистил зубы. И следующим вечером. Он делал это только перед сном; а по утрам использовал свою. Это помогало ему растягивать прощание с Джулианом, но также наводило на мысли о своей жизни. Один день с тех пор, как уехал Джулиан, два дня, как уехал Джулиан, а что изменилось? Что успел сделать Йель?

Не то чтобы после Джулиана осталась зияющая пустота, но примерно через час после его отъезда, пока Йель возился с навороченной кофейной машиной Шарпов, его настигло осознание, что из его жизни исчез еще один друг. Не стало Нико, не стало Терренса, Чарли, можно сказать, был на другой планете, Тедди его осуждал, а теперь и Джулиан отчалил, чтобы свернуться калачиком под пальмой и умереть. Остался Эшер, но он был так занят. Осталась Фиона. Оставались еще люди, которых он немного знал, не связанные напрямую с Чарли – Катсу, к примеру – но все в последнее время, похоже, лепились к своим самым близким, самым старым друзьям, не отваживаясь заводить новых. Был еще Роман. Йель говорил с Романом больше, чем с кем-либо, хотя это мало что значило. Роман съездил на концерт Alphaville и рассказал Йелю, как кто-то отдавил ему ногу. На Романе была футболка с зодиакальными рыбами, и они поговорили об астрологии. Йель старался затрагивать в разговоре тему самоприятия:

– Я не был в Мексике с семьдесят второго; в тот год я признал, что я гей, по крайней мере, самому себе.

А когда они говорили о еде, он сказал:

– Мой бывший умел готовить только три блюда, но одно из них – паэлья.

Роман ни разу не спросил подробностей.

Йель чистил зубы нитью в тот вечер, когда увидел ярко-лиловый синяк у себя на лодыжке, и снова запаниковал.

Он чистил зубы нитью и в тот вечер, когда заметил, что синяк начал спадать, пожелтев по краям.

Вечером того дня, когда Билл с волнением сказал ему, что эксперты по Сутину уже вылетели к ним, Йель взвесил в руке коробочку с нитью и попробовал прикинуть, сколько там осталось. Совершенно точно была такая сказка: о короле, правление которого подойдет к концу, когда кончится волшебный клубок пряжи. Все верно. Он не собирался корячиться с крошечными обрезками, лишь бы растянуть время, но и не станет расходовать нить, как Чарли, каждый вечер отрывавший кусок с руку.

В День святого Валентина он смотрел в зеркало, водя нитью между коренными зубами, и сказал себе, что он смог растянуть ее по крайней мере на неделю. Он также смог найти в себе силы пройти тестирование и преодолел неловкость с Романом, и он не сдался и не позвонил Чарли, и не спрыгнул с балкона, и не вышел на улицу для суицидального секса с кем-нибудь в видеокабинке, и он не плакал. Он сделал свою работу. Он спас от смерти Роско. Если он сможет так продержаться еще неделю, а потом еще – если он сможет встать перед зеркалом под конец месяца и снова поздравить себя с тем, что остался цел и невредим, тогда он сможет делать это всегда.

В тот понедельник Роман влетел в галерею раньше обычного. До конца его стажировки оставался месяц. Йель говорил ему, что с радостью примет его и на весеннюю четверть, но Роман покачал головой и проговорил что-то невнятное о других планах. Йель отнесся к этому с пониманием.

– Я нашел кое-что про Ранко Новака! – сказал Роман и вытащил из рюкзака толстую библиотечную книгу в шероховатой холщовой обложке, и Йель не смог удержаться, чтобы ее не потрогать. – Он в сноске. В буквальном смысле.

Роман подошел к столу Йеля – ближе, чем когда-либо после Висконсина – и открыл книгу на странице, заложенной квитанцией. Сноска занимала полстраницы, и Йелю пришлось хорошенько всмотреться, чтобы прочитать строчки про Ранко Новака, подчеркнутые карандашом.

– Здесь в основном все то же, что она говорила о премии, – сказал Роман прежде, чем Йель прочитал это сам. – То есть почти ничего нового. Типа что он не должен был выиграть. Это, наверное, хуже всего – знать, что никто не считал тебя достойным?

Йель увидел даты, имена победителей, информацию о трех местах, открытых в том году, указание на то, что премия была отложена.

«В итоге, Депюжоль и Пугеон прибыли в Рим после войны, – сообщала сноска, – тогда как Новак так и не смог получить премию по причине ранений и последовавшей смерти (1920)».

– Покажи Биллу, – сказал Йель. – Подожди, не говори ему лучше, что это сноска. Можешь отксерить только эту часть, чтобы смотрелось как основной текст?

Он все серьезней относился к обещанию включить Ранко в экспозицию. Теперь это стало для него делом принципа – чтобы бедный Ранко, запертый-в-замке-ради-ничего, наконец-то добился бы выставки бок о бок с более одаренными собратьями.

Билл говорил, что планирует выставку к следующей осени. Такая жестокая проволочка. Йелю хотелось, чтобы они поскорей все устроили и Нора смогла бы умереть со спокойной душой, но, по мнению Билла, осень восемьдесят седьмого и так была ближе некуда. Это будет его последняя выставка – он ясно дал это понять – и сразу после нее он улетит на зиму в Мадрид.

Роман не отходил от стола Йеля дольше, чем было нужно. И Йель позволил себе пофантазировать, что весной, когда стажировка окончится, он мог бы позвонить Роману и пригласить пропустить стаканчик. Он не станет делать этого, но можно же развлечь себя такой мыслью.

Зазвонил телефон, и Роман подскочил и попятился, направляясь к своему столу, а затем вспомнил о книге и вышел с ней в сторону кабинета Билла.

Голос в телефонной трубке был невозможно громким.

– Мистер Йель Тишман!

Мужской голос; в нем слышалось обвинение. Если бы Терренс был еще жив, Йель мог бы подумать, что это он прикалывается, изображая какого-то злыдня.

– Чак Донован на проводе. Попечитель, сорвиголова выпуска пятьдесят второго. Я звоню из офиса мисс Пирс, по ее телефону. Мисс Пирс говорит мне, вы ответственны за работу с имуществом Норы Лернер.

Йель встал, огляделся. Бедная Сесилия – этот тип в буквальном смысле распоряжался ее телефоном. Он представил, как она сидит там, закрыв глаза, приложив пальцы к вискам.

– Все верно, – сказал он. – Я координирую…

– Потому что, похоже, возникло недопонимание. Дело в том, что те картины принадлежат моему другу.

Йель взял со стола телефон и попробовал выйти с ним в коридор. Провода хватило только на фут за дверь. Кабинет Билла был открыт.

– Вы могли бы подождать? – попросил он.

Но Донован не унимался:

– Так вот, у нас с мисс Пирс совершенно особые отношения, и что я хочу знать, я хочу знать две вещи. Во-первых, кто отвечает за это недопонимание, и во-вторых, как мы собираемся его исправить?

Йель снял левую туфлю и легонько кинул через коридор в дверь Билла. Появился Роман, а за ним Билл. Они осмотрели туфлю и, подняв взгляд, увидели Йеля, отчаянно им махавшего. Он сказал, чтобы они слышали:

– Мистер Донован, вы сейчас в офисе мисс Пирс? Вы в кампусе?

Билл шлепнул себя ладонью по лбу.

– Я хотел бы пригласить вас в галерею, и мы позовем нашего начальника юридического отдела.

– Отлично, – сказал он. – Отлично. Это то, что я хотел услышать.

Они сумели всех собрать только к половине шестого. Роман ушел домой, но Билл, Йель, Сесилия, Герберт Сноу и Чак Донован – Йель представлял, что это будет пузатый мужлан с красной рожей, но Донован оказался долговязым малым с аккуратными белыми усами – собрались в кабинете Билла, куда его стажер принесла им кофе, к которому Йель не притронулся, поскольку и так был взвинчен. Он успел сказать Биллу о своем промахе в Висконсине. Но умолчал о похмелье и других отвлекающих факторах того утра.

– Я рад возможности обратиться ко всем вам, – начал Донован.

Но Йель охладил его пыл, сказав:

– Завещательный дар – это дело решенное. Отменить его не получится.

Вклинился Герберт Сноу с юридической терминологией, и пока он говорил, Йель переглянулся с Сесилией. У нее был такой вид, словно она готовилась к расстрелу. Они виделись накануне, когда Йель заглянул к ней после звонка доктора Ченга и поделился новостью, и она обняла его, мягко похлопывая по спине. «Теперь тебе просто нужно следовать тем же курсом», – сказала она.

– Меня выставили дураком, – сказал Донован. – Я даю деньги этому университету, я сижу в этом совете, а благодарности особой не вижу. Одной из немногих наград, что мне обещали в обмен на мое значительное время и работу, это какое-никакое влияние. Так вот, я не из тех, кто сует нос в учебный план. Я не собираюсь, к примеру, возмущаться, если вы повесите у себя в галерее обнаженку. Но я должен быть в состоянии, как человек слова, дать обещание другу и знать, что я могу проследить за выполнением этого обещания. Что моей просьбой не пренебрегут. Теперь я выгляжу дураком в глазах друга, моего делового партнера, и это, мягко говоря, заставляет меня задаться вопросом о моих отношениях с университетом в целом.

Йель хотел понять, может ли Сесилия говорить, но вид у нее был опустошенный. По-видимому, она уже сказала все, что могла, у себя в кабинете.

– Я беседую с мисс Пирс, – продолжал Донован, – и полагаю, что все под контролем. Затем я узнаю от моего друга Фрэнка, что заключили сделку, он очень расстроен, но говорит: Ты сделал, что мог, все кончено, пусть так и будет. А затем. Затем! В этот выходной мне звонит Фрэнк, который узнал через дочь, что вы оцениваете эти картины в миллионы долларов.

– Мистер Донован, – сказал Билл, – я понимаю вашу озабоченность. Но теперь эти три миллиона долларов перешли в собственность Северо-Западного.

Йель закашлялся, как заведенный, тщетно пытаясь глазами дать Биллу понять, что этого не надо было говорить. Йель впервые слышал о трех миллионах. Должно быть, внес свою лепту эксперт по Сутину. Неудивительно, что брови Донована поднялись выше лба. Он мотнул головой в сторону Сесилии.

– Вы не поделились со мной этой цифрой.

– У меня не было этой цифры, – сказала она.

– Эти три миллиона долларов по праву принадлежат моему другу, Фрэнку Лернеру.

– Эмоции захлестывают, – сказал Йель, – но послушайте, мы в восторге от этого собрания. Мы намерены обнародовать это в течение недели или двух, и вы получите особый доступ.

Донован, не слушая его, обращался к Сесилии:

– Если эти люди не в состоянии ничего решить, я не знаю, зачем вы меня сюда притащили.

Так это была идея Сесилии? Это она вручила Доновану телефон и сказала позвонить Йелю?

– Она здесь совершенно ни при чем, – сказал Йель. – Нора Лернер связалась со мной, и это я занимался ее даром. Честно говоря, начиная с этого момента, мы не посвящали мисс Пирс в происходящее. Она на каждом шагу заботилась о вас и ваших интересах.

Сесилия приложила руки к щекам, глядя на него, и он не мог понять, пыталась ли она предупредить его или поблагодарить. Йель надеялся, что теперь Билл что-нибудь скажет в его поддержку, но Билл рассматривал свои колени. Герберт Сноу что-то писал. Йель понял с содроганием, что он записывает его слова о том, что он ввел в заблуждение Сесилию.

– Учитывая, с каким пониманием вы относитесь, – сказал Йель, – мы, пожалуй, могли бы устроить выставку в частном порядке, для вас и ваших избранных друзей. Можно сделать это поскорее или после того, как экспозиция будет полностью сформирована. Шампанское и hors d’œuvres в галерее. Как вы на это смотрите?

Донован встал.

– Я нанесу визит ректору. И я думаю, людям будет очень интересно узнать эту историю. У меня, между прочим, несколько друзей журналистов.

Йель тоже встал, опередив на миг остальных. Он достал из кармана свою визитку.

– Пожалуйста, поймите, что приобретением занимался я и что мы действовали вопреки указаниям мисс Пирс.

– Это мы, – сказал Билл, – включает меня. Если вы собираетесь на кого-то жаловаться, пожалуйста, жалуйтесь лично на меня. Йель тоже действовал…

Йель поднял руку, чтобы остановить его.

– Это был мой проект, – сказал он. – Мы не сделали ничего неэтичного или незаконного, но всякий гнев должен быть направлен на меня.

Было бы бесчестным позволить Биллу принять на себя удар. Особенно учитывая, что это Йель прокололся в Висконсине, потому что был слишком поглощен личной жизнью, чтобы думать о работе.

Сесилия поправила подплечники и пошла за Донованом из кабинета. Перед самой дверью она остановилась и посмотрела на Йеля так, словно они были на тонущем судне и он отдал ей последний спасательный круг.

Тем вечером Йель сидел в отупении на полу в гостиной Эшера Гласса, вместе со всеми, кому не хватило стульев или места вдоль стен. Половина гостиной Эшера была отведена под его рабочий кабинет, с конторками, и телефонами, и картотеками, а на другой половине стоял раздолбанный диван и маленький телек. Йель вжимался копчиком в деревянный пол, и ему было видно каждый комок пыли, которых здесь было предостаточно.

Эшер пообещал им, что пицца уже в пути, встал перед телеком и начал говорить о жилом фонде сообщества, о заначках для людей, которым нечем платить за жилье из-за болезни. Кто-то спросил Эшера, может ли он гарантировать, что эти деньги останутся в гей-сообществе, и Эшер сказал:

– Нет, черт возьми – вы шутите? Эта болезнь не только наша.

За этим последовали громкие обсуждения. Всякий раз, как Эшер возмущался, у него между глаз пролегали до того глубокие параллельные морщины, что они казались вытравленными.

Теперь Йель был волен вожделеть Эшера, волен не только предаваться мечтам, но и строить реальные планы. Он мог бы остаться допоздна, помочь Эшеру прибраться, положить руку ему на плечо… Но Йель никогда не делал первый шаг. Ни разу в жизни, даже во хмелю. И он сомневался, что Эшер заметит его интерес, если только он в буквальном смысле не схватит его за член.

Кроме того, лишние драмы были ему сейчас совсем ни к чему. Ему требовалось немного приятного однообразия, несколько месяцев, чтобы кто-нибудь мог спросить его, что у него нового, а он бы ответил: «Ничего особенного, живу потихоньку».

Он не мог за один вечер и пожертвовать работой, и рискнуть быть отвергнутым.

Но нет, в галерее с утра все наладится. Передача имущества была бесспорной, Герберт Сноу заверил его в этом. Все должно быть окей.

Рафаэль, главный редактор Чарли, ерзал по полу все ближе к Йелю, пока не оказался прямо за ним.

– Пипец вечеринка, – прошептал он.

Едва войдя в квартиру, Йель с тревогой оглядел толпу, пусть даже Эшер, приглашая его, пообещал, что Чарли там не будет. Йель понимал, что избегать встречи с самым вездесущим геем Чикаго – задача не из легких, но он намеревался не видеться с ним, пока все не остынет, не зарубцуется. К подоконнику привалился Тедди со своим другом Катсу. Йель еще не говорил с Тедди этим вечером и вряд ли станет. Тедди с Катсу были совершенно одного размера, и Йель щурился на них, пока они не стали неразличимыми силуэтами. Катсу поднял руку, и когда Эшер прокричал, перекрывая общий гвалт, что слушает его, Катсу сказал:

– Для тех из нас, кто с этим живет…

И Йель с трудом расслышал вопрос – что-то о правах жильцов. Он мог бы догадаться, но точно сказать не мог.

Кто-то задал вопрос об анонимности, и Рафаэль прошептал:

– Я слышал, ты живешь на широкую ногу! Когда ты позовешь нас, плебеев, на вечеринку?

Рафаэль повязал на шею куфию и спрятал в нее подбородок, став похожим на черепашку.

– Я там ненадолго, – сказал Йель.

Хотя он все сильнее обживал это место, маленькую капсулу высоко над городом, тем временем как здесь, внизу, продолжалась всеобщая драма и страдания.

Через минуту Рафаэль снова зашептал:

– Чарли совсем слетел с катушек. Все в офисе такие: О боже мой, верните Йеля. Он всегда был таким чудилой? Просто ты типа все это принимал на себя?

– У него сейчас непростой период, – сказал Йель.

– То есть это просто атас. Тебе приходилось насильно кормить его? Мы уже оставляем перекусы на его столе, чтобы он хоть что-то ел.

Головы всех присутствовавших повернулись разом к двери, и Йель не сомневался, что сейчас увидит Чарли. Кошмар, облегчение, ангел мщения. Но это была Глория из «Во весь голос» – она принесла стопку коробок пиццы и просила всех успокоиться и сидеть на месте, пока она не разложит бумажные тарелки и салфетки.

Окружающая многоголосица смешивалась в ушах Йеля в монотонный гул. Он смотрел, как Эшер говорит, жестикулируя, задевая руками телеантенну. Смотрел, как Катсу и Тедди привалились друг к другу.

– Никто даже не слушает, – сказал Рафаэль. – Все так устали слушать.

Утром он увидел на своем рабочем столе букет желтых георгинов от Сесилии. Записка гласила: «Я никогда не смогу отблагодарить тебя».

Но не успел он сесть, как появился Билл. Он принес Йелю кофе, хотя у него уже стояла чашка.

– Кажется, наш друг, – сказал Билл, – обожает командовать, – он сделал паузу, ожидая, чтобы Йель спросил, о чем он, но Йелю не хотелось ни во что играть, и в итоге Билл откашлялся и продолжил. – Он был у ректора, что… Не знаю, к чему все это приведет. Не знаю. Он обзванивает членов совета. Не нашего совета, а университетского. А тем временем Фрэнк, сын Норы, предпринимает какие-то правовые шаги. Не знаю, намерен ли он выставить нам иск по всей форме или что, но Сноу хочет тебе что-то сказать.

– Он совершенно зря теряет время, – сказал Йель.

– Да. Да, – Билл посмотрел мимо Йеля, в окно. – Но это не очень здорово для галереи. Ты был так благороден, что дал ему визитку и все такое, и я об этом жалею. Ты знаешь, я хотел взять вину на себя.

– Это я накосячил, – сказал Йель.

Вообще-то, всю прошлую ночь он ворочался без сна, пытаясь понять, зачем он это сделал. Конечно же, ради Сесилии. Но, возможно, это было также неким самобичеванием, способом наказать себя, но за что? Что ж, за все. За то, что валял дурака с Романом. За то, что забрал эти картины у Дэбры и, может, даже Фионы. За то, что ушел от Чарли. За то, что остался здоровым. Здесь не требовался гений психоанализа. Как легко он отмахнулся от предложения доктора Ченга о консультации, от его предупреждения быть осторожней – и вот, пожалуйста. Другая форма безответственного поведения.

– Я думаю, если ты хочешь что-то доделать с Норой… То есть в личном плане, поскольку ты был тем… Полагаю, лучше сделать это в ближайшие несколько недель. Я просто думаю о времени, в общем смысле.

– Ты думаешь, я должен закругляться с Норой.

Йель попытался понять по его лицу.

– Ну, ты просто мог бы подумать об этом.

– В ближайшие несколько недель.

Билл потер большим пальцем подбородок.

– У меня нет волшебного кристалла. Но у меня есть мысль, что если я скажу Доновану, что ты, так сказать, отстранен от этого дела… что им занимаюсь лично я, так? Мы отстраним тебя от Норы и посмотрим, что из этого получится. И ты там все равно закончил! Но я отстраню тебя от всяких заявок на гранты, связанных с выставкой. От рекламной кампании и всего такого.

– Билл, – сказал Йель, – если мне пора начинать подбирать хвосты во всех делах, для тебя же будет лучше, если ты прямо скажешь мне.

– О! Я совсем не это имел в виду! Йель, мы не можем потерять тебя! Я этого не допущу!

Но под конец недели у Билла состоялась личная встреча с Гербертом Сноу, и когда он вышел из своего кабинета, взгляд его стал еще более слезливым, чем обычно, а лицо – более серым.

Позвонил Аллен Шарп.

– Ходят слухи в консультативном совете, – сказал он, и Йелю пришлось все ему объяснить, после чего Аллен как будто успокоился, но его тревожил возможный резонанс. – Это такая история, от которой люди постараются дистанцироваться. Любая неэтичность… Я знаю, как могут рвануть такие вещи.

Йель прекрасно это представлял: статья в разделе культуры в The Times, задорная сплетня из мира искусства. Чак Донован позаботится об этом лично, при малейшей возможности. Чаку не было дела до искусства; ему, вероятно, даже не было дела до своих отношений с Фрэнком Лернером. Ему было дело до собственного образа большой шишки.

Йель лег лбом на клавишу пробела пишущей машинки.

В обеденный перерыв он прогулялся к озеру, постоял на одном из льдистых выступов над самой водой. Зима длилась так долго, что воздух уже не причинял боли.

Замерзший берег озера был словно с другой планеты – рифленым, растрескавшимся и серым. У Йеля онемели пальцы, но он стоял там, пока и голова не онемела.

Вернувшись, он прошел в кабинет Билла. Он был бы не прочь заглянуть в туалет, но это только из-за нервов.

– Позвони Чаку Доновану и скажи, что собираешься меня уволить, – сказал он. – Спроси, не улучшит ли это положение, не сможет ли он тогда отозвать Фрэнка. Представь это так, словно ты заключаешь сделку. Ему это понравится.

– Я не стану увольнять тебя! – сказал Билл.

– Я раньше сам напишу заявление.

Он словно выблевывал из себя все плохое, и ему казалось, что это пойдет на пользу не только галерее, но и всей вселенной.

– Даже если судебное дело окажется фарсом, ты не получишь финансирования, пока это будет тянуться. Ты не можешь просить совет…

– Йель, – сказал Билл.

Но он уже просветлел.

– Просто позвони ему – и посмотришь, что получится.

Плечи Билла поникли. Он поднял глаза к потолку, прикрыл рот рукой.

– Ты знаешь, – сказал он, – если дойдет до этого, я напишу тебе чертовски мощное рекомендательное письмо.

И хотя Йель сам этого просил, согласие Билла было подобно пуле в живот.

– Звони прямо сейчас, – сказал он. – Я подожду у себя в кабинете.

Йель выдвинул верхний ящик стола. Там валялись не меньше полусотни шариковых ручек, большая часть которых досталась ему вместе с этим столом. Он взял одну и нацарапал линию у себя в блокноте. Ручка не сразу расписалась. Он поставил ее в пустую кружку у левой руки, затем забыл, что делал, и заморгал. Затем вспомнил и схватил следующую ручку, и попробовал расписать ее, но тщетно, и бросил ее в мусорное ведро, куда она упала с громким стуком. Следующие две оказались засохшими, третья загустела, четвертая была в порядке. Он проверил все ручки. Двенадцать оказались в порядке. Две с логотипом Северо-Западного, несколько простых «биков», пара модных со стираемыми чернилами, несколько дешевых, с рекламой страховых компаний. Во всяком случае, Йелю показалось, что об этом сообщали надписи на них; он не мог как следует разобрать слова.

Когда через десять минут вошел Билл, Йель уже понял по его лицу – болезненный, беспокойный взгляд, не вполне скрывавший его облегчение – что его план удался.

– Я думаю, это сработает, – сказал он. – То есть твоя… твоя идея. Я ему сказал. Для него это все вопрос эго.

– Я знаю.

– Ты гений, Йель. Ты это понимаешь? И теперь проблема в том, что я лишился моего гения. Вот так вышла история, да? Он сказал, что почувствовал, что к нему прислушиваются, а потом стал распространяться о чем-то, связанном с музыкальной школой. Посмотрим, что из этого выйдет. Может, нам удастся… может, он переключится на что-то другое и мы сможем переиграть все это.

– Нет, – Йель услышал собственный монотонный голос с поразительной ясностью, словно в записи, сделанной им много лет назад. – Если это сработает, давай не будем ничего мутить.

– Сперва я хочу, чтобы ты закончил свой проект. Мы не можем оставить это так. Йель, я хочу сказать, что…

– Если ты сможешь продержать меня до следующей недели, – сказал Йель, – я поеду в Висконсин.

– Да! Фантастика! И возьми Романа!

Билл сказал это так, словно Роман был утешительным призом. Уходя, он с показным старанием закрыл дверь беззвучно.

Йель взглянул на свой степлер и родолекс[120], и остановился на последнем. Он взял его и со всей силы запустил в стену.

В следующий вторник Йель арендовал самую дорогую машину, какую смог, красный «Сааб-900», и купил закуски по своей университетской кредитке. Он подобрал Романа у его квартиры на Хинман-авеню – он позаботился, чтобы у Романа была возможность отказаться, но Роман захотел поехать с ним – и они помчались по прибрежному шоссе за Фионой.

Фиона поехала, чтобы смягчить вопрос с Дэброй. Они не были близки, но Фиона позвонила Дэбре и сообщила, что Йеля уволили, доходчиво дав ей понять, что виновата в этом именно она. Она сказала Дэбре, что Йель хочет попрощаться с Норой и что сама она хочет увидеться с Норой, и Дэбра может звонить своему отцу или даже вызывать полицию, но они все равно приедут.

– Последняя часть, пожалуй, была излишней, – сказала Фиона, – но я уже все отрепетировала, так что не удержалась.

Йель решил, что присутствие Фионы придаст уверенности и Роману; она будет приятным буфером. К тому же Фиона не виделась с Норой после той свадьбы, когда она впервые рассказала ей о Йеле и галерее. Йель без малейших угрызений совести забронировал третью комнату в отеле за счет Северо-Западного; он посчитал это личным подарком от Чака Донована.

Весь прошлый день Йель обзванивал спонсоров, подбирая свои хвосты. Отчасти это было его обычной работой, но кроме того он укреплял свои связи. Если он устроится в другой музей через три месяца, ему будет легче их опять обзвонить.

В те выходные он обновил свое резюме и сделал несколько пробных звонков старым коллегам по Художественному институту. Один из них теперь работал в Музее современного искусства. И были еще другие города, помимо Чикаго. Впервые за целую вечность Йель был волен жить и работать в любом городе. Нью-Йорк, Монреаль, Париж, Рим. Он пытался смотреть на свою ситуацию под таким углом, фокусироваться на подарках, что судьба преподнесла ему: жизнь, здоровье, свободу перемещаться по планете.

По дороге в Висконсин, закусывая чипсами, Роман рассказал Фионе историю Ранко во всех подробностях. Это была главная причина их визита, помимо желания Йеля попрощаться с Норой. Если он потерял работу просто из-за нескольких рисунков Модильяни, то он идиот. Но если это ради того, чтобы сохранить собрание и обеспечить его целостность, как и хотела Нора, тогда он будет знать, что сделал в своей жизни хоть одно хорошее дело, хорошее и великое дело. Ведь Нора передала свое собрание в галерею именно ради этого – чтобы история Ранко стала достоянием публики. Не потому ли Нора выбрала именно Йеля, что рассчитывала на его понимание?

Они остановились у придорожного кафе близ Кеноши, на лесной опушке, и пока Фиона с Йелем ждали, когда Роман выйдет из забегаловки, она сказала:

– Тебе надо позвонить Эшеру. Это ведь по его части – неправомерное увольнение.

– В моем увольнении нет ничего неправомерного. Я накосячил и сам написал заявление. А Эшер решает дела поважнее.

Однако идея была заманчивой – она давала повод увидеться с Эшером, уважительную причину поплакаться ему в жилетку, порыдать у него на груди.

– Не понимаю, зачем ты это сделал, – сказала она. – Ты не можешь жертвовать своей карьерой из одного благородства!

Он передразнил ее:

– Как и ты не можешь жертвовать высшим образованием из одного благородства!

Фиона захотела газировки, и, когда Роман вернулся, она пошла за ней. Роман смотрелся комично и неуместно в окружении висконсинских семей в пухлых пальто. На нем была черная куртка-бомбер поверх черной футболки и такие же черные джинсы, туфли и очки. Он напоминал смазливого гробовщика. Он встал рядом с Йелем, который делал вид, что читает табличку со справкой об экспедиции Маркетта и Жолье. Он все еще думал о Билле, об Эшере, а теперь к нему подошел Роман – так близко, что Йель слышал его дыхание – и тоже стал читать справку. Через минуту их руки соприкоснулись. Их плечи, бедра. Роман завел руку за спину Йелю, словно собираясь погладить его, но Йель не почувствовал прикосновения. Видимо, Роман просто так и держал руку в воздухе, не в силах решиться на что-то большее.

– Я не знал, что Маркетт был священником, – сказал он.

– Разве тогда не все были священниками?

– Ну…

Что-то взорвалось у них под ногами.

Точнее, разбилось, разбросав осколки, но тротуар остался на своем месте, как и их туфли.

Йель резко развернулся и увидел крупную женщину с растрепанными волосами, в джинсовке – она смотрела в их сторону, но шагала к дверям кафе. Впереди нее быстро шла, смеясь, другая женщина. Вероятно, ее подруга, смущенная произошедшим. Под ногами у Йеля с Романом валялись осколки бутылки, залитые пенными остатками газировки.

– Меня от вас тошнит! – прокричала крупная женщина и побежала догонять подругу. – Извращенцы, педофилы ебаные!

И женщины исчезли в дверях.

Роман шагнул назад, в осколки. Он сложил губы кружочком и медленно выдохнул.

– Похоже, – сказал Йель, – она не фанат исторических справок.

Он дрожал, но намеревался сохранять спокойствие. Он чувствовал свою ответственность, словно одно то, что он подрочил Роману, сделало того геем, и все теперь видели это. Хотя он понимал, как это глупо.

Роман сошел с тротуара и потер туфли о слежавшийся снег.

– Она даже не видела наших лиц. Только спины.

– Ты как? – спросил Йель. – Извини что…

– Не то чтобы я не слышал такого раньше.

– То есть это же Висконсин.

– Не делай вид, что это случилось только потому, что мы пересекли границу Висконсина.

– Слушай, – сказал Йель, – давай не будем говорить Фионе.

И тут она как раз вышла.

Нора выглядела бодрее, чем в прошлый раз – ее коляска была придвинута к обеденному столу, на котором стояла коробка из-под обуви со стопками ее писем. Нора осторожно встала и обняла Фиону, а Йелю сказала, что у него уставший вид. Их впустила Дэбра, холодно чмокнув Фиону в щеку, совершенно игнорируя Йеля, а затем ушла в магазин за продуктами. Йель надеялся, что она займет себя чем-нибудь еще: навестит подруг, сдаст в ломбард драгоценности, хоть в грязи вываляется, что угодно.

Йель сказал Норе, что они запланировали выставку на следующий октябрь, но умолчал о том, что лишился работы. Если Дэбра и рассказала ей, Нора не стала затрагивать эту тему.

– Мы тебя похитим и привезем в город! – сказала Фиона. – Будем катать в коляске и разгонять всех с твоего пути!

Нора рассмеялась.

– Коляску люди всегда пропустят.

Йель сказал ей, что на этот раз их визит носит более неформальный характер.

– И, хотите верьте, хотите – нет, мы не собираемся вытягивать из вас даты. Для начала мы хотим услышать историю Ранко. Вы, можно сказать, оставили нас в подвешенном состоянии.

Нора была очень рада закончить свой рассказ, но сперва она настояла, чтобы они приготовили себе сэндвичи. Она бы сама им сделала, если бы не коляска. Они втроем нашли белый хлеб и сыр, и пасту для сэндвичей. А также подсохший салат айсберг, которым Йель не соблазнился. А Роман положил немного себе в сэндвич, так что зелень выглядывала по краям.

Йель с Фионой пошли в гостиную впереди него.

– Он лапочка, – прошептала Фиона. – Ты можешь назвать хоть одну причину, почему не должен снова соблазнить его?

Йелю на ум приходила пара таких причин, но они уже приблизились к Норе, и их нагонял Роман.

– Вам повезло, что у меня еще варит котелок, – сказала она, – я даже помню, о чем вам уже рассказывала. У нас был девятнадцатый год, не так ли?

Фиона села за стол рядом с Йелем и, взяв его блокнот и ручку, написала печатными буквами: «СДЕЛАЙ ЭТО». А затем пририсовала непристойную картинку совокупляющихся человечков, и Йель с трудом подавил смешок, словно подросток в синагоге.

Роман принес магнитофон и включил запись, и Нора начала рассказывать о том лете: как работа моделью приводила на безумные вечеринки и затянувшиеся ужины, как она стала своей в кругу настоящих художников, куда не могла попасть, будучи студенткой.

– Прошло уже пять лет, – сказала она. – На самом деле, я верила, что он пережил войну, потому что несколько друзей видели его под самый ее конец. Хотя никогда нельзя быть уверенной с гриппом. Но в любом случае я списала его со счетов. Все знали, что он не заявил своего права на премию.

Она рассказала им о Поле Александре – похоже, Роману было знакомо это имя – покровителе, снимавшем обветшавший особняк и пускавшем художников на вечеринки, длившиеся по несколько дней.

– Была уйма кокаина, – сказала она, и Фиона разразилась смехом. – Ну, милая, мы только что пережили нечто чудовищное и не знали, куда себя девать. Центром притяжения был Моди, и он привел меня туда. Так вот, росту в нем было не больше пяти футов, трех дюймов[121], и он потерял много зубов. И часто впадал в бешенство – то было следствие туберкулеза. А иногда он мог просто расплакаться. Один раз он рисовал меня и вдруг забился в истерике из-за Брака: Брак ведь появился на горизонте, а он греб на месте. Я выставляю его жутким типом, но он был безмерно сексуален. Как-то раз он взял меня в дом Александра, а я была довольно нетрезвой и поднимаю взгляд, а в дверях стоит Ранко, точно призрак.

Роман громко вздохнул, словно не ожидал, к чему велся весь этот рассказ.

– Правая рука у него была в кармане, и я не знала, что это оттого, что она не работала – нервы пострадали. Он не был ранен, так что я не знаю, почему так произошло – возможно, причины были психологическими. Из всех пальцев он мог шевелить только мизинцем. Как начался наш разговор, не вспомню, но кончился он тем, что мы вдвоем стояли на газоне и Ранко орал на меня, мол, знает, что это значит – позировать. Что ж, он был прав. Он был абсолютно прав. Я никогда не могла объяснить ему, что быть моделью – единственный оставшийся мне способ быть художником. И посмотрите, разве у меня не получилось? Столько времени спустя готовится моя выставка!

Она рассмеялась и хлопнула рукой о стол.

– Но ты все равно могла быть художницей, – сказала Фиона. – Почему нет? Только потому, что ты больше не ходила на занятия?

– Ох, милочка. Назови хоть одну женщину, чьи работы ты знаешь, до 1950 года, не считая Мэри Кассат. Но дело не только в этом. Я, честно, никогда не была достаточно хороша. Что ж, я могла бы быть, если бы продолжала практиковаться. Мне требовалось наставничество. Ранко учеба уничтожила, но мне бы пошла на пользу.

– Берта Моризо! – сказала Фиона, но Нора продолжала свой рассказ.

– Как только я его увидела, сразу заново влюбилась. Это до того странно – правда ведь? – снова встретить кого-то столько времени спустя. Твой мозг отбрасывает тебя к последней вашей встрече.

Она пристально посмотрела на Йеля, словно нуждалась в его одобрении. Он задумался, как долго он сможет избегать Чарли и что может произойти, если в следующий раз они встретятся пять лет спустя. Если бы Йель, к примеру, переехал в другой город, а потом вернулся в Чикаго на чьи-нибудь похороны. Испытал бы он потрясение, увидев Чарли в другом конце комнаты, худого как скелет и бледного? Хотя нет – пять лет спустя, он бы, скорее всего, приехал на похороны Чарли.

– Он был так сердит на меня, что на месяц уехал в Ниццу. Я не знаю, чего он ожидал; ему повезло, что я не была замужем и с тремя детьми. Но я всегда считала, что его сильнее всего мучило то, что я водилась с этими успешными художниками. Когда он вернулся, мы ужасно поссорились, а потом помирились. Он переехал ко мне, на квартиру, которую я снимала с подругой, Валентиной. Но я продолжала позировать, и он устраивал мне сцены ревности. Он хотел, чтобы я рисовала за него. Это было ужасно; мы пошли в студию одного его друга, и он набросал там сцену левой рукой, очень грубую, и пытался заставить меня рисовать по его указке, словно я марионетка. Он смешивал цвета и указывал – все левой рукой. Это была неимоверная пытка, а в итоге получалась детская мазня. Я бы нарисовала лучше, если бы он не орал мне через плечо. Это… я не должна вам этого говорить, но, боюсь, я уже прокололась. Картина…

– Мужчина в жилете ромбиком, – сказал Йель, чувствуя, что его уносит куда-то как шарик. – Вы говорили, он был написан после войны.

– Так вот, это его! Это не мое! Он хотел автопортрет, а у него никак не получалось как он хотел. Конечно, я захотела быть его руками. И вы видите, как похож стиль на картину, где я в виде девочки!

Йелю захотелось заползти под стол и свернуться в комочек. Он потом скажет Роману стереть эту часть записи. Если Билл почует, чем это пахнет, он избавится от работ Новака навсегда. Если хоть кто-то услышал бы об этом… боже правый, это могло бы поставить под угрозу всю проверку подлинности. Это была… не сказать, чтобы подделка, но что-то вроде. Мысли его путались.

– Это он? – сказал Роман. – Так выглядел Ранко?

– Ну, нет. Получилось не слишком похоже. Думаю, мне удалось передать глаза. Этим я горжусь. Но трудно писать картину, когда тебе орут на ухо.

– Почему ты мирилась с этим? – сказала Фиона.

– Из чувства вины, полагаю. Он столько всего вынес. И я безумно любила его, а когда любишь, не можешь действовать разумно.

Фиону, похоже, такой ответ не устроил. Но она не могла понять и того, почему Йель так долго терпел Чарли. Рано или поздно она это поймет – как человек может измениться, а ты все равно продолжаешь относиться к нему по-прежнему. Как человек, бывший когда-то твоим идеалом, вдруг оказывается погребенным внутри незнакомца.

Роман, сидевший рядом с Йелем, снял верхушку с сэндвича и стал разбирать его. Он вынул ломтик сыра, сложил его и съел. Ни его, ни Фиону, похоже, не затронуло признание Норы.

– Что ж, вам известно, как умер Моди. В январе в Париж приехала Жанна, беременная. Я слышала, что она в городе, так что держалась подальше. Он жил прямо за углом от «La Rotonde», и мне тошно думать, что я не раз сидела там, пока он умирал в соседнем квартале. Чем все кончилось – его сосед заглянул к ним и увидел, что они с Жанной без сознания, полумертвые от холода. Им даже нечем было топить печку. Жанна пришла в себя, а он – нет. Он умер от туберкулеза, но холод его доконал.

Йель читал об этом в библиотеке.

Нора прищурилась на них троих.

– У вас крепкие желудки?

– А то, – сказала Фиона.

Роману стало вдруг не по себе.

– Кое-кто из друзей Моди захотел снять с него посмертную маску. Среди них был Кислинг, художник, с которым Ранко подружился на войне. И Липшиц, скульптор. Они не представляли, на что решились. Третий был астрологом. И они пригласили Ранко смотреть. Я завидовала, потому что хотела попрощаться с Моди, а вместо меня пошел Ранко, который его ненавидел. Проблема была в том, что Липшиц использовал не тот гипс, какой-то слишком грубый, поэтому, когда они его сняли, – она взглянула на каждого из них, – он отошел вместе со щекой и веками. Они запаниковали и бросили слепок на пол. Потом они все же собрали его, и Липшиц в итоге, по сути, вырезал лицо. Сейчас оно в музее, в Гарварде, но у меня нет желания видеть его.

Фиона казалась в порядке, но Роман побледнел. Воображение, позволившее ему так отчетливо представить Ранко, теперь, похоже, сыграло с ним злую шутку. Йель тоже почувствовал тошноту.

– Это доконало Ранко, – сказала Нора. – Он и так уже был никакой, но я думаю, увидев, как кто-то – кто-то столь одаренный, если не сказать больше – превратился на его глазах в скелет… Что ж, он сумел рассказать мне об этом, но это едва ли не последние его слова, что я услышала. Я уверена, на войне он повидал вещи похуже, но это было другое. А Жанна примерно тогда же покончила с собой из-за Моди. Выбросилась из окна родительского дома, беременная, все такое. Я думаю, что это повлияло на Ранко. Знаете, когда нас называют Потерянным поколением… Это сказал Хемингуэй или Фицджеральд?

– Это – простите – это сказала Гертруда Стайн Хемингуэю, – сказал Роман. – Я в том смысле, что это он записал.

– Хорошо. Что ж. Не представляю лучшего определения. Мы прошли через такое, чего не знали наши родители. Война сделала нас старше их. А когда ты старше своих родителей, что тебе делать? Кто может показать тебе, как жить?

Нора провела пальцем по краю обувной коробки.

– Похороны превратились в цирк, – сказала она, – самый низкопробный фарс. Он умер от холода и голода, а на Пер-Лашез закатили такую пирушку. Так вот… Йель, ты мне скажи, когда замолчать. Вы такой путь проделали, а я вас тут мучаю. Мы ведь столько веселились, я вам скажу! Но, когда стараешься упарить историю, все сводится к каким-то ужасам. Все истории заканчиваются одинаково, разве нет?

Йель сомневался, что выдержит рассказ еще об одной смерти, но произнес:

– Продолжайте.

– Вам известен сам факт – что Ранко покончил с собой. Это случилось в тот же день, как похоронили Моди. Наша группа потом пошла в «La Rotonde». Мы пили и сходили с ума, и я не смотрела, где там Ранко. Кто-то потом сказал, что заметил, как он подносил руку ко рту. Все, что мы увидели, это как он весь затрясся и упал со стула. Все подумали, у него припадок. Но он перестал дышать, и на губах выступила пена. Я кричала без умолку. Когда пришли врачи, он уже умер. Они потом установили, по порошку на его руке и в кармане, что он проглотил кристаллы цианида. Взял и закинул в рот. Почему он выбрал именно тот миг, я всю жизнь гадаю.

– Цианид! – сказал Роман. – Значит, он… он должен был это спланировать, да? Такие вещества просто так с собой не носят.

– Почему, как вы думаете, он это сделал? – спросил Йель.

– Боже правый. Люди уносят свои причины с собой, разве нет?

Дэбра вернулась с продуктами и предпочла протопать туда-сюда через комнату четыре раза, но отказалась от помощи.

Роман вышел покурить, и тогда Нора сказала:

– Уверена, вы думаете, как это глупо с моей стороны – хранить почтение такому проблемному человеку, – ни Йель, ни Фиона ей не возразили. – Это ведь вовсе не мешало мне жить своей жизнью. Если бы он остался жив, мы бы долго вместе не выдержали. У него была бы какая-то отдельная светская жизнь, о которой я бы ничего не знала. Но когда человек уходит, и твоя память о нем – это главное, что еще связывает его с этим миром, тогда дать ей пропасть было бы чем-то вроде убийства, разве нет? Я его так любила, пусть это была и трудная любовь, и куда мне было девать ее? Его ведь не стало, так что уже ничего не изменишь, такая любовь не сменится безразличием. Я застряла в этой любви.

– И вот что вы из нее сделали, – сказал Йель. – Собрание, выставку.

Он заметил, что Фиона тихо плачет, и погладил ее пальцами по спине.

До того, как Роман вернулся, Йель рассказал историю о том, как Нико, обслуживая столики в «Ла Гондоле», погнался в дождь за двумя посетителями, ушедшими без оплаты – он прижал одного мужика, в два раза крупнее себя, к фонарю и удерживал его, пока не подоспел на помощь повар. Йель с Чарли видели это через окно.

– Он был как мальчишка, – сказал Йель. – Как он выскочил и схватил его! Словно все его конечности были на пружинах.

Фиона знала эту историю, но смеялась, как будто слышала впервые.

– Какое-то время мы не будем приезжать сюда, – сказал Йель. – Но вы можете звонить мне по любому вопросу, – он написал ей свой новый номер. – И… Хочу вам сказать, что галерея будет расширяться в следующем году и моя роль может измениться.

Нора открыла рот, и он испугался, что она попросит пояснений. Но она накрыла его руку своей, холодной и невесомой.

– Так должно было случиться, – сказала она. – Ты веришь в реинкарнацию?

Йель глянул на Фиону за советом, но она сидела, точно завороженная, и ждала, что скажет он.

– Мне бы, пожалуй, хотелось.

– Что ж, – Нора похлопала его по руке. – Если нам суждено это, давайте все вернемся в одно время. Вы двое, я, Нико, Ранко, Моди, все прикольщики. Вот будет вечеринка, и мы не позволим никаким дурацким войнам помешать нам.

В отеле Йель с Фионой смотрели вечерние новости в углу с телеком. Роман исчез в своей комнате.

– Что ты слышала о Чарли? – сказал Йель.

Он не был уверен, что это этичный вопрос. Но он хотел знать, как там Тереза, и как газета, и скучал ли Чарли по нему. Он хотел знать, продолжает ли Чарли слоняться по городу. Он хотел увидеть полноцветную диаграмму сердца Чарли, со всеми ее отклонениями.

– Я не много знаю. Эшер организует эту акцию против кардинала Бернардина, и Чарли тоже в этом участвует. Я его не видела, кроме как… ну, Тедди устроил вечеринку на день рождения.

– Эх.

– Нет, я в смысле…

Йель рассмеялся на себя, но он действительно почувствовал обиду, услышав об этом. Обиду третьеклашки, очень примитивную.

– И кто там был?

– Народу было мало. Ты ничего не пропустил. Все только и говорили, что про Джулиана. Пришли Эшер и Катсу, и Рафаэль с новым приятелем, и Ричард. И люди Тедди из «Лойолы», честно скажу, тупые как пробки. А потом пришел Чарли с этим бугаем, с кем он раньше встречался, с бородой. Мартин.

– Мартин!

Эта новость отложилась у Йеля в уме, скорее, как бульварная сплетня, нежели личное оскорбление. Он задумался, было ли это новое начало, или же Чарли все это время продолжал крутить с Мартином.

– Всем тебя не хватало. В смысле, мне тебя не хватало, и твое отсутствие было таким осязаемым.

– Полагаю, я этому должен быть рад.

– Подожди, а что у нас будет на твой день рождения? В мае, да? Хочешь тусу? Или устроим ужин! Пойдем к «Йоши»!

Йель понял, что не в силах представить, как будет выглядеть его жизнь через три месяца. Он улыбнулся и сказал:

– Это будет идеально.

По пути в свой номер Йель остановился перед дверью Романа и постучал. Рубашка Романа была не заправлена, волосы взлохмачены.

– Нам нужно будет выехать пораньше, – сказал Йель. – В семь нормально?

– Конечно. Слушай, с этой поездкой моя стажировка кончается, так?

– О, ну да. Думаю, ты получил больше, чем достаточно.

– Так что у меня вроде как с галереей все кончено? То есть, если ко мне нет вопросов, я туда уже не вернусь.

– Я и сам вряд ли туда вернусь.

Роман снял очки и потер переносицу.

– Ты больше не мой куратор, – сказал он.

Кроме них в коридоре никого на было, но Йель все равно понизил голос до шепота:

– Верно.

– Так, может, ты бы зашел?

Роман отступил, приглашая Йеля.

В комнате было темно, от Романа пахло медом и сигаретами, и Йель вошел в дверь, словно нырнул на затонувший корабль.

2015

В полдень на следующий день Серж получил электронное письмо. Фиона не помнила, чтобы называла свой адрес Фернану, арт-критику, но либо она это сделала (захмелев от вина и потери крови), либо он узнал адрес у Ричарда.

«Вот что сумел найти мой скоростной друг, – написал Фернан, – но он не очень старался. Он говорит, это 1911 год. Ранко Новак – третий ряд, второй слева. Если нужно что-то еще, дайте мне знать в деталях! Рад помочь другу Ричарда. Наилучшие пожелания вашей пострадавшей руке».

Фиона кликнула по приложенному фото. Молодые усачи, сидящие пирамидой – десять в первом ряду, семь во втором, и так далее – уставившись больше друг на друга, чем в камеру. На коленях первого ряда лежал скелет. На коврике перед всеми сидела нагая женщина, повернувшись к камере своей широкой спиной. Пародийная фотография, дурашливый групповой снимок, по версии Прекрасной эпохи.

Фиона отсчитала пальцем вторую фигуру в третьем ряду. Темные вьющиеся волосы, длинная прорезь рта. Волосы прилизаны и разделены на пробор посередине. Узкий небрежный галстук-бабочка.

Что в нем было такого особенного? Она не знала, чего ожидала, но явно чего-то большего. Ранко Новак стоил семидесяти лет поклонения. Ранко Новак был невосполнимым, дырой в центре вселенной Норы. И вот он какой? Лицо, два глаза, два уха.

Что ж, попробуй скажи такое любому влюбленному.

Она увеличила фото. Лицо не сделалось яснее, только крупнее.

Роман Фионы с Дэном начался с разговора после йоги в кафе за углом, где они пили сок и он спросил, что она думает о словах учителя про избавление от привязанностей.

Он сказал: «Взять хотя бы деньги. Если бы я захотел стать монахом, я мог бы отказаться от машины и переживал бы об этом не больше недели. Но вот люди. С ними труднее».

Они в тот день долго сидели и говорили.

«Я всегда считала гусей такими забавными, – сказала Фиона, и Дэн стал смеяться. – Нет, я это к тому, что они ведь находят себе пару на всю жизнь, да? А на вид совершенно одинаковые. Они и есть совершенно одинаковые! Как отличить одного гуся от другого? То есть у них – что, у всех свой вкус в музыке? А гусь узнает свою пару за несколько миль».

«А себя мы считаем такими особенными», – сказал Дэн, и Фиона поняла, что он уловил ее мысль, и почувствовала, что начинает влюбляться. – Истинная любовь и так далее. Думаешь, у нас все так же произвольно, как и у гусей?»

«Но беда в том, – сказала она, – что даже если ты это знаешь, ничего не меняется».

И вот, сотню с лишним лет спустя, перед ней Ранко Новак. Лицо среди лиц, как гусь среди гусей. Его давно не стало, и Норы не стало, но что же осталось от страсти, поглощавшей их? Если бы Фиона смогла убедить себя, что эта страсть до сих пор витает в мире – развоплощенная, остаточная страсть – как чудесно было бы верить в это.

В два часа дня позвонила Сесилия и сказала, что передумала; у нее скоро пересадка в Чикаго до Парижа, она прилетит этой же ночью. Отель ей не понадобится. В Латинском квартале живет ее старая подруга по колледжу.

– Я никак не нарушу твои планы, – сказала она. – Я поработаю над Куртом. А потом… как думаешь, мне стоит привезти подарки? Для малышки?

В пять часов Фиона размотала бинт, чтобы намазать руку мазью, которую дал ей врач. Рука уже меньше болела. Поразительно, как быстро можно забыть физическую боль, как скоро ты не сможешь даже вспомнить ее отголосок.

В восемь позвонил Джейк. Номер ему дал Серж. Он спрашивал, не выйдет ли она заморить червячка. Она сказала, что устала и отделалась от него. Ей нужно будет переговорить с Сержем.

В девять сорок пять, лежа в постели, она услышала сирены. Слишком много сирен, слишком долго. В девять пятьдесят зазвонил ее телефон. Сперва позвонил Дэмиан, затем Джейк – они тревожно и загадочно выспрашивали, где она, и велели ей оставаться дома. Затем в дверь ей постучал Ричард. Она вышла в гостиную и увидела новости. Она стояла в пижаме, ноги мерзли. Серж ходил туда-сюда, ругаясь. Ричард лежал на диване.

Фиона заставила себя дышать.

Теракты произошли достаточно далеко, чтобы она попробовала представить, что находится дома и слушает о чем-то, случившемся на другом конце света. Клэр никак не могла оказаться на концерте хеви-метал; невозможно, чтобы ее вкусы изменились настолько. Она могла быть в ресторане или идти по той улице, но вероятность невелика. Футбольный стадион находился в Сен-Дени, где жила Клэр; это тревожило Фиону больше всего. Но у Клэр на руках дочка, и было уже так поздно. Клэр хотя бы знала ее номер – почему Фиона не настояла, чтобы Клэр дала ей свой? И номера Курта Фиона не знала. Бегать по городу и искать ее было бессмысленно. Фиона мерзла без свитера, но не хотела двигаться с места.

Ничего не оставалось, кроме как сохранять спокойствие. Сесилия была в воздухе, и оставалось надеяться, что ее самолет благополучно приземлится. Какова вероятность, что Клэр выйдет на работу завтра утром? Есть ли риск, что город погрузится в такой хаос, что Фиона больше никогда не найдет ее?

Ее удивляла собственная бесчувственность, во всяком случае, в отношении бойни, показанной в новостях, с окровавленными, рыдающими людьми на улицах. Объяснялось ли это тем, что это был не ее город, или тем, что сцены насилия, горя и страха стали настолько привычными, настолько будничными? А может, дело было в болеутоляющих для руки, которые Фиона приняла после ужина?

Она поразилась своим эгоистичным мыслям о том, что эти теракты портят ей жизнь. Что она вовсю решала свои дела, никак не связанные со всем этим. Она прилетела сюда, чтобы найти дочь, наладить с ней отношения, и это никак не вязалось с идиотским религиозным экстремизмом, с насилием совершенно посторонних ей людей. Подобно тому, как она вовсю была занята своим разводом, когда рухнули башни в Нью-Йорке, разом похерив планы стольких людей. Подобно тому, как когда-то она была занята тем, что растила брата и сама росла вместе с ним в их родном городе, погруженная в дела своего мира, когда разразился вирус и стал разрастаться, питаемый чьими-то безразличием и алчностью. Она подумала о Норе, чье творчество и любовь были разрушены убийством кронпринца и войной. И за всем этим стояли какие-то дураки с их дурацким насилием, рвавшие в клочья все хорошее, без разбора. Почему нельзя просто заниматься своей жизнью, чтобы какие-нибудь идиоты тебя не обломали?

Выставка Ричарда: никто не знал, состоится ли предпросмотр в понедельник, как было намечено. Звонили его пиарщик и менеджер.

– Им надо успокоиться, – сказал Ричард. – У них вроде бы есть причины волноваться поважнее.

– Мы в жопе, – сказал Серж. – Весь мир в жопе.

Последние полтора часа он непрестанно мельтешил по квартире.

– Не хочу показаться бездушной, – сказала Фиона, – но мы в штатах уже прошли через это. И это не…

– Нет, – сказал Серж, – как бы там ни было, сотня убитых меня не волнует. Это могла быть авария с автобусом. Меня волнует, что теперь по всей Европе изберут радикальных правых. А потом – да: вы, я, все мы, все окажутся в жопе. Ближайшие год-два все будут действовать из страха. Что ты думаешь случится с такими, как мы?

Фиона не знала, что сказать.

– Утро вечера мудренее, – произнесла она.

Серж окрысился на нее.

– Люди испугаются, и мы получим «христианский талибан». Он будет здесь у нас, и там у вас, и все мы очутимся за решеткой. Мы все за решеткой.

Ричард лежал притихший уже так долго, что Фиона подумала, не заснул ли он. Но он вытянул руки над головой и сказал:

– Серж, ну хватит.

– Я отсюда сваливаю, – Серж схватил свой шлем со стойки. – Олланд может поиметь свой комендантский час.

Фиона ожидала, что Ричард его остановит, ожидала, что Серж сам остынет, но Серж был уже за дверью. Телефон Ричарда снова зазвонил, но он не стал отвечать.

– Я не хотела задеть его, – сказала Фиона. – Я не наивная, ты же знаешь.

– Все всегда сводится к этому, – сказал он, – к ожиданию, что мир взорвется, не так ли? Любое затишье всегда лишь на время.

1986

У Романа на левом плече был след после прививки от оспы: неровный кружочек из тысячи крохотных точек. Йель мог дотронуться до него пальцем. Или языком.

Роман приходил к нему пьяным. Ему, похоже, требовался алкоголь, чтобы сбросить груз двадцати семи лет мормонизма. Роман обычно звонил Йелю в субботу, в восемь вечера, и говорил, что «скоро» будет, но появлялся не раньше полуночи. И все это время Йель слушал громкую музыку и тоже постепенно напивался. Потому что боялся отлучиться и пропустить приход Романа, хотя его угнетало сидеть на диване и ждать, пересматривая сериалы.

У Романа стояли серебряные пломбы в задних зубах, а когда он кончал, ему требовалось высморкаться.

Роман сваливался на него как снег на голову пару раз в месяц и оставался до четырех утра, стараясь уйти раньше, чем проснется город. Каждый раз, надевая туфли, он говорил: «Не знаю, что я делаю». И Йель думал, но не говорил этого, что они оба словно бредут через лес. Только Роман думал, что Йель знает, где выход.

Роману нравилось делать это лежа на боку, прижавшись грудью к спине Йеля. Он заливал их обоих потом. Он стонал, содрогаясь, в волосы Йеля. Первые несколько раз он действовал слишком быстро, слишком спазматично. Потом он научился расслабляться, замедляться и начал, похоже, действительно получать удовольствие, а не нестись, словно обгоняя стыд. Теперь он даже мог задержаться у Йеля и поговорить о чем-то.

– Без обид, – сказал Роман, – и это… то есть это хорошо, но конец у тебя как ебучая перцемолка. То есть я никогда не видел… в смысле я как-то не…

– Не волнуйся, – сказал Йель. – Я не стану пытаться всунуть тебе.

Йель спросил Романа, не собирается ли он на гей-парад, через десять дней. Они уже понемногу трезвели; было три часа утра.

– Просто быть там – уже важно, – сказал Йель и подумал, что говорит, как Чарли. – В прошлом году мы собрали тридцать пять тысяч.

Роман подкатился к Йелю и ухмыльнулся, щурясь без очков как крот.

– Ты говоришь, тебе важен размер.

– Я говорю, мы хотим, чтобы нас вышло больше.

Роман рассмеялся и провел пальцем по животу Йеля.

– Это пойдет тебе на пользу. В этом что-то есть. Когда видишь типа трансвестита, танцующего вокруг шеста на грузовой платформе, прямо посреди улицы, тебе после этого легче идти на работу и не париться насчет своей голубизны, – впрочем, Йель уже не ходил на работу. – К тому же, – но тут Роман прикусил ему ухо и погладил по боку. – К тому же, это расширит твой кругозор.

– Это ты расширяешь мой кругозор.

Йель не видел Романа после той ночи и с некоторых пор стал сомневаться, что сам выберется на парад. Он купил билет на матч «Кабсов» с «Метсами»[122], начинавшийся в 15:30, что давало ему уважительный повод не идти, о чем он и сказал Эшеру, когда тот позвонил накануне и спросил, не хочет ли Йель протянуть руку помощи платформе Чикагского фонда борьбы со СПИДом.

– Вообще-то, – сказал Эшер, – нам от тебя нужны не руки, а твое симпатичное лицо. Мы будем в одежде, никаких плавок. Но если ты не хочешь, то и ладно. Кто я, чтобы указывать тебе?

Йель был бы рад сделать для Эшера что угодно, но он не мог решиться пойти на парад, идти по улице среди всех своих знакомых и рисковать наткнуться на Чарли около сцены.

Один рыжий парень по имени Росс, флиртовавший с Йелем в спортзале Марина-Сити, позвал его оттянуться с друзьями, сидя на пожарной лестнице с мохито на углу Веллингтон-авеню и Кларк-стрит, где пройдет гей-парад. Йель не хотел обнадеживать Росса, но точка обзора была заманчивой. Когда он только переехал в Чикаго, он влюбился во все пожарные лестницы, ему казалось сейчас появится Одри Хэпберн с гитарой и полотенцем на голове и споет ему «Moon River», а потом схватит за руку и поведет показывать город.

Йель составил мысленный список причин не ходить на парад: он хотел увидеть, как Сэндберг покажет класс Гудену[123], он не хотел стоять и возбуждаться на красавцев с голым торсом, чтобы потом вернуться домой и печально дрочить в ванной. Ему не хотелось волноваться, как он будет выглядеть, постоянно высматривая в толпе друзей и бывших друзей, а также ему не хотелось видеть, как мимо проедет платформа редакции «Во весь голос». И в дополнение ко всему этому, каждый год он боялся, что кто-нибудь взорвет бомбу или начнет стрелять по толпе. Прошлым вечером он смотрел в новостях, как тысяча сторонников KKK заполонила парк в черном районе на юго-западе. Вчера они выкрикивали расистские оскорбления и объявили, что планируют снова устроить сбор в Линкольн-парке перед гей-парадом и произнести речь. Это не обещало ничего хорошего.

За последние четыре месяца Йель обращался во все учреждения, какие только приходили ему на ум, даже в аквариум и планетарий, в частные фирмы в Мичигане и в отдаленные университетские галереи, где он никого не знал. Его резюме впечатляло, но никто, похоже, не хотел нанимать его на постоянную работу, разве что составлять заявки на гранты. У Бригга ему нашли замену, и Йель не заглядывал туда с начала апреля.

Сесилия по-прежнему работала на своем месте. Галерея была в хорошей форме. Судебный иск был отозван, и Чак Донован теперь тешил свое эго в других баталиях. Йель как-то позвонил Биллу, спросить, как дела, и узнал, что реставрация картин Модильяни и Эбютерн займет гораздо больше времени, чем ожидалось. Билл уже начал сомневаться, что выставку удастся устроить в следующем году. Йель собственноручно удалил часть пленки, где Нора рассказывала, как написала картину за Ранко.

«Один маленький шажок, – сказал он Роману, – по стопам Ричарда Никсона».

В апреле Шарпы приехали в Чикаго на неделю, и Йель тактично освободил их квартиру. Роско он переправил к Эшеру, где тот заметно потолстел. Что бы Йель ни говорил, Аллен чувствовал личную ответственность за его уход из галереи – из-за того давнишнего звонка. Они удвоили свой напор и настояли, чтобы он и дальше жил у них. Все равно они проведут лето в Барселоне.

Утром в день парада Йель позвонил Роману, хотел извиниться за то, что уговаривал его пойти. Но Роман не взял трубку, и Йель неожиданно сильно расстроился. Намного сильнее, чем позволяли предположить его чувства к Роману, не отличавшиеся глубиной. Роман спасал его от хандры и был забавным, но явно не единственным в мире.

И это побудило Йеля пойти на парад самому.

В одиннадцать зазвонил телефон, и Йель, взяв трубку, ответил как обычно: «резиденция Шарпов», хотя Шарпам еще никто ни разу не звонил.

Он услышал тихое, ленивое ворчание отца, который позвонил спросить, как его дела. Йелю представилась недовольная сиделка, которая просовывает голову в комнату, желая убедиться, не нужно ли поменять утку.

– Я в порядке, – сказал Йель. – Все отлично.

– Я тут сижу один, решаю кроссворд.

– Окей.

– Я буду… э… буду тебе признателен, если назовешь мне слово из шести букв, синоним «участливый». Я тут столько просидел, думая, что написано «счастливый», но нет, это «участливый».

Отец Йеля говорил ужасно медленно, эта особенность бесила его в подростковые годы.

– Ничего не приходит в голову.

– Чем ты занят в эти дни?

Вопрос был не из легких. Йель не говорил отцу о разрыве с Чарли, просто сказал, что переехал. Он до сих пор не признался ему, что ушел прошлым летом из Художественного института; отец даже что-то слышал о ХИЧ и испытывал что-то вроде гордости за сына, хотя он, несомненно, слышал и о Северо-Западном, но Йель решил не посвящать его в подробности.

Он мог бы поговорить с ним об игре «Кабсов», но вместо этого сказал:

– Я собираюсь на парад.

Теперь, когда отцовский голос закрадывался ему в правое ухо, он почувствовал, что, пойдя на игру, он бы запятнал себя отцовским одобрением, так что он решил идти на парад.

– Какой еще парад?

– Настоящий гей-парад, пап. Большой гей-парад.

Повисшая тишина сочилась сарказмом.

«Послушай себя, – говорила тишина. – Не слышишь, как это нелепо звучит?»

– Так что я как бы должен бежать, – сказал Йель.

Он думал, что отец повесит трубку, как он того хотел, но отец сказал:

– Слушай, ты следишь за новостями об этой болезни?

Йель непроизвольно подошел с трубкой к окну, чтобы обменяться скептическим взглядом со своим отражением.

– Нет, пап, не слежу. Что еще за болезнь такая?

– Это… ты со мной иронизируешь? Никогда не понимаю, шутишь ты или нет.

– Знаешь, парад начинается. Мне правда надо идти.

– Ну, ладно тогда.

Когда он подошел на Кларк-стрит, там было полно народа, и первые несколько платформ уже проехали. Он пробирался за спинами людей, высматривая знакомые лица. На Веллингтон-авеню он огляделся в поисках Росса с друзьями на пожарной лестнице, но не слишком старательно. Через два квартала он заметил Катсу Татами на другой стороне улицы и перебежал вместе с несколькими людьми после платформы «Анхойзер-Буш». Он не знал ребят, с которыми стоял Катсу, но всегда был рад обнять его, перекинуться приветствием. Катсу прокричал на ухо Йелю:

– Пока все хорошо! Хочешь моей газировки?

Он сунул Йелю стаканчик из «Макдоналдса», и ему в голову полезли мысли о бактериях, но он отогнал их усилием воли. Он глотнул, но ему совсем не понравилось: теплая вода без газа.

Мимо проехали несколько «харлеев», а за ними лесбиянки-каратистки – они продвигались по улице, одетые в белое, размахивая ногами и рубя воздух руками. Мисс голубой Висконсин; внушительная женщина средних лет с транспарантом PFLAG[124]; кабриолет тянул большущую латунную кровать, на которой самозабвенно ласкались двое мужчин, красуясь голыми торсами над тонкой белой простыней.

Йель спросил Катсу, как его дела, и тот сказал:

– Я становлюсь правоведом.

Он рассказал, перекрикивая шум, что два года назад оформил дополнительное страхование. В январе он стал ужасно чувствовать себя и наконец прошел тестирование, и оказалось, что он болен – Йель не знал? Ага, сукин сын, он даже маме своей не сказал, а его чертовы страховщики пытались заявить, что вирус уже был у него на момент оформления страховки, так что они не будут за него платить.

– Даже притом, что я оформил страховку до того, как появился этот ебаный тест! Но они заявляют, что я должен был знать, потому что три года назад лечился от микоза. Один раз. И этого им достаточно, чтобы прокатить меня.

Ему требовалась пентамидиновая терапия и стационарное лечение, которого не предлагали в ебаной окружной больнице, где он был пару раз – и представлял ли Йель, как там пахнет? Это бесплатная медицина! Так что Эшер помогал ему составить заявление на получение социального номера, который надо иметь, чтобы подать на бесплатную медстраховку, потому что так, очевидно, было принято в этой дурацкой стране.

– И знаешь, что нам нужно доказать? Окей, это безумие. Нам нужно доказать, что я недееспособен. А это так, потому что я могу работать, может, четыре дня в неделю, но на пятый у меня такой понос, что я из туалета не выползаю, – это было не критично для халтурки в «Говарде Брауне», но не для работы административного помощника, позволявшей ему оплачивать счета и бесполезную страховку. – Но понос не дает нетрудоспособности – ты это знаешь? Так что Эшер ищет мне этого юного судебного юриста, так я полагаю? И вот что ему нужно доказать на этом слушании. Ему нужно показать, что я непригоден ни к какому неквалифицированному малоподвижному труду в сфере национальной экономики. Типа в пределах всей нации. А что за блядские вакансии они предлагают! Хочешь услышать вакансии?

Йеля уже страшно утомило слушать Катсу, но он, разумеется, хотел услышать про вакансии. Мимо прошел трансвестит на ходулях в изысканном костюме Статуи Свободы – сплошь зеленые блестки и газ.

– Обосраться можно, – продолжал Катсу. – Полировщик болтов. Это не эвфемизм, между прочим. Сортировщик яиц. Также не эвфемизм! Упаковщик столовых приборов. Типа сидеть и заворачивать в салфетки столовые приборы. Всем ведь хочется, чтобы их ложки заворачивал парень, у которого СПИД с поносом. Вафельщик – не знаю даже, что они хотят сказать. И последнее – без шуток – это инспектор рыболовных крючков на Аляске. Им не важно, что я не могу перебраться на Аляску и никогда не смогу получить эту работу. Им важно, что это работа в сфере национальной экономики. Так что да, мое выживание зависит от того, сумею ли я доказать, что не могу быть вафельщиком.

Подтянулась группа парней в кожаной одежде с транспарантом, сообщавшим: «Живи с гордостью!» За ними прошел какой-то клуб садоводов.

– Но я собираюсь пройти любые клинические обследования, какие смогу, пока есть время.

– И Эшер тебе помогает, – сказал Йель.

– Ага. Эшер. Он может сортировать мои яйца, когда захочет, верно? – Йель почувствовал, что краснеет. – Да ладно, ты бы дал ему отполировать твой болт!

Йель попытался беспечно рассмеяться.

И тут по нелепому совпадению, еще когда Йель не отошел от этих шуток, появился Эшер с платформой своего фонда. Он размахивал руками, как политик. Йель помахал ему, но Эшер его не заметил.

За ним промчались три парня на моноциклах, в обрезанных шортах и джинсовых жилетах.

Проехали в кабриолетах члены муниципалитета и сената штата, почти все с выражением боли на лицах.

Платформа «Во весь голос». Красный автовоз. Йель шагнул назад, чтобы Катсу не видел его лица и он мог бы не опасаться нечаянного проявления чувств.

Со всех сторон плакаты: «Борись во весь голос за безопасный секс!» и «„Во весь голос” говорит: береги головку!»

Шестеро красавцев без рубашек – Йель не знал никого из них кроме Дуайта, редактора-корректора – помахивали огурцами между ног, медленно натягивая на них презервативы и снова стягивая. Они открывали новые упаковки зубами, выжимая из толпы аплодисменты.

Глория и Рафаэль разбрасывали презервативы из ведра.

Йель нигде не видел Чарли. А затем вдруг увидел. Чарли сбрил бороду. Он держал бумбокс, гремевший «You Spin Me Round»[125].

Йель пытался осознать иронию всего происходящего, но его организм был занят тем, что гонял давление в странной последовательности с высокого на низкое.

На грудь Катсу упал презерватив «Троян», и он его поймал, смеясь, и передал Йелю.

– Я предпочитаю «ЛайфСтайл», – сказал он. – Хочешь?

И хотя Йель не мог представить ситуацию, в которой он бы использовал резинку, доставшуюся ему, косвенным образом, от Чарли, он засунул его в карман шортов. Ему нужно привыкать к резинкам. Пока он не получил результат повторного теста в марте, пока доктор Ченг не сказал ему, что ИФА снова отрицательный – только на этот раз он действительно заставил Йеля ждать две недели, как обещал – Йель едва ли позволял себе кончать в одной комнате с Романом. С некоторых пор, после второго отрицательного, он позволял Роману отсасывать у себя – хотя что в их случае значит «с некоторых пор», если они виделись так редко?

Йелю хотелось, чтобы платформа «Во весь голос» исчезла, но она все так же медленно продвигалась по Кларк-стрит, разбрасывая презервативы.

Кто-то почесал Йеля между лопаток, и он, развернувшись, увидел Тедди, который ухмылялся, пританцовывая.

– Смотрите, кто вышел из укрытия! – сказал Тедди.

Йелю следовало знать, что Тедди может входить в группу Катсу – и, если честно, он был рад ему. А еще больше – тому, что Тедди, судя по всему, не считал его монстром.

Тедди рассказал им о выступлении Клана в парке.

– Они уже ушли. Они ведь не хотели видеть ничего из этого. Ушли перед самым началом парада.

– Готов спорить, – сказал Катсу, – половина еще тут околачивается. Но они онанируют под робами.

– Вообще-то, в робе был только один из них. Это меня прямо обломало! Остальные были типа в военной форме, с такими чумовыми маленькими щитами.

– Чего они вообще хотят? – сказал Йель. – Кроме внимания?

– М-м, согласно их гигантскому баннеру, они хотят изолировать извращенцев. Так оригинально. В общем, мы долго перекрикивались с ними, а эти лесби лизались прямо перед ними. Потом они просто свернулись. Я задержался поговорить с репортером. Кто-нибудь хочет хот-дог? Я с голоду умираю.

Не было смысла двигаться, пока парад не кончится, а когда он все же кончился, они пошли за толпой в парк, на митинг. Катсу отчалил, и Йель оказался вдвоем с Тедди в бесконечной очереди за едой.

– Надеюсь, мы еще друзья, – сказал Йель.

– Я дико злился на тебя, но это было временно. Я осуждал тебя за то, что ты осуждал его. Иронично, да?

– Не уверен, что я кого-то осуждал. Я понимаю, что для тебя стало новостью, что Чарли болен, но для меня новостью оказалось то, что он мне изменял. Может, все уже знали, но не я. И между нами давно уже было все не идеально. Мы вообще-то… Он обвинил меня, что я переспал с тобой на поминках Нико.

Тедди присвистнул сквозь зубы.

– Да уж, не припомню, чтобы трахался с тобой, – он рассмеялся. – Наверно, ты был так себе.

Очередь изогнулась, и Йель огляделся, нет ли поблизости кого из знакомых.

– У меня такое чувство, – сказал он, – словно все мы в ловушке какого-то огромного колеса осуждения. Мы тратим всю свою жизнь, чтобы преодолеть его, и вот к чему приходим.

– Дело в том, – сказал Тедди, – что сама болезнь как будто осуждает тебя. У нас у всех на плечах маленький Джесси Хелмс[126], верно? Если ты заразился, переспав с кучей парней, тогда это осуждение твоей неразборчивости. Если ты заразился, переспав один раз с одним парнем, это чуть ли не хуже, это словно осуждение всех нас, типа сам акт является проблемой, а не число совокуплений. Если же ты заразился потому, что думал, что неуязвим, это осуждение твоего самомнения. А если ты заразился потому, что знал, что можешь заразиться, и плевал на это, тогда это осуждение твоей ненависти к себе. Не потому ли все так любят Райана Уайта[127]? Как Бог мог допустить такое с каким-то несчастным мальчишкой с болезнью крови? Но даже в этой ситуации люди ужасны. Они осуждают его просто за то, что он заболел – неважно, каким образом.

Йель всегда считал Тедди словоблудом, но сейчас он был согласен с ним.

Чуть поодаль, на помосте, начал выступать мэр Вашингтон.

– Как чернокожий, испытавший на себе дискриминацию, – говорил он, – как представитель расы людей, пострадавших…

– Он хорош, да? – сказал Тедди. – Нам свезло.

– Он пролезет на второй срок раньше, чем мы достоим эту очередь.

– Зацени персонажей из «Семейки Аддамс» вон там, – сказал Тедди.

Йель огляделся, но ничего такого не заметил.

– Три часа, за парнем с бородой.

Йель увидел сперва темноволосого мужчину, на плече у которого пристроился сине-зеленый ара. Он говорил с кем-то, смеясь, и на секунду Йель перестал замечать что-либо, кроме этого красавца с его прекрасной птицей. Но затем он различил позади него группу жутко изысканных молодых людей – все в черном. Одним из них был Роман. Йель замахал было ему, но тут же перестал.

Он никогда не видел друзей Романа, но и представить не мог, что они такие: двое высоких, бледных, миловидных мужчин, которые могли быть геями (учитывая обстоятельства, это было весьма вероятно), и молодая блондинка с волосами до пояса, с серебряным кольцом в носу. Что же он себе воображал? Прежде всего, он не позволял себе слишком много думать об этом. В целом, чем больше он думал о Романе, тем сильнее запутывался. Роман представлялся ему тенью, приходившей по ночам, пустым экраном, на который он мог проецировать все, что хотел. Роман для него был не тем человеком, который самостоятельно показывается на гей-параде, с бесподобными друзьями, о которых Йель никогда не слышал. Роман сидел дома и корпел над диссертацией.

– Я знаю того, что в очках, – сказал Тедди.

– Того, что в очках?

В мозгу Йеля медленно закрутились скрипучие шестеренки. Роман вообще не должен был сюда приходить. Это был не Роман. Йель присмотрелся получше. Очки Романа, костлявые плечи Романа.

– Он с приветом, – сказал Тедди.

– Откуда ты знаешь его?

– То есть…

Тедди пожал плечами и хохотнул.

– Нет, серьезно.

Сколько раз Роман приходил к нему по ночам? Насколько пьян был Йель?

Что в точности происходило, и на какой кровати, и когда? Йель был осторожен на свой счет, оберегая Романа. В другом отношении они не осторожничали. Потому что Роман был девственник. Потому что Роман был девственник.

– Расскажи, – сказал Йель.

– Он не такой уж горячий, остынь. Я встретил его в прошлом году на лекции моего друга Майкла, в Культурном центре. Он напускает на себя всю эту тему страдающего художника, типа ему вдруг нужно выйти из комнаты и побыть одному.

– О, – Йель расслабился. – Я думал, ты встретил его в купальне или типа того.

– Боже, Йель, я хожу и в другие места. То есть, – он хохотнул и придвинулся ближе, – я распахал его как свежее весеннее полюшко, но мы определенно встретились в Культурном центре.

Йель пропустил Тедди вперед себя в очереди. Парк казался теперь скорее звуком, чем цветом, скорее эманацией, чем реальностью. Если Йель откроет глаза, то окажется в постели с Чарли прошлым летом. Он сказал Тедди, что нагонит его, и пошел к группе Романа, до которой было неблизко. Ему нужно было убедиться, что это не Роман. Мэр продолжал говорить, и в воздухе по-прежнему пахло хот-догами, и да, это был Роман, стоявший со скучающим видом, под стать своим прекрасным скучающим друзьям.

Йель мог бы убежать домой и спрятаться под простыни, но вместо этого он прошел мимо группки кожаных лесби, мимо бородатого парня и направился к Роману. Роман попробовал неловко отвернуться, словно подросток, который не хочет, чтобы друзья узнали, что этот смурной тип – его отец.

– Можно на пару слов? – сказал Йель.

Один из парней в черном загудел; другой сказал:

– Кто она?

Роман открыл рот, словно собираясь отказаться от разговора, но затем потер бровь тыльной стороной руки и отошел с Йелем. Йелю было все равно, что Тедди мог увидеть их вместе. Ему никогда еще не было так все равно.

– Мы управимся в два счета, – сказал он. – Ты не тот, кем представлялся?

– Прости?

– Мне надо было… надо было побольше расспросить тебя. Нужно было устроить тебе что-то вроде письменного экзамена. Вот чем ты занимаешься? Ходишь, разыгрывая из себя смущенного мормона? Типа ролевой игры?

– О чем ты говоришь? – сказал Роман.

Его друзья смотрели на них, хихикая. Но они были слишком далеко, чтобы расслышать их.

– Я действительно мормон. Это правда.

– Но ты мормон, который спит со множеством мужчин. Который давно занимается этим.

– Ну, нет. Не со множеством. То есть раньше – да. Я пытался быть моногамным.

На секунду Йель подумал, что под моногамией Роман имеет в виду их связь – что их смутные полночные встречи могли подразумевать некие устойчивые отношения, но это была полная чушь. И Роман заговорил дальше.

– Или я типа был, а потом он… типа стал как бы задыхаться, так наверно. Он стал пытаться избавиться от меня, или я так думал. Он хотел, чтобы я был с тобой, а я даже не особо этого хотел. Не то чтобы ты меня не привлекал, просто… я не знаю. Но потом, после того первого раза в Висконсине, он узнал и совершенно внезапно стал таким ревнивым. Он захотел, чтобы я ушел из галереи.

Йель пытался понять, кем был любовник Романа, знавший про Йеля, про Висконсин, и вдруг понял – он все понял.

– Если ты злишься, что он тебя уволил или типа того, – сказал Роман, – то есть я тоже злюсь, но дело не в нас. То есть ты ведь на самом деле сам ушел, да? Ты ему нравишься! Его тоска заела, когда ты ушел. Слушай, это он подговорил тебя?

– Извини?

– Раз уж мы заговорили. Я всегда хотел знать – я не обижусь. Это он сказал тебе подкатить ко мне, в тот, первый раз? Это так нелепо: он хотел оттолкнуть меня, а потом, только это случилось, он стал ревнивым как черт. Он все еще… я не знаю. Думаешь, мне стоит уйти от него?

Йелю нужно было слишком многое обдумать, а солнце пекло слишком сильно, и его желудок был слишком пуст, и что ему нужно было сделать, так это пойти домой и найти свой ебаный карманный календарик и снова проделать свои чертовы расчеты. И на этот раз ему будет проще, он должен чувствовать себя сильнее, зная, что уже увернулся от пули, но нет, потому что теперь это уже не пуля, а пушечное ядро.

Роман продолжал смотреть на него, всерьез ожидая совета. Он был совершенно серьезен, это правда. Что бы Йель ни приписывал ему, он сам был в этом виноват.

– Да, – сказал Йель, – тебе надо уйти от него. Ебаный бублик. Он ведь женат, и из него песок сыплется. Мне нужно знать, проходил ли ты тестирование.

– Что, типа… ох. Ты об этом. Я не знаю, я все время читаю эти статьи о том, как это все на самом деле неточно. И к тому же я типа не занимаюсь такими вещами.

– Прости, какими вещами?

– Ну знаешь: иголки, и фистинг, и бульвары.

– Иголки, и фистинг, и бульвары?

– Ты знаешь, о чем я.

Йель развернулся, не попрощавшись, и пошел, но не к Тедди. Он направился через парк на юг, не на север, хотя должен был бы пойти прямиком к доктору Ченгу. Хотя нет: было воскресенье и гей-парад, и там никого не окажется.

Он прошел вдоль гавани и лагуны и вернулся через зоопарк, оказавшись в итоге в оранжерее. Он не был там сто лет, в стеклянном пузыре, полном тропических растений, где водопады шелестели в тишине и только солнце просвечивало сквозь листву.

Он прошел в третий зал, самый тихий, самый пустой, и уселся прямо посреди пола.

2015

Фиона не спала всю ночь, дожидаясь утра. Когда Ричард пошел в душ и некому было остановить ее, она вышла из дома на жуткие тихие улицы. Киносъемку приостановили; вагончики стояли на прежних местах, ограждения были сдвинуты к зданиям. Почти на каждом углу виднелись десантники в красных беретах, с автоматами, словно какой-то ребенок рассыпал по всему Парижу игрушечных солдатиков. Фиона, вопреки ожиданию, поймала такси. Водитель оказался кем-то вроде сомалийца или эфиопа. Он ехал молча. Приехав к бару, где работала Клэр, Фиона увидела, что вход забран рольставней, на которой висело написанное от руки объявление, и сказала водителю ехать обратно.

Самолет Сесилии приземлился вскоре после терактов, и она узнала новость, пока ждала багаж. Ей удалось дозвониться до Фионы в час ночи, а чуть после полудня она уже была у Ричарда и снимала туфли в дверях. Фиона не виделась с ней десять лет и не могла понять, в какой мере ее внешность изменилась от усталости, а в какой – от возраста. Сесилия выглядела настоящей бабушкой. Когда тебе за семьдесят, можно быть бабушкой. А если тебе пятьдесят один, ты еще должна показывать класс на велотренажерах и гулять допоздна – так считала Фиона.

– Что у тебя с рукой? – спросила Сесилия.

– Стигмат, – сказала Фиона.

Сесилия не рассмеялась. Что ж, она и раньше не отличалась чувством юмора. Фиона заварила ей чаю и рассказала о встрече с Клэр, хотя и не вполне передала овладевшее ей чувство унижения.

Сесилия сидела на диване Ричарда, подавшись всем телом к окну.

– Я никогда еще не видела Париж, – сказала она. – Ну и странное время я выбрала.

– Ненавижу, что нам приходится жить, когда вершится история. У нас и так в жизни достаточно бардака из-за нас самих.

Сесилия улыбнулась.

– Я по тебе скучала.

– Ричард передает привет. Он ушел к себе в студию. Забавно, я сама сегодня выходила, но я боюсь, когда другие не дома. То есть Ричард не сможет убежать, в случае чего.

Сесилия согласилась, и Фиона сказала ей, что не может связаться с Клэр.

– Волноваться естественно, – сказала Сесилия, – но я уверена, она в порядке.

Фионе до этого момента не приходило на ум волноваться еще и за Курта. Но Курт мог с большей вероятностью оказаться ночью не дома. Хотя он вряд ли был поклонником хеви-метал, но все же.

В квартиру вошел Серж – потные волосы взъерошены, глаза запали. Он кивнул им обеим и скрылся в спальне.

– Я чувствую себя непрошенной гостьей, – сказала Сесилия, и Фиона заверила ее, что это не так.

– Мы все здесь в кризисном режиме, – сказала она, – просто по разным причинам. Слушай: что, я думаю, мы можем – это пойти к Курту. Может, он скажет нам номер Клэр, учитывая обстоятельства. Тем более когда я сама повидалась с ней.

Сесилия изучала свои ненакрашенные ногти:

– Лучше, если я пойду одна. Как считаешь?

Возможно. К тому же мать с сыном захотят побыть наедине. Фионе не хотелось бы, чтобы на первой ее встрече с Клэр присутствовал третий лишний.

Так что они перекусили, а затем Фиона проводила Сесилию на улицу и поймала такси. Сесилия поехала в Марэ, пообещав позвонить ей, как только что-нибудь выяснит.

Когда Фиона вернулась в квартиру, на кухне сидел Серж со своим ноутбуком.

– Я наорал на тебя вчера, – сказал он, и она догадалась, что это извинение. – Твоя дочь есть в «Фейсбуке»?

Она чуть не рассмеялась. Насколько бы это все упростило. Написать ей сообщение – и не нужно ни лететь в Париж, ни нанимать детектива.

– Нет, – сказала она. – И меня там тоже нет.

У Дэмиана была там страница, и последние несколько лет он одержимо разыскивал дочь через сеть.

– Значит, две вещи. Одна – это проверка безопасности: люди могут отметить, что они в порядке, вот так.

Она заглянула через его плечо и увидела таблицу имен и лиц, друзей Сержа, сообщавших, что они живы.

– А здесь, – сказал он, кликнув что-то еще, – такой форум, чтобы спрашивать о людях. Я пишу сообщение, окей?

Она кивнула, и он стал печатать.

– Клэр как? – она схватила блокнот и ручку со стойки у плиты и написала: «Клэр Яэль Бланшар». – Думаю, она может использовать также фамилию Пирс.

Фиона подсказала написание.

– Окей, – сказал он. – Готово. Ждем.

Боже правый, именно это и сказал ей Арно – казалось, с тех пор прошла тысяча лет. Ждем.

Позвонил Дэмиан, и она ввела его в курс дела.

– Думаешь, она напугана? – спросил Дэмиан.

– Надеюсь, нет. То есть не больше, чем все. Она уже не ребенок.

– Но она мать.

– Верно, – сказала Фиона. – Верно.

– Может, так мы вернем ее домой.

Фиона в этом сомневалась. Мировой хаос никогда еще не помогал ей. Казалось нелепым, чтобы это случилось сейчас.

– Давай не будем желать слишком многого, – сказала она.

15 июля 1986 года

Озеро Мичиган, невозможно синее, зеркалит утренний свет в сторону города.

Озеро Мичиган, замерзшее полосами льда, так что можно ходить по нему, если осмелишься.

Озеро Мичиган, сереющее из высокого окна, сливающееся в одно целое с небом.

Хлеб, горячий, из духовки. Или даже засохший, в ресторанной корзине, но снова вкусный благодаря соленому маслу.

«Кабсы» в какой-то день выигрывают флаг. «Кабсы» выигрывают серию. «Кабсы» продолжают проигрывать.

Его любимая песня еще не написана. Его любимый фильм еще не снят.

Глубина масляного мазка. Синие окна Шагала. Синий человек с гитарой Пикассо.

Доктор Ченг сказал: «Я буду записывать все, что говорю вам, чтобы вы могли перечитать потом».

Скрип открываемой старой двери. Шкворчание чеснока на сковородке. Дробь пишущей машинки. Звуки рекламы из соседней комнаты, пока ты вышел на кухню, чтобы налить себе попить. Кто-то закрывает воду в душе.

Все они старятся вместе на яхте для старых пидоров, о которой всегда шутил Эшер. Прямо вблизи пляжа Белмонт-рокс, говорил он, и у всех бинокли.

Фонари в стиле ар-нуво. Лифты с раздвижными дверями.

У Фионы дети. Он суррогатный дядя, покупает детям свитера, и леденцы, и книжки. Водит их по музеям. Говорит: «Ваш дядя Нико был хороший художник, и вы, может, тоже будете». Если родится девочка, он разрешит ей красить ему ногти. А если мальчик, он будет ходить с ним на бейсбол. Девочку тоже можно брать на матчи.

Доктор Ченг сказал: «Вы молоды и сильны, и вы будете превосходно заботиться о себе».

Хороший, густой кофе по-турецки. Кофе без кофеина с массой сливок после долгого ужина. Грустный, слабый офисный кофе.

Год 2000. Последняя вечеринка 1999 года.

Красное вино. Пиво. Тоники с водкой в летний день.

Рождество, ставшее вдруг его любимым праздником.

Когда-нибудь он полетит в Австралию. Швецию. Японию.

Доктор Ченг сказал: «Я понимаю, меньше всего вам сейчас хочется снова сдавать кровь, но мы собираемся подсчитать сегодня ваши Т-клетки. Поскольку мы знаем, что инфекция у вас появилась только что, я ожидаю, что ваш результат будет очень обнадеживающим. Так что у нас будут хорошие новости поверх плохих. Мы возьмем кровь прямо здесь ».

Артрит. Седые волосы. Кустистые брови, как у отца. Зубные протезы, трости, проблемы с простатой.

Двадцать пятая встреча выпускного класса. Он бы на самом деле мог пойти, несмотря ни на что.

* * *

Он мог бы гулять с собакой вдоль озера.

Доктор Ченг сказал: «Поначалу вам, возможно, не захочется об этом говорить, но я запишу информацию о группе поддержки Информационной сети положительных анализов. Вот здесь, внизу первой страницы».

Промозглый ветер на платформе надземки. Полсотни человек сгрудились под греющей лампой. У ног их топчутся голуби.

Купить дом. Покрасить дверь, чтобы говорить друзьям «ищите сиреневую дверь».

Продукты, еще не достигшие Америки. Что-то такое, чего он не пробовал, по чему все будут сходить с ума через десять лет.

Как Чикаго смотрелся из окна самолета, на подлете с востока. Только так и можно действительно увидеть лицо города.

Доктор Ченг сказал: «Мы не представляем, какие разработки ждут нас в будущем. На мой взгляд, это игра на выжидание. Потому что медицина не стоит на месте. Может, есть какой-нибудь цветок в Амазонии. Может, это будет завтра, может, через год. Нет причин не верить, что в какой-то момент мы научимся выживать».

Бетонный пляж под Брин-Мором – кто-то нарисовал там психоделическую ступню.

Следующий Харви Милк[128]. Первый сенатор-гей, первый губернатор-гей, первая женщина-президент, последний конгрессмен-ханжа.

Танцевать до упаду, приземляясь где придется. Танцевать, выкидывая локти, танцевать, вскидывая руки, танцевать, обливаясь потом.

Все книги, которые он еще не начинал.

Тот мужик из «Уакс Тракс Рекордс» с прекрасными ресницами. Мужик, сидевший каждую субботу в «Интиме», читая «Экономист» и поедая яйца, и его странные, вечно красные уши. Как его жизнь могла бы пересечься с их жизнями, будь у него достаточно времени, достаточно сил, вселенная получше.

Любовь всей его жизни. Разве не должна была с ним случить любовь всей жизни?

Доктор Ченг сказал: «Сегодня здесь наш психотерапевт, и я попрошу Гретхен проводить вас по коридору и подождать, пока он вас не примет».

Его тело, его собственное глупое, медлительное, волосатое тело, его нелепые желания, его антипатии, его страхи. Как его левое колено хрустело на холоде.

Солнце, луна, небо, звезды. Конец каждой истории.

Дубы.

Музыка.

Дыхание.

Доктор Ченг сказал: «Успокойтесь, ну-ка, давайте приляжем. Давайте вас уложим».

2015

Серж сказал, что телефонные сигналы глушатся по всему городу. Поэтому, возможно, Фионе не звонила Клэр, а равно и Сесилия, которой не было с полудня.

Тревожность Фионы в течение дня одновременно и возрастала, и убывала. Убывала потому, что было названо множество имен погибших, и среди них не оказалось ни Клэр, ни Николетт. Возрастала потому, что она до сих пор ничего не знала о них. И опять же убывала при мысли о перебоях со связью. И возрастала всякий раз, когда она снова думала о неизвестности.

В шесть вечера Сесилия наконец позвонила по домофону.

– Он со мной, – сказала она.

Сложно было сказать, насколько – если вообще – Сесилия с Куртом помирились на этот раз. Одно то, что он пришел с ней, уже что-то значило. Но от них исходила тревожность, и Фиона почувствовала, что это скорее два человека, помогающие друг другу в кризисной ситуации, чем мать и сын после примирения. Они сели на диван в паре футов друг от друга. Фиона понимала, что Сесилии должно быть больно, но сама она, как мать, не посмела бы оборвать связь со своим ребенком и признать поражение. Что ж, это, конечно, не стоит путать с тем, как ее родители поступили с Нико. Сесилия оберегала себя после того, как Курт обворовывал ее и лгал ей, снова и снова. Она не прогнала беспомощного подростка. И все же.

– Я оставил ей три сообщения, – сказал Курт.

Он объяснил, что женщина, делившая с Клэр кухню, нашла бы способ дать ему знать, если бы случилось что-то плохое, если бы Клэр не вернулась домой.

– Я беспокоюсь, но у меня нет причины для беспокойства. Исключено, чтобы так поздно ее не было дома.

Фиона не собиралась кричать, но невольно повысила голос:

– Ты не можешь просто поехать туда?

– У нас это не… у нас договоренность. Не юридическая договоренность, но, если я вдруг покажусь не в свой день, она порвет со мной. Она дала это понять предельно ясно.

– Но в экстренной ситуации… – сказала Сесилия.

– Нет, – сказал Курт.

Прямо за окном взвыла сирена. Звук был коротким – может быть, полицейский сигналил кому-то, чтобы не останавливались на перекрестке. Однако все трое вздрогнули, и сердце у Фионы застучало, как у хомячка.

– Дай мне адрес, – сказала она. – Я скажу, узнала у кого-нибудь в баре, а если это не сработает, скажу, что выведала у тебя хитростью. Вломилась к тебе в квартиру и прочитала на конверте, – что было недалеко от истины. – Нет, подожди, я скажу, что адрес выяснил детектив.

Сесилия положила руку на колено Курту.

– Ведь так будет лучше? – сказала она. – Тогда ты будешь знать, что они в безопасности.

От прикосновения Сесилии он скорее расслабился, чем ощетинился.

Даже если Фиона не добьется для себя ничего хорошего, она, по крайней мере, сможет считать себя причастной к воссоединению семейства Пирсов. Может, Сесилия смогла бы сообщать ей еженедельные сводки о Николетт, наблюдая, как растет ее внучка, пока Фиона будет сидеть одна дома, в Чикаго.

Фиона дала Курту свой телефон.

– Просто впечатай мне в GPS, – сказала она. – Она думает, я с тобой сто лет не виделась.

Курт вздохнул и взял телефон.

Едва он вернул его ей, Фиона схватила сумочку.

– Если хотите, можете ждать здесь, – сказала она.

Курт пожал плечо Фионы своей лапищей.

Сен-Дени с перегороженными улицами походил на зоопарк. Таксист спросил три раза, точно ли ей нужно туда ехать.

– Я жду убедиться, вы вошли, – сказал он. – Вы здесь долго? Я жду, отвезти вас назад.

Она сказала ему, что вернется через три минуты. Она надеялась, что выйдет и скажет ему, что он может ехать, и даст дополнительные чаевые.

Прямо перед ней дверь в подъезд открыл молодой человек, так что вместо того, чтобы вникать в мешанину звонков и имен в списке жильцов, она прошла за ним в тесное пространство подъезда. Там был настоящий лабиринт, но она нашла квартиру номер восемь. У двери стояло красное пластиковое ведерко с зеленым совком.

Фиона постучалась здоровой, левой рукой, что казалось неправильным, не к добру. Клэр открыла дверь, но цепочку не сняла.

– Какого хрена, – сказала она.

– Милая, просто…

– Нет, так не пойдет.

– Я больше никак не могла связаться с тобой.

– Так не пойдет.

Волосы у нее были неряшливо стянуты на макушке. Казалось, она не спала.

– Ты в порядке?

– Очевидно.

– Я тоже, если вдруг ты волновалась.

– Слушай, она сейчас спит, – голос Клэр чуть смягчился. – Это просто… Я не могу заниматься этим сейчас.

– Я понимаю.

– Я в этом не уверена.

– Можешь хотя бы дать мне свой номер? Чтобы мне не приходилось караулить тебя на работе?

– У меня есть твой номер.

– Слушай, что в этом плохого?

– Это и есть плохое.

– Окей, – Фиона подняла руки, сдаваясь. – Ты жива, твоя дочь жива – это все, что мне было нужно. Теперь я уйду.

Клэр издала громкий сердитый вздох, значение которого Фиона не смогла определить. Фионе хотелось катиться отсюда кубарем, но весь смысл ее прилета в Париж – она и ее терапевт единодушно так решили – в том, чтобы любой ценой найти дочь. И держать объятия раскрытыми, даже если Клэр не захочет обнять ее. Быть родителем, а не ребенком.

– Звони в любое время, – сказала она. – Я люблю тебя, родная.

Клэр захлопнула дверь, ничего не сказав, даже не махнув рукой.

1986

В тот сентябрь Катсу Татами упал на улице. Кто-то отвез его в Масонскую реанимацию, где его определили в отделение СПИДа. Тедди сообщил, что Катсу вслух желал умереть раньше, чем его состояние позволит выпихнуть его в окружную больницу. Но он стабилизировался и оказался в окружной больнице. Там его почти сразу выписали, а когда на следующий день он стал задыхаться, ему сказали, что у них уже нет свободных мест. Он прождал две недели, но не в таком плачевном состоянии, чтобы его снова приняли в Масонскую реанимацию, и наконец его снова приняли в окружную больницу, хотя уже было слишком поздно, чтобы чем-то помочь.

Йель понимал, что должен хоть раз навестить Катсу. Отчасти потому, что так будет правильно, отчасти потому, что в худшем случае его ожидает та же участь, и ему нужно заранее увидеть это и смириться с неизбежным.

Однажды вечером он вытянул последний отрезок зубной нити Джулиана, как раз достаточно на одну чистку. Он постарался не видеть в этом плохого знака, но это было непросто. Он решил навестить Катсу следующим утром, пока не стало слишком поздно.

У него были все шансы получить работу в Сент-Луисском университете, и он все еще числился в соискателях на обычную вакансию специалиста по развитию в университете Де Поля, в Чикаго, но он по-прежнему оставался безработным. Доктор Ченг сказал ему устраиваться на любую работу, которая предлагает страховку.

«Чем больше компания, тем лучше, – сказал доктор Ченг, – чтобы вы не привлекали лишнего внимания».

А пока он пользовался льготой COBRA[129], но его ресурсы быстро таяли. Он сможет делать взносы в лучшем случае до января, а затем ему придется выбирать между страховкой и едой.

А пока доктор Ченг не станет вносить результаты тестов в медкарту Йеля. В его версии Йель обращался к нему только из-за больного горла. Когда Йель подаст заявление на новую страховку, его спросят про СПИД, но не про вирус.

«Вы не солжете, сказав нет, – сказал доктор Ченг. – А потом, через месяц, когда вас оформят, вы снова пройдете тестирование. Официально».

Но это было рискованно, и если выяснится правда – если правительство завладеет результатами анализов, анонимных, по словам доктора Ченга; или если Йель попадет в больницу с травмой и у него возьмут кровь и т. п. – тогда ему откажут в страховке пожизненно. И он закончит свои дни как Катсу, молясь, чтобы в окружной больнице нашлось для него свободное место.

Йель позвонил Эшеру, надеясь услышать что-нибудь обнадеживающее, но Эшер только сказал: «Скорее найди работу».

Ситуацию осложняло то обстоятельство, что теперь он не мог получить рекомендательное письмо от Билла Линдси. И то, что Йель проработал в Северо-Западном меньше года, не красило его портфолио.

Сразу после своего положительного анализа Йель послал Роману записку по почте кампуса, а затем написал письмо Биллу на рабочий адрес:

У меня есть особая причина полагать, что, если вы еще не делали тест на HTLV–III, вирус, вызывающий СПИД, то вам стоит о нем подумать. Надеюсь, вы также посоветуете пройти тест и жене; пожалуйста, не сомневайтесь, я не связывался с ней и не собираюсь.

Он много дней думал о Долли Линдси, о том, как он мог бы связаться с ней. Он обсуждал это с Эшером, с Тедди, с Фионой. Они все, к его удивлению, скептически качали головами и говорили: «Не думаю, что у тебя есть такое право». Тедди высказал ему веский аргумент, припечатав цитатой из Канта. В августе он узнал от Сесилии, что Долли ушла от Билла.

«Я видела ее в городе, – сказала Сесилия. – В магазине и на барахолке. Честно, Йель, я даже не думаю, что они спали вместе, как по-твоему?»

Но от Билла он так и не дождался ответа, за исключением строчки, написанной его паучьим почерком, сопровождавшей стопку писем несколько личного характера, которые Йель получил от галереи: «Здорово слышать, что ты встал на ноги!» Йель бы так не сказал про себя. Он узнал от Донны, доцентки Билла, что тот передумал увольняться.

Заглянув в окружную больницу, Йель решил, что не задержится там; Катсу еле ворочал языком от таблеток, и Йелю не терпелось поскорее убраться оттуда. В палате стояло множество коек, разделенных висящими простынями, так что тебя окружали звуки и запахи тридцати людей на разных стадиях умирания. У Йеля в голове не укладывалось, как хоть кто-то мог спать в таком месте, как у кого-то здесь могла остаться хоть малейшая надежда.

Катсу сказал ему, заплетаясь:

– Подмышки болят. Почему так подмышки болят?

Йель принес ему молочный коктейль и оставил на тумбочке, чтобы он выпил его потом. Тедди говорил Йелю, что Катсу держит плеер под подушкой, чтобы его не украли, но на молочный коктейль наверняка никто не покусится. Уж точно не медсестра, которая старалась даже не смотреть на Катсу, когда меняла ему капельницу.

Йель хотел привести сюда Эшера, чтобы тот поднял бучу, но чего бы он этим достиг? Месяц назад Йель подписал доверенность на Эшера, не сомневаясь, что Эшер во всяком случае должен знать, как орать на нужных людей.

– Можешь попросить выключить свет? – спросил Катсу.

Но огромные флуоресцентные лампы тянулись по всему потолку, и Йель был уверен, что их никогда не выключают, даже ночью. Он сложил две бумажные салфетки и положил на глаза Катсу, вместо маски для сна.

Дома его ожидало нечто невероятное: письмо почерком Чарли, адресованное ему. Его чудные «Е» из трех черточек без вертикальной ножки. На голубой бумаге, синими чернилами.

Чарли писал, что знает. Что Тедди и Эшер, и Фиона, все в один голос, заверяли его, что это не он виноват, но он хотел услышать это от Йеля. Чарли писал, как это ужасно – винить людей, а не сам вирус или официальные структуры, умывающие руки, но он ничего не мог с этим поделать и хотел знать правду. Потому что, пусть даже косвенно, он чувствовал свою ответственность. Йель понял, что Чарли хотел получить отпущение грехов. Но Йель не был готов к такой милости.

Йель не ответил на письмо, но и не выбросил его. Полгода назад он мог бы сжечь его. Теперь же он разгладил его и положил под оловянную миску с мелочью на комоде.

Он взял Роско, отнес к окну и встал рядом, глядя на реку, по которой скользил – невозможно медленно – речной трамвай. Довольно скоро он скрылся из вида.

2015

– Для танцев был лучше всего «Парадиз», – сказал Ричард. – Уверен, его тоже давно не стало.

– Мужайся, – сказала Фиона. – Теперь это «Уолмарт»[130].

– Нет.

Он повернулся к ней от раковины, с рук капала вода. Они были у него в студии, и Серж, примостившийся в углу на складном стуле, слушал их с изумлением. Сесилия сидела с Фионой за большим деревянным столом. На ней была бежевая водолазка, благодаря цельной простоте которой она выглядела защищенной – от городского хаоса, от ядовитых стрел родных людей.

– Они словно пытались быть символичными, – сказала Фиона. – По крайней мере, это не штаб-квартира республиканцев, ничего такого. Ричард, слушай, остался «Старбакс» на углу Белмонт и Кларк. Там… там не так стерильно, как ты можешь подумать. Но не как раньше. Каждую зиму у них эта суповая прогулка. Ходишь от ресторана к ресторану и угощаешься супом. Все слоняются по улицам: геи, натуралы, дети в колясках. И суп. Это прекрасно. Ты бы не хотел, чтобы он остался прежним. Потому что тот драйв, что ощущался раньше, он был завозным, и кругом витало… ну, знаешь, кругом витало отчаяние. Даже до СПИДа.

– Значит, он из этого вырос, – сказал Ричард.

– Больше нет Бойстауна! – рассмеялся Серж. – Мальчики стали мужчинами. Теперь это Мэнстаун!

Шутку никто не оценил.

– Ты когда-нибудь задумывалась, – сказал Ричард, – до чего время неуловимо?

Нет, она не думала. Совсем не думала. Она с трудом представляла, как вернулась бы в прошлое, потеряв опору под ногами.

– А я думал, – сказал он. – Уверен, я бы закатывал глаза на эту джентрификацию, но слушай, милая, я уже старый и повидал немало всякого дерьма, и я тебе говорю: радуйся, пока есть время. Это тебе не игра. Лучшее не всегда впереди. Знаю, сейчас так кажется, но это иллюзия. Может, ты оглянешься назад через полвека и скажешь: «Тогда было последнее хорошее время».

Фиона закатала рукава. Было так заманчиво считать разгульные восьмидесятые великой эпохальной битвой всей ее жизни и что она уже в прошлом. Даже ее работа в магазине, ее правозащитная и благотворительная деятельность всегда казались ей следствием прошлого. Люди по-прежнему умирали, только не так быстро, сохраняя чуть больше достоинства. Что ж, по крайней мере в Чикаго. Она считала одним из своих великих моральных изъянов то, что даже близко не испытывала такой же тревоги по поводу нестихающего кризиса СПИДа в Африке. Она все равно делала пожертвования в эти фонды, но ее беспокоило то, что она не сочувствовала всем сердцем, не проливала слез, не мучилась бессонницей. За прошлый год в мире умер от СПИДа миллион человек, и она ни разу не заплакала о них. Миллион человек! Она долго задавалась вопросом, не расистка ли она, или дело было в огромном Атлантическом океане? А может, все потому, что страдало не только африканское гей-сообщество, вирус убивал не только юных красавцев, напоминавших ей Нико и его друзей. Конечно, всякий альтруизм в какой-то мере обусловлен эгоизмом. И, может быть, у нее в сердце, в этой жизни, хватало места только для одной большой задачи, очерченной одним бедствием. Клэр, казалось, выросла в твердой уверенности, что самая великая любовь ее матери всегда была направлена на что-то, скрытое за горизонтом прошлого.

– В этом разница между оптимизмом и наивностью, – сказала Сесилия. – Среди нас нет наивных. Наивные люди не прошли настоящих испытаний, поэтому думают, что с ними такого никогда не случится. Оптимисты уже прошли через многое, и мы продолжаем вставать каждый день, потому что верим, что в наших силах не дать этому случиться снова. Или убеждаем себя в этом.

– Всякая вера – это заблуждение, – сказал Ричард.

– Во Франции нет оптимистов, – сказал Серж.

Студия Ричарда была L-образной формы: в одном конце располагались экраны, камеры и освещение, в другом – столы, компьютеры и кавардак, а посередине – где они были сейчас – зона отдыха с мини-кухней. В преддверии выставки здесь стало теснее, на полу валялись силовые кабели и упаковочный наполнитель. Фиона пришла сюда не затем, чтобы смотреть видеозаписи. Она ясно дала это понять – сейчас не время.

Было воскресенье, два часа. Назавтра был запланирован vernissage Ричарда, но все подвисло в воздухе. Вблизи бельгийской границы ловили одного из предполагаемых террористов. Как только они все собрались в студии, они закрылись на замок. Радио на стойке передавало новости Би-би-си так тихо, что не расслышать, и Серж то и дело просматривал новости в «Твиттере», но особых изменений не наблюдалось. Ричард ждал звонка из Помпиду – будет ли завтра хотя бы открытие выставки, не говоря о торжественных мероприятиях. Даже если ему дадут добро, наплыва посетителей ждать не стоило. Помпиду располагался недалеко от концертного зала «Батаклан», все еще являвшего собой «сцену бойни», согласно новостям, хотя единственные фотографии, на которые осмелилась взглянуть Фиона, показывали охапки цветов и плюшевых мишек. Несколько важных гостей ехали в Париж издалека, и бог знает, какая судьба ожидала их рейсы и поезда.

Вчера ближе к ночи позвонил Дэмиан и сказал, что Клэр прислала ему электронное письмо на его университетскую почту. Всего пять предложений, сообщавшие, что она в порядке и ему не стоит волноваться. Он продиктовал Фионе электронный адрес Клэр – Фиона, разумеется, не должна была ничего писать ей – и дважды прочитал ей вслух письмо. Без извинений, но и без злобы, без холодности. Как это отличалось от двух ее напряженных бесед с Фионой.

Что ж, претензии Клэр в основном были обращены к ней, а не к Дэмиану. Детский психолог объяснил это еще много лет назад: дети нападают на того родителя, с которым живут, на которого могут положиться. И в ходе терапии выяснилось, что Клэр понимает гораздо больше, чем они надеялись, об измене Фионы.

«Она считает, – сказал психолог, – что вы искали другую семью, лучше вашей».

Фиона убрала бумажку с почтой Клэр к себе в тумбочку. Она устояла от искушения вписать ее себе в телефон.

Наконец зазвонил телефон Ричарда, и он ушел к своему рабочему столу, где разговаривал прохаживаясь. Вернувшись, он покачал головой.

– Не Помпиду, – сказал он. – На данный момент, если они позвонят, я откажусь. Хочу обождать неделю. Следующий понедельник – как думаете? Они могут пускать публику, когда им взбредет, но, если у нас вообще будет vernissage, нужно провести его правильно. Но слушайте, есть хорошая новость. Фиона, я говорил, что у меня для тебя сюрприз. Он был задуман на завтрашний вечер, но… вы понимаете.

Фиона собралась с духом. У Ричарда бывали странные представления о том, что должно понравиться людям, и, если он собирался презентовать ей видео с Нико, она не сможет принять это.

– Звонок был как раз по этому поводу, – сказал он. – Иди, подожди у двери, окей? Две минуты. Увидишь.

– Одна я?

– Одна ты.

Она взглянула на него скептически, но вышла в прихожую и на маленькую лестничную площадку, откуда было видно улицу через стеклянную дверь. У нее побаливал живот. У нее побаливала голова.

Мимо прошел темноволосый мужчина в синем пальто, глядя в свой телефон, затем шагнул назад и повернулся лицом к двери. Он широко ей улыбнулся.

Одних с ней лет, со странными скулами – его лицо было каким-то неправильным, перекошенным, перемешанным.

Затем его черты перестроились, и снова перестроились, и вместо того, чтобы открыть дверь и впустить его, Фиона попятилась, потому что увидела призрака.

Невозможно, но это был Джулиан Эймс.

И, поскольку он продолжал ей широко улыбаться – что еще ей оставалось делать? – она наконец подалась вперед, с трудом открыла замок и стала толкать дверь, тогда как надо было потянуть, чтобы впустить его.

Он взял ее за руки, приблизился лицом к ее лицу.

– Ну и ну, – сказал он, – кого я вижу!

1988, 1989

У Чарли воспалилось веко. Йелю сказал об этом Эшер и добавил:

– Я не собираюсь сообщать тебе обо всех мелочах, но я подумал, что скажу тебе и спрошу, как часто ты хочешь узнавать новости. В целом врачи говорят, это уже определенно можно считать стремительным развитием.

Они ехали в «шеветте» Эшера по Лэйк-шор-драйв, и им приходилось перекрикивать рев мотора. Йель стал опасаться общественного транспорта – микробов на поручнях, кашляющих людей – хотя и продолжал периодически им пользоваться. Но сегодня он устал, зидовудин вызывал слабость в ногах, поэтому попросил Эшера подбросить его до дома от группы поддержки. К тому же это был первый весенний день, когда можно было ехать с открытым окошком, а озеро казалось блестящим сланцем, по которому можно дойти до самого горизонта и спрыгнуть с края мира.

– В основном мне передают, как он наркоманит, – сказал Йель. – Типа это должно доставлять мне какое-то извращенное удовольствие.

Эшер включил радио, но там передавали одну рекламу.

– Задушить его охота, – сказал он. – Он мог бы столько хорошего сделать на эти деньги.

Около года назад, благодаря внезапному распространению телефонов доверия, различные компании стали вкладывать уйму денег в их рекламу, и газета Чарли впервые стала приносить приличный доход – более приличный, чем Йель когда-либо ожидал от голубой газеты. Кроме того, Чарли продал свою турфирму – точнее, перезаложил ее, намереваясь провести остаток жизни хоть и не в покое, зато в роскоши. И в итоге, похоже, спустил все деньги на кокс. Йель не ожидал такого, учитывая, что Чарли, по крайней мере, в прошлом, смотрел весьма критично на наркотики – и вместе с тем ничуть не удивился. Но газета тем временем разваливалась, точнее, теряла сотрудников. Рафаэль переметнулся к «Прожженным», Дуайт умер, а Глория, хоть и оставалась, но не разговаривала с Чарли. Пришли новые люди, но, как слышал Йель, они ненавидели Чарли, причем взаимно, и в целом это был кошмар.

Одним из самых неожиданных последствий кокаиновой зависимости Чарли стало то, что после того давнего, первого письма Йелю, он принялся примерно раз в месяц писать ему маниакальные восьмистраничные послания. Йель подозревал, что подобные письма получает не он один, но только для него, по всей вероятности, Чарли составлял безумные списки с названиями вроде «Какие сны мне снились о тебе» и «Все книги, которые ты оставил». Некоторые из этих писем отличались черным юмором. «Способы покончить с собой в случае победы республиканцев на осенних выборах», в числе которых был такой: дать пиявкам высосать всю его кровь и подать их республиканцам на банкете в честь инаугурации.

Чарли ни разу не предложил встретиться. После того первого письма – крика об эмоциональной помощи – он вообще ни о чем не просил. Йель стал для Чарли образом для литературных упражнений, застывшим воспоминанием, от которого всегда можно оттолкнуться. Он также ни разу не извинился, при всем своем многословии. Его письма были просто списками, а после их сменили подробные отчеты о его днях, написанные неровными печатными буквами, проминавшими бумагу: что он ел, сколько весил, проблемы с пищеварением, сюжеты фильмов, которые он смотрел. Он строго придерживался викторианской диеты, и доктор Винсент побуждал его есть больше белковых продуктов. Тереза снимала жилье неподалеку от него, и, похоже, Мартин не оставлял его ни на минуту, хотя Чарли избавил Йеля от подробностей их интимной жизни, если таковая вообще имела место. Иногда письма Чарли были вовсе не о нем. Один раз, без видимой причины, он исписал пять страниц о трансвестите по имени Ванда Луст, умершем еще до того, как Йель приехал в Чикаго.

Йель обычно выжидал несколько дней, прежде чем распечатать письмо. Наконец, садясь субботним утром за кофе, он сжимал в руке пухлый конверт и засовывал палец под клапан. Он ни разу не ответил ему. Не из вредности или упрямства, а потому, что не представлял, с чего начать.

Впрочем, эти письма смягчали его отношение к Чарли, хотя бы слегка. Теперь он виделся ему не столько негодяем, сколько жалким нытиком, каким Йель всегда на самом деле и считал его.

За последние два года он несколько раз видел Чарли издалека. Ему представлялось, что и Чарли не раз видел его, когда Йель бывал слишком рассеян, чтобы заметить это. Ему представлялось, что у Чарли сбивалось дыхание, он поворачивался и уходил с вечеринки, из бара, с совещания под надуманным предлогом, как это делал и Йель.

Йель пытался представить воспаленное веко. Припухшее, надо думать. Красное. У него самого от этого заслезились глаза.

«Шеветта» съехала с шоссе, и мотор стал гудеть потише.

– Думаю, он напуган, – сказал Эшер. – Я… окей, я просто скажу это. Он хочет увидеть тебя.

– Сомневаюсь.

– Нет, он сказал мне. Несколько раз. Видимо, подразумевается, что я должен тебе это передать

Йель хотел прислониться головой к окну, но поскольку стекло было опущено, он вынырнул макушкой в бурный воздух.

– Подумай об этом. Я просто забрасываю тебе мысль.

– Если он хочет извиниться, это одно. Я… Я подумаю о том, чтобы дать ему возможность закрыть гештальт. Но я не горю желанием держать его за руку.

– Я понимаю.

В пепельнице Эшер держал печать «GAY $» и подушечку с красными чернилами, и Йель подумал, продолжает ли он ставить эту печать на всех своих деньгах. Он взял ее в руку, провел большим пальцам по буквам. Положил обратно – чтобы Эшер мог высказывать свой гражданский протест каждый раз, расплачиваясь в «Макдоналдсе».

Йелю во всяком случае было о чем поговорить с Чарли, что рассказать, чтобы не молчать. То обстоятельство, что он не ответил ни на одно письмо Чарли, подразумевало, что у него набралась масса новостей. Чарли мог не знать о том, что Фиона поступила в колледж; ей сообщили об этом только на прошлой неделе. Ему, несомненно, уже передали, что Йель работает в Де Поле, в отделе по привлечению средств, но он едва ли знал, какая это зеленая тоска, как там все вертелось вокруг денег – ни искусства, ни красоты. Йель прошел собеседование на страховку, покрываясь потом, ответил отрицательно на вопрос о СПИДе. Доктор Ченг предъявил страховое требование на зидовудин пять месяцев назад, и оно все еще рассматривалось. Страховая компания хотела знать имена всех врачей, лечивших его за последние десять лет, и Йель волновался, что с ним поступят так же, как с Катсу – раскопают какую-нибудь болячку столетней давности или дерматолога, которого он забыл указать, после чего обвинят его в сокрытии информации. У страховщиков был на все про все целый год, тем временем Йель платил тысячи долларов из своего кармана, надеясь, что они в конечном счете вернутся к нему. Но у него, по крайней мере, была работа, рабочее место, за которое можно держаться.

Он мог рассказать Чарли, что Билл отложил выставку Норы, самое раннее, на осень девяностого, и хотя Йель был в отличной форме – спасибо, что спросил – он боялся, что не дождется ее. Он мог сказать ему, что Нора умерла прошлой зимой; что он так надеялся, что сможет хотя бы послать ей фотографии с выставки, если ее не смогут доставить в галерею Бригга, как они мечтали. Но Чарли, вполне возможно, уже не помнил о Норе.

Он мог рассказать ему, как его лимфатические узлы распухли прошлым летом, но потом снова пришли в норму, и его Т-клетки были лучше некуда, и он пил витаминные коктейли и занимался визуализацией. Он мог поделиться, что доктор Ченг сказал ему, что он не должен – ни при каких обстоятельствах – держать у себя кота с его лотком, и Роско теперь живет у Сесилии с сыном. Он мог бы сообщить, что наконец съехал из башни Марина-Сити и живет теперь на съемной квартире в Линкольн-парке, где со стен осыпается краска, но есть отдельная стиралка.

– Отвезти тебя на собрание DAGMAR[131] на следующих выходных? – сказал Эшер.

Йель никогда не понимал целей DAGMAR, отчасти потому, что значение последней буквы у них постоянно менялось: Рейган, республиканцы, репрессии, ретрограды. Каждый раз, как их не спросят, это уже что-то новое.

– Они теперь, кажется, против рододендронов? – сказал Йель.

Он вдавил печать Эшера в левую ладонь; остался легкий след красных чернил.

– Тебе станет лучше, – сказал Эшер. – Из моих знакомых все равнодушные к политике просто не высвободили свой гнев. А как высвободишь, станет намного легче. Слушай, прямое действие… прямое действие – это третья самая приятная вещь на свете.

– А вторая?

– Снять мокрые плавки.

– Хах.

Йелю вообще-то хотелось сказать да, но в присутствии Эшера его охватывал мандраж. Это не шло на пользу его нервной системе. К тому же прямое действие применительно к протестам подразумевало лежание на асфальте, глотание перцового аэрозоля, надевание наручников и посадку в патрульную машину, где летом закрывали дверцы и включали печку. Йель и в школе-то не мог отбиться от мальчишек в раздевалке. Разве сможет он постоять за себя в присутствии Эшера, против чикагских копов в третьем поколении? Он сказал, что подумает об этом. Он сказал, что у него уйма дел по работе.

Единственным местом, где он регулярно видел Эшера, была группа поддержки. Эшер всегда показывался с получасовым опозданием, ослабляя галстук. Если Йелю удавалось занять место рядом с собой – обычно он клал там свое пальто, а потом как бы невзначай убирал его – Эшер садился с ним, пожимая ему шею сзади. В остальных случаях он стоял за спинами остальных, отказываясь от предложения терапевта сесть на один из стульев, стоявших у стены. Когда Эшер брал слово, он не делился чем-то личным, своим диагнозом или его последствиями – он толкал речь. Он никогда не одобрял тестирования, но в прошлом году он вдруг резко похудел, у него начались проблемы с желудком, и врач настоял на анализе Т-клеток. Его показатель был ниже сотни. Почти на каждом собрании он разражался гневом из-за стоимости зидовудина. Словно производители были во всем виноваты, словно с этим можно было что-то поделать. Он начинал орать, что это самое дорогое лекарство в истории.

«По-вашему, это случайность? По-вашему, это не ненависть в чистом виде? Десять тысяч долларов в год! Десять тысяч ебаных долларов!»

Он никогда не давал волю слезам, никогда не рыдал об умершем друге, о том, что все они умрут, или о комплексе вины выживших.

После собраний Эшер советовал Йелю сойтись с кем-то в группе. После краткой интрижки с Россом, рыжим парнем из Марина-Сити – в основном, они просто ужинали, поскольку Росс, проходивший тестирование в первый рабочий день каждого третьего месяца, до смерти боялся любой близости, кроме поцелуев – Йель практиковал воздержание.

«Взять Джереми, с подбородком, – сказал как-то Эшер, когда они пили кофе после собрания. – Без груза прошлого, твой ровесник, изумительные руки. Я сужу по предплечьям, но экстраполирую. Вы оба положительные, он живет в квартале от тебя и финансово независим. Я не предлагаю вам съехаться, но вы можете обменяться биологическими жидкостями и получить удовольствие».

Биологические жидкости – последнее, о чем хотел думать Йель.

«А что, если существуют разные штаммы вируса? – сказал он. – Некоторые думают, что можно подцепить…»

«Это полное дерьмо. Власти хотят контролировать твою сексуальную жизнь, причем даже тогда, когда уже слишком поздно. Нет причин отказываться от секса. Просто твой круг партнеров должен поменяться».

Теперь же, в машине, Йель задумался, не затем ли Эшер звал его на собрание DAGMAR, чтобы свести там с кем-нибудь. Он хотел спросить его об этом, а еще сказать, что не знает, обижаться ему или радоваться, что Эшер всегда проявляет такой интерес к его сексуальной жизни, однако ни разу не сделал шага ему навстречу. Не то чтобы Йель давал ему такой повод. Не то чтобы он мог.

– Окажи мне услугу, – сказал Эшер, – раз уж я тебя подбросил. Либо ты идешь на собрание, либо к Чарли.

Он отвел глаза от дороги и поймал взгляд Йеля, и лицо Йеля перестало повиноваться ему. Собрав все силы, он постарался беспечно улыбнуться.

– Может, я свяжусь с его мамой.

– Неужели это действительно проходит? – сказал Эшер.

– Что проходит?

– Любовь. Она исчезает?

Йель посмотрел на свою руку, лежавшую на подлокотнике, чтобы собраться с мыслями, но Эшер неожиданно затормозил.

– Ну, – сказал Йель, – мы этого никогда не хотим. Но любовь проходит, разве нет?

– Я думаю, это самая грустная вещь на свете – разлюбить кого-то. Не возненавидеть, а разлюбить.

Он не пошел к Чарли тем вечером, хотя именно тогда он, наверное, понял, что все же навестит его. Он сделал это через полтора года, в октябре 1989-го, когда Чарли – пусть это никак не было связано с той глазной инфекцией полуторалетней давности – ослеп.

Тереза встретила Йеля у лифта. Она состарилась на миллион лет.

Йель не раз бывал в Масонском медцентре, проходя тестирование, но уже много лет не заходил в отделение 371, с тех пор как навещал Терренса. Его знакомые, которые успели побывать там, вроде редактора-корректора Дуайта, не были ему настолько близки, чтобы навещать их.

Теперь это место казалось далеко не новым, но в хорошем смысле, оно стало более обжитым. На стенах висели афиши мюзиклов, и повсюду виднелся хэллоуинский декор. На сестринском посту мужчина в пижаме и пушистых желтых тапочках болтал с медсестрами, облокотившись о стойку, его руки покрывали болячки. На доске висели полароиды всех сотрудников медцентра и добровольцев, на белых полях были написаны их имена. Главной разницей, которую ощутил Йель на этот раз, было понимание того, что (если только ему не откажет страховая и он не закончит в окружной больнице), он будет умирать в этом самом месте. Оно станет его последним пристанищем, и лица прошедших мимо медсестер станут когда-нибудь самыми близкими ему на свете. Он изучит каждый завиток этого линолеума, каждый элемент освещения.

Обняв Терезу, он спросил, как дела.

– Его перевели в отдельную палату, – сказала она, – не думаю, что это хороший признак – как считаешь? Я просто хочу спать. Ему… слушай, ему в последнее время колют много успокоительных, и сегодня утром тоже кололи, для бронхоскопии, и он еще не совсем пришел в себя. Я не знаю, поймет ли он в точности, что это ты. Надо было перезвонить тебе и сказать, но я надеялась, он уже придет в себя. Дело в том, что он не… даже без успокоительных, он не совсем в сознании. Надо было сказать тебе.

– Да ничего, – сказал он. – Ничего.

Йель пошел за ней, и, едва войдя в палату, зажмурился. Он медленно открыл глаза и увидел на кровати чужого человека. Он захотел сказать Терезе, что она ошиблась палатой, что он не знал этого иссохшего зародыша. Но Тереза погладила череп этого несчастного, и когда его челюсть отвисла, Йель узнал зубы Чарли. Он стал инопланетной мумией, узником Освенцима, птенцом, выпавшим из гнезда. Разум Йеля перебирал метафоры, потому что простой факт того, что перед ним – Чарли – не укладывался у него в уме.

Расстояние между дверью и кроватью было невелико, но Йель преодолел его так медленно, как только мог. Он взялся за поручень кровати, посмотрел на карточки, приклеенные к стенам.

Тереза устала, и Йель сказал, что может остаться, сказал ей идти домой и отдохнуть. Она обняла его и ушла.

Он не знал, следует ли ему говорить. Он мог сказать, что пришел, и пытаться понять по лицу Чарли, понял ли тот. Но, учитывая успокоительное и слепоту Чарли, Йель мог чувствовать себя безопасно неузнанным – и так ему было спокойнее, по крайней мере, на первый раз.

Потом, если Чарли придет в сознание, он сможет сказать ему все, что хотел. Во всяком случае, все хорошее. Он сможет сказать хотя бы раз, что простил его. И даже если Чарли так и не очнется полностью – что ж, он все равно скажет это. Может, так тоже считается.

Он сел на стул у кровати.

Вошла медсестра и показала Йелю маленькую розовую губку на конце палочки, которую нужно было подносить к губам Чарли, чтобы он мог пить.

Он взял палочку и сделал, как ему показали, и провел большим пальцем по запястью Чарли, слушая сигналы кардиомонитора.

Он поил его водой, капля за каплей.

Он почувствовал, как повсюду кругом – дальше по коридору и в других коридорах других больниц Чикаго и других богом забытых городов всего мира – то же самое делали тысячи других мужчин.

2015

Это было немыслимо. Или мыслимо? Она должна была признать это. Она не спала, и был 2015-й год, и перед ней стоял человек, совершенно живой, чьи глаза, и жесты, и голос были как у Джулиана.

Фиона сидела на цементном полу студии, прислонившись головой к шкафу. Джулиан объяснял остальным, что Фиона бормотала в прихожей.

– Что это значит: слухи о моей смерти? Ричард, мне обидеться, что ты никогда не говоришь обо мне?

Серж находил ситуацию уморительной, называл Джулиана зомби, смеялся над выражением лица Фионы. Сесилия не знала Джулиана; она принесла Фионе влажное бумажное полотенце и приложила ей ко лбу.

– Фиона, – сказал Ричард, – я сам нашел его только два года назад. Мы знали, что ты не в курсе, где он был. В том и сюрприз. Но если бы я мог подумать, что ты считала его… слушай, я бы никогда не вывалил это вот так на тебя.

Сколько раз она общалась с Ричардом за последние два года? Вообще-то, ни разу. Она только написала ему перед вылетом в Париж, спрашивая, можно ли пожить у него. А до этого… что ж, ей казалось, что они общались, но только потому, что его имя часто всюду мелькало, и потому, что они были такими старыми друзьями.

Джулиан стоял над ней с беспомощным видом, гладя себя большим пальцем по подбородку. Она пристально смотрела на его лицо, на то, как оно изменилось. Помимо естественных возрастных изменений она отметила что-то вроде лицевой атрофии от зидовудина, и – она была в этом уверена – он вставил импланты в скулы, чтобы компенсировать потерю жировой ткани. Это его не красило. Пара ее волонтеров в магазине были с такими же скулами. И его лицо раздалось вширь – скорее всего, из-за стероидов – так что его черты огрубели, словно вырезанные из дерева. Он был по-прежнему красивым, но совершенно другим. Словно его воссоздали по полицейскому фотороботу.

– Я работаю в бухгалтерии «Юниверсал». Мы снимаем фильм прямо на улице Ричарда. Не то чтобы я участвовал в съемках. Меня сюда перебросили только три дня назад и засунули в унылый тесный офис.

– Где… – сказала она, – обычно…

Но у нее не было слов, чтобы закончить такой простой вопрос.

– Я в Эл-Эй. Я искал тебя на «Фейсбуке», понимаешь? Столько раз!

– Ох.

– Эй. Прости.

Она не была уверена, почему он это сказал, но боялась, что он прочитал ее мысли:

«Почему, – думала она, – этим призраком за дверью оказался Джулиан Эймс, именно он? Почему не Нико, или Терренс, или Йель? Почему не Тэдди Нэпплс, который счастливо избежал вируса, чтобы в итоге умереть в девяносто девятом году от инфаркта на глазах у своего класса? Почему не Чарли Кин, если уж на то пошло, который был засранцем, но сделал столько хорошего? Она любила Джулиана. Это правда. Но почему он?»

Она выдавила из себя улыбку, впервые за время их встречи.

– Я действительно пытался найти тебя, – сказал он. – Надо было спросить Ричарда.

Его голос остался прежним. Голос Джулиана.

– Ты спрашивал, помнишь? В прошлом году, в Эл-Эй. И я сказал, что дам тебе ее почту. Я, конечно, забыл.

– Это ничего, – сказала она.

– Я себя чувствую олухом, – сказал Ричард.

Они решили, что им всем непременно нужны сэндвичи и отправили за ними Сержа. Когда он вернулся с бумажным пакетом с пятью багетами, ветчиной и сыром в целлофане, они все сидели за столом, и Ричард находчиво разбавил общую неловкость историей о том, как Йель Тишман устроил вечеринку в честь дня рождения соседа по палате в Масонском медцентре, с которым только там и познакомился, когда узнал, что у того никого не было в городе. Йель сказал им всем принести какие-нибудь подарочки, и Фиона купила для прикола «Плэйгёл»[132], а этот парень оказался натуралом. Матерым наркоманом из южных штатов.

– Он не оценил подарка, – сказал Ричард.

Фиона все никак не могла преодолеть скованности, ощущения зыбкости, смущения. Она смотрела на свои руки. Если это были те же руки, что и всегда, тогда не было ничего невозможного в том, чтобы Джулиан Эймс сидел здесь, по другую сторону стола, жуя свой сэндвич, спрашивая Ричарда, нет ли у него салфеток.

Она столько лет считала себя единственной, чья память хранит те события, тогда как все это время и в памяти Джулиана продолжали жить все эти вечеринки, разговоры, шутки.

– Фиона, я мало о чем так сожалею, – сказал Джулиан, – как о том, что уехал. Хочу, чтобы ты знала. Я думал облегчить всем жизнь своим побегом, а на самом деле я их просто бросил. Я подумать не мог, что их не станет раньше, чем меня. Даже в голову не приходило такое. И я знаю, от Ричарда… Знаю, что ты, в частности, заботилась о Йеле. Это должен был сделать я. С ним должен был остаться я.

– С ним была и Сесилия, – голос Фионы осип, словно она молчала неделю. – Мы с Сесилией были в больнице. По очереди.

– В основном, ты, – сказала Сесилия.

– Но умер он один, – это были самые жестокие слова, которые могла сказать Фиона, не только для Джулиана, но и для Ричарда и Сесилии, и для себя. – Он умер совсем один.

Джулиан положил свой сэндвич на стол и посмотрел на Фиону, поймав ее взгляд.

– Ричард говорил мне, – сказал он. – Я знаю, как знаю и то, что это не твоя вина. Каждый мог умереть в одиночестве. Ты же понимаешь, среди ночи, если…

– Это произошло не среди ночи.

Сесилия положила прохладную ладонь на шею Фионе.

Серж неслышно спросил Ричарда о чем-то, и Ричард так же ответил ему:

– В Нью-Йорке.

Должно быть, Серж спрашивал, где был Ричард, когда умер Йель. Карьера Ричарда в то время пошла в гору.

Фиона, чтобы сменить тему, попросила Джулиана рассказать о последних трех десятках лет своей жизни.

– Если ты спрашиваешь, каким образом я до сих пор жив, – сказал Джулиан, – я понятия не имею.

Но он слегка лукавил. В восемьдесят шестом он отправился в Пуэрто-Рико и прожил там год, сидя на шее у старого друга, продавая футболки на пляже и покуривая дурь.

– Я был совершенно уверен, что скоро умру, – сказал он. – А потом, когда я услышал о зидовудине, это было как… как если ты пытаешься утопиться, а кто-то бросает тебе веревку, и ты непроизвольно хватаешься за нее.

Проблема была в том, что у Джулиана не было страховки, а этот препарат стоил больше, чем он зарабатывал за полгода, живя в Чикаго. Так что он отправился домой, в Вальдосту, в Джорджию, где мать, которая уже не чаяла его увидеть, с радостью пустила Джулиана жить в его детскую комнату и с не меньшей радостью потратила на лекарства деньги, полученные от отцовской страховки жизни, и перезаложила свой дом ради младшего сына.

– Она была святой, – сказал он. – Леди старого юга. Она была создана для церкви и вечернего чая, но оказалось, что она также создана для решительных дел.

Какое-то время она заставляла его не бросать работу – он устроился в местную кинокомпанию – поскольку отчаянно верила, что он выживет, и когда он поправится, ему будет ни к чему пробел в послужном списке. (Фиона вспомнила трогательный оптимизм Джулиана до диагноза, как он всегда верил, что эту болезнь вылечат, верил, что он вот-вот прославится. Должно быть, он перенял все это от матери.) Но ему становилось все хуже и хуже, несмотря на ее заботу, поскольку вирус выработал устойчивость к зидовудину.

– У меня наверно оставалась последняя Т-клетка, и та ущербная, – сказал он. – Я весил сто восемь фунтов[133].

– Как раз тогда я тебя и увидел, – сказал Ричард.

Фиона знала, что Ричард наткнулся на Джулиана в Нью-Йорке где-то в начале девяностых. Джулиан приехал туда с другом, посмотреть пару хороших представлений пока еще не умер. Он был в инвалидном кресле. Вот тогда Ричард и сделал ту самую последнюю фотографию с ним, третью часть триптиха. Ричард потом позвонил ей, а она позвонила Тедди, чтобы изумить его, что Джулиан продержался так долго.

– Верно. И после этого я пролежал в больнице круглый год. Та поездка в Нью-Йорк была плохой идеей, в ретроспективе.

– А дальше? – спросил Серж.

Он единственный из всех доел свой сэндвич.

– Дальше наступил девяносто шестой! Внезапно появились новые хорошие препараты! Несколько месяцев я даже не помню, настолько я был в отключке, а когда туман рассеялся, я снова был дома. Я мог шевелить руками и принимать пищу. И не успел я моргнуть глазом, как стал с выходить на пробежки. То есть это, конечно, случилось не сразу, но ощущение было такое. Долгое время – ты это оценишь, Фиона – долгое время я думал, может, я призрак. В буквальном смысле. Я думал, что, наверно, умер и нахожусь в каком-нибудь чистилище или на небесах. Потому что как вообще такое могло быть, понимаешь? Но потом я подумал: если это небеса, где же все мои друзья? Не может быть, чтобы здесь не было Йеля, и Нико, и остальных. Так что, похоже, это всего лишь старушка земля. И я все еще топчу ее.

Серж извинился и вышел ответить на телефонный звонок. Он весь день переписывался с кем-то, и хотя никто из его знакомых, похоже, не пострадал, этого нельзя было сказать обо всех знакомых его знакомых, поэтому ему приходилось обсуждать безотлагательные и тревожные вещи.

– Мой муж, – сказал Джулиан, – прошел по большому счету через то же самое. Он называет это второй жизнью. Для меня такая формулировка отдает религией, но он ведь вырос не на юге. В общем, он прав; ощущение как раз такое.

На левой руке Джулиана было кольцо, золотое обручальное кольцо.

До чего же странно, что Джулиан получил вторую жизнь, целую новую жизнь, тогда как Фиона жила последние тридцать лет в оглушительных отголосках прошлого. Она жила наедине со своим кладбищем, не ведая о том, что мир изменился, что одна из могил все это время была пуста.

– Что до матерей, – сказал Джулиан, – и до Йеля Тишмана – Ричард, я не говорил тебе, что виделся с мамой Йеля? Может, лет двенадцать назад.

Фиона распластала ладони по столу, ища опоры. Если Джулиан и вправду был призраком, то он был из тех, что терзают живых. Он повернулся к Фионе и Сесилии.

– Я работал на съемочной площадке пилотной серии этого ситкома под названием «Фолливуд»[134]. Вы о нем не слышали, он не прошел, слава богу. И она играла врача. Я бы не узнал ее в лицо, но я знал ее имя. Джейн Гринспан. Помните?

Фиона вспомнила ее нос, как у Йеля, и широкий рот. Она сотню раз видела ее на экране телевизора, а в реальной жизни только раз, и то мельком. Ту рекламу тайленола крутили несколько лет, и Фиона постепенно запомнила ее лицо достаточно, чтобы узнавать ее в других рекламах в последующие годы. Почему? Этот вопрос она слезно обращала ко всем, кто готов был слушать ее, кроме Йеля. Почему такая мать бросила его? Из всех родителей всех геев, каких она знала? Мать-актриса поняла бы сына-гея, разве нет? Для Йеля быть брошенным ею по причинам, никак не связанным с его сексуальностью, было слишком, какой-то нелепицей.

Ричард спросил Джулиана, говорил ли он с ней, и он сказал:

– Не о Йеле. Это было бы жестоко. Я не знаю. То есть как бы я вообще начал такой разговор? Я был близким другом вашего брошенного сына. А потом я подумал, вдруг она не знает, что он умер?

– Она знала, – сказала Фиона, голосом треснувшего стекла.

Она не могла дышать. Пусть ей и не хотелось выйти на улицу, она была готова сказать, что ей нужен свежий воздух. Но Серж пошел открывать кому-то и вернулся с Джейком Остином.

И она уже не могла уйти, потому что нужно было все объяснить, рассказать все заново: недоразумение, странное воссоединение, досада Ричарда, вся жизнь Джулиана.

Джейк улыбался так, словно это была самая отпадная история на свете.

– Окей, – сказал он, – должен сказать, я чувствую себя несколько оправданным. Вот почему я хотел спросить про триптих, Фиона. Потому что видел обновление. То есть ты говорила так уверенно, и я подумал, что, может, я ошибся.

Фиона не поняла его, и Ричард объяснил ей, как в прошлом году, когда Джулиан заглянул в Париж, он снова сфотографировал его. На выставке в числе прочего будет и обновленная группа из четырех фотографий.

– Квадриптих, – сказал он. – Не самое привычное определение.

– Можешь в это поверить? – сказал Джулиан. – После стольких лет я снова стал моделью!

И это было сказано настолько в духе Джулиана Эймса, настолько похоже на то, как он сказал бы это в свои двадцать пять, что Фиона подошла к нему и поцеловала в лоб.

– Я так рада, что ты здесь, – сказала она. – Я так, так, так, так рада.

1990

Пусть они не собирались приковывать себя наручниками к фонарным столбам, ничего такого – всего лишь пройти маршем, Йель и Фиона написали на своих руках маркером номер Глории и номер адвокатской конторы Эшера, даже притом, что самого Эшера могли посадить с большей вероятностью, чем их. Глория подвернула ногу, но вызвалась быть дистанционной поручительницей для как минимум десяти протестующих, и Йель волновался, что, если их всех арестуют, у нее не хватит денег внести за всех залог и ему придется чахнуть за решеткой.

– Я не знаю человека ответственнее ее, – сказала Фиона.

Это была правда; Чарли говорил, что она единственная журналистка в мире, которая ни разу не срывала срок сдачи материала. Глория ушла из «Во весь голос» и писала теперь для «Трибуны». Йель на всякий пожарный записал еще номер Сесилии. Они с Фионой свободно повязали вокруг шеи банданы, хотя Йель сомневался, что они их защитят от слезоточивого газа. Он чувствовал себя дурацким ковбоем.

Они доехали надземкой до Кольцевой, и Йель старался не показывать Фионе, как он напуган. В прошлом он участвовал в мирной демонстрации со свечами перед больницей округа Кук субботним вечером – он проторчал там до двух утра, питаясь супом и кутаясь в одеяло с Эшером и Фионой, и другом Эшера из Нью-Йорка, но он чувствовал себя в большей безопасности. Свечи напоминали ему о религиозной службе, и довольно скоро все уже сидели. Там было всего несколько сотен человек, кое-кто с гитарами. Глупая показуха, с какой-то стороны. Настоящий марш – это нечто другое, и один до крайности усердный тип из ACT UP, позвонивший Йелю накануне ближе к ночи, сказал ему заранее сообщить друзьям и родным, куда он отправляется. А еще посоветовал надеть второй, мягкий рюкзак на грудь.

«Иногда они спасают от дубинок, – сказал он. – Так что просто напихай туда свитеров, всяких тряпок».

Но у Йеля был только один рюкзак. Он положил в него трикотажную рубашку, запасную бандану и бутылку воды. Ингалятор он положил в карман брюк, а в другой – целлофановый пакет с трехдневным запасом таблеток, на случай задержания. Восемьдесят пять таблеток, стоимостью в семьдесят с чем-то долларов, слава богу за страховку.

В понедельник поезд был забит утренними пассажирами, мужчинами в костюмах, женщинами в блейзерах, было и несколько детей в форме частных школ. Сбор был намечен на восемь, у Пруденшал-билдинг, но было уже 8:45, и они, по всей вероятности, встретят толпу во время шествия по Мичиган-авеню к офисам «Синего креста». У Йеля в кармане была сложенная ксерокопия их маршрута. Огромная петля, которая казалась слишком длинной для пешей прогулки. Следующая большая остановка намечалась перед Американской медицинской ассоциацией, а после – перед одним страховым агентством, и наконец они должны были вернуться на Дейли-плаза, чтобы усесться перед зданием муниципалитета и протестовать против того, что в больнице округа Кук вдвое сократили количество коек для больных СПИДом, а также против того, что туда не принимают женщин на стационарное лечение.

Фиона нашла место на сиденье и усадила Йеля. Вообще-то он отлично себя чувствовал, не считая того, что желудок уже несколько дней беспокоил его. И не так, как это бывало от приема препаратов – это были резкие судороги, бурление. Это могло означать начало конца, или это могли быть нервы. Как только он уселся, Фиона сказала:

– Короче, у меня проблема. Я влюбилась в профессора социологии.

– Ух ты! – Йель рассмеялся. – Безответная любовь, или ты типа набираешь дополнительные баллы?

– То есть он звонит мне. Домой. Но мы не… мы не нарушаем закон, ничего такого!

– Скажи, что ему не шестьдесят, – сказал Йель. – О боже, он женат?

– Нет и нет. Он твоих лет, примерно.

– Но ты его студентка.

– Верно. Ну, была. Экзамен на этой неделе.

– Тебе надо готовиться.

– Заткнись. Вот сдам экзамен, и что потом?

Фиона покраснела. Если она и пыталась казаться равнодушной, у нее не получалось. Как прекрасно было смотреть на счастливую Фиону, влюбленную Фиону.

– Можешь подождать, пока выставят оценки, – сказал он. – Для приличия. А потом… Ну, поняла.

– Правда? А я думала, ты будешь взывать к здравому смыслу. Ты же вроде как мой самый чуткий друг.

– Уф, ты просишь совет у того, кто с каждым днем все больше сознает, как коротка жизнь. Подожди, пока получишь оценку, а потом иди к нему в кабинет и расстегивай ширинку.

Он говорил тихо, но Фиона воскликнула:

– Это уж очень по-гейски, Йель!

Никто не смотрел на них; а если кто и услышал, то подумал бы, что она наезжает не на него, а в общем

– Я вполне уверен, с натуралами это тоже работает. Серьезно. Сколько жизней у тебя? Сколько раз тебе будет двадцать пять?

Фиона подняла бровь. Брови у нее были темнее волос, и Йелю нравилось, что это придавало ей вечно саркастичный вид.

– Ты сам-то следуешь своим советам? – сказала она.

– Я собираюсь принять участие в общественном беспорядке, так? Разве это похоже на мои привычные действия?

– Ничуть. Но я знаю, почему ты это делаешь. Это не потому, что жизнь коротка. А потому, что ты любишь Эшера.

Он захотел возразить, но кровь так бросилась к его щекам и ушам, что он это услышал, так что было бессмысленно отрицать очевидное. Она ведь видела его на демонстрации со свечами, как он хандрил, гадая, спит или нет Эшер со своим нью-йоркским другом, как смотрел на лицо Эшера в свете свечи.

– Ну, – сказал Йель, – в нем много хорошего.

Он любил Эшера не больше и не меньше, чем всегда, другими словами, он очень его любил, в чем он позволил себе признаться лишь недавно. Нельзя сказать, что он стал проводить больше времени в его компании, но у него появилось больше возможностей сидеть и смотреть на него: когда Эшер выступал на благотворительных мероприятиях, вел собрания сообщества, появлялся в телевизоре, когда «Квилт»[135] прошел на пирсе ВМС, и когда его арестовали – и Йель наконец позволил себе смотреть издали на то, что, как он всегда знал, будет резать ему глаза.

Эшер битый час уговаривал Йеля на демонстрации со свечами принять участие в сегодняшнем марше. «Ты смутишь кого-то в шестичасовых новостях, – сказал он. – Насколько это будет эффективнее, чем написать письмо? Что бы ты ни сделал, такого эффекта ты не получишь. А эффект большой. В этом все дело».

Его нью-йоркский акцент проявлялся во всей полноте. Он ткнул пальцем в грудь Йелю довольно сильно и извинился.

DAGMAR влились в чикагское отделение ACT UP, и Эшер обеспечивал им правовое сопровождение, плюс и сам получал спреем в лицо. Большинство акций протеста насчитывали двадцать-тридцать заводил, но этот марш имел национальное значение – люди слетались со всей страны, чтобы высказать протест штаб-квартире AMA[136] по поводу противодействия социальному страхованию. А заодно – системе окружных больниц и страховым компаниям, и бог знает чему еще. Все это смущало Йеля, но, согласно Эшеру, больше значит лучше.

«Если мы не вступимся за бедных черных женщин, которым нужны места в окружной больнице, – сказал Эшер, – мы не лучше гребаных республиканцев. Ты ввязываешься в это не только ради своей выгоды. И, Йель, – сказал он, и Йель слегка удивился, что Эшер помнил о его присутствии, а не просто вещал, как для телеэфира, – я думаю, ты был бы в этом молоток, на долгой дистанции. Может, за кулисами, но ты нам нужен. Нам всегда будут нужны новые лидеры. Проблема этого движения в том, что лидеры все время умирают. Нам нужны замы».

По свече Эшера потек воск, опасно подбираясь к его руке. Йель протянул руку и остановил каплю ногтем. Возможно, в тот момент Фиона окончательно поняла чувства Йеля, если еще не была в них уверена.

Когда Йель с Фионой присоединились к маршу, участники уже вовсю двигались на север, к мосту Мичиган-авеню. Среди протестующих были люди в халатах врачей, что не могло не радовать, и многие несли транспаранты – «Убийство в рамках закона», «Кровавые деньги» и что-то мудреное о том, что при Джордже Буше есть наркоцарь, но нет спидоцаря – и Йель почувствовал себя серым статистом. Никто, ни единый человек, не носил двух рюкзаков; и Йель вздохнул с облегчением, что не пришел как перестаравшийся отличник.

Фиона с готовностью стала скандировать лозунги вместе со всеми, и как только Йель взял с нее пример, он почувствовал, что ритм его шагов по тротуару накладывается на ритм лозунгов, и все это синхронизируется с его пульсом, словно он танцевал.

– Больные СПИДом, – кричала женщина с мегафоном, – вас хотят уделать! Что будем делать?

И все выкрикнули в ответ:

– Не ждать удачи! Давать сдачи!

Йель высматривал знакомых, но понимал, что вряд ли узнает кого-то; протестующих были тысячи, и ему даже было приятно, что никого из этих людей он за столько лет не видел в Бойстауне. Хорошо было чувствовать себя частью такого множества, волной в человеческом море.

Лозунги поочередно стихали и смолкали, словно по велению невидимого дирижера, и сменялись новыми: они доносились до Йеля, сперва неразборчиво, а затем все яснее, и тогда он тоже подхватывал их вместе со всеми.

Проходя мимо Трибьюн-тауэр, под изумленными взглядами туристов:

– Забота! О здоровье! Право! Каждого! Забота о здоровье – право каждого!

Перед зданием «Синего креста», на Магнифисент-Майл[137]:

– Мы другие! Не такие! Розовые! Голубые!

Шагая по Стейт-стрит, толпа сплотилась теснее, стала кричать еще громче:

– Эй, эй, Эй-Эм-Эй! Сколько умерло людей?

Рядом с Йелем и Фионой нарисовались трое смеющихся подростков и стали кривляться, томно вскидывая руки, но никто не обращал на них внимания. Кто-то бросил из окна машины пустую сигаретную пачку, отскочившую от плеча Фионы.

Йель заметил Рафаэля из «Во весь голос», с тростью, но слишком далеко, чтобы окликнуть его. Повсюду была полиция, свистела в свистки, кричала что-то, чего Йель не понимал, но никого еще, похоже, не арестовали. Никому пока не заламывали рук.

Но не успели они дойти до AMA, как Йель почувствовал, что желудок подвел его. Он сказал Фионе, что ему нужно в туалет, а она заметила, что он весь побледнел.

Они зарулили в отель – к счастью, их никто не остановил – и Йель заскочил за стойку в холле и юркнул в одиночный туалет с изысканной отделкой, а Фиона осталась сторожить у двери. Он крикнул ей, что она может идти, а она сказала ему не глупить. Она выбежала на улицу, нашла аптеку и вернулась с таблетками и электролитным напитком, хотя Йелю уже полегчало. Но он решил подождать для верности и просидел еще пятнадцать, двадцать минут, ожидая увидеть при выходе толпу изумленных зрителей. Но не увидел никого, кроме Фионы, сидевшей у стены по-турецки, и быстро закрыл за собой дверь.

– Это будет мое оружие, если меня арестуют, – сказал он. – Я могу просто насрать в штаны. Буду как скунс или осьминог.

– Помнишь комикс Нико, – сказала Фиона, – о Крутом Тодде, который обосрался на свидании?

Йель помнил. Комикс кончался тем, что Тодд несся домой, оставив парня его мечты недоумевать на тротуаре, что он сделал не так.

Фиона сидела с ним на диванчике в холле. Он хотел вернуться к протестующим, но не так быстро. Нужно было выждать несколько минут для уверенности.

Фиона так улыбалась, словно собиралась преподнести ему подарок.

– Ты знаешь, – сказала она, – ты ему тоже нравишься.

– Кому?

Но он уже понял, или надеялся, что понял. У него был озноб и слабость, но внезапно кровь прилила к его лицу, вернув к жизни.

– Он сказал Нико. А Нико сказал мне.

– О. Так это было сто лет назад.

– Ну да. Но у людей такие вещи не проходят. И я говорила с ним после того, как ты порвал с Чарли. Я сказала, ему надо сделать шаг.

Она продолжала говорить слишком громко. Она не последовала его знакам перейти на шепот, хотя в холле почти никого не было, а семья у стойки была занята своими делами.

– И он его не сделал.

– Просто он не признает моногамию, а он знает, что тебе это важно.

– Господи. То есть я уже не верю в моногамию. Собственно, из-за нее я и заразился.

Фиона наклонила голову.

– По-моему, как раз наоборот.

– Не совсем.

Он был зол, возбужден и смущен. И ничто из этого не шло на пользу его желудку. Ему хотелось поскорее отсюда выбраться, но он не представлял, как справится с этим.

Когда же он наконец решил, что готов, и они медленно встали, его охватило то, что он поначалу принял за déjà vu, но нет – это было реальное воспоминание: как он выходит из туалета у Ричарда и спускается по лестнице, а там никого. Что, если это снова случится? Что, если они выйдут, а там будет обычный день в обычном городе, а демонстранты растворились в пустоте?

– Идем прямо к муниципалитету, – сказала Фиона, – и будем ждать всех у Снупи.

– У чего?

– Снупи в блендере. Этой статуи.

Он не сразу догадался.

– Боже мой, Фиона, это же Жан Дюбюффе.

Абстракция, белая, с черными линиями. Скульптура, на которую хотелось взобраться.

– Я не единственная, кто так ее называет, и не все люди искусствоведы.

Ему понравилась идея забраться внутрь и смотреть на демонстрацию и на Эшера изнутри скульптурной раковины.

Они всех опередили, кроме нескольких организаторов, бродивших с табличками и мегафонами на поясе. Йель с Фионой узнали у одного из них, что перед AMA арестовали нескольких человек, преградивших вход в здание.

– Теперь выпустили конников, – сказал он.

Они уселись на асфальт, прислонившись к Дюбюффе.

– Это называется «Монумент со стоящим зверем», – сказал Йель. – Учись, пока я жив.

– Нет уж, нетушки. Никогда. Эй, ты поведешь меня на открытие выставки Норы, так ведь?

– Может, ты придешь со своим профессором социологии!

– Йель, там будут мои родители.

– Замечательно, – сказал он. – Тебе определенно стоит показаться с геем, больным СПИДом. Я знаю, твой папа это обожает.

В феврале – еще почти десять месяцев ждать – собрание Норы наконец, наконец-то, будет выставлено в галерее Бригга. После бесконечных переносов и проволочек. Билл наломал дров, пообещав под залог картины Фудзиты японскому музею Охары, раньше, чем их сможет выставить галерея Бригга. Йель все еще получал рассылку от галереи и с тревогой отметил, что в анонсе выставки указаны все художники, кроме Ранко Новака. Даже Сергей Муханкин. Он позвонил в галерею и, назвавшись сотрудником «Во весь голос» (почему бы нет?), спросил женщину, взявшую трубку, будут ли выставляться работы художника по фамилии Новак.

«Не вижу такого», – услышал он в ответ.

И Йель закинул голову, задрав подбородок и кадык к самому потолку, и сидел так, пока не заболела шея.

Хотя бы Нора умерла, убежденная, что добилась выставки Ранко, но Йель чувствовал той частью души, что верила в загробную жизнь – он пытался верить в нее с некоторых пор – что ужасно подвел Нору. Она доверилась ему, передав наследие Ранко в его руки, а он облажался. К тому же одну из картин она написала своей рукой, даже если не считала ее своей работой. Йелю нестерпимо захотелось увидеть на стене галереи портрет Ранко в жилете ромбиком рядом с портретом Норы в детстве – тайный триумф, понятный лишь паре человек. А теперь все эти картины будут пылиться где-нибудь в запаснике. При этой мысли у него сжималось горло. Он еще не говорил об этом Фионе; сказать ей было все равно, что сказать Норе.

Йель с Фионой просидели у подножия Дюбюффе еще полчаса, прежде чем услышали голоса толпы со стороны Кларк-стрит, а затем увидели людей, с помятыми транспарантами, вспотевших и растрепанных.

– Джордж Буш крепко спит! Он устроил геноцид!

Появились новые группы, бежавшие перед общей массой спиной вперед. Йель заметил Эшера впереди, а потом и Тедди. Тедди жил в Дейвисе и после защиты диссертации проходил преподавательскую практику в Калифорнийском университете, но вернулся по такому случаю. До этого Йель видел его на демонстрации со свечами – он загорел и выглядел счастливым, чуть поправился, но это ему шло.

Йель и Фиона стали скандировать со всеми:

– Забота! О здоровье! Право! Каждого! Забота о здоровье – право каждого!

Боевой дух, временно утраченный при остановке в отеле, снова вернулся к нему.

Когда он последний раз кричал во всю глотку? На бейсболе, когда играли «Кабсы». Он кричал на Чарли, когда они расходились. Но про СПИД ему кричать не приходилось. Он никогда не кричал на правительство. На ту власть, что отказала Катсу Татами в праве на медицинскую страховку, не кричал на окружную больничную систему, заставившую Катсу ждать места две недели, когда тот еле дышал, а потом оставившую его умирать в палате, пропахшей мочой. Йель еще не кричал на нового мэра с его пустыми обещаниями. Не кричал на вселенную.

Фиона взяла его за руку и повела в самую гущу, и они стали пробиваться к Эшеру. Эшер увлеченно кричал в свой мегафон, но подмигнул им, а потом опустил мегафон и сказал:

– Вы окей?

– Знаешь, на что это похоже? – сказал Йель. – Как будто снова впервые признаешься, что ты гей. Я в центре города и кричу, что я гей. Кричу про СПИД. И это поразительно.

– Оставайтесь со мной, окей? Хотите этих? – Эшер засунул руку в карман и вытащил рулон наклеек «Молчание = смерть». – Расклейте повсюду. Мой друг приклеил одну прямо на лошадь!

Возник Тедди и рассказал им, что за углом – Йелю было не видно, но он слышал рев толпы с той стороны, свистки и крики – женщины расстелили на улице пятнадцать матрасов, наглядно иллюстрируя, сколько больничных кроватей пустовало из-за нехватки персонала, и разлеглись на них, устроив импровизированную женскую палату.

А затем Фиона заметила что-то, и все стали указывать наверх: пятеро ребят вылезли из окна на карниз здания муниципалитета. Они быстро укрепили под государственным флагом свое знамя: «НЕМЕДЛЕННО ТРЕБУЕМ РАВНОПРАВИЯ В ЗДРАВООХРАНЕНИИ ДЛЯ ВСЕХ!» Эшер стал прыгать на месте, выкрикивая их имена.

– Они пришли, одетые как натуралы! – сказал он Йелю. – Застегнутые на все пуговицы!

Теперь на них были футболки ACT UP.

Прошло, наверно, не больше минуты, прежде чем подоспела полиция и стащила двоих ребят. Трое оставшихся вскидывали кулаки и кричали:

– На нас смотрит мир! На нас смотрит мир!

И хотя Йелю с трудом в это верилось – едва ли это удостоится большего внимания, чем полуминутный сюжет в выпуске новостей – но так хорошо было скандировать это. Когда копы вернулись, те трое парней цеплялись за самый край карниза, за флагшток, за самый флаг. Казалось, они готовы были ползти через все здание, подобно человеку-пауку. Фиона зарылась лицом Йелю в рубашку. Йель тоже хотел отвести взгляд, но заставлял себя смотреть, как полиция стаскивала их за ноги. Последнего они скрутили в бараний рог.

Прискакала конная полиция и стала всех расталкивать. Очевидно, пришло время рассаживаться на улице.

– Можете отсюда уходить, – сказал Эшер. – Хотите уйти?

Но Йель не хотел. И Фиона тоже.

– Есть кому вас вытащить? – сказал Эшер.

Йель кивнул, но не стал уточнять, что Глория была у себя дома, а не среди них, и не поедет за ним в тюрьму.

– Они говорят: убирайтесь! – кричала толпа. – Мы говорим: отбивайтесь!

Йель надеялся, что желудок его не подведет. Он достал из заднего кармана имодиум и закинул в рот горсть таблеток. Многовато, но с последствиями он разберется потом. Они уселись рядами, по двадцать человек, через всю улицу: с одной стороны от Йеля был Эшер, с другой – Фиона, а за ней Тедди. За ними люди стояли и скандировали, и снимали видео и кричали на копов.

Лошади оказались совсем близко, и было не очень понятно, что происходит, не очень видно и не очень слышно. Прошел слух, что кто-то уже получил копытом по голове, что одна из этих сирен минуту назад была скорой помощью. Копы то и дело разворачивали лошадей задом к демонстрантам, и лошади перебирали задними ногами перед лицами людей. Пахло конюшней. Когда копыта цокали по тротуару, Йель ощущал вибрацию.

Мимо пробежал главный организатор.

– Если вас арестуют, делайте так! – прокричал он, скрещивая запястья.

Йель спросил, зачем, но никто не ответил.

– Не обвисайте, когда вас будут вести! – сказал этот парень. – А то уронят вас башкой!

– Боишься? – крикнул Йель Фионе в ухо.

Она покачала головой, задев его волосами по лицу.

– Слишком зла, чтобы бояться! Слишком, блядь, зла! А ты?

– Да! Но я и так умираю!

Кто-то прокричал несколько раз:

– Не надо насилия!

Но никто не подхватил эти слова.

Копы придвинулись ближе. Они схватили женщину с края шеренги и потащили, кричащую, в полицейский фургон. Затем вернулись и схватили мужчину, сидевшего рядом, а затем следующего. Копы были в голубых резиновых перчатках. На одном была медицинская маска.

Камеры продолжали снимать происходящее, но все репортеры сдвинулись к краю; люди, прорывавшиеся через передний край с портативными камерами, были демонстрантами, делавшими запись для истории. Один из них остановился перед Тедди.

– Скажите что-нибудь! – сказали ему.

И Тедди прокричал:

– У них перчатки с туфлями не в тон!

И толпа подхватила любимую дразнилку:

– Перчатки с туфлями не в тон! Ужасно, какой моветон!

Камера придвинулась к Йелю.

– Скажите что-нибудь! – сказали ему. – Что вы чувствуете?

Наверно, он никогда еще не чувствовал себя настолько непохожим на Йеля Тишмана. Если бы у него вся жизнь еще была впереди, он мог бы посчитать это поворотным моментом, таким, когда он понял наконец, кем должен стать. Но поскольку это был не его случай, он принял этот момент как таковой: как пик храбрости, как всплеск адреналина, равного которому он может никогда не испытать за оставшийся ему срок на земле. Он отпустил руку Фионы и повернулся к Эшеру, обхватил его за затылок и поцеловал. Ему было все равно, играл ли Эшер на камеру, но он ответил на поцелуй в полной мере: его пальцы в волосах Йеля, язык на его языке. Йель почувствовал соль на своих губах, жесткую щетину Эшера – на своем гладком подбородке, и город вокруг них растворился.

Когда же они расцепились, он услышал, как восторженно верещит Фиона и Тедди ухает и аплодирует им. Эшер смотрел ему в глаза улыбаясь, но тут раздался крик всем лечь.

Йель перекинул рюкзак на грудь и, снова взявшись за руки с Эшером и Фионой, лег спиной и головой на прохладный асфальт. Он закрыл глаза и собрался с духом. Он не хотел вставать и идти в полицейский фургон. Он хотел неподвижно лежать, безвольным телом, которое унесут, как уносили других. Легкое, как перышко, твердое, как доска.

Приблизились крики полиции, приблизились их свистки, приблизились крики людей.

Он услышал, как закричала Фиона, когда схватили Тедди, а через минуту он почувствовал, как их руки расцепились. Он потянулся к ней, но тщетно. Он держал глаза закрытыми.

Когда его подняли, его держали за одежду. За воротник рубашки, за рюкзак, за ремень брюк, за туфли. Он пытался не обвиснуть, но не мог.

Он смотрел во тьму за своими веками. Он думал о том, что на следующих выходных он должен помочь Терезе освободить старую квартиру. Он должен взять все, что захочет из вещей Чарли, и любые свои вещи, лежавшие там четыре года. Он это сделает в следующие выходные, а в эти он делает то, что делает сейчас. И это, пожалуй, легче.

Он чувствовал себя ребенком, заснувшим на диване, которого мама несла в постель.

Но он упал на землю, резко, воздух прочь из легких, и его перевернули, ребрами на рюкзак, щекой на асфальт, и уперлись коленом в спину. Кругом кричало столько голосов. Ему завели руки за спину и что-то затянули на запястьях, так что он не мог пошевелиться, не мог как следует дышать, но ему продолжали давить в спину коленом.

Он услышал голос Эшера, но не мог понять, с какого расстояния.

– Что вы с ним творите? Сэр! Сэр! Зачем вы это делаете!

– Он сопротивлялся.

– Он не сопротивлялся! Сэр, он не сопротивлялся!

Открыв глаза, он увидел перед самыми глазами лошадиное копыто и гнедую шкуру, так близко, что мог лизнуть их. Он снова закрыл глаза.

Ему наступили на голову, прижав к асфальту. Он почувствовал, как пузырек имодиума у него в рюкзаке уперся ему слева под ребра, очень сильно. Почувствовал, как что-то хрупнуло. А затем жгучую, текучую боль.

– Сэр, в этом нет необходимости! Сэр, он не сопротивлялся!

Он хотел, чтобы они поспешили. Ему уже хотелось оказаться в фургоне с Фионой. Ему уже хотелось быть дома, с пакетом льда. Ему хотелось знать, что его кишечник выдержит. Хотелось, чтобы Эшер продолжал кричать, хотелось слышать его голос.

Он мысленно вернулся к поцелую. Он мог долго этим жить. Ему было тепло и хорошо.

2015

Фиона связалась из спальни по скайпу со своим терапевтом. Изображение Елены то и дело подвисало, но звук шел без задержек, так что казалось, словно она произносит целые предложения с закрытым ртом или смеется, задавая серьезные вопросы.

– Ждать само по себе трудно, – сказала Елена. – И здесь много стрессовых факторов.

Прошло три дня после того, как она постучала в дверь Клэр, и за это время дочь не попыталась с ней связаться.

– Я чувствую себя так глупо, что сижу здесь, – сказала она. – И что вынудила прилететь Сесилию, хотя нам, может, даже не удастся увидеть нашу внучку.

– Сесилия виделась с Куртом еще раз?

Теперь Елена застыла, опустив голову, и на экране зависли ее темные кудри.

– Сомневаюсь. Я не вынюхиваю. Она ездила куда-то на день с подругой, у которой остановилась.

– И вы тоже общаетесь со старыми друзьями.

– Я как в ловушке. И мне еще нужно проторчать тут шесть дней до открытия выставки Ричарда? – хотя бы Джулиан успеет вернуться (ему пришлось улететь в Лондон, но он вернется в понедельник). – Если Клэр к тому времени не позвонит, я сразу улетаю.

– Вот так просто?

– Что ж. Я могла бы… могла бы засунуть сперва письмо ей под дверь. Это не будет таким уж вероломством, нет?

– Думаю, это хороший план.

– Я все испортила, наведавшись к ней. Где тут вообще справедливость? Сперва я все испоганила, не уделяя ей достаточно внимания, а теперь я испоганила все лишним вниманием.

Елена сделала глубокий вдох – Фиона услышала это, но лицо Елены застыло со сжатыми губами – и сказала:

– Вот о чем я думала последнее время. Мы столько говорили о вашей вине, но совсем ничего – о вине Клэр

– Я…

– И я понимаю, что это трудно для вас. Винить Клэр. Но не пришло ли время отказаться от самой идеи вины.

Эти слова отбросили Фиону к сотням разговоров, что она вела много лет назад. Эшер Гласс постоянно рассуждал о вине и стыде, этих двух бичах, тянущихся за вирусом.

– Я через это проходила, – сказала Фиона. – Дело в том, что, если ты перестанешь винить людей, а дерьма в твоей жизни не убавится, единственное, что тебе останется – это винить мир. А когда ты винишь весь мир, когда кажется, что сама планета отказалась от тебя, и если Бог есть, то он тебя ненавидит – это хуже, чем ненавидеть себя. Это так и есть.

Она ожидала, что Елена скажет ей, что она не права, что нет ничего хуже ненависти к себе, но многозначительное молчание Елены слишком затянулось, чтобы предвещать такой ответ.

– Алло? – сказала Фиона.

Рука Елены застыла у щеки. И она пропала.

Утром в среду, еще затемно, зазвонил телефон Фионы, и она подумала, что это кто-нибудь из штатов. Но это была Клэр.

– В общем, звоню сказать, что я в порядке, – сказала она. – Здесь что-то творится, кварталах в пяти, я не знаю. Но мы в порядке.

– Что там такое?

Фиона встала на ноги.

– Там полиция, это не теракт. Но стреляют.

– О! Подожди, ты там… спасибо, что позвонила, родная. Спасибо тебе. Ты в квартире?

– Ага, заглядывал полицейский. Нас тут фактически заблокировали.

Голос у Клэр был неестественно спокойный. Фиона могла бы купиться на ее голос, если бы не знала, что рядом с Клэр должна спать Николетт – и какая мать сохраняла бы спокойствие в такой ситуации? Ей захотелось прилететь к ней через весь город.

– Ты не у окна, а?

– Ну, здесь все рядом.

– Ты можешь загородить окно шкафом?

Клэр замолчала, и Фиона заволновалась, что задела ее.

– Ага, может.

– А двери закрыты?

– Конечно.

– И еды у тебя достаточно? Ты есть в «Твиттере»? Приятель Ричарда узнавал новости из «Твиттера», – и, поскольку она еще недостаточно проснулась, чтобы в полной мере себя контролировать, она сказала: – Это знак, Клэр. Что тебе надо вернуться в Чикаго.

Едва сказав это, она решила, что хватила через край, и Клэр сейчас отключится.

Клэр рассмеялась.

– Здесь все в ужасе от Чикаго. Им не верится, что я выбралась живой.

– Или мы тебе найдем в Париже место понадежней. В районе получше. Мы с отцом могли бы скинуться.

Она в буквальном смысле пыталась купить любовь дочери. Что ж, в первую очередь, ее безопасность, потом – любовь. В пять часов утра, под звуки выстрелов.

– Мам, – сказала Клэр, – ты лучше спи, окей?

– Ты потом еще позвонишь?

– Конечно. Я… просто не паникуй, если я не звоню, окей?

– Милая, конечно я буду паниковать. Но ты могла бы написать отцу, как тогда, если не хочешь звонить, а он мне передаст. Он был так рад твоей весточке.

Фиона включила телевизор в гостиной – без звука, потому что все равно не понимала французской скороговорки – и компьютер Ричарда, чтобы открыть Си-эн-эн.

К полудню от Клэр не было вестей, но Фиона узнала из новостей, что был пойман и убит последний подозреваемый. Никаких сообщений о смерти среди гражданского населения в пределах пяти кварталов не было.

Ей пришло на ум посмотреть входящий вызов на телефоне, чтобы узнать номер Клэр.

«Номер скрыт», – выдал телефон.

Она пообедала, а потом позвонила Джейку и спросила, можно ли увидеться с ним. Он тоже задерживался в Париже как минимум до открытия выставки Ричарда, иначе его статья будет неполной; к тому же его знакомая (Фиона старалась думать, что их связывают чисто деловые отношения) разрешила пожить у нее подольше. Он спросил Фиону, не хотела бы она прогуляться, и она сказала, что нет – она очень хотела бы снова трахнуться с ним, если он придумает, где это можно устроить.

Он перезвонил ей и назвал адрес – это оказалось маленькое офисное здание в районе Сен-Жермен, и Джейк привел ее в маленький, пустой кабинет с одним окном, столом, стулом и архитектурными принтами на стенах.

– Извини, – сказал он. – Я думал, здесь будет хотя бы диван.

Это был офис приятеля соседки его подруги, который, очевидно, сразу понял, в чем дело, и передал ему ключ. Может, во Франции все понимают такие вещи?

– Идеально, – сказала она.

Она усадила его на офисный стул, расстегнула ему рубашку, раздвинула ноги. Стул, к счастью, был без подлокотников. Они втиснули его между столом и стеной, чтобы он не катался. Она задрала платье, сдвинула трусики и опустилась на него. Он застонал и стащил с нее лифчик, и очень скоро, подозрительно скоро, они оба кончили. Все это было похоже на судорогу, на спазм, на некий быстрый и непроизвольный каприз тела. Джейк завернул презерватив в лист бумаги из принтера.

– Не выбрасывай здесь в мусорку, – сказала она. – Выброси на улице.

Она лежала на полу, потягивая спину. Джейк положил бумажный комок на стул и лег рядом с ней.

– Ты окей? – спросил он.

– У меня просто странные способы успокаивать нервы, – сказала она.

– Эй, – сказал он и провел пальцем по ее подбородку и шее, – почему, как думаешь, мы встретились?

– Потому что ты напился в самолете.

– Я – в космическом плане. Люди вот так не входят в жизнь друг друга без причины. Зачем вселенная столкнула нас?

– Ты сказал космическом?

– Не притворяйся, что не веришь в это. Случайностей не бывает, не может быть. С людьми, которых мы встречаем, с которыми бухаем – так ведь?

– Я не собираюсь типа жить с тобой. Это не судьба.

– Я не об этом. Я просто философствую. Ты разве никогда о таком не думаешь? Типа куда мы попадаем после смерти?

– Господи, Джейк, сейчас два часа дня.

– Я думаю, это как сон, – сказал он, – только мы участвуем в создании мира своих снов. Так что все, что происходит на земле, всякая хрень, которая просто случается, извержение вулкана или что-угодно – это коллективные сны всех, кто когда-либо жил.

– Значит, эти теракты – их увидела во сне уйма мертвецов.

– Верно.

– Хах, – она стала смеяться. – Ну да. Нет, это полная хрень.

– Я не совсем в это верю. Но думать об этом приятно. Просто в мире иногда столько всякой хрени, что только так можно все объяснить.

– Думаешь, нас контролируют мертвецы?

– Точно.

– Я открою тебе секрет, – сказала она.

И он повернулся к ней. У нее был новый бинт на руке, и она взялась за край.

– Мы их контролируем. Взять моего друга Джулиана. Пока я думала, что он мертв, все, что мы когда-либо говорили друг другу, все мои воспоминания о нем – они были моими. Дикость полная, но снова увидев его, я ощутила, как что-то ушло от меня. Какая-то энергия. Словно воздух вышел из шарика.

– Тебе стало легче, – сказал Джейк, – или грустно?

– Не грустно – это было бы нелепо.

– Ты потеряла потерю. Это все равно потеря.

Фиона села.

– Спасибо, доктор Сьюз[138].

– Я что, задел больное место? Эй, вернись!

На улице, когда она включила телефон, ее ждало сообщение от Клэр: все в порядке, и не хотели бы Фиона с Сесилией, может быть, завтра познакомиться с Николетт и посидеть с ней час, пока Клэр будет на работе, перед тем, как за ней приедет Курт? Сиделка подвела ее.

1990

Сломанное ребро позволило Йелю избежать многого из того, что он не хотел делать в старой квартире. Тереза усадила его на диван и приносила ему одну за другой коробки с вещами. С одеждой Чарли, которую он не хотел. С книгами Чарли, которые он также не хотел. С кухонными приборами, которые когда-то были его, но он давно уже купил новые. Оранжевый полосатый шарф Нико. Йель глазам своим не верил. Он провел пальцами по бахроме. И аккуратно скатал его в пухлый рулон. Наконец-то он отдаст его Фионе. Здесь же была его сувенирная толстовка из Мичигана, пахнувшая точно склеп. Ему стало интересно, специально ли Чарли ее хранил или она просто случайно завалялась. А вот карта Чикаго, разрисованная Нико в тех местах, где они все были вместе: крохотный Ричард со своей камерой на Белмонт-рокс, крохотный Джулиан с подносом еды у закусочной, где он работал, Йель в берете у Художественного института. Карту он возьмет себе.

Когда он за ней потянулся, Тереза сказала:

– Осторожней двигайся. Если не будешь дышать как следует, получишь пневмонию.

Ему была приятна материнская забота. И теперь, когда не стало Чарли, Йель мог без угрызений совести принимать остаточную материнскую энергию Терезы. Так что он сидел на диване, который все еще, после стольких лет, удобно проминался под ним, а Тереза приносила ему чай с медом и складывала вещи в две большие коробки, хотя он сомневался, что когда-нибудь распакует их.

Квартира до странности не изменилась. Чарли совершенно ничего не переделал, ничего не добавил на стены. На холодильнике те же магнитики, то же поникшее растение на подоконнике. Йель был рад. Ему стало бы не по себе, по неведомой, необъяснимой причине, если бы он увидел явные свидетельства того, что мир Чарли двигался куда-то дальше. А может, ему просто хотелось верить в такой мир, где существовала эта квартира, где навечно был 1985-й, где в любой момент могла открыться дверь и возник бы Джулиан с приглашением на вечеринку, Терренс с пивом, Нико с новым комиксом для Чарли.

– Ты ведь не идешь на работу? – сказала Тереза. – Даже не пытайся. Ты знаешь, какие люди: в первый же день, оглянуться не успеешь, как завалят бумажками. Скажи мне, что будешь валяться дома и ничего не делать.

Он заверил ее, что будет отдыхать столько, сколько потребуется. Одним из главных преимуществ Де Поля было то, как мало души он вкладывал в работу. В настоящее время они собирали средства на новый крытый паркинг.

Йель не смог бы забрать эти коробки домой даже на такси, поэтому пообещал заглянуть за ними через неделю, когда Тереза вернется из Калифорнии. С тех пор, как в декабре умер Чарли, она моталась туда-сюда, хотя Йель был бы рад отправить ее на месяц на Карибы, загорать и отсыпаться.

– Даже цветок не завял, – сказал он, – это говорит о том, что ты слишком стараешься.

Он позвонил Эшеру, который вызвался его подбросить. Это будет первый раз, когда они увидятся после демонстрации, после поцелуя. Йеля запихнули последним в тот полицейский автобус, поэтому, хотя Эшера арестовали в следующую минуту, он его больше не видел – отчасти благодаря Фионе, чьи неустанные крики об адвокатах возымели эффект, и Йеля отправили в больницу, а не в КПЗ.

Эшер мог подъехать через пять минут. Йель откинулся на спинку дивана и почувствовал запах ткани. Тереза тем временем пылесосила.

– У меня есть история про эту карту, – сказал он.

Про карту, разрисованную Нико. Она выключила пылесос и уселась на пол перед диваном, подтянув колени к подбородку.

– Окей, тут нарисован автомобильчик, видишь? – Йель указал пальцем. – Мы были в машине нашего друга, Терренса, и собирались ехать на юг по автостраде, но в итоге стали фигачить на запад по шоссе Эйзенхауэра. Терренс тупил в топографии. Что странно для учителя математики, да? В общем, мы съехали с шоссе и совершенно запутались, и попали в такой ужасный район, – Йель вспомнил, как они все распластались на сиденьях, словно так безопаснее. – Но мы вырулили на большую кольцевую и в итоге нашли все эти улицы, названные в честь президентов, и мы были рады, что их так назвали, потому что они идут по порядку и тянутся через весь центр города, до самого озера. Чарли вечно жаловался, как ему трудно ориентироваться в центре, потому что не мог запомнить президентов. Другое дело, если бы там были британские монархи. И вот мы возвращаемся по этим президентским улицам – ну знаешь – Мэдисон, Монро, Адамс, Джексон, а потом там в одном месте, перед ван Бюреном, идет улочка под названием авеню Глэдис. И Чарли такой: «Был президент Глэдис?» Он не шутил. Терренс потом все время ему припоминал. О боже. Сочинял всякие небылицы об администрации Глэдиса.

Тереза издала тихий вялый смешок.

– Я плохо рассказываю, – сказал он.

– Нет, мне понравилось. Очень понравилось. У него были такие хорошие друзья, правда? У него здесь была семья.

Прожужжал дверной звонок, звуком такого далекого прошлого. Йель поцеловал Терезу в щеку, и она снова сказала ему идти осторожней и дышать глубже.

Эшер был без машины.

– Слишком классная погода для машины, – сказал он.

Йель сказал, что не против прогуляться – ему было больно только наклоняться или поворачиваться – и Эшер предложил пройтись кругом и повернуть у больницы Сент-Джоу, где у него назначена встреча на два часа.

– Оттуда вызову тебе такси, – сказал он.

Йель слишком нервничал, чтобы говорить нормально. Он то тараторил без умолку, то надолго замолкал. Эшеру нужно было завернуть на Халстед-стрит, к банкомату. Убирая деньги в карман, он сказал:

– Ты ведь слышал о больнице? – нет, Йель не слышал. – Теперь больница округа Кук официально – попрошу барабанную дробь – лечит женщин со СПИДом.

– Серьезно? Так быстро? Это из-за демонстрации?

– Ты не верил, что это сработает, да? Слушай, Йель, я ничего не выдумываю. Эта хрень работает. Я хочу, чтобы ты это не бросал.

– Я подумаю.

– Должен сказать тебе кое-что, – они снова вышли на Брайар-стрит, хотя имелись и более короткие маршруты до Сент-Джоу. – Я помалкивал об этом, не хотел расстраивать людей и особенно тебя. Но я переезжаю в Нью-Йорк.

– О.

У него заболело ребро, хотя он не поворачивался, не наклонялся. Они снова оказались перед их с Чарли домом, там, где его сердце разбилось четыре года назад, так что это место отлично подходило для подобной сцены. У него защипало щеки. Не глаза, а щеки – так странно. Эшер остановился и посмотрел на него.

– Есть дела, которые я могу решать на национальном уровне оттуда, с ACT UP, дела, которые дадут больший эффект, чем я смогу добиться из Чикаго.

– Ну да, кому нужен Чикаго.

– Йель.

– Нет, извини. Это хорошо. Это правда хорошее дело.

– Слушай, я был типа рожден для борьбы. Рожден для гнева. Я ненавидел отца, ненавидел мир, я дерусь с людьми на улицах, так? И я оглядываюсь и вижу в этом смысл, потому что, может, я родился для этого. Может, я говорю как проповедник или типа того, но я чувствую, что я здесь не просто так.

Йель, глядя куда угодно, кроме Эшера, кивнул.

– Знаешь, что однажды Чарли сказал о тебе? Он сказал, если бы у нас тебя не было, нам пришлось бы тебя выдумать.

Эшер рассмеялся.

– Что ж, я у вас есть. И у тебя. И я буду, просто…

– Да, нормально.

Они пошли дальше. Он мог бы попросить его остаться. Мог бы снова его поцеловать и сказать, мол, сделает что угодно, если Эшер просто останется в Чикаго. Но это не сработает. Эшер мог ответить на поцелуй, но нечего было и думать, чтобы он предпочел любовь – недолговечную, хрупкую, подточенную болезнью – борьбе. (Да и кому он морочил голову? Это была не любовь. Это было влечение. Это было семя, которое могло бы прорасти, будь у него почва получше, солнца побольше.) Как ни посмотри, Эшер был прав. Ему не стоило оставаться здесь только затем, чтобы сделать Йеля счастливым на год, на три, пока они оба не станут слишком больными, чтобы можно было говорить о счастье. Ему нужно быть в Нью-Йорке, колотить в двери и создавать новости. В каком-то смысле Йель уже выразил свою просьбу на демонстрации; и получил ответ.

А вот был тот дом, который приметил Йель тысячу лет назад, захотев сделать своим этот кусочек города.

– Постой секунду, – сказал Йель.

– Что?

Он повернулся к дому, закрыл глаза и положил руку на закатанный рукав Эшера. Он хотел понежиться в этом ощущении пять секунд, в будущем, которое могло быть у него, если бы не все это. Он бы, конечно, порвал с Чарли, и Чарли валялся бы обдолбанный в какой-нибудь дыре, а Йель жил бы в этом доме с Эшером. Он был уверен в этом. Эшер жарил бы мясо на гриле на заднем дворе. К ним на ужин приезжали бы Фиона, Нико и Терренс. Джулиан зависал бы на крыльце с выпивкой, только с репетиции.

– Ты окей? – сказал Эшер.

Йель открыл глаза и кивнул.

Они прошли на восток почти до самой гавани, а потом двинулись по тропе через парк.

Они поговорили о Ричарде, у которого намечалась авторская выставка летом в галерее в самом центре города.

– Кто бы мог подумать, что у Ричарда будет настоящая выставка? – сказал Эшер. – Я всегда думал, для него это лишь предлог встречаться с моделями.

Они поговорили о том, где Эшер будет жить в Нью-Йорке (Челси), когда он улетит (через две недели) и часто ли будет наведываться в Чикаго (периодически, в основном по работе).

Поговорили о ребре Йеля, о дурацкой баночке имодиума, сломавшей его, о том, что ему все равно и он бы повторил все это.

Йель рассказал, что Билл выбросил из собрания двоюродной бабушки Нико самого важного художника, которого она любила всю свою жизнь.

– В этом был весь смысл, – сказал Йель. – Смысл всего.

Эшер сказал, что ему придется отказаться от доверенности Йеля.

– Тебе нужен кто-то, кто сможет сразу подъехать в больницу. Если я буду в Нью-Йорке, я не смогу принимать за тебя решения. Тебе надо попросить Фиону. Я подготовлю бумаги.

Йель мог бы возразить, что доехать из Мэдисона не быстрее, чем прилететь из Нью-Йорка, и что ему невыносимо вешать это на Фиону, но Эшер был прав. К тому же больше никого не осталось, кому бы он доверял настолько.

– К тому времени, как ты заболеешь, она окончит колледж. У тебя еще уйма времени.

– Знаешь, я раньше переживал, что Рейган нажмет кнопку, – сказал Йель. – И об астероидах, обо всем таком. А потом меня осенило. Если уж выбирать когда, за все время человеческой истории, жить, то уж лучше в самом конце? Тогда ничего не пропустишь. Умрешь в 1920-м, пропустишь рок-н-ролл. Умрешь в 1600-м, пропустишь Моцарта. Так? То есть ужасы тоже накапливаются, но никто не хочет умирать до конца истории. И я на самом деле верил, что мы будем последним поколением. Типа, если я в принципе заморачивался на эту тему, если беспокоился о смерти, я думал о нас всех, обо всей планете. А теперь типа нет, это только ты, Йель. Ты – тот, кто все пропустит. Даже не конец света – типа будем надеяться, что мир продержится еще миллиард лет, да? – но просто всякие обычные вещи.

Эшер не ответил, но взял правую руку Йеля в свою левую и переплел их пальцы. Они пошли дальше, а сердце Йеля билось о потрепанную грудную клетку, точно пинбольный шарик в игровом автомате.

Если бы Йель не был сейчас физически неспособен на секс, если бы Эшер не говорил только что о боли в ноге и тошноте из-за таблеток, которая никак не проходила, Йель мог бы питать надежду, что этот вечер у них закончится в постели. Без всяких обязательств. Но соприкосновение рук было ценным само по себе. Как привет из параллельной вселенной, в которую Йель заглянул, закрыв глаза перед домом на Брайар-стрит. Да и так ли дружба отлична от любви? Из дружбы ты исключаешь возможность секса, но, так или иначе, все дело – в особых моментах. Быть здесь и сейчас в чьей-то жизни. Впускать кого-то в свою жизнь.

– Только посмотри на тех двоих!

Мужской голос у них за спиной. Эшер крепче сжал руку Йеля, даже раньше, чем тот сообразил, в чем дело.

– Эй, Луиза! Только посмотри на тех двоих!

– Не оборачивайся, – прошептал Эшер.

Йель подумал, что Эшер, возможно, хочет выпустить его руку, но это, конечно, было не так. Эшер даже не ускорил шаг.

Женский голос, уже дальше:

– Берт, не будь жопой.

– С моей жопой как раз все в порядке! Эй, дамочки! Найдется время, а? У меня к вам пара вопросов!

– Берт!

– Слушайте, дамочки. Постойте.

Но голоса звучали все дальше; наверно, Луиза удерживала Берта.

Еще дальше:

– Только посмотрите на вон тех!

Эшер и Йель прошли молча остаток пути до Сент-Джоу. Йель пообещал, что поймает такси, но не стал этого делать. Он прошелся до надземки. Ему хотелось побыть с другими людьми, в самой толчее. Хотелось взглянуть на город сверху, проплыть так близко от чьих-то окон, чтобы увидеть, как люди сидят за кухонным столом или ругаются.

Мир был ужасным и прекрасным местом, и, если он не собирался здесь задерживаться, он мог делать, что захочет, а больше всего на свете он хотел (не считая того, чтобы броситься за Эшером) устроить выставку Норы и, как бы там ни было, отдать дань уважения угловатым картинам и эскизам Ранко Новака.

Он стал думать о людях, которые могли бы ему помочь. Были Шарпы, но после всего, что они сделали для него, он не мог просить их еще об одном одолжении. И у него почти не осталось знакомых из Северо-Западного. И он уж точно не мог снова втягивать в это Сесилию. Напротив него в вагоне стояла девушка с целой шеренгой серебряных колец в ухе. Это навело его на мысль о Глории. Глория теперь работала в «Трибуне». Глория ему поможет. Он не представлял как, но она придумает.

За одну остановку до выхода Йель увидел, как в вагон втиснулся какой-то тип, и ему показалось, что он сейчас плюхнется ему на колени, но тот открыл холщовую сумку.

– Носки берем, – промямлил он Йелю и женщине, сидевшей рядом. – Доллар пара. Два доллар, три пара. Один размер на ваша нога.

Он достал пакет на молнии с парой чистых спортивных носков, с желтыми полосками сверху. Они смотрелись на удивление плотными и удобными.

– У тебя носок с дырка? – спросил он Йеля. – В этих тебе будешь лучше. Хорошие носки, будешь всяко лучше. Один доллар, всяко лучше.

Йель нашел доллар и отдал ему, и тип улыбнулся беззубым ртом и вручил ему носки. Йель встал на своей остановке, сжимая пакет.

Подарок от города, такое у него было чувство. Что-то мягкое, прослойка между собой и землей.

2015

Поездка Фионы с Сесилией в такси до Монмартра – до сквера, где Клэр сказала им ждать – оказалась одуряюще долгой. Движение по всему городу парализовало; все вернулись на дороги, но дороги не успели вернуться к норме. Фиона подумала, может, в пробках виноваты репортерские фургоны или же просто все водители очумели от страха.

Сквер Жана Риктюса оказался не прямоугольным, как положено скверу, а продолговатым, с аллеей, обсаженной кустарником, в обрамлении заборов и низких кирпичных стен. На зеленых скамейках можно было бы прекрасно устроиться в летний день с книгой, если бы их не загадили птицы.

День выдался солнечный, но прохладный, и Фиона уже боялась, что Николетт замерзнет, и вместе с тем боялась, что Клэр с дочерью вообще не покажутся. Сесилия взглянула на часы:

– Мы должны были бы сидеть вот так в роддоме. Мы двое, ожидая внучку. Лучше поздно, чем никогда!

Они прошлись мимо крохотной детской площадки и остановились у расписанной стены, граффити было стилизовано под классную доску, испещренную белыми словами и красными геометрическими фигурками.

– Это все, наверно, «я люблю тебя», – сказала Сесилия.

Фиона увидела в одном месте «Te amo»[139], в другом – рисунок ладони, изображающей «любовь» на языке жестов, и уйму других надписей, по большей части непонятных ей – тайских и на языке Брайля, и греческих, а может, и на языке индейцев чероки. А в самом верху была нарисована женщина в синем вечернем платье, со словами в облаке: aimer c’est du désordre… alors aimons![140]

У Фионы возникло то же чувство, что и на том мосту, словно сам Париж (или его озорные призраки) обращался к ней. Но дело было совсем в другом; просто этот город не стеснялся говорить о любви, признавать ее вездесущность и хаотичность. Фиона задумалась, что случилось бы с Чикаго, если бы там устроили что-то подобное? Если бы мост Кларк-стрит увешали раскрашенными замками.

Сесилия сжала ей руку и повернула в сторону аллеи: в легкой коляске сидела, качая ножками, светловолосая девочка. Коляску везла Клэр, сдерживая улыбку. Николетт соскочила с коляски и побежала мимо них на детскую площадку, в расстегнутом розовом пальтишке, шлепая резиновыми сапожками.

Фиона и Клэр скованно обнялись, и Клэр пожала руку Сесилии, еще более скованно. В суматохе недавних событий Фионе не приходило на ум, что они не знают друг друга. Фиона, должно быть, пару раз брала с собой маленькую Клэр, когда заглядывала к Сесилии поболтать и погладить Роско, но это продолжалось недолго. Какая бы связь ни возникла между Фионой и Сесилией в больничной палате Йеля, она оказалась непрочной; общая травма не всегда сближает души.

Фиона повернулась посмотреть, как Николетт забирается на лесенку и пробегает по мостику к горке. Она была одна на площадке, и все там было словно для нее. Фиона узнавала в Николетт не столько Нико, как саму себя, без преувеличения.

Клэр позвала дочку, и она подбежала к ней, скатившись с горки, и зарылась личиком в ноги Клэр.

– Можешь сказать привет? Можешь сказать привет Фионе и Сесилии?

Это звучало так странно, но, может быть, если все пойдет хорошо, они двое смогут подобрать себе подобающие имена. Бабуня, буня, mimi[141]. Даже mémère[142]. Она даже была согласна на Фифи, хотя всю жизнь терпеть не могла этого обращения, но оно могло звучать совсем иначе из уст французской внучки. Ей хотелось тискать Николетт, гладить ее по нежным щечкам, но она опасалась напугать девочку или Клэр.

Клэр передала им внушительную сумку с закусками и соками для Николетт, запасной одеждой и парой книжек с картинками. И сказала, что Курт подойдет через полтора часа.

– Если что-то срочное, подходите ко мне в бар.

Бар был всего в двух кварталах.

– К туалету она приучена? – спросила Сесилия, словно вдруг вспомнила термин из своей далекой молодости.

– Конечно. Она сейчас не будет, она крепышка.

И Клэр отбыла, дав еще пару указаний и бегло обняв Николетт. Когда ее мама ушла, девочка внимательно посмотрела на двух своих бабушек, с интересом, без малейшего испуга. Она, наверное, привыкла к няням.

Фиона присела на скамейку рядом с площадкой и открыла сумку, чтобы Николетт было видно крекеры, бутылочку с соком, сказки про мышку Пенелопу – на обложке одной она играла в цвета, на обложке другой изучала времена года. Но Николетт пока довольствовалась тем, что скатывалась с горки и подбегала к ним двоим, смеясь, а они ей хлопали, после чего она проделывала все по новой. Еще будет время подозвать ее, попробовать усадить к себе на колени, посмотреть, заговорит ли она с ними по-английски или по-французски.

– Красотулечка такая, – сказала Сесилия.

В том, что Фиона в этот миг согнулась и заплакала, была некая логика, пусть и абсурдная; Сесилия первый раз проявила какие-то подлинные чувства, и слезные железы Фионы восприняли это как приглашение. Она ощущала на себе озабоченный взгляд Сесилии, а потом увидела, что Николетт подбежала к ней и стоит, насупив бровки.

– Ты что, упала? – сказала она на таком безупречном английском, что Фиона заплакала с новой силой.

– Она в порядке, милая, – сказала Сесилия. – Она просто немного грустит о чем-то.

– О чем же она грустит?

Ну и вопрос. Фиона сумела сказать:

– Я грущу о мире.

Николетт огляделась, словно что-то было не так с этим сквером.

– У моей подружки есть глобус! – сказала она.

– Не волнуйся, лапочка, – сказала Сесилия. – С Фионой все будет хорошо.

Это прозвучало вполне убедительно для Николетт, и она побежала играть дальше, громко мяукая. Сесилия положила руку Фионе на спину.

– Я не пустила его маму, – сказала Фиона.

Это было то, в чем она не позволила себе сознаться Джулиану в студии Ричарда накануне, то, о чем она не позволяла себе думать, когда узнала, что Клэр родила без нее, то, что зудело едва ощутимо под каждой ее мыслью о Клэр с тех пор, как она пропала, и до этого тоже. Только один раз она упомянула об этом психотерапевту, так изменив обстоятельства, приглушив тона, что Елена почти не придала этому значения.

– Я не понимаю.

– Маму Йеля.

– Окей. Йеля? Что ты сделала?

– Я не пустила… в самом конце. Я была там, а тебе нужно было в Калифорнию.

– Да. Фиона, ты не можешь…

– Нет, слушай. Тебе нужно было в Калифорнию, ты не виновата, а я была беременна Клэр.

– Я знаю.

– Ты не знаешь. Окей, у меня была эта доверенность. А у него в то время… вся эта дичь с легкими творилась.

– Это был кошмар, – сказала Сесилия, скорее подтверждая воспоминания Фионы, чем свои собственные. – Я помню, он с трудом мог два слова связать. И этот неразборчивый почерк. Я поражалась ему; у него всегда был такой аккуратный почерк. И он писал эти записки, а я не могла…

– Были и хорошие дни, – Фионе не хотелось перебивать Сесилию, но ей нужно было немедленно выговориться, уж если она решилась. – В самом конце – наверно, ты тогда уехала – лечение вроде даже стало помогать его легким, и он смог говорить, правда, он стал говорить. Но потом отказали почки, из-за всех препаратов, которые они перекачивали, и стали собираться жидкости… я уже даже не помню, но потом у него сдало сердце. Он захлебывался. Я сказала это врачам, а они сказали, нет, это немного другое, но я же сама видела. Он захлебывался.

– Ты так прекрасно с этим справилась, – сказала Сесилия. – Я даже представить не могу, через что ты прошла, но это было правильное решение, не подключать его к ИВЛ. Он так хотел.

Николетт уже не каталась, а сидела и аккуратно складывала маленькие сухие листья. Фиона вздохнула так глубоко, как могла, и постаралась начать заново.

– Я считаю это как два целых года, – сказала она, – когда он действительно болел.

Первый раз у Йеля началась пневмония весной 1990-го, после того дурацкого перелома ребра на медицинской демонстрации. Ребро потом зажило, но не совсем; к тому же, у Йеля была астма, так что для него пневмония оказалась намного опаснее, чем для других. Случилось новое обострение, за ним еще, и Йель начал шутить, что его тело стало ночным клубом для бродячих инфекций и что он станет давать своим последним Т-клеткам имена «Кабсов».

– А потом, в конце… Окей, – она положила напряженные руки на колени. – За четыре дня до его смерти в больнице показалась его мать.

Лицо Сесилии окаменело.

– Я ее узнала, потому что видела в этой рекламе тайленола, и каждый раз, как ее показывали, я пялилась на ее лицо и пыталась понять ее. Наверно, его отец… помнишь, отец приходил пару раз, но он просто типа стоял у кровати, и было так неловко.

– Я этого не помню.

– Ну, он приходил, и Йель не думал, что он поддерживал связь с мамой, но очевидно поддерживал или нашел, как связаться с ней, и она заявилась. На ней было желтое открытое платье, и она выглядела такой нервной. Это было ночью. Он спал.

Выражением лица она очень походила на Йеля, когда он о чем-то тревожился – в такие моменты он напоминал Фионе кролика. Это совпадение могло бы пробудить в Фионе любовь к этой женщине, ведь она любила Йеля, но она, напротив, только сильнее возненавидела ее. Потому что одна из самых трогательных черт Йеля проявилась на лице той, которая бросила его.

– И ты сказала ей уходить.

Фиона не сдержала рыдание, и Николетт подняла на нее взгляд. Солнце светило сквозь ее светлые волосы.

– Я не была еще матерью, не рожала. Я… я только думала, как его могла расстроить эта встреча. Но я его и ревновала, теперь я это понимаю. Он был моим, а тут пришла эта женщина, и я не думала о том, что она испытывала. Или о том, чего ей стоило прийти туда. Я думала, это его убьет. Я думала, он так расстроится, и боялась, что она станет вникать в лечение, захочет сделать что-то по-своему, как мои родители – с Нико. Я так сильно ненавидела свою мать. Я проводила ее до лифта, нажала кнопку и сказала ей, мол, он особенно подчеркнул, что не хочет ее видеть.

– Это была правда?

– Вообще-то, да. Да. Мы обговаривали это в числе прочего. Но я могла бы рассказать ему, когда он проснулся. Могла бы спросить, что бы он хотел сделать. А я не спросила. Я собиралась сказать ему. Все время собиралась.

Но потом у нее начались схватки, и все развивалось ужасно, так что ей сделали кесарево сечение, и она лежала прикованной капельницами к кровати, этажом выше Йеля, но без возможности попасть к нему – пройти по коридору и спуститься на лифте. Сесилия еще не вернулась, Эшер был в Нью-Йорке, и не осталось никого, кто мог бы сидеть у его постели. Она думала позвонить кому-нибудь из его знакомых по палате и попросить присматривать за ним, но он был ближе с медсестрами, чем со случайными соседями, а на медсестер можно было положиться; они часами держали за руку умиравших в одиночестве мужчин. Кроме того, Фионе нужно было прийти в себя, и тогда она сможет спуститься на третий этаж и дальше заботиться о нем.

Но Йель тем временем погрузился в глубокую кому, и Фионе пришлось принимать за него решения по телефону, пока акушерки смотрели на нее с тревогой. Она снова и снова посылала вниз Дэмиана с сообщениями для Йеля, хотя тот наверняка ничего не слышал, и когда он возвращался, она заставляла его рассказывать, как Йель выглядит.

«Из него столько трубок торчит, – говорил Дэмиан. – У него ненормальный цвет. Фиона, я не знаю. Я так устал. Я схожу снова, если нужно, но каждый раз мне там кажется, я сейчас отключусь».

Глория, старая знакомая Йеля, со своей подружкой тоже дежурили у него, но только по вечерам. Когда умер Нико, к нему хотело попасть столько людей, что они спорили между собой, соперничали за право опекать, утешать, скорбеть. А теперь не было никого. Йель заботился о Нико и о Терренсе, и даже о сраном Чарли, а для него никого не осталось, никого, и это ее убивало.

Клэр было тридцать шесть часов, и она не брала грудь, а Фиона, готовая к мукам деторождения, не могла поверить в запредельную боль, прошивавшую все ее тело, когда она пыталась повернуться на кровати, пыталась хоть как-то присесть. Она теряла сознание и слепо падала обратно. В пятиминутной лекции про кесарево сечение инструкторша ни словом не обмолвилась о боли, о полной беспомощности. Фиона смогла дойти до туалета, опираясь на руку медсестры, и едва не потеряла сознание. Она спросила, не могут ли ее отвезти в коляске в отделение СПИДа, и первая медсестра сказала, что спросит у врача, но так и не вернулась. Вторая медсестра сказала, что можно будет утром. Фиона могла бы настоять, но боль была невыносимой, а от лекарств у нее слипались глаза, так что она решила подождать до утра.

Той ночью Клэр оставили в палате новорожденных, и Фиона проспала допоздна. Проснувшись, она увидела доктора Ченга. Он поднялся к ней в палату рожениц. Когда она увидела выражение его лица, то исторгла такой первобытный крик, что к ней сбежался бы весь медперсонал, не будь это родильное отделение.

Доктор Ченг сказал, что это случилось сегодня на рассвете. С Йелем была Дэбби, старшая медсестра.

Но это ее не успокоило.

И если бы Фиона не прогнала его мать, он мог бы расслышать ее голос в тумане своей комы. Это могло бы принести ему покой на глубочайшем, детском уровне.

Николетт подошла к скамейке и стала открывать пакетик крекеров. Сесилия похлопала по скамейке, и девочка забралась и села, болтая ножками.

Фиона коснулась светлых волос, невообразимо нежных.

– Это была величайшая ошибка в моей жизни, Сесилия, – сказала она. – Думаю, я теперь расплачиваюсь за нее. Я отрезала от своей жизни свою мать и прогнала мать Йеля, и это все вернулось ко мне бумерангом, прямо в лицо.

– Ты живешь в Америке? – сказала Николетт.

Фиона вытерла глаза рукавом.

– Да. Ты знала, что я мама твоей мамы? А Сесилия – мама твоего папы.

Николетт стала переводить взгляд между ними, словно решила, что они ее разыгрывают, как если бы ей сказали, что одна из них Мэри Поппинс, а другая – Зубная фея.

– Твоя мама вышла из моего животика, а твой папа – из животика Сесилии.

– Покажи, – сказала Николетт.

И Фиона подняла свитер и указала на бледный шрам.

– Прямо тут, – сказала она, и Николетт кивнула.

– А это не бобо? – спросила она.

– Ни чуточки.

Николетт стала жевать крекер, и Сесилия сказала Фионе:

– Не знаю, поможет ли это, но всякий раз, как я себя чувствовала виноватой в детстве, мама мне говорила: «Чем ты это возместишь? Что ты можешь сделать, чтобы тебе полегчало?» Я знаю, звучит немного по-детски, но это всегда меня успокаивало, когда я грустила.

– Я могла бы переехать в Париж, – сказала Фиона.

Она сказала это в шутку, но, произнеся вслух, поняла, что не шутит.

Теперь Николетт потянулась за книжками. Сесилия посадила ее себе на колени и стала читать о Пенелопе – о том, как она играла с другими зверятами, примеряя разноцветную одежду из сундучка.

1991

Фиона ждала их сразу на входе в галерею Бригга.

– Спасите меня от семьи! – сказала она.

– Сперва помоги нам, – ответила Сесилия.

Там был пандус, но коляска Йеля упиралась в резиновую прокладку в дверном проеме, так что Сесилии пришлось наклонить его назад, и Фиона взялась за подлокотники и потянула, а Йель, как мог, откидывался на спинку, чтобы не вывалиться, когда коляску поставят.

Приземление встряхнуло его, кислородный баллон стукнул его по спине. Но они заехали. Фиона помогла ему снять пальто.

– У нас ровно час, – сказала Сесилия.

– Вообще-то, у меня на два часа кислорода, – сказал Йель. – Она слишком осторожничает.

– Что ж, она права! – сказала Фиона. – Что, если будет пробка на обратном пути? Не могу поверить, что тебя выпустили.

– Для сведения, – сказал Йель, когда они везли его по коридору к галерее. – Если тебя вдруг будут спрашивать в суде, врачи меня не выпускали, и доктор Ченг определенно не помогал нам красть кислород или коляску.

– Ну разумеется.

– Он передает привет.

В галерее толпился народ. Йель был одет неподобающе – все другие мужчины были при галстуке, а он явился в старом свитере, который был ему когда-то в самый раз, а теперь болтался точно мешок, но, так или иначе, никто не обращал внимания на его одежду.

Там был Уорнер Бэйтс из «АРТ-новостей», он помахал Йелю и указал на него кому-то. Прошлой осенью Уорнер взял у Йеля интервью, сразу после первой статьи Глории в «Трибуне». Он пришел к нему с фотографом, который снял Йеля смеющимся у себя на диване с Фионой. Йель был смущен таким вниманием к своей персоне. Статья Глории фокусировалась на картинах.

«Награда нашла художника, – гласил заголовок, – через семьдесят лет».

Там была масса полезных высказываний Билла Линдси, не подозревавшего, что главной темой публикации станет Ранко Новак. Статья ни на что не посягала; нигде не утверждалось прямым текстом, что на выставке будут картины Новака. Но пространные описания его работ, а также его жизни и смерти недвусмысленно намекали на это.

«Она хотела, чтобы он получил признание, – приводились слова Йеля. – Она хотела, чтобы он висел рядом с Модильяни».

Одной этой статьи могло бы не хватить, чтобы Билл изменил свое решение, но вслед за ней в арт-прессе появилось еще полдюжины заметок той же направленности. И вдруг имя Ранко замелькало в пресс-релизах самой галереи.

Йель заметил Билла в галерее, он стоял в нескольких ярдах впереди, и Билл, увидев Йеля, ужаснулся. Он резко повернулся к женщине, с которой только что попрощался, задал ей какой-то вопрос и быстро повел ее в другом направлении. Билл не выглядел больным. Сесилия держала Йеля в курсе, сообщая ему новости каждые несколько месяцев, немного сконфуженно, как бы извиняясь, как будто она думала, что Йель желал Биллу заболеть.

Одно из следствий сидения в коляске: Йелю ничего было не видно из-за спин людей. Он узнал только угол спальни Эбютерн.

Когда-то, давным-давно, он представлял, как на открытие выставки вкатит на коляске Нору. Представлял, как будет проталкивать ее впереди всех.

Здесь были и Шарпы. Они протиснулись к нему, и Эсме наклонилась и неловко окутала его своими тонкими руками. Эсме и Аллен, святые люди, то и дело звонили и спрашивали, не нужно ли ему чего. Когда он в первый раз надолго лег в больницу, Эсме принесла ему стопку романов. Они не были близкими друзьями, не обменивались сплетнями за ланчем, но они сами вызвались облегчить его положение.

– Осмотрим выставку? – сказала Эсме.

И, пока Фиону осаждал один тип, объяснявший ей во всех подробностях, как он познакомился с мужем Норы, Сесилия с Шарпами повезли Йеля, прося людей расступиться.

Картины располагались внутри небольшого лабиринта из стен, художник за художником, в строгом хронологическом порядке, и Сесилия предложила начать с конца. Каждую группу картин сопровождала масса письменных пояснений. Восторженные описания Фудзиты обрамлялись письмами и заметками. Здесь, на фоне снежного поля стены, был его рисунок тушью, изображавший Нору в зеленом платье.

За годы, прошедшие с тех пор, как Йель впервые увидел эти картины, они обрели ауру знаменитых творений. Известность придавала им значимость, заставляя мозг откликаться на знакомый образ. Словно ты встретил на углу старого друга, которого не видел много лет. Словно нашел старый школьный учебник истории, и смутное узнавание сообщило ему нечто священное.

Эсме прошла с ним мимо группы людей, среди которых были родители Фионы, не взглянувшие в его сторону, и Дэбра, взглянувшая, но с таким отсутствующим видом, словно не узнала его. Она и сама изменилась – округлилась, похорошела. Фиона ему говорила, что она встречается с банкиром из Грин-Бэя, занимающимся инвестициями. Это не походило на жизнь, полную безумных приключений, которой Йель желал ей, но тоже радовало.

Неожиданно над ним навис Уорнер Бэйтс из «АРТ-новостей», загораживая обзор, и представил его пожилой паре, смотревшей на Йеля с нескрываемым ужасом. Он не протянул им руку; он пощадил их чувства.

– Это триумф, Йель! – сказал Уорнер. – Ты должен быть очень счастлив!

– Я счастлив. Просто не верится, что все получилось.

– Это все твоя заслуга, ты же знаешь, – Уорнер повернулся к паре. – Это парень, который устроил все это.

Они повернули к началу выставки. Наконец перед ними были работы Ранко: две картины и три эскиза с коровами. Фиона присоединилась к ним и сжала ему руку, а Эсме сказала:

– Ну, вот и он.

Йель надеялся, что работы Ранко будут выглядеть более выразительно, но все-таки они были с чувством оформлены, а информационные таблички, сообщавшие о Ранко, приятно контрастировали с невзрачными коровами. Реставраторы подсветили картину с Норой в виде грустной девочки, и ее синее платье обрело более интересный оттенок, чем помнил Йель.

И наконец перед ними предстал Ранко в жилете ромбиком. Йель не видел эту картину после того, как Нора сказала ему, что это Ранко и что она сама писала его. Картина называлась «Автопортрет»; Йель, по крайней мере, смог донести эту информацию. Картина действительно выглядела как работа того же художника, во всяком случае, для Йеля, но возможно, если приглядеться, мазки здесь лежали не столь уверенно; словно автор отчаянно пытался сделать все правильно. Эта картина тоже смотрелась отчетливее после реставрации. Йель не сознавал, в каком плохом состоянии они были прежде. Он заметил в курчавых волосах Ранко серебряный отблеск. Подкатился ближе, но это не помогло, и тогда откатился подальше.

Он не тронулся умом – это была канцелярская скрепка. Едва ли такое заметишь при первом взгляде, но теперь он смотрел и убеждался, да, и была еще одна, ближе к брови. Очертания были четкими, и на каждой скрепке сиял свет. Может, это была идея Норы? Или Ранко в самом деле надел свою корону, позируя ей? Или она добавила ее после его смерти? Это было поразительно и странным образом обескураживало – скрепки.

Ему хотелось смеяться, кричать об этом на всю галерею, объяснить всем. Но он сможет сказать об этом только Фионе.

– Эта моя любимая, – сказал он Эсме.

Человек позади Йеля сказал жене:

– Я слышал, им пришлось включить все картины – таково было завещание леди.

Но главное, картина была на месте – залогом любви. Да, безнадежной, обреченной, ревнивой, нелепой любви, но разве любовь бывает другой?

Прошел уже час и пять минут, и Сесилия побежала заводить машину. Эсме повезла Йеля задом на выход, дав ему последнюю возможность увидеть галерею. Людей в прекрасной одежде, края и углы картин и эскизов.

– Е-мое, – сказала Эсме, – снег!

Нападало не меньше сантиметра; Сесилия оставила цепочку следов до машины.

Йель обнял Фиону на прощание и попросил ее рассмотреть поближе автопортрет Ранко. А потом сказал Аллену Шарпу:

– Если к ней приблизятся родители, притворитесь, что у вас припадок или типа того.

Аллен выбежал за дверь и стал смахивать перед коляской снег с дорожки вечерними туфлями.

Аллен вместе с Эсме переместили Йеля на пассажирское место и поставили кислородный баллон между ног.

– На четверть часа задержались, – сказала Сесилия. – Йель, я это ненавижу.

Уже темнело. Сесилия ехала по Шеридан-роуд слишком быстро, и в свете фар мелькали снежинки.

– Помедленней, – сказал Йель. – Авария нам ни к чему.

– Если попадем в аварию, – сказала она, – нас все равно доставят, куда надо. Даже быстрее.

– Мы будем в порядке, – сказал Йель. – Это того стоило.

– Правда? Ты счастлив? – она взглянула на его лицо. – Мне понравились работы Ранко. Правда понравились.

– Она его любила, – сказал Йель, не желая возражать ей, говорить, что даже если не понравились, все окей. – Пусть и не должна бы. Я думаю, это тот случай, когда не можешь избавиться от первого впечатления о человеке.

– Мы никогда не можем от этого избавиться, – сказала Сесилия. – То есть даже для родителей – твой ребенок никогда не будет не твоим, понимаешь?

– Думаю, ты права.

По мере того, как болезнь его прогрессировала, он все чаще думал так о людях, в первую очередь о Чарли, и обо всех других, живых и мертвых: не как о сумме разочарований, что они доставили ему, а как обо всех надеждах, которые были в них заключены, обо всех обещаниях.

– Думаю, твои часы спешат, – сказал Йель.

Они ехали на юг вдоль озера. 7:49. Оставалось одиннадцать минут, но он продержится еще несколько, если кончится кислород. Все машины двигались осторожно; Сесилия никак не могла обойти их.

– Эти часы отстают, – сказала она. – А ты свои даже не носишь.

Он закрыл глаза, откинувшись на спинку сиденья.

Было 7:56, согласно часам на приборной панели, когда они подъехали к Масонскому медцентру.

На тротуаре стоял в снегу доктор Ченг, замерзая в белом халате, со свежим баллоном кислорода.

2015

В понедельник, 23 ноября, ровно через неделю после намеченной даты, в Помпиду прошел предварительный осмотр выставки Ричарда «Слои». Для публики она должна была открыться в среду, с недельной задержкой, несмотря на гигантский холщовый транспарант перед музеем с исходными датами, стоявшими над фотографией довольно молодого Ричарда с дешевым «Кодаком» у глаза. И одно слово по всей ширине: «КАМПО».

Фиона убедила Клэр пойти. Ей очень хотелось верить, что податливость дочери выражала ее отношение к ней, ее готовность загладить размолвку и проводить больше времени вместе, к тому же Клэр знала Ричарда, когда была совсем ребенком, и она все еще была художницей, или хотела быть ею. И няню искать не придется: Сесилия настояла, что лучше посидит с Николетт, чем наденет каблуки и будет пытаться говорить по-французски.

Фиона приехала на сорок нервных минут раньше. Она вышла от Ричарда около полудня, чтобы дать ему время подготовиться, и устроилась в кафе; а теперь бродила по магазину сувениров Помпиду, где они с Клэр договорились встретиться, и рассматривала яркие силиконовые шпатели, увесистые кулоны и книги по искусству. Ей хотелось найти что-нибудь для Николетт.

Она разглядывала полосатую бутылку для воды, когда кто-то положил подбородок ей на плечо. Джулиан. Он не делал с ней такого тридцать лет, но она узнала его щетину, его манеру подходить сзади и просто тыкаться в тебя носом.

Она обернулась и обняла его.

– Что ж, – сказала она, – это что-то удивительное.

– Ты просто светишься! – сказал он и добавил шепотом: – Серж говорил мне, что ты с кем-то замутила, но… ух ты.

Фиона шлепнула его бутылкой.

– Я свечусь от нервов.

Все выходные она просматривала съемное жилье в Париже, где она могла бы пожить месяц, два, три. Чикагскую квартиру она легко могла бы сдавать.

Вчера за завтраком она сказала Сесилии:

«Что, если мы обе сюда переедем? Соседками по комнате? Что, если мы… ну, не знаю, бабули в Париже. Звучит как в кино! Мы могли бы, правда. Почему вся эта тема про образование за рубежом должна быть только для молодежи?»

«Нет, – сказала Сесилия и решительно покачала головой. – Ты это серьезно?»

«В смысле, пока она не согласится приехать домой. Или пока… я даже не знаю. Но, слушай, когда мы были молодыми, мы просто кидались в будущее без опасений. Так? Я, по крайней мере. Не знаю, когда это кончилось».

«У тебя разве нет собаки?»

«И работа. То есть… я это улажу».

«Ты хотя бы уверена, что тебя здесь ждут?»

«Нет».

И тогда она стала объяснять ей все, что успела придумать, лежа без сна. Что она могла бы работать на Ричарда – разве он не говорил, что ему нужен ассистент? Что она могла бы смотреть за Николетт, поддерживать Клэр деньгами, помочь ей переехать в район получше. Клэр могла бы работать на Ричарда, если уж на то пошло!

Она не стала объяснять Сесилии другие вещи, занимавшие ее: что это будет новый старт, с огромным запозданием. Что она до сих пор так и не выбралась из Чикаго – Мэдисон едва ли считался. Что с ее постоянными поездками туда и обратно она чувствовала, что привязана к Чикаго. Что через тридцать лет после смерти Нико наконец-то пора это отпустить. Что, может, она могла бы довериться миру, бросить ему судьбу так же легко, как Джейк бросал свой бумажник на барную стойку, зная, что он всегда к нему вернется.

Сесилия вздохнула и рассмеялась, и постучала вилкой о край тарелки.

«Ну, я буду навещать вас», – сказала она.

Прошлым вечером она написала Клэр длинное письмо, развивавшее эту идею. Оно начиналось словами: «Не пиши ответ. Обсудим завтра».

Так что теперь она стояла в магазине сувениров, и в дополнение к нервозности от появления на публике, неизбежного при посещении выставки, в дополнение к предвкушению видеозаписей Ричарда из восьмидесятых, она ожидала, что ее единственный ребенок окончательно пошлет ее.

– Мне нужна эта подушка! – сказал Джулиан. – Это что, Кандинский?

Фиона так и не увидела предмет его интереса, потому что в этот момент вошла Клэр, в черном хлопковом платье и черных ботинках, ее волосы лежали мягкими волнами. Она казалась более расслабленной, чем в баре или в парке. Может потому, что Фиона уже не вторгалась в ее личное пространство, а может, она просто свыклась с тем, что мать то и дело попадается ей на глаза. Так или иначе, она поправила сумочку, бегло обняла Фиону и оглядела витрину с посудой, словно ожидая, что сейчас что-то случится.

– Хочу познакомить тебя с Джулианом Эймсом, – сказала Фиона.

Клэр коротко кивнула и пожала ему руку.

– Джулиан дружил с твоим дядей Нико, – сказала она.

Как странно было называть его так, когда он не был ничьим дядей.

Но Фиона называла его так все детство Клэр. Это стол для рисования дяди Нико. Дядя Нико тоже не любил желток. А теперь, как она поняла, Нико стал двоюродным дедушкой. Боже правый: дедушка Нико. Что за черт такой? Какой-нибудь старик с бифокальными очками.

– Твоя мама обо всех нас заботилась, – сказал Джулиан.

Фиона заметила, как Клэр расправила плечи.

– Я в курсе, – сказала она. – Святая Фиона Бойстаунская.

Джулиан взглянул на Фиону. Она вдруг подумала, не настроила ли секта Клэр против гомосексуальности, не внушила, что СПИД – это кара божья или типа того. Она не могла представить, чтобы Клэр купилась на это, но разве могла она хоть что-то сказать наверняка об этой незнакомке?

Клэр взяла с витрины набор меламиновых тарелок с картинами Магритта – верхняя была с трубкой-которая-не-трубка на нежно-зеленом фоне. Она покрутила ее, рассматривая.

– Я годами рассказывал истории про твою маму, – сказал Джулиан. – Она думала, что я умер, а я все это время рассказывал о ней, типа как о Поле Баньяне[143]. И много лет я не знал и половины того, что она сделала. Я уехал из Чикаго, а она там не сидела сложа руки.

Клэр сухо улыбнулась Джулиану.

– Что ж, я встала у нее на пути.

Фиона постаралась понять, что она хочет сказать.

– Я родилась в тот день, когда умер ее друг, – сказала Клэр. – Вы это знали?

Фиона сказала шепотом, хотя сама не знала, почему:

– Она про Йеля, – а потом нормальным голосом: – Нет, это не так. Ты родилась на день раньше. Клэр, слушай, ты говорила Курту, будто я сказала, что это был худший день в моей жизни? Потому что я никогда…

– Это меня всегда убивало, – сказала Клэр.

Она обращалась только к Джулиану, словно Фионы не было рядом. Джулиан, к его чести, не был в смятении оттого, что оказался в центре этого конфликта. Может, он понимал, кем был для нее: вакуумом, резонатором, необходимым наблюдателем.

– Во мне всегда… когда я была маленькой, была часть меня, которая думала, что если бы я только родилась после того, как он умер, она поверила бы, что я – это он, его реинкарнация или типа того. Тогда бы и я могла в это поверить. Я хотела бы родиться в тот самый миг.

Хотя Клэр смотрела не на нее, а на Джулиана и тарелку с Магриттом, Фиона сказала:

– Не было никакого соперничества, милая.

– Ха! – сказала она слишком громко, хотя посторонних людей рядом не было. – Умора просто.

Может, так было лучше. Клэр нужно было высказать самые гадкие вещи, чтобы они вышли из нее наружу. И все же Фионе хотелось расплакаться, хотя это никому не помогло бы, так что она не стала. Джулиан шагнул к ней, положил руку ей на спину.

Клэр положила тарелку и взяла другую, на которой было ясное небо со шляпой-котелком. Usage externe[144], сообщал ярлык на шляпе.

– Я знаю, она делала все, что могла, – сказал Джулиан.

– Я сейчас пытаюсь делать все, что могу, – сказала Фиона. – Теперь, когда ты мать, разве ты не…

Но Клэр перебила ее.

– Она хочет сюда переехать только из-за терактов. Ее манит всякая драма.

Джулиан, казалось, не улавливал, о чем речь.

– Что меня манит, – сказала Фиона, – так это моя дочь и внучка. Я, может, хочу загладить то, что была депрессивной, дерьмовой матерью, и стать нормальной бабушкой. Я ничего не прошу взамен.

Клэр перевернула тарелку, словно ища ценник. Спокойно, с задумчивым видом.

– Возможно, магазин сувениров – не лучшее место, чтобы решать такие вопросы, – сказал Джулиан.

– Я не могу тебе указывать, где жить, – сказала Клэр. – Если переедешь сюда, значит, переедешь.

Это было лучшее, что Фиона надеялась услышать от нее на данный момент.

– Можно мне кое-что вставить, – сказал Джулиан, – пока мы идем к эскалаторам? Потому что нам, пожалуй, пора к эскалаторам.

Клэр моргнула и положила тарелку на место, и они пошли через широкий холл.

– Все знают, как коротка жизнь, – сказал Джулиан. – Особенно мы с Фионой. Но никто никогда не говорит, какая жизнь долгая. И это… я понятно говорю? Всякая жизнь слишком короткая, даже длинная, но у некоторых жизнь все равно может быть слишком долгой. То есть… может, ты поймешь только, когда станешь старше, – он первым зашел на эскалатор и повернулся лицом к ним. – Если бы только мы могли быть на земле в одном месте и в одно время со всеми, кого любим, если бы мы могли рождаться вместе и вместе умирать – кажется, как было бы просто. Но это не так. Но слушай: вы двое живете на этой планете в одно время. А теперь еще и в одном месте. Это же чудо. Я просто хотел это сказать.

Клэр стояла за Фионой, так что Фиона не видела ее лица, но она чувствовала ее энергию – у нее был большой опыт в этом, и он не притупился с годами – во всяком случае, она чувствовала, что Клэр не раздражается, не закатывает глаза и не думает, что это за козел толкает речь. Сама же она была благодарна Джулиану. Она не помнила, чтобы он был таким умницей, но в те годы она и сама такой не была. За тридцать лет можно сильно измениться.

Они были почти на самом верху.

– Развернись, – сказала она, – а то споткнешься.

1992

Впервые за три недели он смог дышать. Не в полную силу, но достаточно, чтобы произносить связные фразы, высказывать связные мысли и предложения. Еще вчера он был уверен, что это конец, что у него в запасе осталось два-три вдоха. Что-то ему подсказывало беречь каждый вдох, откладывать на завтра, но сильнее было желание говорить, пока он еще мог, выражать то, что не сможет выразить потом.

У его кровати сидела Фиона. На восьмом месяце беременности, а живот едва вырос – если бы она носила мешковатую рубашку, можно было бы и не заметить. Она пообещала ему, что, когда пойдет девятый месяц, она не станет рисковать и ездить из Мэдисона. Но за последнюю неделю все стало указывать на то, что он, скорее всего, умрет до ее отъезда.

Катетер щекотал ему нос, но он научился поправлять его, не чихая; чихать было больно. Сегодня был вечер пиццы – ресторан «У Пата» угощал всех раз в неделю – и Фиона ела пепперони. Йель уже несколько недель не принимал твердой пищи, но сейчас он впервые за долго время почувствовал что-то вроде зависти, глядя как она ест – хороший признак. Точнее, это был бы хороший признак, если бы он не знал доподлинно, что ему стало лучше только потому, что ему сменили лечение и вновь стали накачивать пентамидином и амфотерицином, отменив прежние препараты, от которых так страдали легкие, но новые лекарства выйдут боком его почкам и печени. Доктор Ченг сообщил об этом прямо. Когда-то давно один из волонтеров сказал Йелю, что всякий раз, как больной с аппетитом позавтракает, это признак того, что конец его близок, что ему осталось несколько часов. Йель не собирался завтракать с аппетитом, но свободное дыхание казалось не менее питательным, а потому не внушало ничего хорошего. Сегодня приходили парикмахеры, и Йель даже сел на кровати, с их помощью, и ему побрили сзади шею и помассировали виски с чем-то мятным.

– У тебя глаза намного лучше выглядят, – сказала Фиона.

– А как они до этого выглядели?

Хотя ему не хотелось этого знать, потому что скоро они снова станут такими же, если не хуже.

– Просто у тебя были зрачки такие расширенные. Словно ты был под водой в ловушке. Наверно, ощущения похожие, – она вздохнула и неуклюже нагнулась помассировать себе отекшие лодыжки. – Хочешь включу релакс-музыку?

В дверях возник Рафаэль с ходунками, которые зацепились колесом за порог, так что Фионе пришлось встать и помочь ему.

– Я с доставкой, – сказал Рафаэль. – Отлакировал это для вас, так что вот, блестит.

Он держал, прижимая к ручке ходунков, маленькую простенькую мандалку – Йель сам ее сделал месяц назад на занятии по рукоделию. Ходунки не влезали между кроватью и стеной, так что Рафаэль передал мандалку Фионе, а она – Йелю.

– Рукодельный класс уже не тот без тебя – никто теперь не включит твоих ужасных грустных британцев. Теперь магнитолой командует этот Кэлвин и врубает ебучее техно.

Йель взял мандалку, хотя ему было больно держать ее. Он не знал, что с ней делать. Наверно, лучше отослать ее Терезе, в Калифорнию. Она до сих пор каждую неделю посылает ему открытки.

– Мой день наконец наступил! – сказал Рафаэль. – Выметаюсь отсюда, и Блэйк заберет меня через час.

Фиона захлопала с энтузиазмом, и Йель удивился, как у нее еще остались силы для таких эмоций.

– Ты готов? – сказала она. – Ты собрался?

– Волонтер из «Добрых рук» уже затаривает мой холодильник, и я отлично себя чувствую без капельницы.

Йелю понравилось, что Рафаэль сказал это без налета неловкости. Он был идеальным соседом. До Рафаэля Йель делил палату с высоким мужчиной по имени Эдвард, который то и дело твердил грустным голосом, что это самое счастливое время в его жизни, что отделение 371 – это первое место, где он прижился. До Эдварда был неприятный натурал, Марк; до Марка был Роджер со своим огромным семейством ирландских католиков, толпившихся вокруг него, пока его двигательные функции и речь сдавали под натиском прогрессивной многоочаговой лейкодистрофии, однако его разум продолжал сохранять ясность какое-то время. А еще раньше Йель делил палату с парнем, который выставил на подоконнике в ряд десять чашек и растил в них желуди. Он надеялся, что они прорастут раньше, чем он умрет, чтобы подарить ростки дуба десятерым своим друзьям.

И после всего этого, когда Йель лежал, приходя в себя после люмбальной пункции, в палату вкатили нового соседа, и Йель услышал из-за занавески обычные звуки – медсестры объясняли про капельницу, кнопки вызова и про курительную террасу – а затем кто-то сказал: «Знаешь, что я хочу изобразить на своем лоскутном одеяле? Одну гигантскую пачку „Кэмела”»!

И даже раньше, чем Йель услышал его имя, раньше, чем медсестра отодвинула занавеску, он узнал по голосу Рафаэля. Никто еще не вписывался в отделение 371 с таким апломбом, Рафаэль был в своей манере, и медсестры его обожали. Он знал, кто из волонтеров мог сделать тебе расклад Таро. Он принес с собой целую сумку видеокассет для комнаты отдыха и развесил фотографии на стену. Он приехал как в новый дом, во всяком случае, так это выглядело, и у Йеля было такое чувство, что, если бы Рафаэль не лежал с капельницей, он бы подскочил к нему и укусил за лицо.

Несколько недель, проведенных вместе, пока Йель мог дышать, они разговаривали каждый вечер. Старые сплетни, новые сплетни, политика, кино. Когда к Рафаэлю приходили старые коллеги из «Во весь голос», они делали вид, что пришли и к Йелю. Но потом Йелю под утро приснилось, что он плавает на самом дне бассейна, глядя вверх и не в силах всплыть – и, проснувшись, он стал задыхаться, словно из помещения выкачали кислород.

– Буду скучать, – сказал Йель.

Рафаэль пожал плечами и сказал:

– Ну, я же ненадолго.

После его ухода на Йеля навалилась усталость, но последние пару дней он боялся засыпать. Он не боялся умереть во сне – он уже был к этому готов – но боялся опять проснуться под водой. Он не боялся закрыть глаза в последний раз, но боялся открыть их и пожалеть об этом. Так что пока он держал глаза открытыми и разговаривал с Фионой. Он попросил ее спеть ему «Moon River», а она сказала, что до сих пор не знает слов, но все равно стала напевать, заменяя слова смехом.

– Нико бы здесь так понравилось, – сказала она. – Палата рукоделия! Представляешь? Я вроде как представляю его в настоящем, если бы он пожил подольше. Типа, если бы он болел сейчас, с хорошими лекарствами и всем прочим. То есть к нему медсестры не прикасались. А вам тут делают массажи.

– Что ж, делали. Пока не навтыкали трубок повсюду. Но это да. Ему бы понравилось.

Она выглядела такой уставшей. Ее волосы засалились и висели, лицо оплыло. Она должна была сидеть дома, заботиться о себе, отдыхать перед родами, а не спать на раскладушке в его палате. Даже родственники почти ни за кем так не ухаживали. Он спросил, в порядке ли она.

– Только спина побаливает, – сказала она.

– Тебе нельзя здесь спать.

– Я хочу.

– Фиона, – сказал он, – мне ужасно оттого, что заставляю тебя снова проходить через все это. Я волнуюсь, как это отразится на тебе.

Она потерла глаза, попыталась вяло улыбнуться:

– Да, воспоминания накатывают. И меня убивает, что это ты. Ты мой любимый человек. Но я крепкая.

– Я, в общем, вот о чем. Я все думаю о том, что Нора рассказывала, о ребятах, кто просто шел ко дну после войны. Это война, так и есть. Ты все равно как сидишь семь лет в окопах. И никто не захочет это понять. Никто не даст тебе Пурпурное сердце.

– Думаешь, у меня психологическая травма?

– Просто обещай, что будешь беречь себя.

– Я найду мозгоправа в Мэдисоне. Правда, – она помолчала и опять заговорила: – Ты бы хотел… хотел бы, чтобы кто-нибудь пришел к тебе, кто еще не приходил? Я могла бы позвать папу, если хочешь. Может, у тебя какие родственники, старые друзья – даже если будет неловко. Представь, как будто у меня волшебная палочка. Хотел бы кого-то увидеть?

– Я бы не хотел болтать о погоде с кузенами.

Она как будто расстроилась.

– Неужели нет никого в целом мире, кого ты хотел бы видеть, даже если думаешь, что они не хотят видеть тебя. Неужели совсем никого?

– Господи, Фиона, ты вот это говоришь, и я чувствую себя совсем одиноким и без друзей. Разве что твоя волшебная палочка могла бы воскресить мертвых. Нет. Ты не лучше капеллана.

Капеллан неустанно спрашивал, не нужно ли Йелю чего, не хочет ли он поговорить, и каждый раз, по крайней мере когда Йель был в состоянии что-то произнести, он отвечал отказом и добавлял, что он еврей.

Как-то раз он заметил, как тот стоял перед входом в палату, взирая на Библию в своих руках, и старательно напускал на себя самый грустный и постный вид. Вскоре после этого он заметил, как доктор Ченг проделывал в точности обратное. Йель сидел в коляске в коридоре, ожидая, пока его повезут на бронхоскопию; доктор Ченг стоял за дверью палаты и просматривал свои записи, и выглядел он опустошенным. Йель впервые видел у него такое выражение лица. И его вдруг осенила догадка, что доктор Ченг примерно одних с ним лет. Опустив бумаги, он подобрался, вдохнул так, что Йель услышал это за несколько ярдов, и преобразился в привычного доктора Ченга. После чего постучал в дверь.

Фиона перестала допрашивать его и, придвинувшись ближе, погладила между бровями. Это было единственное место, прикосновения к которому он еще мог выносить. Он закрыл глаза.

– Когда я был мальчишкой, – сказал он, – я закрывал глаза в машине, когда до дома оставалось минут десять. И пытался почувствовать, угадать последний изгиб дороги перед подъездной дорожкой. Я старался не считать повороты, просто почувствовать, когда мы приблизимся к дому. И обычно получалось.

– Я точно так же делала, – сказала Фиона.

– А когда я не смог дышать, я тоже так делал, только… в общем, пытался почувствовать, когда будет конец. И я знаю, что снова буду. Лежать с закрытыми глазами и думать: Окей, вот оно. Вот уже. И все никак.

– Иногда так же было и в машине, – сказала Фиона. – У тебя такое было? Чувствуешь, что все, приехали, а потом открываешь глаза, а это просто на красный свет остановились.

– Да. Ага, типа того.

Он был рад, что она не сказала, что он грузит ее.

– Эти всполохи красного света, – сказала она. – Ты помнишь, какими волшебными были всполохи красного света в ночи? В детстве. Когда ты просто на улице после темноты.

Он помнил.

Он подумал, что сейчас расплачется, что его тело станет корчиться сухими спазмами, но Фиона перестала гладить его по лбу, и он, открыв глаза, увидел, что она сама плачет, и насторожился.

– Я окей, – сказал он. – Все окей.

Но она быстро закачала головой, и он увидел, повернувшись, как крепко она вцепилась в поручень его кровати. Ее лицо побледнело, хотя на щеках вспыхнул румянец.

– Фиона, – сказал он. – Что?

– Спина болит.

– Спина?

– Думаю…

– Эй. Эй, все в порядке.

Она втянула воздух, словно задерживала дыхание, и, скорее всего, так и было.

– Просто такие спазмы типа, каждые пару минут. Но в спине.

– Похоже на схватки. Ух.

– Наверно, это ложные, Брикстон-как-их-там. Но я все думаю, может, мне бы надо – нет, не делай этого! – Йель нажал кнопку вызова. – Зачем ты это сделал?

– Не стоит тебе рожать в отделении СПИДа.

– Я не… у меня срок еще через четыре недели.

– А я не должен был умереть раньше восьмидесяти.

В дверях стояла Дэбби.

– На этот раз не из-за меня, – объяснил Йель.

– Я в порядке, – сказала Фиона.

– На вид вы не в порядке, – сказала Дэбби.

– А есть… у вас же есть родильная палата, да? Или мне нужно сперва в экстренное отделение?

– Боже святый! Ну да, у нас есть. Все в одном флаконе. Давайте усадим вас в коляску.

– Они не такие уж страшные, – сказала Фиона. – То есть в кино всегда кричат и всякое такое, но у меня не такие сильные. Просто, довольно частые.

– Вот что мы сделаем, – сказала Дэбби. – Я позвоню в родильное, отвезу вас туда, без всяких экстренных приемных, а Йель посидит очень смирно, и я буду при нем всю ночь. Может, вы вернетесь совсем тоненькой, а может, побольше на пару унций. Ладненько?

И Фиона, которая, похоже, опять задержала дыхание, стиснула Йелю руку и кивнула.

– Но они ведь… вы будете держать меня в курсе? Если я там задержусь ненадолго, я хочу знать, что происходит. У меня все еще доверенность, да? Даже если я там.

– Мы можем позвонить вам, – сказала Дэбби, – и вы не поверите, как быстро я умею бегать.

Она уже звала кого-то из коридора, уже снимала трубку телефона у кровати Йеля и звонила в предродовое и родильное отделение.

Когда Йель проснулся ночью в поту, Дэбби была рядом. Она сказала, что Фиона отдыхает, и они пытаются задержать роды. Ее муж на пути из Канады, где он выступал на конференции. Как только появятся какие-то новости, она сразу скажет Йелю. А пока она сменит ему простыни.

Сердце его было на пределе. Оно колотилось, точно кулак, бьющий о стену. И это полностью соответствовало предостережению доктора Ченга.

«Дело в том, что у вас множество сопутствующих патогенов, – сказал он, – и мы будем лечить их все, но лечение не обязательно подействует. А это масса лекарств, масса внутривенных инъекций, масса растворов. Есть риск, что мы перегрузим ваше сердце, которое и так уже перегружено».

Короче говоря, почти неизбежным следствием этого будет застойная сердечная недостаточность – то, от чего умерла Нора. Как ей удавалось сохранять такую безмятежность?

На утро все стало намного хуже. Дэбби ушла, и ее место занял Бернард. Он сменил мочеприемник, и Йель попробовал спросить о Фионе, но смог произнести только ее имя.

– Она звонит на сестринский пост каждые десять минут, богом клянусь, – сказал Бернард. – Она хотела знать, когда вы проснетесь. Еще не родила.

Зашел доктор Ченг.

– Вы набираете вес, – сказал он, – что в данном случае не обнадеживает. У вас теперь собираются жидкости в брюшной полости. А это значит, почки и печень не очень справляются.

У Йеля покалывало пальцы от недостатка кислорода, и он почти не чувствовал пальцев на ногах. Сердце его с каждым ударом словно карабкалось в гору.

Когда Йель учился во втором классе, учительницу, миссис Генри, положили в больницу с пневмонией, и учитель, поставленный на замену, который по большей части рассказывал им, как он служил в корпусе мира, попытался объяснить, что было не так с миссис Генри.

«Вдохните так глубоко, как только сможете, – сказал он, – и не выдыхайте, – они вдохнули, и тогда он сказал: – Теперь вдохните еще. И тоже не выдыхайте».

Они попытались. Многие ребята сдались, выдохнули воздух с фырканьем и с хохотом попадали со стульев, но Йель, всегда делавший, что ему говорят, держался.

«А теперь вдохните еще раз. Этот третий вдох и есть то, что чувствуешь при пневмонии».

Йель испытывал своеобразный покой среди всего этого при мысли о том, что его поставили в известность так давно. Что, сидя в классе, в своем крепком семилетнем теле, он ощутил, на секунду своей детской жизни, каким будет его конец.

– Я хочу, чтобы вы просто кивнули или покачали головой, – сказал доктор Ченг. – Если я вас не пойму, мы пойдем к Фионе, хорошо? Я хочу знать, согласны ли вы, чтобы мы сняли вас с пентама и амфожести. Это будет значить, что мы официально признаем вашу неизлечимость. И я посажу вас на морфин.

Одним из качеств, за которые Йель ценил доктора Ченга, было то, что он говорил как есть: амфожесть.

Йель собрал все свои силы и кивнул со всей возможной решимостью.

Он проснулся бог знает сколько времени спустя и различил склонившегося над кроватью очень высокого парня. Он никак не мог сфокусировать взгляд; лицо расплывалось. Морфин был одеялом, теплым, толстым одеялом, обнимавшим его снаружи и изнутри.

– Эй, это Курт, – сказал молодой человек. – Сын Сесилии.

Йель попытался вдохнуть, чтобы что-то сказать, но он выкашливал намного больше воздуха, чем вдыхал, и каждый кашель наносил смягченный морфином удар ему в ребра.

Рядом была Дэбби. Наверно, снова вечер. Теперь, когда он подумал об этом, он понял, что Дэбби рядом. Он уже с некоторых пор чувствовал ее присутствие. Она знала о точке у него между глаз.

– Эй, прости. Не нужно говорить. Моя мама хотела, чтобы я проверил, как ваши дела, и я… – Йель видел сквозь туман, как Курт взглянул на Дэбби, спрашивая разрешения, и расстегнул свою спортивную сумку. – Я принес Роско.

Серый силуэт. Каждый раз, как Йель приходил на ужин к Сесилии, он сажал Роско себе на колени, и каждый раз Роско млел, словно точно знал, кем был Йель.

– Мама прилетает из Калифорнии в пятницу.

Йель понятия не имел, сколько было до пятницы.

Курт придвинулся к кровати, но не опустил на нее Роско. Он явно не ожидал такого количества трубок и разных приборов. Возможно, он думал, что Йель лежит, обложившись подушками, и читает книжку.

– Я знаю, он это ценит, милый, – сказала Дэбби. – Вот, дай-ка я поднесу на секунду поближе.

Она взяла Роско, не выразившего протеста, и положила руку Йеля на его густую шерсть. Йель понимал, двигая пальцами, насколько позволяли силы, что он последний раз касается шерсти животного, да и вообще чего-либо, кроме своей кровати и рук людей.

– Но мне надо идти, – сказал Курт.

Бедный парень. Йелю хотелось сказать ему, что это ничего, что он бы отлично понял, даже если бы тот убежал от него, как от чумы.

Когда Курт ушел, Йель выдавил из себя звук «Ф», и Дэбби поняла.

– Она рожает, – сказала она. – У нее будет прекрасный, здоровый ребеночек. Я тебе скажу, как будут новости.

Он понимал, что видит сон, но у него было такое ощущение, что этот сон никогда не кончится.

Фиона, одна на улице. Только периодически он сам становился Фионой, и опускал взгляд на коляску, которую она катила, сперва пустую, а потом с близнецами, а потом опять пустую. Вскоре коляска исчезла. А иногда он смотрел на Фиону, следуя за ней или над ней, и хотел коснуться ее волос.

Фиона одна на Бродвее, идет на юг. Жаркая, душная летняя ночь, вокруг светятся окна, но улицы пусты. В окнах, на парковках никого. Бродвей и Роско. Бродвей и Алдайн. Бродвей и Мелроуз. Бродвей и Белмонт.

По небу летели самолеты, вдалеке шумели машины, но здесь никого не было. Фиона проталкивалась сквозь порывы холодного воздуха. Ветер дул ей в шею, и она сказала: «Они дышат на меня. Они тут повсюду». Она заметила краем глаза подростка, сидевшего на остановке, записывавшего что-то в блокнот синей перьевой ручкой. Она повернулась к нему, но он исчез, и она сказала: «Ох, это был лишь…», и Йель – он теперь тоже там был, у нее за спиной – попытался сказать, что нет, она ошиблась, этот парень умер еще в шестидесятые, он умер во Вьетнаме, а здесь были и другие, старшие призраки. Но Йель не мог издать ни звука, потому что на самом деле его там не было.

Теперь Фиона была на Скул-стрит[145], которой Йель почти не знал, но ему всегда нравилось ее название. Улицы, носившие в своих названиях историю: ему такие нравились. Была ли еще школа на Скул-стрит? Ну еще бы. Была, заброшенная, заросшая мхом. Она тянулась на несколько кварталов, дом за домом, и Фиона опустила взгляд на коляску, на малыша Нико. Потому что да, это был Нико, она родила своего брата, и ему просто нужно было начать заново. Он был укутан в свой оранжевый шарф. На нем была корона из канцелярских скрепок.

Она сказала: «Он еще не дорос до школы».

Она сказала: «Нужно подождать до двухтысячного года».

Но разве это не скоро? Теперь они опять стояли на Бродвее, а двухтысячный год был совсем близко. Вот почему все кончалось. И новогодняя ночь была пограничной датой. Датой смерти. В тот день умрет последний гей. А как же малыш Нико?

«Мы втихаря переправим его, – сказала Фиона в пустоту, – как младенца Моисея. Но ему придется играть в бейсбол».

Бродвей и Брайар. Бродвей и авеню Глэдис. Бедный Глэдис, затерялся не в той части города. Статуя президента Глэдиса.

Фиона срывала объявления с телеграфных столбов и складывала в пустую коляску. Это была ее работа – чистить улицы. Она срывала постеры с окон, вывески с магазинов, меню с дверей ресторанов. Она вошла в пустой бар и обнюхала полупустые полулитровые бокалы на стойке.

И хотя она по-прежнему была одна, Йель теперь мог с ней говорить.

Он сказал: «Что они будут делать со всем этим?»

Когда она взглянула на него, он понял, что настоящий ответ в том, что она будет жить здесь вечно, одна, что она вечно будет чистить улицы.

Но она сказала: «Они делают из этого зоопарк».

И он понял, что это тоже правда.

Она уселась посреди пустой дороги, потому что ни одна машина никогда не поедет сюда.

Она сказала: «Какое животное получит твою старую квартиру? Тебе позволено выбирать».

И поскольку ему теперь стало очень, очень жарко, так жарко, словно его укутали тысячью одеял, и жара наполняла его легкие, хотя внутри него было что-то холодное, словно кусок льда, Йель выбрал белых медведей.

2015

На входе в «Galerie de Photographies» их приветствовал человек с подносом бокалов с шампанским. Фиона взяла один, точно сорвала цветок, но Джулиан прошел мимо. Он улыбнулся Фионе.

– Двадцать четыре года и восемь месяцев не пью.

Они пришли рано; там было человек двадцать, и половина из них – с большими камерами и осветительными приборами – жадно ловила кадры с первыми гостями.

Серж устроился у входа, и Фиона поцеловала его в обе щеки, но Ричарда не было видно.

Она пошла за Джулианом, затаив дыхание, удостоверившись, что Клэр все еще рядом, хотя она сразу направилась к стене, к фотографии гигантских губ, о которой столько говорили. Это были мужские губы, с щетиной под нижней губой. Черно-белые приоткрытые губы. Образ вроде бы расхожий, на уровне фотокружков в старших классах, но это была одна из самых притягательных и на удивление сексуальных фотографий, какие случалось видеть Фионе. Чувство движения, словно рот был готов открыться, готов что-то сказать. Откуда ты знал, что рот открывается, а не закрывается?

Она вдруг вспомнила во всех подробностях, хотя не думала об этом много лет, открытие выставки собрания Норы в галерее Бригга, первое настоящее открытие, на котором она была. Она чаще вспоминала, как ходила с Клэр смотреть постоянную экспозицию известного теперь во всем мире огромного музея Бригга. Она рассказывала ей о Сутине и Фудзите; показывала работы Ранко Новака и говорила: «Она любила его всю жизнь. Это так долго». И думала, что, возможно, любить кого-то так долго можно, только если его уже нет на свете. Разве можно любить столько лет живого, полного пороков человека? Она рассказывала Клэр, как Йель добыл эти картины, как устроил выставку, сумев сохранить в собрании работы Ранко, и добавляла: «Вот откуда твое второе имя! Йель лежал внизу, когда ты родилась, и звал тебя в этот мир! И, когда ты пришла сюда с неба, ты оставила дверь открытой, чтобы он мог уйти». Фиона не видела ничего ужасного в этих словах, но теперь понимала, да, как ребенок мог неправильно понять ее, услышать обвинение в ее голосе и слишком все драматизировать. О чем же она думала? Может, она вовсе не думала о Клэр; может, это была сказка, которую ей нужно было рассказать себе.

Фиона заметила в центре зала Коринн и Фернана в окружении свиты. Их фотографировали.

Клэр все еще была у входа; Фиона решила дать ей побыть одной. Она все больше убеждалась, что Клэр не улизнет.

Здесь было больше постмодерна, больше мультимедиа – Фиона жалела, что не знала правильных слов – чем в предыдущем творчестве Ричарда. На большой фотографии стоял полароидный снимок на стопке бумаг. На фото, в свою очередь, сидел человек на стуле, обхватив лицо руками. Вероятно, это были восьмидесятые или начало девяностых – это чувствовалось по белой футболке мужчины, по его топсайдерам – но Фиона его не знала. На соседней фотографии был фасад многоэтажки, три окна перечеркнуты красными иксами. Согласно табличке, Ричард снял это в 1982-м, но иксы добавил в этом году. Она полагала, что название выставки, «Слои», говорило об этом сочетании старого и нового.

Она нашла обновленную серию с Джулианом – Джулиан 2015-го лукаво улыбался. Но ни одно лицо на фотографиях Ричарда Кампо никогда не выражало какую-то одну эмоцию. Джулиан также выглядел смущенным и при этом торжествующим.

Она наткнулась на Джейка Остина.

– Вот она, моя девочка! – сказал он.

Она похлопала его по груди.

– Я не твоя девочка, Джейк. Но рада тебя видеть.

Она и правда была рада. За последние десять минут она совсем перестала понимать, какой сейчас, черт возьми, год – год выставки Норы, год, когда исчез Джулиан, год, когда она впервые повела Клэр в галерею Бригга, год, когда Клэр родилась – и вдруг перед ней возникло живое, ходячее напоминание, что сейчас 2015-й.

– Зацени! – сказал он. – Из фильма.

Он указал через зал туда, где стоял актер, тот, кого на улице кто-то назвал Дермотт Макдермотт.

Но никто не смотрел на него; все смотрели на Ричарда, только что вошедшего. Облегающие серые слаксы, коралловая рубашка с открытой шеей, на щеках румянец. Ее знаменитый друг. До чего загадочна жизнь.

К тому времени, как Фиона обошла сборную стенку, Джейк отчалил поднять бокалы с шумными молодыми британцами и к ней вернулся Джулиан.

– Все в порядке с твоей дочерью? – спросил он.

– Одному богу известно.

– Будет в порядке. Я это вижу. Я разбираюсь в таких вещах. И, боже мой, она вылитая ты.

Фиона рассмеялась.

– В ней ничего моего. В этом проблема.

– Ты шутишь? Ты разве не помнишь себя? Ты же была совершенно непробиваемой – практически юной дикаркой! Помнишь, как ты сказала родителям, что ляжешь в гроб Нико, если мы все не придем на вигилию?

– Не было там никакого гроба. Я сказала, что встану и всем скажу.

– Окей. Но ты поняла мою мысль.

– По-другому я бы просто не выжила.

Джулиан улыбнулся.

– В этом нет ничего плохого. Эй, ты действительно переезжаешь сюда?

– Я на самом деле думаю об этом, да. На какое-то время. Поверить не могу, что говорю это, но да.

– Ну, я тобой горжусь. Эй, ты еще не видела это?

– Видела что?

– Ну, две вещи, вообще-то. Три вещи! Ты видела меня? Как я – ничего смотрюсь?

– Ты смотришься сногсшибательно, Джулиан.

– Окей, две другие вещи. Вот одна.

Он взял ее за плечи и повернул в сторону светящегося короба, установленного на стене и сплошь покрытого черно-белыми фотопленками. Размером с панорамное окно. Одни пленки висели вертикально, другие – горизонтально. Иногда они пересекались. Эта работа называлась «1983». С каждой стороны висели увеличительные стекла, сильные – это было очень кстати, потому что Фионе не хотелось выуживать из сумочки очки.

Она начала произвольно с верхнего левого края. Там была хроника какой-то вечеринки, в каждом кадре слишком много человек, чтобы выделить кого-то. Фиона как будто узнала несколько кадров с Катсу Татами. Четверо мужчин в ряд, похоже, с гей-парада, махали флагами. Там был высоченный парень, продававший сигареты поштучно на углу Халстед-стрит. Был Тедди Нэпплс. Они целовались, и танцевали, и валялись на диванах, и носили нелепую одежду, и подбрасывали блинчики, и загорали на скалах.

Она надеялась увидеть Нико, но тщетно.

– Смотри, – сказал Джулиан.

И она увидела себя, приобнявшую Терренса. Кажется, в каком-то ресторане. Она совершенно не помнила себя такой хорошенькой, такой счастливой. Клэр еще была просто яйцеклеткой в ее яичниках, чем-то, что Фиона еще не успела разрушить. Слева в кадре был Йель, с открытым ртом, говоривший с кем-то за кадром. На заднем плане зеркало, в котором отражались столы по всему залу, посетители и сам Ричард, вспышка вместо головы.

Фионе хотелось влезть в фотографию, сказать: «Стойте на месте».

Разве камера не дала ей хотя бы это, если не больше? Она остановила этот миг навечно.

«Оставайтесь там, – подумала она. – Оставайтесь там».

Джулиан, выждав минуту, сказал:

– Я думал о «Гамлете». Ты знаешь, я играл в трех разных постановках и никогда не был Гамлетом. Вообще-то я хотел бы сыграть Горацио. Им мне тоже побыть не удалось.

Фиону в тот момент наполнила дурашливая, иррациональная любовь к Джулиану, за все, что он собирался ей рассказать, потому что она почувствовала за спиной у себя Нико, и Йеля, и Терренса, и всех их – как они закатывают глаза на Джулиана, на его рассказ о себе, о своем актерстве, что было совершенно в духе Джулиана, но они все равно любили его, как и Фиона.

– Вся пьеса о том, – сказал он, – как Гамлет пытается отомстить за смерть отца, пытается сказать правду, так? А потом, когда он умирает, он поручает это все Горацио. «Подыши еще трудами мира и поведай про жизнь мою»[146]. Видишь, я сыграл великого Гамлета! Но что за бремя. Быть Горацио. Быть тем, кто помнит. И что Горацио с этим прикажете делать? Какого черта делать Горацио в шестом акте[147]?

Фиона прислонилась лбом ко лбу Джулиана. Секунду они стояли голова к голове, нос к носу. Тепло его кожи перетекло в ее тело, до самых ступней.

Она все еще держала, крепко сжав, увеличительное стекло. Ей хотелось позвать Клэр, показать ей эти фотографии, сказать ей то, что сейчас сказал Джулиан, попытаться объяснить или попытаться начать объяснять, какой была ее жизнь. Как эта выставка может начать рассказывать ее историю, открывать палимпсест ее сердца, в котором можно было что-то переписывать, но ничего нельзя было стереть. Она просто-напросто никогда не будет чистой доской.

Но это может подождать минуту. Клэр все еще была здесь и никуда не собиралась, а Джулиан тянул ее вглубь галереи. Увеличительное стекло выпало из ее руки и закачалось на цепочке.

– А вот и третья вещь, – сказал он.

Видеоинсталляции. Два экрана у дальней стены, в разных углах. Джулиан подвел ее к тому, что слева.

– На другом трансвеститы. Надо смотреть этот.

Они увидели толпу на тротуаре, стоявшую неподвижно.

– «Бистро», – сказал он. – Помнишь «Бистро», или ты была слишком юной?

– Это была дискотека, да? Я помню, все говорили о нем, словно о какой-то потерянной Аркадии.

– Ну да. Просто это было такое счастливое место. Не то чтобы не было других мест, но я не знаю, где еще мы были так счастливы. Это день, в который его снесли.

Она шагнула ближе. В фильме был звук, но слышный лишь если подойти к самому динамику.

Мужчина в толпе сказал: «Это место было больше всех, это место было лучше всех».

Другой добавил: «Это была наша „Студия-54“. Нет, погоди. Это была наша Луна. Это была наша Луна!»

И третий: «Кто-нибудь вообще скажет ему про Бородатую леди? Кто-нибудь, объясните про Бородатую леди».

И там же, господи боже, были Йель Тишман и Чарли Кин. Чарли в своем открытом бомбере, с булавками. Йель в оксфордской рубашке, такой студентик. Такой немыслимо, невозможно юный. Неужели можно быть настолько юным? Движения непринужденные, расслабленные руки-ноги, округлые лица. И вдруг, прямо за ними, возник Нико. Ветер ерошил его волосы. У Фионы перехватило дыхание.

Йель говорил: «Я все жду, что это окажется шуткой».

Чарли, повернувшись в камеру: «Я его привел сюда, когда он только переехал в город».

Йель: «Я поверить не мог в такое».

Чарли: «Хотите знать состояние города, хотите знать, кто из городских властей нагревает руки, смотрите сюда. Думаете, это не политика? Думаете, это случайность?»

Йель: «У них были такие пушки с блестками, и они… один раз пушки стреляли звездами из пены. Я даже не знаю, как они это сделали».

Нико: «У меня еще похмелье после вечеринки на закрытие, а прошло уже четыре дня ».

Его голос.

Он разлился у нее по шее и рукам.

Здание стояло маленькое, беззащитное.

Чей-то голос: «Это мафия добралась до него».

Другой: «Ну, я не знаю».

Чарли: «Сделают ебаную парковку».

Йель: «Смотрите».

Но ничего не случилось. Вид здания, тихо стоящего. Неподвижно.

Нико: «Теперь. Смотрите».

Шаровой таран раскачивается, врезается в стену. Никакого обрушения, как можно было ожидать, это не небоскреб. Просто поднимается облако пыли, а когда оседает, видна дыра.

Затем еще одна.

Кто-то выкрикнул: «Ух ты!», но как будто только потому, что так было положено.

Тягучая, неловкая минута с шаровым тараном, и реакция на лицах. Лицо Йеля. Лицо Чарли.

Фиона почувствовала, как Джулиан взял ее за руку. Она забыла, где была, забыла галерею и музей, и весь Париж.

Действие проскочило вперед; прошло время.

Здание разрушено. Все снесено, пыль оседает.

Люди расходятся.

Звук ветра.

Голос Чарли: «Лучше будет хренова туча парковок».

Йель: «О боже, смотрите».

Йель на коленях, копается в канаве.

Йеля окружает остальная компания, он показывает им что-то у себя в руках.

Йель подносит к камере горсть пыли.

«В ней блестки!» – говорит он.

Мужчина, незнакомый Фионе, склонился через плечо Йеля.

«Это не блестки. Где?»

Выглядит обычной пылью. Йель повернулся и растер это по рубашке Чарли.

Йель, и Чарли, и Нико истерически смеются. Чарли скатывает пыль между пальцев, отряхивает на тротуар. Нико втирает ее в рукав куртки Чарли.

Какой-то мужчина мажет пыль себе на щеки, женщина говорит: «Это асбест, уверена».

Чарли, продолжая смеяться, выспренно: «Мы унесем его с собой домой!»

Вид канавы, засыпанной пылью. Там и вправду что-то сверкало, но это могли быть мелкие осколки стеклопластика. Несомненно. Фиона всеми силами старалась поверить, что там что-то большее.

Снова голос Нико, из-за камеры: «Я готов к крупному плану, мистер Кампо!»

Канава и долгая тишина.

Фиона ожидала, что фильм на этом и закончится, но нет: когда смех утих, камера неловко повернулась на мужчину, собиравшего в хвост длинные черные волосы. На мать, идущую с маленьким сыном за руку, мимо последних зевак. На Йеля и Чарли, уходящих по тротуару, такой явной парой, в нескольких дюймах друг от друга, но не касаясь. Вокруг них тишина, большая, как город.

И фильм пошел по новой. Все снова стоят, «Бистро» целое. Мальчишки – руки в брюки – ждут, когда все начнется.

Авторское уведомление и благодарности

Хотя герои романа и их жизни вымышлены, я старалась быть максимально правдивой в описании мест и общественных событий, позволяя себе вольности только в случаях необходимости. Вот некоторые из них: чтобы не писать о реальных людях, я пересоздала мир голубой прессы Чикаго; все упомянутые публикации – плод авторского воображения. И хотя вымышленная галерея Бригга имеет общие черты с Художественным музеем Блоков при Северо-Западном университете, это не одно и то же место. Театральной труппы «Дикий гвалт» не существовало, но в различных театрах имелись голубые труппы, такие как «Lionheart». Часть событий демонстрации 1990-го года перед AMA показана в сжатом виде. Ресторан «Энн Сатер» постоянно поддерживал чикагское гей-сообщество и служил местом проведения многих мероприятий по сбору средств, однако там не проводилась, насколько мне известно, благотворительная акция для «Говарда Брауна» в декабре 1985-го.

У меня была бы душа не на месте, если бы я не упомянула, что новый вольер для пингвинов в зоопарке Линкольн-парка прекрасен, и пингвины выглядят счастливыми; там больше нет ничего мрачного или депрессивного.

Книг или фильмов на тему кризиса СПИДа в Чикаго не так много, как я надеялась, начиная этот проект. Тем не менее, могу рекомендовать несколько отличных источников для желающих изучить этот вопрос глубже. МК Сервик создала прекрасный графический роман «Смены», о своей работе медсестрой в отделении 371 для больных СПИДом Масонского медицинского центра в Иллинойсе. Кроме того, МК Сервик болела душой за мою книгу и стала одним из ее первых и бесценных читателей. Документальный фильм «Короткий запал» о жизни основателя чикагского отделения ACT UP Дэниела Сотомайора трудно найти, но абсолютно стоит посмотреть. Два писателя, Трэйси Байм и Оуэн Кинхен, проделали титаническую работу по описанию истории гей-сообщества Чикаго. Их журнальные статьи и книги очень мне помогли, и я благодарна им обоим за уделенное мне время. Оуэн также стал превосходным рецензентом этого романа; если будете в Чикаго, не поленитесь заглянуть к нему в книжный магазин «Unabridged Bookstore».

Настоящим сокровищем стали онлайн-архивы и устные истории, доступные на сайте Windy City Times, главным образом, стараниями Трэйси Байма. Газета Windy City Times начала выходить в 1985-м году, и я благодарна библиотеке Гарольда Вашингтона за то, что она сохранила первые номера. (Пользуясь случаем, выражаю признательность Гарольду Вашингтону: слова, которые он говорит в этой книге на гей-параде 1986-го года, это его реальные слова.) Прекрасным источником по вопросам и истории сообщества LGBTQ является Библиотека Герберта/Харта, оказавшая мне бесценную поддержку и предоставившая материалы. В настоящее время на YouTube можно найти запись марша на AMA, прошедшего в апреле 1990-го года, которую я всячески рекомендую. Лучшим письменным свидетельством, что я нашла об этой демонстрации, является статья «Злейший квир» от 16 августа 1990 года в номере Chicago Reader. Серия фотографий Дуга Ишара «Маргинальная среда»[148] прекрасно показывает жизнь геев на пляже Белмонт-рокс в восьмидесятые; и хотя творчество Ричарда Кампо существенно отличается от работ Ишара, я благодарна ему и другим фотографам, снимавшим как постановочные, так и документальные кадры, которые донесли до меня ту эпоху.

Написание этого романа потребовало от меня напряженных и непрерывных размышлений, обсуждений и опасений по поводу границы между вымыслом и реальностью – и эта граница может быть воспринята по-разному разными читателями. Я питаю огромную надежду, что эта книга побудит любопытных к чтению непосредственных, личных свидетельств о кризисе СПИДа, и что любые места, где я что-то напутала, вдохновят людей рассказывать свои собственные истории.

Моя благодарность людям из книжного мира: Катрин Курт и Виктории Саван; Николь Араги, Дювалл Остин и Грэйс Дитше; Эрику Уэхтеру; Франческе Драго. Троим отважным летним интернам, пришедшим ко мне из университета Де Поля: Фелипе Кабрера, Меган Санкс и Наташе Хатами. Моим бесценным первым читателям: Джине Франджелло, Тие Гудмэн, Дайке Лэм, Эмили Грей Тедроу, Зуи Золброд и Джону Фримэну. Отдельные части этого романа были проработаны и написаны в творческих центрах «Яддо», «Юкросс» и «Рагдейл». Эта книга, как и многие другие, не появилась бы на свет без содействия Национального фонда поддержки искусств.

Огромное спасибо Морин О’Брайен, Патти Герстенблит, Адэйр Макгрегор и Кэсси Риттер Хант за консультации по вопросам искусства, наследования и университетских галерей; также спасибо Полу Вайлю, Стиву Кляйнедлеру, Тодду Саммару, Дж. Эндрю Гудмэну, Майклу Энсону, Аманде Роуч, Эми Нортон, Чарльзу Финчу и Эдварду Хэмлину – за беседы и знакомства, слишком обширные для перечисления.

Лидия и Хайди, спасибо вам, что находили, чем себя занять, пока я писала и редактировала.

Самое важное, я бесконечно благодарна за уделенное мне время, терпение и моральную поддержку тем людям, которые прошли через все это и пили со мной кофе, приглашали в гости или писали нескончаемые письма, часто рассказывая о личных и болезненных вещах. Помимо писателей, названных выше, благодарю Пегги Шиннер; Ти-Би; Джастина Хэйфорда из Юридического совета по вопросам здравоохранения (неустанного советчика и изумительного читателя); доктора Дэвида Мура, доктора Дэвида Блатта и Расселла Лиэндера, которые сделали отделение 371 прекрасным местом; благодарю Билла Макмиллана, который был на том карнизе с флагом; непревзойденную и непреклонную Лори Кэннон; и тех поразительных мужчин, воспоминаниями о которых вы все поделились со мной. Я старалась, как могла.

Об авторе

Ребекка МАККАЙ живет в Чикаго. Автор сборника рассказов «Музыка военного времени» (2015), романов «Заемщик» (2011) и «Столетний дом» (2014). Работает в колледже Сьерра-Невада и Северо-Западном университете, а также является художественным руководителем StoryStudio Chicago.

Примечания

1

Район Чикаго, штат Иллинойс (Здесь и далее прим. пер.).

2

Унеси меня на Луну (англ.) – классическая джазовая песня, написанная в 1954 году.

3

Томас Уильям Селлек (род. 1945) – американский актер, типичный мачо, наиболее известный главной ролью в телесериале «Частный детектив Магнум».

4

Герой американского телесериала «Дюки из Хаззарда» (в русском переводе «Придурки из Хаззарда»), про двух разудалых братьев и лихую сестричку.

5

Патрик Даффи (род. 1949) – американский телеактер, наиболее известный ролью в мыльной опере «Даллас».

6

Ненаркотические препараты сосудистого действия, применяются для расслабления сфинктера, вызывают головную боль.

7

Католикам запрещается пользоваться презервативами.

8

Сборник церковных гимнов.

9

Здесь ирония: выражение anglican length (англиканская длина (англ.)) на сленге означает длинный член.

10

45 кг.

11

Музыкальный дуэт Сонни Боно и Шер, существовавший в 1964–1977 годах.

12

Boystown – город мальчиков (англ.), центр гомосексуальной жизни Чикаго.

13

«Chicago Cubs» (чикагские юнцы (англ.)) – профессиональный бейсбольный клуб, базируется в Чикаго.

14

Île Saint-Louis – остров Сен-Луи, или Св. Людовика (франц.).

15

«60 минут» – передача на канале CBS, сочетающая новости, аналитику, репортажи и интервью, один из самых успешных проектов в истории телевидения.

16

Закуски (франц.).

17

Низкие мягкие туфли на резиновой подошве, изначально придуманные для передвижения по палубе, но сейчас – популярная летняя обувь.

18

Отложенные пожертвования – распространенная практика сбора средств, когда пожертвования в виде денег, имущества, машин передаются по завещанию после смерти дарителя.

19

«Wildcats» – команда Северно-Западного университета по американскому футболу. Входит в конференцию студенческих команд «Большая десятка». Выступать за футбольную команду – крайне почетно в американском университете.

20

Энн-Арбор – небольшой университетский город недалеко от Детройта, штат Мичиган.

21

Песня диско-группы Lipps Inc. 1980 года.

22

Один из главных героев мультсериала «История игрушек».

23

Вирджиния Вулф – известная английская писательница, покончила жизнь самоубийством в 1941 году, зайдя в реку с камнями в карманах.

24

Да уж, много раз (франц.).

25

Le Marais – модный район Парижа со множеством бутиков, галерей и гей-баров. Там же находится Европейский дом фотографии.

26

Annie Hall – фильм реж. Вуди Аллена, 1977 года.

27

Clue – фильм реж. Джонатана Линна, 1985 года.

28

Хорошо (франц.).

29

«Она всегда женщина» (англ.) – песня Билли Джоэла 1985 года.

30

«Mars Cheese Castle» – специализированный продуктовый магазин с баром в городе Кеноша, штат Висконсин.

31

«Bong Recreation Area» – на сленге слово «bong» (обозначение звука гонга и т. п. (англ.); в данном случае – фамилия) означает кальян для марихуаны.

32

Выставочный зал (нем.).

33

Yale – имя; также название известного университета из Лиги плюща, наряду с Гарвардом и Стэнфордом.

34

Yael – женское еврейское имя.

35

Адвокат, защищающий жертв несчастных случаев и получающий гонорар только в случае победы.

36

Pro bono – термин для оказания бесплатных услуг адвокатами, обычно малоимущим клиентам (лат); игру слов можно перевести как «творит общественное благо на общественных началах», то есть используя бесплатного адвоката.

37

École de Paris (Парижская школа (франц.)) – общее название различных движений в искусстве, существовавших в Париже в 1900–1940-е годы.

38

Baton Club – знаменитый чикагский ночной клуб, известный своими шоу трансвеститов.

39

Часы скидок во второй половине дня, в основном на алкогольные напитки и закуски.

40

Рок Хадсон (1925–1985) – американский кино- и телеактер, игравший лирических героев-любовников.

41

Игра слов: фрукт обозначает гомосексуала, а овощ – человека в коме.

42

Lycée – лицей (франц.).

43

Jardin du Luxembourg – Люксембургский сад (франц.).

44

Pont des Arts – мост Искусств (франц.).

45

Pont de l’Archevêché – Архиепископский мост (франц.).

46

195 см.

47

Кларенс Сьюард Дэрроу (1857–1938) – американский юрист, один из руководителей Американского союза гражданских свобод, защищал преследуемых по политическим мотивам, борцов за права рабочего класса и афроамериканцев.

48

«Теория просачивания благ сверху вниз», основанная на утверждении, что, когда богатые богатеют, бедные от этого также выигрывают, была популярной доктриной у республиканцев в 1980-х.

49

Live Aid – международный благотворительный музыкальный фестиваль в поддержку борьбы со СПИДом, прошедший 13 июля 1985 года в Лондоне.

50

Dallas Cowboys – команда по американскому футболу из Техаса.

51

Популярное средство от простуды и боли.

52

Simon & Simon – американский телесериал о двух братьях-детективах.

53

162 см.

54

Английский десерт из джема, заварного крема, взбитых сливок, миндаля и фруктов, пропитанных вином.

55

В США алкоголь можно употреблять только с 21 года.

56

Howard Brown Health Center – организация в Чикаго, оказывающая медицинскую помощь ЛГБТ-сообществу.

57

10 см.

58

В оригинальной фразе «What a piece of work is a man» слово man означает не только «человек», но и «мужчина».

59

West Side Story – мюзикл 1961 года, реж. Роберт Уайз и Джером Роббинс, адаптация «Ромео и Джульетты» У. Шекспира.

60

Guys and Dolls – музыкальный фильм 1955 года, реж. Джозеф Манкевич.

61

Camelot – мюзикл 1967 года, реж. Джошуа Логан, по мотивам легенд о короле Артуре.

62

Еврейский праздник в честь отвоевания у греко-сирийцев Иерусалимского храма в 164 г. до н. э. Символизирует победу света над тьмой. Отмечается в конце декабря.

63

Еврейский семисвечник, символ хануки.

64

Она – художник (франц.).

65

American Hustle – фильм реж. Дэвида О. Расселла, 2013 года.

66

O’Hare – крупнейший аэропорт Чикаго, штат Иллинойс.

67

Кожный синдром, характерный для СПИДа.

68

Благополучный и богатый пригород Чикаго.

69

Обычно комиссионные магазины в США связаны с какой-либо благотворительной организацией, которой они отдают часть дохода.

70

Кларк Кент – человеческая ипостась Супермена.

71

Услуга за услугу (лат.).

72

Нелл Картер (1948–2003) – американская певица и актриса.

73

В одном из первых исследований СПИДа в числе четырех групп риска, наряду с внутривенными наркозависимыми, гомосексуалистами и больными гемофилией, были названы выходцы с Гаити. Этот ошибочный вывод привел к многолетним предрассудкам по их поводу.

74

«Доброе старое время» (шотл.) – традиционная шотландская застольная песня на стихи Р. Бернса.

75

The Museum of Modern Art – Музей современного искусства в Нью-Йорке.

76

Сильный транквилизатор.

77

The Color Purple – фильм реж. Стивена Спилберга, 1985 года.

78

Snow – снег (англ.).

79

Gay-related immune deficiency – особый иммунодефицит геев (англ.), первоначальное обозначение СПИДа.

80

Отсылка к песне Карли Саймон «You’re so vain» – «Ты так тщеславен» (англ.).

81

Эванстон – фешенебельный пригород Чикаго.

82

45 кг.

83

Académie des Beaux-Arts – Академия изящных искусств (франц.).

84

DePaul University – частный вуз в Чикаго, крупнейший католический университет в США.

85

А чем ты зарабатываешь на жизнь? (франц.).

86

Я… у меня есть магазин. В Чикаго. (франц.).

87

Philadelphia – фильм реж. Джонатана Дэми, 1993 года, поднявший тему дискриминации больных СПИДом геев.

88

Международная организация, помогающая больным СПИДом, основана в 1987 году в Нью-Йорке.

89

Spies Like Us – фильм реж. Джона Лэндиса, 1985 года. Out of Africa – фильм реж. Сидни Поллака, 1985 года.

90

Le Monde – французская ежедневная леволиберальная газета.

91

Сила в шоколаде! (франц.).

92

Господи, помилуй (лат.).

93

Lambskin condoms – натуральные кондомы из овечьей слепой кишки; предотвращают беременность, но не передачу вирусов.

94

Wax Trax – следы ярости (англ.), (сленг.), знаменитая студия звукозаписи, продвигавшая неформальных музыкантов.

95

Герой новеллы В. Ирвинга (1783–1859), проспавший на охоте двадцать лет и вернувшийся в родную деревню, где все стало другим.

96

Луковый суп (франц.).

97

«Паскин: каталог с комментариями: картины, пастели, акварели, рисунки» (франц.).

98

Лабораторная посуда для изучения микроорганизмов.

99

Джесси Александр Хелмс (1921–2008) – американский политик, лидер консервативной партии.

100

Имеется в виду катастрофа дирижабля «Гинденбург», произошедшая 6 мая 1937 года.

101

Группа американских первопроходцев, которая отправилась осваивать Калифорнию в мае 1846 года под предводительством Джорджа Доннера (1784–1847). Зимой 1846–1847 годов переселенцы застряли в горах Сьерра-Невада и были вынуждены питаться трупами умерших товарищей. Это один из самых мрачных эпизодов освоения Дикого Запада.

102

Городок в Калифорнии, численность которого на время действия романа составляла порядка 15 000 человек.

103

Columbia House – сетевой магазин музыкальных записей.

104

Ecole des Beaux Arts – Школа изящных искусств (франц.).

105

Tante Alice – тетя Алиса (франц.).

106

Пиета – сцена оплакивания Христа девой Марией с изображением Богоматери и мертвого Христа, лежащего у нее на коленях.

107

40 кг.

108

Дэн Разер – известный американский журналист, в 1980-х – ведущий программы «60 минут» на канале CBS.

109

La Leche League (Лига Ла Лече) – международная общественная организация для поддержки кормящих женщин.

110

Sears Tower (после 2009 г. Willis Tower) – 108-этажный небоскреб, высотой 442,1 метра. В 1980-х это было самое высокое здание в мире.

111

The Jetsons – мультипликационный сериал, действие которого происходит в будущем, люди передвигаются на летающих аппаратах.

112

36 кг.

113

Джерри Лэймон Фолуэлл (1933–2007) – влиятельный американский пастор и телепроповедник.

114

Мэрион Гордон Робертсон (род. 1930) – американский религиозный и политический деятель, известный телепроповедник.

115

Студенческие братства (англ. fraternities) – организации в колледжах, известные также своими вечеринками.

116

Тест ИФА – иммуноферментный твердофазный анализ на антитела к ВИЧ.

117

Метод выявления некоторых белков.

118

Я ищу Клэр Бланшар. Она здесь? (франц.).

119

Герои кукольного «Маппет-шоу».

120

Настольная перекидная картотека фирмы «Rodolex».

121

160 см.

122

Бейсбольные команды Chicago Cubs и New York Mets.

123

Звезды бейсбола: Райн Сэндберг (род. 1959) и Дуайт Гуден (род. 1964).

124

Parents and Families of Lesbians and Gays – родители и родные лесбиянок и геев (англ.).

125

Крути меня по кругу (англ.) – песня британской группы Dead or Alive.

126

Джесси Александр Хелмс-младший (1921–2008), – американский политический деятель. Придерживался крайне консервативных позиций, активно выступал против абортов, феминизма, коммунизма и сексуальных меньшинств.

127

Райан Уэйн Уайт (1971–1990) – американский подросток, ставший национальным символом в борьбе против СПИДа и связанных с ним предрассудков в США.

128

Харви Милк – калифорнийский политик 1950-х, первый открытый гей в американской политике.

129

Consolidated Omnibus Budget Reconciliation Act – закон, предусматривающий возможность продолжения медицинского страхования для уволившихся работников.

130

Walmart – крупнейшая сеть дешевых супермаркетов, руководство которой известно своими консервативными принципами.

131

Dykes and Gay Men Against Reagan – Лесби и геи против Рейгана (англ.).

132

Playgirl – журнал для женщин, аналог «Плэйбоя», ставший популярным среди геев, благодаря эротическим фотографиям мужчин.

133

49 кг.

134

Folly – игривый, капризный, шальной (англ.).

135

Quilt – лоскутное покрывало (англ.); акция ЛГБТ-сообщества по выкладыванию в общественных местах разноцветных лоскутных покрывал в память жертв СПИДа.

136

АМА – Американская медицинская ассоциация, крупнейшая в стране организация врачей и студентов-медиков.

137

Фешенебельный район Чикаго с элитными магазинами, ресторанами и отелями.

138

Теодор Сьюз Гайзел (1904–1991) – американский детский поэт, писатель и мультипликатор, его книги наполнены игрой слов и абстрактным юмором.

139

Я люблю тебя (исп.).

140

Любить значит нарушать порядок… так давайте любить! (франц.).

141

Милая (франц.).

142

Бабуля (франц.).

143

Великан-дровосек из американского фольклора.

144

Для наружного использования (франц.).

145

School Street – Школьная улица (англ.).

146

У. Шекспир, «Гамлет», перевод Б. Пастернака.

147

В «Гамлете» пять актов.

148

Marginal waters.

Content

Ребекка Маккай
Мы умели верить

1985

2015

1985

2015

1985

2015

1985

2015

1985

2015

1985, 1986

2015

1986

2015

1986

2015

1986

2015

1986

2015

1986

2015

1986

2015

1986

2015

1986

2015

1986

2015

1986

2015

15 июля 1986 года

2015

1986

2015

1988, 1989

2015

1990

2015

1990

2015

1991

2015

1992

2015

Авторское уведомление и благодарности

Об авторе

Примечания