Бергсвейн Биргиссон

Ответ на письмо Хельги

Это было ясное утро.

Это было много лет назад.

Они шли вдвоём к восходящему солнцу

и держались за руки.

Они шли к восходящему солнцу,

И каждому казалось, что это его путь.

Теперь у каждого из них свой путь,

И они держатся за руки.

Они держатся за руки

После ясного утра.

Стефаун Хёрд Гримссон[1]. «Они»[2] (1989)

Bergsveinn Birgisson

Svar við bréfi Helgu

Copyright © Bergsveinn Birgisson

First published by Bjartur, 2010

Russian edition published in arrangement with Immaterial Agents in conjunction with Livia Stoia Literary Agency

© Огуречникова Н. Л., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке. ООО «Издательство „Эксмо“», 2022

* * *

1

Колькюстадир[3], День усекновения главы Иоанна Предтечи, 1997

Дорогая Хельга!

Некоторые люди умирают от внешних причин. Другие умирают от того, что смерть давно вошла в них и распространяется по телу, поражая изнутри. Они умирают все. Каждый на свой лад. Некоторые падают на пол, не закончив фразу. Другие уходят мирно, прощаясь во сне. Как угасает их сон? Так, как будто заканчивается кинофильм на экране? Или сон просто изменяется в одно мгновение, появляются новый свет и новые краски? И ощущает ли это хоть каким-то образом тот, кто видит сон?

Моя Унн умерла. Она умерла во сне однажды ночью, когда никого не было рядом. Да будет благословенна память о ней.

Сам я в хорошей форме, если не считать скованности в плечах и коленях. Старуха Старость делает своё дело. Конечно, бывают моменты, когда ты смотришь на свою домашнюю обувь и думаешь: придёт день, когда обувь будет стоять на своём месте, но не будет того, кто надел бы её. Однако благоприветствуй этот день, когда он придёт[4], как сказано в псалме. Моя душа всегда была полна жизни. Я почувствовал вкус — жизни. Вот так, моя Хельга.

Ох, я стал несдержанным стариком, и это отлично видно, ведь я стал бередить эту старую рану. Однако у всех есть дверь. И все хотят выпустить через неё то, что внутри. А моя дверь — это старая дверь в загоне для овец, принадлежавшем моему отцу, которого уже нет в живых; солнечный свет проникает туда через щели, его тонкие и длинные лучи проходят между потрескавшимися досками. И если у жизни есть своё место, то это, должно быть, в щели. И так покосилась, потрескалась и расшаталась моя дверь, что она уже не в силах разделять внешнее и внутреннее. И может быть, это как раз благо — такое несовершенство мастера? То, что в его работе есть трещины и щели, которые пропускают жизнь и солнечный свет.

Скоро я отправлюсь в путь, в то великое путешествие в другую общину[5], которое суждено всем людям, милая Хельга. И ещё не было случая, чтобы человек не пытался облегчить ношу до начала такого путешествия. Конечно, слишком поздно писать тебе это письмо сейчас, когда все умерли или по-старчески слабоумны в большей или меньшей степени, но я всё же напишу. Если тебе тяжело это читать, просто выброси мои каракули.

Слова мои идут от доброго сердца. Я никогда не желал тебе ничего, кроме добра, знай об этом, Хельга.

Хатльгрим умер зимой. В последние месяцы он уже не мог глотать из-за рака, и не было возможности что-то просунуть в него, в это его большое тело. Он зачах в больнице, на руках у врачей, и когда я смотрел на него в феврале, это были только кожа и кости. Больно было смотреть. Да будет благословенна память о нём.

Да будет благословенно всё, что пыталось и пытается существовать.

Сын моего брата Мартейн забрал меня из дома престарелых, и теперь я провожу лето в комнате, из которой смотрю на дом, где вы с Хатльгримом жили много лет назад. Я позволяю своим мыслям бродить по округе, по склонам, благоухающим солнечным светом с тех самых пор. Это всё, что сейчас можно делать.

Унн лежала на смертном одре пять лет, четыре с половиной из них она хотела умереть. Я плохо пережил тот период во многих отношениях. И я не понимаю, что с ней случилось. Мало-помалу её добрый нрав как будто переменился и превратился в брань по пустякам. Если я проливал фруктовый сок или задевал вазу с цветами, ухаживая за ней там, в палате, то слышал, что я всегда был «проклятым растяпой» и «не способен справиться ни с какой работой по дому». Возможно, суровый нрав всегда таился в ней, а я узнал о нём только тогда, когда он под конец вырвался наружу?

Она перестала вставать с кровати и не хотела принимать пищу, от лежания в постели и невидимого горя она усохла и превратилась в кости. Прежний свойственный ей дух исчез. Да, дух ушёл из неё. Она была резка на язык и вела себя так, что с ней трудно было иметь дело, с каким бы тщанием за ней ни ухаживали. Это был просто старый человек, к тому же тяжелобольной. И нельзя судить о больном так же, как о здоровом. Я смотрел, как синева в её глазах темнела и чернела, словно небо над горами. Мне казалось, что в этих обстоятельствах я должен был быть там, рядом с ней, и составить ей компанию, как и она мне. Похоже, однако, что она была недовольна своим положением и тем, что пришла в эту жизнь изначально, не удовлетворена тем, как она собой распорядилась. Мне тяжело было слушать её слова о том, что всю нашу совместную жизнь я был отъявленным негодяем, который вёл с ней бесчестную игру. Она сказала, что я никогда не любил её. Ледяным голосом. И опустила глаза.

Я заботился о ней тепло и искренне, как только мог. Покупал ей газеты и коробки шоколадных конфет. Я показывал ей фотографии, где мы вместе на сенокосе, на лугах Грюндир, где старые фермы и жерди для сушки рыбы, прогнувшиеся под тяжестью круглопёра, рыба, подсохшая на ветру; сбор пуха и птенцов на небольших островах; где я снимаю кожу с молодого тюленя или ремонтирую лодку в сарае; где Унн на тракторе Фармэл[6] с ящиком молока на заднем плане. Я просто показывал ей весь тот солнечный свет, который мне удалось снять на плёнку своим старым фотоаппаратом в течение жизни. Мы мельком увидели тебя на одной из фотографий, где мы все вместе косили траву; это было ещё до рождения Хюльды. Она указала на тебя. И сказала:

— Ты должен был взять в жёны её. А не такую кладеную овцу, как я. Ты всегда хотел её, а не меня.

Она оттолкнула от себя альбом и смотрела на спинку кровати пустыми глазами. Я сочувствовал ей. Я чувствовал, что люблю эту немощную старую женщину, это умирающее существо, у которого не было практически никого в мире, кто помог бы ей. Я понял, что правильно сделал, прожив с ней на ферме все эти годы. Кто ещё должен был заботиться о ней? Слёзы текли по её щекам маленькими волнами печали. За стенами дома престарелых наступил вечер, и движение на улице стало успокаиваться. Слабый свет фонарного столба проникал в комнату через окно, освещая мокрые от слёз щёки.

Так она умерла. Посреди ночи. Во сне.

2

Старый призрак, который, как я думал, давно упокоился, снова напомнил о себе, вселившись в Унн. Люди в нашем уголке сельской местности пробудили призрак своей вспыльчивостью, глупой и беспричинной. Не Халльгерд[7] ли вселилась в Унн, эта дурацкая исландская привычка тянуть за собой прошлое и ничего не прощать? В доме престарелых я сделался «прелюбодеем», «шарлатаном», «откровенным двурушником», и Унн начала в мельчайших подробностях рассказывать мне о похотливом удовольствии, которое я получал при каждой встрече с тобой. Это заставляло меня, мягко говоря, стыдиться, и истинной милостью было то, что немногие могли слышать её крики о том, как я брал тебя, подходя сзади, вожделенно ощупывал твои тяжёлые груди и толкал тебя с такой силой, что твои ягодицы шлёпались одна о другую. Именно так она и говорила: «тяжёлые груди».

Находившие на неё припадки заканчивались рыданиями, и тогда она в самоуничижении называла себя обездоленной кладеной овцой. И хотя она говорила, что я лентяй, который никогда не мог управиться ни с финансами, ни с домашним хозяйством, — ты знаешь, Хельга, что работа всегда горела у меня в руках, за исключением той недели, когда я лежал в постели с пневмонией и болезнь мучила меня меньше, чем обвинения, сыпавшие соль на мою давнюю рану, причиной которой были сельские слухи.

Какое же событие разожгло слухи, событие не имевшее места, но с последствиями настолько ужасными — нет, даже худшими, как если бы событие действительно произошло? И можно ли провести грань между тем, что происходит на самом деле, и тем, что будто бы произошло, по словам клеветников, развалившихся на кухнях в возбуждении от кофе, инсинуаций и болтовни о других? Что не произошло в тот праздник Святого Ламберта в 1939 году — но в то же время произошло в умах болтунов?

Возможно, это произошло, когда все спустились в Долину Алтарной Реки и обогнули возвышенность Открытого Мыса, и тут я якобы медленно спустился к тебе в травянистую лощину у Берега Каменного Дома. И по слухам, мы шли вместе и говорили о том, какой красивой была овечья шерсть в тот год, когда овцы спустились с гор, о том, что на брюхах у ягнят шерсть была белой, как снег, о том, какие они упитанные и какой открытый у них взгляд. А я как смотритель общины Алтарной Реки в том году не опасался, что фермерам не хватит корма для овец, ведь сенокос шёл так хорошо. А потом — ах, да — я вспомнил, как выглядело твоё клеймо: одно — полукруглое по бокам с острым треугольным кончиком сверху, другое — полукруглое с ласточкиным хвостом сверху и треугольным вырезом внизу с обеих сторон. И ты в очередной раз спросила меня, как выглядело моё клеймо: верхний прямоугольный обрез слева, ласточкин хвост на кончике и неглубокий вырез справа? Точно. Потом мы будто бы говорили о баране Басси, которого позаимствовали на востоке, на ферме Проток, мы упоминали его мощную грудь и мускулистый хребет. И когда обсуждение Басси закончилось, наша кровь закипела в сладострастии, я дотронулся до твоих локонов, сравнив их со снегом, спускающимся по горному склону, а ты засмеялась и сказала: «Ох, Бьяртни!»

Затем я, по-видимому, поцеловал тебя, и имело место какое-то перевозбуждение, и я некоторое время нервно ощупывал тебя, прежде чем спустил брюки, а ты подняла свой свитер и обнажила грудь, и затем мои молочно-белые бедра опустились на твои. В тот момент свистел кроншнеп, и воздух был исполнен насыщенного запаха вереска, и мы двое — несчастные животные в лощине — на пару мгновений слились воедино в затухающих колебаниях, и белое густое семя потянулось с внутренней стороны твоего бедра к нескольким стеблям сухой травы, которые были единственными свидетелями внезапно охватившего нас пламени.

По-видимому, произошло именно это.

Разве есть какие-то сомнения в том, что подобное могло произойти? Разве вся природа не устроена так, чтобы непредвиденные события, такие, как эта случайная встреча, могли иметь место?

И, вероятно, люди по своему обыкновению были заняты кухонными инсинуациями. Однако это не причинило бы никакого вреда, потому что я был бы кроток и смиренно умолял бы свою Унн о прощении за этот ошибочный шаг, и она, несомненно, справилась бы с этим. А моя горячность сделала бы врагами всех, кто захотел бы обидеть меня после того, как распространился слух. В попытке искупить вину я окружил бы Унн ещё большей заботой и нежностью и утвердился бы в мысли о том, что земная жизнь — это не сотрясание чужих животов, а любовь и забота о самых близких людях. Занявшись любовью, мы с тобой удовлетворили бы свою похоть, тем самым исключив её из поля зрения, и я смог бы заняться другими делами, думая о другом.

В действительности этого не произошло. Мы не были вместе в лощине, как думали распространители слухов — ты знаешь, как это было, — после поисков овец мы спустились с гор очень поздно и встретились на перевале, над овечьим загоном. Поэтому мы шли вместе вниз по склону. Однако этого было достаточно, чтобы в умах людей возымело место событие с сопутствующими вздохами и выдохами. С другой стороны, кто может помешать человеку размышлять таким образом? Итак, слух о нашей похотливой распущенности распространялся, как огонь по сухостою, пока сплетни не дошли до моего дома. Однажды весной я вошёл в дом, чтобы укрыться от пронизывающего ветра, потёр руки и вздохнул. Входя на кухню, где Унн стояла, склонившись над своими горшками, я сказал, что никогда ещё не было так холодно.

— Пойди и займись любовью, чтобы согреться, — я уверена, что она ждёт тебя, расставив ноги.

В первый момент я был ошеломлён её посланием. Потом пришёл в ярость. Я ударил Унн по лицу и велел ей следить за языком. Она покраснела. Потом стала плакать навзрыд, называя себя несчастной кладеной овцой, и сказала, что не понимает, почему я держусь за неё. Было бы лучше, если бы я оставил её. Что я любил тебя, а не её.

Я сказал «нет».

Она говорила, что правильнее всего было бы оставить её и взять тебя в жены. Что она видела, как я смотрел на тебя, и что я никогда не смотрел так на неё. Что я хотел тебя. Затем она бросилась прочь и закрылась в стенном шкафу. Я сказал: «Нет, этого не будет никогда!»

Она кричала из стенного шкафа и плакала, едва сдерживая слёзы, с которыми она, казалось, борется, и от этого её рыдания вызывали во мне ещё большее волнение. Я сидел на супружеском ложе, словно поражённый громом. Уставился в пол. Начал думать, не попытаться ли мне отполировать эти проклятые половицы. Чёртовы доски начали отслаиваться и трескаться, и из-за них заноза вполне могла впиться в ногу.

У меня была тяжесть на сердце, когда по округе стала распространяться злобная клевета; или — как бы это сказать? — клевета превратилась в большой воздушный пузырь вокруг моего сердца. Меня раздражали повседневные занятия, я был брюзглив и нетерпелив и не знал, как справиться с тем, что кипело во мне. Мне казалось, что люди смотрят на меня с подозрением. «Проклятый прелюбодей», — я читал это во взглядах соседей, когда заходил в Кооператив или в церковь. Унн отдалилась от меня, возможно, потому, что я стал резким и меня раздражали её домашние рыдания. Во мне проснулось насекомое, жаждущее опрыскать своим желудочным соком событие, сладость которого была у всех на устах, но которое мне так и не довелось испытать, хотя с ним было связано моё имя. Я стал думать о тебе, милая Хельга. Вот так они создали тебя, и нет ничего удивительного в том, что слухи стали распространяться. Распространяя слухи, они говорили о своих собственных помыслах.

Каждый раз, когда я приходил к вам с Хатльгримом, чтобы одолжить лекарство от глистов или от диареи у скота или сделать ещё что-то, что мог сделать друг, сосед и смотритель общины, Хатльгрим был на востоке, во фьордах, «объезжая», как ты выражалась, «нечто большее, чем кобыла». Ты была одна на ферме с двумя детьми, и мои мысли были примитивны. Одному Богу известно, какой малой песчинкой[8] я ощущал себя после того, как распространилась весть о событии, не имевшем место. Мне было горько оттого, что меня обвинили, а я не вкусил очищающей сладости преступления.

3

Стоит ли удивляться тому, что я думал о тебе всякий раз, когда все уходили собирать овец в горы Фетль? Говорил ли я уже, что чувствовал себя так, будто попал в пучину, когда поползли слухи? Это было в ту осень, когда мы вместе шли по краю Лысого Ущелья вслед за другими фермерами, участвовавшими в поисках овец. Я знаю, это был Ингяльд с Холма, он первым начал нести вздор о начале наших отношений. Ему должно было быть стыдно распускать слухи и намекать на других. С его отцом, Гвюдмюндом, связана одна известная всем история. В то время на ферме Холм жили две семьи, и в доме было так тесно, что все делили одну кровать, которая стояла в комнате, служившей одновременно и кухней, и спальней. Гвюдмюнд якобы обратился к жене Баурда, когда та прижалась к нему однажды вечером, и сказал: «Ты ли это, моя Сигрид? Но с кем же тогда забавляется Баурд?» Не в ту ли ночь был зачат Ингяльд?

Возвращаясь мысленно к тем временам, я без стыда вспоминаю наши отношения, которые начали развиваться вскоре после того, как клевета лишила меня покоя. Можно сказать, что я совершенно потерял стыд, как настоящий дамский угодник. Как я это помню, я позволил себе дать ход своим чувствам. Вместе с тобой.

Постепенно расстояние между Унн и мною увеличивалось, и между нами не было той близости, которую следовало бы скрывать. Она, конечно же, всегда была на месте, выполняла свою работу без суеты, подбирая для всего соответствующее выражение: «Первой на пастбище гибнет самая красная роза», — так она прокомментировала мое намерение отправить первыми на бойню самых больших ягнят, чтобы их забили, мелко нарезали, посолили и продали в Норвегию. «Что ж, да пребудут со мною ангелы Божьи» означало: «Сейчас я пойду спать». «Многие судят человека по себе», — объявляла она, когда что-то говорилось о людях с Холма или с соседних ферм. Как будто ничего нельзя было сказать! В наших разговорах ощущалась неловкость. Вся манера её поведения стала механической и предсказуемой, как у прядильного станка, за которым она работала на досуге. Громкий ритмичный звук, чётко разбитый на такты. Она всегда говорила одно и то же, в своей манере, бесстрастно. Она прекрасно справлялась с работой хозяйки фермы, у неё был удивительно намётанный взгляд на овец, поэтому она знала, какие головы от каких ягнят не только до, но и после того, как головы были сварены и свид[9] был на столе. При этом нас как будто связывала какая-то нить, хотя и с множеством узелков. Она готовила на зиму кровяную колбасу, делала соленья и маринады (пока не подоспела морозильная камера), варила варенья, коптила мясо и рыбу, и делала всё с большим усердием. Женщина редко управляется с коптильнями, но я если и приближался к ним, то не иначе как помогая Унн с засолкой и подготовительной работой. Исключением был круглопёр. Это было полностью моим делом. В глазах Унн всё, кроме работы, было тратой времени, самой неприглядной.

Однажды к нам пришли гости: Финн Птицелов, как его называли, со своими четырьмя сыновьями, которые, как и он, отлично охотились на морских птиц и хорошо спускали канат по отвесным скалам птичьего базара при сборе яиц. Я помню, у Финна совсем закончился табак, а в Кооперативе табак был распродан. Мы пошли в загон для овец, где я собрал для Финна листья с сена; Финн засунул их в трубку и был на высоте блаженства, когда пил кофе на кухне, потягивая трубку. Это был старый способ выйти из положения, и мы в шутку говорили, что сено — это табак трудных времён. Затем в Кооперативе появились сигареты «Коммандер», и после этого никто уже не видел, чтобы Финн курил что-то другое. Нет сомнений в том, что именно Финн Птицелов научил меня курить «Коммандер». Ну, довольно об этом. Финн расспрашивал меня об обществе чтения, где я отвечал за покупку книг. Тогда мы читали «Сагу о Стурлунгах»[10], и я рассказывал ему о том, что обсуждалось в читательском кругу. Например, когда Гицур спасся, спрятавшись в бочке с сывороткой, разгорелись жаркие споры о том, могло ли такое случиться на самом деле, или же рассказ о сожжении был впоследствии приукрашен. По какой-то причине Унн воспринимала всё это весьма превратно, и каждый раз, когда я отправлялся на собрание общества чтения, я, по её словам, шёл читать о «Гицуре в бочке с сывороткой»[11]. Когда я поднимался на чердак, чтобы посмотреть недавно поступившие книги, которые я до этого заказал на юге, в Рейкьявике, она спрашивала новости о Гицуре в бочке с сывороткой, когда я спускался вниз. Унн повторяла этот свой припев при каждой возможности, как только речь заходила о книгах. Всё говорило о том, что культура и литература были для неё ненужной роскошью, и стыдно было уделять этому внимание, поскольку тем временем человек отлынивал от работы.

У её предков из Долины Мутной Реки[12] не было склонности к чтению. Они больше заботились о теле, чем о душе, и предпочитали всему работу. Между тем устные рассказы не содержат сведений об их благородстве. Дед Унн в своё время прославился тем, что удержал с работницы своей фермы пятьдесят эйриров за то, что та уронила ночной горшок и впустую растратила старую мочу. Вот какой драгоценной была для них эта жидкость, в то время как с человеческими отношениями они не считались. Есть ещё одна история — раз уж я заговорил о людях из Долины Мутной Реки — о том, как мать Унн пекла хлеб. Людям показалось, что у хлеба какой-то странный вкус. Наконец кто-то сказал во всеуслышание, что у хлеба определённо привкус мочи, и все согласились. Хозяйка задалась вопросом о том, не взяла ли она случайно не то ведро, когда замешивала тесто. Она откусила кусок хлеба и долго его жевала, после чего сказала так: «Я не знаю, что это такое, но вкус удивительный».

Я потерял нить, милая Хельга. И у этого есть причина. В действительности мне неприятно говорить об этом.

Я, конечно же, знал, что за всем этим скрывалось нечто большее, что и объясняло отчуждение Унн; её поведение, казалось, говорило только об одном: я виновата.

Я понимал её и сочувствовал ей.

Я знал, что после операции работа стала для неё чем-то вроде смысла существования. Она наказывала себя за то, о чём не могла говорить откровенно. Она подавляла своё горе и страдания, а «скорбь сжигает сердце»[13], как сказано в «Речах Высокого». Она не искала поддержки. Увещевания не трогали её. Она либо кричала и рыдала в стенном шкафу, пока я, остолбенев, смотрел на сучки в половицах, либо пряталась за прядильным станком и упорно вращала механическую прялку.

Я могу рассказать тебе короткую историю. Это было спустя некоторое время после того, как Унн вернулась домой из больницы. У нашей коровы появились признаки мастита. Левое вымя распухло, и молоко в нём сворачивалось и превращалось в творог. Нужно было найти этому объяснение, и я ломал голову над причиной болезни до тех пор, пока однажды не стал свидетелем этой причины, когда натягивал леску на другой стороне коровника, у фронтона. Унн не знала, что я там.

Она начала доить нашу Хухпу и делала это по всем правилам, но через несколько секунд я услышал брань и ругань, и присмотревшись, я увидел, как Унн толкала и била коровье вымя пальцами, наполовину сжатыми в кулаки; она проклинала бедную скотину и называла её бранными именами, поскольку корова не давала молока так быстро и так охотно, как этого ждала Унн. Не будучи в состоянии наблюдать за этим, я вошёл в коровник, и Унн получила возможность узнать, что я об этом думал. Она нервно пнула ведро и выбежала, подавляя рыдания.

Однако я был ей хорошим мужем, не сомневайся в этом. Снова и снова я спрашивал, не хочет ли она поговорить о том, что произошло, и не можем ли мы посоветоваться с экспертами на юге, в Рейкьявике, но дело не сдвинулось с мёртвой точки.

Унн покинула меня в материальном мире. Несомненно, любые ласки и прикосновения только напоминали ей о том, на что она теперь была неспособна, и поэтому она старалась не вызывать у меня желания. Стыд сломил её как личность. У меня не было возможности даже намекнуть на операцию или сказать о том, что можно вернуться к врачам и сделать ещё одну операцию, которая улучшила бы состояние Унн. Было ясно, как день, что медицинские процедуры внизу брюшной полости можно было бы выполнить гораздо лучше. Однако всё говорило о том, что Унн восприняла ошибки врачей как судьбу, предопределённую и непреложную, так, как будто она не заслуживала ничего другого. Когда я упоминал операцию, её реакция всегда была одной и той же. Сначала она закрывалась в стенном шкафу, где кричала и рыдала, потом выходила бледная, как сухая трава, не говоря ни слова. В конце концов, кровь возвращалась к её лицу, и она начинала вращать рукоять механической прялки так сильно, что оси дымились. Она могла так работать до бесконечности. Из-за такой её реакции я перестал говорить об операции. Однако я прожил достаточно долго, и у меня достаточно здравого смысла, чтобы знать, что врачи тоже ошибаются. Людям свойственно ошибаться. В противном случае они не были бы людьми.

4

Пришёл декабрь, и я помогал тебе со случкой овец. Я приехал, как мы и договаривались, со своим племенным бараном Кутом[14], сокровищем из Ледниковой Долины. Я помню, что это было в праздник Святого Амвросия, и мой комбинезон пах глицерином, поскольку накануне я ездил в Стад к Гёюти и ремонтировал его трактор Интернэшнл[15].

С первых слов ты стала ругать Хатльгрима, который был занят «кобылами на востоке». Было очевидно, что у вас с ним проблемы. Хатльгрим взвалил на твои плечи слишком много работы по хозяйству и совсем не давал тебе тепла, когда был рядом. Да, я должен сказать так, как есть: он был никудышным фермером, этот Хатльгрим, и явно был намного хуже своего отца, ведь немало историй рассказывают о его отце, старом Йоунасе: у него была уйма земли на ферме У Всех Ветров[16], и говорят, что трава росла у него лучше, чем у любого другого фермера.

Да, я помогал тебе со случкой овец до того самого дня в середине зимы — тогда земля ещё не покрылась снегом — старался всегда быть рядом как друг и как смотритель общины Алтарной Реки. Я медленно ехал по проселочной дороге вдоль океана на старом тракторе Фармэл — с Кутом в прицепе — по Ягнячьим Отмелям, по твёрдым, сухим лугам, всегда припорошённым снегом, до скал Скорар. Мимо Кровавого Склона, где, как говорят, в Средние века подросток перерезал себе горло и истёк кровью. Вокруг тех скал вьётся ползучий тимьян[17], и всякий раз, когда я прохожу мимо этого места, меня охватывает глубокая дремота.

Я смотрел на Детские Шхеры; в давние времена орлицы приносили туда маленьких детей, утащив их с родных полей, и спокойно поедали их, пока матери кричали на берегу, но ни одна лодка не могла подойти к шхерам из-за прибоя. Кто не слышал пронзительных детских криков, доносящихся с тех шхер сквозь туман и северный ветер? Затем я медленно проехал мимо того места, которое называют Покровом Фрейи[18]; там ни с того ни с сего у мужчин восстает плоть, а у женщин ослабевают колени, когда они идут без сопровождения. Говорят, что раньше путники останавливались там на отдых и охотно предавались любовным утехам. Я ехал медленно, околдованный волшебством тех мест, и думал о тебе. Может быть, это была точка невозврата? Затем я проехал по ущелью и пересёк Узкодонный Ручей, тот чёртов ручей, который с давних пор служил границей между нашими фермами и, следовательно, между нами. Если бы не ручей, вся территория до реки Ивового Мыса относилась бы к ферме Колькюстадир; тогда не было бы ни фермы У Всех Ветров, ни Хатльгрима, и там не жил бы отец Хатльгрима Йоунас, а до него отец Йоунаса Кристин. Были бы только я и ты, моя Хельга. И Колькюстадир.

Дул северный ветер, и солнечные лучи сияли в снежных потоках, свисавших языками со снежных туч. При таких погодных условиях в тот год должно было быть больше ягнят. Ты сказала, что это суеверие, и напомнила мне, что твои овцы дали приплод и овечек оказалось гораздо больше. Я помню, как Кут закончил обслуживать готовых к спариванию овец и лизал соль в загоне, а ты подошла ко мне и облокотилась на поручень, демонстрируя линии своей белой груди. Я ощупывал овец, оценивая их полноту, так как это входило в обязанности смотрителя общины. Мои пальцы погружались в толстую грубую шерсть, я прощупывал грудь, потом рёбра до хрящей на кончиках, но не обнаружил никаких изъянов. Затем я развернул овец задом, ощупывал поясницу, круп, чтобы проверить, нет ли худобы. Я осматривал грудную кость, после чего проходил по отросткам спинных позвонков сверху и по отросткам поясничных позвонков. А ты тем временем внимательно наблюдала за происходящим, и твои соски — эти красивые сучки сосны[19] — тёрлись о верхнюю балку яслей. Я ощупал толстые мускулистые бёдра овец до скакательных суставов и понял, что овцы хорошо сложены и накормлены, и это сняло все сомнения в том, выдержат ли они зиму. А ты наклонилась вперёд, так что я мельком увидел грудь, и сказала невозмутимо, что я был великим гением прикосновения и чувства, и спросила, не знаю ли я, как использовать такое нежное прикосновение в обращении с женским полом.

«Ну, — сказал я, — мне кажется, что ты в отличной форме», и прежде чем я успел это осознать, я в шутку протянул руку к твоей груди; но в тот самый момент, когда я попытался это сделать, ты обнажила свою тяжёлую, хорошо оформленную грудь и велела мне смотреть, и это прозвучало так, как будто для тебя всё это было очень серьёзно. Я заметил румянец на твоих щеках. И это был не стыд, а чистый огонь, это был отблеск огня. Разве не так, Хельга?

Всепроникающее, всеобъемлющее плотское желание овладело мною, когда я увидел твоё обнажённое тело, ведь у меня наконец появилась возможность увидеть эти совершенные, полные жизни формы. Твои ободряющие слова вселили в моё тело огонь такой силы, что мне пришлось выйти на северный ветер, чтобы остыть. Я бродил по двору, и в тот момент я больше всего походил на старого барана, которого стащили с податливой овцы, когда процесс был в самом разгаре.

Но я был твёрд. Одному Богу известно, какое это было тяжёлое бремя. Когда наступило лето, я остывал в ручье за фермой; я обнажался и пытался погасить огонь своей плоти, купаясь в холодной воде. Я сочинил короткий стишок, который никому не рассказывал, но сейчас расскажу его тебе, потому что ты была причиной моего вдохновения:

Волшебный звон

Возвестил о любви

В вершинах гор.

Шелк её локонов

Воды омыли

В горных ручьях.

Попытка охладиться в воде имела противоположный эффект. Ещё не осознав этого, я — словно животное — занялся самоудовлетворением, но почему-то стыдился этого и всегда чувствовал, что на меня кто-то смотрит. Как будто я делал что-то дурное. Что было причиной этих мыслей? Много позже я догадался, что причиной моих мыслей были альвы, невидимые существа, спрятавшиеся в Населённых Скалах[20] над ручьём, и я ощущал их присутствие. Разве им не забавно наблюдать за тем, как мы, несчастное людское племя, занимаемся самоудовлетворением? Может быть, они даже жалеют нас, попавших в ловушку собственной похоти.

Я понял, что мне никогда не удастся выбросить тебя из головы и я буду стремиться к тебе, пока дышу. Милая Хельга, сейчас, когда я пишу эти строки, во мне нет волнения. Я старик, которому нечего терять. Скоро весь мой огонь угаснет, и тогда я буду лежать с раскрытым ртом, заполненным коричневым гумусом. А не может ли быть так, что моё желание никогда не исчезнет? Может быть, я стану призраком и так и буду бродить с поднятым в воздух членом в ожидании удобного случая?

Ты зажгла во мне желание, которое росло и в любой момент могло разгореться в пламя без какого-либо повода. Если я видел плотную кочку или округлый травянистый холм, твои формы сливались с ними в моём сознании, так что я не воспринимал больше окружающий мир сам по себе — скорее я видел тебя во всех явлениях. Когда я увидел ягнёнка, жаждущего напитаться от своей матери, я увидел в нём самого себя. Вот как говорится в старом народном стишке:

Маленький барашек

Дорогу перешёл,

Нигде маму не нашёл,

Тогда он начал блеять.

Конечно, только я один знаю, где в этих местах находятся Кочки Хельги, и когда я умру, я унесу с собой это название. Кочки на южной стороне склона у Пешеходного Перевала похожи на точный земляной слепок твоей груди, хотя и увеличенный в размерах. Создаётся впечатление, что кочки с одинаковыми ложбинами сверху и крутыми закруглёнными краями сделаны по тому же образцу, что и твоя грудь, руками одного мастера. Как часто я лежал на Кочках Хельги, когда светило солнце и дул юго-западный ветер; положив голову между кочками, похожими на грудь, я представлял себе, что нахожусь в твоих объятиях. В эти моменты твой образ возникал в моём воображении, я видел, как ты едешь на чёрном коне обнажённая, и наблюдал, как твоя грудь медленно покачивается в такт аллюру. Или ты стояла, как великанша Гьяльп[21] из «Младшей Эдды»[22]: поверх реки, упираясь ногами в оба берега и заставляя реку подниматься так сильно, что я беззаботно плавал в твоём тёплом благоухающем потоке. И так я лежал, человек, которого каждый житель сельской общины считал распутным обманщиком, и в этом было давление, которое лишь усугубляло моё влечение и заставляло меня стремиться к тебе ещё сильнее. И всё же я держался стойко.

Я вспоминаю, как однажды погода сделалась на редкость скверной: холод, сырость и резкий северный ветер; из-за этого я не мог войти во фьорд и оставался в лодке со скиром, который приготовила Унн. Когда непогода смягчилась, я снова взялся за вёсла и продолжил путь с кадками, заполненными замороженным скиром. Что бы ты думала? Северный ветер сменился юго-западным и сильным штормом, ветер дул мне прямо в лицо, а волны захлёстывали лодку. Незадолго до этого я поднял борта, купил небольшой мотор и установил его в лодке, и, если бы не это, я исчез бы в тот день в глубинах фьорда. Я вынужден был бороться за жизнь и черпал воду из лодки, одновременно следя за курсом и направляя лодку к берегу; долгое время я пробивался вглубь фьорда против течения и ветра. Я помню, о чём я тогда думал, да, сейчас я могу рассказать тебе об этом; я не особо переживал о том, что могу пойти на дно, гораздо хуже было то, что у нас с тобой так и не было близости. В этой бренной жизни это был единственный напиток, которого я не отведал и сожалел об этом, — а может быть, желания человека, если их постоянно подавлять, становятся сильнее перед лицом смерти. И моё плотское желание не ослабло после того, как я посмотрел на вашу ферму.

«Свежий незамороженный скир с фермы Колькюстадир», — написал продавец Йенс на доске для объявлений, которую он повесил в Кооперативе. Ещё долгое время люди посмеивались над ходом мысли старого Йенси.

5

Затем пришла весна, у твоих овец появились струпья, и ты позвала меня, чтобы я помог искупать овец в растворе Вальца[23]. Той весной депутат от нашего округа не приехал, хотя он всегда это делал перед выборами. Мы обсуждали это, собравшись на площадке у Кооператива. Гюннар со Стадного Мыса спросил, не лучше ли проголосовать за кого-нибудь другого, раз депутат от Прогрессивной партии больше не показывается в округе.

«В Бога верят, даже не видя его», — сказал Гистли с фермы Ручей и с силой высморкался в платок. На этом вопрос был закрыт.

Хатльгрим был на севере страны, где он объезжал лошадей, а твои дети учились в школе-интернате. Ты была одна. На ферме. Я получил чёткие инструкции от Ассоциации фермеров о том, как бороться с чесоткой у овец в зависимости от того, какие клещи были её возбудителями: зудни или клещи-накожники.

В общине Алтарной Реки была так называемая переносная ванна, её оплатила администрация округа. Ванну можно было легко перемещать на деревянных слегах, изготавливаемых на заказ; их сравнивали с жердями, которые закрепляли на спинах лошадей для перевозки тяжёлых грузов, и в шутку называли носилками. В общине был также огромный чан, и в нём было восемьдесят литров купленной где-то старой коровьей мочи с резким запахом, и ещё была большая алюминиевая банка. Я отправился к тебе с ванной, чаном и банкой, погрузив всё это на прицеп. Был влажный весенний день, и ручьи струились серебряными нитями по всем склонам. Меня всегда считали эксцентричным, поскольку я шёл своим путём во всём, что касалось овцеводства. Я не хотел пускать на ветер старые знания, накопленные в ходе развития и укрепления отрасли. Из Рейкьявика пришли чёткие инструкции, предписывавшие использование разбавленной мочи в качестве раствора для купания овец, но я предпочёл следовать предписаниям Магнуса Кетильссона[24], начальника округа; придерживаясь его рецептуры, я бросил в неразбавленную мочу морские водоросли и древесную золу, а потом добавил дёготь, старую человеческую мочу и табачные листья. В этом был залог успеха. Мы приготовили раствор и разогрели его в камине старого дома у тебя на ферме; когда мы вылили всё это в старую добрую переносную ванну, установленную в центре загона, мы искупали в ней овец. Ты, без сомнения, хорошо помнишь эту процедуру. Когда ты пыталась втереть раствор в овечью шерсть, раствор забрызгал твою блузку, а я в это время пытался удержать овец, следя за тем, чтобы жидкость не попала им в нос и в рот.

Эти картины всплывают в моей памяти, и я живо представляю себе тот момент, когда я вылил жир полярной акулы на хребты последних ягнят. Я вижу, как ты стала снимать блузку, и свет из оконного отверстия, где стояли лекарства, падал прямо на твою грудь, так что грудь отбрасывала тень. Я видел чресла, расширяющиеся вниз от талии, и я застыл как заворожённый, мой взор растворился в этом образе. Никогда ещё я не видел ничего, что превосходило бы красотою это зрелище, быть может, за исключением того момента, когда однажды в конце августа я сидел в кустах диких ягод на Холме Шишке[25]. Глядя вниз на каменистые склоны и насыпи гравия у подножия холма, я увидел, какими красивыми были луга на Мысе Тунга[26] после сенокоса; они были украшены густым ярко-зелёным сочным сеном на трёх гектарах, которые я вспахал и засеял на своём тракторе Фармэл, купленном через Ассоциацию. Я был первым в округе, кто приобрёл трактор таким образом. Этот зелёный клочок земли был похож на слоновую кость, врезанную в дуб, как люди говорили о боге Торе[27], когда увидели его; у меня не было нужды возделывать эту землю, поскольку сам я никогда не возил сено с Мыса Тунга, нет; я собрал сено в стог высотой от трёх до четырёх локтей и длиной от восемнадцати до двадцати локтей и накрыл стог парусом; стог был резервом на случай, если кому-то не будет хватать сена в конце зимы. Наверняка на многих фермах весной не будет сена: я это знал как смотритель общины.

Без этого не обошлось; стог на Мысе Тунга исчез, к началу лета от него не осталось ничего, кроме растянутого на земле паруса. Я не услышал ни единого слова благодарности, хотя каждую осень в течение семнадцати лет я в одиночку укладывал сено в стог на Мысе Тунга. Именно так. «Кровью исходит сердце у тех, кто просит подачек»[28], — так говорится в «Речах Высокого», и, возможно, люди не хотели признавать свою зависимость от кого-то другого. А я зависел от тебя. Я понял это, увидев тебя в луче света, проходившем через маленькое окошко; тогда ты была похожа на самку лосося, опустившуюся на дно для нереста, ты пахла старой мочой и табачными листьями.

Потом мой внутренний барьер рухнул, и всё хлынуло наружу, как из насоса. Я рассказал тебе о том, что случилось с Унн. Её отправили на обследование в Рейкьявик после того, как она в течение длительного времени страдала от боли в животе. Доктора заподозрили у неё опухоль и видели единственный выход в том, чтобы удалить орган, хотя у нас ещё не было детей. «Их инструменты вонзились в меня, и они всё удалили», — сказала мне Унн, едва не плача.

Разве у неё не спросили её мнения?

Нет, она ничего не могла сказать; никто её ни о чём не спрашивал, и она была одна в больнице, перепуганная до смерти, потому что я не мог оставить животных.

Через несколько месяцев после операции, когда она должна была уже выздороветь и я поехал навестить её, выяснилось, что её зашили так, что при любом прикосновении к низу живота она испытывала сильную боль. Вот с чем они оставили её, эти чёртовы белые халаты. Они зашили всё так плотно, что туда ничего нельзя было просунуть. Хорошо, что они не удалили ей вообще все внутренности! Это были тяжёлые дни. Ей было стыдно, и она вырвалась из этого кошмара, заливаясь жгучими слезами.

Однажды в приступе ярости она с криком выбежала на прилегающий к дому луг в ночной рубашке, а я бежал за ней в одних ботинках и длинном нижнем белье. Что я должен был сказать ей? Можно было подумать, что я угрожал ей телесными повреждениями и бежал за ней с ножом, в то время как на самом деле я по глупости упомянул операцию, когда мы легли спать. К счастью, в ту ночь никто не смотрел в окно. Теперь я могу рассказать тебе об этом.

Я уже говорил, что предлагал ей попросить других врачей провести осмотр, чтобы узнать, можно ли всё это исправить, но всякий раз было одно и то же. Её реакция была отрицательной. Она говорила, что я могу зарезать её как кладеную овцу. Потом закрывалась в стенном шкафу в спальне и начинала рыдать так сильно, что скрипели стропила. Я смотрел на сучки в бревнах в недоумении. Никогда в жизни я не видел такого поведения.

А потом, когда я оплакивал происходящее в твоих объятиях, ты произнесла эти слова. Меня взволновали не сами слова, а то, как всё это было; в тяжёлом и сладостном благоухании мочи ты прижала мою голову к своей груди, к своим святым кочкам, и сказала низким и глубоким голосом, напоминающим звук ветра в ущелье: «Люби её — через меня». Любить её через тебя! И моя голова упёрлась в твою тяжёлую грудь — ну какой мужчина смог бы выдержать такое обращение?

Моя милая Хельга, может быть, ты сочтёшь за грубость мои воспоминания и то, что я пишу тебе о них. Мне нет никакого дела до уважения и репутации. Зачем человеку подобные вещи, когда его путь завершён? Признаюсь, я не могу припомнить, чтобы когда-либо в жизни я испытывал такое земное блаженство, как в минуты нашей близости в овечьем загоне в тот бесконечный весенний день. Когда я наконец получил возможность прикоснуться к твоим плавным изгибам и утонуть в твоих чувственных губах в тот радостный, мимолётный момент моей жизни. Произошло то, что произошло. Я спустил брюки, и ты сбросила с себя всю одежду, обнажив грудь и треугольный хохолок на тазобедренном суставе, и побежала в загон, а я бежал вслед за тобой в порыве страсти. Твоё тело дрожало и сотрясалось подо мной в куче сена. Это было словно прикосновение к самой жизни. Ты стонала так громко, что это, наверное, было слышно на ферме, но меня это не волновало. Я не повёл бы ухом, даже если бы все клеветники общины Алтарной Реки подошли к двери загона, распуская слюни и нюни, чтобы воочию убедиться в том, чем мы там занимаемся в стоге сена. Так плавно двигалась твоя белая грудь, словно над телом поднимались лёгкие волны, какие бывают в тихую погоду. Более красивого зрелища я никогда не видел. Я так долго этого ждал.

Я натянул на себя брюки. Не произнёс ни слова. Смотрел в сторону. Ты сказала, что мне не следует стыдиться. Блаженно улыбнулась, будто бы и не знала, что такое грех. Приподнялась, опираясь на локоть, с соломой в волосах, и сказала простодушно, что такое случается на лучших фермах, и улыбнулась в ожидании моего согласия. Ты была безупречна там, в сене. Я вылил содержимое ванны, вынес её и погрузил на прицеп. Надел вязаный шлем, закрывающий голову и шею, и завёл трактор. Я ехал, с трудом продвигаясь вперёд по старой дороге у океана, чтобы никого не встретить. С внутренней стороны мои бёдра были липкими. Чан с мочой был сзади, в прицепе, и моя душа кружилась, как привидение, которое выбралось из стиральной машины.

Этого не было. Этого никогда не было. Так моя душа ответила на натиск плоти. Моё тело стало смиренным, а душа ожесточилась. Никто не должен был узнать, что слух подтвердился. В ту ночь у меня болело сердце, я, конечно, чувствовал, что предал свою Унн, и это было ужасно, и моё тело знало об этом. И всё же мне удалось заглянуть в рай через дверной проём.

Однако, как бы парадоксально это ни было, сделавшись реальностью, слухи стихли. Как будто в клевете скрывалась воля природы, которая желала нашего союза и поощряла нас. Разве не могло быть так, что воля, заложенная в творении, искала себе выход через глотки клеветников? И как только выход был найден, все умолкли. В действительности после случившегося мне было легче находиться среди соседей по общине. Как будто я выполнил их волю. Уверяю тебя, что даже Унн выглядела несколько менее напряжённой. Тогда нам ничто не угрожало.

Прошло несколько недель. Я вложил всего себя в то, чтобы дарить ласку Унн, и не упоминал операцию, а она не пряталась в шкафу и не кричала, глядя вверх, на стропила, о том, что она кладеная овца, которую лучше было бы зарезать. Всё как-то успокоилось, как после шторма. Да снизойдёт любовь на всё, что успокаивается, да снизойдёт любовь на человеческую доброту. Я вышел из дома в загон, чтобы задать корм овцам. Силуэты твоих чресел вырисовываются на фоне изгороди. Твоя грудь поднимается и опускается в сене. Звук твоих счастливых стонов доносится с силосной башни. Твои глаза я вижу в умоляющих, голодных глазах овец. Я смотрю на паутину в окне, где солнечный луч играет на блестящей зелени мясной мухи. И я не вижу этого. Я не вижу ничего. Только твои разогретые белые чресла, твои вены, полные желания, и твою грудь — её я вижу в сучках на стенах загона. Я вижу тебя перед собой постоянно, и моё воображение отличает та умственная энергия, которой обладают овцы, как написано в старых книгах о разведении овец.

Затем пришло время обязательных регулярных приглашений, которые нельзя было отклонить, и я стал превращаться в твоего постоянного гостя, как говорила Катла[29] в «Саге о людях с Песчаного Берега»[30].

6

Следующий год был самым замечательным в моей жизни. Я назвал тот год временем случки. Зимой всё было покрыто толстым слоем снега; морозы были на редкость сильными, снег смёрзся, и океан у северного побережья был покрыт паковым льдом. В это время, между Рождеством и Новым годом, на самом севере Островного Мыса отдала Богу душу старая Сигрид; старуха Смерть выбрала не самое подходящее время для визита. «Когда призывает Бог, никто не оплачивает отсрочку»[31], как сказал Хатльгрим Пьетюрссон. Я помню, что горечь утраты сменилась заботами о том, как же нам похоронить покойницу. В народе часто говорят, что на севере тяжело жить зимой, но умирать зимой на севере гораздо тяжелее. Мы с Йоустейном с острова Карлсей получили задание забрать тело и привезти его в церковь.

Накануне Нового года мы шли на вёслах в лодке Йоустейна. В океане было волнение, но не было ветра, и мы отправились к тому мысу, который в шутку называют северной стороной небытия, — в то время там не было ни дороги, ни даже сносной пристани. Дорогу к тем местам, по которой можно было ездить без опаски, провели только после того, как оттуда все уехали — как бы странно это ни было. Неудивительно, что в нашей общине первыми пришли в запустение земли на Островном Мысе; луга там небольшие и не защищены от океана. Однако несмотря на тяжёлые условия жизни, любовь Гистли и Сигрид никогда не угасала. Поездка к ним напомнила мне о пожилой паре в «Свете мира» Хатльдоура Лахснесса[32]. Супруги жили на ферме, расположенной на плоскогорье, и сорок лет трудились в нищете; они были как одно существо в двух лицах. Люди смеются над теми фермами, где трудно было вести хозяйство, и говорят, что их не коснулась цивилизация, но не может ли быть так, что цивилизация была именно там, а не где-то ещё?

Старый Гистли сварил кофе и даже добавил в него пару капель крепкого алкоголя. Мы поговорили на кухне о насущных делах, о том, например, нет ли диареи у ягнят, о программе Прогрессивной партии и о последнем заседании совета общины. Воспользовавшись случаем, я осмотрел сено, ощупал овец, и я помню до сих пор, как красиво росли рога у овец Гистли.

После этого мы перешли на междометия «да конечно» и «ну ладно», свидетельствующие о завершении разговора, и когда мы уходили, мне всё казалось, что мы что-то забыли, хотя я и не мог понять, что именно. Мы стояли на дорожке у дома Гистли и смотрели на приближавшиеся с севера чёрные тучи, на языки мокрого снега, облизывавшие поверхность океана, на волны, разбивавшиеся о Китовые Шхеры; явно надвигался шторм. Казалось, что лодку вот-вот унесёт с пристани, плохо защищённой от северо-западных ветров, поэтому мы с Йоустейном быстро попрощались и поспешили вниз, к лодке, хотя мне по-прежнему казалось, что мы что-то забыли. Однако это ощущение быстро ушло, поскольку мы вынуждены были работать на вёслах, чтобы не застрять у Гистли и не разбить лодку о камни.

Некоторое время мы шли по ветру, и когда позади было уже больше половины фьорда, Йоустейн издал душераздирающий вопль. Затем, сидя на своей скамье, он уставился на меня и сказал растерянно:

— Мы забыли старуху!

Однако у нас не было возможности повернуть назад, потому что волны вздымались по оба борта. Мы сошлись на том, что Сигрид не хотела оставлять любимого мужа и с этой целью сделалась невидимой, ну, по крайней мере, в нашем сознании. Когда весной мы спросили Гистли, не ускользнуло ли это и от него тоже, он ответил, что никак не ожидал, что дождь и ветер с севера продержатся так долго. Настолько вежлив был Гистли, что, увидев наше волнение и спешку, когда мы поняли, что поднялся ветер, он не смог заставить себя остановить нас и напомнить, зачем мы пришли.

После этого печально известного путешествия, когда мы забыли тело, с севера дул небывало резкий и холодный ветер — просто чудовищный, и в течение нескольких месяцев невозможно было отправиться на север в лодке. В конце марта на нас лежало тяжёлое бремя, ведь мы забыли тело и при этом отвечали за его перевозку; этот вопрос был поднят на совете общины, и в конце концов нам выделили моторную лодку с корабельной шлюпкой и капитаном, который прибыл с юга, с Холмов. На этот раз мы отправились за благословенной Сигрид вчетвером: Йоустейн, Хёрт, Гюннар со Стадного Мыса и я; все мы входили в совет сельской общины. Мы бросили якорь в Бухте Хельги, которая значительно южнее Островного Мыса и надёжно защищена от волнения в океане. Мы шли на вёслах, четверо мужчин в длинном нижнем белье, в шерстяных носках до колена и в зимних шарфах. Высадившись на берег в Песчаной Бухте, мы ушли от побережья и направились к Островному Мысу. Погода была сносной, хотя, как я помню, мела метель, поэтому мы были рады возможности остановиться в рыбацкой хижине Гистли, чтобы смахнуть снег и восстановить силы перед тем, как продолжить путь вверх по склону, к ферме. Первым, что мы увидели, был гроб Сигрид. Хёрт спросил, не будет ли это невежливо, если мы проверим, лежит ли в гробу благословенная Сигрид, и принимая во внимание отсутствие запаха, показавшееся нам невероятным, кто-то сказал вслух, что она, возможно, хорошо сохранилась на северном холоде. Хёрт поднял крышку. Гроб был пуст.

«Не может быть, чтобы она стала призраком», — сказал Йоустейн и тяжело вздохнул — его хриплый голос всегда напоминал раздававшийся вдали крик на вересковой пустоши.

«Послушай, дружище!» — заговорил Гюннар со Стадного Мыса в привычной для себя манере и стал рассуждать о том, не мог ли Гистли найти место для погребения Сигрид — но вряд ли он похоронил бы её без гроба, если только он не положил тело в сугроб. Затем Хёрт предложил не тратить больше времени на созерцание гроба, поскольку мы пришли не за этим; нам нужно было вернуться до наступления темноты, и у нас было мало времени на тот случай, если бы пришлось копать землю и доставать тело. Как сказано в одном стихотворении: «День неохотно отдавал людям свой драгоценный свет»[33].

Я помню, что на Гистли была ослепительно белая рубашка; он тепло принял нас и угостил вкусным овсяным печеньем, которое испёк накануне. Разумеется, он видел вещие сны или каким-то образом чувствовал ещё до нашего прибытия, что нас следует ждать в гости. По моим представлениям, именно это и дало ему возможность подготовиться к нашему приходу. Всё говорит о том, что человек утратил соответствующие способности с распространением телефонных аппаратов; телефон убил естественные связи между людьми, а призраки и духи ушли, когда люди стали загрязнять воздух радиопередачами и разными радиоволнами. Жители отдалённых мысов, привычные к изоляции, более проницательны. Я читал, что некоторые африканские племена всё ещё сохраняют эти способности и знают о приходе людей и животных задолго до их появления.

Гистли благодарил нас снова и снова за то, что мы многим пожертвовали, чтобы вернуться, и разлил восхитительный кофе с тмином в чашки, расставленные на кухонном столе, накрытом скатертью. Первой темой обсуждения была погода — ну на редкость плохая. Затем перешли к состоянию ягнят, обсудили новости сельской жизни, поговорили о военной оккупации, о том, не было ли это бедствием для нации, и так далее. Похоже, всё кончится тем, что все мы снова станем арендаторами земли. Будем работать не на ховдингов, годи или епископов. Скорее на большие иностранные государства. Да, прямо как в Средние века. Лучше всего сразу перейти на пособие по безработице. Я так думаю. Да, боюсь, что так. Хм, скорее всего. Потом на кухне повисло молчание. Дул лёгкий ветер, и узкие полосы снега сползали вниз по замёрзшему холму гравия, возвышавшемуся над фермой.

Хёрт был немногословен: «Мы шли сюда пешком с побережья и немного передохнули в рыбацкой хижине. Видели там гроб, и ты знаешь, зачем мы пришли, поэтому нам любопытно узнать, может быть, ты уже похоронил покойную Сигрид, или, что ж, скажи, какое решение ты принял в сложившейся ситуации».

«Ох, — сказал старый Гистли, — сейчас я бы не… не сказал бы так… что я уже похоронил её». Он говорил медленно и то и дело вздыхал, и нелегко было доискаться до сути дела. Он объяснил нам, что у него был единственный выход — сделать всё, что было в его силах, и попытаться подготовить тело Сигрид к погребению. В его последующем рассказе прозвучало слово женского рода, которое было обычным на севере: «Я сделал для неё небольшое покрывало, обвязал тело верёвкой из пеньки и поставил его на стропила… э-э-э… в мясной хижине».

«В мясной хижине?!» Я невольно закричал и сразу пожалел об этом, поскольку старый Гистли смутился ещё больше и уставился в пол; в его голосе слышны были слёзы, когда он говорил, что ему неоткуда было ждать помощи, но у него, с другой стороны, было достаточно много прекрасного ароматного сена для окуривания тела, и он просто попытался спасти ситуацию таким образом.

Тогда Хёрт подошёл и обнял этого беспомощного старика, которого так легко было полюбить: «Дорогой мой, это то, что я называю выходом из ситуации! Какая гениальная идея!»

И пока все говорили с одобрением об этом решении Гистли — окуривать покойную Сигрид, — Хёрт вытащил из своего зимнего пальто бутылку рома и предложил нам немного выпить в память о покойнице.

Я хорошо помню, как будто это было вчера, как я был тронут, когда вошёл в коптильню и увидел, с каким тщанием всё сделал старый Гистли.

Помню, я подумал, что эта процедура могла бы стать особым исландским похоронным ритуалом, который совершался бы, когда люди оплакивают своих близких. Дым помог бы слезам. Хотя было бы трудно организовать окуривание тел в Рейкьявике. Тем не менее это могло бы стать своего рода изысканным ритуалом сельской местности. Но довольно об этом. Гистли соорудил вокруг Сигрид каркас и старался не затягивать верёвку из пеньки слишком туго, чтобы дым проходил сквозь неё. Он обрядил Сигрид в свободное платье из мешковины, которое тоже пропускало дым и одновременно прикрывало наготу. Гистли решил сконструировать клетку вместо носилок, чтобы ему было легче переворачивать тело на перекладине и дым обволакивал бы тело спереди и сзади.

Мы помогали Гистли снимать тело с перекладины, и пока мы этим занимались, Гистли говорил со своей Сигрид, как если бы она была жива и здорова: «Ну, моя дорогая, они наконец пришли за тобой. А теперь, моя дорогая, тебе предстоит небольшая прогулка на лодке». Так Гистли разговаривал с женщиной, труп которой он бережно приготовил к погребению. Гюннар со Стадного Мыса не удержался и сказал вслух то, о чём, конечно, думали все мы. Когда мы осторожно подняли Сигрид из клетки и положили в гроб, её кожа была розово-коричневой и пахла, как лучшее копчёное мясо ягнёнка, и я совсем не удивился, увидев улыбку на её лице. Гюннар сказал: «Ну, дружище, не знаю, что ты скажешь, но мне кажется, Сигрид никогда не выглядела лучше!»

Слёзы блестели на щеках Гистли, когда он забивал гвозди в крышку гроба. Он попросил дать ему возможность сделать это без посторонней помощи и всё время разговаривал со своей Сигрид. Гистли поехал вместе с нами, и похороны Сигрид состоялись в следующее воскресенье.

Я не помню ни единого слова из надгробной речи преподобного Хяульмара, но запах на похоронах Сигрид был, несомненно, лучше, чем на всех церковных церемониях, которые я помню. Гистли всегда был образцовым фермером. У него никогда не было недостатка в сене, его овцы обычно приносили двойни, их легко было разводить, и у них были хорошие рога; Гистли содержал своих овец в чистоте. После смерти Сигрид их ферма на Островном Мысе оставалась образцовой, как и раньше, до тех пор, пока Гистли не нашли во дворе мёртвым, с охапкой сена в руках. Это было через несколько лет после наших злоключений. Намного позже мы узнали, что во время юго-западного шторма от дома оторвался фронтон, и летом туристы постоянно заглядывали в дом из любопытства. Поэтому дом снесли, а вскоре после этого снесли и загоны для овец.

Когда я в последний раз шёл на вёслах у Островного Мыса, там был только холм, поросший травой; раньше на этом холме стояла ферма. Всё, что от неё осталось, — это ветерок в зелёной траве и память о людях. И наши фермы, милая Хельга, ждёт та же участь.

7

Да, так на чём я остановился? Я говорил о времени случки. В то время Хатльгрим много путешествовал по стране, занимаясь объездом лошадей; у тебя было много работы на ферме, и я был рядом и помогал тебе всем, чем мог — и руками, и ногами, если можно позволить себе такую шутку в старости. Что же, «путь в Стейнастадир был совсем недолгим»[34], как говорится в старом стишке о Гауке Трандильссоне. Это был год, когда я сделал замечание советнику фермы, написав ему в письме, что он должен пересмотреть свои критерии оценки овец, потому что баран Ингяльда с Холма был абсолютно непригоден для обслуживания овец.

Весной на Песчаном Берегу организовали выставку баранов. Над горами играли ярко-жёлтые лучи солнечного света, и во фьорд дул тёплый западный ветер. Я надел рубашку и полосатую куртку, усадил прочёсанного Кута в кузов Лэнд-Ровера, закурил «Коммандер» и поехал, безусловно с надеждой на успех. Кут был великолепным бараном, самым лучшим из тех, которые у меня когда-либо были, ты знаешь это, Хельга, мы с тобой, конечно же, часто пускали его к овцам. В этом деле мы оба были на высоте: и я, и Кут. Я купил его на юге, на ферме Проток, он был отпрыском лучшего немецкого барана, и, кроме того, в его родословной была порода Ледниковой Долины. У него были короткие рога и широкая морда, достаточно полный круп; ноги были толстыми до самой пяточной кости и с перевёрнутым U-образным изгибом сверху, поэтому Кут крепко держался на ногах. Грудная клетка была хорошей формы, грудь мускулистая и широкая, и поэтому колени не соприкасались при ходьбе — этим Кут отличался от баранов Ингяльда с Холма. Шерсть Кута была волнистой, но не грубой, с завитками на кончиках и толстым подшёрстком. У него были тёмные и живые глаза. Он весил сто килограммов. На Песчаном Берегу собралось множество народа, и всем было о чём поговорить на площадке перед клубом. Люди пришли на выставку из глубинок Фьордов и с востока, из Междуречья. Они беседовали о погоде, диарее у овец, повестке дня Прогрессивной партии, о Соединенных Штатах и военной оккупации. Сморкались. Нюхали табак. В воздухе мелькнула пара бутылок, и братья Стейнар и Браги, хозяева ферм с Песчаного Берега, прочли висы гениального поэта Кристьяуна Оуласона[35]; они читали восхитительно, их речь текла легко и плавно, как звуки музыки:

Уж скоро превращусь я в прах,

Продолжу путь в иных мирах,

Трудом богатств я не скопил,

Но долго жил и счастлив был.

Мне нить судьбы была дана,

Всегда к добру вела она,

Но я забыл про вечный свет,

Милее был мне блеск монет.

Решил я в спор вступить с судьбой —

Бесславный и неравный бой.

Увидев промысел судьбы,

Я отрекаюсь от борьбы.

Затем не кто иной, как советник фермы, прибыл в своём белом халате, прошёлся вдоль ряда баранов, ощупывая их и размахивая своей мерной лентой, после чего баранов взвесили в клубе. Я помню, что чувствовал себя довольно уверенно, ведь Кут заметно отличался от других баранов, и несколько человек отметили, что мне досталось великолепное создание. Не подводила и родословная: выдающийся немецкий баран и порода Ледниковой Долины.

Советник думал иначе. Он сообщил мне, что у Кута слишком длинные ноги, но грудь и спина исключительные. Вот так и сказал уважаемый советник: у Кута слишком длинные ноги! Во мне закипел гнев, когда в ходе церемонии, проходившей на украшенной лентами платформе, советник объявил, что первый приз получит баран Ингяльда с Холма. Всё усугубилось тем, что советник порекомендовал нам, жителям соседних ферм, по возможности чаще пользоваться бараном Ингяльда во время следующей случки.

Баран Ингяльда Диндиль выиграл только потому, что его ноги были короче. У этого отвратительного отродья, едва передвигающего ноги, не было ничего похожего на грудь! Рога треклятого барана торчали так, что его если и можно было где-то пасти, так только на холмах. Я пришёл в ярость. Этот выпирающий живот! Многих фермеров это задело за живое, и поскольку советник был худым, долговязым и при ходьбе ставил стопу носком наружу, люди сочинили вису, которая была у всех на устах:

С самого советника надо мерку снять,

И тогда советнику славы не видать,

Длина ног советника нагнала бы страха,

Если ногу мерить от пяты до паха.

Эта страна взрастила гениев овцеводства. Первый урок, который давали старые фермеры, заключался в том, что скот должен быть длинноногим, чтобы он мог пастись на осушных берегах и на кочковатой местности. Но вот пожаловал господин Начальник! Высокообразованный человек, который, сидя в Рейкьявике, узнал из книг, что овцы должны быть коротконогими, чтобы соответствовать какой-то мировой моде. И теперь фермерам дали задание вязать овец с бараном, коротконогим и пузатым до такой степени, что он не мог подняться на ноги, когда падал на спину, наткнувшись на первые же кочки! Таковы были бараны Ингяльда. Помощи ждать было неоткуда. Фермеры обсуждали это долгое время. Есть одна история, которую в то время часто рассказывали: как-то раз посетитель приходит на ферму в Холм и спрашивает Ингяльда, но мальчик отвечает, что отца, мол, нет дома, он ушёл «поднимать баранов и ставить их на ноги».

Именно так была утрачена самобытная исландская культура; люди едут за границу и изу-чают какую-то чёртову чушь, которая не имеет никакого отношения к Исландии; в погоне за последней модой они стараются делать всё, что только можно, чтобы уничтожить своеобразие страны, искореняя то, что здесь росло и развивалось. В Италии люди едят воробьёв. А моя бабушка Кристин приучила меня спрашивать весной белую трясогузку о том, что меня ждёт впереди; она говорила, что нельзя воровать яйца каменушки, потому что пальцы станут жёсткими и кривыми. Разве такие представления не делают жизнь красивее, и не лучше ли получать удовольствие от милых маленьких птичек, чем есть их, следуя каким-то непонятным чужим обычаям?

Я снова забыл, на чём остановился. Ах, да. Ты помнишь не хуже меня, Хельга, как мы переправили готовых к спариванию овец на покрытый водорослями берег и попытались подпустить к ним Ингяльдова барана. Есть старый афоризм, который, по словам моего отца, принадлежит греческому философу Аристотелю, но я помню только то, как об этом говорил начальник округа Магнус Кетильссон[36]; он говорил, что рождение ягнят-близнецов связано с «огромной умственной силой овец, которые одновременно видят и землю, и океан в тот момент, когда баран отдаёт, а овца принимает семя». Вот так говорил почтенный муж. И его слова находили подтверждение.

Однако не было никакой возможности обслуживать овец с таким огромным животом и едва держась на ногах. И это его проклятое монотонное блеяние со стоном и свистом; такие звуки и впрямь действуют на нервы. На этот раз фермеры разозлились, и мы договорились, что дадим возможность Куту, Басси и Клайнгу обслужить оставшихся овец. Я написал суровое письмо. Выразил сомнение в способности высокочтимого советника фермы оценивать овец. Написал, что не хочу смотреть на то, как моё стадо увечит такой ущербный баран, как Диндиль, и что это повальное увлечение коротконогими овцами, пришедшее в Рейкьявик с континента, не имеет никакого отношения к нашей природе и кочковатой местности. А что будет дальше? Что, если мы должны будем есть воробьёв? К тому же родство Диндиля с овцами из Ледниковой Долины было слишком близким, и баран не подходил для осеменения этих овец (согласно статье четвёртой руководства по разведению овец Хаульвдана, Хельги и Йоуна, Акюрейри, 1855 г.). Овцеводу, как говорится в том же руководстве, следует выбирать самого красивого и самого породистого барана, а этот Диндиль был просто уродлив. И он был плохо сложен. В ответ я получил письмо, содержание которого было не менее жёстким.

Я остался при своём мнении.

Однажды я как смотритель общины пришёл проверить, не испортились ли твои формы. Мы нашли укромный уголок в загоне, там, где стояло оборудование; солнечные лучи проникали в щели между досками, и падающий свет давал мне возможность точно оценить полноту твоего тела. Это стало нашей тайной шуткой. Ты просила меня провести осмотр, и я ощупывал кончики твоих рёбер, где не было изъянов, а затем каждое ребро в отдельности, проверял полноту спины, твои бедра до коленных суставов, а ты дрожала, как осина на ветру, я прикасался к тебе нетерпеливыми пальцами, тщательно проверяя изгиб и полноту твоей груди. Ты блаженно стонала.

Вид твоего обнажённого тела в солнечных лучах освежал глаз, как цветок на голом выступе утёса. Мне действительно не с чем сравнить то, что я видел. Лучшее, что мне приходит в голову, — это прибытие трактора Фармэл; в тот момент, когда я снял упаковочную клеть и картон с трактора, я увидел это сияющее великолепие, которое должно было совершить переворот в нашей жизни. Посмотри, какой малой песчинкой оказался мой разум[37], милая Хельга, я сравниваю тебя, твоё молодое обнажённое тело с трактором. Я знаю, что оскорбляю твою красоту, сравнивая тебя с фрагментом материального мира. Тем не менее ты была великолепным трактором.

Одному только Богу известно, что я всегда хранил это видение в сокровенном уголке своей души. Я лелеял это воспоминание, поместив его в ларец. Я помню, как в возбуждении положил руки на твою грудь и почувствовал её полноту в аромате свежескошенного сена. И увидел кустистый хохолок в чистом солнечном свете. Мой Кут и я. Мы оба на приятном повороте судьбы, который нам даровала жизнь. Твоя грудь покачивалась. Это были лебеди на волнах. Я выпустил их на свободу, и ты восторженно стонала, и вскоре мои бёдра снова опустились на твои.

Таким я был; беспримерно сладострастным. Я был очарован. Я любил всё. И свою Унн тоже. День за днём я плыл по течению жизни перламутровым облаком. Я был совсем не против работать как зверь; я одновременно выполнял обязанности смотрителя общины и в нужный момент отправлялся в океан в плоскодонной лодке на ловлю пинагора или ставил сети на молодых тюленей весной, чтобы получить дополнительный доход. К тому же я тогда построил новый загон для овец. Я буквально вскакивал с постели по утрам. Помню, как я варил голову огромной трески, которая попала в сеть, расставленную на пинагора. Я сидел на кухне, высасывая из костей удивительную сладость, мой подбородок блестел от маслянистого отвара — и я думал о том, что твои поцелуи были сочнее и слаще! Ты была так близка ко мне в минуты наших мимолётных встреч в овечьем загоне. В тебе были сердечная теплота и искренность, и лишь в тебе одной они были неподдельны.

Ты сказала, что хочешь быть со мной, и спросила, не лучше ли нам просто расстаться с этими местами. Я засмеялся и поначалу не принял твои слова всерьёз. Я пытался выразить свои чувства, облечь их в слова, но у меня получились только короткие фразы.

Время случки внезапно закончилось.

Счастливый период моей жизни.

8

Солнце скрылось за тучами. Совершенно очевидно, что женщина, которая смотрит на мужчину так, как ты смотрела на меня однажды осенним вечером за овечьим загоном, носит в себе новую жизнь. Тебе не нужно было ничего говорить; все твои слова звучали иначе. Как будто за тебя говорила сама жизнь. Твоё сердце трепетало, от этого слабее звучал твой голос. Я чувствовал глубокую симпатию к твоему душевному волнению, что, конечно, выводило меня из равновесия. Как будто во все мои эмоции вогнали клин. Я был рад узнать, что заронил искру жизни, и был удручён сложившейся ситуацией — колебался в нерешительности и молчал, потому что где-то в глубине души я хотел именно этого — подарить тебе ребёнка. Причиной наших неурядиц были обстоятельства и клеветнические языки общины Алтарной Реки, которые были начеку и подстерегали нас повсюду.

Ты сказала, что есть два варианта. Знаешь, Хельга, для меня оба они были неприемлемы. Ты предложила распрощаться с сельской местностью, переехать с детьми на юг, в Рейкьявик, и начать там новую жизнь. У американцев было много работы, и легко было снять недорогое жилье. Ты могла бы устроиться продавщицей или домохозяйкой на условиях неполной занятости. Всё должно было получиться.

Ты не могла себе представить, что будешь жить по соседству с Хатльгримом после окончания ваших отношений. Ты хотела уехать, и я, Бьяртни Гистласон, смотритель общины Алтарной Реки, хозяин лучшей фермы Колькюстадир, должен был поехать с тобой. В городе нас ждало прекрасное будущее; там было много денег, и у меня, такого умельца, который мог построить всё, что угодно, отремонтировать любую машину, не было бы никаких сложностей с поиском того, чем я мог бы заняться.

Ты сказала, что в Рейкьявике никто не суёт нос в чужие дела, в отличие от нашей общины. Ты могла бы ходить на курсы шитья, покупать материал и журналы с выкройками, чтобы дети были прилично одеты. Там люди знали, как нужно себя вести. Там можно было изучать всё, что угодно. Ты сказала, что у тебя есть мечта. Ты много читала об этом. Ты хотела изучить керамику, научиться отливать глиняные сосуды, кружки и предметы искусства. Там можно было пойти в театр и в кафе, купить себе шоколад. В театре можно было посмотреть много разных пьес, а не только драму «Скюгга-Свейн»[38]. В Рейкьявике не было постоянных порывов чертовски холодного северного ветра с открытого океана, как у нас здесь. Твои увещевания были полны восторга и волнения, и, вдохновлённый твоим красноречием, я улыбался и видел жизнь в Рейкьявике в том свете, в котором ты её представила.

Потом я вспомнил, кто я такой.

И где я нахожусь.

Я обернулся и посмотрел на канавку для навоза, выходящую из загона для овец.

Ты не выдержала и начала плакать. Ты помнишь всё это не хуже меня. Ты умоляла меня так искренне, от всего сердца. Твои слова ранили меня до глубины души. Я уселся на столбы для ограды, сваленные в кучу у овечьего загона. Указал пальцем на окружавшие нас горы и со слезами в голосе пробормотал вису Сигюрда Брейдфьорда[39]:

Моя земля, где я родился,

Милее сердцу край родной,

Луч новой жизни здесь светился,

Младенец здесь окреп душой.

«Мне не нужны эти бездарные стихи о каком-то дурацком родном крае», — сказала ты. Ты могла говорить так грубо и твёрдо — и это делало тебя ещё более очаровательной, а меня ещё менее уверенным в том, что мне следовало предпринять. Ты сказала, что не можешь жить в вечном позоре, под носом у Хатльгрима и его родственников, разбросанных по всей округе. Могла ли ты пойти в Кооператив как порядочный человек? «Вот она, прелюбодейка, которая позволила Бьяртни сбить её с толку, когда она была замужем за Хатльгримом».

Я сказал, что буду сам ходить в Кооператив.

Нет. Невозможны были никакие компромиссы. Ты не позволишь людям шептаться о супружеской неверности и не станешь тратить своё время на опровержение слухов, попавших в «клеветническое горло общины». Ты сказала именно так. Как же хорошо ты подбирала слова, милая Хельга. Я перенял у тебя это выражение: «клеветническое горло общины».

Ты не разорвала отношения с Хатльгримом. Если бы я не захотел жить с тобой, это был бы его ребёнок.

Мне необходимо было всё обдумать. Я шёл через прилегающее к дому поле. Меня очень ранило, когда ты сказала тихим голосом, что у меня мало времени.

Следующие несколько ночей я не спал. Я лежал, ворочаясь, встал, вышел из дома, пошёл в загон для овец и спросил овец, могут ли они представить себе, что у них будет новый хозяин. Я даже собирался работать на американцев в Рейкьявике. Сказал овцам, что люблю женщину. Они посмотрели на меня в недоумении. Я взнуздал своего Скёуни[40] и поехал по долине. Трава на освещённых солнцем гравиевых насыпях колыхалась на ветру, и груды невысоких облаков накатывались на вершины и спускались по склонам, заваленным оползнями. Я проехал по дорожке через гравиевую насыпь, по кочкам, мимо заболоченной ложбины и вдоль высоких, ровных берегов, покрытых густой травой. Остановился на привал у холма, где могила первопоселенца, — там никогда не пасутся лошади. Посмотрел на дом, где жили мои бабушка и дедушка, — они были так добры ко мне, когда я был ребёнком. Бабушка Кристин казалась такой же старой, как первые жители этих мест; в моей памяти она живёт в милой и доброй старине. Когда она была маленькой, у них в селении не было мыла; одежду и простыни стирали мочой, как и прежде, с незапамятных времён. Она говорила, что сейчас у женщин нет волос, у них на голове только редкие колючки. В годы её юности, когда женщины мыли волосы мочой, их густые и длинные локоны светились, как она говорила.

Облака фантастической формы проплывали над лощиной, и мне всё казалось, что облака хотят что-то сказать мне своими формами, как будто они принесли известие мне лично. Смогу ли я когда-нибудь посмотреть на облака в Рейкьявике? Не окажутся ли мои чувства усоногими раками в сравнении с красотой жизни?

Должен ли я был переехать в Рейкьявик, чтобы копать лопатой канавы или возводить бараки для американцев? Отказаться от овец, которых мне завещал отец и с которыми я работал день и ночь, чтобы животные стали выносливее и лучше размножались, в результате чего овцы обычно приносили двойни и тройни? Уехать с земли, где мои предки жили целое тысячелетие, чтобы жить в городе, где никто никогда не видит продуктов своего труда, работая по найму и становясь рабом других людей? Где все говорят, что время — деньги, и тратят на театр и другие развлечения то, что они зарабатывают, сидя в офисах в одежде из полиэстера? Уехать от альвов, от невидимых существ, живущих в горных склонах. Из мест, где рассказывают истории о каждом холме и каждой впадине и где я стрелял в гадящего лиса. От камней, с которыми я разговаривал в детстве. От болот, покрытых пушистой травой, и склонов, хранящих древние тайны. Почему мы с тобой не могли благополучно жить здесь, в этих местах? Неужели я никогда не увижу высокую и густую траву на Холме Китовой Отмели, на лугу, который я сам возделывал? Может быть, сегодня в Рейкьявике изобилие и достаток, а завтра? Кто это знает?

Я помню, как сказал однажды, что человеческие сообщества похожи на яблоки. Чем больше размер, тем меньше вкуса. Я знал это по яблокам, которые привозили в Кооператив по заказу старого Йенси.

Ты ответила, что я ничего не понимаю ни в Рейкьявике, ни в яблоках. У тебя всегда и на всё был готов ответ. Это было восхитительно.

Я пошёл проведать могилу отца и вспомнил обещание, которое я дал ему, когда он, уже на смертном одре, сделал меня своим наследником. Ферма Колькюстадир принадлежала нашему роду в девяти поколениях, и я сказал отцу, что не намерен выпускать землю из рук рода. Мой брат Сигюрйоун только что умер от туберкулеза, племянник Мартейн был ещё ребёнком, а сестра Лилья стала инвалидом. У неё что-то случилось с головой, и её состояние постоянно ухудшалось. Что бы ни произошло, я знал, что моя душа будет здесь и я не смогу взять её с собой в Рейкьявик.

«На твоё усмотрение», — сказала ты. Если таков был мой выбор, то я должен был жить с ним!

Ты покраснела и поджала губы. Твои глаза. Я не мог посмотреть в них, это было слишком больно.

Всё, что связывало нас, казалось, оборвалось в одно мгновение. Так ли это?

Ты знала, что это мой ребёнок, но об этом не должен был узнать никто и никогда. С тех пор наши отношения прекратились. Мы вдвоём. Никогда больше. Однажды поздно вечером мы встретились у двери овечьего загона, и на этом наша история закончилась.

Ты помнишь, как сказано в «Саге о Греттире»[41]? «Мало ли какая безделица случается к ночи»[42].

Помню, сердце говорило мне, что я люблю тебя; я смотрел на тебя и видел твою серьёзность и решимость, когда ты вытирала слёзы, разговаривая со мной, а я стоял, как обветренное бревно сплавного леса. Я просто любил тебя всё больше. Разве не это происходит с мужчиной в присутствии той, которую он желает больше всего, милая Хельга? Разве мужчина не превращается в бледный чурбан и не отступает от настоящей любви?

Ещё не отдавая себе отчёта в этом, я стал наблюдать, как растёт твой живот. Издалека. Подтвердилась старая пословица: огонь любви, зажжённый большим пламенем, не погаснет за один вечер.

9

В тот вечер я стал тем, кто не поехал, тем, кто предпочёл любви бедную жизнь на ферме. Признаюсь, иногда было сложно. Однажды, например, когда я пришёл к тебе на ферму, выполняя обязанности смотрителя, чтобы осмотреть сено и домашний скот, ко мне подбежала малышка Хюльда и бросилась в мои объятия. Ей тогда было около трёх лет, бедняжке, и она узнавала меня так, как родственники узнают друг друга, доверяя только ощущениям и интуиции. Меня переполнило всеохватывающее чувство любви. У неё были белые локоны, которые блестели на солнце — они были белее лебяжьих крыльев, — и она спросила, не хочу ли я поиграть с ней в песочнице. Своим чистым детским голосом, с удивлением в голубых глазах. Потом ты вышла из дома и увидела нас во дворе; не сомневаюсь в том, что ты помнишь это. Ты сделала предостерегающий жест. Сказала Хюльде, чтобы она прекратила ласкаться к незнакомцам. Ты сказала именно так — ласкаться.

Я пошёл в загон для овец. Сел на стог сена, где мы совсем недавно наслаждались друг другом, по крайней мере, мне так казалось; где я наблюдал, как твоя грудь покачивается на теле, словно лебеди на волнах.

Как ни старался я держаться стойко, слёзы потекли из меня, как кровь через марлю. Рыдания сменились другим состоянием. Я почувствовал, как моя воля опустилась в ноги; воля говорила мне встать и подойти к двери твоего дома, и там я должен был сказать тебе: «Поедем». Только одно это слово: «Поедем». Но я был твёрд. «Карабкаться вверх на киль!»[43] Я думал о том, каким человеком стану в Рейкьявике. Пошёл бы по миру вместе с тобой и с детьми. Смог бы я любить тебя и ваших с Хатльгримом детей в этих обстоятельствах? Так ли это очевидно, Хельга, что у нас с тобой всё было бы хорошо? Ради тебя я рыл бы канаву и снова засыпал бы её, одну и ту же канаву всю свою жизнь. Ради тебя я проходил бы несколько миль в день каждый божий день туда и обратно, изнашивая пары и пары обуви только для того, чтобы прикоснуться к тебе кончиком пальца. Ради тебя я съел бы мыло, если бы ты попросила. Но отказаться от себя самого, от сельской местности и фермерского хозяйства, которые стали моей плотью и кровью, — на это я был неспособен. Хорошо, что я взял себя в руки. Пока я вытирал слёзы, сидя в сене, в дверях появился Хатльгрим.

Скажу откровенно, я иногда задавался вопросом о том, как можно было бы избавиться от него, так, чтобы это было похоже на несчастный случай. Избавиться от этого создания, абсолютно бесполезного для фермы, халтурщика во всём, кроме, может быть, приручения кобыл. Я думал о том, чтобы попросить его прийти и помочь мне починить сцепление, соединяющее прицеп с трактором Фармэл, и проследить, чтобы у трактора рывком включилась передача — это часто происходило случайно — масло впрыскивалось бы сверху, трактор дал бы задний ход и переехал Хатльгрима, прежде чем что-то можно было предпринять. Однако это были всего лишь мои жалкие фантазии, своего рода утешение, проникающее в моё сознание помимо моей воли, но я был не в состоянии противиться этому. Я понимал, что эти глупые мысли были следствием неудовлетворённости собой и приносили лишь временное облегчение. Конечно, я никогда не причинил бы ему вреда. Ситуация не должна была развиваться так, как это было с моим тёзкой в романе «Чёрная чайка»[44]. Подобное никогда не входило в мои планы.

Как я помню, это был тот самый год, когда на Японию сбросили атомные бомбы. Осенью нас по какой-то причине пригласили на собрание в клуб, и эта новость была у всех на устах. Некоторые слышали, что бомб уже достаточно, чтобы уничтожить всё живое на Земле — и не один раз. Другие говорили, что теперь всё выйдет из-под контроля и никто уже не сможет совладать с ситуацией.

Ингяльд с Холма сказал с глубокомысленным выражением на лице, что человечество никогда ещё не создавало механизм или орудие, с которым оно не в состоянии было бы справиться собственными силами.

Тут работник из Красного Волоснеца — с зачёсанными волосами, покрытыми маслом, — встал и сказал, что знает такой случай. Хедин с Овечьего Склона соорудил себе непомерно большую повозку, заполнил её до краёв коровьим навозом и поехал по крутому травянистому склону, но затем он потерял контроль над управлением, и повозка перевернулась через край. И лежит там до сих пор.

После рассказа работника собравшиеся замолчали.

«Ну, ты расскажешь», — прервал молчание Гюннар со Стадного Мыса; после этого он развернул носовой платок, взмахнул им в воздухе и высморкался. На этом список запланированных выступлений закончился. Те, кто успел запастись нюхательным табаком до начала выступлений, потягивали носом табак, сморкались и говорили «хм-м» и «да-а»; и очень скоро собравшиеся разошлись.

10

Я купил ещё один бинокль. Заказал в Рейкьявике большую книгу о птицах. Унн отметила мою увлечённость птицами. Я почти никогда не обращал внимания на птиц, за исключением случаев, когда Унн или кто-то другой подходил ко мне или видел меня, — в этом случае я смотрел в бинокль вверх на склон или вниз на долину и говорил что-то о том, как необычно для бекасов откладывать яйца так высоко на каменистом склоне. Или о том, что морские песочники собрались внизу на песчаных отмелях слишком рано. Или о том, что этим летом мало корма для того, чтобы крачки смогли выкормить своих птенцов. Я смотрел в бинокль только на Хюльду. И на тебя. Наблюдал, как Хюльда качается на качелях — одна на ферме — на тех качелях, которые когда-то давным-давно я помог тебе установить для твоих старших детей: Эйнара и Вигдис. Она позвала тебя, когда ты развешивала бельё, и, без сомнения, попросила тебя подтолкнуть её. Она позвала Хатльгрима, который ходил по двору вперевалку, не находя покоя, но он даже не удостоил её взглядом. Я видел, как Хюльда сидела на качелях и выглядела так же серьёзно, как ты, когда ты носила её в утробе. Как она смотрела на траву мечтательным взглядом. Как она высунула язык, сосредоточившись на копании лопаткой в песочнице, которую я построил для неё; как она бегала по прилегающему к дому полю круг за кругом. Как она упала. Плакала. Снова встала. Подражала сестре и брату. Готовила пищу, как это делала ты, и подавала на стол баранью кость с песочным соусом. Я смотрел, как вдали моя дочь печёт пироги из грязи, пока я не оказался в плену эмоций и ничего уже больше не видел в бинокль, поскольку мои глаза были полны слёз.

Я сочинил стих, сравнивая Хюльду с солнечным светом, потому что он согревает и радует человека, но невозможно ни притронуться к нему рукой, ни завладеть им. Он из другого мира, как её светлые локоны, развевающиеся на ветру в сиянии солнца:

Теплом любви душа согрета,

И с золотом твоих волос

Сияние солнечного света

В едином образе слилось.

Вы двое — та единственная религия, которую я когда-либо исповедовал. Я предпочёл не докучать ни Богу, ни Христу, когда мне было тяжело. Конечно, многие голодают и живут в нужде. У меня всегда был достаток, так что хватало и мне, и тем, кто был рядом; я брал на себя ответственность за решения, которые принимал, и не мешал этим двум досточтимым мужам в их работе. Я также понял, что тот Бог, что на небесах, отчасти создан человеком. Я полагаю, он существует, но его природа отличается от природы тех, кто отпускает бакенбарды. Мне кажется, что Он говорит с человеком красками осенней листвы или ароматом сплавного леса, только что разрубленного на колышки рукой умелого мастера; эти колышки, превратившись в опоры изгороди, переживают своего создателя.

У меня были идеалы, но я их утратил. Моя вера в Ассоциацию исландских кооперативных обществ изначально была своего рода религией. Я долгое время сидел в Правлении Кооператива и курировал забой и засолку для норвежского рынка. Говорили, что когда я перерубал хребты молочных ягнят по всей длине и разрезал туши на большие куски, попадавшие потом в дубовые бочки, в воздухе видны были три ножа. Точно так же люди видели в воздухе три меча, когда Гуннар с Конца Склона[45] размахивал своим клинком. Первоначально Ассоциация была объединением фермеров, созданным для защиты их интересов и для обеспечения хорошей цены на продукцию. Это был, можно сказать, единственный росток социализма, который я когда-либо видел в этих местах, и, вероятно, единственное проявление социализма во всей стране во все времена; некоторые фермеры настолько горячо верили в этот идеал, что об Ассоциации нельзя было сказать ни единого дурного слова.

Позже я стал свидетелем упадка как Кооператива, так и овцеводства, потому что об идеале со временем забыли, как и о фермерах; Ассоциация превратилась в империю и сообщество тунеядцев в Рейкьявике, которые разбили идеал сотрудничества. Они прошли долгий путь до окончательной ликвидации всего овцеводства в этой стране; вот такой была судьба идеала, и, по-видимому, справедливы слова скальда: «Немногие из тех, кто разводит огонь, наслаждаются теплом очага»[46].

Ты знаешь, Хельга, я не типичный старый дурачок, который поёт хвалу прошлому и порицает всё современное. Мы знаем об успехах во многих областях, но разве какому-либо другому поколению довелось пережить на своём веку столь резкие изменения в условиях жизни? Мы выросли в культуре, мало изменившейся со времён заселения страны, и нам также пришлось познакомиться с сомнительным настоящим с его технологиями, оборудованием и пастеризованным молочным месивом. Конечно, появление резиновых сапог было прогрессом. Я ещё не достиг зрелости, когда отец отправил меня косить сено в долине, на заболоченном участке; я простоял там половину лета: в моих башмаках из овечьей кожи хлюпала болотная грязь, и в конце концов я серьёзно заболел плевритом. Мне разрешили отдохнуть всего несколько дней, после чего отец отправил меня обратно в долину. Мне потребовалось много лет, чтобы полностью восстановить свои силы, и я ответственно заявляю, что такой человек, как я, очень радуется, когда получает свою первую пару сапог. Вместе с тем мы видели, как сносили бульдозерами старые дома с покрытыми дёрном крышами, когда в общине Алтарной Реки появился цемент. Одно дело — верить в прогресс и посвятить себя делу прогресса, моя Хельга, а совсем другое — презирать старину. Все старые, покрытые дёрном дома исчезли, потому что они напоминали людям о холоде и сырости, и о том, что так беспощадно называют «примитивным образом жизни». Однако какое отношение к культуре имеют те, кто так говорит? Люди мельчают, когда они отворачиваются от своей собственной истории. А когда в сельскую местность пришли телефон и телевидение, это был настоящий переворот. Бабушка Кристин спросила меня, каким образом целого человека втиснули в такую маленькую коробочку, имея в виду радио. Однако другие её слова были близки к истине: всё, что говорится по телефону, — это ложь, и этому нельзя доверять. И хотя можно превозносить радиоприёмник и полезность радиопередач со сводками погоды, факт остается фактом: то, что выходит из приёмника, почти не запоминается. С другой стороны, семейные чтения «Страстных Псалмов»[47] или «Проповедей» Видалина[48] как будто врезались в мою память: выражение на лице чтеца, модуляции его голоса, вздохи во время чтения и последующее обсуждение. Разве не справедливы слова Видалина о том, что злу легко победить добро, но добру трудно победить зло? Появилось радио, и не стало Видалина — так сказал в своём стихотворении Баурд из Стада.

Впоследствии лучше всего стали запоминаться общие собрания, например, перед Кооперативом или у нас, в обществе чтения, но в речах уже не было привычного духа устного рассказа. В наши дни люди не разговаривают друг с другом, они больше не собираются вместе! И хороших рассказчиков не найти днём с огнём.

Я старался не ограничиваться уходом за скотом и рыбной ловлей. Я брался за разные интересные и важные для меня дела. Например, я взялся за сооружение прядильных машин на пятнадцать нитей с ручным управлением для нескольких домохозяйств, потому что у людей в сельской местности не было причин сидеть зимой сложа руки, в то время как доходы от продажи шерсти можно было увеличить в пять раз.

Я много занимался ручным трудом. Делал путы для лошадей из костей и конского волоса, щётки и метёлки для ламп, верёвочные стяжки для вьючных сёдел, зольники из листов жести, прищепки из дерева. Я мастерил столы и стулья для кухни и комнат, а Унн шила подушки исключительной красоты для стульев, и её изделия пользовались спросом. Я делал корыта и поилки, вёдра, шкафы, мастерил абажуры для ламп из кожи зубатки, сколотил сундук и покрыл его тюленьей кожей, как до меня это сделал покойный Гистли Конраудссон[49].

Список можно было бы продолжить. Испытываешь глубокое разочарование, глядя на то, как в наши дни выглядят жилища, куда каждая вещь приходит из своей части света, и очень часто люди не имеют ни малейшего представления о том, где сделаны эти вещи. Что отличает домашнее изделие от произведённого на фабрике? У одного есть душа, а у другого — нет, потому что мастер, который делает вещь своими руками, отдаёт своей работе часть себя. Я написал статью в газету исландских фермеров, где поставил вопрос о том, почему модели и выкройки для шитья ищут только в зарубежных журналах моды. Почему исландским женщинам рассказывают об иностранных моделях, тогда как они нигде не могут обучиться исландским ремёслам — изготовлению парчи в старинном стиле, с вотканными фигурами из золотых и серебряных нитей, художественному вязанию на спицах и крючком, плетению кружева на коклюшках или вышиванию? То, что я написал, конечно, не было выдающимся сочинением. Потом я понял, что, может быть, я таким образом пытался оправдать жизнь здесь, в сельской местности, и защитить её от всех тех модных журналов, которые, как ты мне рассказывала, можно было найти в Рейкьявике. Однако я не отступлюсь от своих взглядов; если бы люди продолжали культивировать исландские ремёсла и развивали бы домашнее производство шерсти, в современных исландских жилищах можно было бы увидеть продукты цивилизации и культуру, а не просто груды предметов массового производства, один бездушнее другого.

На танцах осенью, когда овцы уже были согнаны с пастбища и распределены между хозяевами, Ингяльд с Холма пришёл поговорить со мной; он, будто бы, слышал, что у меня не получалось подарить ребёнка Унн. По округе поползли слухи о том, что Унн не может иметь детей. Я уверен, что в словах Ингяльда не было злого умысла, но когда он начал говорить о том, что надо крепко ущипнуть Унн сзади и положить ей лёд на низ живота после совокупления, я повернулся к нему спиной и вышел вон.

11

Весной, когда я выпустил ягнят, мне больше всего хотелось, чтобы ты оставила свою гордость и пришла ко мне. И всякий раз, когда поля начинали покрываться одуванчиками, жёлтые языки пламени вспыхивали и в другом месте. Я развёлся бы с Унн, но заботился бы о том, чтобы она ни в чём не нуждалась. Но в тебе всегда была эта проклятая гордость, как и во всех твоих родственниках из Широкого Фьорда, где когда-то давно Гудрун сильно покраснела и вышла замуж за Болли только из-за гордости[50].

Ненавистная гордость.

Прости.

Прости меня, милая Хельга.

Я немного разволновался. Всё в порядке. Конечно, когда я смотрю на вещи отвлечённо, я не могу понять, что было хуже: моё упорство и желание жить в труде на ферме или твоя гордость. Совершенно очевидно, что ни один из нас не уступил бы. Я знаю, тебе было трудно жить со мной здесь. На соседней ферме. Бок о бок с Хатльгримом. Но я также знал, что пропал бы в Рейкьявике, что мои жизненные силы пошли бы на убыль. Если бы наши отношения непредвиденно осложнились, мне всегда хотелось бы вернуться в сельскую местность. Ты почувствовала бы это. Кто знает, что бы было.

Но моя плоть всегда стремилась к тебе. Иногда это пугало меня. Однажды в начале лета я проснулся там, где стоял — на лугу, — в одном только длинном нижнем белье и с неослабевающей эрекцией! Слава богу, это было ранним утром, и, насколько мне известно, никто этого не видел. Я ходил во сне. Я мечтал о тебе. Мне приснилось, что я продал ферму за тридцать кур — не за тридцать сребреников — и шёл к тебе с курами в клетке, чтобы сказать, что теперь мы должны отправиться на юг, в Рейкьявик. Но ты захотела сначала заняться со мной любовью и сняла с себя всю одежду. Можешь себе представить, как жалок я был, когда закончился сон. Человек, стоящий на лугу в Исландии глубокой ночью, в дырявом нижнем белье местного производства, с поднятым в воздух членом, как выброшенный на мель спермацетовый кит. Тот, кто предпочёл любви труд фермера. «Горе сулит мне порой опора ожерелья», — сказал Бьёрн, воитель из Широкой Бухты[51]; «светлая и чистая дева любит меня»[52], — сказал другой скальд; а третий сказал, что «любящие души никогда не разлучатся»[53]. Ты не знаешь, что из сказанного относится к нам с тобой? Я не могу сказать.

Я никогда ничего не делал у тебя за спиной и не пытался встретиться тайком с Хюльдой. У нас была договорённость. Я приходил в церковь последним и сидел у выхода, а ты сидела в передних рядах со своими. Ты уже не работала в женском обществе, и я всегда сообщал тебе за день вперёд, когда приеду забирать сено и осматривать животных, чтобы у тебя была возможность отправить Хюльду подальше. Мы с тобой старались сохранить всё в тайне, так же дружно, как и в прежние времена, когда мы вместе убирали сено. Сохранить в тайне то, что было правдой и истиной.

Сохранить в тайне наши истинные порывы, вложенные в нас Матерью Природой. Разве дело не зашло слишком далеко, Хельга?

Однажды Хюльда и её подруга приехали сюда на лошадях, ко мне на ферму. Ей было лет пятнадцать или шестнадцать, и она приехала отдохнуть на ферме у своего «отца» во время школьных каникул; девочки выпили тайком немного самогона. Когда они сидели у меня на кухне, в них было столько жизни и веселья, что ещё долгое время после их отъезда мой дом казался мне могилой. Хюльда сказала, что ходит в гимназию, а её подруга поведала мне, что у Хюльды самые высокие оценки в классе. Я сделал им немного коктейля из водки и имбирного эля и налил каждой по стакану. Это возмутило Унн, и она поднялась к себе в комнату. Девочки говорили, что в Рейкьявике бесконечные вечеринки и рок-н-ролл. Они обе шутили, смеялись и спрашивали, умею ли я танцевать джайв, ну хоть немного, и слышал ли что-то о рок-н-ролле. Мне отрадно было видеть их весёлость.

Внезапно всё во мне почернело. Я подумал, что теряю сознание, попросил извинить меня и поспешил в загон для овец. После того как я пролил там слёзы, во мне закипел гнев. Я решил, что жизнь несправедлива, а моя собственная жизнь лишена всякого смысла. Я злился на тебя за то, что вместе с тобой я заронил искру новой жизни, а ты отняла её у меня, и мне показалось, что эта жизнь нужна была только лишь для того, чтобы посмеяться надо мной и показать мне моё убожество.

Мне не стало легче, когда я вернулся на кухню и Хюльда спросила, почему у нас с Унн нет детей. Знай, милая Хельга, что мне тоже было тяжело; во всяком случае, ты получила плод нашей страсти. Я не получил ничего. И когда Хюльда стала диктором на телевидении и появлялась в гостиной каждый божий вечер, чтобы познакомить с программой передач, это не помогало мне забыть её и не облегчало боль, когда моё сердце сжималось. Наоборот. Я пытался прочитать по выражению её лица, по её голосу, была ли она счастлива, хорошо ли вышла замуж в Рейкьявике, не просто ли она благодарна за то, что появилась на свет. Она была такой красавицей. Иногда, когда Унн не сидела в своём кресле, я подходил к экрану, чтобы прикоснуться к лицу и волосам Хюльды.

Я могу рассказать тебе об одном случае, это было много лет назад. Однажды вечером мы с Унн были в гостиной, и Унн вязала, сидя в кресле. Когда Хюльда объявила программу вечерних передач, я встал и схватил телевизор, выдернув шнур из розетки. Я швырнул телевизор прямо в окно гостиной, и во дворе был ужасный взрыв, и экран раскололся. За окном лаяла собака, недоумевавшая, что же это происходит. Унн побледнела и перестала вязать. Она посмотрела на подставку, где раньше стоял телевизор, как будто её душа никак не могла принять внезапного исчезновения телевизора.

Я сказал: «Никогда ничего нет в этом дурацком телевизоре».

Унн спросила: «А почему ты не выбросил его за дверь?»

12

Я примирился бы с городской жизнью, если бы не эта толпа скучных людей. Даже утки в пруду Тьёртн[54], которые получают в клюв столько, сколько хотят, перестают излучать свет и теряют свою индивидуальность. Когда Кооператив направил меня в Рейкьявик, я спустился к пруду и увидел, что птицы ведут себя там иначе. Они не были такими любопытными и игривыми, как дикие птицы. Утки в пруду были совсем как люди: тупые паразиты, ссорящиеся из-за подачек, которые им бросают. Разве это не заставляет думать о бессмысленности жизни? Жизни среди созданий, расставшихся со своей истинной природой. Я мог бы стать кем-то: дворником или продавцом на заправке; если бы я умер, никто не обратил бы на это внимания. На моё место пришёл бы кто-то другой. Я стал бы рабочим в Рейкьявике, и моя жизнь светилась бы тусклым светом.

Я шёл по жизни, вновь и вновь приветствуя любовь как свою тлеющую надежду. В Рейкьявике эти тлеющие угольки погасли бы через несколько месяцев. Вся работа показалась бы мне бессмысленной, меня охватила бы скука, и я начал бы употреблять крепкие напитки, чтобы отвлечься от самого себя. Такими становятся в Рейкьявике. Я понимаю это, когда смотрю фильмы о жителях сельской местности. Фильмы, снятые городской телевизионной компанией, показывают сборище злых и глупых людей с плохим характером, которые занимаются только тем, что избивают своих близких и выражают свои мысли односложными словами. Так что я вижу, чем они там занимаются в Рейкьявике. Жалкие люди. Как ты думаешь, Хельга, смог бы я любить тебя в таком городе? И если мы согласимся с представлениями современных городских жителей, которые видят счастье в возможности покупать в магазинах столько, сколько необходимо для духовной деградации, если мы поверим тому, что счастье — это свобода выбирать в жизни всё, что угодно, как если бы мир был одним универсальным рестораном, разве это не будет приговором всем предшествующим поколениям, которые просто не могли так жить? В этом случае не являются ли представления о счастье и удовлетворении в жизни изобретением городских жителей, в то время как жизнь всех предшествующих поколений в этой стране, составляющая, по сути дела, основную долю всей жизни во все времена, оказывается бессмысленной и несчастливой? Я сомневаюсь в том, что яркий блеск в глазах моей бабушки Кристин и её весёлый нрав отвечают такому взгляду на историю.

Да будет проклята эта ложь о капитализме! «Проклятие этой ведьме», — повторяю я слова Греттира о старой колдунье[55]. Именно люди такого типа, которые никогда не подвергали сомнению ценности и стереотипы своего времени, стали нацистами на юге Германии. Иногда мне кажется, что человеку можно внушить любой вздор, какой только можно себе представить, настолько он легковерен и беспомощен.

Я ухватился бы за последнюю возможность, чтобы преодолеть скуку и пустоту, возникающую вследствие бесконечного выбора, как если бы это был выбор из меню. Следовало ли мне строить бараки и рыть канавы для американцев? Эти бездушные существа! Я был бы рад, если бы все они улетели на Луну — и остались там. Следовало ли мне работать на них и тем самым уподобиться им?

Смог бы я любить тебя в таких обстоятельствах?

Я ни о чём не сожалею, Хельга. Поскольку ты хотела, чтобы это было так. Я скажу тебе, что в действительности у меня никогда не было выбора.

Выбор сделала ты.

И ты не нуждалась во мне.

13

Каждый божий день я радовался своим животным. Я выручил многих людей, у которых были проблемы с машинами и оборудованием, поскольку я многое узнал о сельскохозяйственном оборудовании, когда изучал его самостоятельно и в Сельскохозяйственном колледже, и я умел работать на токарном станке, и любил железо, как сказано о Скаллагриме[56]. Я угощал гостей блестящей свежей рыбой, и у меня всегда была бочка с солёным салом молодого тюленя к огромному удовольствию всех, кто ко мне заглядывал. Мой копчёный круглопёр знали во всей стране, и я получил за него немало слов благодарности. Я выращивал и улучшал поголовье овец, и это, без сомнения, ценит Мартейн, сын моего брата Бьёсси. Я спас тонущего человека и нашёл на пустоши ещё одного, сбившегося с пути во время сильной метели. Я испражнялся во время снегопада. Вытирал зад снегом. Я пробирался вброд на шхеры за детьми и ягнятами. Я долгое время сидел в совете общины и в Правлении Кооператива и многое улучшил в процессе забоя скота, который я контролировал. Я принимал деятельное участие в работе общества чтения в общине Алтарной Реки и долгое время занимался закупкой книг. Я вспоминаю дни, когда фермеры имели обо всём своё собственное мнение и не соглашались с экзистенциальной философией южных стран, утверждавших, что жизнь — никчёмная штука и человек катит камень вверх по склону горы только для того, чтобы снова спуститься за ним вниз и начать всё сначала.

«Это полная чушь», — сказал старый Гистли с Ручья. «Просто это совсем не так. Правильнее было бы посмотреть на человеческую природу иначе: человек катит камень вверх по склону горы, чтобы оставить его на вершине, а все следующие камни он будет ставить вокруг первого так, чтобы получился красивый маяк из камней, указывающий путь. Человек всегда хотел оставить память о своём труде». Другой философ, которого читали в датском переводе, говорил, что экзистенциальная дилемма человека состоит в том, что в этом мире ему приходится постоянно делать выбор, что и является причиной его несчастья. Я помню, как Йоустейн спрашивал своим тихим, хриплым голосом, напоминающим дальний крик на пустоши, нужно ли человечеству каждое утро проводить много времени в размышлениях о том, что лучше съесть на завтрак: хлеб или камни?

«Нет, послушай, дружище…», — вступил в разговор Гюннар со Стадного Мыса. Гюннар слышал, что этот философ днями просиживал в кафе где-то в большом городе, держа перед собой меню, и он использовал свой собственный экзистенциальный опыт как основу теории о жизни всех людей. Теории о том, что в жизни, как в меню, нужно всё выбирать. Таков был характер наших дискуссий. В них участвовали люди, у которых была своя точка зрения на смысл жизни. В них был природный ум, и ни в одной школе им не говорили о том, как нужно думать. Они думали сами. Таких людей уже нет, и едва ли таких растят сейчас в Рейкьявике.

Здесь, в сельской местности, я был нужным человеком. И даже если я таким не был, то, по крайней мере, таким было моё самоощущение. И в этом вся разница. Здесь я видел продукты своего труда. Мне ещё не было пятидесяти, когда я пошёл на встречу со старым Йоуном Эйстейнссоном, директором Сельскохозяйственного банка, и вернул ему все свои займы.

Разве горожане не жалуются на непричастность к миру, на то, что они бесчувственны и тупы, разве они не ищут утешения в наркотиках и внебрачных связях? И тогда их единственный вопрос заключается в том, не лучше ли немедленно расстаться с жизнью. Или лучше немного подождать. Что может быть ужаснее ожидания того момента, когда жизнь завершится? Вместо того чтобы браться за дело и приносить домой заработок. А потом они сочиняют стихи и пишут рассказы об одиночестве и холоде городской жизни. А почему они уехали из сельской местности? Кто просил их об этом? Если вся жизнь — это поэзия, как они говорят, то разве не больше свежести и добра на полях и лугах, разве не ярче здесь дневной свет и не сильнее ощущение свободы? Знаешь, Хельга, я слышал, что древнегреческие и римские поэты, великие философы и мудрецы сравнивали жизнь с мечтой и поэзией. Однако нет нужды искать озеро за ручьём. Об этих вечных истинах можно было бы узнать, просто обратившись к моей бабушке, которая не умела ни читать, ни писать, но могла рассказать стихотворение, сочинённое неизвестным поэтом; это стихотворение никогда не считали достаточно хорошим и не записывали:

Жизнь — это восторг и мечта,

Буруны и шхеры,

Бурный поток,

Шторм и штиль,

Туман и пороша,

И свет, и цветение,

Но никто не видел, что же там, за горами,

Уходящими высоко в небо.

Я не говорю, что здесь всё прекрасно и люди — ангелы во плоти. Конечно, есть клевета, зависть и тому подобные глупости. Однако эти же люди в крайнем случае могут одолжить шину для трактора. Даже взять Ингяльда с Холма — он помогал мне, когда я в этом нуждался. Он уважал меня, хотя у нас были разные взгляды. И когда он произнёс эти слова о том, что Унн нужно ущипнуть сзади, я знал, что так делали с коровами, которых было трудно оплодотворить, и это был единственный способ решения проблемы, который мог прийти ему в голову. Он не имел в виду ничего дурного. Я видел по его глазам, что он желал мне добра, милый человек.

Я научился толковать фырканье быков. Почувствовал в животных волю природы, которая захватывает и воодушевляет меня. Я видел синего альва и слышал, как стучали в дверь духи — спутники человека. Ощутил тайные силы, сосредоточенные в холмах и на заколдованных местах, и прогнал духов земли, когда моя лошадь упёрлась и не захотела идти дальше. Узрел извечный свет. Никто не понимает, как можно узреть извечный свет, но даже если никто этого не понимает, это для меня ничего не меняет. Я научился видеть смысл в облаках, птицах и в поведении собаки. Осознал чудо заселения этой страны и ощутил величие её коренных жителей. Уловил беспокойство листвы во время лунного затмения. Когда я ехал на тракторе, я смотрел вверх на склоны и ощущал, что моя душа поднимается ввысь. Я слышал, как мой желудок отозвался урчанием на раскат грома — мал человек под огромным небом, — слышал шёпот ручья, говорившего мне о том, что он вечен. Я полюбил землю и относился к ней как к своей возлюбленной. Держал в руках мощного лосося. Пусть лиса научит меня сметливости. Я заметил симпатию в глазах тюленя, когда однажды пощадил его. Увидел жестокость рыбы-меч, испытал на себе нежность материнской любви и нашёл укрытие от мира там, где спят лебеди. Я купался в воде, заряженной солнечным светом, а не в тусклой жидкости водопроводных труб, используемых цивилизацией, и почувствовал большую разницу. Заблудившись однажды во время бурана, который заставил лошадь идти вверх по горным склонам, я положился на инстинкт лошади и дал ей возможность благополучно вернуть меня домой. Я стрелял в гадящего лиса. Видел, как опрокинулся айсберг. На совете общины я запустил круглопёром в голову председателя. Забыл труп. Нашёл прокопчённое тело. Жил только на обещаниях в суровые зимы начала шестидесятых, писал, заполняя лакуны бытия, и понял, что большие сны могут сниться человеку, который лежит на маленькой подушке. Я шёл вперёд, опьянённый желанием и надеждой, орошающей соком увядшие ветви творения. И я любил и даже был счастлив некоторое время.

Моя дочь росла и достигла зрелости на моих глазах, а я плакал и думал о тебе, пока не сгорела моя плоть. Я кричал, ощущая запах вереска на исходе лета. И дал ход своим инстинктам. После этого плакал ещё сильнее. Я видел, как собираются вороны. Видел человечество голым и беспомощным. И жалел его.

Да. Вероятно, я жил в согласии с любовью и не шёл наперекор любви. Любовь — это не только буржуазно-романтическое представление о поиске единственно правильного спутника жизни, который заполнит душу настолько, что душа хлынет через край и будет беспрестанно выплёскиваться, как будто под действием некоего вечного насоса. Любовь есть и в той жизни, которую я прожил здесь, в сельской местности. И когда я выбрал эту жизнь, и прожил её, и не пожалел об этом, я понял, что нужно следовать своему предназначению, радеть о нём и не отклоняться от него — и это проявление любви. Я должен был быть здесь, у Склона Светлых Полей. У меня не было выбора.

Выбор сделала ты.

Твой выбор.

И я твой.

До сих пор.

Милая Хельга!

Когда ты забеременела и попросила меня поехать с тобой в Рейкьявик, я оказался на перепутье. Жизнь, по которой я шёл до тех пор, разделилась на два пути. Я выбрал оба. И всё же ни один из них не был полноценным в том смысле, что я шёл одним путём, а все мои мысли были на другом. Рядом с тобой.

14

Говорил ли я о греховности человека, милая Хельга? Я больше не верю в красивые учения, и меньше всего я намерен проповедовать их в этом письме к тебе, на краю своей могилы. Можно посвятить несколько слов этой теме, тому немногому, что фермер, как он полагает, уяснил о природе человека. За десятки лет, проведённых здесь, я понял, что глубоко внутри каждого человека живёт грех, и об этом превосходно говорит апостол Павел: «Доброго, которого хочу, не делаю, а злое, которого не хочу, делаю»[57].

Человек может говорить красивые слова о любви, Хельга, но, как правило, это плохой знак, потому что в тот же самый момент человек борется с любовью, не скрывая этого. Я видел это во многих. Люди сочиняют прекрасные стихи о любви или беседуют о ней на собраниях, но по мере того как они возвращаются к повседневным занятиям, создаётся впечатление, что с большинства из них спадают элегантные одежды, сотканные из красивых слов, и они гонят от себя любовь что есть силы и влачат жалкое существование без любви бо́льшую часть своей жизни. Так я вижу само явление — человека, и таков я сам, если быть откровенным. Для меня это выглядит так, что помыслы человека никогда не бывают чистыми и поэтому не гармонируют с идеей красоты и добра, которую человеку постоянно внушает жизнь. Хорошо, если человек не пытается строить свою жизнь полностью наперекор тому добру, о котором он знает и которое живёт глубоко внутри него! Я не говорю, что человек прикладывает усилия к тому, чтобы сделаться сущим злодеем, но мне кажется, что люди, как правило, не предпринимают никаких попыток к тому, чтобы двигаться в обратном направлении. Между двумя этими полюсами большая дистанция, она занята полем, на котором живёт большинство людей; там человек появляется на свет, расцветает и увядает. Об этом сказано у Кристьяуна Оуласона[58]:

Мне нить судьбы была дана,

Всегда к добру вела она,

Но я забыл про вечный свет,

Милее был мне блеск монет.

Итак, мне кажется, общее правило заключается в том, что люди обычно живут наперекор тому, что они проповедуют, какую бы форму это ни принимало, будь то политический курс или, скажем, экзистенциальная философия. Это похоже на то, как если бы те, кто говорит о диете, всегда добавляли побольше сахара в оладья, а отъявленные грубияны обсуждали бы заботу о душе. Те, кто самым решительным образом осуждает преступления, обычно оказываются самыми опасными преступниками; капитализм, который должен сделать всех богатыми, делает всех бедными; очевидно и то, что свобода, о которой сейчас так много говорят, в конечном итоге непременно сделает всех рабами.

Однажды я заказал книгу о Христофоре Колумбе и Америке для общества чтения; в книге рассказывалось о записях в личных дневниках Колумба, где он говорит о сообществе индейцев, которые встретили его на берегах Америки. Индейцы ходили полностью обнажёнными, и у них всего было вдоволь, их дети играли с золотыми слитками, и в этих людях было много тепла и доброты. Разве такое существование не является целью нашей цивилизации? Или я неправильно понял суть великих речей? Позже, после того как я заказал перевод вольтеровского «Кандида»[59], сделанный Хатльдоуром Лахснессом[60], я увидел, что страна грёз, представленная как мифическая страна Эльдорадо — прекрасный ориентир для нашей современной цивилизации — в точности похожа на то маленькое сообщество индейцев, которое встретил и описал Колумб за двести лет до появления «Кандида». С другой стороны, то, что Колумб сделал с этим маленьким чудесным сообществом на острове, который он сам называл раем, является ярким примером человеческого поведения. После того как Колумб и его компаньоны сели на шею жителям острова, ели и пили, не предлагая ничего взамен, они вынуждены были бежать от растущего и законного возмущения островитян. Несколько лет спустя Колумб вернулся с вооружёнными людьми и попросил детей показать ему, где они нашли золотые слитки, с которыми играли; после этого Колумб приговорил их всех, обнажённых и беззащитных, к рабскому труду, и они добывали для него золото. Разве это не прекрасная аллегория человеческого поведения по отношению к раю, к стране грёз и к любви, о которой твердят неустанно, будь то в церкви или на светских собраниях?

Разве ты не находишь в этом лицемерия, милая Хельга? Во всём, что люди, с одной стороны, говорят, а с другой стороны — делают? Они говорят: жить — значит любить. Такова их священная мантра, но в жизни они пребывают в страхе и тревоге и не смеют приблизиться к любви. И если они всё же рискнут приблизиться к ней, то ещё не осознав этого, они продадут её дешевле, чем Иуда продал Христа. Все люди — трусы и лодыри, и ты должна знать, что я самый ничтожный из них.

Милая Хельга, не уместно ли сейчас, когда я пишу тебе эти строки своим ужасным почерком, посвятить несколько слов всему тому низкому и презренному, что живёт в фермере? Так сказать, его греховной природе? Эта греховность не перестаёт беспокоить меня, когда я осознаю её в минуты откровения. Почему, скажи на милость, мужчина всю свою жизнь тоскует по женщине, которая не является его женой, но не прикладывает никаких усилий для того, чтобы привести жизнь в соответствие с чувством? Ты видишь, какую жизнь я прожил, будучи христианином, моя дорогая; конечно, мужчина не должен пылать страстью к жене соседа.

Однако меня озадачивает то, что я любил тебя, Хельга — я не устаю произносить твоё имя вслух и писать его: Хе-ль-га… это имя целует мои губы, после чего мой рот открывается так широко, как только можно — я любил тебя только лишь для того, чтобы жить в страданиях, связанных с отказом от любви. Дистанция между нами разожгла во мне тоску по близости, но как только близость была предложена, я ретировался и не захотел ничем пожертвовать!

Мне не удалось разгадать загадку такого поведения; и это поведение существа, относящегося к единственному виду, считающему себя разумным! Я говорю это искренне, от души, милая Хельга. Я стал похож на изъеденное червями полено; лежу здесь, превратившись в труху, на берегу времени, откуда меня скоро унесёт прибой, и никто не прольёт ни единой слезы, когда меня не станет. Да, правду говорили в старину: «кто стареет, тот духом слабеет»[61].

15

Говорил ли я тебе о том, что удивился сам себе? Теперь я не знаю, имеет ли моя страсть хоть какое-то отношение к тебе или же она объясняется моей болезненной склонностью к мазохизму. Может быть, ты была невинным объектом моей греховности, которая как будто спрятана в трещинах настолько глубоко, что до неё не могут дотянуться лучи разума? Я знаю, однако, что и другие мужчины восхищались тобой, — я видел, как они впивались взглядом в твои формы, когда ты выходила из Кооператива. Никто никогда не разубедит меня в том, что ты была самой красивой женщиной в нашей общине.

В этом письме я обнажаю свои язвы, и ты, вероятно, догадываешься, что моё влечение к тебе не ограничивалось разумом. Оно жило в теле несчастного фермера в течение многих лет после того, как отношения между нами прекратились; пламя страсти нельзя погасить за один вечер. Вот если бы ты просто уехала и не попадалась мне на глаза каждый божий день, когда я смотрел на тебя в бинокль! Мне было бы легче забыть тебя.

Была осень, уже после того как маленькая Хюльда прыгнула мне на руки.

Ягнята спустились с гор на бойню или в загон на зимовку. Я ощупывал годовалую овцу, проверял кончики её рёбер и полноту груди, не находя никаких изъянов, как вдруг мне явилась ты, и я вспомнил нашу тайную шутку о прикосновении к женскому полу и оценке женских форм. Одной рукой я держал овцу за шею, а другой ощупывал её бедра; круп был довольно полным и спускался до скакательных суставов; затем я прошёл по рёбрам, перешёл к пояснице, и ты постоянно преследовала меня в мыслях.

Я видел тебя вместо этой проклятой овцы, и мне показалось, что ты снова рядом со мной, внутри меня звучал твой нежный голос, я слышал, как ты стонала и дрожала, когда я проверял формы твоей груди при свете, проходившем сквозь трещины в стенах загона, там, где размещалось оборудование, стоял запах глицерина и смазочного масла. Так восхитительны были изгибы твоего тела, что мои ладони едва не лопались; я почувствовал полноту твоих упругих кочек, а завитки грубой овечьей шерсти напомнили мне твой треугольный тазобедренный хохолок, и даю голову на отсечение, я чувствовал запах, который всегда сопутствовал моим воспоминаниям о нашей первой близости; мне просто необходимо было ощутить, что ты окружаешь меня со всех сторон, необходимо было обладать тобой и услышать твой стон иступлённого восторга и сладострастия и вдохнуть твой аромат хотя бы ещё один раз; в последний раз…

Я опустился на решётку и пролежал там довольно долго. С голым задом и стеклянным взглядом, как женоподобный муж, о котором говорится в древнем хулительном стишке. Не знаю, сколько я пролежал там, побеждённый собственной порочностью и лишённый всякого приличия, но я точно знаю, что как только я натянул штаны, моей первой задачей было зарезать дрянную овцу. Я бросил её в мешок, затащил в лодку и ушёл далеко за глубоководные скалы, где привязал к овце два больших камня в качестве грузил и утопил её.

Место, где я утопил овцу, было выбрано не случайно. Это было на рыболовной банке, оттуда была видна ваша силосная башня на фоне водопада, башня, хранившая память о тех днях, когда мы наслаждались любовью и друг другом. Лодка долгое время лежала в дрейфе, и я смотрел на ярко-красную кровь, вытекающую из трупа. Лодка покачивалась на небольших волнах, дул лёгкий юго-восточный ветер, слегка прохладный. «Теперь я, пожалуй, распрощаюсь и с собой тоже», — подумал я и обеими руками ухватился за поручни без какой-либо внутренней борьбы или волнения.

Бросился за борт в море.

Меня охватил ужас, когда я оцепенел от холода в океане, и я — или, лучше сказать, мой голос — начал кричать, что я не могу это сделать. Одинокий и лишённый любви человек может решить, что никому не будет дела, если он покончит с собой; но может оказаться, что этого недостаточно, как если бы воля к жизни была заключена в теле, а тело не прислушивалось бы к таким решениям разума. С другой стороны, нужно упомянуть, что я всё еще был близок к смерти и думал, что никогда уже не смогу оказаться в лодке, настолько меня сковал холод.

Наконец мне удалось приподнять колено и засунуть его в петлю, которую я завязал из обрывка старого ободранного троса, по случайному совпадению свисавшего с планшира; намотав трос на катушку, я зажал колено петлёй, сумел упереться и подняться. Моя жизнь буквально висела на тросе, гнилом и старом. Я забрался в лодку, перевалившись через борт, и рухнул на нос, где долго лежал в изнеможении. Я прислушивался к ветру и чувствовал, как волны качают меня, и у меня было удивительное ощущение, как если бы мне удалось стереть с моей души штрихи печали на одно мгновение земной жизни. Затем я проснулся от звука проплывающей мимо стаи морских свиней.

Я был рад, что остался жив, и знал, что мне следовало проявить скромность и благодарить за дарованную мне жизнь. Я поднялся на ноги и начал бить себя кулаками, чтобы согреться, и в этот момент я услышал чистый и ясный женский голос, раздававшийся, как мне показалось, со стороны рифа, такой чистый, что моё сердце ёкнуло. Женский голос кричал: «С возвращением!»

Никто, кроме меня, не слышал этого. Такие моменты, милая Хельга, несомненно, кажутся невероятными, когда о них рассказывают другие; и именно в такие моменты приходит осознание того, что жизнь неподвластна человеческому разуму — всё было так, как если бы меня звала сама жизнь! Просто прими это как болтовню прикованного к постели старика, моя Хельга, для меня это ничего не изменит; но насколько же драгоценны такие моменты — и я убеждён, что и в жизни других людей есть подобные чудесные моменты, смысл которых не станет яснее от того, что на них начнут обращать внимание.

Несмотря на удачное завершение всей этой нелепицы, я, Бьяртни Гистласон, хозяин фермы Колькюстадир, был таким же беспомощным и одиноким существом, как и прежде. Я жил с тем фактом, что любовь и полнота существования были на «другой стороне», как Унн всегда называла вашу ферму; и хотя после того, что случилось, я начал презирать свою похоть и перестал остывать в ручьях с приходом лета, природа не позволяла смеяться над собой и искала выход во сне.

Если бы я не бродил по тыну с поднятым в воздух членом — может быть, я уже рассказывал об этом? — я просыпался бы мокрым и липким в своём длинном нижнем белье после приснившейся мне близости с тобой, после того как я ощупал всё твоё тело и растёр его старой мочой в переносной ванне.

И я задаю вопрос: человек, кто понесёт твоё бремя?[62]

16

После этой неудачной попытки распрощаться с собой в моей жизни наступил период, который мне не удаётся восстановить в памяти, он не высвечивается в поле моего сознания. А существовал ли я вообще? При внимательном рассмотрении я оказался бы просто человеком в брюках, резиновых сапогах, с ремнём, на котором была зелёная пряжка; человеком, который ухаживал за скотом и выполнял свои обязанности. Во мне угасла искра жизни. Я помню, что пытался быть благодарным, но мысль о благодарности не была голосом сердца. Страсть, которая раньше держала меня на плаву днём и ночью, теперь превратилась в оковы, которые я начал презирать, поскольку понял, что страсть никогда не уляжется. Унн ворчала на меня по утрам, чтобы я вставал; дом был пуст и мрачен; в то время вокруг меня не было людей.

Поистине, в моём сознании всё это без исключения было чёрно-белым, как на фотографиях того времени. Когда я оглядываюсь на тот период, я думаю, что лучше всего никогда не встречаться с любовью, потому что в случае её потери человеку станет намного хуже, чем раньше. Да, Хельга, я стал свидетелем того, о чём поётся в народной песне, и, может быть, ты согласишься с этим.

Сильней любовный пыл,

Когда любовь запретна,

Там горечи не будет,

Где не было любви.

Для меня всё было пустым звуком; все стихи и песни звучали как удары по пустой бочке. Яркая и полная событий сага, рассказанная Гюннаром со Стадного Мыса или другим умелым рассказчиком, не трогала меня, она скатывалась с меня, как с гуся вода, и не запоминалась. Как-то раз я очнулся на площадке перед Кооперативом, когда все смеялись, прослушав сагу, но было уже поздно. Слишком поздно. Всё прошло мимо.

У моей измученной души не было слов. Но хуже всего я переносил не чувство боли или, лучше сказать, не-чувствование, а ощущение одиночества. Никто, казалось, не обращал внимания на мою немощь, никто не приходил поговорить со мной. Даже Унн. Да и я не намеревался жаловаться ей на свою душевную боль. Однако глубокая боль особенно нехороша тем, что её никто не замечает, кроме самого человека, страдающего от боли.

Да, дорогая моя, меня поддерживали животные, это действительно так, и тот, кто сделал исландских овец своими близкими друзьями, никогда не почувствует себя одиноким — что бы это ни значило. В животных есть жизненная сила и свет, которые смягчают боль и позволяют пережить любые бедствия.

Это напоминает мне рассказ об Оулёф с Удалённых Островов и её наёмных работниках, пожилом мужчине и девушке, которые зимовали на островах. Там всё пришло в запустение задолго до наших дней, однако жива память об этих людях. Когда зима подошла к концу, помощники Оулёф заскучали от отсутствия людей на островах, им надоело ухаживать за овцами и заниматься шерстью. В народе говорят, что мужчине тяжело было переносить отсутствие табака, а девушке — отсутствие мужчин, и они нашли выход в том, чтобы сломать сельскохозяйственный инвентарь, совки и лопаты, и думали отвезти всё это на ремонт на основную землю. Оулёф не сочла неисправность инвентаря достаточным основанием для поездки и отремонтировала всё сама, как смогла. В конце концов эти двое ухватились за последнюю возможность и затушили огонь в очаге; тогда Оулёф не было дома, и она не видела, чем они занимаются. Тут уже поездка стала неотвратимой; работники сели на вёсла и высадились на берег в Пепельную Среду, на первой неделе Великого Поста, чтобы удовлетворить свою потребность в цивилизации. В ту ночь подул северный ветер и был сильный мороз; бухта покрылась льдом, и никто не мог добраться до острова, где осталась Оулёф, в течение шести недель. Оулёф была одна на острове со сломанными инструментами, без света и тепла, на холодном северном ветру, в темноте. Когда люди наконец добрались до острова, Оулёф была по-прежнему в здравом уме и сумела сохранить всех своих животных. Разумеется, она начала видеть в темноте чудовищ и призраков, и при наступлении темноты ей больше всего докучал первопоселенец Торстейн, он был самым надоедливым. Этот великий подвиг Оулёф с Удалённых Островов невозможно было бы понять, если бы на острове не было животных — именно животные поддерживали жизнь Оулёф, когда не было огня и света, а не наоборот. И то же самое происходило со мной после того, как ты прогнала меня.

Это продолжалось до тех пор, пока до меня не дошла эта благостная весть, белая и чистая, как свежий снег.

Вы с Хатльгримом разводились.

17

Вне зависимости от того, поэтизирую ли я свои воспоминания, две вещи неразрывно связаны в моём сознании: известие о вашем с Хатльгримом разводе и бурное таяние льдов той весной. Конечно, я не мог сдержать чувства, и во мне проснулась старая надежда. Я думал, как Гарун[63] в саге, что развод был связан со мной самым непосредственным образом. Я решил, что ты переедешь с детьми в Рейкьявик и тогда всё устроится, и наша любовь вспыхнет вновь. Я мог бы взять на себя дополнительные обязанности в Правлении Ассоциации; возможно, нашёл бы что-то в Рейкьявике для дополнительного заработка и нанял бы кого-то, кто помог бы Унн справиться с работой на ферме; я жил бы подолгу в Рейкьявике, недалеко от тебя и детей. Помогал бы тебе, и у меня появилась бы возможность быть с Хюльдой. Это была весть глубокая и безмолвная, как шёпот богов, о том, что ты наконец-то расстаёшься с гордостью и уступаешь, потому что ты, как и я, не хочешь, чтобы двери между нами захлопнулись наглухо; может быть, в тот момент ты всё ещё испытывала ко мне тёплые чувства. Я ощутил себя свободным от чар мрака, и когда летом я увидел в бинокль, милая Хельга, что твои вещи сложены штабелем во дворе фермы, в глубине души я подумал — потому что я всегда думал сердцем, как люди в старину, а не головой — я подумал, что теперь тебе осталось подождать совсем недолго; и я скоро приду к тебе.

Нет нужды говорить в очередной раз о тех низких и примитивных мыслях, которые были подхвачены талыми водами и попали в омут. Ты обнажённая и резкий запах старой мочи; мои пальцы ощущают полноту твоей груди в прекрасном доме в Рейкьявике, а после этого мы пьём какао вдвоём. Боже, только помоги человеку, этой малой песчинке![64]

Может быть, теперь ты лучше понимаешь, почему всё произошло именно так, как в тот сентябрьский день, когда я постучал в твою дверь в недавно построенном многоквартирном доме в районе Камп. Ты открыла дверь, и за тобой стоял человек, который, как мне казалось, не имел никакого отношения к действительности; и он смотрел на тебя. Любовь начисто лишила меня разума, когда я стоял безупречно одетый и отполированный до блеска, мои волосы были покрыты косметическим маслом и пахли недавно купленным одеколоном; я протянул тебе букет и сказал, что пришёл вручить тебе цветы.

Ты выглядишь так, как будто увидела привидение. Ты смотришь на меня широко раскрытыми глазами, красивыми коровьими глазами, как я называл их про себя. Ты выхватываешь цветы у меня из рук, рвёшь их на части и называешь меня ослом и негодяем, которому следует убираться прочь, а затем к тебе подходит мужчина и кричит: «Что это за человек?» — и теперь, моя Хельга, я буду откровенен: в тот момент я почувствовал, что у меня отняли жизнь; всё почернело у меня перед глазами. Я не помню точно, кто из нас начал первым, но я чувствовал себя беспомощным бараном, загнанным в угол мясниками. Моим единственным выходом было оскалить зубы, ведь в противном случае я должен был умереть, поэтому я с силой схватил этого человека и швырнул его об стену, несмотря на то что он был намного крупнее меня, и на него посыпались мои удары; тем временем ты кричала и ударила меня по голове веником, оставшимся от букета, твои дети стояли у дверного проёма, и люди вышли из своих квартир в коридор, но мне это понравилось, чёрт возьми, это было хорошо, когда ты меня ударила, это прикосновение было во много раз лучше, чем отсутствие всякого прикосновения, и для меня было чистым блаженством снова слышать, как ты плачешь и кричишь на меня, точно так же, как в прежние времена, у загона для овец с канавкой для навоза; ты — жизнь — кричишь на старую корягу. На меня.

Я ушёл.

И по правде говоря, мне не было дела до того, куда я иду.

18

После этого моё положение стало хуже, чем когда-либо. Госпожа ушла из моей жизни, и её заменил господин по имени Вакх[65]. Дело в том, что у меня мало воспоминаний о той зиме; ни до, ни после этого мой образ жизни не был до такой степени недостойным. Полагаю, я жил, поскольку у меня не хватало духа свести счёты с жизнью. Я навлёк на себя вечный позор здесь, в общине, и я не скрываю того факта, что горечь и злоба ранили меня до глубины души. Однако были добрые люди, сочувствовавшие мне, и я держался на плаву, Хельга, благодаря их доброте и благодаря животным. Да будет благословенна человеческая доброта. Раз уж я решил не обращать внимания на дождь и радоваться солнечному свету, пока пишу тебе эти строки, я больше не буду думать о том унизительном для меня времени; вместо этого я лучше вспомню, как я выздоровел.

Это случилось, когда пришло твоё письмо.

Одному Богу известно, как часто я брал в руки это письмо и читал его. Ты, конечно, видишь, какое оно потёртое. Это письмо свято для меня. Я выучил наизусть каждое слово много лет назад; я хранил письмо у себя на груди, под рубашкой, и плакал, и искал утешения и силы в этом письме почти всю свою жизнь, или мне так кажется; но только здесь и сейчас, перед лицом смерти, я наконец сел и ответил на него, моя милая Хельга. Никогда раньше я не чувствовал потребности ответить тебе; мне было достаточно знать, что ты рассталась с Хатльгримом и хотела, чтобы я пришёл к тебе, что ты просила меня о прощении. Что ты сказала — как ты написала в письме — что ты — любишь меня.

Для меня, фермера, осознание этого факта было более чем достаточным. Понимание того, что в другом человеке живёт тепло по отношению ко мне, что в мире есть кто-то, кто меня любит. После всего, что произошло, после того как я понял, что никогда уже не стану ничего предпринимать, а буду только плыть по течению, я стал желать тебе встречи с другим человеком, хорошим человеком, который любил бы тебя и дал бы тебе всё, о чём может попросить женщина. Насколько я знаю, такой мужчина наконец-то вошёл в твою жизнь. Да, в конце концов я отступил и не воспользовался счастливым случаем. Посмотри, Хельга, какой я ничтожный человек, сейчас, когда чаша, наконец, пуста.

В моей душе живёт одно яркое детское воспоминание, и в заключение я хочу поделиться им с тобой. Мне было всего семь или восемь лет. Мои глаза блуждали по полю, которое было рядом с нашим домом, и я заметил живое существо серо-коричневого цвета, но поскольку я не мог понять, кто это, я подбежал к нему, чтобы разглядеть получше. Подойдя ближе, я увидел, что это большой и сильный орёл, который приземлился на нашем поле. Он был болен — серая окраска испещрена пятнами, — и он ослаб настолько, что я смог приблизиться к нему. Жёлтые когти, толстые и мощные, свидетельствовали о былом величии и силе старого бойца. Я не знаю, был ли он просто слишком стар и измучен битвами, или же он был болен из-за того, что питался отравленной падалью, которую разбрасывали для лисиц и птиц-падальщиков, чтобы отгонять их от гнездовий гаги. Вскоре от этой порочной практики отказались. Орёл приземлился там, на поле, и ему очень не понравилось, что маленький мальчик подошёл совсем близко. Сначала он зашипел, потом закричал и посмотрел на меня пронзительным взглядом; после этого он расправил свои ободранные крылья. И я увидел, какой он измождённый. У него не было многих маховых перьев, и сквозь голые участки крыльев проступали кости, как если бы с него содрали оперение в разных местах. Я был уверен, что эта большая птица никогда уже не полетит, и сочувствовал орлу. Я хотел взять его и принести домой на ферму, но он побежал от меня, размахивая крыльями, и я бегал за ним по полю. В оставшихся у орла маховых перьях пел и свистел ветер, и этот свист был похож на звук насоса, как у трюмной помпы; но затем случилось величайшее чудо, то, чего не могло произойти: птица взлетела, перелетела через забор, едва не задев его, и полетела прямо к берегу, и дальше — над океаном, — и скрылась из вида вдали, там, где синева океана сливалась с синим небом.

После этого я ни разу не видел орла, и мне пришла в голову мысль, что это видение, возможно, не было реальностью, скорее это был сон, который стал реальностью в моём сознании, и в этом сне содержалось важное послание. В самом деле, мне временами кажется, что моя душа, так же, как эта птица, всегда пыталась вырваться из повседневной суеты земной жизни и подняться над ней; и сейчас, когда я пишу это письмо, я точно так же пытаюсь парить в небесах поэзии; и если на то будет воля богов, я в конце концов, несомненно, прилечу к тебе — на ободранных крыльях.

Мне кажется, я хорошо и правильно сделал, написав ответ на твоё письмо, милая Хельга. И даже если тебя уже нет в живых и ты не сможешь его прочесть, меня утешает то, что я нацарапал тебе эти строки.

Вчера я взял трость, пошёл на прогулку на своих дряхлых ногах и лёг на траву на Кочках Хельги, как часто делал раньше. На юге кучевые облака быстро неслись по небу, но в промежутках между облаками мелькало солнце, и восхитительный солнечный луч прошёл между облаками и осветил землю — меня и всё, что было вокруг — или, я бы сказал, нас с тобой — меня, лежащего на твоей груди.

Прилетела благостная белая трясогузка и приземлилась на ближайшей кочке; я спросил её, как меня учила бабушка Кристин, где я буду жить в следующем году; но трясогузка просто стояла, виляя хвостом вверх и вниз, и не улетала, и я понял, что смертный час вопрошающего предопределён. Солнечный луч залил склон таким теплом и светом, что я почувствовал в этом знамение, посланное мне великим животворящим духом, и я заплакал, дряхлый старик на побережье Исландии, лежащий между двумя кочками, Кочками Хельги. Я понял, что жизнь человека омрачают не острые клинки и стрелы, которые вонзаются в тело и ранят, а мягкий зов любви, на который человек не откликнулся, — письмо Хельги, святое письмо, на которое я отвечаю слишком поздно; теперь в свете прожитых дней я ясно вижу, что я тоже люблю тебя.

От автора

Эта книга появилась на свет в первую очередь потому, что мне представилась счастливая возможность наслаждаться обществом хороших рассказчиков. Потребовалось бы слишком много времени, чтобы назвать всех, у кого я побывал, но я должен упомянуть Стейноульфа Лауруссона в Красивой Долине, Гюннстейна Гистласона в Северном Фьорде, Гвюдйоуна Гвюдмюндссона в селении Береговая Изгородь на Тюленьем Берегу († 2010) и его сына Гвюдмюнда Хейдара († 2009). Надеюсь, что мне хотя бы отчасти удалось передать дух исландского устного рассказа, который жил в этих людях; ответственность за все изменения и искажения, которым их материал подвергся в этой книге, лежит на мне. Вису «С самого советника надо мерку снять» написал Кристьяун Самсонарсон со Дворов на Излучине († 2004). Я включил эту вису в повествование в той форме, в которой я её выучил, и это несколько отличается то того, как виса представлена в сборнике стихов в архиве округа Мысового Фьорда, размещённом в интернете. Стихотворение «Жизнь — это восторг и мечта» я изложил так, как мне его рассказывала моя бабушка, Вильгельмина Паулина Саймюндсдоухтир († 2003). Она выучила это стихотворение со слов своей матери, Кристин Сигрид Йоунсдоухтир, которая жила на Гребне в общине Речного Мыса († 1978), и всё говорит о том, что Кристин выучила это стихотворение, слушая его в исполнении своей матери, Вильгельмины Паулины Гвюдмюндсдоухтир, которая жила в долине Кёус[66] в общине Речного Мыса († 1900). Невозможно узнать, переняла ли Вильгельмина это стихотворение у своей матери, Гвюдрид Йоунсдоухтир († 1898), или у кого-то другого, но через Кёус проходил основной маршрут, пересекавший Пустошь Деревянного Мешка[67], и когда проезд был открыт, в Кёусе было много посетителей и много поэзии. В последнее время в статьях, посвящённых памяти поэта Пауля Оулафссона († 1905)[68], стих приписывают ему. Авторство Пауля вызывает сомнения, и стихотворения нет в изданиях его сочинений. Я склонен относиться к этому стихотворению как к народной поэзии, пока не будут обнаружены доказательства обратного.

Б. Б.

От переводчика

Удовольствие, полученное от перевода этой книги, многократно компенсировало мои усилия и затраченное время. Затруднения, возникшие в процессе работы, были связаны с неизвестными мне реалиями исландской жизни за пределами Рейкьявика и со спецификой языка Западных Фьордов, не отражённой в словарях исландского языка. Я искренне благодарна автору книги, Бергсвейну Биргиссону, за оказанную мне помощь в преодолении возникших сложностей.

Повествование связано с устной традицией Исландии многими нитями, и иногда — целыми прядями; текст изобилует цитатами и аллюзиями, более или менее явными, и понимание произведения требует филологической подготовки, включая знание истории исландской литературы. Для того, чтобы разъяснить смысл цитат и аллюзий, содержащихся в оригинале, я сопроводила перевод комментариями с информацией о средневековых и современных исландских текстах, их авторах, содержании или персонажах, в зависимости от смысловой нагрузки цитат и аллюзий в исландском тексте.

Особым аспектом работы был перевод имён собственных, включая названия местностей и населённых пунктов. В русском тексте исландские топонимы переданы в переводе, а не в транскрипции. Между тем не все топонимы подлежат переводу; названия местностей и населённых пунктов, не подлежащие переводу, передаются в транскрипции, а информацию об их значении можно найти в комментариях или в алфавитном списке названий местностей и населённых пунктов, следующем за комментариями.

Передача имён и отчеств персонажей ориентирована на звуковой строй современного исландского языка (Gunnar → Гюннар, Bárður → Баурд, Bjarni → Бьяртни, Gísli → Гистли). В транскрипции отчеств не отражена ассимиляция на морфемных швах и регулярно воспроизводится показатель родительного падежа — s-, входящий в состав первого компонента исландских отчеств на — son (Gísli Konráðsson → Гистли Конраудссон); это позволяет сохранить внутреннюю форму исландских отчеств.

В тексте упоминаются персонажи древнеисландских текстов, включая саги об исландцах, саги древних времён и «Младшую Эдду». Имена таких персонажей передаются в транслитерации в соответствии с традицией передачи имён собственных в русскоязычных переводах саг об исландцах и «Младшей Эдды» (Gunnar frá Hlíðarendi → Гуннар с Конца Склона; Gjálp → Гьяльп, Skalla-Grímur → Скаллагрим, Hallgerður → Халльгерд).

Учитывая флективный характер исландского и русского языков, при переводе исландских имен собственных я избегала ситуации, в которой русская парадигма оформляла бы исландскую словоформу именительного падежа; соответственно, русская парадигма оформляет основу исландского имени, поэтому грамматические показатели именительного падежа единственного числа исландских мужских и женских имён заменяются нулевой флексией: Hjörtur → Хёрт, Hallgrímur → Хатльгрим, Dindill → Диндиль; Unnur → Унн, Sigríður → Сигрид. При этом русские эквиваленты исландских мужских имён склоняются в соответствии с правилами русского именного словоизменения, а русские эквиваленты исландских женских имён не склоняются. Если название местности или название населённого пункта представляет собой форму множественного числа и передаётся в транскрипции, а не в переводе, такое название не склоняется: Kolkustaðir (м.р., мн.ч.) → Колькюстадир, «на ферме Колькюстадир», «на ферму Колькюстадир»; Grundir (ж.р., мн. ч.) → Грюндир, «на лугах Грюндир».

Указанный способ передачи в переводе исландских имён собственных является традиционным для русской языковой культуры, в его основе лежат представления о слове как системе словоформ и о парадигме как системе грамматического изменения слова.

Н. Л. Огуречникова

Список названий местностей и населённых пунктов в алфавитном порядке

Примечания

1

Стефаун Хёрд Гримссон (исл. Stefán Hörður Grímsson, 1919–2002) — исландский поэт. Первый сборник его стихов «Окно на север» (исл. «Glugginn snýr í norður») вышел в 1946 году, второй сборник «Пляска чёрных альвов» (исл. «Svartálfadans») был опубликован в 1951 году, сборник вызвал восхищение читателей и привлёк внимание критиков. Свой третий сборник стихов «Ворота на равнине» (исл. «Hliðin á sléttunni») Стефаун Хёрд выпустил лишь спустя девятнадцать лет, в 1970 году, а одиннадцатью годами позже, в 1981 году, появился сборник «Пути» (исл. «Farvegir»). В 1987 году был опубликовал сборник «Связи» (исл. «Tengsl»), номинированный на литературную премию Северного совета. В том же году вышел шестой сборник стихов Стефауна Хёрда «После ясного утра» (исл. «Yfir heiðann morgun»), получивший исландскую литературную премию, учрежденную Ассоциацией исландских издателей. Сборник «После ясного утра» стал первым изданием, получившим эту премию. Поэзия Стефауна Хёрда переведена на многие языки мира, его стихи опубликованы как в Исландии, так и за рубежом.

2

Стихотворение из последнего сборника стихов Стефауна Хёрда Гримссона «После ясного утра» (исл. «Yfir heiðan morgun»).

3

«Дворы Кольки» (исл. Kolkustaðir); Колька (исл. Kolka) — исландское женское имя, которое используется и как фамилия лиц обоих полов.

4

(исл. en komi hann sæll þá hann vill)

Слова представляют собой модификацию последней строки из псалма Хатльгрима Пьетюрссона «О неопределённом времени смерти» (исл. «Um dauðans óvissan tíma»), где поэт обращается к Смерти: «Благоприветствую тебя, приходи, когда хочешь» (исл. «Kom þú sæll, þá þú vilt»). Нередко в качестве названия этого псалма используется его первая строка: «Всё как один цветок» (исл. «Allt eins og blómstrið eina»).

Хатльгрим Пьетюрссон (исл. Hallgrímur Pétursson, 1614–1674) — исландский поэт и проповедник; «Страстные псалмы» (исл. «Passíusálmar») — самое известное сочинение Хатльгрима. К числу «Страстных псалмов» относится и псалом «О неопределённом времени смерти» (исл. «Um dauðans óvissan tíma»).

5

Община (исл. hreppur) — единица административно-территориального деления Исландии. В данном случае слово употреблено метафорически.

6

Фармэл (англ. Farmall) — одна из моделей первых тракторов, выпущенных американской производственной компанией International Harvester (см. комментарии в сноске 15).

7

Имеется в виду Халльгерд Длинноногая (исл. Hallgerður Langbrók), персонаж «Саги о Ньяле». В саге сказано, что Халльгерд была красивой девушкой, но нрав у неё был вспыльчивым и тяжёлым. Нрав Халльгерд раскрывается во многих эпизодах; в качестве примера можно привести следующие события. В главе 35 «Саги о Ньяле» рассказывается о том, что Халльгерд отказывается уступить место на женской скамье по просьбе Бергторы, жены Ньяля, находясь при этом в гостях, в доме Ньяля и Бергторы; Халльгерд ссорится с Бергторой, а после ссоры она подстрекает своего мужа Гуннара к мести. В главе 37 «Саги о Ньяле» рассказывается, как Халльгерд отказала в помощи своему мужу Гуннару, вспоминая о полученной от него пощёчине, после чего Гуннар погиб, но до момента своей гибели Гуннар сказал Халльгерд, что «всякий по-своему хочет прославиться». Халльгерд была известна как ненадёжная, неуступчивая и неспособная прощать женщина, которая принесла много горя, сгубила своих мужей и стала причиной ряда убийств.

8

Аллюзия к «Старшей Эдде» («Речи Высокого», строфа 53): «У малых песчинок, у малых волн мудрости мало; не все мудрецы, — глупых и умных поровну в мире» (перевод А. Корсуна).

«У малых песчинок,

у малых волн

мудрости мало;

не все мудрецы, —

глупых и умных поровну в мире»

перевод А. Корсуна).

9

Свид (исл. svíð) — блюдо исландской кухни (баранья голова, очищенная от шерсти и сваренная; как правило, хозяйки добавляют в вар приправы по своему вкусу.

10

«Сага о Стурлунгах» (исл. Sturlunga saga) — корпус так называемых «саг о современности» (исл. samtíðarsögur), составленный Стурлой Тордарсоном (исл. Stúrla Þórðarson, 1214–1284) и названный в честь влиятельного рода Стурлунгов, вышедшего на политическую арену в XIII веке, в конце эпохи народовластия (1220–1262). «Сага о Стурлунгах» была составлена около 1300 года, и тексты, вошедшие в компиляцию, были записаны примерно тогда, когда происходили описываемые в них события. В состав «Саги о Стурлунгах» входит «Сага об исландцах», являющаяся важнейшим источником сведений об эпохе Стурлунгов. В саге рассказывается о событиях с 1183 до 1264 года, эти события отражают борьбу за власть между могущественными исландскими кланами: Стурлунгами, Асбирнингами, людьми из Одди и людьми из Ястребиной Долины. В этой борьбе победил Гицур Торвальдссон, представитель могущественного рода людей из Ястребиной Долины.

11

Речь идёт о Гицуре Торвальдссоне (исл. Gissur Þorvaldsson, 1208–1268), ховдинге Исландии, получившем титул ярла Исландии от конунга Норвегии, по приказу которого Гицур организовал убийство величайшего политического деятеля, поэта и историографа Исландии Снорри Стурлусона и подчинил Исландию норвежскому конунгу. В «Саге об исландцах» рассказывается, как родичи Стурлы Сигхватссона, предка Стурлунгов, сожгли палаты Гицура в селении Мошкарное Болото (исл. Flugumýri) в качестве мести за то, что люди Гицура убили Стурлу. В пожаре погибли жена Гицура и его сыновья, но Гицур спасся, спрятавшись в бочке с сывороткой. Гицура спасло то, что он закрывал живот от копий, когда враги протыкали копьями бочку, и не дрожал, окоченев от холода.

12

(исл. Blöndudalur)

Мутная Река (исл. Blanda) — ледниковая река на северо-западе Исландии; (исл. blanda — раствор, смесь воды и кислой сыворотки).

13

Модификация словосочетания из строфы 121 «Речей Высокого», одной из песней «Старшей Эдды»:

«Советы мои,

Лоддфафнир, слушай,

на пользу их примешь,

коль ты их поймёшь:

дружбу блюди

и первым её порвать не старайся;

скорбь твоё сердце

сожжёт, коль не сможешь

другу довериться»

(перевод А. Корсуна).

14

Кут (исл. Kútur) — Толстяк.

15

Интернэшнл (англ. International) — сокращенное название американской производственной компании International Harvester, которая была основана в 1902 году и до конца 1970-х годов оставалась ведущим производителем сельскохозяйственной техники и грузовых автомобилей. Первые тракторы, попавшие в Исландию, были выпущены компанией International Harvester (см. комментарии в сноске 6). Таким образом Интернэшнл — это торговая марка производителя.

16

Ферма называется буквально «Неустойчивая Погода» (исл. Alviðra). Можно также перевести название как «У Всех Ветров», поскольку погода в Исландии во многом определяется силой и направлением ветра. Селение У Всех Ветров (Альвидра) упоминается в «Саге о Гисли».

17

Исландское название тимьяна представляет собой сложное слово, первый компонент которого значит «кровавый» (исл. blóð — кровь; исл. blóðberg — тимьян ползучий). Таким образом, название растения ассоциативно связано с Кровавым Склоном и с содержанием средневекового предания.

18

В скандинавской мифологии Фрейя — богиня любви и плодородия, дочь Ньёрда и сестра Фрейра.

19

Сравнение тела женщины с сосной — это аллюзия к словесной культуре скальдов; названия деревьев женского рода используются в скальдических кеннингах женщины.

20

В оригинале скалы названы «Народными Скалами» (исл. Fólkhamrar), однако смысл топонима заключается в том, что скалы населены невидимыми существами.

21

В «Младшей Эдде», в «Языке Поэзии», упоминается великанша Гьяльп, которая стоит в горном ущелье поверх великой реки Вимур; Гьяльп упирается ногами в оба берега и спускает в реку мочу, вызывая тем самым подъём воды в реке. Древнескандинавскому богу Тору пришлось перейти вброд реку Вимур, когда он держал путь к дому великана Гейррёда, отца великанши Гьяльп. Река поднялась так высоко, что её воды закрыли плечи странствующего бога.

22

«Младшая Эдда» — учёный трактат, посвященный искусству скальдической поэзии, известный также как «Снорриева Эдда», трактат написан в 1222–1225 годах, он был задуман как учебник для начинающих поэтов, его автором является исландский скальд, историограф и политический деятель Снорри Стурлусон (исл. Snorri Sturluson, 1178–1241).

23

Раствор Вальца — жидкость для лечения овец от чесотки, возбудителем которой являются клещи. Немецкий ветеринар, господин Вальц, идентифицировал клеща как возбудителя чесотки у овец (Walz, 1809). Несмотря на то, что клещ виден невооружённым глазом, он не был идентифицирован как причина чесотки до 1809 года.

24

Магнус Кетильссон (исл. Magnús Ketilsson, 1732–1803) — исландский писатель и издатель; он учился в Копенгагенском университете, после чего руководил исландской издательской компанией Hrappsey Press. Магнус оказал влияние на развитие исландской орфографии и грамматики. Его называют лидером неоклассического просветительского движения в Исландии. В 1754 году он стал начальником сислы (округа) Даласисла.

25

Холм Шишка (исл. Kúluholt) — шарообразный холм, холм в форме шишки; исл. Kúla — шар, шишка. исл. Tunga, ж.р. — коса, мыс

26

исл. Tunga, ж.р. — коса, мыс

27

Тор (исл. Þórr) — бог-громовержец, сын Одина, верховного бога скандинавского пантеона, Тор ассоциируется с силой, громом и молниями, он любил ездить на Восток и бить великанов. В прологе к «Младшей Эдде» сказано, что бог Тор «выделялся среди других людей красотой, как слоновая кость, врезанная в дуб» (Перевод О. А. Смирницкой).

28

Слова из «Речей Высокого», песни «Старшей Эдды», строфа 37:

«Пусть невелик

твой дом, но твой он,

и в нём ты владыка;

кровью исходит

сердце у тех,

кто просит подачек»

(перевод А. Корсуна).

29

Все женщины, представленные в «Саге о людях с Песчаного Берега» — характеры яркие и волевые. Катла к тому же колдунья и прибегает к колдовству, чтобы спасти своего сына Одда от Арнкеля и его спутников, намеревающихся отомстить Одду за то, что тот отсёк руку Ауд, жене Торарина Чёрного. Арнкель и Торарин со спутниками трижды возвращаются к Катле в Хольт, чтобы отыскать Одда, но не находят его, поскольку Одда защищают колдовские чары Катлы. Когда Арнкель с Торарином появляются в доме Катлы в третий раз, она приветствует их, говоря, что они сделались её постоянными посетителями (исл. Hon heilsar þeim ok kvað þá þykkfarit gera). Великанша Гейррид помогает Арнкелю и Торарину найти Одда. Одд был повешен, а Катлу забили камнями насмерть.

30

«Сага о людях с Песчаного Берега» — одна из саг об исландцах, в которой рассказывается о вражде между Снорри Годи и Арнкелем Годи. Исследователи сходятся во мнении о том, что сага уступает в художественном плане таким жемчужинам устной традиции, как «Сага об Эгиле», «Сага о Ньяле» или «Сага о людях из Лососьей Долины». Тем не менее у «Саги о людях с Песчаного Берега» есть свои достоинства, в частности, рассказчик придаёт большое значение древним преданиям, ритуалам, языческим обычаям, суевериям и фольклору. Кроме того, в саге содержатся исторические сведения, включая упоминания о колонизации Гренландии и об экспедиции в Винланд.

31

Слова из девятой строфы псалма Хатльгрима Пьетюрссона «О неопределённом времени смерти» («Um dauðans óvissan tíma»): Hvenær sem kallið kemur, kaupir sig enginn frí «Когда призывает Бог, никто не оплачивает отсрочку». См. также комментарии в сноске 4.

32

Хатльдоур Кильян Лахснесс (исл. Halldór Kiljan Laxness, 1902–1998) — исландский писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе (1955). Автор скорее всего знаком читателям как Халлдоур Лакснесс или Хальдор Лакснесс, но эти варианты передачи исландского имени не соответствуют звуковому строю современного исландского языка.

«Свет мира» — тетралогия Хатльдоура Лахснесса, написанная в 1937–1940 годах. «Свет мира» — это повесть о нищем скальде, сохранившем мечту о прекрасном среди торжества бесчеловечности и жестокости.

33

«День неохотно отдавал людям свой драгоценный свет» (исл. «Dagur gaf drengjum varla / Dýra birtu af sér») — слова из первой строфы стихотворения «Дубовая роща» (исл. «Eikarlundurinn»), написанного около 1575 года поэтом Паулем Йоунссоном с Дворового Холма / Стадархоула (исл. Páll Jónsson / Staðarhóls-Páll, 1530/34–1598).

34

Слова из средневекового исландского стишка (квидлинга) о Гауке Традильссоне, или, возможно, это был припев средневековой песенки о Гауке.

Гаук Трандильссон (исл. Haukr Trandilsson) родился около 935 года, умер до 980 года; согласно «Книге о заселении Исландии» (исл. Landnámabók) он жил на ферме Стёнг на юго-западе Исландии, в долине Бычьей Реки. Гаук упоминается в «Саге о Ньяле», а также в «Драпе об исландцах» Гаука Вальдисарсона (исл. Islendingadrápa, XII–XIII века). Имя Гаука Трандильссона выгравировано рунами на каменных стенах знаменитой гробницы Мейсхау на Оркнейских островах, разграбленной викингами в XII веке. Предполагают, что любовницей Гаука была хозяйка фермы Стейнастадир (исл. Steinastaðir «Каменные Дворы»), расположенной в Долине Бычьей Реки, неподалеку от фермы Стёнг (исл. Stöng — Жердь), однако единственным основанием для этого предположения является упомянутый средневековый квидлинг:

Önnur var öldin,

er Gaukur bjó í Stöng,

Þá var ei til Steinastaða

leiðin long.

«Другой мы помним век,

Тогда жил в Стёнге Гаук,

И в Стейнастадир путь

Был совсем недолгим».

35

Кристьяун Оуласон (исл. Kristján Ólason, 1894–1975) — исландский поэт. Родился в Килакоти (исл. Kílakoti), жил в Бухте Хедина на Оружейном Мысе (исл. Héðinsvík á Tjörnesi), где держал ферму; после этого работал писцом в бухте Хусавик (исл. Húsavík — Домовая Бухта). С 1970 года обосновался в Рейкьявике.

36

См. комментарии в сноске 24.

37

Аллюзия к «Старшей Эдде» («Речи Высокого», строфа 53). См. комментарии в сноске 8.

38

«Скюгга-Свейн» или «Юноша-Тень» (исл. Skugga-Sveinn) — популярная комедия исландского священника Маттиаса Йохумссона. Маттиас Йохумссон (исл. Matthías Jochumsson, 1835–1920) проповедовал христианскую веру и человечность, а также языческие добродетели золотого века саг через свою религиозную поэзию, гимны, элегии и героические стихи. Маттиас является автором многочисленных переводов дидактической лирики, патриотических стихов и гимнов со скандинавских языков, а также с английского и немецкого языков. Он перевёл на исландский язык несколько пьес Шекспира. В 1864 году Маттиас написал первую в Исландии романтическую пьесу «Изгнанники» («Útilegumennirnir»), позже названную «Юноша-Тень» (Skugga-Sveinn) в честь главного героя; пьеса до сих пор популярна в Исландии. Маттиас Йохумссон является автором государственного гимна Исландии, написанного в 1874 году.

39

Сигюрд Брейдфьорд (исл. Sigurður Breiðfjörð, 1798–1846) — исландский поэт. Сигюрд изучал бондарное дело в Копенгагене и работал бондарем в Исландии и Гренландии. Он известен своими циклами рим (эпических баллад), отличающимися лиричностью и глубиной чувств. Своё самое известное сочинение «Римы о конунге Нуме Помпилиусе» (исл. «Rímur af Núma Kóngi Pompólassyni») или «Римы Нумы» (исл. «Núma rímur») Сигурд написал через два года после отъезда в Гренландию, в 1833 году. В основе «Рим Нумы» лежит роман «Нума Помпилиус, второй царь Рима», автором которого является Жан-Пьер-Клари де Флориан (франц. Jean-Pierre Claris de Florian, 1755–1794), французский поэт, баснописец и романист. Роман Флориана был впервые опубликован в Париже в 1786 году и имел большой успех в Европе.

Строфы Сигюрда Брейдфьорда, которые декламирует Бьяртни Гистласон, главный персонаж «Ответа на письмо Хельги», относятся к третьей части «Рим Нумы», где преобладают чувства романтизма и патриотизма.

40

Скёуни (исл. Skjóni) — обычная кличка пятнистых лошадей в Исландии.

41

«Сага о Греттире» — это одна из так называемых «саг об исландцах», в которых рассказывается о том, что произошло в Исландии в так называемый «век саг» (930–1030). Характерной особенностью «Саги о Греттире» является частое использование пословиц, что делает сагу выражением народной мудрости и объясняет её популярность в Исландии. Сага переведена на русский язык О. А. Смирницкой и издана в серии «Литературные памятники».

42

В «Саге о Греттире», в главе 18, рассказывается о том, как Греттир вынес сокровища из кургана, в котором был похоронен Кар Старый; в результате схватки с могильным жителем Греттир отрубил ему голову и забрал сокровища. Схватка с Каром была настолько тяжёлой для Греттира, что он весь одеревенел. Когда Греттир пришёл в усадьбу к Торфинну, сыну Кара, там шёл пир и все сидели за столом. Торфинн спросил у Греттира, какие у него неотложные дела, что он ведёт себя не как прочие. Греттир отвечал так: «Мало ли какая безделица случается к ночи!» После этого Греттир выложил на стол сокровища, которые он унёс из кургана. Пословица приводится в соответствии с переводом «Саги о Греттире», выполненным О. А. Смирницкой.

43

«Ты должен карабкаться вверх на киль, холодны морские брызги» (исл. «Upp skalt á kjöl klífa / Köld er sjávar drífa») — это первые строки стихотворения, автором которого считают Торира Йёкюля Стейнфинссона, скальда и воина, жившего в XIII веке.

Торир был захвачен в плен после битвы, которая произошла на севере Исландии, недалеко от Мысового Фьорда, у селения Эрлюхсстадир (исл. Örlygsstaðir — букв. «Места, где вершится судьба») 21 августа 1238 года. Торира казнили вместе с пятью другими воинами, имена которых упоминаются в «Саге об исландцах», входящей в «Сагу о Стурлунгах». В тот день погибло ещё около пятидесяти воинов. Палач Торира совершил казнь в качестве мести за то, что Торир убил его брата в битве при Бэре в 1237 году.

44

В основе романа Гюннара Гюннарссона (исл. Gunnar Gunnarsson, 1889–1975) «Чёрная чайка» (исл. «Svartfugl», 1929) лежит известный случай убийства в Исландии. Любовь Стейнун Свейнсдоухттир и Бьяртни Бьяртнасона (тёзки главного героя «Ответа на письмо Хельги») привела к тому, что в 1802 году Стейнун и Бьяртни убили своих супругов на ферме Сьёиндау (исл. Sjöyndá) в Западных Фьордах.

45

В «Саге о Ньяле», в главе 30, рассказывается о том, как братья Кольскегг и Гуннар с Конца Склона сражались с Вандилем и Карлом, сыновьями Снэульва Старого из Гаутланда. Гуннар был бесстрашен, он попеременно метал копья и рубил мечом, и многие погибли от его руки. Когда Гуннар бился с Вандилем, все видели в воздухе не один, а три меча, и увидев, как бьётся Гуннар, Вандиль понял, что ему нет спасенья. Гуннар отрубил Вандилю обе ноги. Тем временем Кольскегг пронзил копьём Карла. Братья Кольскегг и Гуннар взяли богатую добычу.

46

Это слова двух последних строк известного исландского стихотворения «Женщина, хранительница моего очага» (исл. «Konan sem kyndir ofninn mín»), написанного в начале 1930-х годов Давидом Стефаунссоном. По-исландски эти слова звучат так: Fáir njóta eldanna, sem fyrstir kveikja þá.

Давид Стефаунссон (исл. Davíð Stefánsson, 1895–1964) — плодовитый и самый популярный исландский поэт-романтик первой половины XX века. Давид был знаком с исландским учёным Сигюрдом Нордалем, который высоко ценил творчество Давида и публиковал его стихи. Давид много путешествовал, посетил Советский Союз в 1928 году, после чего заинтересовался идеями социализма. В 1945 году было учреждено Общество исландских писателей (исл. Félag íslenskra rithöfunda), и Давид стал одним из основателей Общества. В 1991–1997 годах Общество ежегодно присуждало литературную премию имени Давида Стефаунссона «Перо Давида» (исл. Davíðspennann). Давид Стефаунссон похоронен в Островном Фьорде, рядом с церковью на полях Мёрюветлир.

47

Имеются в виду «Страстные Псалмы» (исл. «Passíusálmar») Хатльгрима Пьетюрссона. См. комментарии в сноске 4. Имеются в виду «Домашние проповеди» Йоуна Торкельссона Видалина, одно из лучших произведений исландской прозы XVIII века. Йоун Торкельссон Видалин (исл. Jón Thorkelsson Vídalín, 1666–1720) — учёный, проповедник и поэт, который родился, жил и умер в Исландии. Он был сыном врача и внуком Артнгрима Йоунссона Учёного. Йоун учился в Исландии, в Скаульхольте, и в Дании, в Копенгагенском университете; в 1697 году он стал епископом Скаульхольта. «Домашние проповеди» (исл. «Húss-Postilla», 1718–1720) Йоуна Видалина, как и «Страстные псалмы» Хатльгрима Пьетюрссона, являются самыми популярными религиозными произведениями в Исландии.

48

Имеются в виду «Домашние проповеди» Йоуна Торкельссона Видалина, одно из лучших произведений исландской прозы XVIII века.

Йоун Торкельссон Видалин (исл. Jón Thorkelsson Vídalín, 1666–1720) — учёный, проповедник и поэт, который родился, жил и умер в Исландии. Он был сыном врача и внуком Артнгрима Йоунссона Учёного. Йоун учился в Исландии, в Скаульхольте, и в Дании, в Копенгагенском университете; в 1697 году он стал епископом Скаульхольта. «Домашние проповеди» (исл. «Húss-Postilla», 1718–1720) Йоуна Видалина, как и «Страстные псалмы» Хатльгрима Пьетюрссона, являются самыми популярными религиозными произведениями в Исландии.

49

Гистли Конраудссон (исл. Gísli Konráðsson, 1787–1877) был фермером, этнографом и историком. Он написал большое количество работ различного рода, включая переводы; некоторые из работ Гистли опубликованы посмертно. Гистли писал анналы, генеалогии, легенды, рассказы и стихи (римы и отдельные висы). Он стал одним из величайших учёных Исландии. В Скагафьорде, рядом с фермой Глёюмбайр (исл. Glaumbær), установлен памятник Гистли Конраудссону.

50

Гудрун и Болли — персонажи «Саги о людях из Лососьей долины». За Гудрун, дочерью Освивра, ухаживали молочные братья: Кьяртан, сын Олава, и Болли, сын Торлейка. Гудрун любила Кьяртана, но когда до неё дошёл ложный слух о том, что Кьяртан помолвлен с Ингибьёрг, сестрой конунга Олава Трюггвасона, Гудрун сильно покраснела; через некоторое время она вышла замуж за Болли.

51

Слова из висы Бьёрна сына Асбранда, персонажа «Саги о людях с Песчаного Берега».

В «Саге о людях с Песчаного Берега», в главе 29, рассказывается о том, что Турид, сестра Снорри Годи и вдова Торбьёрна Толстого, нуждалась в опеке, и Снорри Годи выдал её замуж за Тородда, который был человеком богатым и толковым и впоследствии стал хорошим хозяином и надёжным мужем. Однако к Турид повадился ходить Бьёрн сын Асбранда, и как-то раз, когда Бьёрн пришел к Турид, она увидела, что Тородда нет рядом, и предположила, что он, вероятно, поджидает Бьёрна в засаде. В ответ на слова Турид Бьёрн Асбрандссон сказал вису, слова из которой и вспоминает главный герой Бьяртни Гистласон: «Горе сулит мне порой опора ожерелья» (исл. «Grand fæ ég stundum af stoð strengs»); «опора ожерелья» (исл. stoð strengs) — кеннинг женщины; в «Саге о людях с Песчаного Берега» кеннинг относится к Турид.

52

Слова двух первых строк из стихотворения «Потеря возлюбленной» (исл. «Meyjarmissir»), автором которого является исландский поэт Стефаун Оулафссон.

Стефаун Оулафссон (исл. Stefán Ólafsson, 1619–1688) — исландский пастор. Стефаун учился в Скаульхольте и в Копенгагене (1643–1648), где переводил на латинский язык «Младшую Эдду» под руководством своего наставника. Вернувшись в Исландию в 1649 году, Стефаун стал пастором на Луговом Мысе (исл. Vallanes). Лирика Стефауна Оулафссона отражает влияние немецкой и датской любовной лирики, она отличается простотой стиля и формы, не характерной для исландской поэзии. Первая строфа стихотворения «Потеря возлюбленной» (исл. «Meyjarmissir») начинается так:

«Björt mey og hrein

mér unni ein

á Ísa köldu landi»

«Светлая и чистая дева

одна любит меня

в холодной стране льдов».

53

Модификация заключительных слов поэмы Йоунаса Хатльгримссона «Конец путешествия». Многие считают поэму Йоунаса «Конец путешествия» (исл. «Ferðalok») самой красивой любовной поэмой, когда-либо написанной на исландском языке. В исландском оригинале заключительные строки звучат так: en andar, sem unnast, / fær aldregi / eilífð að skilið «но даже вечность никогда не сможет разлучить любящие души».

Йоунас Хатльгримссон (исл. Jónas Hallgrímsson, 1807–1845) — один из самых образованных людей своего времени, у него была степень магистра богословия, он изучал право и сдал экзамен по естествознанию в Копенгагенском университете. Йоунас совершал исследовательские поездки по Исландии, в которых вёл подробные дневники и составлял отчёты, содержащие сведения об исландской природе. В дополнение к своей исследовательской работе Йоунас принимал активное участие в издании журнала Фьёльнир (исл. Fjölnir «Полинявший от Непогоды»), который издавался в Копенгагене в 1835–1847 годах. Йоунас написал множество стихов и рассказов, и переводил на исландский язык иностранную художественную литературу. С 1996 года день рождения Йоунаса Хатльгримссона, 16 ноября, официально признан в Исландии Днём исландского языка. Премия Йоунаса Хатльгримссона вручается ежегодно 16 ноября за выдающийся вклад в развитие исландского языка.

54

исл. Tjörn — Пруд (название пруда в центре Рейкьявика)

55

Эти слова Греттира, героя «Саги о Греттире», были адресованы старухе Турид в ответ на то, что она предрекла Греттиру несчастливую судьбу.

В «Саге о Греттире», в главе 78, рассказывается о том, что старуха Турид, воспитательница Торбьёрна Крючка, в молодости была колдуньей и ведуньей. Старуха настояла на том, чтобы Торбьёрн отправился к Скале Острову, где Греттир жил в изгнании, и сама поехала вместе с ним, чтобы посмотреть, осторожен ли Греттир в своих речах, и узнать наверняка, насколько он удачлив. Посмотрев на Греттира и послушав его речи, Турид предрекла Греттиру, что он лишится счастья, успеха и удачи, защиты и разума и ему будет тем хуже, чем дольше он живёт. Греттир был поражен словами Турид и понял, что её колдовство навлечёт на него беду. Он сказал: «Проклятие этой ведьме», схватил огромный камень и кинул его в лодку, где под кучей одежды лежала Турид. Камень угодил в кучу одежды и сломал Турид бедро.

56

Скаллагрим Квельдульфссон (исл. Skallagrímur Kveldúlfsson) — отец Эгиля Скаллагримссона, исландского викинга и знаменитого скальда, который жил в X веке. В «Саге об Эгиле», в главе 1, говорится, что Скаллагрим был похож на своего отца Квельдульва видом и нравом, он был большим мастером и умело работал по дереву и железу. Далее, в главе 30, рассказывается о том, что Скаллагрим был искусным кузнецом и занимался кузнечным делом очень усердно. Он велел построить кузницу у моря, на Дырявом Мысе, нашёл в море огромный камень, принёс его к себе в кузницу и ковал на нём железо.

57

Слова апостола Павла (Послание к Римлянам, 7: 15, 19).

58

См. комментарии в сноске 35.

59

«Кандид» (фр. Candide) — философская повесть Вольтера, сходная по форме с плутовским романом. Повесть, как предполагают, была написана в 1758 году и пользовалась огромной популярностью, причиной которой был в том числе и блестящий стиль Вольтера. Сам Вольтер не относился к «Кандиду» всерьёз и даже отказывался признавать своё авторство ввиду непристойности этого сочинения.

Вольтер (фр. Voltaire, 1694–1778) — французский писатель, историк и философ XVIII века.

60

См. комментарии в сноске 32.

61

Поговорка воспроизведена по переводу «Саги о Храфнкеле Годи Фрейра», выполненному О. А. Смирницкой. Эту поговорку произносит служанка Храфнкеля, главного героя «Саги о Храфнкеле Годи Фрейра». Так служанка подстрекает Храфнкеля к мести Саму, главному обидчику Храфнкеля, унизившему Храфнкеля и завладевшему его имуществом. Об этом рассказывается в главе 17 «Саги о Храфнкеле Годи Фрейра».

62

Аллюзия к Посланию апостола Павла к Галатам: «Каждый да испытывает своё дело, и тогда будет иметь похвалу только в себе, а не в другом, ибо каждый понесёт своё бремя». (Послание к Галатам, 6: 4–5)

63

Персонаж из исландской народной сказки «Дьякон с Тёмной Реки» (исл. «Djákninn á Myrká»), действие которой происходит в Исландии, на Тёмной Реке в Островном Фьорде. Краткое содержание сказки:

У дьякона, который жил на Тёмной Реке, была подруга Гвюдрун, которая жила на берегу Алтарной Реки. Дьякон пообещал Гвюдрун, что он приедет к ней на Рождество, но утонул в Алтарной Реке, и его похоронили за неделю до Рождества. Гвюдрун ничего об этом не знала. В канун Рождества дьякон явился к Гвюдрун в соответствии с уговором, они двинулись в путь к Тёмной Реке. Когда они добрались до Алтарной Реки, конь споткнулся, с дьякона слетела шляпа, выглянула луна, и Гвюдрун увидела ужасную рану на голове у дьякона. На протяжении всего путешествия к Тёмной Реке дьякон, обращаясь к Гвюдрун, звал её Гарун (исл. Garún) и не мог произнести слово «Бог», первый компонент сложного имени Гвюдрун (исл. Guð — Бог). Когда дьякон с Гвюдрун подъехали к Тёмной Реке, Гвюдрун увидела открытую могилу на кладбище; дьякон попытался затащить туда Гвюдрун, но ей удалось вырваться и убежать. Дьякон скрылся в могиле, и могила закрылась. Гвюдрун поняла, что её спутником был призрак дьякона, который потом преследовал её всю ночь и не давал ей спать.

64

Боже, только помоги человеку, этой малой песчинке! Аллюзия к «Старшей Эдде» («Речи Высокого», строфа 53). См. комментарии в сноске 8.

65

Вакх (или Дионис) — представитель древнегреческого пантеона Олимпийских богов, бог производительных сил природы, вина и веселья, сын Зевса и Семелы.

66

Кёус (исл. Kjós — глубокое или полое место); это традиционный исландский топоним, как правило, обозначающий небольшую долину.

67

Деревянный Мешок (исл. trékyllir) — название корабля, который упоминается в «Саге о Греттире», в конце главы 12. В саге говорится о том, что корабль, который построили торговые люди, был очень широк в середине, поэтому его прозвали Деревянный Мешок, так стали звать и залив. Залив Деревянного Мешка находится в трёх километрах от Северного Фьорда. Пустошь Деревянного Мешка — это название старого маршрута, или тропы, проходящей через вересковую пустошь, расположенную между Фьордом Стейнгрима и Фьордом Дымов, на уровне 300–400 метров над океаном.

68

Пауль Оулафссон (Páll Ólafsson,1827–1905) — один из самых популярных исландских поэтов XIX века.

Content

Бергсвейн Биргиссон
Ответ на письмо Хельги

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

От автора

От переводчика

Список названий местностей и населённых пунктов в алфавитном порядке

Примечания