Кагарлицкий Борис Юльевич

Карточный домик Путина

От автора

В книге, предлагаемой читателю, собраны мои статьи и политические комментарии за полтора десятилетия. Все эти тексты написаны уже после того, как вышла в свет книга «Управляемая демократия», в которой я анализировал события, происходившие в период правления Бориса Ельцина и на протяжении первого срока президентства Путина. Термин «управляемая демократия», впервые появившийся в странах Азии в 1960-е годы, оказался предельно адекватен политическому режиму, который выстраивался на протяжении всего этого времени в России. Но показательно, что если правящие круги азиатских стран постепенно расширяли сферу демократии, смягчая жесткость управления, у нас происходила противоположная эволюция. Точно также коррумпированность государственного аппарата, которая в первые годы путинской эпохи, казалось, сокращается, затем начала стремительно и повсеместно распространяться, достигая поистине космических масштабов.

Дело тут не в личности Владимира Путина, не в его прошлом как сотрудника госбезопасности, даже не в отсутствии демократических традиций или культуре российского народа. Причиной авторитарной и коррупционной деградации политического режима является экономическая и социальная неудача российского капитализма. В отличие от Китая и пресловутых «азиатских тигров», Россия встала на путь буржуазного развития, уже будучи индустриальным государством. Задачи индустриализации, урбанизации (и в широком смысле модернизации), решавшиеся в Азии авторитарными госкапиталистическими режимами, были решены в СССР на совершенно иной основе. Никакой позитивной модернизаторской повестки у режима буржуазной реставрации в России не было, несмотря на попытки её придумать. Да и сама идея, будто повестку можно просто придумать на экспертном совещании или на банкете у олигархов, заведомо абсурдна. Повестка формируется из вопросов практической жизни, требующих немедленного и конкретного ответа.

Российский новый капитализм не просто опоздал к эпохе модернизации. Возникнув на волне неолиберальных, рыночных реформ, он закономерно принял именно те формы, которые диктовались доминировавшими в тот момент тенденциями глобального развития. Как результат, он воплотил в своем развитии стратегию социального демонтажа. Если в ряде стран мы видели как модернизаторский госкапитализм постепенно смягчался политически, осваивая, с одной стороны, новые рыночные возможности, а с другой — идя навстречу растущим требованиям социального развития (иногда выдвигавшимся снизу, а иногда просто осознаваемых верхами как объективно назревшие), то у нас рыночная политика подпитывалась ресурсами, получаемыми за счет демонтажа социального государства. В этом смысле наш капитализм оказался куда более западным и куда более либеральным. Что отнюдь не сделало его более демократическим — как раз наоборот.

В конечном счете, мы получили удивительное, но совершенно закономерное соединение масштабного государственного участия в экономике с почти тотальным дерегулированием, низкие налоги, компенсируемые высоким уровнем коррупции (причем не только сверху, но и снизу), сочетание экономического либерализма и культа финансовой стабильности в духе самых примитивных западных учебников economics с совершенно варварским произволом чиновников и предпринимателей, выдрессированное ещё в СССР покорное население с элитой, совершенно забывшей про советскую традицию социальной ответственности, патерналистские ожидания низов, не подтверждаемые ничем, кроме лживой пропаганды верхов. Короче говоря, в России воцарилась социальная и культурная реакция в лабораторно чистом виде.

Государство разрасталось, но выступало не в роли регулятора, работающего на стабилизацию экономики и на обеспечение социального компромисса, а в роли доминирующего и агрессивного участника рынка, своеобразной корпорации, точнее картеля нескольких корпораций, связанных между собой неформальными договоренностями и коррупционной круговой порукой.

Единственная реальная модернизация, которую мог, если не совершить, то хотя бы завершить постсоветский капитализм, происходила в сфере потребления. То, что недоделал Советский Союз, создав потребительское общество с хроническим дефицитом товаров, завершал уже новый буржуазный порядок. По ходу дела потребление превратилось в фундаментальный принцип всей экономической жизни страны. Проедание наличных ресурсов (минеральных, энергетических, трудовых, даже культурно-эмоциональных), вот на чем строилась интеграция России в мировую капиталистическую систему. Всё, что создано было ранее, можно было теперь выставить на продажу и использовать по-рыночному, для извлечения краткосрочной прибыли. Вместо развития промышленности пришла «экономика трубы». Выкачивание и продажа ресурсов при минимуме вложений позволило на определенном этапе добиться даже некого подобия успеха при реальном росте потребления — не только верхов, но и низов. Это и были «золотые путинские годы». Увы, такое существование за счет прошлого продолжаться могло лишь ограниченное (а главное — недолгое) время.

Но опоздав к модернизации, российский капитализм прибыл в самый раз к глобальному кризису мировой системы, который ставит под вопрос и куда более успешные модели буржуазного развития. Внешние события подорвали основания стабилизации, установившейся в начале 2000-х годов, не оставляя шансов на воспроизводство сложившейся социально-экономической модели.

Именно экономическая неудача и отсутствие перспектив социального прогресса предопределили политическую и моральную деградацию элиты. Системный кризис можно было в постоянно ухудшающихся условиях стабилизировать лишь за счет столь же систематического усиления авторитаризма. В то же время сама правящая олигархия и верхи бюрократии на фоне сокращающихся ресурсов и отсутствия каких либо позитивных решений, стремительно разлагались. Наконец, отсутствие социальных лифтов (минимальный уровень вертикальной мобильности для большинства населения, включая средние слои) был обусловлен теми же экономическими системными причинами. Повышать уровень социальной мобильности, не затрагивая интересов уже существующих верхов, не прибегая к «раскулачиванию» элиты (хотя бы и взаимному) можно лишь в условиях динамичного роста. Стагнация, начавшаяся после 2008 года, закрывала любые карьерные перспективы для тех, кто опоздал к большому дележу советского наследия, не мог или не захотел в нем участвовать.

В отличие от модернизаторского авторитаризма (диктатуры развития), реакционный авторитаризм российской реставрации, закономерно сочетается с разрастающейся коррупцией, ведя государство к управленческому хаосу, не разрешая, даже не смягчая, а наоборот — обостряя все системные противоречия. Что мы и наблюдаем в полной мере во время кризиса 2020-21 годов. Закономерная экономическая неудача российской реставрации предопределила авторитарную деградацию политического режима, который, становясь всё более жестким и антисоциальным, одновременно делался всё менее эффективным в управлении. Исчерпанность модели развития вызвала нарастающее разложение как правящего класса, так и самих государственных институтов. Массовая фальсификация выборов и пренебрежение законностью со стороны тех самых ведомств, что должны её охранять и поддерживать, создали ситуацию всеобщей незащищенности и взаимной подозрительности даже в верхах общества.

Таким образом, к началу 2020-х годов Россия подошла в состоянии тотального кризиса всех институтов. Падение цен на ресурсы, пандемия ковида и спад глобальной экономики исключали какую-либо надежду на сохранение стабильности. Путинская модель оказалась полностью исчерпанной и нежизнеспособной, поддерживая себя лишь спорадическими репрессиями.

Эффективность репрессий оказалась прямо пропорциональной деморализации общества, также ориентированного на потребление и не приобретшего за постсоветские годы навыка организованной борьбы за свои права. Но нравится это нам или нет, политическая жизнь заставляет людей сталкиваться с политикой. Обретение миллионами людей гражданского и классового сознания оказывается сложным и болезненным процессом. Но это единственный путь к спасению.

Б. Кагарлицкий, 2021 г.

Вместо предисловия. Мечта полковника

... У полковника была мечта. Собственно, когда эта мечта зародилась в его душе, он не был ещё полковником. Да и сама мечта была скорее смутным ощущением, чем-то не вполне оформившимся, но с каждым днем крепнущим.

На первых порах его стремления могли показаться противоречивыми. Молодой человек хотел покоя, простых жизненных правил, предсказуемости. Ему не нужны были драмы, он боялся риска и сложных решений. Его привлекала стабильная бюрократическая карьера. Но в тихой бюрократической работе ему тоже чего-то не хватало. Хотелось чего-то более полноценного.

На первый взгляд может показаться неожиданным, что, выбирая своё будущее поприще, наш герой выбрал секретную службу. Казалось бы, что может быть менее предсказуемым, надежным и спокойным, чем жизнь секретного агента. Но юноша не ошибся. Он интуитивно сделал правильный выбор, поняв, что в разведке и тайной полиции можно быть таким же чиновником, как и в любом другом ведомстве, и в то же время получить новые возможности, чтобы узнать о жизни куда больше, чем сидя в обычной канцелярии.

Подход оказался верным. На секретной службе молодой человек оказался брошен не в водоворот тайных операций, а попал в тихий провинциальный омут, где можно было, не привлекая к себе внимания, спокойно продвигаться по службе, не делая почти ничего. Начинающему сотруднику разведки довелось служить великой империи, которая, имея многочисленных союзников и партнеров, простирала своё влияние, по меньшей мере, на треть земного шара. Но в то время как многие служили империи в очагах кровопролитных конфликтов, скитались по джунглям и с риском для жизни пересекали пустыни, наш герой очутился в спокойном и чистеньком европейском городе, где его одинаково мало беспокоили внешние враги и собственное начальство. Это и было первое приближение к мечте, тот момент, когда смутное ощущение «должного бытия» начало обретать конкретным пониманием цели.

Уют европейской провинции произвел на молодого человека неизгладимое впечатление. Он не только выучил иностранный язык, но радостно впитал в себя жизненные принципы местных обывателей — тихих законопослушных людей, добросовестно выполняющих свою работу и не думающих ни о чем, кроме своей семьи и своего домика. По вечерам они пили вкусное пиво и беседовали, иногда даже пели песни, порой громкие, но никогда не выходя за грани приличия, непременно расходясь по домам до одиннадцати вечера.

Семьей наш герой обзавелся довольно быстро, и хотя не был замечен в сколько-нибудь ярких чувствах, но никогда не попадался и на каких-либо изменах или скандалах. Карьера гладко шла вверх. Без больших потрясений молодой человек дослужился до звания майора, а затем и полковника. Служба, пожалуй, уже исчерпала себя. Теперь он мечтал о спокойной должности начальника в какой-нибудь европейской корпорации. Небольшая уютная вилла, стабильная зарплата, приличное место для жизни. Вот всё, что надо. Но полковник оставался слугой империи, а она так просто не отпускает.

На его счастье зрелость нашего героя совпала с крушением империи. Для многих его сограждан это было трагедией, немалое число людей погибло в водовороте последующих событий. Но для нашего героя грандиозный катаклизм был не более чем переменой в карьере: освободившись от присяги, он перешел на муниципальную службу в родном городе.

Здесь все воровали, как могли. Некоторых, особо зарвавшихся, убивали при дележе добычи. Город постепенно превращался в руины. Однако и здесь наш тихий полковник зарекомендовал себя с лучшей стороны. В громких скандалах оказался не замешан, но со всеми главными ворами сохранил превосходные отношения. После того, как некоторые из влиятельных земляков перешли на работу в столицу, наш герой последовал за ними.

Всё это время мечта о тихом европейском уюте продолжала его преследовать. «Вот, уйду в отставку с государственной службы, найду себе хорошую компанию, наймусь туда менеджером!» — размышлял он. Надо было только ещё немного поработать, чтобы завязать хорошие связи, достичь высокого статуса. Тогда и европейский домик будет не слишком маленьким, и должность не слишком трудоемкой.

Однако, к изумлению самого нашего героя, его столичная карьера понеслась ввысь с головокружительной быстротой. Тихий полковник всех устраивал, никому не мешал. Он занимал одну руководящую должность за другой, ни на одной не достигал ничего выдающегося, но нигде и не проваливался, а потому быстро поднимался на следующую ступеньку лестницы, не делая для этого даже серьезных усилий. Так неожиданно для самого себя он оказался сперва премьер-министром, а потом, когда стареющий и сильно пьющий президент покинул свой пост, наш герой остался единственным удобным для всех кандидатом на его место.

Полковник никогда не стремился к власти, а тем более к публичности. Годы, проведенные на секретной службе, приучили его, что лучше быть серым и незаметным. С недоумением разглядывал он свои многочисленные портреты, развешанные на каждом углу. Однако, надо признать, что с какого-то момента всё это начало ему нравиться. Понемногу он научился делать свирепое выражение лица и грозить подчиненным, неудачно шутить с трибуны и гладить по головке чужих младенцев — короче, выучил все несложные действия, которые в этой стране требовались от высшего государственного лица, удачно справляющегося со своими обязанностями.

Время от времени в стране случались кризисы. Что-то тонуло, взрывалось или горело. В таких случаях президент на несколько дней исчезал, выжидая окончания событий, а потом представал перед верноподданными, подтверждая, что, да, в самом деле, сгорело, взорвалось, утонуло. И призывал народ благоденствовать дальше, сплотив ряды вокруг верховной власти и её уполномоченных представителей. Иногда требовалось почему-то (полковник сам толком так и не выяснил — почему) запрещать какие-нибудь товары из бывших пределов бывшей империи. Например, каких-то смешных копченых рыбешек, ранее поставлявшихся с Севера, или, наоборот, пурпурно-красное вино, привычно ввозимое с плодородного Юга. На собственной диете полковника это не отражалось, поскольку яства к его столу поставляли из более дальних земель.

Порой кого-то убивали. Тогда приходилось делать грозное лицо и говорить, что виновные будут наказаны. Если убивали многих сразу, то голос и лицо должны были выглядеть ещё более грозно. А если подданные принимались бить друг друга, надо было непременно напомнить им, что у них есть общий долг и более важная задача — подчиняться верховной власти.

В общем, всё шло хорошо.

Однако всё это время мечта о вилле в Европе не покидала его. В качестве президента большой страны и известного по всему миру политика он уже оброс необходимыми связями, заработал репутацию. Среди его друзей были самые влиятельные политики соседних стран и главы международных корпораций. Давняя мечта стала обретать конкретные очертания. Теперь это был уже не маленький уютный домик, а благопристойная вилла. И в будущем он видел себя уже не просто менеджером какой-то крупной компании, а почетным директором одной из самых значительных мировых корпораций.

Оставалось совсем немного. Отведенный законом срок верховного правления благополучно заканчивался, и можно было уже заниматься практическими делами по устройству своей карьеры — до настоящего тихого благополучия, казалось, теперь уже рукой подать.

Увы, настроение двора и администрации было совершенно иным. Чем ближе был заветный день отставки, тем больше хмурились верные чиновники, тем более напряжены были лица многоопытных парламентариев и глубокомысленных экспертов. Один за другим проникали они в кабинет правителя, нашептывая ему одно и то же: «Нельзя Вам уходить, Ваше Верховнопревосходительство! Нам без Вас никак невозможно!»

«Но ведь, конституция требует... — испуганно возражал полковник. — Да и времени вот уже сколько прошло. Неужели вам мало? Я всё делал, как мне сказали, никого из своих друзей не обидел, с врагами справился... На покой пора!»

«Нет, — повторяли бессчетные советники, соратники и чиновники, один за другим возникавшие в кабинете. — С конституцией мы как-то сами разберемся. А уходить нельзя. Вы же всех устраиваете. Народ к Вам привык! Вдруг опять что-нибудь сгорит или взорвется? Как мы без Вас народу объяснять будем?»

«Устал я, — отнекивался президент. — Жизнь проходит! Дайте отдохнуть человеку».

«Нельзя! — повторяли одинаковые стертые голоса, сливаясь в монотонное зловещее гудение. — Вы — это стабильность! Вы остаетесь!»

Он понемногу терял сон. Его мучили кошмары. По ночам, не находя себе места, он пытался успокоить себя прогулкой, но покоя не было. Маленький человечек в сером костюмчике отчаянно метался по бесконечным коридорам огромного старинного дворца. Из темных углов на него таращились призраки тиранов и не менее страшных с виду героев, занимавших этот дворец до него. «Ты один из нас! — шипели они. — Ты никуда не уйдешь! Ты присягал империи! Цари в отставку не уходят».

Полковнику было страшно...

Конец этой истории мне неизвестен. Официальные документы последующего периода настолько неполны, путаны и противоречивы, что приходится опираться на легенды и народные сказания. Многие говорят, что тихий полковник так и пропал в коридорах дворца, сгинул бесследно, заблудившись в древних подвалах. Другие утверждают, будто его замуровали в тронной зале, оставив напоказ только голову, чтобы он никуда не мог уйти. Голова эта ещё долгие годы делала по телевизору все необходимые и политически корректные заявления.

Впрочем, некоторые версии нашей легенды предполагают более счастливый конец. Рассказывают, что где-то в Центральной Европе, на берегу тихого красивого озера видели приятный домик с черепичной крышей и ухоженным садиком, возле которого каждое утро прогуливается невысокий пожилой человек, очень похожий на одного из последних президентов некогда великой державы.

Если окликнуть его по имени, он смущенно кивает и затем старается скрыться с глаз прохожих, бормоча что-то невнятное про утонувшие лодки и сгоревшие башни...

Призрак вождя

Марионетки и кукловоды

Главная проблема российской политики состоит в том, чтобы найти в ней смысл.

Нет, на поверхности все хорошо. Есть правительство, оппозиция, либералы, националисты. Даже коммунисты, вроде бы, есть. Хотя вроде бы и нет — ведь они же официально объявили себя социал-патриотами. А Ленин же социал-патриотов считал врагами большевизма.

Правда, у нас социал-патриотами числятся политики из «Родины». Но их уже записали в фашисты. Сами они, особенно, когда ездят в турпоездки на Запад, хотят быть социал-демократами. А фашистами — самую капельку — у себя дома. Теперь, когда «Родина» сменила руководство, все окончательно запуталось. Если все зло было связано с одним Дмитрием Рогозиным, то его смещение с поста партийного лидера равнозначно исчезновению фашистской опасности. Но смена лидера не привела ни к малейшим изменениям в программе и идеологии. Что же получается? То ли фашистом был один Рогозин, то ли были и другие фашисты, но после ухода Рогозина они как-то сразу перестали считаться таковыми?

Впрочем, как быть с «Родиной» еще, видимо, не решили. Важные кремлевские дяди должны хорошенько подумать. Это им домашнее задание на майские праздники.

Чем больше пытаешься уловить смысл, тем больше он ускользает. Оппозиция согласовывает свои действия с президентской администрацией, и не слишком сильно скрывает это. Представители администрации президента одновременно управляют и сторонниками и противниками существующего режима.

В этом, конечно, суть управляемой демократии. Но в чем смысл самого управления?

Наиболее точный образ происходящего — театр марионеток, только не настоящий, а сказочный, тот самый, из «Золотого ключика», где куклы вдобавок ко всему еще и живые. У них складываются какие-то странные отношения с кукловодами и между собой, и самое заветное желание любой марионетки состоит в том, чтобы сорваться с веревочки — только что потом она будет делать?

Самое интересное, что кукловодов сразу несколько и пытаются играть они каждый свой собственный спектакль, стравливая кукол, отталкивая друг друга со сцены и путаясь в ролях.

Строго говоря, принято считать, что основных кукловодов два, и оба работают в президентской администрации. Владислав Сурков выступает мастером тонкой политической манипуляции, изящных комбинаций, выстраивает сложную систему сдержек и противовесов, в результате работы которой должен совершенно легитимно, но с запрограммированным результатом победить заранее подобранный кандидат. Неизвестно только, кто это будет.

Игорь Сечин — художник иного направления. Он, скорее, работает в жанре «хоррор». Дестабилизация и непредсказуемость должны стать фоном политической драмы, в последнем действии которой реальная власть и влияние окажутся в руках силовых структур. Непонятно только, что силовые структуры будут с этой властью делать?

Главный герой — президент Путин — он же декорация, на фоне которой все это происходит. Самостоятельной роли ни в одном сценарии он не играет, но без него спектакля не будет. Зрителям обещали его участие — и никого не обманывают.

Увы, от дефицита смысла страдают не только зрители, но и кукловоды политического театра. Что принесет нам победа той или иной стороны? Чем один из разыгрываемых сценариев лучше другого?

Соперники, разумеется, отличаются друг от друга. У всех свои специфические интересы, обязательства, предпочтения. За каждой политической комбинацией — определенный расклад. Но у всех них есть что-то общее: по большому счету они все заинтересованы в том, чтобы общественное устройство оставалось неизменным. Оно устраивает всех участников спектакля. Оно не нравится только зрителям.

Система, сложившаяся в середине 1990-х годов, идеально приспособлена для удобства бюрократов и собственников. Беда в том, что, порой, они доставляют известные неудобства друг другу. Возникают частные проблемы и локальные конфликты. Именно в их разрешении состоит смысл политического процесса, совершенно недоступный и не интересный ни для кого из нас. Ибо это не наши интересы. Победа одной из сторон ничего не может нам дать. Единственное, что затрагивает нас, — это побочные эффекты борьбы. Много ли побьют посуды при выяснении отношений? Много ли поломают мебели? Не полетит ли со сцены в голову зрителя какой-то тяжелый предмет? Надо быть внимательным!

Мы обречены смотреть представление, хотим мы или нет. Плату за вход с нас собирают принудительно. И бежать некуда, ибо в соседнем театре примерно такое же представление.

Иногда нас даже принуждают в спектакле участвовать. От нас непременно требуются рейтинги и голосования, аплодисменты и восторженные возгласы. Время от времени нас обязывают выступить в качестве хора.

Многие уже не могут смотреть на все это. Они отворачиваются и засыпают. Некоторых тошнит. Кое-кто пробирается на сцену— и его тут же приспосабливают на роль куклы.

Рано или поздно, конечно, зрителям все это осточертеет настолько, что они вырвутся на сцену и все здесь разнесут.

2006 г.

Игры идиотов

Несколько лет назад мне довелось разговориться о политике с отставным генералом. Мой собеседник вполне ожидаемо начал с рассуждений об «агентах влияниях» и врагах России, засевших на высших уровнях власти, но затем сказал нечто куда более интересное. «Руководство страны, — рассуждал он вслух, — состоит из двух группировок. Одна из них — агенты Запада и враги нашей страны. Зато вторая — истинные патриоты Отечества. Правда, — добавил он немного помолчав, — последние по большей части идиоты».

Эта формула периодически приходит мне на ум, когда я слышу об очередном патриотическом начинании нашего начальства. Казалось бы, поборники национальных интересов пытаются компенсировать последствия разрушительных реформ либералов-«западников», но на практике каждый раз почему-то так получаются, что их инициативы лишь усугубляют эти последствия.

Либералы сокращают часы, отведенные на занятия научными дисциплинами в школе, отменяют астрономию, сводят к минимуму бесплатное преподавание русской литературы.

Зато патриотическая общественность добивается внедрения в школьную программу патриотического воспитания, религиозного обучения (а некоторые даже требуют введения в программу учебников по креационизму, заменяющих научную биологию). Причем всё это непременно в рамках того же стандарта и расписания, иными словами, не в дополнение к программе, а за счет ещё большего сокращения естественнонаучных и гуманитарных знаний.

Либеральная экономическая политика создает в стране растущую безработицу, а патриотическая общественность требует принять в Думе закон о тунеядстве, чтобы этих безработных ещё и штрафовать. И если уж речь зашла о возрождении отечественной культуры и национального духа, то единственным практическим действием оказывается госзаказ на съемки дорогих и пошлых псевдо-патриотических кинолент, изготовляемых по голливудским лекалам. Легко догадаться, что подобного рода продукция не поддерживает традицию отечественного кинематографа, а добивает её.

Однако во всем этом должна же быть хоть какая-то логика! И если уж вернуться к тезису о двух группах, из которых состоит власть, то невозможно же предположить, будто отбор ведется исключительно по умственным способностям. В конечном счете опыт показывает, что среди либералов-«западников» идиотов ничуть не меньше, чем среди патриотов-почвенников.

Причину сложившейся ситуации надо искать не в глупости одних и в коварстве других, а в своеобразном разделении труда, которое сложилось между группировками внутри правительства и правящей элиты.

Если совсем просто, то либералы взяли себе практические вопросы экономической, социальной и финансовой политики, а патриотам достались идеология, пропаганда и официальная культура. Условием сосуществования группировок является непосягательство на чужую сферу. Либеральным министрам, в сущности, всё равно, что творится в сфере идеологии. Хотя происходящее им и не слишком нравится, но эти процессы очень мало влияют на жизнь в их мире, где царят идеалы свободного рынка, а личные карьеры складываются вполне благополучно.

Напротив, патриотам последствия экономической политики либерального блока кажутся совершенно неутешительными, но на самом деле ни в хозяйственных вопросах, ни в социальных эти люди не разбираются, никакого самостоятельного видения у них нет, а потому на ум не приходит ничего иного, кроме различных мер по восстановлению «духовности», подрываемой рынком и культом денег. Поскольку же ни диктат рынка, ни культ «золотого тельца» никуда не деваются, являясь органичной частью проводимой политики, встроенной в систему, то компенсирующие меры не могут быть никакими иными, кроме как репрессивными или идеологически-декларативными, совершенно оторванными от практической жизни и запросов времени, диктуемых всё тем же либеральным рынком.

Тем не менее на определенных этапах сосуществование охранительного патриотизма с подрывным либерализмом в рамках одной правительственной коалиции удавалось не так уж плохо. Поскольку патриотическая риторика должна была прикрыть, а иногда и сдержать либеральную практику. Общество было запутано и сконфужено, но растерянные и дезориентированные люди куда менее опасны, чем сосредоточенно рассерженные.

Увы, патриотическая «ширма» для либералов была полезна и надежна лишь до тех пор, пока сами либералы держали себя в руках.

Российский неолиберализм путинского периода был умеренным и осторожным. Социальные права отбирали постепенно, реформы вводились поэтапно, коммерциализация медицины и образования была порционной. Ситуацию изменил кризис, который в нашей стране, как и в Западной Европе, воспринимается радикальным крылом либерального лагеря не как обострение проблем, порожденных их собственной политикой, а как уникальный шанс одним махом добить остатки социального государства, одновременно перераспределив в пользу крупного бизнеса накопленные за более благополучные годы государственные средства.

В то время как политика правительства становится всё более безответственной, охранительно-патриотическая пропаганда становится всё менее осмысленной. Логика патриотического дискурса требует непримиримого выступления против проводимой политики, но это в свою очередь означает дестабилизацию государства, что тоже находится в прямом противоречии с установками официального патриотизма. В итоге дискурс из охранительного превращается в шизофренический, когда каждое второе утверждение противоречит либо другим лозунгам, либо самому себе.

Разумеется, можно защищать принцип «государственности», находясь в противостоянии с реально существующим государством. Но для этого как минимум надо иметь смелость сказать, что нынешняя власть принципиально антипатриотична. Иными словами, перейти в оппозицию. Но, увы, подобное решение для патриотов-охранителей невозможно. И вовсе не потому, что они так уж зависимы от государственного финансирования. Просто они эмоционально не могут представить себя иначе, чем при каком-то начальстве.

В результате мы получаем не только стремительно падающую эффективность официальной пропаганды, но и элементарный отрыв пропагандистских инициатив от реальности. Вообще-то любая пропагандистская акция должна преследовать достижение какой-то практической цели в реальном мире. В противном случае она не только бесполезна, но и вредна. Однако, увы, в современной России ни за одной подобной инициативой невозможно обнаружить никакой практической задачи, кроме привлечения внимания к самим депутатам, журналистам, деятелям кино и прочей публике, взявшейся представлять национальную культуру и идеологию. Ну, и разумеется, освоение финансовых потоков. Куда же без этого.

В древнегреческих полисах, как известно, идиотами называли людей, чуждых общественным интересам. И деятелей отечественной медийно-пропагандистской индустрии вполне можно назвать идиотами именно в этом, исконном смысле слова.

Они не ставят перед собой реальных и практических задач. Они не поддерживают какую-то определенную стратегию, не разъясняют её народу, поскольку никакой стратегии всё равно нет. Они просто воспроизводят сами себя, при этом неуклонно деградируя.

На фоне стремительного саморазрушения пропагандистской машины встает, однако, вопрос: а как же запредельный рейтинг нашего национального лидера? Откуда берутся пресловутые 80% народного одобрения? Очень соблазнительно, конечно, сказать, будто все рейтинги сфальсифицированы подкупленными социологами, но это совершенно не так. Рейтинги абсолютно реальны. И нет никакой причины думать, будто они в ближайшее время упадут. Просто отражают они совершенно иное явление, не имеющее никакого отношения к экономике или политике.

Просто 80% населения России знают, что президент Путин — это такая же объективная, неизменная и ни от чего не зависящая реальность нашей страны, как наличие на её территории Уральских гор, климатические особенности различных регионов, чернозем на Юге или тундра на Севере. Он просто есть. И если нас устраивает жизнь в России (не то, как она устроена, а именно сам факт проживания в данной местности), нас по определению должен устраивать и Путин как некая естественная часть пейзажа. До тех пор, пока будет существовать Российская Федерация, хоть бы и 10 тысяч лет, президентом её будет всегда Путин и только Путин. Это не человек, а символ, вроде государственного флага или герба. Причем он лучше, чем герб и флаг, потому что живой и разговаривает.

Единственная проблема, связанная с таким замечательным положением дел, состоит в том, что оно ни на что не влияет. Разрушение институтов, на которых держится государство и общество, увы, происходит — медленно, но неуклонно. И если распад этот под влиянием кризиса ускорится, то рейтинг президента вряд ли будет кого-то интересовать. Включая и самого президента.

2015 г.

Любовь к трём Ротенбергам

Имена Аркадия, Бориса и Игоря Ротенбергов в конце эпохи правления Владимира Путина приобретают почти такое же символическое звучание, как имена Бориса Березовского и Владимира Гусинского в конце эпохи Бориса Ельцина. Разница состоит в том, что Гусинский и Березовский постоянно грызлись и что-то со скандалом делили, создавая у интеллигентной публики иллюзию демократии, тогда как два поколения Ротенбергов являют собой воплощение семейной идиллии, тем самым подтверждая поворот страны к традиционным патриархальным ценностям.

Разумеется, дело не в одной отдельно взятой семье, даже если эта семья забирает себе все крупнейшие бизнес-проекты, финансируемые государством. И даже не в том, что при нехватке государственных средств создается специальная система поборов с водителей грузовиков (система «Платон») для того, чтобы подкормить самого младшего из Ротенбергов, Игоря. На самом деле успехи этой семьи воплощают структурный упадок экономики и являются его непосредственным следствием.

В начале 2000-х годов, когда Путин и его окружение декларировали «равноудаленность» по отношению к доминирующим группировкам большого бизнеса, происходил постепенный переход российского капитализма от олигархической к корпоративной модели.

Личный интерес конкретных «успешных предпринимателей», отличившихся в разграблении общественной собственности и завязавших нужные связи в администрации, уже не играл решающей роли при принятии политических и экономических решений. На смену личностям шли институты, корпорации с полноценным аппаратом управления, инвестиционными стратегиями, иерархией и правилами. Новый капитализм оказывался куда менее колоритным и обезличенным, зато более организованным и рациональным.

Увы, конец путинской эпохи демонстрирует, что организационные достижения российского капитализма утрачиваются точно так же, как исчезает на глазах потребительское благополучие, достигнутое за годы высоких цен на нефть. Зависимая сырьевая экономика в условиях кризиса оказалась не в состоянии поддерживать тот уровень структурного и организационного развития, которого она, казалось бы, добилась к 2007 году. Логика корпоративного развития уступает личному интересу, правящий класс вновь распадается на соперничающие кланы и семьи. Либеральные интеллигенты воспринимают происходящее как проявление коррупции. В действительности же перед нами закономерная деградация российского капитализма, возвращающегося к исходной олигархической модели.

Ни разрабатывать, ни реализовывать какие-либо серьезные стратегии отечественный капитал оказался не в состоянии. Полностью зависящий от внешнего рынка и от продажи сырья за рубеж, он не только не сумел модернизировать страну (даже в своих собственных интересах), но не смог и консолидировать собственное господство. Как только поток нефтедолларов прекратился, всё стало разваливаться.

При таком положении дел совершенно естественно, что именно личные связи и взаимное доверие становятся важнейшим фактором консолидации. Мы ругаем Путина и его окружение, но разве они не ведут себя точно так же, как и всё остальное российское общество? Опросы показывают, что большинство россиян не доверяет государственным и общественным институтам. Люди доверяют только своей семье и кругу ближайших друзей. И если мы поступаем таким образом, то почему мы ждем, чтобы президент Путин вел себя иначе? Путин с юности знает Ротенбергов и доверяет им, а Ротенберги знают Путина и доверяют ему. А тот факт, что трое Ротенбергов связаны семейными узами, лишь дополняет картину. Доверие, как известно, важнейший рыночный фактор.

Общество, как всегда, получает именно такую власть, какую заслуживает.

Можно, конечно, в очередной раз посетовать, что «не повезло с народом». Однако с течением времени именно подобная логика совпадения оборачивается неминуемым противоречием. Чем больше взаимной любви среди власть имущих, тем меньше любви и доверия к ним со стороны всех остальных.

Либеральная оппозиция подобными нравами возмущена. С её точки зрения неправильно, что все лакомые куски остаются одному бизнес-клану, тогда как иные остаются обделенными. Власть пытается распилить оставшиеся в стране ресурсы по любви, а оппозиция призывает пилить по справедливости. С тендерами, гласными процедурами и прозрачной отчетностью. Воплощением этой справедливости и «цивилизованности» является другой друг Владимира Путина — бывший министр финансов Алексей Кудрин. Сам факт, что общественные ресурсы перераспределяются между бизнес-группами, уже доказавшими свою неспособность развивать страну, под вопрос не ставится.

И дело даже не в том, что другие достойные семьи на этом фоне начинают чувствовать себя обделенными, и их тоже придется чем-то за наш счет удовлетворить, а в том, что ресурсов на всех уже не хватит. В условиях ограниченных ресурсов для развития (включая и критическую нехватку времени) единственной эффективной стратегией является концентрация средств в руках государства, выступающего локомотивом развития.

Либеральные экономисты, услышав эту банальную, в сущности, истину, начинают отчаянно возмущаться, ссылаясь на коррумпированность и клановость нынешней власти. Они правы, но в том-то и дело, что нынешняя коррумпированная власть ничего забирать у олигархии и не собирается, она вообще не может уже управлять. Она способна лишь раздавать остатки национального достояния. И по большому счету нет разницы, будут ли их раздавать «по любви» или «по справедливости».

Сюжет о трогательной любви Правителя к семье Трех Ротенбергов мог бы лечь в основу трогательной рождественской сказки. Если смотреть на него «сверху». С позиций власти. Но «снизу», с позиций общества сказка получается довольно страшной. И чем дальше, тем страшнее.

Историк Сергей Нефедов, считающий себя «левым мальтузианцем», применительно к дореволюционной России высказал гипотезу, что элита периодически начинает «съедать» страну, которая находится у неё в управлении.

Если Томас Мальтус считал, что население растет быстрее, чем увеличиваются средства для его существования, то Нефедов, ссылаясь на данные русской истории, доказывал: элита размножается слишком быстро, чтобы население могло её прокормить.

В данном случае не так уж важно, насколько Нефедов прав в принципе. По факту современная российская олигархия оказалась именно в такой «мальтузианской» ситуации. И прокормить себя на «достойном» уровне она может лишь сожрав общество. То есть нас с вами, дорогой читатель.

То, что случилось это не из-за слишком большого числа олигархов, а из-за слишком узкой базы экономического развития, в данном случае дела не меняет. Так или иначе картина очевидна. Любовь власти к Ротенбергам обходится нам слишком дорого. Но наше положение ничуть не улучшится, если любовь по Путину сменится справедливостью по Кудрину. Может быть, дело станет даже хуже, если полюбовная дележка почти исчерпанных ресурсов сменится открытой агрессивной конкуренцией.

Выход из кризиса возможен лишь при смене модели развития. Но для этого потребуется не только изменить политику государства и само государство. Измениться придется самому обществу.

За прошедшие десятилетия культура сопротивления у нас полностью утрачена, а слово «солидарность» утратило какое-либо практическое значение. Однако те, кто не хочет быть съеденными, вынуждены будут снова этому научиться. И тут почему-то вспоминается другой сказочный сюжет, совсем не рождественский — история «Трех толстяков». Которым, как мы помним из книги Юрия Олеши, тоже очень не повезло с народом.

2015 г.

Призрак вождя

Время от времени стоит перестать читать левые политические сайты и газеты. И тем более — правые, либеральные, охранительские. И просто заглянуть в обычные интернет-форумы, выяснив, что же читают люди на самом деле. Не маргинальное политизированное меньшинство, включающее в себя активистов оппозиции, чиновников Администрации президента, ругающихся между собой левых идеологов всех направлений и либеральных экспертов, совершенно единых во всем, кроме лишь вопроса о том, как выгоднее себя позиционировать — функционерами правительства или деятелями оппозиции, а именно реальное большинство, которое до сих пор даже не подозревает, что в России может быть какая-то политика.

Ведь именно это большинство и будет определять ход дальнейших событий — и своими действиями, и даже своим бездействием, которое в зависимости от особенностей тактического расклада будет открывать путь к власти тем или иным силам. Однако, если кто-то строит свои расчеты исходя из того, что массы всегда будут пассивными, он ошибается. Они неминуемо вмешаются в ход событий. Скорее всего совершенно не тогда и не так, как хотят профессиональные идеологи любого политического оттенка. И уж точно совсем не так, как требуют левые доктринеры.

Слово «требуют» произнесено тут не случайно. Если идеология консервативных правых предполагает именно покорность и лояльность масс, а либеральное сознание вообще, даже теоретически не допускает мысли о том, что массы могут быть самостоятельными участниками истории, то левые в теории с этим готовы согласиться, но действия и сознание этих масс обязательно должны быть «правильными», строго соответствовать некоторому набору идеологических требований, в противном же случае это «неправильные пчелы, которые делают неправильный мед».

Бытие определяет сознание, но именно реальное практическое общественное бытие, а не представления о нем идеологов.

Бытие несовершенно, а потому несовершенно сознание. Поэтому некоторые думают, что роль интеллектуала в этом несовершенном мире состоит в том, чтобы быть хранителем совершенства и, сравнивая сознание отсталого большинства со своим собственным глубоким пониманием истины, выносить мыслям и действиям этих унылых масс окончательную и непременно отрицательную оценку. Беда в том, что и люди, не являющиеся интеллектуалами, выносят оценки, которые в реальном мире оказываются куда более значимыми и куда более окончательными.

И вправду, многие интеллектуалы обладают куда более высоким уровнем классового сознания и политической воли, чем большинство трудящегося класса. Хотя эта воля почти никогда не оказывается направлена на политическое действие. Поступки — сколько угодно, но политическое действие, организующее и консолидирующее крупные общественные силы — практически никогда. Ведь для этого нужно непременно вылезти из своей украшенной красными флагами башни из слоновой кости и спуститься на грешную землю, став столь же несовершенным, как и все прочие, кто по ней ходит.

Впрочем, даже если мы признаем идейное превосходство интеллектуалов как профессиональных мыслителей, которые всё равно ничего другого делать не имеют, над людьми, занятыми некой практической деятельностью, то отсюда всё равно отнюдь не следует, будто это относится к тому или иному конкретному интеллектуалу или активисту в данный конкретный момент. Тем более что и сами левые интеллектуалы, идеологи и активисты никак не могут решить, кто из них является самым безупречным и самым правильным хранителем чистой идеи.

Вместо того, чтобы классовое бытие и классовые интересы анализировать, они их декларируют.

Это абстрактное понимание не приближает их к практике социальной борьбы, а исключает из неё. Между тем надо ещё доказать, причем доказать свою полезность практически и именно реальным массам, а не другим таким же интеллектуалам, активистам или идеологам.

Вместо того чтобы завоевать доверие и уважение масс, левые требуют и ждут, чтобы массы своим правильным поведением завоевали их доверие и уважение. Они ждут, что либо сознание людей как-то само собой эволюционирует до нужного уровня, либо их агитация сама собой с какого-то момента вдруг чудесным образом достигнет эффекта, которого она упорно не достигает несмотря на многие годы стараний. Самые умные выступают на либеральных академических форумах, стараясь сорвать аплодисменты публики, наслаждающейся красотой их слога, но совершенно не заинтересованной в общественных преобразованиях. Самые тупые год от года ходят по утрам к проходным заводов, пугая рабочих своими мрачными, слегка спитыми лицами и пытаясь всучить прохожим бессвязно написанные и плохо пропечатанные листовки с абстрактными призывами. Результат в обоих случаях оказывается примерно одинаков. Вернее, никакого общественно значимого результата не получается.

Практическое коллективное бытие класса предполагает необходимость ответа на множество ежедневных вопросов, которые самим идеологам кажутся незначительными, неправильными, неинтересными или даже «уводящими в сторону» от подлинного понимания классовых интересов. Ведь практически любой конкретный социальный вопрос, который волнует сегодня большинство, не является и не может являться по определению сущностным «классовым вопросом». Для того чтобы такие вопросы начали людьми ставиться, эти люди сами должны пройти определенный путь общественной борьбы, путь решения других, не интересных для идеологов, но насущных для масс вопросов (зачастую по ходу дела радикально их переформулируя).

Очень поучительным примером была дискуссия о вступлении России в ВТО. Значительная часть левых просто отказалась в ней участвовать, сочтя, что спор о «протекционизме» или «свободном рынке» это чисто буржуазный вопрос.

Между тем для реальных, а не воображаемых абстрактных трудящихся, от решения этого вопроса зависели их рабочие места, их заработки, благополучие их семей, перспективы их жизни. Ещё более ярким, по сути трагическим примером является ситуация в Новороссии. Ясное дело, что либеральные левые просто не могут выступить против позиции своих «старших партнеров», настоящих, совершенно не левых либералов. Но это же не то, что можно сказать публично. Потому аргументы для самооправдания ищут они не в либеральном, а именно в леворадикальном дискурсе, ссылаясь на то, что республики Новороссии не являются социалистическими. Где, спрашивается, вы сегодня видели социалистические республики? И главное, реальный вопрос в Новороссии для трудящихся состоит не в том, насколько прогрессивными и последовательными являются действия возникших там новых властей (в условиях, когда их единственный союзник Россия систематически блокирует не только попытки проводить левую политику, но и вообще любую попытку сделать на освобожденной территории хоть что-то мало-мальски осмысленное), а в том, какая участь ждет жителей Новороссии, да и всей Украины в случае победы там нынешнего киевского режима. Ответ на этот вопрос, увы, более чем очевиден, но он совершенно не интересен «радикальным интеллектуалам». Это не их судьбы и не их жизни.

Даже и не их страна. Последнее, впрочем, относится и к России. Ведь у этих пролетариев интеллектуального труда действительно нет родины.

Социалистическое сознание овладевает массами ровно в той мере, в какой оно помогает им в решении вопросов их практического бытия, становится инструментом, позволяющим ориентироваться и эффективно, результативно действовать в реальном мире, а не в мире абстрактных теорий. Убежденность прямо пропорциональна накоплению результатов (пусть и промежуточных и порой малозначимых с точки зрения перспективы борьбы). По той же самой причине заведомо обречены все попытки создать очередную левую (социалистическую, коммунистическую, рабочую и т. д.) партию просто ради создания идеологически правильной партии. Эти попытки, никак не увязанные ни с массовым движением, ни с политической стратегией, раз за разом повторяются и проваливаются.

Все ссылаются на опыт двух русских революций, не понимая главного, чему он учит: массовая революционная партия не может быть создана без массового общественного подъема и обострения социальной борьбы. Эта борьба будет спровоцирована далеко не «правильными» с идеологической точки зрения вопросами, но именно такими вопросами и ситуациями, которые задевают людей за живое, принуждают действовать зачастую вопреки их желанию. В такие моменты, как и на Украине в 2014 году, участниками событий становятся сразу десятки и сотни тысяч людей, не обладающие никакой политической культурой и идеологической подготовкой. Но именно в эти моменты возрастает ответственность интеллектуалов и активистов, которые обязаны, участвуя в событиях, вносить в этот процесс максимальную рациональность, находить и выстраивать для него стратегическую перспективу.

Увы, чем более левые активисты и интеллектуалы заняты своими собственными играми в периоды «спокойного» развития, тем меньше они пригодны для такой работы в период кризиса.

Массы оказываются предоставлены самим себе и стихийно, методом проб и ошибок ищут свой путь — с ужасными политическими и моральными потерями, которых легко можно было бы избежать. Ответственность за такое положение дел лежит не на политически необразованных массах, а именно на «продвинутых» интеллектуалах, не желающих замарать свои мозги размышлением о практическом.

Многие, похоже, в самом деле думают, будто марксистскую партию можно создать в любой данный момент при наличии некоторого количества индивидов, разделяющих правильные взгляды и добросовестно повторяющую ту же последовательность действий, которая в начале XX века привела к успеху Ленина и его соратников.

Такое механическое воспроизведение действий и решений прошлого приводит к тому, что почти все организационно-политические меры превращаются в подобие магического ритуала, совершаемого узким кругом посвященных. Как будто мы имеем дело не с задачей формирования дееспособной структуры, работающей здесь и сейчас, а с попыткой магическим образом вызвать к жизни призрак Ленина, Сталина, Троцкого или ещё кого-то из героев революционного прошлого.

Но эти призраки если и появятся на подобном собрании, то лишь для того, чтобы горько посмеяться над его участниками.

2015 г.

Сталин и Путин

В 2017 году исполнилось 80 лет трагическим событиям 1937 года. Массовые репрессии в Советском Союзе имели место и раньше, да и соратников по партии, оказывавшихся в оппозиции к руководству, регулярно преследовали и ссылали. Но именно в тот год репрессии не только достигли кульминации, но обрушились на головы множества людей, вообще не имевших отношения к политике, или партийцев, совершенно лояльных к генеральной линии.

Неудивительно, что либеральная общественность реагирует на данную годовщину потоком статей об ужасах тоталитаризма, доказывающих неразрывную связь между коммунистическими идеями и террором. Удивительно другое. Несмотря на три десятилетия постоянных разоблачений и бессчетное множество публикаций о сталинских преступлениях, популярность генералиссимуса постоянно возрастает.

Либеральные публицисты признают это и призывают друг друга опубликовать ещё больше разоблачительных текстов и рассказать ещё больше ужасов. По вполне понятным причинам, результат оказывается обратным ожидаемому. Если за всё это время они достигли лишь роста популярности Сталина, то откуда уверенность, будто, тупо продолжая делать именно то, что они безуспешно делали раньше, можно добиться иного результата?

Однако в чем причина того, что популярность советского вождя не просто растет, но перекрывает популярность кого-либо из живых и действующих политиков? Собственно, всерьез говорить о позитивном рейтинге у кого-либо из официальных лиц, кроме Путина, не приходится. Но и с Путиным всё как-то неважно. Ведь как бы ни раздували его рейтинг прикормленные социологические службы, в сравнении со Сталиным он проигрывает. Случись в стране выборы, на которых покойный генералиссимус баллотировался бы против действующего президента, первый победил бы второго с разгромным счетом.

Несложно догадаться, что популярность Сталина есть оборотная сторона непопулярности существующего социального и политического порядка среди граждан России. А также отторжения народом идеологии и практики либерализма. Тут связь самая прямая. Чем больше либеральная публика увязывает пропаганду своих идей с разоблачением сталинизма, тем более позитивным становится отношение масс к «вождю народов». Выражая ему позитивную оценку, люди одновременно оценивают то, что видят вокруг, и тех, кто раз за разом произносит речи об ужасах тоталитаризма. Ведь более чем понятно, что постоянные рассказы о прошлых преступлениях есть не что иное, как попытка оправдать и даже идеологически обосновать преступления нынешние, происходящие буквально у нас на глазах. И формула Иосифа Бродского «ворюги мне милей, чем кровопийцы» превращается теперь в прямое прославление и пропаганду воровства как единственного способа защитить общество от тоталитарного кошмара.

Однако в обществе зреют совершенно иные настроения.

Мысль о необходимости жестокого наказания воров становится настолько распространенной, что в перспективе тянет на новую национальную идею. И если двадцать лет назад можно было защищать Сталина, утверждая что он велик несмотря на репрессии, то сегодня изрядное число людей начинает думать, что он велик именно благодаря им.

Это, конечно, не имеет ничего общего с пониманием исторической роли Сталина и трагических противоречий советской истории. Но и речь у нас идет не о реально существовавшем человеке, умершем 5 марта 1953 года, а об идеологическом образе, функционирующем сегодня в нашем массовом сознании и являющемся не только совершенно живым, но, как и всё живое, развивающемся и меняющемся. Вряд ли большинство из тех, кто сегодня отдают предпочтение Сталину перед Путиным, хотели бы сами жить в 1937 году или желали бы повторения тех событий сегодня. Мало кто из нынешних людей был бы готов оказаться в застенках НКВД на месте «старых большевиков», но и на место Ежова или Берии тоже вряд ли кто желает сегодня попасть. Однако с ещё большей уверенностью можно сказать, что люди, с ностальгией думающие про 1930-е годы, категорически не хотят продолжать жить так, как они живут ныне, их явно не устраивает то, в каком состоянии находится страна сегодня. И это более чем рационально. Что бы ни говорили либеральные публицисты, стоит за этим не мифическая «любовь народа к палачам», а трезвая оценка сложившейся в начале XXI века социально-политической и культурной ситуации.

И тут, пожалуй, мы подходим к самому главному. Растущая популярность Сталина по сути своей отражает как стремление массы людей к социальным преобразованиям, так и неготовность за эти преобразования бороться, организовываться снизу, действовать по собственной инициативе. Сталин в их понимании — вождь, который не только вел за собой, но и добивался результата. Идти за таким вождем, даже если он жесток и непредсказуем, имеет смысл, ибо можно верить в его прошлые успехи. Однако такого вождя в нашей сегодняшней реальности нет, он существует лишь в нашем воображении.

Парадоксальным образом, на ту же воображаемую нишу в течение долгого времени претендовал и Путин. По большому счету, воображаемый Путин всегда был даже менее реален, чем воображаемый Сталин. Ибо успехи генералиссимуса так или иначе были историческим фактом, причем достигались в борьбе с мощными враждебными силами и драматическими обстоятельствами, тогда как успехи Путина в основном сводились к удачному пиару, опиравшемуся на благоприятные обстоятельства. И, в конечном счете, именно эти обстоятельства, а не пиар, были решающими.

Путин воспринимался как лидер, который вывел нас из ужаса 1990-х. Он таковым никогда не был.

Если кто-то и мог присвоить себе эту заслугу, то лишь Евгений Примаков, сумевший за время своего короткого премьерства переломить некоторые экономические и социальные тенденции. Но до тех пор, пока положение улучшалось, повышался и рейтинг Путина — реальный, а не нарисованный. Для этого даже не нужен был пиар, достаточно было просто закрепить в сознании людей ассоциацию между действующим президентом и положением дел в стране. Что говорил и делал реальный Путин, не имело никакого значения. Его речь в екатеринбургском Ельцин-центре, где он восхвалял своего предшественника и восхищался достижениями 1990-х, должна была бы стоить ему его политической репутации, если бы он в самом деле был участником политической жизни. Но воображаемый Путин продолжал существовать в массовом сознании как ни в чем ни бывало, потому что на самом деле большинству людей совершенно безразлично, чем занимается реальный человек с той же фамилией, занимающий кабинет в Кремле.

В конечном счете рейтинг Путина тождественен вере в то, что положение страны и её жителей будет как-то само собой улучшаться безо всякой борьбы и безо всякого нашего участия. Однако эта вера с каждым днем становится всё слабее, улетучивается и сменяется раздражением. Оборотной стороной популярности Путина как символической фигуры, олицетворяющей существующее на данный момент государство, является то, что никакие слова и действия уже не помогут, если доверие к государству подорвано. А оно подорвано — не только у активистов, политизированной молодежи или сторонников каких-либо оппозиций, но именно, и в первую очередь, у обывателей. В такой обстановке Путин может сколько угодно ловить щук и даже целовать лягушек, это ему не пойдет на пользу. Если раньше президенту прощали даже откровенно неудачные, комичные и сделанные невпопад высказывания или поступки, то сейчас даже самый гениальный пиар, четко сфокусированный и виртуозно исполненный, не даст ожидаемого результата. Скорее, он будет иметь обратный эффект. Но даже если людям будет искренне казаться, что их раздражает видео президента со щукой, на самом деле их раздражает совершенно иное — уровень цен, положение дел с зарплатой, развал медицины и, главное, отсутствие личных перспектив для улучшения ситуации.

Символическая (и по определению пассивная, аполитичная) поддержка власти опирается на обывательский индивидуализм, восторжествовавший среди жителей России после краха надежд на позитивное преобразование СССР в ходе перестройки. В тот момент, когда власть убедительно демонстрирует неспособность поддержать хотя бы стабильность, обеспечить хотя бы устойчивое неухудшение ситуации для аполитичного индивида, его пассивный патриотизм из прокремлевского превращается в антикремлевский. А на место виртуального Путина приходит виртуальный Сталин, воплощающий представление о реальных и утраченных успехах прошлого. Эта идеализация генералиссимуса ещё не означает ни поворота людей к социализму, ни понимания необходимости классовой борьбы. И то, и другое придет лишь тогда, когда люди перестанут ждать магического спасителя, начнут действовать сами, когда начнут учиться на собственном опыте, становясь — постепенно — из обывателей гражданами.

В этот момент им уже не понадобится виртуальный Сталин в качестве альтернативы виртуальному Путину. Потому что они сами — своими действиями — породят новых, своих собственных, реальных героев и лидеров.

2017 г.

Образ рухнул

... Долгожданное свершилось. Президент долго отмалчивался, но тянуть больше не было никакой возможности. Путин заговорил о повышении пенсионного возраста.

Трудно сказать, на что рассчитывали кремлевские пиарщики, сочиняющие мысли и речи президента, но, похоже, авторы совершенно вышли из образа. Президент, которому по роли полагается быть решительным, уверенным и мужественным, что-то бессвязное лепетал, сам себе противореча и пытаясь изо всех сил скрыть от слушателей основной смысл собственной речи.

Впрочем, чего уж тут скрывать. Теоретически у кремлевской команды было два варианта. Или Путин должен был изобразить «доброго царя» и потребовать отмены ненавистной населению пенсионной реформы, или он должен был открыто и честно заявить о поддержке правительства, которое сам назначил, пойдя открыто и мужественно на конфликт с собственным народом. Мы решили, а всех кто против — в порошок сотрем.

Первый вариант, естественно, мог существовать только в сознании наивных людей, до сих пор верящих, будто в России президент может принимать единоличные решения. Второй вариант был бы по крайней мере зрелищным. Ну, в самом деле, если уж ты злой царь, то пусть холопы (граждане Российской Федерации) знают своё место. Пусть будут благодарны, что пока не приговариваем каждого десятого просто так на органы разбирать. Кстати, думаю, что это бы сработало. Публика бы попритихла, многие попрятались бы в щели.

Беда в том, что для того, чтобы быть настоящим, полноценным злодеем, тоже нужна смелость, нужна самостоятельная и решительная личность. Иными словами, нужны все те качества, которые по роли Путину приписывают, но которых у него нет и не может быть. Потому что человек с такими чертами характера просто не мог бы функционировать в реальной политической системе России.

Итак, что сказал президент. Он жаловался, что реформа ему и самому не нравится, извинялся, почти причитал, но одновременно настаивал, что деваться некуда, всё равно реформу проводить надо. Кто-то из спичрайтеров даже вложил в уста президента «статистический» аргумент, абсурдность которого очевидна всякому, умеющего пользоваться справочником: «На пять пенсионеров приходится шесть работающих и ситуация будет меняться не в пользу работающих — их количество будет сокращаться. Наступит момент, когда количество работающих сравняется с количеством неработающих и будет уменьшаться. И тогда либо пенсионная система лопнет, либо бюджет резервного фонда».

Нет, господа, не так! Где вы статистику берете? Вы хоть кого-то из собственного аппарата запросили? Может быть стоило в интернет перед составлением речи заглянуть? Вообще пропагандисты меня умиляют. Они раз за разом говорят так, будто не знают очевидных фактов. Куда вы деваете 14 миллионов работающих пенсионеров, которые сами себе формируют отчисления в Пенсионный фонд, но не получают индексации? Неработающих пенсионеров по возрасту в России всего 21-22 миллиона человек (данные год от года колеблются, но остаются примерно в этом пределе). А работающее или ищущее работу население у нас в текущем году составляет 76,1 миллиона. Причем практически все пенсионеры в возрасте 55-65 лет у нас уже работают. Какие тут пять пенсионеров на шесть работников?!

То, что Путин поддержал правительство, совершенно логично. Ведь и он, и Медведев и все остальные наши начальники являются частью одной и той же системы, обслуживающей интересы олигархии. Что в данной истории по-настоящему интересно, это именно та нерешительность, неуверенность и беспомощность, которая буквально-таки сквозила в речи президента.

Политик моет быть страшным, но никогда не должен быть жалким. Он может, особенно в России, быть злобным, агрессивным, несправедливым, но никогда не слабым.

Можно было бы, конечно, пафосно заявить, что маски сброшены. Но это не совсем так. Маска не сброшена, она просто сваливается, не держится...

Образ решительного и смелого Путина создавался пропагандой последовательно и систематически. И это было главное, чем занимались государственное телевидение, кремлевские пиарщики, проплаченные блогеры и наемные аналитики. В этот образ не все верили, но почти все к нему привыкли. И пока всё шло более или менее нормально, привычка к Путину сохранялась. Как однажды выразился, кажется Филипп Киркоров, должно же в нашей жизни быть что-то постоянное и неизменное — новогодняя елка, салат «Оливье», Путин...

Когда невозможно было соответствовать образу, Путин просто исчезал с экрана. Его прятали ровно до тех пор, пока не появлялась возможность снова вывести его в привычной роли.

Но сейчас не получилось. Прятать Путина от публики больше не было возможности. Путин вышел. Открыл рот, и... образ рухнул.

Ниточки, дергающие марионетку, стали всем видны, но также заметно стало, что эти руки дрожат. Пока ещё не от страха, а от растерянности. Да и рук, голов и ног за сценой слишком много. Там за кулисами толчея и сумбур.

Разумеется, многие продолжат верить в Путина, так же как они верят в Деда Мороза, инопланетян или невидимую руку рынка. Верующие могут быть сторонниками Кремля или его противниками. Это как раз не имеет никакого значения. Потому что для людей с рациональным мышлением должно наконец стать ясным то, о чем мы уже давно говорили: Путина не существует. Нет, конечно, человек по имени Владимир Путин в самом деле живет на свете и много лет по мере сил старается изображать президента России. Но образ единоличного правителя, героя или злодея, твердой рукой правящего страной, существует только в воображении тех, кто в него верит.

Путин должен был промолчать.

В молчании есть что-то величественное.

Вот вышел бы на трибуну, минут двадцать простоял бы молча, а потом также не говоря ни слова ушел бы.

Было бы загадочно и интересно.

А вышло пошло.

Помните старую рекламу? Иногда лучше жевать, чем говорить...

2018 г.

Что не так с прямой линией?

Очередная прямая линия Владимира Путина завершилась предсказуемым результатом. Как и в прошлый раз эксперты разочарованы, а публика осталась в лучшем случае безразличной. Одни просто не смотрели, другие не смотрели из принципа, третьи смотрели и ругались.

Однако после новогоднего поздравления президента в России появился новый массовый спорт. Соревнование по дизлайкам в интернете. Ставить главе государства дизлайки и писать злобные комментарии можно без особого риска, зато есть шанс получить удовольствие. И от собственной смелости, и от возможности почитать то, что пишут другие, убедившись, в очередной раз, что принадлежишь к разъяренному большинству. По крайней мере в сети.

Число дизлайков и негативных отзывов зашкалило, превысив даже новогодние отклики на послание президента. Соотношение негатива и позитива составило примерно 10:1, причем народ глубоко уверен, что YouTube срезает показатели дизлайков. Правда это или нет, сказать не берусь. Но даже те результаты, которые можно наблюдать, впечатляют.

Пиар-службы Кремля, конечно, в недоумении и растерянности. Ведь, если честно, ничего такого ужасного президент не сказал. Ничего интересного, разумеется, тоже. Но ведь нынешняя прямая линия была ничем не хуже предыдущей. Те же самые домашние заготовки, те же самые подобранные вопросы, те же самые заранее заученные ответы. Дмитрий Быков жалуется на то, что президентом у нас работает скучный и невыразительный человек, но ведь Путин именно таким был всегда. А официальный пиар точно таким же натужным, искусственным, а порой и гротескно-нелепым был с первого дня. И столичная интеллигенция над этим смеялась точно так же, как и теперь. Но для изрядной части населения эта пропаганда срабатывала. А теперь ничего не получается.

Что изменилось?

Сознание населения? Да, безусловно. Но это тот самый хрестоматийный случай, когда наглядно видно как общественное бытие определяет общественное сознание. В условиях, когда дела в стране шли более или менее хорошо, когда можно было ростом потребления компенсировать психологические и социальные эффекты от разрушения промышленности и структурной деградации экономики, люди готовы были проявлять снисхождение даже к беспомощной кремлевской пиар-братии. Не будем на них обижаться, играют, как умеют.

Рейтинг Путина всегда отражал не уровень его личной популярности, а уровень лояльности населения к государству в принципе. Причем эта лояльность, в свою очередь, держалась на аполитичности и безразличии. Путин был, как известно, «тефлоновый». Что бы ни творилось в стране, «к нему ничто не пристает». Но почему так? Да просто потому, что всем было всё равно. Вопрос не в уровне личной ответственности Путина, а в полном гражданском безраличии большинства людей, которых совершенно не волновали политические или социальные новости, если они не касались их лично.

С кризисом ситуация изменилась. Сейчас страна расплачивается за избыточное потребление 2000-х, за то, что проедала и проела остатки советских ресурсов, за то, что одна из самых развитых экономик мира структурно деградировала до уровня ближневосточной нефтяной монархии, только с избыточным для такой системы населением.

Долю ответственности за произошедшее, кстати, несут сами наши граждане, своим безразличием, доброжелательной покорностью и потребительским энтузиазмом сделавшие возможным именно такой результат. Но никто не будет винить себя. И если уж теперь приходится срочно всем миром искать виновного, то далеко идти не приходится. Вот он, у всех на глазах: виноват Путин!

И вывод, хоть и социологически некорректный, но политически однозначно правильный. Первое лицо, претендующее на то, чтобы всё контролировать, должно за всё отвечать. По должности президент России виноват во всём, что здесь творится. Раз уж такую конституцию и такой порядок нам установили, то будьте добры платить по счетам. А счета как раз на подходе.

Несчастные кремлевские пиарщики не понимают, что от них никогда ничего, по большому счету, не зависело. Ни раньше, ни теперь. В лучшие времена само по себе появление президента перед народом вызывало позитивные эмоции. Сегодня, в новой психологической обстановке, Путин раздражает людей уже самим фактом своего существования. И любое его появление на публике, независимо от того, что он говорит и делает, лишь множит это раздражение.

Единственная пиар-стратегия, которая может работать для Кремля, это вообще не показываться, спрятаться. Сделать всё, чтобы про первое лицо, да и про все другие лица власти люди просто забыли. Не оставлять следов. Не высовываться. Глухо молчать. Уйти в подполье.

Но тогда придется распустить все пиар-службы и обнулить их многомиллиардные бюджеты.

Или им просто будут платить за молчание?

Это была бы выгодная работа...

2019 г.

Черный лебедь и темная лошадка

Такое впечатление, что в стране за один день случилось аж два небольших государственных переворота. Ну, или, если больше нравится, поворота. Сначала команда президента выпускает своего шефа с заявлением о конституционной реформе, которая может быть и подается публике как попытка перехода к полупарламентской полуреспублике, но на деле является ни чем иным, как набором мер по сохранению у власти тандема Медведев — Путин на период 2024-30 годов. Подбираются сразу несколько вариантов, при которых Путин, уйдя с поста президента, сохранит контроль, став чем-то вроде главного иранского аятоллы. На выбор сразу три поста — премьер-министр, председатель Госдумы и глава Госсовета (полномочия и роль которого не обозначены — решим, когда станет ясно, подходит ли эта должность для стареющего автократа).

Заодно целый пакет социальных мер, предназначенных, чтобы смягчить народное недовольство и представить некоторое подобие поворота. Правда, никакого поворота нет, а социальный кризис почему-то пытаются изобразить как демографический. Ну, да ладно. Сценарий транзита вроде как обозначился.

И тут как гром среди ясного неба: отставка правительства. Оно вдруг и разом уходит, причем так, что информационно обнуляет весь эффект путинской социальной и даже конституционной повестки. Пропагандисты уже готовятся несколько недель подряд прославлять мудрые меры по повышению рождаемости и рассказывать о перспективах почти-парламентаризма во главе с тем же самым начальством, а вдруг такая новость. Про демографический пакет уже к шести часам дня никто и не вспоминает, да и про конституционную реформу — не очень. Главный вопрос: а почему ушло правительство, кого назначат премьером, что теперь будет. Из кого сформируют новый кабинет? Какую он станет проводить политику?

И опять, не дожидаясь даже утра, нам объявляют: новый премьер — Михаил Мишустин. Человек, которого никто не знает. Черный лебедь прилетел и десантировал нам темную лошадку.

Все претенденты на пост премьера, боровшиеся друг против друга годами, рухнули в прах. Ни одна политическая сила, включая и прокремлевские, не готова, все растеряны и дезориентированы. Похоже, что и администрация президента парализована, ведь она два месяца готовила совершенно иной сценарий. Его отправной точкой должно было стать послание президента, никому сейчас уже не интересное.

Теперь даже техническое исполнение послания Путина под вопросом: переформирование правительства означает, что заниматься и Госдума и правительство в ближайшие месяцы будет совершенно иным. Никакие конституционные реформы не готовы, социальный пакет отложат из-за более важных дел. А под кого будут теперь делать сценарий транзита? Не факт, что под Путина.

Удивительный состав комиссии по переработке конституции (куда входят 75 человек — депутаты, спортсмены, казаки, этнические активисты и 11 юристов) свидетельствует о том, что либо этот орган ничего принять в принципе не сможет, либо кто-то принесет готовый документ, сделанный в совершенно ином месте. В любом случае, декоративная комиссия должна будет прикрыть чьи-то чужие решения, которые пока отложены. Что же касается социальных подачек, перечисленных в послании президента, то их реализация не изменит общего направления политики, даже если об этих обещаниях будут помнить. Да и чего ещё ждать от премьер-министра, выросшего в либеральной команде Алексея Кудрина и имеющего официальный годовой семейный доход более 70 миллионов рублей в год.

Вроде бы Мишустин фигура техническая. Но именно такие «технические» и временные фигуры обычно и концентрируют власть вокруг себя. Вспомним, как самого Путина назначали премьер-министром. Никто ещё не знал, что эта «техническая» и «переходная» фигура останется с нами на долгие годы.

Мишустин, как и стоящие за ним правительственные чиновники второго ряда, имеют опыт руководства на ключевых должностях, спаяны личными и корпоративными связями. Они приходят, чтобы остаться. Роль Администрации президента будет сведена к минимуму, а самому Путину предстоит лишь оформлять своей подписью решения правительственной команды. До тех пор, пока эта команда не придумает, как завершить транзит и кого из своей среды назначить президентом. Возможно, решение уже принято, просто нас ещё не поставили в известность. Путин нужен этим людям ровно до тех пор, пока они не укрепились окончательно и не разобрались с организационными вопросами, а также с проблемой легитимности.

Очевидно, что власть захватила одна из бюрократических группировок. Не самые заметные люди, не самые известные и популярные, но сумевшие проконтролировать аппаратную игру и навязать свои условия всем остальным. Именно так перевороты и работают. Заговор, о котором знают заранее, не может завершиться успехом.

«Старая гвардия» правительства Дмитрия Медведева остается при делах, бывшего премьера назначили заместителем председателя Совета Безопасности. Но ключевые роли в правительстве переходят, скорее всего, к людям из второго эшелона. Менее засвеченным, а главное, еще не получившим репутацию «злодеев» перед лицом Запада. Эти люди займутся обеспечением транзита. Для Путина? Нет, конечно. Для себя и для основных групп олигархии, с которыми, похоже, за кулисами они уже обо всем договорились.

Смешно и грустно наблюдать, как некоторая часть оппозиционной общественности ликует по поводу ухода правительства Дмитрия Медведева, а либералы сетуют по поводу предстоящего «пожизненного правления Путина». Реальный транзит власти уже произошел быстро и пока сравнительно безболезненно. Правящим кругам остается лишь относительно затяжная работа по оформлению уже случившегося переворота.

Курс, проводимый командой Путина и Медведева, будет, конечно, продолжен. Преемственность будет обеспечена, а вышедшие из тени чиновники, не засвеченные на Западе и не находящиеся под международными санкциями, энергично примутся решать основной вопрос российской олигархии, обеспечивая примирение с США и Евросоюзом, сохранность капиталов, вывезенных отечественным правящим классом за рубеж.

Итак, очередной бюрократический переворот в России состоялся и прошел с блестящим успехом. Единственная проблема, которая осталась нерешенной, и которую, увы, никому из нынешних наших правителей решить не под силу, состоит в объективном угасании экономики российского периферийного капитализма. Продолжающийся и необратимый упадок перечеркивает, в конечном счете, любые расчеты политических верхов, делая дальнейшие встряски неминуемыми. И те, кто сегодня радостно перераспределяют между собой власть и министерские посты, очень скоро окажутся перед лицом кризиса таких масштабов, что пожалеют о своем нынешнем триумфе.

2020 г.

Они запутались

Трудно представить себе что-то более нелепое и самоубийственное, чем процедура всенародного голосования, запущенная властью в начале нынешнего года с неясными целями, без четко прописанной процедуры, без организационной и даже медийно-пропагандистской подготовки. Град конституционных поправок, обрушившийся на депутатов и общество после речи Путина 15 января, выглядит очевидным воплощением политического безумия: мало того, что предлагаемые дополнения в Основной Закон противоречат его базовым разделам, которые сама же власть обещает не менять во избежание процедурных проблем, но они ещё противоречат друг другу и здравому смыслу. Чего стоит одна лишь попытка вписать в конституцию одновременно приверженность религии и преемственность по отношению к атеистической советской власти, закрепление традиционных семейных ценностей и признание детей «достоянием государства», отменяющее фундаментальные принципы традиционной семьи. А уж про формулу о «государствообразующем русском народе» придется поговорить особо.

В техническом плане очень легко понять, как делаются подобные поправки. Кто-то в администрации или в ближайшем окружении президента затребовал данные социологии, обнаружил, что в фокус-группах или опросах набралось большинство по тем или иным формулировкам, а затем механически всё соединил, не задумавшись о том, что большинство, одобряющее упоминание в конституции бога, отнюдь не тождественно большинству, ностальгирующему по СССР, а далеко не все гомофобы являются русскими националистами, некоторые из них являются как раз националистами татарскими или вообще радикальными исламистами.

Так попытка консолидировать большинство привела автоматически к обратному результату — расколу и разобщению именно той среды, на поддержку которой власть теоретически рассчитывала. А беспорядочно нанизывая новые формулировки на текст конституции, в котором нельзя менять базовые начальные статьи, авторы поправок превращают Основной Закон в бессвязный и противоречивый текст, напоминающий письмо кота, собаки и дяди Федора из знаменитой сказки про деревню Простоквашино.

Но это ещё полбеды.

Формулировка о государствообразущем русском народе, за которую, между прочим, ратовала КПРФ, является почти открытым призывом к развалу российского государства. И дело тут совершенно не в том, как мы оцениваем историческую роль русского народа в образовании и сохранении государства. Ибо существует принципиальная разница между оценочным историко-философским высказыванием и юридической формулировкой закона. Закон (тем более — конституционный) предполагает конкретные правовые выводы и введение соответствующих практик. Например, если мы говорим, что люди делятся на хороших и плохих, мы повторяем очевидную банальность. Но если мы прописываем это в конституции, мы не только отменяем принцип гражданского равенства, но и предполагаем необходимость введения каких-то методов классификации людей и введение дискриминационных санкций для тех, кого мы относим к категории «плохих».

С государствообразующим народом получилось то же самое. Превратив очевидную констатацию исторической роли русского народа в юридическую формулировку, разделяющую граждан страны на разные категории, авторы поправок не только фактически отменили базовый принцип равенства, но и спровоцировали возмущение в национальных автономиях. И ладно бы обозлили рядовых граждан. Но плюнули в лицо этнической бюрократии в тех самых территориях, где Кремлю при каждом голосовании гарантируют отчет о стопроцентной явке и двухсотпроцентном одобрении. Я очень удивлюсь, если в апреле на всенародном голосовании привычный сценарий одобрения тут удастся повторить. С большой долей вероятности произойдет совершенно иное: самые лояльные территории в одночасье станут для Кремля самыми проблемными. А в этом случае голосование, задуманное как доказательство легитимности власти и одобрения народом конституционных поправок, даст прямо противоположный эффект.

Если кто-то и заложил бомбу под Российскую Федерацию, то это не Ленин, умерший за 70 с лишним лет до распада СССР, а как раз Путин (или те, кто от его имени сочиняют поправки к новой конституции).

Встает вопрос: отчего власть совершает шаги, на первый взгляд кажущиеся совершенно контрпродуктивными?

В стране, где президент и целый ряд ключевых фигур власти — выходцы из спецслужб, возникает соблазн объяснять поведение правящих кругов тем, что они управляют государством в режиме спецоперации. Но это просто технически невозможно. Бюрократия устроена по совершенно другим принципам. В бюрократической машине базовым условием управления является вовлеченность всех звеньев в скоординированную работу, максимальная ясность поставленной задачи, четкое понимание её всеми исполнителями и внятное обоснование происходящего для широкой публики. Объяснения, которые дают народу, могут быть лживыми, но они обязательно должны быть понятными, четкими, простыми, однозначными и не противоречащими публичным действиям власти. Напротив, во время спецоперации нужна максимальная скрытность, нераспространение информации и неясность смысла происходящего для посторонних (каковыми являются все, кроме минимального круга участников).

Разница между спецоперацией и бюрократическим управлением, как между велосипедом и гусеничным трактором. Проще говоря, вообще нет ничего общего ни в управлении, ни в применении.

Никаких спецопераций нет, как нет даже попытки их проведения. Спецслужбистское прошлое главных начальников, конечно, сказывается, но скорее в плане некомпетентности и непонимания роли публичной политики. Но заметим, что независимо от спецслужбистского прошлого, эти люди достаточно давно работают в бюрократическом аппарате, чтобы понимать, какие методы там можно применять, а какие — нет.

Откуда же тогда невнятность, скрытость смысла происходящего? Откуда вопиющее и бросающееся в глаза несоответствие провозглашаемых задач и практических дел? Ответ очень прост, но его не решаются произнести вслух. Охранители и либеральные оппозиционеры в равной степени боятся признать самое главное: стратегический смысл действий власти не скрыт, его вообще нет. Власть запуталась и заблудилась в собственных внутренних интригах. Не существует никакой стратегии, никакого целеполагания. Два десятилетия страна просто дрейфует по волнам истории, а на капитанском мостике сидят люди, занятые в лучшем случае решением текущих вопросов по управлению кораблем (с чем они тоже неважно справляются) или дележом добычи, которой с каждым днем становится всё меньше.

Пока идет драка на капитанском мостике, внешнему наблюдателю курс корабля кажется всё более загадочным. Но курса нет.

Нет ни цели, ни смысла, ни пути. Просто плывем...

2020 г.

Что это было?

Это был явно не самый лучший день, ни для депутатов, ни для страны, а главное, в этот день в России была дискредитирована сама идея представительной власти.

Как и идея права. Конечно, это не было замыслом президента, его администрации или каких-то ещё людей, причастных к принятию решений. Просто так вышло. Они пытались справиться с сиюминутными вопросами, а между делом обрушили здание конституционного права России. У нас всегда так. Всё как-то само собой происходит, без умысла... А если злой умысел и был, то всё равно он не идет ни в какое сравнение с последствиями порожденного им события.

Утром 10 марта депутатам Госдумы выкручивали руки, чтобы они поддержали досрочные выборы, причем против были изначально все, кроме С. М. Миронова. Потом все дружно поддержали досрочные выборы, после чего... пришел Путин и сообщил, что выборов не будет. За несколько часов депутаты покорно два раза поменяли своё мнение на противоположное — по указанию начальства. Как выглядели после этого главы всех фракций в глазах общества, понятно без комментариев.

Похоже, ранним утром Путин сам был не в курсе всей этой истории и бросился в Думу разруливать ситуацию, когда сообщили о досрочных выборах, которые продавливала команда С. Кириенко, но которые не поддержали на встрече у президента 5 марта. Значит, не только Игорь Сечин принимает решения не оглядываясь на Путина, но и Сергей Кириенко туда же. В общем дезорганизация власти и хаос в действиях правящих кругов нарастают.

Ну, хорошо, досрочных выборов (пока) не будет. Хотя могут случиться весной следующего года, например. И скорее всего не парламентские, а президентские. Потому что пока депутаты ещё не пришли в себя от шока вызванного только что назначенными и ещё не отмененными досрочными выборами парламента, на трибуну взошла бывшая космонавтка Валентина Терешкова и потребовала «обнулить» президентские сроки Путина, чтобы он мог оставаться с нами подольше (мол, обстановка требует).

Путин милостиво согласился, а депутаты проголосовали, даже не задумавшись, что за 15 минут они отменили не только основные принципы конституционного строя России, но и вообще основополагающие принципы права (правила нужно или изменить, или оставить общими для всех, но отдельная личность не может быть исключена из правовой системы).

Но каков политический смысл выступления Валентины Терешковой? Думаю, что «обнуление» президентских сроков Путина за 3 года до очередных выборов предполагает досрочные выборы президента с тем же Путиным в качестве «основного кандидата». Иначе зачем огород городить? И не надо нам сказки про «хромую утку» рассказывать — Путин на утку совсем не похож, а если что-то у нас и хромает, так это здравый смысл правящего класса.

На всякий случай Терешкова и сам Путин сослались на исключительно трудную ситуацию, которая оправдывает отказ от конституционных норм. Но, если верить самому же Путину, к 2024 году у нас всё будет великолепно. Или президент сам себе не верит и считает, что через три года ситуация будет ещё хуже, чем сейчас? Хотя, думаю, президент сам не очень знал, что говорил. На фото видно, что речь, которую он зачитывал, была испещрена правками. Значит, делали всё в последний момент, наспех, в панике, не было даже времени, чтобы исправленный вариант заново распечатать. Или у них в Кремле принтер сломался?

Юридический нонсенс, который мы получили на выходе: президент может сохранять пост только два срока, но на Путина это ограничение не распространяется... Вся конституционная концепция власти отныне сводится к детской формуле: если нельзя, но очень хочется, то можно.

Куда торопятся понятно: ни одного кандидата, которого можно избрать, сейчас у партии власти нет. Потому выдвинут опять Путина, который потом уйдет по болезни или умрет, а наследник автоматически без выборов получит власть. Как это организовать технически пока не ясно, но судя по тому, что они сегодня сделали с Госдумой, возможно всё. И депутаты проголосуют за любую процедурную чепуху. Именно поэтому, кстати, до президентских выборов Госдуму распускать не будут. Мало ли что от нового состава ждать?

Самая большая загадка — как быть со всенародным голосованием. С одной стороны, оно превращается в плебисцит, позволяющий Путину выдвигаться снова (для того, чтобы запустить сценарий досрочных выборов, иначе это следовало бы делать не в 2020, а в 2022-23 гг.). Но с другой стороны, риски, связанные с поляризацией мнений и протестным голосованием резко возрастают. Трудно придумать менее удачное время для реализации подобного сценария. И наконец, тема коронавируса не снимается. Дума по-любому всё проголосует в третьем чтении, так что формально народного голосования и не требуется. Так что не исключено, что всё же отменят его под предлогом эпидемии. Если не отменят — тем хуже для них.

Олег Шейн объяснил, почему по поправке Терешковой голосовал против:

«В словах Терешковой был выражен правильный тезис о непредсказуемых рисках. Есть такие. Честно и ответственно будет сказать о рисках предсказуемых. Ее предложение, безусловно, вместо объединения общества вокруг в общем полезных поправок в Конституцию людей разделит и поляризует вокруг темы сроков полномочий президента. И вторая вещь. Об институтах. Январский пакет Путина был важен именно тем, что он настраивал систему балансов, институтов власти, госстроительства, которые мало зависят от роли отдельного человека (на то они и институты). Сейчас предлагается вместо институтов сосредоточиться на роли одного конкретного человека. Опыт истории показывает, что такие системы менее эффективны и жизнеспособны, чем опирающиеся на общественную кооперацию. Я за парламентскую республику и советские социальные права».

Хорошо, что хоть один депутат СР нашел в себе силы четко возразить единороссовскому большинству. Но плохо, что всего один. К сожалению, соглашательство руководства официальных партий в Думе страшнее коронавируса. КПРФ воздерживается, СР вообще голосует за поправку об обнулении сроков, а только Олег Шейн находит в себе смелость выступить против поправки Терешковой.

Разумеется, итог голосования вовсе не означает, будто Путин останется с нами надолго, хотя, скорее всего пожизненно (последнее не обязательно значит “долго”). Но проблема не в том, сколько времени просидит на троне Путин, а в том, что в России дискредитирована сама идея конституционного порядка и представительной власти. В этом главный смысл вчерашнего голосования.

Ну, и напоследок. Если читателям и сторонником «Рабкора» интересно моё скромное мнение о том, что делать 22 апреля 2020 года, то ответ прост: отмечать день рождения В. И. Ленина. Я например, в этот день выступаю в Кишиневе с лекцией, посвященной этой дате. И планы свои менять, конечно, не буду. Но в любом случае голосовать за поправки нельзя. Низкая явка и высокое голосование за «НЕТ» станут, скорее всего, ответом населения на все эти игры политической элиты.

И дело тут не только в политическом выборе, но и в самоуважении. Обидно, когда целую страну держат за идиотов.

2020 г.

Государство рассасывается

Записав очередное обращение к жителям России, президент Путин снова самоизолировался, растворившись в информационном тумане. В YouTube телеканалы вынуждены были (кроме НТВ) отключить комментарии, чтобы скрыть уровень возмущения зрителей. Армия кремлевских ботов продержалась лишь несколько часов, после чего их задавили обычные пользователи тысячами злобных пожеланий в адрес своего бессменного правителя.

Разумеется, далеко не все пишут комментарии в сети. Но даже на телезрителя, привыкшего доверять пропаганде, выступление президента должно было произвести мрачное впечатление. Пиарщики Кремля долгие годы создавали образ решительного и уверенного в себе политика, стоящего во главе страны. А президент выглядел растерянным и беспомощным. Большинство телезрителей ждали от его выступления не оценки эпидемиологической ситуации и даже не указаний по поводу того, кто будет вводить различные запретительные меры, а ответа на всё более беспокоящий вопрос: где деньги? Но с этим как раз плохо. Потому что про «нерабочие дни» никто так и не объяснил, как будут (и будут ли) компенсированы потери людей и компаний, связанные с прекращением работы. Об этом не было сказано ни слова. Зато последующая неделя дала вполне конкретный ответ: платить гражданам государство не будет. Может быть поддержит некоторые избранные компании (включая спортивный тотализатор ФОНБЕТ, без которого, конечно, российская экономика прожить никак не может). Вместо отмены и сокращения платежей людям лишь пообещали не брать пени за просрочки, а по кредитам с 1 апреля послаблений не будет.

Люди надеялись, что одновременно с продлением «нерабочей недели», которое уже ожидалось и даже воспринималось как неминуемое, получить хоть какие-то новые меры социальной поддержки или хотя бы обещания. Но на сей раз не было даже обещаний. Путин выступил в амплуа Медведева — денег нет, но вы держитесь. Президент самоизолировался то ли на Валдае, то ли на какой-то ещё казенной даче. Но вот беда: по должности он является госслужащим и обязан вместе со всеми органами власти в соответствии с собственным указом работать. На него «нерабочие дни» не распространяются.

Увы, Путин обнуляет не только свои сроки, но и свои обязанности. Если у нас в самом деле президентская республика, то он должен работать каждый день, координируя работу органов власти, проводить совещания (и не в дистанционном режиме, а как все другие чиновники), выезжать в регионы, причем в первую очередь туда, где самый высокий уровень заражения. Я пишу это не потому, что желаю ему заболеть. Просто это его обязанность. Его функционал. Если являешься главой исполнительной власти, ты обязан работать не просто так же, как прочие госслужащие, а подавая им пример. Если надо — рискуя собой. В противном случае твоя политическая роль должна быть как у английской королевы — церемониальная и символическая. Хотя, кстати, король Георг VI во время бомбардировок Люфтваффе в 1940 году не бежал из Лондона, а оставался в Букингемском дворце. Принцесса Уэльская работала в госпитале. Про Черчилля и Сталина в 1941 году я и не говорю.

Поскольку президент самоизолировался и самоустранился, все проблемы решают губернаторы. Кто как может. Могут, как мы увидели за прошедшие две недели, неважно. Главное — ввести побольше запретов и штрафов, побольше угроз и запугивания. Депутаты тоже не отстают, принимая законы, согласно которым надо карать административные проступки (несогласованная прогулка по парку) как тяжкие уголовные преступления. Стирание грани между административным правонарушением и уголовным деянием само по себе является преступным актом со стороны государства или его представителей.

Наказания, предусмотренные для распространителей сведений и мнений, которые чиновники сочтут неправильными, тоже зверские, а главное они не предполагают хотя бы условной необходимости для власти доказывать ложность этих высказываний. В процедурном плане ситуация гораздо хуже, чем была в брежневском СССР. Советские запретительные законы 1970-х годов защищали политическую систему в целом, а не отдельных её представителей, уличенных в некомпетентности или коррупции. В современной России — наоборот.

«Прогулка в парке без дога может стать тебе слишком дорого»... Людям грозят сроком до 7 лет, иными словами — как за предумышленное убийство или участие в террористической организации. Мы недавно возмущались сверхсуровыми приговорами по делу «Сети» в Пензе. А теперь обывателю грозят сроками куда большими, чем у некоторых из этих предполагамых «террористов».

Мало того, что наказания излишне свирепы, они и непрактичны. После всеобщего возмущения против плана ввести QR-коды, без которых москвичам нельзя выйти на улицу, столичные власти вынуждены были отказаться от своей инициативы. Сослались на то, что москвичи и так ведут себя хорошо (хотя раньше ругали жителей столицы за непослушание). На самом деле все прекрасно понимают, что отстроить систему просто не получается. Любые сервера рухнут под обвальным ростом запросов. А в Казани, где систему QR-кодов всё-таки ввели, началось массовое самопальное производство электронных пропусков.

На Патриарших прудах в Москве задержали мужчину по имени Иисус, который слишком долго выгуливал пса по имени Платон. После взрыва хохота и возмущения по всей стране, задержанного пришлось отпустить. Власть оказывается беспомощной.

Ограничивая передвижение москвичей по городу, власти не мешают переездам людей в другие города. Заразу из столицы регионы получают «с доставкой на дом». Хотя все же знают, что смысл карантина — в блокировке зараженной территории. Это известно с XV века. Помните, как Ромео разминулся с Джульеттой из-за карантина, и чем всё это кончилось. Мэр Москвы Сергей Собянин и его заместитель Анастасия Ракова, конечно, читали «Ромео и Джульетту». Но выводов не сделали. А может быть дело не в некомпетентности, а в отсутствии взаимодействия. Без кооперации с другими регионами и правительственными ведомствами карантин не введешь. Но кооперацию наладить не получается — каждый за себя и против всех.

Под валом неожиданных вопросов бюрократия оказывается парализованной. Как быть с Единым государственным экзаменом? Отменять? Проводить? Нет, всё-таки отменять? Нет, проводить, но в маленьких помещениях. Как проводить? Никто не знает, решение не обеспечено ни ресурсами, ни организационными мерами. Парад проводим или отменяем? Нет, проводим. Но без ветеранов. И лучше без зрителей. А начальство придет на трибуны или тоже будет смотреть на танки по телевизору? Выборы в Единый день голосования состоятся? Будут перенесены? На когда? А поправки к конституции... Они вообще вошли в силу или нет? Вроде бы Путин уже подписал. Но сказали же, что вступят в силу только после всенародного голосования. И на итоги этого, ещё не состоявшегося, голосования ссылался в своём решении Конституционный Суд. Так будет голосование? Когда? Оно вообще кому-то ещё нужно? Или про него уже забыли?

Будем откровенны: любая власть и любая бюрократия в условиях нынешней тяжелой ситуации начала бы «сбоить». От ошибок никто не застрахован, дураки есть в любой организации. Но тут речь уже идет не об отдельных сбоях в системе, а о том, что люди, отвечающие за управление страной, даже понятия не имеют о своих задачах. У них нет ни стратегии, ни подхода, ни каких-то принципов или идей, на которые можно было бы опереться. В системе не налажена элементарная кооперация. Никакого представления о комплексном характере любых управленческих решений, ни малейшей способности предсказать последствия принимаемых мер, даже самые очевидные. Панические метания и поток бессвязных постановлений заменяют политическую логику.

Власть никто ещё не свергает. Она разваливается и рассасывается сама.

2020 г.

В пещере горного короля

Где прячется Путин? Вопрос о том, где находится мистический бункер президента, кто там вместе с ним сидит и чем они занимаются, в последнее время всё больше волнует публику. И в самом деле, от повседневной политики глава государства демонстративно устранился, борьбу с эпидемией перепоручил губернаторам, даже пиар-работа в последнее время ведется вяло и раз от разу. Впечатление усугубляют явные нестыковки в речах главного начальника, многочасовые опоздания анонсированных видео-публикаций и странности визуального ряда, начиная от часов, показывающих неправильное время, до заваленного горизонта на картинке. Кто-то пытается понять, почему Путин несколько раз выступал в одних и тех же рубашке и костюме и галстуке (правда, затем он исправился или его исправили). Другие недоумевают, зачем в пасхальном обращении президента посадили рядом с горящим камином, явно ассоциирующимся с Рождеством (или с пламенем преисподней?). А кремлевские тролли в Интернете уже отчаялись объяснять несуразные высказывания, доходящие до нас из президентского подземелья.

Выступление 28 апреля большей ясности не дало, зато прибавило мистики. Президент был столь мало похож на свой привычный образ, что некоторые наблюдатели даже заподозрили появление двойника. Хотя зачем выставлять двойника, который так плохо выглядит?

Все эти споры тем более обостряются, что содержательно в речах национального лидера раз от разу нет ничего нового. Точнее, в них вообще ничего нет. Можно, конечно, утешить работников Скорой помощи, которым не платят обещанных тем же Путиным денег, часто не дают защитных костюмов и оборудования и мучают идиотскими указаниями, назначив им профессиональный праздник — 28 апреля. Но почему-то я подозреваю, что возгласы, которыми медики встретили это сообщение, были не восторженными, а матерными.

Пожалуй, настает время уже говорить не столько о Путине, сколько о том, что будет после Путина. И тут почти все критики власти — левые и правые — сходятся на том, что надо будет дать людям денег.

В самом деле, российская власть, даже на фоне самых упертых либерально-рыночных режимов, выступает образцом крайней кондовости. Денег нет и не дадим, вот принцип, которому остаются верны администрация, правительство и Центробанк. Правда, по копейке власть какие-то подачки из себя выдавливает, но со скрипом и всегда крайне запоздало. А главное, даже когда средства указаны и обещаны, люди напрасно ждут рублевых потоков. Механизма доставки нет. Так, медики не могут в полном объеме получить назначенных Путиным доплат, поскольку финансируется медицина из местных бюджетов, а средства в эти бюджеты от правительства не поступают или поступают в недостаточном количестве. Вообще показательно, что говоря об очень щедрых премиях, которые будут положены медикам, борющимся с коронавирусом (но только им и никому больше в системе здравоохранения), президент и те, кто писали его вторую «пандемическую» речь, не удосужились подсчитать, скольких людей они имели в виду и как эти деньги будут распределяться между регионами. Ясное дело, что точную сумму знать заранее невозможно, но именно поэтому смета должна составляться с некоторым завышением, тогда как логика российского правительства ровно обратная — позаботиться, чтобы никто не смог урвать у государства лишней копейки.

Итак, становится понятно, что любая администрация, которая придет на смену нынешней, будет, независимо от своей идеологии, вынуждена раздавать деньги. Но кому и сколько? Алексей Навальный просто предлагает «открыть кубышку» и разделить Фонд национального благосостояния (ФНБ) поровну между гражданами. А некоторые политики называют сумму в 25 тысяч рублей, которые надо вручить каждому. россиянину. Правда, непонятно, что мы будем делать, когда эти деньги закончатся. Одно из двух: либо проев средства ФНБ нам придется вернуться к жесткой экономии по-путински, либо всё равно придется финансировать восстановление экономики за счет бюджетного дефицита (но тогда привязка к ФНБ вообще не имеет смысла). И достаточно ли просто раздавать деньги людям (из гуманизма или заботясь о восстановлении спроса на внутреннем рынке) или нужны комплексные преобразования, включающие развитие общественного сектора и национализацию ряда отраслей?

Стратегическую помощь экономике правительство понимает как передачу денег крупным («системообразующим») корпорациям. Список этих компаний в значительной мере составляют фирмы, принадлежащие друзьям Путина. Однако нет смысла жаловаться на кумовство. Это в самом деле крупнейшие компании. И то, что ведущие капиталисты в условиях авторитарного режима по совместительству являются друзьями президента, вполне естественно. Связь между деньгами и властью придумали не в России.

Поучительно, что «условием» выдачи денег является «сохранение 90% рабочих мест». Иными словами, оказывая корпорациям помощь «ради защиты занятости», власть разрешает им уволить каждого десятого работника! В масштабах России это внесет более чем весомый вклад в общую статистику безработицы.

Эти компании уже получают на протяжении многих лет беспрецедентные налоговые льготы. Иными словами безвозмездная помощь им уже и так оказывается. И если бы в правительстве думали о занятости, было бы логично пригрозить бизнесу отъемом этих льгот в случае сокращения рабочих мест. Но власть идет по противоположному пути. Она фактически вкладывает деньги в рост безработицы, давая большому бизнесу возможность одновременно и деньги из бюджета получить и на работниках сэкономить. Иными словами, кое-кто на кризисе сможет недурно заработать.

А как быть обычным гражданам? Должно ли государство помогать всем? Либеральные блоги полны сейчас ламентаций по поводу частного сектора, оставшегося без средств, и бюджетников, буквально купающихся в роскоши. Вообще ненависть к бюджетникам является своего рода визитной карточной определенного сорта публицистики.

Да, сейчас бюджетники и даже пенсионеры оказались, порой, в лучшем положении, чем те, кто годами смотрел на них свысока, считая их неудачниками и людьми обреченными. Этим категориям трудящихся годами недоплачивали, чтобы выкачать бюджетные средства на поддержку корпораций и сократить для них налоговое бремя.

Далеко не все, кто работает в частном секторе, остался без денег.

Многие компании и предприятия продолжают работать. В других во время простоя зарплату всё-таки платят. Правда, тут тоже подвох: в нашей стране зарплата составляет лишь часть (порой меньшую) совокупного заработка. Такое положение дел — результат социальной политики государства и многолетней корпоративной практики, ставшей уже почти обычаем. Регрессивная шкала социальных выплат была составлена таким образом, чтобы стимулировать снижение номинальной заработной платы. Работникам компенсировали часть потерь, выплачивая всевозможные премии, которые социальными налогами уже не облагались. И все были довольны, даже если пенсионный фонд жаловался на нехватку денег. Показательно, что хотя свободные профсоюзы регулярно требовали изменить пропорции между зарплатой и премией, сами работники относились к этим требованиям равнодушно. Мол, какая разница по какой статье нам платят? Оказалось, что разница есть, и не маленькая.

Но так или иначе, самые пострадавшие в условиях нынешнего кризиса — самозанятые, малый бизнес, безработные. Им нужно помогать в первую очередь. Вернее, помогать следует всем трудящимся (включая бюджетников), но ввести определенные коэффициенты, предоставив наибольшую помощь самым пострадавшим категориям граждан.

Беда в том, что раздача денег сама по себе, хоть и поможет людям пережить пандемию и поддержит спрос, не решит главных проблем, не обеспечит преодоление кризиса. Раздача денег не заменит структурные реформы. Времена неолиберальной экономики заканчиваются. И это понимают даже те, кто ещё недавно доказывал непогрешимость господствующей идеологии.

3 апреля в передовице «Financial Times» мы читаем: «Радикальные реформы, отыгрывающие назад то, что делалось в рамках господствующей политики на протяжении прошедших четырех десятилетий, должны быть в повестке дня. Правительствам придется принять на себя более активную роль в экономике. Они должны осознать, что социальные траты это инвестиции, а не нагрузка на бюджет, и позаботиться о том, чтобы положение трудящихся стало более защищенным. Социальное перераспределение снова сделается частью политики, а привилегии высших и богатых слоев будут поставлены под вопрос. Ещё недавно мы называли эксцентричными такие предложения, как безусловный базовый доход и налоги на большие состояния, но теперь всё это надо рассматривать всерьез» (ft.com).

Не надо полагать, будто прочитав подобные слова в британской финансовой газете, все правительства мира тут же побегут претворять в жизнь прогрессивные реформы. Но по крайней мере в правящих кругах большинства стран зреет понимание того, что поворот к новой социальной политике неизбежен.

Единственным, пожалуй, исключением остается Россия.

Путин, скрывающийся в своём тайном бункере не только от вируса, но и от реальности экономического кризиса, всё больше похож на окруженного троллями горного короля, который не имеет ни малейшего желания пойти навстречу свету и увидеть мир, каков он есть.

В пьесе Генриха Ибсена, обращаясь к прибившемуся к троллям Пер Гюнту, горный король объясняет разницу между своим царством и миром людей:

«Ты жил на свете — мы живем во тьме.

Да, схожи мы. Особенно тогда, когда у нас нечисто на уме.

Но ты под небом солнечным рожден, воспитывал тебя иной закон.

«Пребудь собой», — такой девиз людской, а наш девиз: «Довольствуйся собой».

Вне всякого сомнения, Путин, окружающие его бюрократические вампиры, корпоративные людоеды и медийные тролли в высшей степени довольны собой, даже если иногда их и гложут страхи. Но им не остается иного выхода, кроме как оставаться во тьме.

Раз спрятавшись в своей пещере, наш правитель с каждым днем всё больше боится дневного света реальности, становящейся для него непонятной, невыносимой и гибельной.

2020 г.

Камни российской политики

Кремлевские сидельцы

Нравится ли вам якобинский террор? Скорее всего эта страница в истории Франции не вызывает у вас большого восторга. А каково ваше мнение о Великой Французской революции?

Это событие, которое определило на сто с лишним лет историю Европы, породив героический миф, без которого современная Франция немыслима. Да что, Франция? Италия, Латинская Америка, Россия, все испытали на себе влияние французского революционного мифа, впитали его в свою историю, культуру, в свои представления о республиканских политических институтах.

Вы можете сочувствовать участи Марии-Антуанетты и другим аристократам, отправленным на гильотину революционными трибуналами, но даже авторы трогательных семейных биографий последних французских королей не решатся предложить народу республики отменить праздник 14 июля, дату неразрывно связанную с историей революции.

Российская власть пошла именно таким путем. Она пытается отменить историю, выкорчевать из массового сознания мифы, порожденные революцией 1917 года, чтобы забить опустевшее пространство чем-то новым, более пригодным для решения её текущих задач.

Например, идеологией государственного патриотизма, имперской ностальгией, тщательно очищенной от всякой примеси революционного мессианства и классового сознания. Метод замещения далеко не нов. Христиане строили свои храмы на месте языческих капищ, а свои празднования назначали примерно на то же время, что и языческие фестивали.

Большевикам удалось успешно заместить Рождество праздником Нового Года, который вобрал в себя почти все рождественские ритуалы, лишив их религиозно-символического содержания (впрочем, ещё вопрос, насколько это содержание сознается на Западе, где Рождество превратилось в настоящую оргию покупок). Заботу кремлевского начальства о наших мозгах можно понять. Ведь если не внушить народу, что нынешний порядок вещей является единственно возможным, люди, чего доброго, захотят его изменить. Но у российских чиновников есть одна, принципиально неразрешимая проблема.

Для создания нового героического мифа нужны новые подвиги. И герои, совершившие подвиги не на экранах телевизора, а в реальности, на глазах миллионов соотечественников. Вернее, нужны миллионы героев, совершающих миллионы реальных подвигов на глазах друг у друга — из них-то и складываются собирательные образы святых, богатырей и великих революционеров. У сегодняшней России побед нет. Потому и не может быть собственных праздников. Что нам, в самом деле, праздновать?

Очередную годовщину бомбардировки грозненского рынка ракетами «воздух — земля»? Или священный для каждого россиянина день, когда мировая цена на нефть достигла 60 долларов за баррель? Вот и приходится властям копаться в прошлом, выискивая даты, которыми можно было бы «заместить» революционные праздники.

7 ноября отменить, а на его место поставить что-то новое, примерно в то же время, но обязательно пораньше, иначе народ непременно по инерции отпразднует сперва старый праздник. Ведь появление новой священной даты могут, с похмелья, и не заметить! Тут уж в полной мере дала себя знать извечная русская стихия бюрократического идиотизма. Дату искали как попало, не слишком вникая в содержание собственной истории (у меня давно возникло подозрение, что отечественные державные патриоты историю родной страны не только не знают, но и не слишком ей интересуются).

В общем, с днем национального единства вышла накладка. Назначили праздновать 4 ноября, в честь освобождения Москвы от польских интервентов в 1612 году. А в 1612 году в этот день, как назло, никакого освобождения Москвы не было. Просто день был как день. В Китай-городе постреливали, поляки сидели в Кремле, Минин занимался кассой, а князь Пожарский следил за дисциплиной в своем дворянском ополчении. Участники похода на Москву, наверное, сильно удивились бы, если бы узнали, что именно этот, ничем не примечательный день, был выбран потомками из всей их богатой событиями эпохи для национального праздника.

Дата 4 ноября не возбуждает воображение, а организуемые властями помпезные празднования лишь усугубляют общее осеннее уныние. Заранее ясно, что людей, которые празднуют 7 ноября, будет больше, сколько бы денег ни потратили на официальные мероприятия, сколькими бы автобусами ни свозили массовку в центр столицы. Официальный праздник отмечать будут только по приказу и только за деньги.

7 ноября будут отмечать, потому что это действительно великий день истории, нравится это кому-то или нет. Для тех, кто ненавидит большевиков, есть возможность 7-го ноября ничего не праздновать. Но даже для самого ярого антикоммуниста дата 4 ноября не имеет позитивного смысла: праздновать нечего. Идеологический бой с тенью Русской революции режим Путина проигрывает. И чувствует это.

Именно потому власти, говоря бытовым языком, «срываются на хамство»: коммунистам и другим представителям «красной оппозиции», которые по традиции проводят 7 ноября свои мероприятия, шествие обещают запретить. Новый государственный праздник приходится защищать с помощью полицейской дубинки.

Обитатели современного Кремля, похоже, чувствуют себя примерно так же как польские «кремлевские сидельцы», прекрасно сознавшие, что вся их власть опирается только на силу, и на страх перед ней. Но власть, которая ничем кроме грубой силы не может аргументировать свои действия, добиться может только одного: она провоцирует насилие.

2005 г.

Почему Россия не Панама

Удивительно, как по-разному формируется в разных странах общественное мнение. Стоило в международной прессе появиться данным об офшорных счетах премьер-министра Исландии, как на острове разразился правительственный кризис. Толпы возмущенных граждан вышли на улицы, а телевидение показало беспомощно оправдывающегося главу кабинета, который что-то лепетал, путая исландский язык с английским, а несколькими часами позже подал в отставку.

Американцы пока что успокаивают себя тем, что в «панамских документах» не упомянуто ни одного гражданина США, но это, похоже, не надолго. Готовится к выходу новая серия разоблачительных материалов, которые специально адресуются американской публике. Лондонская «The Independent» предположила, что эти разоблачения могут принести Берни Сандерсу ключи от Белого Дома. Даже если Хиллари Клинтон и её семья там не будут упомянуты, ничего хорошего им это не обещает: ведь бывшая первая леди лоббировала торгово-инвестиционное соглашение с Панамой, превратившее это небольшое латиноамериканское государство в идеальный офшор, куда можно прятать деньги политиков и бизнесменов, уклоняющихся от налогов в более крупных странах.

Западная пресса просто захлебывается от сенсационного восторга — коррупция вообще любимая тема либеральной публики. На неё можно всегда списывать системные пороки капитализма, находя конкретного крайнего. Другое дело, что и читающая публика не лыком шита. Она тайно догадывается, что насквозь коррумпирована сама система. А потому прогноз английской газеты насчет Сандерса может оказаться не таким уж ошибочным. Дело не в том, что говорила мадам Клинтон про Панаму, а в том, какие принципы кандидат защищает.

Иное дело у нас в России или на Украине. Никто особенно не возмущается и не переживает. Разоблачения, которые кажутся страшным откровением на Западе, для нас — давно общее место. Все это знают, все много раз слышали. И ждут куда худшего.

Ну, да, нашли офшорные счета друзей Путина. Какой-то музыкант с виолончелью. И пресс-секретарь Дмитрий Песков, тот самый что справлял шикарную свадьбу на роскошной средиземноморской яхте и щеголял какими-то смешными часами за сотню тысяч евро. А вы что, хоть на минуту сомневались, что у нашего президента есть друзья и у этих друзей есть офшорные счета? Нет, конечно!

Ну, воруют. Все воруют, снизу доверху. Ну, вывозят из страны деньги. Открыли Америку! Все это знают, всем это известно. И ни сторонников, ни противников действующей власти это всерьез не волнует, потому что и те и другие понимают, что это и есть норма российского капитализма.

Пожалуй, было бы в России сенсацией, если бы у людей из президентского окружения в Панаме счетов не обнаружили. Но и это бы говорило только об одном — наши предпочитают другое место и другие банки. По соображениям климата, транспортной доступности или просто эстетики.

Некоторую пикантность панамской истории, конечно, придает сочетание украинских и российских фамилий.

Выходит, что Дмитрий Песков и правитель Украины Петр Порошенко обслуживались в одной и той же финансовой компании. Но опять же, о том, что у кремлевских и киевских элит никогда не прекращался — несмотря на любую «геополитику» — общий бизнес, писали уже неоднократно.

Может быть это европейцев шокирует, но не нас. По большому счету, разве это такая уже беда — вместе отмывать неизвестно откуда взявшиеся деньги и общими усилиями уходить от налогов? Поставки из России военного оборудования и запчастей для украинской армии в разгар военных действий в Новороссии — это куда более серьезное дело. Но ведь и это не вызвало особого потрясения. Патриоты погрустили, либералы позлорадствовали и все остались при своем.

Нет, Россия не только не Панама, но и не Исландия. Это у них там, на острове нет ни истории, ни культуры, нет даже ни одного достойного сатирика. Нашему народу, который дал миру Гоголя и Салтыкова-Щедрина, остается только смеяться. Бедные, наивные скандинавы! Как серьезно они всё это принимают, как близко к сердцу! Они не знали, что власть только для того и существует, чтобы «пилить бабки». У нас же это знает каждый школьник. И именно потому политический порядок в стране пока стабилен. Такими мелочами, как скандалы и разоблачения его не пошатнешь. Вся российская власть вместе с оппозицией это просто один большой скандал.

Если бы в России нашелся хотя бы один влиятельный политик любого окраса, который бы интересовался именно властью как таковой, видя в ней инструмент для реализации каких-либо (пусть и сомнительных) целей или амбиций, а не способ присосаться к кормушке, то этот деятель уже давно совершил бы успешный государственный переворот или устранил бы своих соперников каким-либо иным, более мирным путем. Но в том-то и дело, что среди российской элиты, по крайней мере, в её московско-питерском составе ни одного такого человека нет. Нет у них воли к власти, есть только жадность к деньгам. Что, может быть, и к лучшему. Ведь автор подобного переворота совершенно не обязательно оказался бы гуманистом, патриотом и прогрессистом.

Что касается низов общества, то они по-настоящему возмутятся лишь в том случае, если власть начнет обижать котов. Даже собаки, если судить по общественному мнению, не могут мобилизовать подобного сочувствия. Только котики! И непременно пушистые. Потому что коты, не обладающие достаточно степенью пушистости, в России тоже уважения не вызывают, это я могу утверждать с полной уверенностью.

Нет, народное восстание в современной России возможно лишь при одном обстоятельстве — если президентский кортеж на полном ходу врежется в переходящих улицу пушистых котов.

В этом случае я власти не завидую. Народный гнев будет страшен. И тут уже никакая национальная гвардия не поможет.

Тем более, что национальные гвардейцы у нас тоже любят котов.

2016 г.

Боги жаждут

Программа реновации в Москве предполагает выселение из своих домов почти полутора миллионов человек. Последний раз нечто подобное предпринимал Пол Пот в Кампучии. Хотя Собянин, конечно, не Пол Пот. Он не жил во Франции, не увлекался Руссо и не ходил в семинар к Самиру Амину...

Многие журналисты уже заметили, что если бы кто-то специально поставил перед собой задачу создать в нынешней и без того накаленной социальной обстановке условия для развития протестного движения с разветвленными структурами, объединяющими людей по месту жительства, то ничего лучше, чем попытку массового одновременного сноса пятиэтажек, всё равно бы не придумали. Создаются почти идеальные условия для массовой мобилизации. Обещаниям власти никто не верит, поскольку все знают, как эти обещания постоянно нарушают. А главное, сами чиновники постоянно путаются в показаниях, поправляют себя, явно что-то скрывают и регулярно попадаются на вранье.

Критическими статьями, анализирующими проект реновации, уже пестрит интернет, так что подробно останавливаться на этом нет необходимости. Списки, публикованные мэрией, говорят сами за себя.

«Развалюх», которые давно ждут сноса, в этом списке не оказалось. Зато туда угодили здания, считающиеся выдающимися с архитектурной точки зрения, дореволюционные дома и добротные постройки сталинской эпохи, дома, созданные по индивидуальным проектам.

«Чтобы не понести убытки, — отмечают специалисты, — девелоперам нужно будет построить в полтора-три раза больше жилья на месте сносимого. Таким образом, в срединном поясе Москвы поселится до трех миллионов новых жителей, а попавшие под реконструкцию кварталы надолго превратятся в зону большой стройки. Если новая застройка будет высотной, облик города может полностью измениться, а все исторические панорамы Москвы будут окончательно искажены. Внешний вид новых домов тоже вызывает у экспертов вопросы, так как правительство разрешило массово использовать экономичные типовые проекты».

Про качество новых квартир говорить не приходится. Вопреки рекламе, современные здания строятся не слишком основательно, а по многим параметрам уступают даже сооружениям хрущевской эпохи.

Даже если бы мы поверили в полную и безупречную искренность начальства, пришлось бы признать, что многие обещания, сделанные чиновниками, технически невыполнимы — по крайней мере в те сроки, которые ими названы. Можно теоретически переселить всех граждан, теряющих своё жилье, в новые квартиры, которые будут не хуже ни по качеству зданий, ни по размерам, ни по местоположению. Подобное переселение, основанное на неукоснительном соблюдении всех интересов и прав граждан, может быть и пошло бы на пользу городу, только сроки для этого потребовались бы совершенно иные.

Приходилось бы двигаться очень медленно, расчищая площадку за площадкой, переселяя дом за домом, учитывая все обстоятельства, создавая новые парки, детские площадки, реорганизуя транспортную инфраструктуру, строя новые станции метро, обустраивая помещения для мелкого бизнеса, формируя новую экономическую и культурную среду для города. Закончить подобную программу удалось бы примерно к середине текущего века к всеобщей радости будущих поколений.

Но в данном случае речь идет о чем-то совершенно ином. И здесь главное — освоить неимоверно большие деньги в неимоверно короткие сроки.

Такими темпами и по таким правилам можно устроить только разгром. Столичные власти в собственном городе действуют как вандалы в захваченном Риме — схватить и утащить всё, что можно, разрушив и испортив по ходу дела всё, что мешает. Фактически нашествие варваров.

Ясно, что в основе всего проекта лежит безудержная жажда наживы, пересиливающая любые рациональные соображения, включая даже политические. Жадность оказывается сильнее чувства самосохранения. Огромная сумма в три с половиной триллиона рублей, в которую оценивают проект специалисты, буквально застит глаза. Это же почти в 100 раз больше, чем «Зенит-Арена», это по меньшей мере дюжина мостов в Крым... И Москва здесь уже ни при чем. Ни один город, даже самый богатый, покрыть такие расходы не в состоянии, так что заплатить за банкет должна будет вся страна.

Всё тут ясно и просто кроме одного. Почему сейчас?

Рассуждения о том, что аппетит приходит во время еды, а люди наглеют постепенно, по мере того как обнаруживается безнаказанность их действий, конечно, верны. Но это не объясняет качественный скачок в масштабах происходящего. Если вчера спокойно воровали на дорожном строительстве или на расширении тротуаров, не выходя за рамки привычной рутины, то на сей раз резко меняются и ставки, и правила игры. Что произошло?

Разворачивающуюся перед нашими глазами драму невозможно понять, если не учитывать общую логику системного кризиса. Говорят, что когда боги хотят кого-то погубить, они лишают его разума. Но если всё же поискать более рациональное объяснение, то становится ясно: внезапный приступ политического и экономического безумия у правящего класса вызван тем, что обычные условия воспроизводства нарушены.

Те правила, по которым система жила и благополучно поддерживала себя в течение многих лет, больше не работают. Критически не хватает ресурсов, решительно не получается действовать привычными методами. Надо что-то менять.

Начинаются отчаянные импровизации, выдающие отсутствие психологической готовности к переменам и отсутствие моральных принципов, позволяющих уловить границы допустимого и недопустимого. Именно в тот самый момент, когда народ беднеет, власти в каком-то приступе агрессивного безумия пытаются отнять последнее. Не потому, что они ненавидят своих сограждан, а потому, что самим не хватает.

Политэкономия текущего кризиса сводится к тому, что для поддержания экономического и социального равновесия (в том числе и внутри правящего класса) требовался постоянный избыток ресурсов, обеспеченный постоянно растущими ценами на нефть. Как только цены перестали расти и стабилизировались на не самом низком, но явно недостаточном для данной системы уровне, началось постепенное разложение. Не только экономическое, но и морально-политическое.

Демонстрируя неспособность системы продолжать игру по правилам, кризис подталкивает различные группы элиты к тому, чтобы наспех пересмотреть правила и воспользоваться происходящим, пытаясь не только компенсировать свои потери, но и урвать что-то новое. И непременно побыстрее. Ведь кризис — это неминуемо ускоряющийся процесс, когда важно не упустить свой момент. Вопрос о быстроте решений и действий становится не менее важен, чем вопрос о выгоде. Правда, принимаемые впопыхах решения то и дело оказываются контрпродуктивными и даже идиотскими. Но это уже не важно. Как в известном анекдоте: «Зачем думать? Прыгать надо!»

Однако непременно допрыгаются. Боги свою часть работы сделали. Правящие круги явно утратили остатки здравого смысла и способность учитывать последствия своих решений. Не только долгосрочные и среднесрочные, но даже и немедленные. Они сами своими действиями создают ситуацию необратимого хаоса.

2017 г.

Ф

Медведев и Аль Капоне

Знаете ли вы, на чем погорел знаменитый американский гангстер Аль Капоне? Это почти все знают — на налогах. Власти не могли его поймать много лет, пока не подловили на неуплате налогов, после чего главарь преступного мира Чикаго сел всерьез и надолго в тюрьму Алькатрас.

Однако в действительности речь шла не о налогах. Речь шла о недвижимости. Чикагский гангстер деньги, нажитые своим преступным трудом, вкладывал в различные объекты по всему городу, которые он записывал на третьих лиц. Формально ему ничего не принадлежало. И тем не менее никому из тех многочисленных людей, на которых имущество было записано, не пришло бы в голову отжать в свою пользу данную собственность. Всякий, кто рискнул бы на такую попытку, неминуемо закончил бы свою жизнь на дне Великих Озер. Так что Аль Капоне не имел основания сомневаться в лояльности своих доверенных лиц.

Винить в собственных неприятностях он мог только самого себя. Когда в одном из купленных им зданий вспыхнул пожар, он бросился собирать народ тушить огонь, крича, что горит его собственность.

Слышали это десятки людей, так что у полиции проблем с поиском свидетелей не было. И Аль Капоне сел за неуплату налогов с принадлежавшей ему недвижимости.

А какое всё это имеет отношение к нашему премьер-министру Дмитрию Анатольевичу Медведеву?

Может быть и никакого.

Но вот беда, Фонд борьбы с коррупцией, возглавляемый Алексеем Навальным, утверждает, что огромная собственность, записанная на бизнесмена Илью Елисеева и возглавляемые им фонды, принадлежит в действительности премьер-министру. Глава правительства сперва молчит, потом как-то неуклюже оправдывается, не отрицая сказанного напрямую, а затем на сцену выходит сам Елисеев, который в интервью газете «КоммерсантЪ» заявляет, что вся собственность и в самом деле его, ну, или принадлежит контролируемым им фондам. И поместье в Мансурово, и особняк в Плесе и даже вилла в Тоскане, по которой, если верить интервью, бродят привидения эпохи позднего Ренессанса...

И Елисеев не только говорит об этом журналистам. Он подает в суд на Алексея Навального. Так что очень скоро, надо думать, заручится официальным судебным решением, подтверждающим его права.

В общем, если Дмитрий Анатольевич и имел когда-то какое-то отношение к этой собственности, то сейчас он может с ней раз и навсегда попрощаться.

Елисеева за его действия и заявления не только никто не накажет, но наоборот похвалят. И сам премьер должен будет его поддерживать. Ведь бизнесмен спасает репутацию главы кабинета министров. И даже самого правительства. А репутация, как известно, стоит дорого!

Забавно, что Алексей Навальный, вдохновляемый либеральными идеями, несмотря на весь свой обличительный пафос, на частную собственность покуситься не решился. И слово «конфискация» так и не произнес. Слово это для него слишком страшное, слишком якобинское и даже, в некотором смысле, напоминает про революционные события столетней давности, о которых благонамеренные российские оппозиционеры не могут вспоминать без ужаса.

А между тем, похоже, конфискации начались сами собой и уже идут полным ходом. Ни один чиновник, записавший свои добросовестно наворованные миллионы, здания и предприятия на подставное лицо, уже не может быть уверен, что дотянется до этого имущества после того, как потеряет должность или окажется под огнем общественной критики. И даже в том случае, если владельцем всего этого богатства является собственная любимая жена, все может обернуться не самым лучшим образом. Потому что женская любовь переменчива, а развода у нас в стране никто ещё не отменял.

Аль Капоне не нужен был формальный статус, чтобы его боялись. В отличие от него российские чиновники вряд ли кого-то смогут напугать и наказать после того, как утратят свои правительственные и административные позиции. Собственность будет отжата окончательно и бесповоротно. Боятся у нас государства. А отдельный чиновник, сколь угодно злобный и жадный, никому у нас не страшен.

Рано или поздно историки выяснят, насколько полными и справедливыми были обвинения Навального в адрес премьера. Что касается суда, то в его решении не заинтересован сейчас, по большому счету, ни Медведев, ни Навальный. Выиграет лишь один человек — Илья Елисеев, чьи права теперь будут надежно защищены законом.

И как бы потом ни складывалась дальнейшая судьба Дмитрия Медведева, не видать ему больше ни домика с уточкой, ни замка с привидениями.

Итак, процесс конфискации собственности коррупционеров уже начался. Только, к несчастью, переходит это конфискованное имущество не к народу, не к государству, а из из рук чиновников в частные руки «удачливых бизнесменов». Либеральных оппозиционеров это несомненно должно радовать.

Что же касается других граждан, настроенных менее либерально, то для нас очевидно, что серьезная борьба с коррупцией должна предполагать в качестве главного, принципиального и основного требования именно конфискацию собственности, нажитой незаконным путем, вне зависимости от того, какими юридическими схемами все эти операции прикрываются и кто становится итоговым выгодоприобретателем на конце коррупционной цепочки.

2017 г.

Тролли, боты, идиоты

Обнаружив, что общество на дух не принимает повышение пенсионного возраста, власть взялась за обработку общественного мнения. Не знаю, сколько денег на это было выделено, какие пиар-команды сформированы, но результаты пока не впечатляют. Людей убедить не удается просто потому, что всё говоримое правительственными пропагандистами явно, очевидно и наглядно противоречит не только собственному жизненному опыту любого человека, живущего в России, но элементарной логике.

Главный аргумент, приводимый правительственными чиновниками, состоит в том, что, повысив пенсионный возраст, они дают людям возможность трудиться дольше. Лощеные господа с откормленными мордами и ухоженные дамочки с телеэкранов пытаются, запинаясь и путаясь, объяснить пользу труда рабочим, врачам, учителям или фермерам. Элегантная госпожа жалуется в эфир, что ей стыдно показывать пенсионное удостоверение в 55 лет. Мадам, вас никто не принуждает! Не показывайте. Говорите, что вам хоть 35, хоть 15 лет. И если уж на то пошло: не хотите оформлять пенсию — не оформляйте. Закон не принуждает. Он лишь дает право выйти на пенсию тем, кто в ней нуждается.

Да, господа пропагандисты! Помогите Пенсионному фонду первыми. Подпишитесь под обязательством о добровольном отказе от пенсии. Будьте первыми, подайте пример шахтерам, грузчикам, водителям грузовиков!

Однако дело даже не в том, у кого какой труд. Говорящие головы старательно делают вид, будто забыли, что в среднем россияне и так работают до 65-67 лет! Если вы хотите и можете трудиться (а в большинстве случаев у вас всё равно нет иного выхода), вы будете это делать. Никто не препятствует. Пусть топ-менеджер «Роснефти» Михаил Леонтьев не переживает. Даже при сохранении нынешнего законодательства его никто не сможет уволить, когда он оформит пенсию. Если, конечно, более высокое начальство не решит почему-либо от него избавиться. В этом случае всё равно уволят. Независимо от возраста и заслуг.

Всё просто. Россияне работают столько, сколько физически могут. Но при нынешнем законодательстве им после 55 или 60 лет соответственно дают небольшое денежное пособие, называемое у нас «пенсией по возрасту», и некоторые льготы (субсидии по жилищно-коммунальным платежам, бесплатный проезд в транспорте). Сейчас эти деньги и льготы хотят отобрать. Сначала у тех, кто ещё не успел. Потом доберутся уже и до работающих пенсионеров. Об этом уже договорились.

Проблема пенсии в России — это не проблема возраста. И не проблема людей, которые не могут либо не хотят работать. Это проблема тех, кто работает.

Из людей, получающих пенсии, у нас легально трудится не менее 40% (неофициально — гораздо больше). Эти люди продолжают формировать поступления в Пенсионный фонд. При этом мы имеем Фонд национального благосостояния, который по уставу должен финансировать дефицит Пенсионного Фонда. Там больше четырёх триллионов рублей. Этих денег хватит на оплату существующих дефицитов в течение 15-20 лет! А ещё нам что-то плетут про профицит бюджета (1 - 1,3 триллиона рублей). Денег нет? Да если при таком (уникальном в Европе) положении дел власть не может обеспечить достаточный для жизни уровень выплат оставшимся примерно 20 миллионам пожилых людей, ответ один — деньги куда-то делись. Куда?

Вы же сами их украли, господа!

И именно поэтому никакого примирения не будет, не будет никакого компромисса.

Вопрос о пенсионной реформе — вопрос классовый, ибо он определяет жесткое и непримиримое противостояние тех, кто трудится и тех, кто крадет наши деньги, паразитирует на нашем труде.

Вы можете, господа, выпустить на просторы интернета и в телевизионный эфир любые полчища троллей и ботов, это вам не поможет.

Россияне добродушны, терпимы и политически пассивны. Но они, по крайней мере, в большинстве своём — не идиоты. Люди умеют считать не только до трех, но и до шестидесяти.

2018 г.

Тень Суркова

Политологи (и все кому не лень) обсуждают статью Владислава Суркова, опубликованную в «Независимой газете». Смеялись весело и от души. В самом деле: текст помощника президента, изобилующий высокопарными выражениями и странными словосочетаниями, явственно говорил об отсутствии у человека какого-либо контакта с реальностью и свидетельствовал о том, что представления его о стране, где он живет и даже некоторое время стоял у руля, являются, по меньшей мере, весьма смутными, почерпнутыми в основном из реакционных философских трактатов двухсотлетней давности.

Однако причины подобной неадекватности как раз и представляют интерес. Недостаточно констатировать, что страной управляют люди, ничего о ней не знающие и не желающие знать. Куда важнее понять, как и почему подобная публика умудряется сохранять свою власть.

Будучи постмодернистом (и в этом смысле типичным продуктом поверхностного отечественного западничества), Сурков считает себя специалистом по «конструированию смыслов». Данная деятельность, к несчастью, находится в прямом противоречии с логикой русского языка, согласно которому смысл существует только в единственном числе. И не случайно. В наших словах и делах смысл либо есть, либо его нет. А конструировать и выдумывать его задним числом (вместо того, чтобы понять, анализируя происходящее), это и есть характерная постмодернистская игра, устраняющая из политики реальное содержание.

Вместо содержательного обсуждения проблем (пенсионная реформа, потеря управляемости, массовое недовольство, деградация промышленности и т. д.) помощник президента философствует на тему особого русского пути, который, впрочем, и не особый вовсе, а является предметом подражания и зависти всего остального мира. Особенность этого пути, по Суркову, в том, что не только демократия, но и работающие государственные институты и даже уважение поданных к власти нам не требуются, поскольку есть религиозное по своей сути доверие и мистическое непосредственное взаимодействие между президентом (которым всегда будет Путин, даже если ныне существующий Путин умрет) и неким «глубинным народом».

К этой категории — «глубинный народ» — надо присмотреться немного внимательнее. Как и все смыслы, сконструированные отечественными постмодернистами, эта категория в основе своей заимствованная, но одновременно вывернутая наизнанку. В основе её лежит понятие «глубинного государства» (deep state), используемое американскими публицистами, склонными к конспирологии. Глубинное государство, по их мнению, представляет собой сеть неформальных связей между спецслужбами, профессиональной правительственной бюрократией и корпоративными элитами. Эта система связей обеспечивает неофициальный и непубличный, но совершенно реальный процесс принятия решений, которые потом тем или иным способом навязываются публичной выборной власти.

Совершенно очевидно, что роль «глубинного государства» в подобных интерпретациях сильно преувеличена и как часто бывает с конспирологией, поиски «тайной власти» как раз помогают замутнить и скрыть из виду весьма неприглядные стороны власти реальной, причем лежащие совершенно на поверхности. А именно прямое лоббирование и подкуп политиков или чиновников крупнейшими корпорациями. Информация об этом лоббировании, о внесенных суммах и договоренностях совершено открыта, доступна и легко отслеживается, но именно о данной стороне дела нам предпочитают не рассказывать.

Тем не менее мы хотя бы знаем из кого состоит глубинное государство, его можно локализовать и оно реально существует, хотя значение его существенно преувеличивается. Напротив, «глубинный народ» Суркова локализовать невозможно. Это не описание какой-то определенной социальной группы, у него нет никаких профессиональных, демографических или локальных характеристик, а есть только характеристики культурные, причем опять же заимствованные из текстов монархических публицистов середины XIX века. Именно эти авторы формировали образ малограмотного, но мудрого русского мужика, консервативного и патриотичного, преданного монархии, терпеливого, покорного и нетребовательного. Реальные русские крестьяне, правда, периодически «выходили из образа» и начинали то усадьбы помещичьи жечь, то чиновников убивать, то и вовсе уходить в разбой или в революцию. Тем не менее эту систему патриархальных ценностей удавалось раз за разом восстанавливать с помощью армейских подразделений, карательных экспедиций, расстрелов или отдельных попыток гуманного управления, пока система не дала основательный сбой в 1905 и не рухнула окончательно в 1917 году. Тем не менее патриархальный крестьянский мир, описываемый монархической публицистикой в сильно идеализированном виде, всё таки реально существовал. А вот «глубинный народ», спрятан где-то так далеко и так глубоко, что его никто никогда не видел.

И не случайно. Этого «глубинного народа», обладающего в XXI веке теми же социально-культурными характеристиками, что и в XVII-XVIII веках, просто не существует.

Даже сильно деградировавшая по сравнению с позднесоветскими временами сегодняшняя Россия представляет собой урбанизированное общество, где пользователей интернета на душу населения едва ли не больше чем в некоторых странах Запада, где потребление давно уже стало (нравится нам или нет) важным поведенческим стимулом, а высшее образование перестало быть роскошью для избранных. Жители больших и средних городов, составляющие огромное большинство нашего населения, — служащие, рабочие, мелкие предприниматели, научные работники, богатые и бедные, мужчины и женщины, интеллектуалы и маргиналы — все эти люди составляют в совокупности весьма разношерстную массу, сложную и пеструю социальную мозаику, нередко приводящую в ступор сторонников упрощенной версии классового анализа. Но единственное, что объединяет данную массу, это то, что никто из её представителей не имеет ничего общего с тем патриархальным «глубинным народом», который существует в воображении идеологов.

Как же тогда быть с официальной пропагандой, которая не просто ретранслирует архаично-патриархальные ценности, но и делает это во всё более агрессивном виде, пытаясь некоторые меры проводить уже на практике (от попыток загнать женщин назад в семью до законов об ограничении свободы интернета)? Вот тут-то мы и подходим к самому интересному. До недавнего времени сила пропаганды состояла как раз в том, что она никак не была связана с реальностью.

Как мы относимся к героям и сюжетам волшебных сказок? Они могут нам быть симпатичны или безразличны. Но в любом случае они не могут вызвать у нас отторжения, ненависти, протеста, просто потому, что не являются частью нашей реальности. Эта фантасмагорическая реальность, сконструированная Владиславом Сурковым и его политтехнологами в начале нынешнего века, остается источником идеологического вдохновения для всех последующих призывов президентской администрации. И хотя самого Суркова на прежнем месте давно уже нет, тень его по-прежнему накрывает виртуальное пространство в котором живут кремлевские обитатели.

На фоне относительного успеха России в 2000-е годы идеологический шум из телевизора воспринимался массами людей с благожелательным равнодушием. Он не только не мешал их жизни, которая выстраивалась по собственной параллельной логике массовой (и на первых порах успешной) адаптации к последствиям рыночных реформ 1990-х, но и воспринимался как своего рода рефрен, контрапункт повседневности. Люди, занятые карьерой и повседневным бытом, с удовольствием слушали с экрана льстивые рассуждения о том, что на самом деле они все как один — патриоты и высоко духовные личности. Индивидуализм рядового потребителя компенсировался рассказами о соборности. Это ни от кого ничего не требовало и ничему не мешало.

Либералы воображали себе битву «холодильника и телевизора», но и это было не более, чем мифом. Холодильник и телевизор существовали в двух параллельных плоскостях, в параллельных реальностях.

Власть видела, что дела идут неплохо, но не понимала — почему. Кремлевские начальники искренне принимали равнодушие и безразличие за поддержку и одобрение. Что, впрочем, было ошибкой лишь отчасти. Ведь безразличие до поры и вправду было добродушным и нетребовательным.

Вторая половина 2010-х резко изменила ситуацию. Ухудшающаяся экономическая обстановка заставила людей взглянуть на происходящее не столько более критически, сколько более внимательно. Социологам, проводящим опросы для ФОМа, ВЦИОМа или Левада-Центра, кажется, будто политические взгляды у людей меняются. На самом деле они появляются. Жители России не переосмыслили свою отношение к власти, у них просто появилось к власти некоторое осмысленное отношение. Точнее, начинает появляться.

И вполне понятно, что это именно такое отношение, которого нынешняя власть заслуживает.

Вот тут-то и случается самое страшное. Не понимая причины происходящего, не осознавая, что пропаганда и раньше работала вхолостую, правящие круги начинают судорожно искать источники своих внезапных идеологических неудач. Поскольку нельзя ни обвинить самих себя, ни признать, что есть объективные, непреодолимые обстоятельства, исправить которые власть не может, не изменив (вернее, не отменив) свои же порядки, они направляют гнев на идейных противников или на безобидные электронные устройства, с помощью которых передается неугодная для начальников информация. Бороться начинают с интернетом.

Если бы наши чиновники и депутаты были людьми хоть немного более грамотными, они бы знали, что и Бастилию, и Зимний Дворец взяли люди, не умевшие ещё пользоваться фейсбуком. Но сегодняшние поклонники Бурбонов и Романовых, похоже, искренне считают, будто нынешние Бастилии будут стоять вечно, если только удастся отключить социальные сети.

Действуя таким образом они достигают обратного эффекта. Пытаясь блокировать мессенджеры, залезая в частную жизнь граждан, принимая всё новые и новые репрессивные законы и произнося лозунги, адресованные воображаемому «глубинному народу», они провоцируют раздражение и политизацию народа реального. Жители России разобщены, не привыкли к самоорганизации и борьбе за свои права. Но провокации власти их пробуждают и потенциально сплачивают.

Однако, есть ещё нечто в самом деле «глубинное», что пока что работает на стабилизацию существующего порядка. Это глубинный страх российского обывателя — не перед репрессивными органами, не перед ФСБ, Росгвардией и полицией, а перед самим собой. Зная собственный опыт и помня хоть немного национальную историю, среднестатистический обыватель не без оснований опасается. что сорвавшись, выйдя за рамки привычного бытового поведения, он может натворить такое, о чем потом сам пожалеет. События на соседней Украине подталкивают к такому же выводу. Формула «нам не нужен Майдан» заменяет сегодня привычную советскую присказку «лишь бы не было войны».

И всё же у страха есть такие же границы, как у терпения. Постоянные и многосторонние провокации власть имущих рано или поздно создадут ситуацию, когда возмущение и презрение станут сильнее любых, даже обоснованных, страхов. Формула «так дальше нельзя» отнюдь не подразумевает, будто потом будет лучше. Она просто констатирует невыносимость текущего состояния.

Собственно это и есть психологическая основа революционной ситуации.

2019 г.

«Открытое правительство» закрыли

Каждый раз, когда заводят уголовное дело на какого-нибудь чиновника, пусть даже и бывшего, Интернет наполняется политологическими версиями. Охранители-оптимисты в очередной, сто первый раз обещают, что начинается война с коррупцией, на этот-то раз уж точно всерьез. Популярные политологи рассуждают на тему извечной борьбы силовиков с либералами, борьбы, в которой силовики всегда побеждают, а либералы всё равно сохраняют все ключевые посты, определяя экономический и социальный курс государства. А более продвинутые и изощренные политологи-кремлинологи составляют сложные схемы, объясняющие, какая группировка во власти усилилась, а какая ослабела.

В итоге все остаются на прежних местах. Коррупционеры — при власти и при кормушке, силовики при оружии, либералы при деньгах, а кремлевские кланы при своих интересах. Выбывают из игры две-три фигуры, которые тут же заменяются новыми (как заменили Алексея Улюкаева на Максима Орешкина) и игра продолжается как будто с прежнего уровня.

Вот и на сей раз в связи с арестом Михаила Абызова и Виктора Ишаева сеть буквально взорвали комментарии. Мы же помним как Дмитрий Медведев поручал Абызову создавать «открытое правительство». А теперь вот и открытого правительства нет, и самого Абызова закрыли. Удар по премьеру Медведеву и либералам? Но как же быть с бывшим губернатором Хабаровского края Ишаевым? Он вроде бы к либеральной клике не относится. Может быть дело в его сотрудничестве с новым губернатором края Сергеем Фургалом? Ведь действующего главу избрали, пользуясь терминологией сотрудников администрации президента, «случайно» (иными словами, без их ведома). Но вроде бы власть не заинтересована дестабилизировать стратегически важный регион, да и сам Фургал не похож на человека, создающего для Кремля особые проблемы.

Разумеется, в условиях, когда все решения принимаются тайно, когда публичная дискуссия не имеет никакого отношения к вопросам, реально обсуждаемым в коридорах власти, очень трудно давать достоверные оценки происходящего. И всё же есть достаточные основания утверждать, что нынешние аресты, как и аналогичные предыдущие акции, не являются актом политической борьбы. Это даже не способ успокоить раздраженное и «жаждущее крови» население. Скорее это симптом болезни, которая время от времени прорывается наружу.

Серьезная антикоррупционная зачистка при сегодняшнем уровне воровства и безответственности в российских верхах привела бы к репрессиям, сопоставимым по масштабам с арестами 1937 года. Другое дело, что успешная борьба с коррупцией не может сводиться к посадкам чиновников. Нужно менять систему, что, как мы прекрасно понимаем, невозможно сделать, пока существует нынешний режим.

Да, в верхах развивается склока, даже драка. Да, есть пострадавшие. Но эта потасовка похожа на борьбу за власть не больше, чем куча-мала в детской песочнице на битву при Фермопилах. Пострадать, кстати, можно и в песочнице из-за неосторожного обращения с совком и кубиком. А тут в ход идут инструменты потяжелее. Оценивая аресты Ишаева и Абызова, колумнист «Новой газеты» Кирилл Мартынов заметил, что «закон и правоохранительные органы используются для сведения счетов на любом уровне, вплоть до самого высшего. Это уголовная война всех против всех».

Оценка совершенно верная. Но в том-то и дело, что подобные стихийные и бессмысленные разборки порождены не противостоянием организованных групп или фракций внутри власти, не их претензиями на конкретные ресурсы, а личными счетами и обидами на фоне общего распада и дезорганизации системы управления снизу доверху.

Перед нами стохастический процесс, не имеющий никакого политического смысла и содержания, агрессивно-хаотичная толкотня, похожая на общение пауков в банке. Нечто такое, что может сопутствовать политике, но само по себе ещё никак не является политикой в понимании Аристотеля, Макиавелли или Гоббса. Не борьба за власть, а просто злобная стычка людей, оказавшихся рядом с властью. Без цели, без правил, без какого-либо сюжета, а потому и без развития.

Кто-то ударил первым, кто-то дал сдачи, кто-то случайно подвернулся под руку. Как у Михаила Зощенко: «А кухонька, знаете, узкая. Драться неспособно. Тесно. Кругом кастрюли и примуса. Повернуться негде. А тут двенадцать человек впёрлось. Хочешь, например, одного по харе смазать — троих кроешь».

Кремлевская политическая кухонька тоже маленькая. И похоже, в последнее время даже ещё больше сокращается в размерах.

Не удивительно, что в итоге всё остается по-старому, ничего содержательно не меняется. Однако не нужно думать, будто наблюдаемый нами процесс останется без результатов. Даже если в поступках людей нет никакого рационального смысла, у них всё равно будут последствия. В данном случае единственным очевидным и долгосрочным последствием является ещё более усиливающаяся дезорганизация системы управления и нарастающая дезориентация чиновников всех уровней. Причастность к власти оказывается сопряжена с риском, а как риск этот уменьшить — непонятно.

Рано или поздно нарастающий кризис верхов обрушит всю административную пирамиду. Но прежде чем это произойдет, хаотические действия представителей правящей элиты сделают положение трудящихся ещё более мрачным. Так что злорадствовать по поводу репрессий, которым подвергаются опальные чиновники, пока нет особого смысла. Что бы они ни натворили, расплачиваться за это всё равно будем мы.

2019 г.

Голосовать и веселиться

Говорят, если боги хотят кого-то наказать, то они лишают его разума. Судя по тому, как в последнее время ведут себя Владимир Путин и люди из его ближайшего окружения, окончательное решение по ним на Олимпе уже принято.

Нужно обладать какой-то удивительно изощренной фантазией или восходить к высокой степени безумства, чтобы предложить на 24 июня совмещение парада со всенародным голосованием на фоне тяжелейшей эпидемии и в разгар тяжелейшего экономического кризиса, когда значительная часть наших сограждан оказалась на грани голода. Да, разумеется, кое-что от щедрот начальства разоренным и оскорбленным россиянам выдают. И по мере приближения роковой даты, на которую, судя по вытекающей из администрации сведениям, назначены празднично-политические мероприятия, обнищавшим согражданам, надо думать, кинут ещё какие-нибудь подачки. При этом чиновники искренне полагают, что в первые дни лета все, кто получит по 10-20 тысяч рублей, сразу же не только закроют все свои долги, но и забудут все унижения, которым они подвергались на протяжении прошедших месяцев. Мысль о том, что у людей имеется память, а их эмоции устроены немного сложнее, чем реакции амебы, не приходит в голову господам из Кремля.

Впрочем, даже если бы эти расчеты были верны, есть большое сомнение, что задуманное получится. Получить у отечественного государства что-либо в полном объеме и вовремя оказывается крайне трудно. И сам этот процесс неминуемо сопряжен с новой порцией унижений, без которых общение граждан с аппаратом власти, похоже, не получается. Позорный провал попыток выдать медикам поощрительные доплаты в мае свидетельствует о том, что чиновники просто не в состоянии в срок и в полном объеме выполнять указания Кремля, а Кремль не в состоянии организовать сколько-нибудь внятную работу собственного аппарата. Об этом очень точно написал бывший губернатор Иркутской области Сергей Левченко, заметивший, что «выплата заработной платы и различных надбавок, это одна из основных и давно отработанных функций бюджета. На уровне регионов выплата зарплаты бюджетникам составляет около половины расходов, иногда чуть меньше. Иными словами, тут процедура, отработанная не просто годами, а десятилетиями, она должна работать автоматически. Почему же в системе здравоохранения появились столь многочисленные сбои? Это говорит о том, что система не только не готова к таким испытаниям, как пандемия, но не справляется уже и с задачами, которые решаются в более или менее штатном режиме».

Недееспособная бюрократия изо всех сил старается сделать хоть что-то, но не знает как. Московская мэрия спекулирует масками, губернаторы копируют столичные указания, не задумываясь об их смысле, а представитель информационного штаба по борьбе с коронавирусом Александр Мясников успокаивает телезрителей, обещая, что «кому положено умереть — всё равно помрут». Оптимистический смысл высказывания доктора состоит в том, что те, кому, по мнению власти, помирать пока не положено, обязаны сами как-то постараться выжить.

Очередную порцию идиотских и бестактных высказываний чиновников мы сегодня получаем ежедневно. И если год назад можно было затевать конкурс на премию имени Марии-Антуанетты, то сегодня делать это уже бессмысленно — слишком много претендентов на первое место.

Неужели они все так быстро и разом поглупели? Вряд ли. Скорее всего находятся в состоянии полной дезориентации, переходящей в панику. Но как известно, многие отчаянные поступки делаются именно в таком состоянии. Агрессия и страх далеко не исключают друг друга. Напротив, они очень часто идут вместе.

Агрессивно-паническое поведение «президентской вертикали» усугубляется необходимостью выполнять договоренности, заключенные в совершенно иных условиях. В том числе — по распилу денег, выделенных на празднование юбилея Победы и проведение всенародного голосования (с соответствующими увеселительными мероприятиями). Да, обстоятельства изменились и выполнение всех этих планов, даже с переносом на два-три месяца, Выглядит абсурдом, но подобные взаимные соглашения между «серьезными людьми» нельзя обнулить без крайне неприятных последствий для всех участников сделки. Обнулять в России можно президентские сроки, а не суммы откатов.

Отчаянная попытка вскочить в последний вагон поезда, который уже сорвался с рельсов и летит под откос, окончится соответственно.

Не сумев справиться ни с экономическим кризисом, ни с параличом бюрократической машины, ни с эпидемией, Кремль предлагает нам 24 июня голосовать и веселиться. Идея восхитительна.

Единственное, что меня во всём этом смущает — я не понимаю, как обстоят дела в психиатрическом отделении кремлевской больницы. Как там с койко-местами после оптимизации?

2020 г.

Голосовать и веселиться

После 13 сентября бессмысленно задавать вопрос «почему Россия не Туркмения», поскольку различия в основном сводятся к более холодному климату. Региональные выборы не просто продемонстрировали новый уровень наглости чиновников, соревнующихся в том, кто припишет себе более высокие результаты, но и завершили ликвидацию умеренно-авторитарной политической системы, существовавшей у нас на протяжении прошедших двух десятилетий. На сей раз фальсификаторы радостно превзошли даже тот уровень беспредела, которым характеризовалось голосование по поправкам к конституции. Губернаторы дружно приписали себе по 80 с лишним процентов, вообще не интересуясь мнением избирателей. Самые скромные приписали себе всего 70%. И лишь Иркутская область остается оазисом демократии с губернатором, вынужденным мириться с унизительным результатом — всего 60% голосов.

Можно, конечно, иронизировать по поводу того, что чем ниже популярность власти, тем выше её показатели на выборах. Но факт очевиден — система радикально изменилась, закрыв все каналы для участия в политике даже для умеренной и системной оппозиции. Выборы в Государственную Думу, запланированные по нынешней схеме, дадут уже предсказуемо «туркменский» результат, при котором говорить о политической борьбе или соревновании нет никакого смысла. Выборы убиты, а мирная протестная активность принципиально игнорируется. Опыт Хабаровска и Белоруссии более чем показателен. Власть уже не заботится ни о легитимности, ни о том, чтобы демонстрировать хотя бы видимость интереса к мнению общества.

Если бы в России сохранялись хотя бы некоторые рудиментарные остатки правового государства, Элла Памфилова и её подельники из ЦИК давно должны были бы сидеть за решеткой за свои деяния. Но пока под арест отправляют не фальсификаторов, а тех, кто дерзнул указать на совершаемые преступления.

В новой политической (точнее псевдо-политической) реальности утрачивают смысл существования и партии системной оппозиции. До недавнего времени они, при всех их очевидных пороках, выполняли определенную общественную функцию, давая жителям России канал для выражения недовольства или для легального участия в политической жизни страны, пусть и на условиях, определенных властью и в рамках поставленных ею правовых ограничений. Но теперь права в обычном смысле слова не существует, государство не считает себя связанным не только собственными юридическими законами, но даже законами логики, природы и здравого смысла. И дело не в том, являются ли попытки использовать оставленные нам легальные каналы оправданными с моральной, идеологической или хотя бы с тактической точки зрения. К сожалению, этих каналов уже не существует. И даже если на холсте нарисована дверь, остающаяся как будто бы открытой, пройти в неё нет никакой возможности, ибо она не только не скрывает глухую стену, но напротив, является издевательским напоминаем о том, что никакого прохода, никакого пути здесь нет.

Фальсификация была не просто наглой и открытой, она была демонстративной и показательной. Её цель — продемонстрировать обществу в целом и отдельным его членам бесполезность попыток легальными и мирными средствами защищать свои интересы. Участие в политике становится невозможным. Строго говоря, даже лояльное поведение и поддержка власти (искренняя или вынужденная) становятся бессмысленными, ибо власть четко дала нам понять, что в нашей поддержке не нуждается. Даже если вы искренне пришли проголосовать за «Единую Россию», этот поступок не имеет никакой ценности, поскольку ваш бюллетень будет выкинут в мусор вместе со всеми остальными, а вместо него нарисуют новые, пусть и с той же самой картинкой.

Системные политические партии поставлены перед выбором — либо перестать быть системными, за счет хотя бы робких попыток выйти за флажки, либо перестать быть. Их тени, конечно, будут востребованы на выборах в Государственную Думу, но не их участие. Нет даже нужды в оппортунистическом согласии со своей участью жертв электорального ограбления (что делает их самих соучастниками преступных деяний власти). Итог уже нарисован и даже объявлен заранее: «Единая Россия» вернет себе конституционное большинство, оппозиционным партиям от широкой души будет предоставлена номинальная возможность присутствия. Впрочем, последнее тоже не очевидно: могут вместо «устаревших» старых партий посадить в Думе новые фракции, благо технически это уже обеспечено итогами прошедших выборов, давших фейковым конструкциям кремлевских политтехнологов «официальный» статус. Эти «новые партии» не претендуют даже на формальную оппозиционность. Они вообще ни на что не претендуют.

Итак, оппозиция должна «выйти за флажки». Но она этого не может сделать, не отказавшись от своей нынешней природы, образа мысли и образа деятельности. А значит, не может сделать в принципе. Отдельные её представители при благоприятном стечении обстоятельств имеют шанс продлить своё политическое существование, но не системная оппозиция как явление.

В России нет больше не только выборов, но и легальной умеренной оппозиции, достойной этого названия. Нет никакого смысла и в пресловутом «умном голосовании» Алексея Навального. Наши споры о тактике заканчиваются там, где заканчивается пространство для маневра. Пока Алексей Навальный в немецкой клинике приходит в себя после отравления, которое никто в России не будет расследовать, его соратники радостно сообщают нам про полторы дюжины успешных историй своих кандидатов на фоне полутора тысяч случаев, когда результаты голосования просто выброшены в урну — и отнюдь не в урну для голосования.

Внесистемная (и как бы радикальная) оппозиция пыталась использовать деятельность оппозиции системной в рамках своей тактики. Хороша или плоха была подобная тактика сама по себе, сейчас уже не важно. Ситуация изменилась и окно возможностей тщательно заколочено.

Разумеется, у нас остается право ругать власть в социальных сетях. Это право возможно сохранится за нами на некоторое время, поскольку господствующие круги осознали — в наших условиях Интернет не только не стал (в отличие от некоторых других стран) инструментом мобилизации, но напротив, зачастую выполняет противоположную функцию, демобилизуя и деморализуя протестное сообщество.

Вопрос о том, есть ли будущее у протеста в России сейчас, увы, должен быть заменен иным: а есть ли у России в принципе будущее? Разумеется, если оно и есть, то связано с сопротивлением. Но формы политической борьбы после 13 сентября придется придумать и выстрадать заново.

2020 г.

Больные люди у руля государства

В Государственной Думе явное оживление. Казалось бы, в условиях пандемии, когда почти половина депутатов болеет или переболела ковидом, можно было бы вести себя поспокойнее и немного повременить с изданием новых законов. Но всё получается совершенно наоборот. Новые законодательные инициативы явно свидетельствуют о том, что их авторы пребывают в состоянии среднем между истерикой и паникой. В стране, где легально организовать уличные протесты и так уже почти невозможно, предлагается ещё больше ужесточить правила проведения пикетов, даже одиночных. В дополнение к поправкам к конституции, которые со скандалом протащили летом, вносится законопроект о продлении сроков президентства Путина до 2036 года, но одновременно готовят и закон про гарантии уходящему президенту, давая повод многочисленным слухам о том, что здоровье первого лица явно не в порядке.

Список законопроектов дополняет инициатива о признании физических лиц иностранными агентами. Само понятие «агента» не предполагает уже даже получения денег из иностранного государства и даже связи с ним, достаточно иметь связь с кем-то, кто имеет связь с кем-то, кто имел или имеет какие-то отношения с кем-то за границей. Хотя статус иностранного агента присваивает Министерство Юстиции, не обращаясь для этого в суд, жертвы новых правил должны будут автоматически лишаться права выдвигаться на выборах.

Иными словами, речь идет об очевидном нарушении даже нынешней изувеченной конституции, предполагающей наличие равных избирательных прав для всех граждан кроме осужденных судом и отбывающих тюремный срок. Если в прежних законах речь шла о лишении избирательных прав в качестве наказания за преступления, то теперь власть получает возможность устранять неугодных кандидатов на основании административного решения, которое к тому же невозможно оспаривать.

Вообще-то выдвинуть кандидатов сейчас даже для официальных политических партий дело крайне трудное (если это, конечно, не «Единая Россия»). А трехдневное голосование дает стопроцентную гарантию фальсификации и избрания заранее запланированного кандидата. Но даже нынешнего уровня барьеров почему-то оказывается недостаточно. При внимательном чтении данного проекта возникает подозрение, что написан он ради одного единственного человека — Алексея Навального, на случай если «берлинский пациент» задумает вернуться в Россию и выдвинуть свою кандидатуру на президентских выборах, которые ещё не только не назначены, но даже официально не обсуждаются.

Ещё одна законодательная инициатива — запрет любой учебной и просветительской деятельности, кроме как по программам, утвержденным министерством. Ясно, что у этого законопроекта тоже есть конкретный адресат — Свободный университет, созданный оппозиционными преподавателями (по большей части либералами), вытесненными из Высшей школы экономики. Но парадокс в том, что закон всегда пишется расширительно, так что при желании с его помощью можно будет разгромить и уничтожить вообще любое учебное заведение, хоть бы и государственное, где имеются спецкурсы, дополнительные программы или организованы курсы повышения квалификации.

Учитывая уже имеющийся в России массив репрессивно-запретительного законодательства, все эти инициативы являются совершенно избыточными. Но именно это и заставляет задуматься о мотивах их авторов.

Разумеется, можно предположить, что люди, пишущие подобные тексты, просто ненавидят весь мир и больны какой-то формой паранойи. Но даже если мы примем подобное психиатрическое объяснение, остается вопрос, почему инициативы больных людей получают ход и даже могут стать законами. Если рулить начинают больные люди, значит больна уже система.

Избыточная реакция на реальные или мнимые внешние вызовы является очевидным симптомом истерики или психоза. И неминуемо встает вопрос о том, чем данный психоз спровоцирован.

Во многом содержание и даже тон официальных документов напоминает то, что публиковалось в Советском Союзе в последние месяцы жизни Сталина. Разумеется, болезненное состояние вождя было глубокой тайной для обычных граждан, да и для его ближайшего окружения (как мы теперь знаем) масштабы проблемы не были очевидны. И тем не менее это болезненное состояние распространялось в системе и в обществе, провоцируя неадекватное поведение. С другой стороны, паника в верхах — типичный симптом объективно назревшего, но никак не начинающегося «транзита власти».

После смерти Сталина отмену инициатив, запущенных в последние месяцы его жизни, осуществили те же самые люди, которые составляли костяк политической элиты. Безумное дело о «врачах-отравителях» не только было прекращено, но и следователь, занимавшийся им, был арестован, а затем расстрелян. Этот урок нелишне было бы помнить сегодня тем, кто сейчас надеется сделать карьеру, участвуя в разгоне политической истерии и пытаясь «бежать впереди паровоза».

Политически больная система склонна к саморазрушению. И то, что мы наблюдаем вокруг, является прямым тому доказательством. Вопрос лишь в том, насколько опасной является болезнь политической элиты для страны в целом.

2020 г.

Охота на Солнцеликого

Разговоры о здоровье, о неспособности Путина справляться с президентскими обязанностями и его предстоящем уходе начались уже некоторое время назад, но сейчас из сферы маргинальных слухов эта тема буквально на глазах перемещается в мейнстрим. И дело не только в том, что утечки публикуются иностранными изданиями со ссылкой на недавно созданный и стремительно набравший популярность телеграм-канал «Генерал СВР», но и в том, что желтая пресса, ранее никогда не решавшаяся задевать президента лично, ныне безо всякого стеснения полощет его интимную жизнь, рассказывает про то, как морской спецназ охраняет яхту бывшей питерской любовницы правителя, а пресс-секретарь президента ещё и публично оправдывается, делая двусмысленные заявления о низком качестве опубликованного расследования. В России желтая пресса — самый точный барометр конъюнктуры. Коль скоро начали задевать первое лицо государства, значит это стало не просто безопасно, но и выгодно.

Если верить разоблачениям последнего времени, то картина складывается более или менее логичная. Разговоры о болезнях Верховного правителя шли давно, и не были беспочвенными. Но именно в начале 2020 года его состояние резко ухудшилось. Этим объясняется вдруг начавшаяся суета вокруг Кремля, странные, неподготовленные и наспех составленные в январе законодательные инициативы, явно направленные на подготовку «транзита власти» (внезапная смена премьер-министра, укрепление Государственного Совета, где несомненно готовилось место для Путина после его отставки, корректировка отношений Думы, президента и правительства, предполагавшая перераспределение власти в рамках коллегиального руководства, всегда возникающего на первом этапе подобных процессов). Но затем, в феврале сценарий был внезапно сломан выступлением Валентины Терешковой, призвавшей «обнулить» сроки правления Путина, обеспечив ему фактически пожизненное президентство. Причем ещё утром 15 февраля об этом плане не знали ни в президентской администрации, ни в Госдуме, так что решение явно отражало мнение одного конкретного человека — самого же главного начальника.

Противоречивость и непоследовательность действий власти создавала впечатление бессмысленных метаний, но публикации «Генерала СВР» позволяют расставить всё по местам и понять реальную логику событий. Просочившаяся в январе информация о предстоящей медицинской операции, для которой привозили врачей из Израиля, была, очевидно, верна. Однако операция, которую собирались проводить (с длительным периодом восстановления) после парада 9 мая, состоялась уже в феврале. Что логично и с медицинской точки зрения, поскольку считается, что зимой послеоперационное восстановление идет легче.

Придя в себя после успешной операции, Солнцеликий явно решил блокировать планы транзита. И не потому, что надеялся прожить все 16 лет, на которые его правление продлевалось поправкой Терешковой, а потому, что в принципе не собирался ни искать преемника, ни передавать власть. Формула «Есть Путин — есть Россия, нет Путина — нет России», отчеканеная спикером Госдумы Володиным, похоже, очень точно передает психологию как самого президента, так и его ближайшего окружения. Вопрос о том, что будет с Россией без них и после них, совершенно этих людей не интересует. Поэтому вместо того, чтобы готовить транзит и выращивать новых лидеров, высшая власть делает всё возможное, чтобы не возникло даже потенциальной возможности появления у правителя наследников. Ибо с того момента, как наследник (хотя бы потенциальный) появился, возникает мысль о том, что национального лидера можно кем-то заменить, а его правление не будет продолжаться вечно.

Вполне вероятно, что Путин на самом деле подумывал о корректном уходе от власти. Но было это в 2007-2008 годах, когда сам президент был ещё сравнительно молод и здоров, а следовательно мог иметь какое-то будущее за пределами Кремля. После 2016 года ситуация радикально изменилась. Ведь чем хуже здоровье правителя, чем менее он дееспособен, чем менее справляется со своими обязанностями, тем страшнее уходить, и тем крепче он вцепляется в своё кресло. Если будущего нет у главного начальника, то не должно быть будущего и у подчиненной ему страны. Во всяком случае, такое будущее ни вообразить, ни тем более готовить нет никакого смысла. В традиционной монархии смена суверена готовится системой институтов и четко запрограммирована логикой семейного воспроизводства. В условиях личной диктатуры, загримированной под республику, смена правителя каждый раз превращается в кризис.

Однако если Путин, независимо от того, сколько ему осталось жить на белом свете, никакого будущего ни для себя, ни для России без своего присутствия на посту президента не видит, то прочие люди во власти думают иначе. И для них жизненно важно, чтобы пресловутый транзит состоялся как можно раньше и прошел как можно более гладко. Таким образом, блокируя транзит, Путин из гаранта «стабильности» превращается в угрозу для своего окружения. А потому начинаются новые попытки оживить процесс передачи власти и принудить Солнцеликого согласиться на уход по состоянию здоровья. Мало того, что утечки о реальном положении дел становятся частыми, подробными и достоверными, явно поступая с самого верха, они ещё и рассчитываются таким образом, чтобы провоцировать президента и его близкий круг на совершение действий, которые усугубляют положение.

В прежние времена заговорщики прибегали к яду и кинжалу, на худой конец можно было удавить царя подушками (как Петра III) или ударить табакеркой по голове (как Павла I). В наше время для той же цели используется информация. А конкретным инструментом расправы были избраны бывший профессор МГИМО Валерий Соловей и созданный в конце сентября канал «Генерал СВР», через которых нужными дозами и в нужное время сливаются провоцирующие сведения. Стоит в Интернете появиться сообщениям о том, что Путин не может выйти из бункера, как пациенту вкалывают лошадиную дозу препаратов, позволяющую ему с бодрым видом сделать перед телекамерами несколько шагов по улице. Появляется сообщение, что у президента не двигается правая рука — вкалывают новые препараты, рука начинает двигаться, но правитель становится, вялым, апатичным и злобно-депрессивным. Каждая такая процедура неминуемо ухудшает и без того подорванное здоровье пациента и приближает его конец.

Разумеется, задача в данном случае состоит не в том, чтобы заморить президента до смерти — по крайней мере в ближайшие месяцы, а в том, чтобы довести его физически и эмоционально до такого состояния, когда он всё-таки вынужден будет согласиться на транзит и назвать в качестве преемника представленную ему фигуру. Параллельно в Госдуме срочно принимается закон о гарантиях для уходящего правителя и готовятся репрессивные законы, с помощью которых надеются в процессе передачи власти удержать контроль над всё более раздраженным обществом.

Насколько этот план удастся, мы узнаем в ближайшее время. Но одно можно утверждать с полной уверенностью: политический кризис неизбежен. Он предопределен не только разложением правящей элиты, но и общемировыми социально-экономическими процессами, исчерпанностью возможностей развития для неолиберальной модели капитализма. Затянувшаяся путинская стабильность грозит обернуться серьезными потрясениями и радикальными переменами.

2020 г.

Логика бюрократической стабильности

В очередном посте «Генерала СВР» рассказывается про тайные планы Путина, а затем автор (или авторы) уверенно заявляют, что теперь планы придется менять, поскольку их разоблачили.

Для тех, кто не читает этот канал и не сидит в Телеграме, привожу цитату целиком. «Силуанова и Решетникова на выход, уже на этой неделе, чтобы на пресс-конференции рассказать, что проблемы были, но уже решены. Патрушева младшего в ссылку в “Роснефть”. После нового года обращаешься к Федеральному Собранию и отправляешь в отставку кабмин, назначаешь премьером Кудрина, как кризис менеджера, а заодно пудришь мозги западу и Байдену, что идёт “оттепель”, будут реформы, перезагрузка, ну ты же считаешь их “слабаками” и “наивными идиотами”, значит “схавают”. Вдогонку, отправляешь в отставку Бортникова, меняешь Колокольцева и Лаврова, не потому, что они старые, усталые от бремени службы и не способные к новым вызовам люди, а якобы “потепление” и “обновление”. Да, и на место Лаврова поставь идиота Нарышкина. Патрушев младший пусть управляет “Роснефтью”, а Сечина вводишь в кабмин и придумываешь должность вице-премьер над силовым блоком, в противовес Кудрину, ну для баланса. А Набиуллину выкинешь в марте, когда она доллар по 120 р. сделает, чтобы упорядочить бюджет. Так, что ещё? С выборами в Думу на апрель надо определиться. Володин уже наигрался, его в госсовет. Кого спикером? Подумай, может Кириенко. Вместо Матвиенко поставь Медведева. Ах да, и дочку в госсовет введи, ну так, с прикидом на сентябрьские досрочные президентские».

Не исключаю, что планы перестановок и в самом деле в ближнем окружении Путина обсуждались (больше того, некоторые отголоски этих слухов и до меня доходили). Вопрос о переносе сроков выборов в ГосДуму обсуждался ещё ранней весной, а разговоры о досрочных выборах главы государства связаны как с ухудшающимся здоровьем главного пациента, так и с необходимостью искать ему сменщика, равно удобного и для отечественной олигархии, как и для лидеров Запада. Но масштабные кадровые перестановки совершенно точно реализованы они не будут. И отнюдь не потому, что их разоблачил оппозиционный телеграм-канал.

Планы такого рода долго обсуждаются (отсюда и расползающиеся слухи), но никогда не осуществляются по той простой причине, что любые серьезные перестановки во власти сегодня чреваты полным развалом системы управления. В России всё держится не на формальных правилах, а на неформальных, тайных и межличностных договоренностях.

Коррупция это и есть та смазка, благодаря которой ещё как-то двигаются ржавые шестеренки нашей государственной машины. Причем речь идет не просто о воровстве и взяточничестве, а о сложной системе негласных взаимных обязательств, позволяющих двигать и перераспределять финансовые потоки, суммарно сопоставимые с официальным бюджетом страны (а может быть и превышающие его).

Ясно, что если вынуть из системы одну или несколько ключевых фигур, наступит хаос, чреватый реальным параличом всего процесса принятия решений. Некомпетентность министров не имеет никакого значения, поскольку важен не успех вверенной чиновнику отрасли, а четкое перемещение финансовых потоков по согласованным и отлаженным маршрутам. Если чиновник эти задачи решает успешно, то любые провалы по другим направлениям сойдут ему с рук.

Правда, картина несколько меняется в случае с губернаторами. Однако надо помнить, что система власти в России предельно централизована. И все главные решения всё равно принимаются в Москве. Здесь же совершаются взаимозачеты между региональными и федеральными начальниками. Потому не так важен губернатор, как тот, кто в центре курирует область либо находящиеся на её территории самые доходные предприятия.

Именно поэтому никого из федеральной верхушки не увольняют и даже не перемещают без крайней необходимости. Даже в начале текущего года, когда в силу политических раскладов, вызванных, скорее всего, состоянием здоровья главного пациента страны, понадобилось в срочном порядке удалить с поста премьера (и автоматического наследника) Дмитрия Медведева, почти всё остальное правительство осталось на своих местах.

С политической точки зрения это полный абсурд: зачем менять премьера, не меняя ни политику, ни состав правительства? Но с точки зрения аппаратно-коррупционной логики и борьбы за власть в Кремле всё логично. В случае чего слабый (пока ещё) Мишустин не будет претендовать на слишком многое.

Однако вопрос о политических переменах всё равно назрел. И далеко не только по причинам медицинским. На фоне санкций осложнился вывод денег за рубеж. Именно тихие гавани солидных западных банков (а не временные пристани офшорных островов) являются конечной точкой всех финансовых потоков РФ. И для того, чтобы такая система работала гладко несмотря на конфликт с США и Евросоюзом, приходится прибегать к возросшему числу посредников, что тоже оборачивается многомиллионными потерями. Надо договариваться с западными партнерами, а те уже не смогут отыграть назад свою политику в отношении Кремля, пока там не сменится хозяин.

В такой системе единственный способ как-то навести порядок, это заменить именно первое лицо, а потом постепенно перенастраивать коррупционный механизм. Есть, конечно, ещё один способ — слом старого государственного аппарата и создание нового, построенного по другим принципам и отвечающего перед другими интересами. Но это уже революция по Ленину.

2020 г.

Камни российской политики

Парадокс российской политики 2020-21 годов состоит в том, что существующий режим полностью исчерпал ресурсы, благодаря которым был возможно его существование, но одновременно полностью блокировал все каналы вертикальной мобильности и все механизмы реализации политических, социальных и даже кадровых изменений. В результате неизбежные перемены могут наступить лишь в форме катаклизмов, которых на самом деле не хочет никто. Неопределенность торжествует и сверху и снизу. А как следствие — общество застыло в эмоциональном параличе.

Тем не менее внешние и внутренние факторы ускоряют процесс распада политической системы. Переворачивая знаменитое высказывание Александра II про крепостное право, можно сказать: если не свергнут снизу, то отменят сверху. Вернее начнут процесс, неминуемо ведущий власть к крушению.

Логическая ловушка: если не начать необходимых действий, всё рухнет. Если начать, то всё рухнет, но по-другому. Ответ Путина и ближайшего окружения логичен: мы не будем делать ничего, а если всё рухнет после нас, то какая разница? Это так же правильно, как и формула Людовика XV: после нас хоть потоп. Кстати, перевод неточен. Слова «Après nous le déluge» означают: потоп будет после нас. Никакого сомнения в его неизбежности нет, главное, что это случится уже при следующем правителе.

Но так может думать лишь очень узкая группа людей с очень краткосрочными перспективами политической и физической жизни. Тем более, что волны потопа уже поднимаются. Значительная часть элиты, мечтающая пережить Путина и его режим, мучительно ищет решения. И пока не находит его.

Когда-то очень давно афинский политик и полководец Фемистокл, организуя сопротивление персидскому нашествию, поставил на берегу вдоль пути движения персидского флота камни, где призывал греков из Малой Азии, корабли которых входили во флот персидского царя, переходить на сторону своих соотечественников. Когда кто-то из соратников Фемистокла спросил, вправду ли он надеется, что эта агитация сработает, он ответил: «Конечно, нет. Но теперь персы перестанут доверять служащим у них грекам». Как показало морское сражение при Салемине, расчет его оказался верен. Персы сделали ставку на одних лишь финикийцев, не введя вовремя в бой греческие суда. И потерпели поражение.

Похоже, что угроза санкций, как и многочисленные разоблачения, публикуемые в российском Интернете и активно воспроизводимые иностранной прессой, играют во внутрикремлевской политике роль таких же точно фемистокловых камней. Неважно, делается это сознательно или нет. Важен результат. С одной стороны, понятно, что делая Путина и его окружение предельно токсичными на Западе, эти публикации провоцируют отечественную элиту на то, чтобы попытаться, избавившись от нынешнего президента, восстановить себе если не репутацию, то хотя бы формальный статус «приличных людей», достойных находиться в составе мирового правящего класса.

С другой стороны, совершенно не очевидно, что подобные расчеты могут спровоцировать реальный переворот в Кремле. Но вот что случится обязательно (а скорее всего — уже случилось), это кризис доверия. Мало того, что Путин перестает в такой ситуации доверять кому-либо, кроме 2-3 самых близких и тотально от него зависящих людей, но и все остальные царедворцы перестают доверять друг другу.

А дом, разделенный внутри себя, обречен пасть.

2021 г.

Между прошлым и будущим

Утопия Владимира Путина

Недавно один мой старый знакомый вернулся из Африки. Нет, не из туристической Африки, куда ездят за большие деньги ради незагаженных пляжей и тропической экзотики, а из самой настоящей глухомани, где давно уже не видели белого человека. И ездил он туда отнюдь не за приключениями. Просто группа русских бизнесменов решила наладить добычу полезных ископаемых где-то в глубине Конго.

Впрочем, приключений оказалось более чем достаточно. Двоих русских чуть не расстреляли. Одного за незнание французского, а другого приняли за угандийского шпиона. Однако жизнь коллег каждый раз удавалось спасти, причем стоило это совсем не дорого — всего каких-нибудь 20 долларов.

В единственном приличном отеле провинциального городка, в котором они остановились, на них набросилась крыса. Спустившись к портье, мой знакомый стал возмущаться. «А вы в каком номере поселились? — уточнил пожилой негр, сидевший за стойкой. — В 216-м? Так крыса там уже три месяца живет». Пришлось нашим инвесторам подкармливать животное. Крыса успокоилась, перебралась в ванную и больше в спальне не показывалась.

Много еще интересного рассказал мне наш путешественник. Но, слушая его, я неожиданно подумал, что мой старинный приятель на самом деле выполнял важную миссию по глобализации российского капитализма. Обеспечивал экспорт капитала.

Однако совсем не обязательно все происходит так драматично. Приключения — удел мелкого и среднего бизнеса. Крупные корпорации работают наверняка, заставляя в случае неудачи расплачиваться других.

Главной экономической новостью 2006 года было то, что отечественный «Газпром» по капитализации вошел в тройку крупнейших корпораций мира. По большому счету удивительного здесь ничего нет. Контролируя огромную долю глобальных энергетических ресурсов, российские компании с самого начала имели все возможности для того, чтобы попасть в первые строки международных рейтингов. Раньше этого не происходило лишь потому, что все эти предприятия при приватизации были катастрофически недооценены. Что, с определенной точки зрения, тоже закономерно: возможно, стратегия либеральных реформ и состояла в том, чтобы фактически задаром передать в частные руки национальное достояние и разделить экономический потенциал страны бывшей сверхдержавы! А надо напомнить, что сверхдержавой Советский Союз был не только в военном, но и в экономическом отношении. Эта экономика могла быть сколь угодно неэффективной, но все равно она была одной из первых по величине в мире.

Сегодняшней России, несмотря на все ее успехи, до статуса экономической сверхдержавы, как от Москвы до Луны. Экспорт капитала типичен не только для США, Западной Европы или Японии. Свои транснациональные компании имеет уже не только успешно развивающаяся Южная Корея. Транснациональный капитал возник в Бразилии, Южной Африке, Турции, Индии. В каждом конкретном случае местные корпорации, выходя на мировой рынок, используют специфические конкурентные преимущества (например, развитые контакты и связи с элитами соседних стран): они неизменно опираются на поддержку государства, которое во что бы то ни стало хочет иметь «собственных» «транснационалов». С одной стороны, государство помогает «своему» бизнесу. Разумеется, с другой стороны, бизнес укрепляет связи с бюрократией. И в этом нет ничего специфически «восточного» или периферийного. Чем более капитал корпоративен, тем больше он сам бюрократизируется. И тем органичнее срастается с государственной бюрократией. Это Ленин и Гильфердинг обнаружили еще в начале XX века, причем изучая империализм — отнюдь не на примере России и Бразилии.

Точно так же, как и в России или Турции, вопрос о взаимном влиянии государственного и корпоративного аппарата является темой жарких дебатов в США, где появился даже термин «revolvingdoor» (вращающаяся дверь), обозначающий отработанную систему обмена кадрами между крупнейшими частными компаниями и правительственными организациями. Кто кого контролирует, сказать уже трудно: они составляют единый комплекс общих интересов, совместных планов и однородной политической культуры.

Конечно, в России и корпорации, вышедшие из советских министерств, и чиновничья элита, выращенная партией и комсомолом, имеют свою специфику. Но не надо эту специфику преувеличивать. С момента крушения СССР прошло полтора десятка лет. Целая эпоха. А нынешнее развитие российских корпораций, даже если оно и опирается технически и политически на потенциал, накопленный в советские времена, на самом деле является показателем зрелости отечественного капитализма.

Деньги из страны вывозили и раньше, но политэкономический смысл происходящего был совершенно иной. Ушли в прошлое те забавные времена, когда очередной «новый русский», выскочив в Лондоне из аэропорта с чемоданом долларов, несся в ближайшую маклерскую контору, пристраивая «заработанное» в первый попавшийся офшор. Теперь не деньги вывозят, а инвестируют капитал. Это делается целенаправленно, стратегически. «Газпром» систематически скупает компании в странах бывшего Восточного блока, а затем и на Западе, подчиняя себе систему транспортировки и распределения своей продукции. «Альфа-Групп», «Норильский никель» и «Лукойл» приобретают за рубежом предприятия, которые могли бы стать их партнерами или конкурентами. «Роснефть» не просто приватизируется, но выставляет свои акции на западных биржах. Автомобилестроители, приобретя завод по производству моторов, решают, что лучше — перевезти его в Россию либо оставить на месте, но включить в свою технологическую цепочку?

Разумеется, новый транснациональный статус порождает и новые проблемы. Надо заботиться об имидже компании, надо учитывать общественное мнение, причем не столько отечественное, сколько мировое. С этим у нашего бизнеса еще будет куча проблем. Случай Ходорковского показал, что получается пока скверно: пока строят имидж на Западе, заваливают дело на Родине.

Нефтяное богатство дает российским компаниям шансы для внешней экспансии. Беда лишь в том, что в самой России дороги по-прежнему остаются непроходимыми, здания падают на головы жильцов, а оборудование значительной части предприятий достойно занять почетные места в музее, экспонирующем технику середины прошлого века. Все это никто исправлять не будет, ибо подобные инвестиции, как сейчас принято говорить, «непривлекательны». Став глобальными игроками, российские компании готовы использовать свои конкурентные преимущества непосредственно на мировом рынке, им некогда, неинтересно, а главное — уже невыгодно использовать свои средства для развития собственной страны.

Западные страны потому и стали в рамках капиталистической системы «передовыми», что выходили на мировой рынок, уже являясь на нем лидерами — в большинстве областей, от технологии до транспортной инфраструктуры (и даже идеологии). Для них глобализация становилась способом закрепить свое лидерство. Для стран, оказавшихся на периферии системы, подобные успехи могут обернуться проклятием. Американский капиталист может сказать: «Что хорошо для “Дженерал моторе”, то хорошо для Америки». Прежде чем поверить ему, спросите мнение профсоюзного комитета его предприятий, и выводы окажутся не столь радужными. Но если вам скажут: «Что хорошо для “Газпрома”, то хорошо для России», — можно уже никого ни о чем не спрашивать.

Российские корпорации находятся на подъеме. Цена акций растет, прибыли достигли астрономических величин, иностранные инвесторы активно вкладывают деньги в российские активы. Не только русские бизнесмены вывозят деньги за границу, но и иностранные деньги приходят в российские компании. Оставаясь российскими по прописке, они становятся действительно транснациональными. Курс их акций на Нью-Йоркской и Лондонской биржах уже влияет на решения, принимаемые в московских штаб-квартирах, более того — на политику официальных государственных структур. В свою очередь для правительства продвижение на внешние рынки российского сырья и поддержание высоких цен на него является единственно реальной национальной идеей. Украину наказывают за плохое поведение, повышая цену на газ. Лояльной Белоруссии цену на газ повышают просто так, без всякого предлога. Хотя это свидетельствует лишь о том, что отечественным политикам еще учиться и учиться: если бы они более внимательно следили за новейшими европейскими веяниями, то поняли бы, что повышенную цену на газ для Белоруссии надо обосновывать нарушением там прав человека.

Бурный рост цен на акции отечественных компаний не имеет никакого отношения к росту их эффективности. Точнее: это сказать с определенностью невозможно. Отличить успешную компанию от неэффективного бюрократического монстра по их показателям нельзя. Растут все. Эффективные и неэффективные менеджеры, лидеры, принимающие верные решения и совершающие элементарные глупости, — все могут похвастаться ростом капитализации, увеличивающимися прибылями и очевидными успехами в бизнесе.

Во время приватизации многие предприятия отдавали за бесценок, и правительство следило за тем, чтобы официально объявленная стоимость уходящих в частные руки активов была даже не минимальной, а символической. Естественно, что затем эти предприятия начали медленно дорожать, а позже — стремительно. Затем подорожала нефть, и российский бизнес получил огромные прибыли.

На этом фоне команда Путина произносит громкие слова об укреплении роли государства в экономике и социальной защите населения, одновременно разворачивая новый виток приватизации. Распродаются государственные пакеты в банках и нефтяных компаниях, принимаются новые законы, поощряющие частную инициативу в сфере культуры и образования, переходят на рыночные основы все транспортные системы. Компании, в которых правительству принадлежит значительный пакет акций, получают право на дополнительную эмиссию, снижая, тем самым, долю государства. Более либерального — с точки зрения экономики — правительства в России, пожалуй, не было со времен администрации графа Витте, которая благодаря своей модернизационной активности, с точки зрения многих, и довела дело до революции 1905 года.

Странным образом, однако, все эти рыночные меры не только не ослабляют монополизм, но, напротив, его резко усиливают. Точно так же весь этот «либеральный курс» не снижает веса государственной бюрократии в экономической системе. Ибо большинство приватизированных корпораций остаются естественными монополиями, только с них снимается публичный контроль.

Монополии, а особенно естественные монополии, могут жить только в симбиозе с государством. Если бизнес становится частным, меняется лишь структура этого симбиоза. Механизмы, с помощью которых государство могло регулировать бизнес, превращаются в схемы, по которым бизнес контролирует бюрократию. И то, и другое, впрочем, происходит к обоюдному удовольствию. Даже если бывают склоки и пьяный мордобой по праздникам, все равно это большая и дружная семья.

Разумеется, Путин и его коллеги — не из тех, кто любит пускать дела на самотек. Власти очень внимательно следят за тем, как ведет себя корпоративная элита. Только интересуются они не решениями, принимаемыми в области ценообразования, инвестиций или заработной платы. Их интересует, не финансирует ли кто-то из бизнесменов оппозиционные партии, не пытается ли использовать свои ресурсы для приобретения дополнительного влияния в Кремле, не заводит ли подозрительных знакомств. С кем встречаются в Лондоне? Какие контакты имеют в Израиле? О чем беседовали в Вашингтоне?

Режим Путина старается поставить бизнес под контроль государства? Да, безусловно, — но лишь на политическом уровне. На экономическом уровне в России было мало правительств, которые в такой степени подчиняли свою политику интересам крупного частного капитала. Корпорации диктуют власти свою повестку дня. В обмен на это они должны регулярно демонстрировать свою лояльность. Не только по отношению к системе, но и лично к президенту, к любому крупному чиновнику в его администрации. С другой стороны, почему бы и не быть лояльными? Власть гарантирует благоприятные условия для работы, прибыли и цена акций растут. Проблемы со свободой печати? Но их вряд ли испытывает деловая пресса, приводящая сведения о последних котировках ценных бумаг. Трудности с правами человека? Так люди у нас разные. У одних нет прав, у других трудностей. Неприятности у чеченцев? Но чеченец, накопивший несколько миллионов долларов, знает, как от своих проблем избавиться. Притеснение бюрократами мелкого и среднего бизнеса? Так крупный бизнес от этого только выигрывает. Крупный бизнес разоряет мелкого предпринимателя куда успешнее и быстрее, чем коррумпированные чиновники.

Путинская бюрократия использует каждую возможность для того, чтобы самой заняться бизнесом. Но что в этом плохого? Благодаря своим деловым интересам чиновники только лучше понимают предпринимательскую элиту. Да, они вытеснили иностранцев из прибыльных нефтяных проектов. Но зато укрепили позиции отечественных корпораций. И кто скажет, что отечественные олигархи меньше заботятся о величии отчизны, нежели иностранные?

Вступая по энергетическим проектам в конфликт с западными партнерами, Москва лишь показывает, насколько она является прилежным учеником Запада. На глобальном уровне Путин так же лоббирует интересы своих, российских компаний, как Ангела Меркель — немецких. Крупный бизнес из Германии стремится на русский энергетический рынок, мечтает о приобретении прибыльной собственности.

Путинский проект российского капитализма прост и прозрачен. Это сильная централизованная власть, опирающаяся на крупные частные корпорации. Связующим звеном выступает бюрократический капитал, постоянно рождающийся в недрах государства, но так же перманентно приватизирующийся. Государство аккумулирует ресурсы и поддерживает порядок. По мере того, как формируются условия для приватизации очередного, сложившегося в рамках государственного сектора проекта, он передается частному капиталу либо сам превращается в частную корпорацию. Совершенно ясно, что за свои услуги бюрократия требует достойную цену. Эта плата за услуги выражена не только в сумме взяток, не только в получении бывшими и действующими чиновниками своей доли в процветающих предприятиях, но и в виде политической лояльности крупного капитала.

Бюрократия требует от олигархического капитала соблюдения определенных правил, своеобразной дисциплины. Причем требует совершенно искренне. Другой вопрос, что учитель нравственности из чиновника получается так себе. Что поделаешь.

В основе проекта Путина лежит абсолютно рыночный подход, не сильно отличающийся от американского или немецкого корпоративизма, только с русской спецификой. А специфика состоит в том, что бюрократия в условиях периферийного капитализма всегда будет иметь тенденцию к гипертрофированному развитию, склонна к коррупции и отличается некомпетентностью. Совместить путинский проект с демократией трудно, но не потому, что президент и его окружение вышли из органов госбезопасности. Просто в стране, где 70% населения рыночную модель не принимает, где плоды экономического успеха достаются незначительному меньшинству, поддерживать стабильность можно, лишь жертвуя демократическими свободами. На самом деле политика Путина — вынужденная. Можно сказать, что власть как раз старается сохранить демократические институты настолько, насколько это вообще возможно в рамках сложившейся социально-экономической модели. Жаль только, что это не слишком возможно в принципе.

Еще в начале XX века Макс Вебер, рассуждая о перспективах российского капитализма, замечал, что свобода и буржуазный порядок вовсе не органически дополняют друг друга. Вернее, они были взаимосвязаны в XVI веке, в эпоху протестантизма и революции. Но русский капитализм, рождающийся сразу на индустриальной основе, не имеющий этого исторического наследства в виде уже сложившихся институтов гражданского общества, будет развиваться совершенно иначе, не слишком нуждаясь в подобном демократическом наследстве, к тому же иноземном.

Большой поклонник всего немецкого, Путин спустя сто лет явно доказывает правоту Вебера. К тому же отсталость российского капитализма — как она понимается и либералами, и бюрократами — требует ускорения развития, модернизации. Выступая в роли «ведущей национальной силы», «локомотива развития», бюрократия вполне в состоянии вести за собой страну. Больше того, она с подобной задачей справляется лучше частного бизнеса. И уж точно, гораздо более осознает ответственность перед своей страной, чем иностранный капитал и его местная обслуга. Бюрократия для русского капитализма — лучший из возможных вариантов. Только она все равно никуда не годится.

Что плохого, например, в национальных проектах? Строго говоря, нет ничего дурного в том, чтобы начать использовать деньги стабилизационного фонда на развитие страны. Тем более, если речь идет, например, об образовании. Только образование эти деньги не получит. Они будут потрачены не там и не так. И не потому, что чиновники украдут, а потому, что в нашей централизованной системе высшие бюрократы все равно никогда не узнают о нуждах конкретной сельской школы, которые отличаются от нужд такой же школы в соседнем селе.

Чувствуя свое бессилие, бюрократия отдает все мелкие вопросы во власть свободного рынка — причем именно в тех секторах, где рынок со своими функциями хуже всего справляется.

Вместо того чтобы дать средства в распоряжение местных властей и директоров школ, чтобы они могли повышать зарплату учителям и ремонтировать здания, деньги концентрируются на счетах, из которых оплачиваются амбициозные и помпезные мероприятия, милые сердцу бюрократов, но совершенно далекие от повседневной жизни населения. Нет, самостоятельность директоров школ, библиотек и университетов расширяют, но не за счет целенаправленной помощи, а за счет стихийной приватизации образования. Имея многомиллионные средства в бюджете национальных проектов, непосредственно в школы и библиотеки государство денег давать не хочет, зато разрешает низшему звену администраторов от образования и культуры крутиться как угодно, сдавая в аренду помещение, продавая и закладывая имущество, занимаясь предоставлением частных услуг.

Национальные проекты дополняются приватизацией в форме «автономного учреждения», причем — снизу и по мелочам. Крупные куски глотают другие. В том числе и поэтому централизация бюрократической власти в сочетании с продолжающейся рыночной либерализацией экономики делает национальные проекты в их нынешнем виде практически бессмысленными.

2006 г.

Воровство

Типичный анекдот последнего времени: в Японии изобрели робота, способного ловить воров. Во время испытаний на родине этот робот за сутки поймал 20 воров. В Америке за сутки поймал 30 воров. В России украли робота.

Судя по этому, да и множеству других произведений современного отечественного фольклора, в повсеместном распространении воровства мы находим даже некий предмет гордости: знай наших! Такого, мол, нигде нет!

Хотя, думаю, изрядное число африканских и латиноамериканских стран еще могло бы с нами поспорить и в области коррупции, и по части воровства. Но нынешний скандал с пропажей экспонатов из Эрмитажа — это уже, действительно, из ряда вон. Такое происходит во время войн и гражданских беспорядков (достаточно вспомнить разграбление Национального музея в Багдаде), но чтобы в мирное время, да на протяжении длительного времени... Такого новая история, пожалуй, не знает. «

По мере того как развивается следствие, всплывают все новые скандальные подробности. Однако, по большому счету, дело не в том, как был организован контроль за безопасностью экспонатов в Эрмитаже, и даже не в том, сколько и чего было украдено. Речь о состоянии общества.

Кстати, на фоне веселых 90-х годов нынешнее положение дел в России могло даже показаться сравнительно благополучным. Тогда под лозунгами либеральных реформ и приватизации лихие люди за несколько лет резво разворовали всю страну. В самом деле, что такое пропажа антикварных икон и золотых брошек из музея по сравнению с захватом нефтяных приисков и металлургических заводов стоимостью в десятки миллиардов долларов?

Однако тогдашние воры давно уже стали уважаемыми гражданами, больше всего на свете пекущимися о неприкосновенности благоприобретенной собственности. Помните, у Брехта: что такое ограбление банка по сравнению с основанием банка? Капиталы отмыли, почистили, выставили напоказ. Вот тут, казалось бы, воровству и должен быть поставлен надежный заслон! Собственность стала священна. И даже самые отчаянные поборники свободного предпринимательства понимают, что если разграблению казенного имущества не поставить заслон, то рано или поздно примутся и за частное.

Но воровство не прекратилось. Оно лишь стало менее масштабным.

Надо признать, что воровство у нас имеет длительную историю, можно даже сказать, традицию. Воровали при царе, тащили, что могли, при советской власти, не прекратилось это и в «новой России». Причем, как в очередной раз подтвердил злосчастный опыт Эрмитажа, красть у нас предпочитают государственное имущество. Не только потому, что за ним меньше присматривают (иногда очень даже присматривают), но потому, что его просто очень много. В этом смысле приватизация и либерализм тоже призваны были исправить дело. Помню трактат одного экономиста-эмигранта, который уверенно доказывал, что чем больше государства, тем больше воруют.

Надо сказать, что опыт Скандинавских стран или Германии с подобной схемой согласуется плохо. Казенного имущества там традиционно много, а воровство отнюдь не является самым популярным спортом среди местных жителей. И не потому, что это имущество лучше, чем у нас, стерегут, а потому, что на него реже посягают.

Что касается нашей страны, то мы поставили на себе широкомасштабный эксперимент. С начала 1990-х годов у нас государства стало заметно меньше. А воровать меньше не стали. Кстати, сами же либеральные идеологи приложили немалые усилия для оправдания воровства. Ведь государственное, повторяли они, — это ничье. Общественная собственность — фикция. А раз так, почему бы не взять что-нибудь «ничье» и не сделать его своим? Особенно если эта «ничья» собственность плохо лежит?

Никакой «этики сторожа» в подобной ситуации быть не может, как не может быть и этики государственного служащего, типичной для стран Северной Европы. Дело ведь не в том, что в Эрмитаже подбор сотрудников плохой, что отдел кадров плохо сработал. Люди как люди. А «квартирный вопрос» может, как известно, кого угодно испортить.

Только одни и те же люди в разных условиях ведут себя по-разному. В блокадном Ленинграде музейные ценности спасали, жертвуя жизнью. А в современном Петербурге хорошо обеспеченная жизнь ценится выше, чем сохранность музейных ценностей.

История с хранительницей Эрмитажа в очередной раз продемонстрировала, что доверять людям можно лишь в условиях, когда они сами уважают себя. Но поскольку у нас не может быть и речь об уважении к «неудачникам», не занимающимся бизнесом и не имеющим доступа власти, то не надо удивляться, что люди теряют человеческий облик и чувство стыда.

Хуже того, если сравнивать не с прошлым десятилетием, а, например, со спокойными брежневскими семидесятыми, то сейчас, пожалуй, воруют даже больше. Во-первых, государство теперь защищается от воровства еще менее эффективно, чем прежде, а во-вторых, увеличились соблазны. Ну что можно было сделать с наворованными деньгами в советское время? Подпольные миллионеры в СССР были несчастнейшими людьми. Не только потому, что за ними охотилась структура с труднопроизносимым и угрожающим названием ОБХСС, но и потому, что потратить свои миллионы было некуда. Ценную краденую вещь с выгодой не сбыть, деньги не вложить, в общем, не жизнь, а наказание. В наше время можно и за границу смыться, и в легальный бизнес деньги вложить, и ворованные капиталы через легальные банки отмыть. Живи — не хочу!

Когда обыватель начинает жаловаться на воровство, коррупцию и развитие мафиозных группировок, либеральные мыслители резонно напоминают ему, что так называемый «порядок» в условиях диктатуры (а тем паче — тоталитаризма) имеет и оборотную сторону. Авторитарное или тоталитарное государство само является чем-то вроде огромной банды, которая контролирует территорию и не терпит конкуренции. Известна же история мафии на Сицилии: именно фашистский режим Муссолини ее по-настоящему придавил, и если бы ее услугами не воспользовались американское освободители в 1942 году, то выкорчевал бы полностью. В обмен на безопасность, конечно, обывателю приходилось пожертвовать свободой. Но обывателя-то это не слишком смущало. Он же своей свободой и так не пользовался.

Хотя политической свободой все-таки жертвовать не стоит. Поскольку история знает немало режимов, при которых никаких гражданских свобод не было, а воровали все равно нещадно. В царской России, например.

Ключевой вопрос политической теории в России можно, следовательно, сформулировать таким образом: как построить режим, способный оградить общественную собственность, не ограничивая политическую свободу.

Ответ напрашивается сам собой: общественную собственность должно защищать само общество — в той мере, в какой оно само является «собственником» государства. Тогда сторожить будут все. Потому что «общее» — это вдвойне «мое». Это то, что я сам не смогу ни потратить, ни потерять. Достояние всего народа. И те, кто смеются над подобными «высокими» словами, непременно хотят видеть перед собой не народ, а стадо, не граждан, а толпу обывателей или вовсе прислугу. Без общего дела нет гражданства.

Проблема казенной собственности у нас не в том, что ее плохо охраняют, а в том, что само государство отчуждено от общества. Если защита государственного имущества остается делом профессиональных сторожей, дело плохо.

2006 г.

Износ

В феврале 2000 года я писал, что Россия продолжает проживать советские ресурсы. Как ехидно заметил один мой знакомый, страна готовилась к ядерной войне, а потому в любые системы закладывался многократный запас прочности, чрезвычайная живучесть.

Вместо ядерной войны наступили либеральные реформы. Нанесенные ими потери были вполне сопоставимы с результатом средних масштабов ядерного удара (включая сокращение населения), однако страна выдержала. Оборудование, технологии, а главное, инфраструктура, созданные в основном в 1960-е и в начале 1970-х годов, оказались куда крепче и живучее, чем планировалось, но рано или поздно и им приходит конец.

Разумеется, в своих предупреждениях я был далеко не одинок и даже не оригинален. В начале 2000-х годов целый ряд экспертов предсказал, что со второй половины десятилетия начнется развал старой советской инфраструктуры и наступит период техногенных катастроф. По оценкам специалистов, пик неприятностей приходился на 2007 год. Иными словами, худшее — впереди.

К сожалению, эти прогнозы полностью подтвердились, причем не только по тенденциям, но и по срокам. С середины 2005 года идет неуклонное нарастание числа технических аварий и аварийных ситуаций, включая скандальное отключение энергосистемы столицы прошлым летом, на фоне которого вполне реально выглядела и угроза Анатолия Чубайса заморозить Москву нынешней зимой. Что с технологической точки зрения было логично: уж лучше устроить плановое «подмораживание» города, чем допустить неконтролируемый распад всей системы.

Другое дело, что жителям столицы такой выбор пришелся явно не по вкусу.

«С середины 2005 года идет неуклонное нарастание числа технических аварий и аварийных ситуаций, включая скандальное отключение энергосистемы столицы прошлым летом» Здания горят и падают практически еженедельно, так сказать, в штатном режиме. Как на войне, некоторое количество потерь является нормальным. То проводку где-то замкнет, то крыша обрушится, то стены треснут. Обычная жизнь. Несколько странным на этом фоне выглядит лишь то, что новые постройки, порожденные экономическим ростом и строительным бумом последних лет, начинают рушиться даже раньше старых советских сооружений. Те свой ресурс честно выработали и, как настоящие советские ветераны, скрипят, но стоят. А новые и нескольких лет не простояв, начинают сыпаться: по сообщениям прессы, уже и купол храма Христа Спасителя «поплыл», и знаменитые высотки на берегу Москвы-реки — «Алые паруса» — дали крен. Причины происходящего лежат на поверхности. В прежние времена строили некрасиво, без вдохновения, но, как правило, надежно. О комфорте не думали, но за прочность отвечали. Советские изделия вообще отличались массивностью и прочностью (включая продовольственные товары). Современные здания создаются для продажи, а после того как деньги получены, судьба изделия мало кого волнует. Дома — как товары в красивой упаковке. Глаз радуется, все ярко и броско, а про долговечность даже и думать не надо. Это дедушкины вещи делались на поколение вперед. В потребительском обществе вещь служит недолго, и чем быстрее она придет в негодность, тем быстрее вы пойдете покупать ей на замену новую. Дома — заводские здания, объекты инфраструктуры — такие же товары, как и все остальное. Подчиняются той же логике. Так что не надо жаловаться на фальсификацию бетона и воровство на стройке. В советское время тоже воровали и тоже жульничали со стройматериалами (порой вынужденно, из-за постоянного дефицита). Но воровали и жульничали по-другому, в рамках другого системного подхода. Нынешние сооружения падают просто потому, что должны упасть.

Впрочем, если быть честными, то придется признать, что исток нынешних проблем искать надо именно в конце того же советского периода. В 1930-е и 1940-е годы в СССР прошла первая волна массовой индустриализации. В 1960-е прошла вторая волна — разворачивалась масштабная модернизация производства, происходило массовое переселение людей в город. Именно тогда была создана или спроектирована основная часть работающей до сих пор инфраструктуры — дороги, здания, транспортные узлы, аэропорты, энергетические и телекоммуникационные системы. Начиная с середины 1970-х годов темпы роста советской экономики постоянно снижаются. В условиях неуклонно падающей эффективности любое строительство все более удорожается, и страна начинает испытывать дефицит инвестиций. Потому третья волна модернизации, которая по всем расчетам должна была начаться в середине и конце 1980-х, просто не наступает. Вместо нее мы видим системный кризис, а затем и распад СССР.

Если в позднесоветское время капитальных вложений не хватало и они были неэффективны, то в 1990-е годы инвестиции просто прекратились. Иными словами, реформы не разрешили структурных противоречий советской экономики, а усугубили их. Правда, вопрос о модернизации многих отраслей экономики отпал сам собой в результате безвозвратной гибели самих этих отраслей.

Но то, что продолжало работать, стремительно старело и изнашивалось. Причем начавшийся экономический рост только усугубил положение. Законсервированное оборудование снова стали интенсивно использовать, увеличились затраты энергии, нагрузки на транспортные узлы. Усилился и их износ. В странах третьего мира исследователи часто говорят про «рост без развития». Это и про нас сказано. Только у нас еще и рост (почти) без инвестиций.

Нет, конечно, деньги то тут, то там в новые объекты вкладывают. И чем больше будет рушиться, тем больше будут вкладывать. Но бессистемная и частичная модернизация, случайная замена одних элементов инфраструктуры при полном невнимании к другим, удивительное сочетание дедовских технологий с требованиями последней западной моды приводит к тому, что диспропорции и противоречия лишь увеличиваются. Это все равно что ставить очень хорошую стальную гайку в насквозь ржавый механизм: она лишь разрушает соседние детали.

По мере того как проблемы становятся очевидными, общественность начинает тревожиться. Однако наша бюрократия верна себе. Протесты людей, добивающихся элементарной личной безопасности, воспринимаются ею как покушение на свои полномочия. Карл Маркс однажды ехидно заметил: «Чиновник думает, что вопрос о том, все ли обстоит благополучно в его крае, есть прежде всего вопрос о том, хорошо ли он управляет краем». Иными словами, когда местное начальство слышит протесты по поводу разрушающейся инфраструктуры, оно реагирует на них как на протест против себя. И, естественно, стремится эти протесты подавить или замолчать.

Возникает парадоксальная ситуация: многие проблемы, с которыми мы имеем дело, порождены наследием прошлого, личной вины тех или иных сегодняшних чиновников тут может и не быть. Но чем больше эти проблемы становятся очевидны публике, тем меньше власти готовы ими заниматься. И тем самым бюрократия превращается из объективно невиновной в очевидно виноватую.

Именно так обстояло дело с заявлениями Вадима Михайлова и созданного им движения московских диггеров. Так же было с протестами Светланы Разиной и возглавляемого ею профсоюза Московского метрополитена. Официальные лица «уходили в несознанку», молчали, как партизаны на допросе, либо гневно осуждали «провокаторов» и «безумцев», сеющих панику. А потом сами спохватывались и начинали требовать дополнительных средств, чтобы срочно решить проблему, которой, по их собственным утверждениям, не существует.

Между тем перед нами уже не множество разрозненных технических проблем, а одна большая задача, решать которую вообще имеет смысл только в общенациональном масштабе. Если уж стало модно рассуждать про «национальные проекты», то единственный национальный проект, который в самом деле жизненно необходим стране, — это именно инфраструктурная модернизация, которая должна затрагивать все — транспорт, энергетику, дороги, системы связи, жилищно-коммунальное хозяйство. Причем делаться все это должно взаимосвязанно, комплексно. И если взяться за такой проект — остальные просто не понадобятся, все их задачи будут ставиться, решаться сами собой, попутно.

Только стоить такое удовольствие будет очень дорого. Всего Стабилизационного фонда не хватит. И даже двух Стабилизационных фондов. В принципе никаких денег не хватит, если не будет изменен подход к экономическому развитию.

Дело в конечном счете не в деньгах, а в экономической политике. Советскому Союзу тоже не хватило бы средств на индустриализацию, если бы она проходила в соответствии с требованиями свободного рынка. И даже в Западной Европе и США современная инфраструктура никогда не была бы построена, если бы там руководствовались таким подходом. Ведь наша проблема износа не уникальна. Сходные явления начались и на Западе, как только политика государственного вмешательства сменилась идеологией неолиберализма.

Увеличивать инвестиции, не меняя подходов, — самый верный путь к разорению. Но что значит «изменить подход»? И как это делается? В сложившейся ситуации можно со стопроцентной вероятностью сказать, что никто не пойдет на радикальное изменение всей экономической политики как минимум до 2008 года. Просто потому, что такие телодвижения связаны с изрядным риском.

До тех пор, пока отечественные чиновники озабочены в первую очередь проблемой передачи власти, им будет просто некогда думать о рушащихся зданиях. Даже если разом упадут все купола, построенные Нодаром Канчели, останется еще много других! Изменить строительные технологии невозможно, пока господствуют технологии политические.

Проблему износа власть нынешняя передаст по наследству власти будущей. Другое дело, что выборы и смена власти на фоне горящих зданий, рушащихся мостов и падающих крыш — картина мало вдохновляющая. Не выборы, а апокалипсис!

Когда шесть лет назад писалась статья про «износ», я заметил, что предел приходит не только стойкости стен и жизнеспособности оборудования, но и терпению пресловутого. «человеческого ресурса». Правда, за прошедшее время ситуация несколько изменилась: в бытовом плане страна немного пришла в себя. Даже в бедных провинциальных городах годы экономического роста дают о себе знать. Но, накопив сил и очухавшись после потрясений 90-х, российский обыватель видит вокруг себя все тот же безрадостный пейзаж. И с возрастающей энергией начинает протестовать.

Митинги и пикеты, которые сейчас проходят во множестве регионов, вызваны не только протестом против жилищно-коммунальной реформы с ее очевидно неподъемными для большинства граждан тарифами. Это еще и вырывается наружу годами копившееся недовольство. В такой ситуации нарастающий развал инфраструктуры сам по себе уже становится политическим фактором.

Ведь даже отдохнувший человек все равно не радуется, когда в его квартире трескаются стены, а в доме съезжает крыша.

2006 г.

Поговорим о демографии

Известный советский анекдот: японский турист, осмотрев наши фабрики и заводы, отвечает на вопрос гида. «Что вам больше всего понравилось в нашей стране?» — «Дети!» — «Но почему дети?» — «Все, что вы делаете руками, — ужасно!»

Однако похоже, что в последнее время у нас и с детьми возникли проблемы...

Отечественные политики любят рассуждать о демографии. Население продолжает убывать — по крайней мере, официально зарегистрированное население, пользующееся всей полнотой гражданских прав. Смертность превышает рождаемость, но даже если старшее поколение вымирать станет медленнее, это радикально не изменит ситуацию, поскольку число детей от этого не увеличится.

Политики бьют тревогу и требуют срочно увеличить население. Надо повысить рождаемость! Меры для этого предлагаются разные — от увеличения пособий на детей до патриархального закабаления женщин и введения многоженства.

При этом почему-то не задаются несколько, казалось бы, совершенно естественных вопросов. Во-первых, почему сокращение населения — это так плохо? А во-вторых, сколько народу нам надо?

Китай, например, борется за сокращение населения и достиг в этом немалых успехов. Вырастает первое в истории поколение китайцев, не имеющих братьев и сестер. Это, по сути, культурный переворот, меняющий весь образ жизни в Поднебесной. В Индии тоже с рождаемостью борются, но не так эффективно. И причина не только в том, что демократическое индийское государство не может применить весь арсенал авторитарного принуждения, используемый правительством Китая в сочетании с материальным поощрением, но и в том, что цели сформулированы иначе. Индийские власти считают, что в семье должно быть два ребенка: вырастая с братьями и сестрами, дети лучше готовы к жизни в обществе, взаимопомощи и взаимопониманию.

Разумеется, примеры Индии и Китая к России не относятся. Разумеется, в России проблема перенаселения не стоит. И, разумеется, рождаемость надо повышать. Но прежде чем обсуждать практические меры, надо четко сформулировать задачу: почему, зачем, в каких масштабах.

Проблема России не в том, что людей вообще «мало». На примерно той же территории при Петре Великом жило 16 миллионов человек, и это считалось очень много. Но это было население преимущественно сельское, самодостаточное. Проблема современной России в том, что сокращающееся число работников становится экономической и социальной проблемой: сложившаяся структура общества не может нормально воспроизводиться и развиваться. И дело не только в том, что нужны рабочие руки, но нужны и потребители. Попросту говоря, если по железным дорогам некому будет ездить, пассажирский транспорт придет в упадок, а это повлечет за собой снижение рентабельности транспортной системы в целом, которое будет покрываться за счет повышения тарифов на грузовые перевозки, которые тоже сократятся. И так далее — вплоть до полного развала системы.

Беда в том, что упадок экономики у нас в значительной мере опережает демографический кризис и усугубляет его. Конечно, по сравнению с 1990 годами картина выглядит просто благостной. Но именно, что выглядит. И дело не только в том, что значительная часть экономического роста есть не более чем статистическое отражение роста цен на нефть. Промышленность тоже растет, да и зарплата немного приподнялась. Но нынешний рост не является системным. Поднимаются отдельные отрасли, возникают «очаги» развития, но буквально в двух шагах остается куча проблем, которые не только не решаются, но и усугубляются. Большая часть плодов экономического успеха страны достается узкому среднему классу. У этого среднего класса, кстати, рождаемость и безо всякой государственной политики приподнялась. И эмансипация женщин этому совершенно не мешает. В семьях со сравнительно высокими доходами становится нормально иметь двух и даже трех детей, а дамы, состоящие на высоких должностях, могут позволить себе возвращаться в свою компанию почти сразу после родов — они имеют достаточно денег, чтобы нанять няню. И происходит это отнюдь не за счет отказа от общения с ребенком. Замученная бытом женщина из низов общества имеет гораздо меньше эмоциональных и физических сил для общения со своим малышом, чем успешно работающая дама, у которой есть полная возможность все свободное от работы время уделять семье.

В общем, повышение рождаемости связано с ростом жизненного уровня, а главное — бытового комфорта. В аграрных обществах много детей рождается от бедности, когда ребенок становится в семье дополнительным работником. Но в городском обществе, где детей надо учить, воспитывать и одевать в соответствии с общепринятыми нормами, необходимо, чтобы взрослые имели для этого необходимые ресурсы. Хорошие рабочие места, налаженный и дешевый транспорт (вопрос об экономии времени не менее важен, чем вопрос о затрате денег), доступное и отвечающее современным стандартам жилье.

Пособия по уходу за детьми сами по себе ничего не решат, поскольку должна быть создана вся соответствующая инфраструктура. Причем попытки решать эту проблему рыночными методами приведут к весьма тяжелым последствиям. Чем больше платных услуг, тем больше неравенство. Рост спроса на рынке приведет к росту цен, а пособия, выдаваемые наличными, станут фактором инфляции. В итоге для семей среднего класса и элиты государственные пособия (прямые и косвенные — в виде различных льгот и ваучеров) окажутся приятной добавкой, облегчающих покупку услуг, которые они и так могут себе позволить. А в низах общества все равно будет всего не хватать.

Единственное решение — создавать бесплатную, общедоступную систему детских учреждений, основанную на равенстве. А государственные деньги разумнее всего тратить на то, чтобы строить новые детские сады и ясли, ремонтировать старые, оборудовать их, повышать зарплату персоналу и превращать его работу в выгодную и престижную. Причем, опять же, одни детские учреждения эффективно работать не будут, если продолжится развал здравоохранения и образования в целом. А курс на приватизацию и коммерциализацию, избранный в этих отраслях, неминуемо приведет к тому, что единой общедоступной системы у нас не будет.

Однако, увы, в этом месте надо сказать нечто очень неприятное. Даже если уровень жизни повысится, даже если все меры будут приняты самым правильным образом, даже если большая часть семей будет иметь двух или трех детей, радикальной и быстрой смены ситуации не произойдет. Демографические процессы идут очень медленно и последствия событий прошлого здесь сказываются на протяжении десятилетий. Семьи могут увеличить рождаемость. Но количество семей ограничено числом наличных в стране мужчин и женщин. Так что последствия демографического спада, начавшегося, кстати, еще в советские времена и усугубленного экономическим кризисом 1990-х годов, будут сказываться еще очень долго.

Единственное решение — нравится это кому-то или нет — это поощрение легальной иммиграции. Кстати, это же единственный ответ на вопрос о том, что делать с пресловутой проблемой «нелегальной иммиграции». Если нам нужны рабочие руки, надо создать легальную возможность для приезда в страну необходимых работников.

Удивительным образом именно те политики и публицисты, что больше всех беспокоятся о демографическом кризисе России, одновременно являются самыми горячими противниками иммиграции. В лучшем случае они готовы допустить репатриацию в наше государство русскоязычных граждан из бывших республик Советского Союза, да и то при условии, что будет твердая уверенность в их славянско-арийском происхождении.

На самом деле русские составляют подавляющее — до 80% — большинство населения нашей страны и никакие миграционные потоки этого не изменят. Даже если прибавится 10-15 миллионов «новых россиян» таджикского, закавказского и даже китайского или африканского происхождения, это составит не более 10% жителей традиционно многонациональной страны. Другое дело, что переселенцами надо заниматься, надо давать им возможность интегрироваться и освоить нашу культуру (не обязательно отказываясь от своей).

Националистическая интеллигенция почему-то убеждена, что только стопроцентные славяне могут быть носителями русской культуры. В крайнем случае — ассимилированные евреи и обрусевшие немцы. Именно представителей этих трех групп, подвергающихся дискриминации в республиках Прибалтики или в Средней Азии, призывают возвращаться на «культурно-историческую родину». Превратим Россию в эдакий «Израиль для русских!»

Однако здесь концы с концами не сходятся. С одной стороны, говорят о необходимости защищать русские школы и права русскоязычного населения в бывших советских республиках, а с другой стороны — призывают то же русскоязычное население все бросать и возвращаться в Московию. Хотя понятно, что чем меньше русских останется за пределами России, тем меньше будет их шанс на общественно-политическое влияние в новых независимых государствах. Тот, кто хочет, чтобы культурное влияние России в бывших советских республиках усиливалось, заинтересован в том, чтобы русскоязычные общины там сохранялись и развивались.

Впрочем, в реальной жизни репатриантов у нас никто с распростертыми объятиями не встречает. Изрядное число русских, вернувшихся из Средней Азии, так и мыкается по России с узбекскими или таджикскими паспортами, не имея шансов приобрести гражданство. А русскоязычные рабочие с Украины или Молдавии вызывали сочувствие у национально озабоченной публики лишь до тех пор, пока помирали с голоду у себя дома. Как только они приезжают в Россию, тут же превращаются в «проклятых хохлов», «нелегальных мигрантов» и «гастарбайтеров», ворующих у нас рабочие места (правда, я еще не видел ни одного великорусского националиста, пытавшегося устроиться разнорабочим на стройку).

Проблема нелегальной иммиграции порождена тем, что созданы искусственные бюрократические препятствия для иммиграции легальной. Поскольку же экономика объективно нуждается в рабочих руках, люди приезжать будут. Более того, их будут организованно привозить. Только в одном случае они получают законный статус и шанс остаться в нашей стране, превратившись в полноправных и законопослушных граждан, а в другом случае они живут у нас на птичьих правах, с мизерной, негарантированной зарплатой, терроризируемые милицией и молодцами из Движения против нелегальной иммиграции. Кстати, само это движение, по сведениям, просочившимся в Интернет, связано с работодателями, импортирующими гастарбайтеров. Все логично: запуганный и бесправный рабочий не будет требовать повышения зарплаты, а если и начнет выступать, на него можно натравить парней из ДПНИ.

В Скандинавских странах, где иммиграционное законодательство очень мягкое, нелегалов почти нет. Тех, кто закон нарушает, вылавливают и высылают. В России с ее крайне жесткими законами правила нарушаются повсеместно, а всех не переловишь. Получается как всегда: во-первых, виновны все, а во-вторых, наказывать некого.

2006 г.

Между прошлым и будущим

Ощущение неопределенности отражает понимание неминуемого. Падение рынков в очередной раз обозначило не столько приближение всеобщего экономического краха, сколько невозможность выхода из кризиса. Заявления правящих кругов, повсюду от Западной Европы до России и Китая, обещающих справиться с трудностями и найти решение, уже не воспринимаются всерьез даже прикормленной буржуазной прессой: слишком часто они повторяли эти слова, а результат всегда был один и тот же.

В конечном счете, вся стратегия либеральной экономической политики, проводимой ведущими странами мира, состоит в надежде, что кризис как-то пройдет сам собой, а пока этого не случилось, надо сокращать социальные расходы, повышать налоги, отнимать деньги у трудящихся, перераспределяя средства в пользу терпящих бедствие банков и крупных корпораций. Нюансы не имеют значения, один и тот же курс проводится везде. Однако с некоторых пор именно эти «антикризисные меры» сами стали важнейшим источником кризиса. Именно из-за них экономический паралич Европы и мира усугубляется, превращаясь в самоподдерживающийся процесс.

Для того, чтобы кризис кончился, в соответствии с рыночными теориями «сам собой», надо дать банкам и крупным корпорациям массово обанкротиться, решив тем самым проблему их неэффективности с помощью шоковой терапии.

Однако это средство либеральные правительства применяют только к населению, проявляя неизменный гуманизм по отношению к капиталу.

Для того, чтобы кризис был преодолен в соответствии с кейнсианскими теориями, надо стимулировать спрос, перераспределяя ресурсы в пользу трудящихся, массово вкладывать деньги в образование, медицину, культуру, резко повышать пенсии, создавая новые очаги экономического роста снизу. Этого не решается сегодня требовать даже социал-демократия.

Для того, чтобы кризис был преодолен на основе социалистической политики, необходимы масштабные национализации, концентрация ресурсов в руках государства, которое централизованно направляет инвестиции в сферы, стратегически важные для развития общества. О таких радикальных мерах не решаются говорить даже многие левые.

Но затягивание кризиса означает неминуемое движение вниз по спирали. Усилия правительств приводят лишь к тому, что вместо резкого падения, мы как будто спускаемся по лестнице. Падение сменяется стабилизацией, за которой следует не подъем, а новое падение. И так раз за разом.

Справедливости ради следует признать, что на сегодняшний день российское правительство является скорее заложником, чем виновником происходящих процессов.

Иной вопрос, что они и в начале 2000-х и в первые месяцы кризиса, осенью 2008 года имели возможность резко изменить экономическую политику, использовав имевшиеся возможности для развития промышленности, строительства инфраструктуры, диверсификации экономики или хотя бы перераспределения ресурсов. В нужное время этого сделано не было, а теперь уже поздно. Остается лишь лететь вниз со всеми вместе.

Стремление избежать неизбежного гарантированно ведет к тому, что оно случается в самом худшем виде. Чем более отодвигают крушение, чем более длят ожидание и неопределенность, тем более драматическую и катастрофическую форму в итоге принимает крах. Уже сегодня очевидно, что каждый новый удар кризиса оказывается болезненнее предыдущего. А всё это происходит в условиях, когда ресурсы стабилизации ещё не исчерпаны.

Перспектива развития событий более или менее ясна. Рано или поздно крах всё равно произойдет по рыночному сценарию, после чего для спасения ситуации не останется вариантов, кроме того, как использовать средства диктуемые социалистической и кейнсианской теорией. Вопрос будет стоять лишь в соотношении, в степени радикализма принимаемых мер, в степени их эффективности и демократизма. В конечном счете, как показывает история прошлого века, диапазон здесь немалый — от «Нового курса» Ф. Д. Рузвельта до «военного коммунизма» большевиков.

Проблема в том, что реализация любой антикризисной стратегии предполагает смену элит, преодоление консервативной инерции действующей власти, подавление господствующих интересов. Короче, всех тех факторов, которые в совокупности не позволяют вырваться из порочного круга самоподдерживающегося спада и саморазрушения. Страны, в которых разрыв со старой элитой и политикой произойдет, раньше, быстрее и радикальнее имеют шанс оказаться в числе лидеров глобальных перемен и в наибольшей степени открыть для себя новые возможности посткризисного мира. В этом плане политический кризис в России дает нам реальный шанс. Либеральная прослойка, доминирующая сегодня в оппозиции, вряд ли сможет стать реальной властью и удержаться надолго, если общественные силы, представляющие большинство населения, в ходе политической борьбы объединятся и консолидируются. Сделать это можно только через гражданское действие, но лишь в том случае, если действие это не ограничивается пустыми призывами к «честным выборам», а направлено на комплексные социально-политические перемены.

Другое дело, что обострение кризиса всегда сопровождается распадом общественных структур, деградацией государственных институтов и грозит превратить экономический кризис в крах цивилизации.

Разрушение образования и медицины, деградация инфраструктуры и разгул коррупции являются естественными элементами этого процесса деградации, который будет лишь нарастать до тех пор, пока не наступит перелом.

В 1916-17 годах крушение цивилизованной жизни в России, поставившее страну на грань распада, закономерно диктовало применение новой властью самых радикальных и жестких методов, выходящих далеко за рамки собственных планов и представлений большевистских лидеров.

Сегодняшние консерваторы, призывающие ничего не менять, охранители, взывающие к сплочению вокруг государства, на деле работают на такой же катастрофический сценарий развития событий. Им не удастся остановить развал структур власти, поскольку он предопределен объективными и структурными факторами. Но они могут максимально затруднить формирование альтернативы, консолидацию общественных сил для послекризисного рывка. Патриоты-охранители, независимо от их собственных представлений, от их искренности или проплаченности, являются на деле врагами России, поскольку именно в переменах — единственный наш шанс на спасение.

В патриотизме, понимаемом как любовь к своей стране и стремление улучшить её жизнь, не может быть ничего предосудительного, как бы ни пытались либеральные пропагандисты доказать нам обратное. Но патентованные российские патриоты не только спутали любовь к Родине с любовью к Начальству, но, что по-настоящему страшно, готовы без колебания пожертвовать будущим и даже самим существованием родины ради попытки спасения начальства.

Неопределенность политики порождена деградацией экономики и усугубляет её. Власть способна удерживаться, но неспособна вести страну. Это классический рецепт катастрофы. Для того, чтобы вернуть экономической жизни позитивный стимул нужна новая политика, радикально порывающая со старой.

2012 г.

Одичание

Недавно один из моих коллег пожаловался, что с каждым годом становится всё менее понятно, как объяснить молодым землякам, зачем ехать учиться в Москву. Нет, если бы речь шла о переезде в столицу на работу, где вас ждала бы огромная зарплата и шикарный кабинет, с условием ничего не делать без крайней необходимости, то желающие бы нашлись. Но ехать за тридевять земель только для того, чтобы учиться — такая идея просто не укладывается в голове.

Рост горизонтальной мобильности и готовность людей перемещаться по стране и даже по всему миру никак не увязывается с желанием этот мир узнать и понять. Людей гонит с мест простой материальный интерес — одни стремятся перебраться в более комфортные для жизни места, другие просто спасают себя и свои семьи от голода. Не удивительно, что волны миграции вызывают неудовольствие «коренных» жителей. И в самом деле, «понаехавшие» часто не знают элементарных бытовых правил, не соблюдают привычных норм, необходимых для жизни в большом городе. Конфликт между «местными» и «приезжими» воспринимается как культурный (в лучшем случае) и религиозно-этнический (в худшем).

Между тем массовая миграция в большие города началась не вчера, равно как и смешение в них людей разного происхождения, разной культуры и разной веры. С точки зрения статистики нынешние миграционные волны выглядят не более (а то и менее) массовыми, чем прежние. Почему же сейчас всё воспринимается гораздо болезненнее?

Проблема не в происхождении мигрантов. Вернее, различие культур и происхождения лишь обостряет тенденции, которые существуют и без того. Ещё недавно приток людей в крупные города отвечал потребностям самих этих городов. Миллионы переселенцев из деревень попадали в мир индустриального производства и организации. Становясь рабочими, мелкими чиновниками, военными, инженерами, они находили себе место в этом мире, быстро усваивали его правила и требования, учили язык, необходимый для успешной работы и карьеры.

Три культурные машины постоянно преобразовывали сознание и поведение переселенцев — индустрия, стандартизированное образование, призывная армия. Выходцы из деревни или эмигранты из далеких стран, попав в поле действия этих институтов, быстро приспосабливались, становясь нормальными гражданами урбанизированного современного общества. На сегодняшний день деиндустриализация и постепенно нарастающий кризис системы воинского призыва фактически парализовали две из трех систем, обеспечивавших необходимые культурные условия, без которых современная цивилизация просто не может существовать. Остается образование, по инерции продолжающее готовить массы людей к жизни в индустриальном обществе, которого уже нет. Но что делать с образованием, со знаниями, если нет работы, на этих знаниях основанной?

Только очень наивные люди могут сегодня верить в некое постиндустриальное общество, которое приходит на смену старой промышленной системе. Если бы это было так, то мы видели бы не замену мексиканских рабочих китайцами или русских дворников киргизами, а бурный подъем промышленности на основе новых технологий. Индустриальная революция не привела к развалу сельского хозяйства, а резко увеличила его производительность, многократно повысила спрос на его продукцию. Сейчас даже в самых передовых странах мы видим не переход к постиндустриальному обществу, а лишь углубляющийся кризис и разложение промышленной системы. Новые технологии, внедряющиеся, главным образом, в сфере потребления, запутывают и осложняют картину, давая нам некий намек на то, как могла бы складываться ситуация в случае, если бы переход на новый уровень развития в самом деле имел место.

На практике происходит лишь перенос промышленности в страны с низкими социальными и экологическими стандартами, иными словами, торжествуют регрессивные тенденции. Страны, некогда имевшие развитую промышленность, структурно деградируют, а в новых индустриальных регионах, таких, например, как Восточный Китай, возникают новые возможности развития, но на основе порядков, которые не только возвращают нас ко временам ранней индустриальной революции, но и готовят условия для новых потрясений.

Глобализация не только и не столько обеспечивает распространение технического прогресса в самых дальних уголках планеты, но и позволяет в масштабе человечества восстанавливаться и развиваться социальным отношениям и культурным нормам, которые давно уже казались ушедшими в далекое прошлое. Варваризация становится глобальным процессом.

Деиндустриализация имеет катастрофические культурные последствия даже там, где не сопровождается обнищанием людей и ликвидацией рабочих мест. Сколько нужно «продвинутых разработчиков» современного софта? Это очень небольшой сектор, но главное, его дальнейшее развитие и рост блокируются именно упадком промышленности, которая одна только может поставить перед новыми технологическими укладами значимые и масштабные задачи.

Наука, подчиненная рыночным критериям краткосрочной эффективности, ориентированная на коммерческое использование результатов работ, привязанная к грантовой системе, исключающей возможность долгосрочных фундаментальных исследований, не имеющих заранее предсказуемого и планируемого результата, тоже постепенно структурно разрушается даже в том случае, если зарплаты ученых и оборудование лабораторий выглядят вполне привлекательно. Такая наука не только не может стать новым локомотивом экономики, заменяя ослабевшую промышленность, но и утрачивает свою культурную роль в обществе, которое становится всё менее рациональным.

Фронтальное наступление на образование, разворачивающееся сегодня в России (и не только), вполне закономерно и обосновано. Образовательная система действительно не соответствует потребностям общества, но не потому что университеты отстали от развития экономики, а потому что социальные и экономические институты деградировали. Эта деградация, в свою очередь, затрагивает и образовательные учреждения, которые работают всё хуже и хуже, всё более коррумпируются и теряют смысл существования. Но даже переживая упадок, они становятся избыточными и опасными для системы, где торжествует логика варваризации.

Работа, ориентированная на общественный прогресс и на решение проблем страны, народа, государства, человечества, должна в соответствии с логикой торжествующей неолиберальной реакции быть заменена «услугами», которые по своей прихоти свободные собственники приобретают на рынке. Однако ценность и значение этих «услуг», в свою очередь, оказывается невозможно определить, поскольку утрачены общественные критерии полезности и осмысленности работы.

В таких условиях в обществе на всех уровнях происходит падение дисциплины и мотивационной этики труда. Впрочем, не только труда, но и вообще любой деятельности, включая даже потребление, которое со своей стороны фрагментируется, дезорганизуется, несмотря на огромные усилия, целенаправленно прилагаемые крупными корпорациями.

Не удивительно, что кризис промышленного общества сопровождается упадком просвещения и массовой утратой навыков рационального мышления и поведения. При этом экономический кризис и неудача индустриального развития в большинстве стран периферии толкает миллионы людей на Север в поисках хоть какой-то работы, создавая в более богатых регионах дополнительную нагрузку на уцелевшие там и тоже разрушающиеся под ударами промышленного кризиса институты социального государства.

Внешне это выглядит как конфликт между мигрантами и «коренным» населением, в то время как и те и другие являются жертвами общего процесса цивилизационной деградации, просто одних он затронул больше, чем других.

Процесс варваризации и одичания идет разными темпами и в разных формах среди различных сообществ. В результате появляется новая почва для «культурных» конфликтов, поскольку прежние механизмы интеграции не работают, а разрывы нарастают. Возникающие диспропорции воспринимаются как культурное или «цивилизационное» противостояние, тогда как на практике культурные и религиозные правила лишь позволяют до известной степени оформить нарастающий социальный регресс.

Дело не в том, например, что мусульмане отличаются от христиан, а ближневосточные общества от европейских, а в том, что и в тех и в других обществах разрушаются институты и исчезают рабочие места, создававшие основу современного развития. Ренессанс ислама является вполне закономерным ответом на распад структур, требующих для своего воспроизводства рационального мышления и поведения. Исламизация в подобных условиях лишь регулирует, упорядочивает, нормализует процесс одичания.

Христианское и консервативное мракобесие не только ничем не отличается от исламского фундаментализма, но идет ещё дальше. Чего стоят хотя бы выступления «представителей православной общественности», требующих не только прекратить в любой форме преподавание астрономии и закрыть планетарии, но запретить продажу телескопов. Впрочем, астрономия и так уже исключена из школьной программы в качестве отдельного предмета.

Националистическая пропаганда в России обращает внимание именно на архаические черты мигрантских сообществ — родовую солидарность, готовность к применению насилия, жесткий контроль над своими членами, предлагая всё это перенять русскому большинству. Иными словами, осуждая приезжих как «дикарей», нам предлагают уподобиться им как раз в тех чертах, за которые мы их осуждаем. Стать самим дикарями (причем уже без кавычек, и не вынужденно, а с энтузиазмом и добровольно). Смысл и цель националистического противостояния мигрантам в том, чтобы опустить российское городское общество на уровень пришельцев, а не поднять их до своего уровня.

В том же ряду стоит и повсеместно насаждаемый культ семейных ценностей. О каких ценностях и о какой семье идет речь? Попытки внедрить в современной городской «нуклеарной» семье правила и принципы поведения, характерные для патриархальной сельской общины XVII века, не только обречены на поражение, но объективно работают именно на развал семьи — они дискредитируют и подрывают в обществе принципы свободы личности, рационализма и взаимоуважения людей, предлагая им на замену нормы, которые всё равно не выполнимы и не будут выполнены, поскольку как минимум требуют возврата к полунатуральному хозяйству.

Тем временем региональные власти разворачивают кампанию за уничтожение детских домов, доказывая, что дети могут воспитываться только в семье. По существу, речь идет о декларативном отказе от принципов просветительской педагогики. Разумеется, власти исходят из более прагматических соображений, они просто хотят снизить нагрузку на бюджет, распихав сирот по приемным семьям, а заодно и снять с себя ответственность за будущее этих детей.

Социально-культурный регресс усиливает в обществе консервативные тенденции, но, в свою очередь, консервативное сознание становится трагическим, поскольку видит вокруг не торжество традиционных ценностей, а распад и разложение, важным фактором которого сами же нарастающий консерватизм и традиционализм как раз являются. В рамках этого порочного круга появляется растущий соблазн навести порядок за счет укрепления «дисциплины».

Восстановить дисциплину предлагается исключительно репрессивными методами — сажать, запрещать, наказывать. Других методов для решения вопроса, увы, не обнаруживается, поскольку общество, его повседневная жизнь, трудовые практики этой дисциплины не только не требуют, но постоянно подрывают её. Но именно поэтому и репрессивные практики, которые вполне успешно срабатывали в индустриальном обществе, поскольку были всего лишь механизмом подавления различных поведенческих отклонений на фоне стихийно формируемых норм массового поведения, теперь оказываются неэффективными и даже контрпродуктивными.

Противоположностью репрессивно-консервативного дискурса становится либеральная борьба за толерантность, права меньшинств и «различия», которая, в свою очередь, не несет в себе никакого социально-прогрессивного начала. Это всего лишь тень, оборотная сторона репрессивного традиционализма.

Подпитывая друг друга, эти две тенденции усиливают фрагментацию общества, искусственное дробление, подрывая ценности и традиции рациональной этики, гражданской солидарности и социальной ответственности, на которых изначально строилась демократия.

2012 г.

В коррупционных сетях

Энергетика всегда была в постсоветской России проблемной сферой. С одной стороны, ещё во время гайдаровских реформ либеральные экономисты видели здесь огромный потенциал роста и доказывали, что страна, обладающая столь богатыми ресурсами, имеет все основания стать «энергетической сверхдержавой». С другой стороны, рыночные реформы не только выявили коммерческий потенциал отрасли, но и породили целый ряд проблем и противоречий, блокирующих её дальнейшее развитие, а также порождающих многочисленные трудности как для других секторов экономики, так и для населения.

Эта ситуация очень хорошо прорисовывается, если мы посмотрим, что происходит с ПАО «Россети», отечественным монополистом, поставляющим электроэнергию для граждан и предприятий.

Генеральный директор ПАО «Россети» Павел Ливинский является одним из тех, кто продвигает либеральный экономический подход в энергетике. Будучи руководителем естественной монополии, он активно доказывает ненужность государственного регулирования (мы сами разберемся), объясняет, что устранение перекрестного субсидирования, скупка других сетевых организаций и ряд аналогичных инициатив, повысят капитализацию компании (основная доля в которой принадлежит государству), и при этом позволят избежать роста тарифов. Увы, практические результаты подобных реформ говорят сами за себя.

Известный специалист в данной области, инженер-энергетик Яков Шайфеле, в прошлом начальник Толко-Хабаровского треста, в письме, направленном на имя Президента РФ и в Администрацию Президента, отмечает «сокращение протяженности электросетей и числа объектов электросетевого хозяйства, количественный рост отключений и разного рода аварий». Устанавливаемые корпорацией доплаты уже привели к катастрофическому росту цен. Быстрее всего этот процесс разворачивается на оптовом рынке электроэнергии. Здесь суммарный объем разнообразных надбавок уже достигает 70-80% совокупного платежа за мощность. Как результат, цена электроэнергии, которая ложится на потребителя, растет темпами, в разы превышающими темпы инфляции.

Обвиняя менеджмент «Россетей» в экономическом беспределе, Шайфеле напоминает, что из-за такой ценовой политики под угрозой срыва оказывается «добрая половина национальных проектов». Дальше — больше. Если руководство «Россетей» продолжит проведение той же политики, то, по прогнозу Министерства торговли, для 30% потребителей бюджетной сферы услуги по передаче электроэнергии вырастут в весьма существенно, до 400%. Минстрой тоже жалуется, что расходы коммунальных предприятий на оплату электроэнергии увеличатся примерно в 2,5 раза. За этим по цепочке начнется дальнейший рост тарифов — на водоснабжение, водоотведение и тепловую энергию. Аналогично пессимистическим выглядит и прогноз Российского Союза Промышленников и Предпринимателей, который оценил рост стоимости электроэнергии, получаемой бизнесом, в 80-400%.

Яков Шайфеле доказывает, что речь идет о местечковых интересах отдельных руководителей, а также о коррупционных сценариях, когда госкомпания привлекает недобросовестных подрядчиков, работающих исключительно на свой карман. Список этих менеджеров автору письма известен — вместе с Ливинским схемы поставок и контрактов отрабатывают его заместитель Александр Зарагацкий и группа его ближайших сотрудников — Сергей Теребулин, Александр Петров и Александр Житков. По мнению Шайфеле, при бюджете на развитие инфраструктуры «Россетей», составляющем около 100 миллиардов рублей в год, за прошедшие 5 лет не менее 500 миллиардов утекли в «правильные» карманы. А замы по строительству меняются с подозрительной регулярностью.

Однако только ли в коррупции дело? Как бы мы ни относились к людям, стоящим во главе крупнейших российских корпораций, частных и квази-государственных, коррупционные сценарии возникают тут не сами по себе. Они вырастают на почве проводимой правительством экономической политики. Объективная проблема связана с самой природой сетевой энергетики. Продвигая национальные проекты, правительство настаивает на необходимости обеспечить конкурентную среду для их реализации.

Но здесь получается что-то вроде противоречия в определении. Если приходится прибегать к масштабным государственным проектам и инвестициям, то отсюда с полной очевидностью следует, что рынок для решения данных вопросов не работает. Если бы было основание верить, что рынок сам всё решит, то никакие нацпроекты и большие государственные программы просто не были бы нужны. Таким образом, готовясь исправить то, что Й. Шумпетер называл «провалами рынка» (market failure), чиновники одновременно требуют от исполнителей работать исключительно рыночными методами.

Подобная шизофрения заложена в самой природе российского бюрократического либерализма, а на практике оборачивается феноменальным соединением пороков и недостатков как рыночного, так и централизованно-государственного подходов к экономическому управлению.

В случае с «Россетями» мы наблюдаем именно это. Попытки заставить естественную монополию работать по правилам свободного рынка ведет лишь к произволу менеджмента и ограблению потребителей. Предоставленная самой себе и фактически освобожденная от государственного контроля монополия использует свою свободу, чтобы поглотить оставшихся и потенциальных конкурентов, одновременно не утруждая себя заботами об интересах публики. Дерегулирование не только не создает обещанную конкурентную среду, но напротив, способствует ещё большей монополизации.

Энергетика нуждается в серьезных реформах. А до тех пор пока этого не произошло, не стоит удивляться, что руководящие кадры живут по принципу — важно не электричество, важны деньги, которые мы из него извлекаем. Для себя.

2019 г.

Как распределяют убытки

В моей статье «В коррупционных сетях» шла речь о скандале, вызванном появлением письма известного специалиста-энергетика Якова Шайфеле, который обвинял руководство компании «Россети» в многочисленных нарушениях коррупционного характера и вопиющей неэффективности.

Как всегда бывает, скандалы подобного рода неминуемо вызывают войну интерпретаций, дискуссию по поводу того, «кто виноват» и «в чем причина». Екатерина Некрасова в «Российской газете» (федеральный выпуск №266) констатирует, что средства, которые платят потребители, могут пойти на инвестиции и развитие структуры. У “Россетей” действительно есть программа модернизации инфраструктуры, и компания расходует на нее миллиарды рублей. Но автор жалуется, что никто не может поверить, на что были потрачены деньги — на модернизацию или в чей-то карман. «Неслучайно СМИ обратили внимание на письмо энергетика Якова Шайфеле в администрацию президента. Мол, вопросы исполнения инвестиционных программ, акцентируется в письме, зачастую “решаются неформально, а денежные средства распределяются в “ручном” режиме, среди узкого круга подрядчиков”. Ссылаясь на письмо, автор указывает на топ-менеджеров Александра Зарагацкого, Сергея Теребулина, Александра Петрова и Александра Житкова. Дескать, они проводят некие “доверительные беседы” с подрядчиками, после которых ежегодно более 100 миллиардов рублей уходят в “правильные” карманы».

В свою очередь «Россети» обещают разобраться с коррупцией и даже начинают принимать меры: 20 ноября 2019 года в Сочи открылся трехдневный семинар-совещание на тему «Актуальные проблемы профилактики и противодействия коррупции в электросетевом комплексе». Организаторами мероприятия выступили группа компаний «Россети» и Санкт-Петербургская академия безопасности. Тем самым косвенно признается, что опасения Якова Шайфеле могут иметь под собой какие-то основания.

Разумеется, можно жаловаться на плохих людей, стоящих во главе корпорации, но люди, как известно, действуют в рамках условий, которые для них создают общество и экономический порядок.

Именно эти вопросы постоянно остаются за пределами дискуссии. Более того, Некрасова косвенно защищает политику компании, напоминая про выгоду «от скупки активов в регионах, особенно ветхих», становится очевидной. «А вот чем это грозит конкуренции и как это отразится на тарифах, можно только гадать».

И в самом деле, конкуренция будет сокращаться, если она вообще возможна. Но именно поэтому нужен жесткий контроль над политикой компании, являющейся естественным монополистом. И в частности я обращал внимание на попытку руководства «Россетей» и вышестоящих инстанций проводить либеральную политику, управляя естественной монополией. Типичным примером такого подхода является отказ от перекрестного субсидирования, который в теории должен повысить доходность компании, но на практике игнорирует не только интересы потребителей, но и специфику сетевой организации отрасли. А ведь перекрестное субсидирование, как показал мировой опыт, является важнейшим условием сохранения стабильности и целостности сети, а также является базовым условием для её роста.

Именно этот тезис вызвал протесты некоторых читателей, не особо знакомых с принципами организации сетевых структур, зато твердо усвоивших догмы либеральной экономической идеологии, воспринимающей любое субсидирование как нечто вроде греха.

В качестве примера того, к чему приводит борьба с перекрестным субсидированием в сетевых компаниях, можно привести печальную судьбу аргентинских железных дорог во времена правления президента Менема. Тогда руководство компании по согласованию с правительством решило закрыть убыточные железнодорожные станции. Не учитывалось лишь то, что эти станции, говоря техническим языком, генерируют трафик. Иными словами, посылают своих пассажиров на станции дающие прибыль. Как только закрыли убыточные станции, ряд вокзалов, ранее дававших доход, ушли в минус. И их тоже пришлось закрыть. Так продолжалось, пока правительственные чиновники не обнаружили, что доход дает лишь один-единственный вокзал по всей стране — в Буэнос-Айресе. Но поскольку все остальные станции решили ликвидировать, ехать из Буэнос-Айреса стало некуда и пассажирское сообщение по железным дорогам решили прекратить вообще.

Ещё более гротескным примером может быть история с забастовкой почтовой компании DHL. Когда там возник трудовой конфликт руководство профсоюза выяснило, что вся прибыль создается одним-единственным национальным рынком — в США. Но для того, чтобы сетевая корпорация нормально работала, нужно поддерживать сотни отделений в других странах, откуда и куда идут посылки. Профсоюз прекратил работу в Америке. Зато все остальные отделения принялись ударно работать, наращивая убытки хозяев. В итоге компания сдалась на условия рабочих.

Но вернемся к «Россетям». В газете “Коммерсантъ” №201 от 11 ноября 2019 года сообщается, что менеджмент компании планирует отказаться от ряда подразделений, которые считает убыточными. При этом закрыть их нет никакой возможности — компания лишь пытается передать их непосредственно государству, переложив на него убытки. Тоже классический принцип неолиберализма — приватизация прибылей и социализация убытков.

Заметим, что речь идет далеко не о второстепенных объектах. По итогам 2018 года в убытке оказались МРСК Северного Кавказа, а в первом полугодии 2019 года убыток в 230 млн руб. получила «Кубаньэнерго». Ухудшили свои финансовые показатели МРСК Сибири, где прибыль упала почти в 6 раз, и МРСК Урала — падение в 6,3 раза. В состав каждой из этих структур входят несколько филиалов, отчетность которых «Россети» не раскрывают, но к хронически проблемным активам относят, например, «Тываэнерго», которая входит в МРСК Сибири.

Легко догадаться, что причиной убытков является общий экономический кризис в стране, а также слабое развитие некоторых регионов. Однако сбрасывая эти структуры со своего баланса, «Россети» никоим образом не решают ни ту, ни другую проблему. Напротив, положение дел может лишь ухудшиться.

Единая и интегрированная энергетическая сеть является важным фактором развития страны. В результате либеральных реформ и мероприятий, проводившихся в энергетике Анатолием Чубайсом, целостность сети была нарушена. А планируемые решения «Россетей» продолжают это системное разрушение. Так например, Алексей Ситников, президент ассоциации «Теплицы России» жалуется, что из-за монополизма «Россетей» электричество за полгода подорожало на 5,7%, а на него приходится 40% издержек тепличных комплексов. Новый рост тарифов сделает российские огурцы и томаты неконкурентоспособными.

Логика менеджмента в данном случае является коммерческой, а не государственной. Поскольку убытки отдельных структур покрывали через перераспределение дивидендов от успешных компаний холдинга, это огорчало частных акционеров. В проекте стратегии, подготовленном руководством «Россетей», говорится, что текущие варианты поддержки проблемных компаний «ведут к снижению объема акций, находящихся в свободном обращении, сокращению объема дивидендов «Россетей» и негативно влияют на инвестпривлекательность холдинга».

Что показательно, речь не идет о том, что перекрестное субсидирование негативно сказывается на работе компании, на её отношениях с потребителями или даже на её суммарных доходах. Все прекрасно понимают, что оно необходимо для сдерживания роста цен, уменьшения инфляции и поддержания совокупного спроса. Если расценки по всему фронту будут повышены, дабы привести к прибыльности отстающие подразделения, расходы окажутся переложенными на потребителя, что ещё больше сократит совокупный спрос в экономике и усугубит положение дел в уже и без того депрессивных регионах.

Но, увы, перекрестное субсидирование снижает капитализацию, стоимость акций свободно обращающихся на бирже. Что, по меньшей мере, странно для корпорации, которую у нас называют «государственной».

Руководство холдинга, несмотря на номинальную связь с государством, действует в интересах частных акционеров (и, скорее всего, принадлежит к их числу). Наглядный пример того, как интересы менеджмента и частных инвесторов оказываются в противоречии с интересами общества.

Эта история в очередной раз показывает, насколько далеки наши государственные корпорации от реальных интересов государства и общества, являясь по сути частными предприятиями, использующими ресурсы и активы, предоставленные им правительством. Для того чтобы прибыли шли в частный карман, государство и потребитель должны нести расходы.

2019 г.

Постсоветской эпохе приходит конец

21 августа 1991 года закончил свое существование ГКЧП, созданный 19 августа. В то утро меня разбудил шведский коллега, в доме которого я гостил: «Борис, вставай, в Москве танки на улицах». Так я узнал о возникновении ГКЧП. Бросившись к телефону, я стал звонить домой — и неожиданно сразу же дозвонился. С этого момента все было ясно. Во время всех серьезных переворотов, хоть в Польше, хоть в Латинской Америке, военные первым делом блокировали телефонную связь. С заграницей — тем более. А тут все работает, все как обычно. Понятно, что путч — не всерьез. Вторым звонком я соединился со своим товарищем Владимиром Кондратовым, который, как и я, был тогда депутатом Моссовета. От него я узнал, что войска не получили боевых патронов, а дети залезают на танки, чтобы угостить солдат мороженым.

«С путчистами-то что теперь будет?» — спросил я.

«Думаю, их, бедолаг, расстреляют», — меланхолично ответил мой собеседник.

Ранние 1990-е годы были временем не столько больших надежд, сколько беспримерной наивности. Спустя почти 30 лет можно воспринимать многие события того времени как трагические, поскольку мы знаем, чем все кончилось. Но, несмотря на постоянные отсылки к тогдашнему опыту, уроки того времени совершенно не выучены.

Нелепый путч 1991 года завершился распадом огромного государства, хотя хронологическая последовательность событий отнюдь не объясняет их причин и механизмов. Причины катастрофы были глубокими и объективными, но копаться в них не всем хочется. Для многих произошедшее с нашей страной обернулось просто травмой, анализировать и понимать истоки которой они не в состоянии. Объяснение произошедшему ищут в абсурдных теориях заговора, политические процессы объясняют злой волей, кознями врагов или просто ошибками.

В 1991 году начинается наша текущая история, которая, увы, упорно не может закончиться. Эта история похожа на кошмарный сон, где вы постоянно вовлечены в какие-то события, постоянно в чем-то участвуете, но ничего не контролируете, ни на что не влияете, ничего не можете изменить. Конспирологические построения аналитиков, некритично принимаемые публикой, исходят из этого же чувства бессилия. Все жалуются, что ими манипулируют, но никто не решается действовать и принимать решение самостоятельно.

Манипуляции неотделимы от симуляции. Собственно говоря, ГКЧП положил начало этой практике, будучи симуляцией государственного переворота. В 1993 году все было всерьез, но противостояние парламента и президента продолжалось недолго, разворачивалось в одной лишь столице и завершилось кровавой развязкой 3 октября. С тех пор не только в России, но и на просторах всего бывшего Советского Союза политика в точном смысле этого слова закончилась. Симуляции выборов перемежались с более или менее удачными попытками симулировать революции, депутаты делали вид, что голосуют, а министры и президенты изображали из себя государственных мужей, хотя прекрасно понимали, что занимаются не политикой, а бизнесом.

Объединение граждан ради защиты своих общих интересов оказалось невозможным не только потому, что этому мешали запретительные законы, но и потому, что люди коллективных интересов не сознавали и в некотором смысле даже не имели — каждый жил лишь своей частной жизнью, не воспринимая окружающую среду как общество.

Разумеется, реальная политика периодически грозила возродиться под влиянием объективных социально-экономических процессов, она то и дело начинала прорываться наружу, но всякий раз ее удавалось укротить. И дело тут не только в правящей элите, для которой возрождение содержательных дискуссий и оживление гражданской жизни смерти подобно, но и в травмированном 1990-ми годами обывателе, боящемся самого себя, собственного выбора, ответственности за свою и общую жизнь.

Травма ранних 1990-х состояла прежде всего в том, что люди на некоторое время почувствовали себя реальными вершителями собственных судеб и истории. Они начали вмешиваться в события, но ничего хорошего из этого не вышло. Их закономерно обманули, поскольку советский человек, сформировавшийся в специфических условиях 1970-1980-х годов, был совершенно не готов к предстоящим вызовам, не понимал проблем и противоречий капитализма, которого сам же отчаянно желал, воспринимая его не как конкретную систему общественных отношений и структуру экономической власти, а как идиллический образ огромного супермаркета с набитыми товаром полками. Супермаркет, кстати, реализовался в более или менее полном объеме, превратив граждан в пассивных потребителей, которые даже в выборе товаров оказываются гораздо менее свободны, чем им кажется. Свобода товарного выбора на рынке симулируется точно так же, как и все остальное, а может, даже и лучше.

Последнее советское поколение позволило обмануть себя практически во всем. И это относится к тем, кто добился успеха в новой жизни ничуть не меньше, чем к тем, кто потерпел поражение. К обманщикам ничуть не меньше, чем к обманутым, поскольку обманывали не только друг друга, но и самих себя. Одни добились благополучия, других постигло разорение. Но даже благополучие постсоветской элиты выглядит иллюзорным и зыбким, напоминая фантом, видение, которое может в любой момент рассеяться, как сон. И оно, конечно, в самом деле рассеется, ибо покоится на очень непрочных экономических и социальных основаниях.

Главный урок, извлеченный позднесоветским человеком из случившегося, состоял не в том, что надо рационально анализировать действительность, осмысливать и формулировать свои реальные интересы, дабы не дать себя обмануть впредь. Основной и даже, пожалуй, единственный сделанный тогда вывод — что обманут обязательно, что любое обещание, любая перспектива, любая надежда есть ложь. Все, что выходит за пределы маленького личного потребительского счастья, есть иллюзия. Ни в коем случае нельзя действовать, нельзя ничего менять, нельзя ни за что отвечать, потому что добром это все равно не кончится.

Парадоксальным образом то же травмированное сознание предполагает по умолчанию, что, даже если ничего не предпринимать, ничем не рисковать и ни за что не бороться, все равно ничего хорошего впереди не будет. От будущего можно ждать только плохого (что становится самореализующимся прогнозом, если ничего не делать для формирования более или менее позитивного развития, создавая свое будущее). Пассивно плывя по течению, постсоветский обыватель в глубине души уже смирился с тем, что хорошее впереди его не ждет, но все равно предпочитает самостоятельно не шевелиться, потому что так будет еще хуже. Даже если мы тонем, есть основания считать, что процесс погружения продлится достаточно долго, а при попытке выбраться из трясины есть риск утонуть быстрее.

Массовая психология постсоветского человека должна изучаться не социологией, ибо опросы лишь констатируют патологические состояния коллективного сознания, которые недалеко ушедшие от своих респондентов эксперты принимают за общественное мнение, а психотерапевтами и психоаналитиками, а возможно, и психиатрами.

Вполне понятно, что в обществе, где нет общественной жизни, нет и не может быть и общественного мнения. Есть лишь совокупность частных настроений и мнений, в большей или меньшей степени неадекватных и не дающих нам представления о том, как будут действовать и поступать индивиды в меняющейся ситуации, ибо их сознание в принципе не предполагает даже возможности сознательного выбора и уж тем более самостоятельного и осмысленного действия.

Самое печальное, что и погружение в трясину не может быть бесконечным. А ситуации, возникающие из-за объективно развивающегося у нас на глазах экономического кризиса, не оставляют возможности для длительного сохранения текущего положения дел. Обывателю становится страшно, но единственный способ преодолеть этот страх — перестать быть обывателем.

В 2020-2021 годах мы, скорее всего, подходим к концу не только исторического, но и психологического цикла. Сам по себе факт, что сформировалось, повзрослело и даже становится доминирующим поколение, не пережившее травмы 1990-х, еще ни о чем не говорит. Психологические матрицы удивительным образом наследуются, продолжая функционировать и воспроизводиться даже после того, как их первоначальная причина исчезла, они передаются с воспитанием и групповым, семейным опытом. Тип травмированного постсоветского обывателя с большой вероятностью можно встретить и среди людей, которые родились уже после событий 1991-1993 годов, даже среди тех, кто по недоразумению считает себя активистом или политиком. Однако параллельно мы видим, как новая социальная реальность, с одной стороны, порождает новые психологические типы, а с другой стороны, подрывает защитные механизмы обывательского сознания.

Три десятилетия еще не прошло, но, похоже, мы находимся на пороге нового цикла. И разворачивающиеся в Белоруссии события дают основания говорить о том, что постсоветские страны исчерпали отнюдь не «лимит революций», а лимит стабильности. Сохранить старый порядок невозможно, вне зависимости от того, нравится он нам или нет. И не удивительно, что гимном белорусского народного восстания стала песня Виктора Цоя «Перемен!», которая выразила настроения молодежи в конце 1980-х годов. Того самого поколения, которое, дав себя обмануть один раз, поверило затем в невозможность, ненужность перемен и вредность любого самостоятельного действия (вернее, в бессмысленность общественного действия как такового).

Фактически Белоруссия начинает заново, пытаясь переиграть по-новому историческую драму, которую уже один раз ставили и с треском провалили на постсоветском пространстве. Может ли народ сам управлять собой, может ли он взять свою судьбу в собственные руки, могут ли люди включиться в политику, не дав себя обмануть? И возможна ли в принципе политика, представляющая собой не сумму симуляций и манипуляций, а борьбу организованных общественных сил за свои осознанные интересы.

То, что белорусы начинают в значительной мере с той же исходной позиции, с которой начиналась вся постсоветская история, отнюдь не означает, что они опять начинают с чистого листа. И тем более нет причин думать, будто все в очередной раз повторится. Гарантией тому объективно произошедшие за 30 лет изменения. Структура общества и структура интересов в нем уже иные. И есть накопленный коллективный опыт, знание которого постоянно дает нам как минимум подсказку, «чего не делать». Обывательское сознание отчаянно противилось осмыслению опыта, здесь работали не аналитические, а психологические механизмы — замещение, сублимация и вытеснение. Но опыт есть, он доступен всякому, кто захочет им воспользоваться и желает его критически изучить.

Если в позднем СССР единственной организованной силой, способной понять, сформулировать и отстаивать свои интересы, была все та же советская номенклатура, осознанно превращавшаяся в буржуазию и олигархию (пусть и за счет включения в свой круг новых групп и людей), то сегодня мы имеем дело с обществом, уже прожившим три десятилетия в условиях капитализма и рынка, а потому вполне способным понять соответствующие социально-экономические расклады, сделать из них адекватные политические выводы.

Нужно только захотеть это сделать. Не прятаться от реальности, не мириться с покровительственным деспотизмом очередного начальника и не мечтать о добром начальнике в принципе, а взять свою судьбу в собственные руки посредством коллективного действия.

Сказать проще, чем сделать.

Но делать придется.

2020 г.

Детонатор процесса

Революция менеджеров

Вопрос о том, что будут делать люди, уволенные с работы, является самым болезненным для современного российского общества.

Речь, ясное дело, не о потерявших работу металлургах или слесарях-сборщиках, которые трудились на остановленных конвейерах автозаводов в Тольятти и Ижевске. Ими российская интеллектуальная публика не интересуется, а по поводу рабочих ВАЗа даже злорадствует: мол, нечего кормить бракоделов, которые живут за наш счёт. О том, сколь полезен и ценен продукт, производимый самой интеллектуальной публикой, кто за него в итоге платит и во что обходятся интеллектуалы рабочим АвтоВАЗа, мы лучше промолчим, дабы никого не обидеть.

Итак, речь идёт исключительно о среднем классе. Его судьбы очень интересуют интеллектуалов, поскольку последние сами себя к среднему классу причисляют и испытывают к нему острое чувство социальной солидарности.

А между тем именно среднему классу осень готовит много неприятных сюрпризов. Мало того что грядёт новая волна увольнений, но увольнять на сей раз будут не тех и не так.

Есть некоторые специальности, которым, казалось бы, ничего не грозит. Если есть фирма, значит есть и бухгалтер. И разумеется, целый штат начальников и руководителей. У них, кстати, часто имеются персональные помощники, секретари и консультанты, которые останутся на своих местах, пока жива компания.

А что если компания закроется?

Без работы оказываются не сотрудники низшего звена, а менеджеры, управленческий персонал, руководители. Положение дел усугубляется двумя факторами. Во-первых, резко обостряется конкуренция на рынке труда. Отдохнувшая и истратившая свои сбережения масса летних и весенних уволенных принимается активно искать работу и с большой долей вероятности сталкивается на этом поприще с теми самыми людьми, которые месяца три-четыре назад подписывали их увольнения. Во-вторых, беда обычно не приходит одна: увольнения будут сопровождаться обострением банковского кризиса и другими неприятностями. Если летние и весенние увольнения пришлись на период относительной стабилизации, то теперь внешняя обстановка будет совершенно иной. И желание просто переждать 2-3 месяца в надежде на очередное оживление рынка будет не особенно сильным.

Что приносят на рынок труда уволенные? Свой опыт и квалификацию. Опыт работы во многих случая может оказаться не плюсом, а минусом. В годы нефтяного подъёма было создано огромное количество рабочих мест, которых в принципе могло бы и не быть. Я сталкивался с молодыми людьми, только что окончившими университет, работавшими консультантами экспертов в консалтинговых фирмах. В этой схеме кто-то явно лишний, если только лишним звеном не являлась изначально сама контора. Никакой новый экономический подъём не вернёт к жизни подобные рабочие места — объективный смысл кризиса как раз в том, чтобы смыть эти заведомо неэффективные и ненужные конторы, убрать этот избыточный жир, мешающий двигаться телу экономики. Короче, значительная часть мест закрывается не на время кризиса, а навсегда. Возможно, позднее система, восстановив тенденцию к росту, снова наплодит множество не менее бессмысленных и даже вредных рабочих мест, но это всё равно будут уже другие места для других людей.

Остаётся квалификация. Американская социология, изучая кризисы, показала, что в такие периоды люди с относительно высокой профессиональной квалификацией готовы спуститься на одну-две ступеньки вниз с точки зрения заработка и социального статуса. И если они действительно обладают хорошими навыками и знаниями, они эту работу начинают выполнять лучше, чем те, кто раньше находился в данной социально-профессиональной нише. Инженеры идут на места квалифицированных рабочих, а квалифицированные рабочие — на места неквалифицированных. Вроде как получается такой всеобщий downshifting, сдвиг вниз по социальной фазе. Только принудительный.

Куча народа в итоге вытиснится с рынка вообще, пополняя армию безработных, причём на сравнительно долгий срок.

Каждый будет искать занятие в соответствии с тем, что умеет делать. А что умеют делать люди, привыкшие организовывать других людей? Вот именно, они будут пытаться что-то организовать самостоятельно.

Кто-то постарается организовать свой бизнес. Таких будет мало, и их шансы на фоне общего спада окажутся ничтожны. Единицы, безусловно, добьются успеха, вызывая изумление и восхищение окружающих. Другие потерпят фиаско. Третьи, даже не начиная ничего такого делать, посчитают шансы и предпочтут от попыток воздержаться.

Несколько больше шансов на удачу у тех, кто захочет, например, организовать разбойничью банду. Например, в постсоветские годы бандитизм так замечательно расцвёл именно потому, что богатые навыки, полученные людьми в советской армии или других военизированных советских учреждениях, были эффективно использованы на благо рыночной экономики. Однако сейчас времена не те, да и навыки не те. А массового сокращения полицейских сил в России не планируется, наоборот, собираются их усиливать. Увы, не настолько, чтобы дать работу всем отчаявшимся менеджерам.

Между тем общество, переживающее кризис, порождает собственный спрос. И это не в последнюю очередь спрос на организацию коллективных действий. Те, кто вчера могли объединить людей для совместной работы, могут завтра превратиться в организаторов союзов безработных, касс взаимопомощи или в лидеров маршей протеста. И никто уже не сможет утверждать, будто акциями социального действия занимаются лишь люди, ничего другого не умеющие.

Менеджеры превратятся в революционеров? Перспектива лишь на первый взгляд фантастическая. Бытие, что бы там ни говорили, определяет сознание. Смена социального статуса очень быстро изменит идеологию и даже психологию. Тем более что социальные движения порой не особенно и радикальны. Для того чтобы в них участвовать, не обязательно быть убеждённым социалистом.

У некоторых, особо ненавидящих левые идеи, есть другой выход: податься в фашисты. Там тоже есть спрос на организаторские навыки. Да ещё какой!

Что касается государственных структур, то у них имеется собственное видение кризиса занятости. Чиновники много говорят об общественных работах, строительстве мостов и ремонте дорог. Дело очень полезное, только есть некоторые сомнения в том, что московские «белые воротнички» с большим восторгом ринутся прокладывать необходимую дорожную сеть где-нибудь на Камчатке.

Впрочем, и для этой проблемы можно найти решение. Если заготовить достаточное количество «столыпинских вагонов», привлечь сторожевых собак и охрану, разместить на остро нуждающихся в работе заводах заказы на производство колючей проволоки (никакого китайского импорта!), то и вопрос о перераспределении трудовых резервов окажется не таким уж сложным. Downshifting станет ещё радикальнее, дополнившись географическим измерением.

Кстати, для налаживания таких процессов тоже понадобятся специалисты. Люди с развитыми организаторскими способностями...

2009 г.

Загадка «креативного класса»

Несмотря на странное звучание этих слов, термин «креативный класс», похоже, появился именно в нашей стране. И уж во всяком случае, именно у нас получил широкое распространение.

Для либеральной публицистики этим словосочетанием описывается всё хорошее и позитивное, что появилось в нашей жизни за последнее время. Откуда он взялся, этот креативный класс, из кого он состоит, что он делает и чем доказывает свою «креативность», всё это остается за пределами обсуждения. Он просто есть, и всё тут. Именно этот креативный класс выходит на митинги и требует перемен. А те, кто не требует и не выходит, те — быдло, дикари, отсталые люди, лишенные, ясное дело, всякой креативности.

Те, кому такие рассуждения не нравятся, разом обиделись. И дружно заявили, что никакого креативного класса в природе не существует. А придуман он либеральными публицистами с единственной целью — закрепить гегемонию буржуазии, объединив её в одну категорию с офисными работниками, журналистами, писателями и молодыми учеными, которые на самом деле и есть настоящий современный пролетариат.

Последнее было бы очень убедительно, если бы существование креативного класса не подтверждалось поведением большой массы людей, совершенно осознанно принимающих эту идеологию и действующих в соответствии с ней.

Конечно, рамки «креативного класса» трактуются расширительно. Но, как ни странно, этот упрек надо скорее отнести к критикам данной концепции, чем к её сторонникам. С чего мы взяли, будто они ученых, низовых офисных работников или учителей записывают в креативный класс? Да ничуть не бывало. Тут, вообще-то, многое зависит от поведения и стиля жизни, но сама по себе творческая специальность или умение зарабатывать деньги умственным трудом ничуть не дает вам пропуска в эту категорию граждан. Иначе пришлось бы признать, что креативный класс есть не некое новообразование, возникшее в России 2000-х годов, а общность людей, существовавшая почти всегда, по крайней мере, со времен, когда в древней Месопотамии научились выбивать информацию на глиняных табличках.

И хотя слово creative в русском языке давно уже переводится как «творческое», новый термин явно означает что-то другое. Язык не обманешь. Он вводит новые слова лишь при появлении новых жизненных явлений и понятий. В данном случае «креативность» скорее ближе к изобретательности, не имея ничего общего ни с изобретательством, ни с творчеством. Пелевин в одном из своих романов употребил понятие «информационного сомелье». Этот специалист не создает идей или теорий, не создает новых событий, он лишь подбирает и раскладывает их должным образом.

Итак, в России появилась некая новая социально-культурная группа, назвавшая себя креативным классом и претендующая на особую роль, в некотором смысле даже на гегемонию в обществе.

Не надо думать, будто это только маскировка гегемонии буржуазии. Креативный класс дружит с бизнесом, но он мыслит себя стоящим выше бизнеса. И он готов буржуазию упрекать за недостаток изысканности, за отсутствие такта и неспособность подняться до вершин современной цивилизованной буржуазности. Креативному классу все должны, в том числе и буржуазия. Все слои и группы общества должны преклониться перед его креативностью, а буржуазия должна ещё и заплатить. Причем она в самом деле платит. И очень щедро.

Если уж мы заговорили о классе, то для того, чтобы определить его, надо понять место данной группы в общественном разделении труда. Как ни странно, этот старый марксистский принцип великолепно работает в данной ситуации. Каково же место, роль, функция нового «креативного класса» в системе общественного воспроизводства?

Ясно, что это не старая творческая интеллигенция, не интеллектуалы-специалисты, не лица свободных профессий, не эксперты-профессионалы, не ученые-исследователи. С ними креативный класс находится даже в некотором противостоянии, точнее — с основной массой старой интеллигенции. Особенность и специфика представителей креативного класса состоит как раз в том, что их «позитивная» или «трудовая» деятельность не содержит ничего полезного не только с точки зрения широко понимаемых интересов общества, но даже с точки зрения воспроизводства капиталистической системы за пределами специфического варианта позднего неолиберализма. Они пишут статьи, не содержащие не только оригинальных мыслей, но и новой информации, они создают произведения искусства, лишенные эстетического содержания, они получают гранты и стипендии на изучение предметов, не интересных и не нужных никому, включая их самих.

Никаким творческим пролетариатом они не являются, никакой эксплуатации ни в какой форме не подвергаются, никакого участия в создании новой стоимости не принимают.

Их политэкономическая функция — потреблять, задавая более широким массам того же среднего класса и тиражируя потребительские модели, тренды, образцы, культурные нормы. Это не класс наемных работников, а масса наемных потребителей. По отношению к обществу они представляют собой явление того же порядка, что и финансовые и биржевые пузыри по отношению к экономике.

Главное «производство» креативного класса это его собственный образ жизни, его вкусы, пристрастия и развлечения. Но даже при капитализме невозможно содержать целый класс бездельников, вообще не работающих. Хотя это было бы рациональнее и дешевле с точки зрения всевозможных издержек сопровождающих «работу» представителей креативного класса (испорченные материалы, идущие на создание произведений «современного искусства», хорошая бумага, переводимая на издание глянцевых и псевдоинтеллектуальных журналов, электричество, пожираемое соответствующими интернет-проектами и т. д.), но открытое и декларируемое безделье создавало бы ситуацию публичного разрыва между «креативными» и всеми остальными группами среднего класса, тем самым подрывая способность данной группы выступать в качестве образца и, говоря её собственным языком, «трендсеттера» (по-русски: установителя тенденций). Потому нужно создавать и множить рабочие места, конкретная эффективность которых не очевидна даже для самих работодателей, но которые соответствуют реализации общих политэкономических задач неолиберализма.

Совершенно закономерно, что по отношению к сложившемуся социальному порядку эта группа принципиально консервативна.

Причем она привязана не столько к капитализму как таковому, сколько именно к его сегодняшней форме. Поскольку её важнейшая функция состоит в эстетизации потребления и создании новых моделей потребительского поведения, достойных образованного среднего класса, эта группа не может не выступать с критикой примитивного и пошлого потребительства, характерного для массовой культуры прошлого. В этом смысле у креативного класса нет никаких проблем с «левым дискурсом» — в той мере, в какой этот «дискурс» (но не программа действий) совместим со специфическим образом жизни данной группы.

Нет никаких причин считать, будто «креативный класс» не может полеветь. Он очень даже может. Особенно, если формируется соответствующая мода с сопутствующим ей спросом, как, например, на майки с портретами Че Гевары (вчерашний день) или англоязычными антикапиталистическими слоганами (новый тренд).

Единственное, чего он не может, это полеветь всерьез. Потому что он вообще ничего не может всерьез.

Социальное бытие неминуемо находит продолжение в политике, спрос рождает предложение и вот уже целая плеяда блестящих молодых интеллектуалов с радостью пробует свои силы в качестве «левого крыла креативного класса». И это безусловно получается очень мило, весело и... конечно же, креативно.

То, что с точки зрения краткосрочных задач капитала выглядит работой по эффективному ориентированию общества на новые ценности и нормы поведения, в долгосрочной перспективе грозит оказаться серьезной дезориентацией. Даже для самого капитализма постоянное накачивание спроса через столь же постоянное и бесконечное усложнение потребительских норм, практик и запросов оборачивается постоянным ростом издержек. Само существование креативного класса является такой социальной издержкой, а его деятельность, в конечном счете, формируя новые потребительские практики одновременно порождает рост издержек — уже экономических.

Проблема разрешится только вместе с исчезновением самого креативного класса в пучине экономического кризиса, когда для буржуазии станет слишком накладно содержать целые социальные группы, которые паразитируют даже не на труде, а непосредственно на капитале.

Что случится с симпатичными и безобидными представителями креативного класса? Они превратятся в маргиналов? В люмпенов (каковыми они и так, по сути, являются)? Или они найдут себе новое применение в соответствии с изменившейся логикой общественного воспроизводства? Отдадут ли они свои симпатии ультралевым или ультраправым?

Этого мы пока не знаем.

Единственное, что мы знаем наверняка, очень скоро вся эта история закончится.

2012 г.

Неразумная рациональность

Западные политики и отечественная либеральная интеллигенция, похоже, сами искренне поверили в собственный миф о всеобщем «органическом» рабстве в России. Со свойственным ему литературным блеском мысль эту выразил Виктор Шендерович. В России есть некоторое количество людей, «понимающих цену человеческому достоинству, посильно преодолевающих тоску и страх», а все остальные «протоплазма», «окружающая среда». Пост Шендеровича в Фейсбуке стремительно разошелся по сети. Шутка сказать, 1600 перепостов, почти 6 тысяч «лайков», сразу понятно, что не все у нас «протоплазма», есть и достойная публика.

Однако дело, конечно, не в Шендеровиче. Мало ли что может сгоряча написать тот или иной публицист. И даже не в том, что его мнение разделяет большая часть либеральной интеллигенции (а судя по комментариям в сети, считает его позицию недостаточно радикальной). Проблема не в публицистике, а в политике, в механизме принятия решений. Потому что представление о массе народа как о пассивной «ваге» — основа всей стратегии российского либерализма, как оппозиционного, так и правительственного. Да и значительная часть левых не сильно отличается от либералов по данному вопросу. Авангардизм некоторой части левых стоит элитаризма либеральной интеллигенции.

Что бы ни говорили, именно на этой презумпции массовой пассивности и строится концепция политических преобразований — достаточно сменить власть в столице, а остальные смирятся и выполнят то, что им «просвещенные господа» прикажут. Вопрос лишь в том, чтобы в Москве всё получилось «как надо». Об остальном можно не задумываться.

Мы постоянно слышим: «революции совершаются в столице». Это неправда. В столице совершаются перевороты.

И в ходе революции политические перевороты действительно нередко случаются. Но в том-то и отличие революции от переворота, что в политическую борьбу вовлекаются миллионы и миллионы людей по всей стране, и именно они решают какова будет судьба политиков, пытающихся захватить или удержать власть в столице.

С некоторых пор либералы у нас полюбили «революции». Нет, не социальные, конечно, но политические. И чтобы цвет у них был какой-нибудь модный, привлекательный. Не красный, разумеется, а по сезону. В тон к изящным аксессуарам, в духе современного дизайна. И если в самом деле всё обойдется верхушечным переворотом, как его ни называй, то эта эстетика сработает так же, как и соответствующая стратегия. Только вот обойдется ли?

Однако и в самом деле: столичный креативный класс то и дело протестует в Москве и в Петербурге, пользуясь для этого любым поводом, кроме, естественно, социальной политики правительства — ни разгром медицины, ни кризис образования не выводят на улицы и одной десятой той массы, которая собирается ради какого-нибудь абстрактного лозунга вроде «честных выборов» или «отмены коррупции». Однако ведь и массы людей в той же столице, непосредственно страдающие от принятых решений, не протестуют. Даже когда в Москве разом 8 тысяч врачей увольняли, на улицы вместе с пациентами не более 5 тысяч вышло. Остальные побоялись или сочли это бессмысленным. И это в столице. О провинции уже не говорим.

Значит, средний «нестоличный» россиянин и в самом деле протестовать не умеет или не может? Не совсем так. И умеет, и может, но не хочет.

И руководствуется при этом мотивами вполне рациональными. Другое дело, что будучи абсолютно рациональным, это поведение, как минимум, не вполне разумное.

Но сначала о рациональности.

В массовом сознании у нас твердо зафиксировано понимание того, что оппозиция во много раз хуже путинской власти, что её победа обернется серьезными бедствиями, что эти люди не просто некомпетентны и безответственны, но и ненавидят собственную страну и собственный народ. Может быть, кто-то думает, будто подобные представления навеяны людям официальной пропагандой, государственным телевидением? Увы, нет. Они опираются на не забытый ещё опыт 1990-х годов, когда эти господа были у власти. А если кто-то надеется, будто взгляды либеральных политиков за прошедшие годы как-то изменились и они стали более терпимыми по отношению к основной массе населения, то достаточно почитать высказывания того же Шендеровича, чтобы убедиться в обратном. Странно требовать любви от людей, которых вы обзываете недочеловеками, быдлом и «протоплазмой».

Однако дело не только в том, кто как обзывается. Экономическая программа либералов очень конкретна и недвусмысленна. Она предполагает последовательное проведение приватизаций, сокращение общественного сектора, замену социальных прав платными услугами.

Короче, либералы требуют делать жестко, последовательно и бескомпромиссно всё то, что власть делает непоследовательно и осторожно.

Имея перед собой выбор между центристской шизофренией администрации Путина и неолиберальной паранойей оппозиции, большинство граждан вполне рационально выбирает первое. Власть воспринимается как меньшее зло.

Увы, этот выбор, при всей своей безусловной рациональности, является неразумным. Меньшее зло отличается от большого зла тем, что оно поступает к нам относительно малыми дозами, так сказать, порционно. Но совокупное количество зла в долгосрочной перспективе будет то же самое. С той лишь разницей, что большое зло провоцирует сопротивление, а малое зло способствует привыканию. Иными словами, с точки зрения конечного итога «меньшее зло» может оказаться даже опаснее.

Рациональный выбор масс объективно является неразумным потому, что в конечном счете именно при нынешнем режиме — благодаря пассивности масс — всё же проводится в жизнь, в конечном счете, именно та неолиберальная политика, от которой, по мнению большинства, нынешняя власть может нас защитить.

Проводится, да, непоследовательно, да, осторожно, но процесс продолжается — громят медицину, приватизируют железные дороги, уничтожают образование. А главное, сохраняется и воспроизводится та самая структура экономики и общества, которая соответствует неолиберальной стратегии. И разногласия по поводу того, насколько быстро и радикально будет проводиться в жизнь эта стратегия, разделяющие правительственных и оппозиционных деятелей, являются дискуссией людоедов, спорящих между собой, как и в каком порядке они будут нас есть, сколько нашего мяса кому достанется.

Участвовать в подобной дискуссии, ясное дело, резона нет. И помогать одним против других — тоже. Тем паче, что пока они разбираются друг с другом, у нас есть некоторая, хоть и слабая надежда на отсрочку. Но не более того. Не надо питать иллюзий — протоплазмой, биомассой нас считают и те, и другие. Просто одни по глупости признаются, другие — нет.

Выход состоит в самостоятельном действии и самоорганизации, однако подобные лозунги легче провозглашать, чем осуществлять на практике. И опыт соседней Украины показал, что массовый протест провинциальных трудящихся низов начинается лишь после того, как политический переворот в столице опрокидывает все надежды жить дальше, прикрываясь меньшим злом от большего. Иными словами, либеральные элиты должны сперва победить, чтобы потом быть уничтоженными. Своей возможной победой они сами создают новую ситуацию, которая сделает дальнейшее терпение и пассивность большинства невозможными.

Российские элиты презирают «ватников» так же, как два с половиной века назад французская аристократия презирала санкюлотов.

Чем это обернулось для правящих кругов должен сегодня знать каждый школьник. Но история учит далеко не всех.

Правящие круги России ищут компромисса с Западом, не задумываясь о том, смогут ли они сохранить доверие собственного народа. Очень скоро они обнаружат, что ценой этого компромисса может оказаться их собственная политическая гибель.

2015 г.

Феномен Навального

Обсуждать политика, находящегося под жестким давлением властей, в наших условиях очень трудно. Неминуемо возникают проблемы этического характера. Постоянные «наезды» представителей власти на штабы Алексея Навального, физические нападения на его сторонников и на него самого создают ситуацию, когда выступать с критикой этого политика становится почти неприлично. В таком контексте любое критическое высказывание вызывает подозрение в «заказе» со стороны Кремля. Как, впрочем, и любое позитивное высказывание сразу дает основание отнести говорящего к сторонникам оппозиционера. Между тем, дискуссия необходима, и дискуссия серьезная, которая бы не свелась к злобным обвинениям в духе «Навальный — новый Гитлер» или, наоборот, «Навальный — единственное спасение России».

В этом плане статья о Навальном, опубликованная Аббасом Галлямовым в «Московском комсомольце», является важным событием, доказывая, что несмотря ни на что, можно публиковать качественные аналитические тексты в массовом издании, не попадаясь в ловушку политической ангажированности.

Галлямов справедливо показывает, что в данный политический момент Навальный нужен обществу как фигура, способная не просто выразить протестные настроения, но и оживить гражданское сознание: «В деле демократизации России Навальный играет важнейшую роль. Без него контроль властей над политическим пространством был бы почти стопроцентным. Только лидер такого фанатичного толка, как Навальный, сумеет разбудить в стране по-настоящему массовое протестное движение.

Без таких вождей протест обычно остается разобщенным и локальным». Однако это вовсе не означает, будто предлагаемая им альтернатива сама по себе ведет нас к демократии. Именно те качества, которые сегодня делают Навального крайне эффективным лидером оппозиции, помешают ему возглавить реальный процесс демократизации. Он нетерпим, не готов выстраивать эффективные коалиции, а потому его победа может оказаться торжеством «молодого шварцевского дракона над старым». По мнению Галлямова, «Навальный ненавидит режим в целом и каждого из его руководителей в отдельности. Для консолидации недовольных в нашей нетолерантной стране — это как раз то, что нужно. Однако что произойдет с этой ненавистью, когда враг будет побежден? Исчезнет ли она, если Навальный придет к власти?».

Вопрос далеко не праздный. Близкие к власти публицисты упорно повторяют один и тот же тезис: Навальный победить не сможет. А если всё-таки сможет? Собственно, в этом и состоит реальная политическая проблема, которую имеет смысл обсуждать. «Сумеет ли он, придя к власти, выступить в амплуа миротворца? Протестным политикам это удается далеко не всегда. Самый свежий пример — Трамп. Победив на волне протеста, он продолжает конфликтовать с журналистами, губернаторами, судьями, актерами, иностранными лидерами — словом, всеми, кто хоть чем-то ему не нравится. При этом надо понимать, что не понравиться Трампу легко. Такого типа политики обижаются не на критику или нападки, а просто на «недостаточно восторженный образ мыслей».

Сравнение с Трампом более чем обосновано. Про нынешнего американского президента тоже говорили, что у него нет шансов. В том числе и потому, что он явно не годился для управления страной. Но вот парадокс. Для управления и вправду не годился. Но это никак не помешало ему победить на выборах. А уж насколько он справляется или не справляется, общество получает возможность проверить экспериментально.

В качестве альтернативы Галлямов предлагает другой тип вождя: «Российской оппозиции нужен лидер типа Манделы, которому после 27 лет, проведенных в тюрьме, хватило мудрости демонстративно отказаться от мести представителям режима и взять курс на примирение. Оппозиции нужен вождь, способный, подобно Манделе, не столько действовать, сколько слушать и слышать». Однако, увы, этот альтернативный лидер оппозиции, сколь бы привлекателен он ни был, пока существует лишь в воображении Галлямова. И это не случайно. Дело тут не в личностях, а в состоянии общества. Если гражданское сознание разбужено, а люди понимают свои интересы и способны к самоорганизации, то вполне естественно, что они делают ставку не на популистских вождей, а на политиков иного типа, способных рационально организовать процесс преобразований, сформировать новый социальный блок, формируя новый облик собственной страны через массовое демократическое участие.

Однако возникает вопрос: а нужна ли нам такая демократизация, какая произошла в ЮАР, где переход власти от белой олигархии к новому режиму формального равноправия не дал ничего хорошего ни белому меньшинству, ни черному большинству. Белые утратили свои привилегии, а черные стали жертвами неолиберальных реформ, из-за которых многие стали ещё беднее, чем во времена апартеида. Социально-экономическая система сохранилась в неизменности, а власть и собственность перераспределили более справедливо между европейской и африканской группами буржуазии. На том переход к демократии и завершился.

Ясно, что с точки зрения буржуазного политолога, так и должно быть. Никакой другой демократизации он представить себе не может, а если и подумает о чем-то подобном, то страшно испугается. Ведь демократия, превращающаяся в инструмент радикальных социальных преобразований, осуществляемых большинством и ради большинства, это и есть самый страшный кошмар любого либерала.

Слабость Навального как политика, как ни парадоксально, не в избытке, а... в недостатке радикализма. Но не в смысле призывов наказать виновных и расправиться с коррупционерами, а в смысле понимания необходимости глубинных и масштабных социальных преобразований, которые объективно назрели в обществе. Этого понимания у Навального нет. Он искренне думает, будто именно нынешняя социально-экономическая система может продолжать существовать и успешно развиваться, если только избавить её от чиновников-коррупционеров, продажных полицейских и олигархов-взяткодателей. Но все эти персонажи появились не на пустом месте, они порождены именно тем социальными отношениями, которые Навальный, как и многие его противники почитает вполне нормальными.

Если не преодолеть логики периферийного капитализма, в рамках которой развивается современная Россия, то все эти болезни будут воспроизводиться снова и снова.

А для того чтобы с этой логикой порвать, нужна именно программа социально-экономических реформ, а не только призывы расправиться с конкретными коррупционерами.

Проблема таким образом не в личности Навального. Его понимание демократизации, в сущности, такое же точно, как у его умеренных критиков. Дело в том, что сама современная буржуазия не демократична. И тем более — буржуазия в странах периферийного капитализма, когда у правящего класса просто не хватает ресурсов, чтобы ими делиться с массами. Вернее, ресурсы-то есть, но направить их на пользу большинству населения можно лишь частично экспроприировав правящие группировки. Это, кстати, ещё никакой не социализм, но даже не прогрессивные реформы в рамках капитализма у подобных элит ни способности, ни готовности нет.

Навальный адекватен состоянию правящего класса именно потому, что не является последовательным и полноценным демократом. Но он адекватен и состоянию общества в целом. У социальных низов и даже у средних слоев нет ещё опыта самоорганизации, нет навыков борьбы за собственные интересы, нет привычки формировать «снизу» политическую повестку. В общем, до новых лидеров и страна и оппозиция должны ещё дорасти. И другого пути, кроме развития массового протеста, нет.

Разбудив миллионы людей, заставив их думать, спорить, а в перспективе — действовать, антикоррупционная кампания Навального сыграла и ещё будет играть важнейшую роль, порождая условия для появления на свет новых политических и общественных сил — куда более радикальных, чем сам Навальный.

Однако что делать левым в подобной ситуации? Если сектантскиегруппировки сразу же отворачиваются от протестов, осуждая их как «мелкобуржуазные» и делая вид, будто их это не касается, то более умеренные группы заняты поисками «меньшего зла». Одни патриотично предпочитают нынешнюю коррумпированную власть «западнику» и либералу Навальному, надеясь ничего не делая дожить до того момента, когда сразу, как Афина из головы Зевса, появится в полном вооружении подлинно-левая альтернатива, идейно безупречная и социально-однородная в своей пролетарской сущности.

Другие, напротив, почитают именно власть наибольшим злом, ради борьбы с которым, надо объединиться с Навальным. Подобная тактика уже показала свои плоды в 2011-12 годах, когда многие деятели Левого фронта наивно шли за либеральными лидерами протеста, ссылаясь на то, что за новым антиавторитарным «Февралем» неминуемо последует новый социальный «Октябрь», и тогда они обязательно вступят в борьбу со своими сегодняшними союзниками.

Увы, для того, чтобы социальные преобразования наступили совершенно недостаточно поддерживать демократические лозунги. Но и отказываться от борьбы за демократические перемены было бы не просто позорным предательством по отношению к интересам общества, остро в этих переменах нуждающемся, но и величайшей политической глупостью. Демократическую повестку дня надо последовательно и бескомпромиссно отстаивать. Как бы мы ни относились к Навальному и его окружению, нет ни малейших причин солидаризироваться с действующей властью.

Чего категорически нельзя делать, однако, это организационно примыкать к Навальному, укрепляя в обществе иллюзии относительно возможности исправить ситуацию одними лишь антикоррупционными лозунгами. Те, кто сеют или поддерживают эти иллюзии сегодня, расплатятся за это политической дискредитацией завтра, когда общество под влиянием собственного опыта начнет радикализироваться и требовать более глубоких перемен. Это и есть та самая ловушка, в которую попали в 1917 году умеренные социалисты-революционеры и меньшевики. Если мы хотим извлечь действительный политический опыт из событий столетней давности, то надо перестать пытаться изображать из себя большевиков прошлого, а продвигать в обществе независимую левую повестку, ориентированную на перспективы завтрашнего дня, требуя не только наказания коррупционеров, но перераспределения власти и собственности, обобществления сырьевых компаний, создания нового социального государства.

Короче, если возвращаться к вопросу об отношении к кампании Алексея Навального, ответ может быть только один, простой и ясный. Мы должны вести борьбу с властью, требуя перемен, но сохранять собственное лицо, абсолютную политическую и организационную независимость. У нас есть собственное лицо и собственные идеи. И мы должны донести их, в том числе и до множества людей, которые сегодня поднимаются на протест по призыву Навального. Говорить откровенно и критически, одновременно выражая словом и делом солидарность со всеми теми, кто страдает от полицейского произвола, коррупции и репрессий.

Перемены назрели, но мы должны показать, насколько глубоким и системным является кризис. Нужно не ждать русского Нельсона Манделу, а бороться самим, формируя в обществе осознание необходимости радикальных преобразований.

2017 г.

Как я ругал Грудинина

Читая Интернет, узнаешь много нового. В том числе и о себе самом. Вот, например, один из недоброжелателей рассылает по сети рассказы о том, как я на деньги Путина организовал себе тур по Сибири, чтобы ругать Грудинина.

И в самом деле: я и кандидата от КПРФ критиковал, и по Сибири ездил. Правда, поездка готовилась в рамках серии презентаций моей новой книги «Между классом и дискурсом». Намечены были выступления в разных городах, начиная с Нижнего Новгорода, достали деньги. И всё это произошло ещё осенью, когда ни про какого Грудинина ещё никто слыхом не слышал.

Однако можно ли представить обсуждение политических вопросов в разгар избирательной кампании — так, чтобы не коснуться этой самой кампании? Ясное дело, презентация книги дала возможность соединить приятное с полезным, провести целую серию встреч и дискуссий. В том числе и с теми, кто поддерживает кандидата от КПРФ.

Собственно, эти люди меня больше всего и интересовали. Потому что неминуемо встает вопрос: что заставляет человека, вполне взрослого и разумного, связывать свои надежды с фигурой, явно не несущей ничего нового и позитивного. И ответ напрашивается — причину надо искать не в Грудинине, а в том, что делала в последние два года нынешняя власть.

Главное, что выявили прошедшие два-три месяца, люди разочарованы и обижены. Больше всего — именно те, кто ещё недавно власть поддерживали или были к ней лояльны. И для них появление Грудинина, бывшего депутата от «Единой России», хозяйственника и бизнесмена, который тоже никакой оппозицией никогда не был, своего рода сигнал. В нем можно узнать, если и не себя, то нечто знакомое и привычное. Не опасно, не ново, не радикально. Своё собственное вчера.

Грудинин представляет для них образ именно нынешней власти, только образумившейся и исправившейся. Он воплощает то, что хотели получить от начальства, то, на что начальство постоянно намекало, но чего не захотело сделать. Всё консервативно и позитивно. Но нереально. Потому что Грудинин не способен и не желает ничего менять по той же самой причине, по которой этого не делала теперешняя власть.

Утопающий хватается за соломинку. И такой соломинкой оказался Грудинин. Ею, вообще-то мог бы оказаться любой кандидат на его месте, если бы только это было более или менее новое лицо.

Нужно было всего-то стабильное развитие. Но именно развитие, а не деградация, не проедание ресурсов. Чтобы работали заводы и создавались рабочие места. Чтобы зарплата не падала, а карьерные лифты не закрывались. Просто чтобы не становилось хуже.

Но хуже стало.

Особый вопрос — систематический разгром образования и науки, который ведет уже несколько лет подряд соответствующее профильное министерство. Казалось бы, чего стоило хотя бы приостановить всё это? И вроде бы намекали на перемены, заменив ненавистного министра Дмитрия Ливанова на добродушную женщину Ольгу Васильеву. Только намеками дело и ограничилось. Жители Академгородков Сибири с раздражением наблюдают, как продолжается всё та же прежняя политика, а созданное Ливановым ФАНО планомерно пожирает остатки автономии научных учреждений.

Если бы Грудинин и его команда всерьез взялись за избирательную пропаганду, они бы не ботов финансировали, а по академгородкам ездили. Просто не вылезали бы оттуда. Но тогда пришлось бы ученым рассказать что-то более или менее внятное. Это же всё-таки представители позитивного знания!

Вместо общих речей в духе «дадим народу знания», «спасем отечественную науку», нужна конкретная программа действий, исходящая уже не из общих принципов, а из конкретной сегодняшний ситуации. Надо чётко понимать, что вернуться в прекрасное (или ужасное, кому как) советское прошлое уже не получится. И рассказы о том, как всё было хорошо позавчера, большой пользы не принесут. Для вывода из кризиса отечественной науки нужен ряд очень простых, но достаточно радикальных шагов в направлении прямо противоположном тому, куда тащат нас Федеральное агентство научных организаций и Минобразина.

Во-первых, необходимо вернуться от преимущественно проектного к преимущественно институциональному финансированию. У последнего подхода есть свои хорошо известные минусы, но даже несмотря на них, это единственный способ поддерживать долгосрочное развитие научных исследований без привязки к заранее предсказуемым результатам (иными словами, создавать возможности для прорыва в новое, неизведанное).

Во-вторых, если сейчас политика Минобразины направлена на подрыв солидарности и взаимопомощи между учеными, то надо, напротив, сделать ставку на возрождение научных и профессиональных сообществ. И не просто хвалить их и рассуждать об их пользе, а обеспечивать их ресурсами, избегая, однако излишней формализации (без некоторой степени формализации обойтись всё равно невозможно).

Наконец, настало время прямо потребовать ликвидации злосчастного ФАНО и возвращения контроля над материальными ресурсами науки самим ученым. Но не за счет восстановления старой академической бюрократии (которая, кстати, по ходу реформ никуда не делась, а только стала уже совершенно паразитический), но новым структурам, создаваемым под контролем самих ученых и специалистов.

И тут возникает самый неприятный вопрос: а готовы ли к подобным преобразованиям сами ученые? Хотят ли, могут ли взять власть, по крайней мере — над самими сбой?

Ответ не очевиден. Мы жалуемся, что власть за прошедшее время разложилась.

Чистая правда.

Но разложилось и общество.

В этом главная проблема.

Увы, кроме нас самих с этим никому не справиться. Если не брать на себя ответственность, если надеяться на доброго дядю, с усами или без усов, ничего не будет. Станет только хуже. Без попыток самоорганизации нет шансов на самоспасение. Настало время осознать не только масштабы проблем, но и глубину общественной деградации. С которой предстоит бороться самому же обществу. По капле выдавливая из себя не только раба и мещанина, но и пассивного потребителя.

2018 г.

Дальневосточный сюрприз

Жители Хабаровского края объявили на всю страну, что король голый.

Никак иначе результаты выборов в регионе интерпретировать невозможно. Прошедшее здесь голосование было, по сути, эквивалентом того самого общенационального референдума, о котором столько и совершенно без толку говорили на митингах КПРФ.

Кандидата «Единой России» не просто провалили на выборах. Показательно, что явка побила рекорды не только для подобного рода голосований, но достигла примерно тех же масштабов, что и на президентских выборах. На самом деле, скорее всего, она была значительно больше, поскольку её не натягивали и не завышали специально. А тут люди внезапно поняли, что голосование может что-то изменить. И тут же массами повалили на избирательные участки.

Итог: кандидат партии власти проиграл с разгромным счетом 7: 3, примерно так же, как канадцы советской сборной в том самом легендарном хоккейном матче, о котором сегодня вспоминают, пытаясь гальванизировать затухающие на фоне всеобщего воровства и цинизма патриотические чувства.

А между прочим Вячеслав Шпорт, проигравший члену ЛДПР Сергею Фургалу, был не худшим из отечественных губернаторов. Скорее, даже одним из лучших. Но это не помогло, так же как не помогли ни беспрецедентное даже по нашим масштабам пропагандистское давление на граждан, ни вбросы, ни голосование воинских частей под строгим присмотром политофицеров. Шпорт, вне всякого сомнения, стал жертвой рушащейся репутации федерального центра, его похоронила пенсионная реформа, вызывавшая — впервые за много лет — действительное чувство национального сплочения. Сплочения ради противостояния власти, антинародность которой теперь уже не декларируется оппозиционными идеологами, а осознана и прочувствована самим народом.

Жители Хабаровского края публично высекли «Единую Россию» на глазах у всей страны.

Политические и психологические последствия этого голосования скажутся на всех нас. И очень скоро. Прежде всего после событий в Приморье и Хабаровске стало ясно, что связь с федеральным центром, одобрение Путина и дружба с президентской администрацией не только уже не спасают, но наоборот, губят. То, что ещё вчера воспринималось как гарантия политического выживания, сегодня превращается в поцелуй смерти. Политологи уже начинают нерешительно бормотать про слабеющий или растраченный авторитет президента. На самом деле этого авторитета никогда и не было. Была лишь привычная для России покорность (зачастую принимаемая и властью и даже самим людьми за уважение), соединенная с полным безразличием не только к жизни страны, но даже и к собственной жизни и собственному будущему. Блеск и величие путинского культа, успех пропаганды и эффективность политтехнологий покоились на том, что всем было всё равно. Но после 14 июня 2018 года, когда пенсионная реформа коснулась практически каждой семьи, людям стало не всё равно. Ещё несколько месяцев ушло на поиск более или менее действенных средств к сопротивлению — сложная задача для общества, не имеющего не только привычки к политической борьбе, но утратившего даже навыки бытовой взаимопомощи. После неудачных и сознательно «сливавшихся» думскими партиями митингов люди внезапно нащупали инструмент борьбы — выборы. При малейшем признаке конкурентной борьбы они голосуют против. И голосуют массово, совершенно добровольно приходя на избирательные участки, куда ещё вчера их гнали чуть ли не силой.

Победа Сергея Фургала это в первую очередь катастрофический провал федеральной власти, всех её институтов, начиная, конечно, с «Единой России», но не заканчивая ею. Теперь любой депутат и губернатор должен будет задуматься, что лучше — заботиться о том, чтобы любой ценой сохранить доверие высшего начальства или, наоборот, постараться завоевать уважение народа вступив с этим начальством в противостояние. На деле, конечно, оба варианта очень страшные. Искать будут среднего пути: немного повоевать с властью, но очень осторожно. Но, как говорится, лиха беда начало...

Разумеется, в Кремле ничего не поняли и ничего не поймут. Там будут искать виноватых среди политтехнологов, обсуждать, достаточно ли денег потрачено на кампанию и правильно ли выстраивалась работа с местными элитами. Понять, что речь идет о непоправимом разрыве между народом и властью, о провале их социально-экономической политики и начавшемся необратимом распаде построенной ими политической модели они не смогут. И уж тем более никогда не догадаются связать происходящие процессы с глобальным кризисом неолиберальной модели капитализма, которую они старательно внедряли в нашей стране за последние четверть века. Одни будут предлагать ужесточение контроля и даже отмену выборов. Другие будут обдумывать более тонкие и изощренные манипуляции. Самые радикальные догадаются сменить политконсультантов, не забывая позаботиться о многократном увеличении финансирования их деятельности (жалобы по поводу слишком маленьких денег, выделяемых на то, чтобы морочить людям головы, уже звучат из всех щелей).

А между тем в страну возвращается политика. Она совершенно не обязательно будет продолжаться именно в форме выборов, но так случилось, что выборы стали тем каналом, через который общество получило представление о собственной потенциальной силе. Точно так же и думские политические партии в их нынешнем виде вряд ли смогут пережить изменение социального и психологического климата. Унылые речи руководства КПРФ уже не могут полностью усыпить недовольные властью массы. Геннадий Зюганов постепенно теряет ценность даже для власти. Ведь для того, чтобы успешно «сливать протест», надо иметь хоть какой-то авторитет среди протестующих.

Партия Владимира Жириновского выглядит несколько поживее. Не имея ни четкой идеологии, ни исторической традиции, она может позволить себе неожиданные эксперименты, создающие и новые возможности для торга с Кремлем (то, о чем в руководстве КПРФ давно уже забыли — покорность оказалась там сильнее даже жадности). Сравнивая исход второго тура в Хабаровске и Владивостоке, можно сделать несложные выводы. ЛДПР проявила настойчивость там, где КПРФ не проявила никаких качеств вообще.

И тем не менее лишь формирование новых политических сил соответствующих требованиям времени и нацеленных на отражение реальных массовых интересов, позволит найти выход из нынешнего кризиса, обратив энергию недовольства в энергию перемен.

Это и есть задача самого ближайшего будущего.

А может быть — уже текущего момента.

2018 г .

Губернаторы-оппозиционеры

С некоторых пор в России растет число губернаторов, представляющих оппозиционные партии. Ещё недавно казалось, что позиция Кремля однозначна — поставить во все по возможности регионы однотипных молодых технократов, выращенных в каком-то секретном инкубаторе администрации. Журналисты жаловались, что путают фотографии новых назначенцев, у которых даже очки и галстуки были совершенно одинаковые. А один из областных руководителей предыдущего призыва жаловался мне, что не может различить между собой своих новых коллег, потому что они все на одно лицо.

Однако в последнее время есть признаки того, что ситуация меняется. Если в 2018 году на избрание оппозиционеров губернаторами в Хабаровском крае и во Владимирской области власти смотрели в лучшем случае как на досадное недоразумение, то сейчас, похоже, пробивает себе дорогу другая тенденция. Начинается время политического транзита и в Кремль решили, что не надо «складывать все яйца в одну корзину». Иными словами, тянуть всеми силами кандидатов от «Единой России» — не слишком разумно, поскольку после пенсионной реформы популярность провластной партии резко упала и поднять её за счет одной лишь пропаганды не удается. Попытки продвигать безликих технократов, не имеющих ни политического опыта, ни опоры в регионе тоже не самая лучшая идея. Во-первых, функция губернатора не только хозяйственная, но и политическая. Не имея поддержки людей, управлять можно, но выходит так себе. Во-вторых, абстрактные представления столичных технократов об экономической политике то и дело разбиваются о суровую реальность российской провинции. А ведь надо ещё и выигрывать выборы. И для этого нужны не только политтехнологи и административный ресурс, но и активисты, реальные сторонники и просто доверие граждан к кандидатам и выборам...

Поворот политики Кремля мы наблюдаем в 2020 году, когда исполняющим обязанности главы республики в Чувашию назначен был Олег Николаев, депутат Государственной Думы от «Справедливой России». На Пермский край поставлен Дмитрий Махонин, который на прошлых выборах баллотировался в Госдуму от «Яблока». Партия пятипроцентный барьер, как известно,, не прошла, но по сравнению с другими регионами её результаты в крае были достаточно хорошими, а потому эксперты достаточно высоко оценивают шансы Махонина победить на губернаторских выборах в сентябре. Тем более, что против него теперь не будет работать административный ресурс.

Конечно, тенденция назначать в некоторые регионы оппозиционных губернаторов не нова. В Кремле уже несколько лет назад пришли к выводу, что коль скоро у нас пока ещё существует многопартийность, тотальное господство «Единой России» надо слегка разбавить представителями других партий. Но появляться они должны не там, где сами случайно и против воли администрации прорвутся, как это было в Иркутской области в 2015 году с коммунистом Сергеем Левченко, а туда, где они будут согласованы и поддержаны самим же Кремлем.

Надо сказать, что Левченко так и не простили тот его внезапный успех. И всё время, которое он провел во главе области, вплоть до его добровольной отставки в 2019 году, ему пришлось постоянно отбиваться от атак «Единой России», столичной прессы и правительственных чиновников. При этом, кстати, Иркутская область при Левченко оставалась не просто одним из экономически наиболее динамичных регионов, но и одним из самых демократичных. Несмотря на постоянные нападки журналистов, Левченко и его команда не проявляли не малейшего желания придушить оппозицию и заткнуть рот своим критикам.

Тем не менее в Кремле четко определились с политическим курсом. Оппозиционные губернаторы допустимы, даже желательны. Но мы сами решим — где и когда.

Эксперимент по внедрению оппозиции в исполнительную власть регионов начался с губернатора Орловский области Андрея Клычкова, который до того был одним из самых активных депутатов от КПРФ в Московской городской думе. В 2017 году его поставили возглавлять Орловскую область и обнаружилось, что молодой оппозиционер с работой губернатора неплохо справляется. Тогда же в Омской области был поставлен руководителем член руководства «Справедливой России» Александр Бурков. И тоже получилось удачно, население нового губернатора поддержало, причем не пришлось натягивать голоса с помощью административного ресурса.

Потом возникла длинная пауза, которая была прервана в 2018 году победами «случайных» (по выражению кремлевских чиновников) кандидатов от оппозиции в Хабаровском крае, Владимирской области и Хакасии. Попытки помешать такому исходу дел предпринимались, но оказались (в отличие от Приморья) безрезультатными. Стало понятно, что пенсионная реформа окончательно хоронит шансы большинства действующих губернаторов на переизбрание, а баллотироваться от «Единой России» стало просто дурным тоном. Официальные кандидаты начали дружно перекрашиваться в «независимых». Но запрос общества был именно на оппозиционных.

Такой ход событий побудил Администрацию президента после некоторого размышления сменить подход и оседлать протестный тренд, сделав ставку на представителей системной оппозиции, из которых могли получиться неплохие руководители регионов.

Надо сказать, что работа оппозиционных губернаторов в целом оказалась удачной. Как минимум, от замены единоросса на оппозиционера хуже нигде не стало. Даже в Хакасии, где у власти оказался очень молодой губернатор, коммунист Валентин Коновалов, дела идут вполне сносно, региональному руководству удалось сформировать работоспособную команду, привлекая, если надо, специалистов из других регионов (напомним, что одним из ключевых фигур в администрации Коновалова стал известный политолог Николай Миронов). Несмотря на прессинг со стороны единороссов власть в Хакасии вполне стабильна и пользуется поддержкой населения. Также неплохо идут дела и в Хабаровском крае, где губернатором в 2018 году стал Сергей Фургал от ЛДПР. Его успех подтвердили выборы 2019 года, когда его партия одержала убедительную победу, несмотря на усилия юристов и политтехнологов ЕР, сделавших всё возможное, чтобы добиться реванша.

Но говорить, будто оппозиционеры непременно оказываются хорошими практическими руководителями, было бы всё же не совсем корректно. Есть исключения. И довольно заметные. На данный момент самым провальным представителем системной оппозиции во власти стал губернатор Владимирской области Владимир Сипягин от ЛДПР. Во время выборов 2018 года он был типичным «техническим» кандидатом, совершенно не стремившимся к победе. Реальную борьбу пытался вести московский журналист Максим Шевченко, которого администрация тогдашнего губернатора Светланы Орловой сумела снять с выборов. Увы, Орловой это не помогло, она всё равно потерпела сокрушительное поражение. Тем более унизительное, что победителем оказался не харизматичный и популярный, хоть и несколько эксцентричный Шевченко, а безликий Сипягин.

Возглавив область, новый губернатор тут же показал, что не имеет даже приблизительного представления о том, что делать со своей должностью. Его команда почти целиком состоит из единороссов и «варягов» из Нижнего Новгорода. Вопреки предвыборным обещаниям он ввозит в регион московский мусор, договорившись за спинами граждан с печально известными компаниями «Хартией» и «Эколайном». В городе Александрове, где свалка превратилась в тридцатиметровую гору, проходят один за другим протестные митинги, организуемые активистами «Справедливой России» и КПРФ. А партия самого Сипягина парализована. Своих однопартийцев губернатор сдает, не задумываясь. Руководитель областного департамента ЖКХ, член ЛДПР Илья Потапов заявляет прессе, что ждет увольнения. На грани выхода из команды Сипягина другой член ЛДПР, заместитель губернатора Игорь Моховиков, поставленный рулить внутренней политикой. Учитывая то, что Моховиков это человек Владимира Жириновского, можно сделать вывод, что положение ЛДПР как партии в регионе оказывается не очень прочным, несмотря на «своего» губернатора.

Очевидно, что у ЛДПР нет сильных управленцев, по крайней мере — в центральной части России. А власть во Владимирской области явно плывет назад в руки единороссам, которым потихоньку подыгрывает Сипягин. Что, впрочем, тоже не удивительно, если мы проследим прежнюю историю партии Жириновского.

Однако если политический кризис во Владимирской области обострится до такой степени, что губернатору придется уйти, снова возникает фигура Максима Шевченко. Сплотившиеся вокруг него оппозиционеры и левые вполне способны перехватить власть. Максим Шевченко имеет политические амбиции и влияние. Он, несомненно, мечтает стать народным губернатором, как им в 2015 году стал Сергей Левченко в Иркутской области. К этому можно добавить, что Шевченко, будучи депутатом законодательного собрания области пользуется в регионе авторитетом. И он, в отличие от Сипягина, не имеет обязательств перед местным бизнесом.

По сути, именно Сипянин стал в 2018 году «случайным» губернатором, но не потому, что победил действовавшего губернатора, а потому что занял место, где должен был бы оказаться Шевченко.

Избирательный цикл 2020 года открывает новые перспективы для оппозиционных и левых политиков в регионах. Как будет реагировать Кремль на рост их популярности — вопрос открытый. И скорее всего ответ на него пока не знают и в самой администрации. Но одно очевидно: в условиях «политического транзита» правила игры меняются.

2020 г.

Детонатор протеста

23 января 2021 года несомненно войдет в историю как переломная дата, а возможно и как начало демократической революции. И дело не только в том, что несанкционированные митинги и шествия, прокатившиеся по всей стране, были беспрецедентно массовыми и охватили множество населенных пунктов, где подобного отродясь не было. Они продемонстрировали, что накапливавшееся годами недовольство само становится основным фактором политики.

Массовые протесты в России случаются регулярно, причем в последнее время можно было наблюдать несколько волн общественных выступлений. Первая волна поднялась в 2018 году в связи с пенсионной реформой. Именно тогда в сознании большинства граждан произошел принципиальный перелом. Не только резко ухудшилось отношение к Путину, окончательно утратившего облик «доброго царя», защищающего народ от назначенных им же «злых бояр», но изменилось и восприятие власти. Из «плохого, но своего», государство превратилось, в глазах людей в чуждое и враждебное. И если сейчас кто-то изумляется внезапно выросшей далеко за пределами привычного круга сторонников фигуре Алексея Навального, то пенять надо не на YouTube и даже на всеобщее возмущение коррупцией, а именно на пенсионную реформу, вызвавшую непоправимый перелом в общественном мнении.

Этот перелом далеко не сразу сказался на политической жизни. Протесты 2018 года были исключительно легальными, санкционированными. Официальная оппозиция сделала всё возможное, чтобы они остались под контролем и оказались совершенно бесполезными, разочаровав и деморализовав большинство участников.. А власть, со своей стороны, обнаружив, что общество настроено всё более критично, пошла по пути завинчивания гаек. После неудачных для «Единой России» региональных выборов осенью 2018 года начали исправлять законодательство, превратив фальсификацию голосования по сути в официальную и обязательную к исполнению норму, причем даже тот уровень подтасовок, что имел место в провинции осенью 2019 года, сочли недостаточным. Последовали позорные поправки к конституции, голосование на пеньках, отстранение от власти двух сохранявших авторитет оппозиционных губернаторов — Сергея Левченко и Сергея Фургала. После чего осенью 2020 года выборы были окончательно убиты — мало того, что все опасные кандидаты были заранее сняты с дистанции, при избрании губернаторов реальные голоса в большинстве регионов уже даже не считали.

Однако ни протесты против пенсионной реформы, ни стихийные митинги москвичей в защиту снятых с выборов независимых кандидатов в 2019 году, ни движение «Нет» и впечатляющая мобилизация электората против путинских поправок и «обнуления» президентских сроков, ни даже беспрецедентные выступления в Шиесе, Куштау и Хабаровске не имели продолжения. Протест вспыхивал и выгорал. Либо он постепенно сходил на нет, либо, развиваясь в одном отдельно взятом регионе, почти не захватывал другие территории. Попытки организовать движение солидарности тоже гасли, создавая ощущение, будто вся страна превратилась, по выражению одного блогера, в «ватное болото».

На самом деле взрывной потенциал накапливался. Всё это сильно напоминало ситуацию в Бейруте, когда на склад в порту сперва завезли огромное количество селитры, потом там же сложили и фейерверки, а напоследок, придя к выводу, что всё это совершенно безопасно (ведь до сих пор ничего не случилось!), решили там же провести и сварочные работы.

То, что всё это обязательно взлетит на воздух, было заранее ясно. Вопрос лишь в том, кто и что выступит в роли детонатора. Но даже если таким детонатором выступил Алексей Навальный, то в роли «бейрутского сварщика» отличилась сама власть, последовательно превращая своими действиями оппозиционера с довольно значительной, но всё же не массовой народной поддержкой в символ сопротивления. В результате акции в защиту несправедливо арестованного Навального сделались точкой сборки совершенно разнородных политических сил, объединенных одной единственной чертой: желанием и умением бороться.

Было бы, конечно, приятно, если бы в каком-то идеальном мире точкой сборки протеста оказался не Навальный и его антикоррупционная деятельность, а безупречный левый герой с правильным пролетарским происхождением. Но к сожалению, жить приходится в реальном мире. И если часть «старых» оппозиционеров сегодня сетует на то, что народ вместо того, чтобы умиляться их прежними заслугами (тоже не всегда бесспорными), идет за Навальным, то им сперва стоит задаться вопросом о том, что они сами сделали, чем рискнули или пожертвовали для того, чтобы иметь возможность возглавить протест.

В масштабах истории Навальный, конечно, является фигурой в значительной мере случайной, поскольку накопившийся потенциал протеста всё равно так или иначе должен был рвануть. Но в плане политической тактики Навальный на данном этапе и в самом деле переиграл всех своих соперников, в том числе и в либеральном лагере. Он был решительнее, смелее, последовательнее, не боясь прямой конфронтации с властью, и связанного с этим риска, он выбрал самый эффективный «угол атаки», сосредоточившись на проблеме коррупции. Эта тема могла объединить как левых, видящих в коррупции порождение капитализма, так и правых, мечтающих о «хорошем капитализме» без коррупции.

Объясняя успех Навального и его сторонников, Сергей Левченко справедливо отметил, что критиковать отдельных людей и отдельные преступные действия всегда легче, чем разоблачать систему, а тем более — предлагать конструктивные решения. Однако успех Навального имеет и ещё одно основание — он не боялся неразрешенных акций, и именно с его подачи политический протест вернулся на улицу в виде повторяющихся несанкционированных митингов.

Немалую роль в росте популярности оппозиционера сыграла и кремлевская пропаганда в лице проплаченных публицистов любого идеологического окраса, которые старательно сводили любой протест к выступлению в поддержку Навального. Логика охранителей была проста: Навального позитивно поддерживает не более 10-15% населения (что, кстати, больше, чем у любой официальной оппозиции в Думе).

Следовательно, если мы будем говорить, что протест это выступления сторонников Навального, то остальные 85-90% будут против. Однако такой подход мог бы сработать лишь в случае, если бы, с одной стороны, социально-экономическая ситуация в стране была стабильна не давая повода для роста недовольства, а с другой стороны, власть расширяла бы возможности официальной оппозиции, давая ей больше свободы, вступая с ней в диалог и тем самым предлагая иной канал для выражения несогласия с происходящим, более безопасный и в краткосрочной перспективе более эффективный.

Но власть пошла по прямо противоположному пути. Никаких попыток смягчить тяжесть кризиса для большинства населения она не предпринимала, а официальную оппозицию лишала любого шанса чего-то добиться и на что-то повлиять. Лидеры оппозиционных думских партий были вынуждены смириться с ролью открытых союзников власти, стремительно теряя остатки авторитета. Недовольство продолжало искать выход, общество радикализировалось, а единственным видимым каналом для этой радикализации оставалась поддержка Навального.

Свою роль сыграла и пандемия, обернувшаяся принудительным сидением миллионов здоровых и молодых людей под домашним арестом на протяжении почти года. Накопившаяся энергия требовала выхода.

После того, как Навальный, переживший попытку отравления летом 2020 года, вернулся в Россию и тут же был незаконно арестован, ситуация взорвалась. Создав повод для всероссийского протеста, Кремль, похоже, так и не осознал его действительные причины. Поскольку власть продолжает бороться именно с Навальным вместо того, чтобы решать социальные проблемы, выводящие людей на улицы, ситуация будет только ухудшаться. И мы подошли к той точке, когда репрессивные меры и запреты уже не пугают людей, а наоборот подливают масло в огонь.

Несмотря на задержания и аресты активистов, на повсеместные угрозы в по всей стране 23 января вышли десятки тысяч протестующих. Их не остановила даже сибирская стужа, когда на востоке России температура опускалась кое-где ниже -30 градусов. Столь масштабных демонстраций страна не знала с 2005 года. И важно, что на улицы вышли не только жители городов-миллионников, население которых всегда было настроено против режима, демонстрации прошли и в райцентрах, считавшихся электоральной опорой «Единой России» и Путина.

Сибирь и Дальний Восток не только благодаря разнице часовых поясов начали первыми, но и показали образец всей остальной стране. За ними подтянулся Урал. Когда мы выходили в Москве на Пушкинскую площадь, мы уже знали и чувствовали, что за нами вся страна.

Митинги 23 января отличались от прежних выступлений не только массовостью. По географическому охвату они совпадали в значительной мере с протестами против пенсионной реформы. Но тогда акции были санкционированы, а состав протестующих иным, чем на несанкционированных молодежных акциях навальнистов. На сей раз обе эти волны сошлись.

По данным социологов 44% протестующих вышли на несанкционированную акцию впервые. Многие вообще никогда ранее в протестах не участвовали. Медианный возраст демонстрантов составил 31 год. При этом моложе 18 лет оказалось только 10%. Иными словами, «за Навального» вышли массы людей, прежде не имевших к нему никакого отношения. Но за Навального ли они вышли?

Конечно, нет. Вместо «бестолковых подростков», «замороченных» агитацией Навального, мы увидели людей всех возрастов и разных социальных слоев. Пенсионеров и школьников, представителей вымирающей советской интеллигенции, студентов, безработную и работающую молодежь. И хотя нельзя не отдать должное смелости Алексея Навального, вышли люди не только за него, но именно за себя. Даже лозунг «свободу Навальному!» звучал гораздо реже, чем требование «Путина — в отставку!»

Показательно, что в отличие от прежних лет протестующие не давали себя бить, не разбегались. Это тоже было связано с резким изменением социального состава участников. Теперь неожиданно для себя полиция получила отпор. Видео, где запечатлена молодежь, играющая в футбол каской мента, станет символом этого дня. Протестующие сломали страх. И теперь очевидно, что народные выступления продолжатся, становясь с каждым разом всё более массовыми, всё более решительными. Как бы ни упиралась власть, ей придется считаться с новой реальностью и отступать под давлением общества.

Демократические требования предваряют неминуемый рост требований социальных. Страна хочет перемен, затрагивающих не только государственное управление, но и все стороны жизни. И политики из так называемой оппозиции, панически сплотившиеся вокруг режима, который они ещё вчера робко критиковали, пойдут на слом первыми. Рождается новая оппозиция — народная, стихийная и непримиримая.

Требования демократической революции ещё должны созреть в массовом сознании, но основные их параметры более или менее ясны. Мы должны добиваться освобождения всех политических заключенных, свободы собраний, митингов и демонстраций, отмены пенсионной реформы, трехдневного голосования на пеньках, незаконно навязанных нам поправок к конституции и антинародных законов, принятых в конце 2020 года.

Мы должны требовать отставки президента, роспуска Позорной Думы, новых правил регистрации и функционирования политических партий, наказания преступников и коррупционеров с конфискацией их имуществ и состояний в пользу государства, включая национализацию захваченной коррумпированными олигархами народной собственности.

Такая программа имеет основания получить поддержку общества. Предложите её от имени левых людям, выходящим на митинги, и вы вряд ли увидите многих, готовых против неё возражать. Вырастающая из наших идей переходная программа, это и есть то, в чем нуждается сегодня страна. Нуждается объективно.

Осознание своих гражданских и классовых интересов происходит у людей и целых сообществ по мере того, как они втягиваются в практическую политику, в борьбу и в демократическую дискуссию. В этом и состоит процесс формирования зрелого общественного мнения, неминуемо сопровождающий вовлечение масс в демократическую революцию.

На данном этапе истории политику начинает делать улица. Завоевать авторитет, доверие и поддержку людей, готовых выходить на протест, — главная политическая задача, от решения которой будет зависеть то, кто станет определять ход событий в стране в ближайшие годы. А те, кто под тысячами разных «идеологически правильных» предлогов уговаривали других, но прежде всего именно самих себя, не ходить, не участвовать, не поддерживать протесты, не высовывать носа из своих теплых кухонь, на самом деле руководствовались просто страхом.

Не только страхом перед арестами и побоями (это, в конце концов, можно пережить), но и страхом взять на себя ответственность, совершить поступок, последствия которого не можешь контролировать. Ведь если ты борешься, то можешь проиграть. И всегда найдется множество умников, которые из безопасной тишины будут шипеть, что не надо было ничего делать.

Для тех «левых», которые по-прежнему рассуждают о борьбе «жабы с гадюкой», в которой нельзя принимать участие, можно процитировать слова Ленина, сказанные более ста лет назад: “Только люди, совершенно неспособные думать или совершенно незнакомые с марксизмом, выводят отсюда: значит, республика ни к чему, свобода развода ни к чему, демократия ни к чему, самоопределение наций ни к чему!

Марксисты же знают, что демократия не устраняет классового гнета, а лишь делает классовую борьбу чище, шире, открытее, резче; этого нам и надо.

Чем полнее свобода развода, тем яснее женщине, что источник ее «домашнего рабства» — капитализм, а не бесправие. Чем более демократичнее государственный строй, тем яснее рабочим, что корень зла — капитализм, а не бесправие. Чем полнее национальное равноправие (оно не полно без свободы отделения), тем яснее рабочим угнетенной нации, что дело в капитализме, а не в бесправии" (В. И. Ленин, Полн. собр. соч., 5-е издание, т. 30, с. 126-127).

Хотя, конечно, приводить доводы или цитаты людям, продолжающим призывать нас отказываться от участия в политической борьбе, дело бесполезное. Они всё равно сами ни в чем участвовать не будут и обречены остаться на обочине процесса. Что приведет их к этом бесславному финалу — страх потерять доход, регулярно и надежно получаемый в качестве безопасных для системы абстрактных критиков, страх перед ответственностью и риском или страх перед полицейской дубинкой — в конечном счете уже не имеет значения.

2021 г.

Что случилось 31 января?

Похоже, как сторонники Навального, так и власть, решили превратить 31 января 2021 года в день решающей пробы сил. Навальнистский Фонд Борьбы с Коррупцией назначил очередное шествие не на субботу, как 23 января, а на воскресенье, одновременно сменив маршрут демонстрации, объявив о намерении пройти возле здания ФСБ на Лубянке и президентской администрации на Старой площади.

Всю остальную работу по мобилизации протеста делала уже сама власть: репрессии и государственная пропаганда загнали тысячи людей в ситуацию, когда выбор поддерживать или не поддерживать воскресное выступление стал из политического моральным.

Можно как угодно относиться к Навальному (и я много раз подчеркивал, что категорически не разделяю его идеологию), но порядочный человек и честный гражданин просто не может одобрять повальные задержания, незаконные аресты и наглую ложь. А потому вынужден доступными средствами не только протестовать, но и бороться против всего этого.

Массовость митингов 31 января обеспечивали не ТикТок и не агитация оппозиционеров, а действия и заявления власти. И помните: пропутинский телевизор сделал для мобилизации противников режима больше, чем все ролики ФБК вместе взятые. Тот, кто сеет ветер, пожнёт бурю.

День протеста я встретил в Иркутске. Народ пытались заблокировать на подступах к центру. Большая толпа собралась на пешеходной улице Урицкого, откуда людей не пропускали дальше. Тем не менее около двух или трех сотен протестующих просочилось на центральную площадь перед региональной администрацией, где обычно иркутяне митингуют.

Начались беспрецедентно жесткие задержания. Здесь такого раньше никогда не было. За годы губернаторства Сергей Левченко не был запрещён ни один митинг. Да и предыдущие губернаторы предпочитали уважительно относиться к сибирским традициям свободолюбия.

Вид закованных в доспехи омоновцев, которые хватали и тащили протестующих, вызвало шок. И последствия этой истории для власти ещё скажутся в самое ближайшее время. О чем тем же вечером сказал Левченко в своём заявлении.

В целом, в то время как на Дальнем Востоке наметился очевидный спад движения (а в Хабаровске демонстрантов на сей раз оказалось совсем мало), Сибирь вышла, несмотря даже на нешуточные январские морозы. В Новосибирске было очень много людей. В Красноярске не так много, но, судя по всему, настроение было довольно боевое. Протестующих окружили силовики, кадры митинга, зажатого в кольцо обошли всю страну. Томск и Омск тоже были весьма активны.

Власти отвечают задержаниями, в том числе в Томске схватили депутатов. Журналисты острили, что список задержанных депутатов это ориентировочный состав будущей Государственной Думы. Значительная часть задержанных депутатов была избрана по спискам КПРФ.

Основные события, однако, происходили в Москве и Петербурге. К концу второго дня всероссийских протестов можно было констатировать, что суммарно массовость осталась примерно на том же уровне, но состав участников и их численность по регионам существенно варьировались.

Режим, в свою очередь, задействовал все резервы, бросив в дело тысячи силовиков по всей стране, но нет никаких признаков стабилизации. 4,5 тысячи задержанных менее чем за сутки — итог работы репрессивной машины, которая уже не может быть остановлена иначе, как сменой режима. Все прекрасно понимают, что это в лучшем случае пиррова победа.

Пойдя по пути тотальной блокады центральных улиц и площадей и фактически парализовав жизнь основных городов, власти совершили грубую логистическую ошибку. Если бы речь шла об одномоментном событии, такой подход имел бы смысл. Но заведомо понятно: протесты будут повторяться. И в данном случае даже не важно, пойдут они по нарастающей или по нисходящей.

Просто теперь власти придется повторять те же действия снова и снова. И достаточно будет кому-то из навальнистов назначить очередную демонстрацию, чтобы в России во всех основных городах закрывали станции метро, отменяли движение городского транспорта, блокировали центральные улицы, площади и парки.

Помимо того, что воспроизводство данной модели поведения со стороны власти абсурдно, подобный метод борьбы с протестом очень ресурсозатратный. Он требует огромной мобилизации людей и технических средств с высоким риском, что система просто надорвется. Если же теперь пойдут на менее мягкие меры, то общество воспримет происходящее как свою победу и усилит натиск.

Участие левых активистов в протестах явно становится всё более заметным, несмотря на все усилия пропагандистов «диванной борьбы», доказывающих своей аудитории, что надо не участвовать в неправильной революции, а ждать, пока с точностью до малейших деталей повторятся события 1917 года (и пришествия мессии полностью соответствующего внешнему облику В.И.Ленина с советских картин 1930-х годов).

Даже либеральный телеканал «Дождь» констатировал, что протест «левеет», а на улицах наряду с призывами освободить Навального и иных политзаключенных всё чаще звучат и социальные требования. Явное размежевание произошло и в рядах официальной оппозиции. Пока Геннадий Зюганов от имени КПРФ продолжает сыпать проклятиями в адрес протестующих, коммунисты Москвы, Иркутска и других регионов принимают собственные резолюции, оценивающие уличные выступления как справедливые и требующие остановить репрессии.

В Кремле всё ещё не поняли, что воюют не с оппозицией, не с Навальным, не с радикалами и левыми, а с народом. Потому не видят очевидного — социальная база протеста настолько широка, что несмотря на возможные спады и падения активности, остановить нарастание кризиса полицейскими мерами невозможно в принципе. Попытки же обезглавить сетевой протест задержаниями лидеров и активистов в сложившейся ситуации бессмысленны: во-первых, появляются новые герои, а во-вторых, каждое задержание и арест сами становятся новостью, подливающей масла в огонь.

Скорее всего значительная часть функционеров власти и даже силовиков начинает об этом догадываться, но пока не видит решения. Хотя оно напрашивается. То, что началось с аквадискотеки, может закончиться «Лебединым озером».

2021 г.

Нежелательные депутаты

13 марта 2021 года в Москве был разогнан форум независимых депутатов, состоялось массовое задержание его участников. Формальные предлоги к разгону мероприятия, как всегда оказались неосновательными. Вопреки первоначальным заявлениям властей, форум не был организован «Открытой Россией». Да и само определение «нежелательной организации» выглядит более, чем странно: если организация не запрещена в России (как ИГИЛ, например), то на каком основании можно препятствовать её деятельности? Почему желания или нежелания чиновников должны на что-то влиять?

Задержанные депутаты оказались принадлежавшими не только к «несистемной оппозиции», но и к официальным партиям и фракциям — КПРФ и «Справедливой России». Правда, Юрий Афонин от имени партийного начальства уже пообещал наказать депутатов КПРФ, посмевших участвовать в форуме. Но это говорит больше об Афонине, чем об участниках мероприятия.

Задержание сразу сотни с лишним муниципальных и региональных депутатов знак того, что власть более уже не может сохранять даже тот минимальный уровень легальности и законности, который необходим для нормального функционирования её же собственных институтов. С одной стороны, поэтапный госпереворот входит в новую фазу. А с другой стороны, никто не делает столько для дестабилизации власти, как она сама.

Поскольку силовые ведомства тоже неоднородны, состоят из разных структур, служб, инстанций и управлений (которых, кстати, наплодилось столько, что их координация сама по себе превращается в трудноразрешимую задачу), то возникает вполне резонный вопрос — какие именно силовики, какой конкретно начальник отдал приказ?

Молчат. Не дождемся ответа.

Между тем ответ напрашивается. Причем не столько на вопрос о злополучном приказе, сколько на более важный вопрос — кто вообще управляет страной. И ответ этот совсем не тот, что принято давать.

Никто не управляет.

Тезис про захвативших власть силовиков верен лишь условно, ибо, во-первых, как было сказано, их структуры неоднородны, а во-вторых, у них нет технической возможности контролировать принятие всех решений в политической, экономической или социальной сфере. Военная хунта ставит своих генералов во главе «гражданских» ведомств. Но наши силовики лишь дезорганизуют своими бестолковыми и хаотичными действиями работу госаппарата, ничем по факту не управляя.

Путин явно включается в игру лишь эпизодически. Пресловутое Президентское Послание, которое должно было делаться в декабре, так и не смогли организовать до середины марта и до сих пор не ясно, когда это будет. Губернаторы не имеют достаточной самостоятельности. Мэр Москвы не контролирует порядок в собственной столице. Силовики не контролируют самих себя.

Нападение на депутатов 13 марта можно, конечно, трактовать как попытку запугать общество. Но явная неэффективность, бестолковая суетливость и отсутствие сколько-нибудь четкого понимания возможных последствий говорит о том, что перед нами действия людей, которые сами смертельно напуганы и, поддавшись панике, совершают бессмысленные и вредные для себя же действия.

Чего они боятся? Гнева общества, возмущения народа? Возможно. Но народ пока лишь зловеще безмолвствует, иногда исподтишка показывая начальству фигу в кармане. Скорее они боятся друг друга, боятся непредсказуемости собственного будущего, испуганы оттого, что понимают — под воздействием кризиса государственная структура управления разваливается на глазах.

2021 г.

Уроки холодной зимы

Приходится признать, что волна протестов, поднявшаяся в январе 2021 года по всей России на фоне сообщений об аресте Алексея Навального, захлебнулась. Долю ответственности за это несет Леонид Волков, установивший контроль над политической линией Фонда Борьбы с коррупцией после того, как сам Навальный оказался за решеткой. Есть все основания осуждать позицию центрального руководства КПРФ, сорвавшего им же самим назначенные протесты 23 февраля (ссылки на «отсутствие разрешений» и «холодную погоду» неубедительны, поскольку сами же организаторы акций сперва обещали выйти при любых обстоятельствах). Но разумеется, невозможно объяснять развитие политического процесса только поведением некоторых его участников. Можно, конечно, ссылаться и на размах полицейских репрессий, беспрецедентных даже по отечественным масштабам. И всё же этих объяснений недостаточно.

Парадокс в том, что протесты и возникли и захлебнулись в условиях, когда градус общественного недовольства в стране буквально зашкаливает. Даже официальная социология фиксирует «снижение рейтинга» власти и рост числа людей, готовых участвовать в протестах. Однако реальное участие никогда даже близко не приближается к показателям, фигурирующимся в опросах. Анализ публикаций в социальных сетях тоже дает основания говорить о растущем раздражении. Которое, однако, пока так в сетях и остается.

С одной стороны, мы видим ставшее уже непреодолимым и очевидным взаимное отчуждение власти и общества. Причем это (несмотря на вялые попытки пропагандистов доказывать обратное) совершенно очевидно для самой власти, которая при малейшей угрозе выхода людей на улицу принимает чрезвычайные меры непропорциональные количеству протестующих. Власть каждый раз боится, что именно этот день станет для неё последним. А с другой стороны, мы видим агрессивную пассивность большей части населения, не готового ни бороться, ни даже надеяться на какие-либо позитивные изменения. В то время, как на политические демонстрации вышло, несмотря на угрозы и репрессии, исключительно много людей по всей стране, локальные акции протеста, ранее происходившие с изрядной регулярностью по самым разным поводам, практически прекратились. Причина понятна: люди не надеются добиться от действующей власти хотя бы самых незначительных, простейших уступок, не верят в возможность хоть каких-то улучшений в рамках существующего порядка. Но пока неспособны его сломать.

Поражение протестов вызвано не столько предательством лидеров, сколько тем, что российское общество лишено навыков самоорганизации и оказалось не готово к стихийным действиям. Оно по-прежнему парализовано страхом перед насилием. И даже не из-за ожидания ответных репрессий, а скорее из-за недоверия к себе. В свою очередь власть, понимая, что стихийного ответа ждать не приходится, идет по пути эскалации насилия и репрессий. Правящие круги не имеют никаких рецептов преодоления развивающегося социального, экономического и политического кризиса, а потому никаких других мер у них не остается. Однако опыт репрессивного давления кажется кремлевскому начальству вполне успешным. Тем более, что есть наглядный пример белорусской революции, которая разворачивалась под лозунгами «ненасильственного протеста» и именно поэтому была жестоко подавлена. Идеология ненасилия, как показал опыт Белоруссии, для самих насильников является основанием для уверенности в безнаказанности. Россия пока ещё не подошла к уровню соседнего государства — ни по размаху протестов, ни по масштабу репрессий, но аналогии напрашиваются.

Тем не менее, правящие круги нервничают. И у них есть для этого основания. История показывает, что объективно назревшая революционная ситуация может быть с успехом преодолена властью лишь за счет сочетания репрессий с практическими мерами, направленными на устранение (или хотя бы смягчение) накопившихся противоречий, породивших кризис. Таких мер в арсенале власти нет. Показательно, что послание президента Федеральному собранию, которое должно было состояться ещё в декабре, месяц за месяцем откладывается. И даже если отчасти это может быть связано с состоянием здоровья правителя, главная политическая причина лежит в другой плоскости. Пообещать нечего. Сказать нечего.

Несомненно, ряд антикризисных мер может быть предпринят и без серьезного изменения политического режима. Но парадокс в том, что любые меры, реально улучшающие положение дел, заставят олигархию пожертвовать хоть чем-то. А это означает неминуемую внутреннюю войну группировок, пытающихся выйти из кризиса за счет друг друга. Поскольку предотвращение раскола в верхах всегда было и остается главным принципом политического режима, связываемого с именем Путина, такие решения невозможны. Власть скорее пожертвует интересами экономики и даже самим существованием страны, чем допустит перераспределение ресурсов от верхов общества к его низам.

Таким образом очевидно, что о преодолении кризиса речь не идет. Революционная ситуация, в точном соответствии с классическим определением В. И. Ленина, сохраняется. На всякий случай ещё раз повторим это определение полностью:

«1) Невозможность для господствующих классов сохранить в неизмененном виде свое господство; тот или иной кризис «верхов», кризис политики господствующего класса, создающий трещину, в которую прорывается недовольство и возмущение угнетенных классов. Для наступления революции обычно бывает недостаточно, чтобы «низы не хотели», а требуется еще, чтобы «верхи не могли» жить по-старому.

2) Обострение, выше обычного, нужды и бедствий угнетенных классов.

3) Значительное повышение, в силу указанных причин, активности масс, в «мирную» эпоху дающих себя грабить спокойно, а в бурные времена привлекаемых, как всей обстановкой кризиса, так и самими «верхами», к самостоятельному историческому выступлению».

Гениальность Ленина как политолога проявляется в том, что перечислив все необходимые условия для возникновения революционного кризиса, он добавляет, «что не из всякой революционной ситуации возникает революция, а лишь из такой ситуации, когда к перечисленным выше объективным переменам присоединяется субъективная, именно: присоединяется способность революционного класса на революционные массовые действия, достаточно сильные, чтобы сломить (или надломить) старое правительство, которое никогда, даже и в эпоху кризисов, не «упадет», если его не «уронят».

И существенно, что говоря о субъективном факторе, он, в отличие от многочисленных последующих ревнителей коммунистического благочестия, указывает не на наличие «идейно-правильной» марксистской партии с идеологически безупречным руководством (своим собственным), а на состояние массового сознания трудящихся.

Именно это и является сегодня главным открытым вопросом российской политики. Если бы массы были готовы к радикальным действиям и способны к самоорганизации, то ни репрессии, ни предательские решения оппозиционных политиков (как правых, так и «левых») им бы не помешали. Да и холод бы не помешал. Потому наивно надеяться, будто по окончании зимних морозов протест сам собой возродится и поднимется на новый уровень. Конечно, зимние холода 2021 года (как будто специально организованные природой, чтобы поставить под вопрос доминирующий дискурс «глобального потепления») отнюдь не благоприятствовали уличной активности. Но даже если у нас есть все основания ожидать новых протестов в ближайшие месяцы, их политическая результативность будет зависеть даже не от массовости и упорства участников, а от того, насколько в процессе борьбы общество будет обретать навыки самоорганизации.

Объективное развитие социально-экономического кризиса гарантирует неминуемость возникновения всё новых драматических ситуаций. Без поводов к народным выступлениям мы не останемся. Об этом позаботится сама власть.

2021 г.

Content

Кагарлицкий Борис Юльевич Карточный домик Путина

От автора

Вместо предисловия. Мечта полковника

Призрак вождя

Марионетки и кукловоды

Игры идиотов

Любовь к трём Ротенбергам

Призрак вождя

Сталин и Путин

Образ рухнул

Что не так с прямой линией?

Черный лебедь и темная лошадка

Они запутались

Что это было?

Государство рассасывается

В пещере горного короля

Камни российской политики

Кремлевские сидельцы

Почему Россия не Панама

Боги жаждут

Медведев и Аль Капоне

Тролли, боты, идиоты

Тень Суркова

«Открытое правительство» закрыли

Голосовать и веселиться

Голосовать и веселиться

Больные люди у руля государства

Охота на Солнцеликого

Логика бюрократической стабильности

Камни российской политики

Между прошлым и будущим

Утопия Владимира Путина

Воровство

Износ

Поговорим о демографии

Между прошлым и будущим

Одичание

В коррупционных сетях

Как распределяют убытки

Постсоветской эпохе приходит конец

Детонатор процесса

Революция менеджеров

Загадка «креативного класса»

Неразумная рациональность

Феномен Навального

Как я ругал Грудинина

Дальневосточный сюрприз

Губернаторы-оппозиционеры

Детонатор протеста

Что случилось 31 января?

Нежелательные депутаты

Уроки холодной зимы